Дина Лампитт

Солдат удачи

ПРОЛОГ

Сон был прекрасен. Подобно змее, меняющей кожу, он выскользнул из своего тела. Он увидел: прямо под ним, на остывшей походной кровати, лежала оболочка, бывшая еще недавно живым человеком. Но сознание того, что эта оболочка была его собственным телом, совсем не тяготило. Он был свободен, готов к движению вперед, к новым рискованным приключениям.

И все же бледность лица заставила его помедлить секунду. Когда-то — неужели с тех пор действительно прошло всего два дня? — оно было загорелым и красивым; глаза, теперь крепко закрытые, — ясными, темно-синими, как море, ждущее приближение шторма. А сейчас лицо было холодным и неподвижным, и никто больше никогда не скажет, что оно прекрасно.

Он помнил, что погиб в самой гуще боя — если, конечно, это могло служить утешением солдату. Из-за хлопающих стен палатки доносился чудовищный шум, который начался еще утром. Грохотали пушки, мортиры били по стенам осажденной крепости, крошились камни и кирпичи, и под безжалостным напором снарядов в стенах появлялись все новые и новые бреши. Шум битвы не мог заглушить слабые, но ужасные стоны: в лагере свирепствовала холера, и даже самые сильные и стойкие вынуждены были молить Бога о помощи. Все смешалось в какой-то дикий и бессмысленный гимн: пушечные залпы, вопли и тихие прерывистые стоны умирающих…

Мертвый солдат посмотрел вниз, на свое смертное ложе, и понял, что не сможет так просто уйти. Он увидел женщину, сидящую рядом с его постелью и теперь дремавшую, уронив голову на руки. Ее волосы отливали медью в янтарном солнечном свете, на лице ее, словно выточенном из слоновой кости, лежали землистые тени. Она заботилась о нем, как могла, и даже во сне продолжала сжимать его окоченевшую руку. От нее исходило такое душевное тепло, что на него нахлынули воспоминания давно минувших дней: залитые солнцем сады, их прекрасная любовь. Стало казаться, что возвращаются те незабываемые дни юности.

Не колеблясь ни минуты, он заставил свою ставшую бездомной душу вернуться в опустевшее тело: уж лучше вновь испытать ужас темноты, чем исчезнуть, не сказав ей ни единого слова. Несмотря на страшную боль в груди, он все же смог произнести:

— Горри!

Она открыла глаза:

— Джон Джозеф.

В глазах от боли стоял туман, но ему все же удалось сосредоточить свой взгляд на девушке. Она склонилась над ним, чтобы разобрать слова, которые он шептал ей:

— Уезжай из замка Саттон, Горри. Уезжай из этого проклятого дома.

Когда его пальцы выскользнули из ее руки, он увидел, как жена прижала к себе его безжизненное тело и громко зарыдала… И тут он проснулся, словно его спящий мозг не в силах был вместить в себя больше ничего.

Вокруг него в тусклом свете ночника, который няня оставила зажженным у его кровати, стали различимы очертания детской. Он разглядел бумажного змея, обруч, кукольный домик сестренки. Потом стала видна ее кровать, потом сидящая на ней Мэри.

Теперь, когда появились на свет двое младших — Матильда и Кэролайн, — он обитал в этой комнате вместе с Мэри. В действительности в этом не было особой необходимости, так как новый дом, недавно полученный отцом в наследство, был огромным, но мрачным и даже пугающим. Комнат было достаточно: каждый ребенок мог иметь собственную спальню. Но кому захотелось бы спать в одиночестве в замке, который подавлял малышей своими чудовищными размерами.

Джон Джозеф Уэбб Уэстон приподнялся в постели и шепотом позвал сестру:

— Мэри!

Сестра вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

— Мэри!

— В чем дело? Ты меня разбудил. Ты что, увидел привидение?

— Нет. Но мне опять снился сон.

Она зевнула:

— Что-что?

— Мне снился сон. Тот самый, где я умираю на поле боя, но не от ран, а рядом со мной моя жена.

— А, тот самый. Глупости все это. Мне она не нравится.

— Моя жена?

— Ну, да.

Несмотря на торжественно-мрачное лицо брата, Мэри хихикнула.

Было так нелепо слышать подобные слова от десятилетнего мальчика, тем более что ей самой было всего восемь лет.

— Она толстая?

— Нет, — он сердито на нее посмотрел. — Совсем не толстая. Но, видишь ли, я никак не могу рассмотреть ее как следует.

— Я думала, она тебе часто снится.

— Не то чтобы мне снилась именно она. Скорее, мне снится сон о том, как я умираю. Но ты смеешься надо мной.

Он спрыгнул с постели и запустил в нее подушкой. Но сестра только еще больше развеселилась и ущипнула его сквозь ночную рубашку.

— Тише, няню разбудишь.

— Терпеть ее не могу — вечно от нее воняет ветчиной. А почему ты ни разу не видел свою жену?

— Она всегда отворачивается. Но я знаю, что у нее рыжие волосы.

— Фу-у-у!

— Ничего не фу-у! Это очень красиво.

— А я думаю, что это отвратительно. — Ее лицо на минуту стало серьезным, и она сказала: — Мне кажется, что плохие сны снятся из-за этого дома. Ведь в Лондоне у тебя такого не было, правда?

Лицо Джона Джозефа было тоже очень серьезно, когда он ответил ей:

— Слуги говорят, это несчастливое место, здесь всегда умирает наследник.

— Но ведь теперь наследник ты.

— Я знаю, — ответил ей брат и, не произнеся больше ни слова, вернулся в свою постель и лег, уставившись в темноту.

Она представляла себе, что купается в море. Она всегда прибегала к этой маленькой хитрости, когда приходило время рожать: мучительные схватки пробегали по ее телу, но она представляла себе, что ее колышут, вздымаясь и опадая, пляшущие морские волны, а она смело плывет им навстречу. У нее не было страха, ибо, несмотря на свое хрупкое сложение и внешнюю слабость, она всегда брала жизнь за глотку в твердой решимости не потерять ни одной минуты из отпущенного ей на земле времени. Она улыбнулась собственным мыслям и зарылась лицом в подушку, чтобы повитуха ничего не заметила. Она знала, что ее молчание вызовет беспокойство у няни, обо всем доложат ее мужу, который, в свою очередь, поднимется с кресла и начнет нервно расхаживать по библиотеке на Строберри Хилл среди книг своего родственника Горация Уолпола[1].

Она привела его к алтарю под угрозой страшного скандала. Ожидая его второго ребенка, она буквально заставила его жениться на себе и таким образом проложила себе дорогу в высший свет. И хотя времени на все ушло больше, чем она рассчитывала, это замужество было лишь частью ее обширных жизненных планов. Ибо ничто на свете не могло заставить ее остаться просто мисс Энн Кинг, дочерью захудалого армейского капеллана из Гастингса. Честолюбивые желания бушевали в ее душе, как пламя в очаге.

— Миледи, вы не заснули?

Она раскрыла свои огромные голубые глаза и взглянула на доктора:

— Нет, сэр, вовсе нет. Я размышляю над тем, как мне избавиться от этого ребенка.

Врач был слегка шокирован, но понял, что это упрек в его адрес, ведь он принимал у нее роды уже трижды за последние шесть лет, и два младенца уже умерли.

— Да, миледи.

— Итак, возвращайтесь через час, и тогда мы поторопимся.

— Да, миледи.

— И, доктор Картерет, будьте добры, проследите, чтобы граф в ожидании ребенка не поглощал слишком много виски. Но и не позволяйте ему идти спать, пока все не закончится.

Доктор улыбнулся. Его не могли обмануть ни хрупкий вид, ни голубые фарфоровые глаза графини Уолдгрейв. Он умел безошибочно распознать стойкого бойца в человеке, с которым его сводила судьба.

Когда он ушел, Энн вздохнула и опять уткнулась в подушку. На море поднялся шторм, и ей пришлось сражаться с огромными валами, прежде чем она достигла берега. Она закусила губу и услышала, как ноябрьский ветер мечется над Темзой и завывает в узких окнах готической виллы Горацио Уолпола. Внезапная резкая боль застала ее врасплох, она почувствовала, что ее уносит пенный гребень, и закричала.

Потом ей показалось, что на какое-то мгновение она покинула свое тело и находится в детской огромного мрачного особняка. Она стоит и смотрит на двух спящих детей. Мальчик, открыв глаза, произнес:

— Это ты, мама? Мне приснился такой страшный сон.

Потом он отвернулся и опять заснул, а она начала плакать, сама не понимая, почему.

— Ну-ну, леди Уолдгрейв, не надо так расстраиваться. Через минуту все кончится. Ну, еще одно маленькое усилие. Вот уже и головка показалась.

Она уже почти родила своего шестого ребенка, старательно тужилась. Наконец, повитуха сказала:

— На этот раз девочка. Очаровательная малышка. Пусть Господь благословит ее душу. Смотрите-ка, она будет рыжеволосой!

К Энн уже вернулось самообладание, и она произнесла:

— Значит, ее будут звать Горация Элизабет. Милое имя, вы не находите? Будьте так любезны, отправьте служанку, чтобы она известила моего мужа, и прикажите принести мне чаю.

Ей протянули малышку, завернутую в белое покрывальце, и она оценивающе взглянула на нее. У девочки было красивое личико, ее губы в дальнейшем приобретут гордый решительный изгиб. Она смотрела на мир широко раскрытыми удивленными глазами.

— Ну, что же, мисс, — произнесла Энн. — Посмотрим, на что вы окажетесь способной.

В дверях появился граф, от которого пахло виски.

— Джеймс, дорогой мой, подойди и взгляни на свою новую дочку. О Горации Элизабет еще услышит весь мир.

Граф Уолдгрейв улыбнулся и склонился над малюткой. Он уже давно взял себе за правило не спорить с женой в тех случаях, когда предмет спора не казался ему важным.

Джекдо[2] никогда толком не понимал, что означают эти пылающие кометы, которые проносятся у него в голове. Но, начиная с третьего дня рождения — а с тех пор миновало уже три года, — эти пляшущие звезды появлялись уже четыре раза. И сразу же после того, как они гасли, перед его взором вставали яркие картины, которых в действительности быть не могло.

В первый раз он увидел свою кошку, раздавленную колесами экипажа, — и через четыре дня она была мертва. Потом возник образ новорожденной девочки, завернутой в кружевное белое покрывальце; ее младенческое личико было обрамлено густыми рыжими волосами.

Третье видение просто испугало его: он увидел свою тетю, сестру-близнеца своей матери, умершую в возрасте семнадцати лет, которая некоторое время постояла в дверях его комнаты прежде чем растаять. Она улыбалась и протягивала к нему руку.

— Мама, зачем она приходила? Я думал, она умерла.

— Это происходило в потустороннем мире, Джекдо. Просто ты обладаешь особым даром, который позволил тебе увидеть ее.

— А что это за дар?

— Это наше фамильное свойство, мой дорогой. Время от времени у кого-то из нас оно проявляется, хотя у меня его нет. Мы происходим от одной цыганки, которая жила больше трехсот лет назад. От великого герцога Норфолкского у нее родился ребенок, который вырос и стал астрологом и мистиком. Его звали Захарий. Вот откуда у тебя этот дар.

Джекдо кивнул, ощутив радость от того, что в жилах его предков по материнской линии течет эта древняя дикая кровь. Его отец, Джон Уордлоу, не был ему близок. А Хелен Гейдж оставалась, как и много лет назад, притягательной и волнующей, с ее цыганскими волосами цвета воронова крыла, необыкновенно синими глазами и сердцем, в котором еще не угас огонь юности. Ее отцом был Джекоб Гейдж, один из чудесных детей дома Фитцховардов. У отца был брат-близнец, ее дядя Джеймс; оба они, так же как и тетя Пернел, являлись детьми якобита[3] Гарнета Гейджа. Их дедушкой, прадедом Хелен, был знаменитый повеса Джозеф Гейдж. Впрочем, Хелен и ее умершая сестра Мелани еще совсем маленькими девочками слышали, что все было не совсем так. В семье разразился ужасный скандал в связи с тем, что отцом Гарнета был, вероятно, не Джозеф, а какой-то другой, совершенно неизвестный человек. Но Хелен гнала от себя прочь эту неприятную мысль. Ей казалось, что если в действительности она происходит не от легендарного Джозефа, то лучше было бы ей и вовсе не родиться на свет.

Но обо всем этом в семье никогда не говорили, и Хелен даже не была уверена, слышал ли вообще об этом Гарнет. Она надеялась, что не слышал, потому что ему было бы трудно смириться с этим.

С ее отцом Джекобом дела обстояли иначе: даже если он и знал обо всем, он никогда никому не рассказывал об этом и сделал блестящую карьеру. Сначала он был полковником в испанской армии, а потом стал пэром Англии — король Георг III наградил его, несмотря на небезызвестные якобитские взгляды всего семейства Гейджев, за то, что Джекоб выполнил некое деликатное поручение, которое помогло заключить торговый договор между Британией и Испанией.

Джекдо знал, что все эти старики до сих пор живы. Конечно, не Джозеф и не Гарнет, но зато были живы бабушка Пернел и дедушка Джеймс. И дедушка Джекоб все еще жил в Дорсете, наслаждаясь на старости лет жизнью английского аристократа. Его жена леди Гейдж родилась в Кастилии, ее отцом был испанский гранд. Именно от него Хелен и Джекдо унаследовали смуглую кожу и выразительные черты лица. Семейство было блестящим, и неудивительно, что очаровательные Хелен и Мелани Гейдж считались в английском обществе самыми выгодными партиями.

Поэтому никого не удивило, когда Джон Уордлоу, чопорный молодой человек, уставший от своей надоедливой матери, безумно влюбился в обеих сестер. Он с радостью женился бы на любой из них. Он был бы благодарен за брошенный на него нежный, пусть мимолетный взгляд. И когда Мелани умерла от лихорадки, Хелен, ища утешения, наконец обратила внимание на корректного молодого военного. Его самое заветное желание исполнилось.

Джекдо, их второй ребенок, всегда думал, что его рождение было горьким ударом судьбы для отца. Мальчик был маленького роста, одна нога была короче другой на три дюйма, поэтому полностью исключалась военная карьера, что было в традициях обеих семей. Тем не менее, его окрестили Джоном в честь отца. Но из-за смуглой кожи и острого зрения он вскоре получил прозвище Джекдо. Он был настоящим Вороненком, предоставив своему старшему брату Роберту расти большим и красивым — таким, как хотелось их отцу.

Хелен заметила в нем большие способности очень рано. Еще когда он был грудным младенцем, она поняла, что от своих предков по материнской линии ребенок унаследовал не только внешность, но и магический дар ясновидения. Когда он подрос, она заказала для него специальную обувь, в которой он мог ходить, как все нормальные люди. А вскоре, когда у мальчика обнаружился блестящий ум, Хелен научила его читать, писать и говорить по-испански.

И вот в эту ветреную ноябрьскую ночь в голове у Джекдо вновь возникли кометы. До него донесся какой-то странный гул, похожий на дыхание ворочающегося дракона. Он взглянул на игрушечный колокольчик своей сестры, и вдруг отчетливо возникло видение. Сначала это был младенец, потом он превратился в маленькую девочку с ярко-рыжими волосами, затем и эта картина угасла, чтобы уступить место образу взрослой женщины с пылающими рыжими кудрями, разметавшимися по плечам. Он уже почти расслышал ее имя, но тут видение начало таять.

Его нервы были напряжены до предела.

— Кто ты? — произнес он. И услышал в ответ:

— Горри.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Это было самым страшным из всего, что Горри когда-либо видела в жизни. Только что ее брат смеялся вместе с ней, подбрасывая ее в воздух над своей головой. И вдруг он уронил ее, а сам упал возле ее ног; изо рта хлынула пузырящаяся пена, высунулся язык, он задыхался и хрипел, тело сотрясалось в жестоких конвульсиях и подпрыгивало, как будто его стегали кнутом.

Девочка так испугалась, что даже не могла кричать, а просто стояла неподвижно и смотрела на ставшее таким чужим существо, бьющееся в судорогах на земле перед ней; ее брат Джордж пришел ей на помощь. Он рванулся вперед с того места, откуда бросал мяч их сестре Аннетте Лауре, дернул язык изо рта Джей-Джея и крепко прижал его. Другой рукой он оторвал, как тряпку, воротник Джей-Джея и освободил ему горло. Потом крикнул Аннетте:

— Уведи детей в дом! Быстро! И приведи маму. У Джей-Джея припадок.

Горри никогда не слышала этого слова раньше, и вечером, когда уже прошло много времени с тех пор, как Джей-Джея унесли в дом лакей и доктор, она спросила у няни, что оно означает.

— Я не могу сказать вам этого, леди Горация. Вы должны спросить об этом у ее сиятельства. Хотя маленькие девочки не должны спрашивать обо всем, что видят, вы же знаете.

Но когда наступила ночь, и граф и графиня Уолдгрейв, собираясь на обед к королю Георгу — четвертому по счету, носившему этот титул, — совершали, как это было заведено, обход детской, чтобы пожелать спокойной ночи своим детям, Горри не удержалась и спросила:

— Мама, папа, что такое припадок?

Граф, одетый в парадное платье — белый атласный жилет, расшитый по низу золотой нитью, черную с золотом визитку и великолепный кружевной галстук, — быстро взглянул на нее. Когда-то он был одним из самых сумасбродных молодых людей, но семейные заботы остепенили его. Энн ответила дочери первая:

— Это болезнь, Горри, она называется эпилепсией. Временами ее приступы возникают у Джей-Джея.

— Она все равно не поймет, — сказал граф.

— Поймет, Джеймс. Я никогда не запрещала детям задавать любые вопросы, тебе хорошо это известно. Иначе как они смогут все узнать?

Они стояли, тихо пререкаясь друг с другом, и Горация подумала, что ее мама, должно быть, самая красивая женщина на свете. Следуя моде, она сменила свои белокурые локоны на «узел Аполлона» с приколотым на затылке накладным шиньоном и кудрями надо лбом. Это великолепное творение было украшено сверху множеством цветов и увенчано диадемой; крупные бриллианты мерцали на ее шее и в ушах. И, чтобы совершенно покорить светское общество, Энн надела юбку самой модной длины, из-под которой соблазнительно виднелись изящные, обтянутые шелком лодыжки и миниатюрные бальные туфли из черного атласа.

— Тебе лучше знать, — наконец, чтобы закончить спор, сказал граф.

Он был так же красив, как и его жена: густые черные вьющиеся волосы, с уже начинающей пробиваться сединой, сияющие голубые глаза, обрамленные загнутыми черными ресницами. Джей-Джей и Джордж совершенно повторили отца, а Аннетта Лаура, любимица матери, отличалась ото всех золотистыми волосами и обманчиво мягким, как сияние лунного камня, взором. Было трудно что-либо сказать наверняка о малышке Иде, за исключением того, что она обладала карими глазами и уже научилась надувать свои маленькие, как бутон розы, губки, если ей отказывали в просьбе.

Горация же, как все в один голос утверждали, пошла в свою бабушку — знаменитую красавицу леди Лауру Уолдгрейв, внучатую племянницу Горация Уолпола. С нее писал портрет сам Джошуа Рейнолдс, которого покорила ее утонченность. Тем не менее она сама воспитала пятерых детей, когда ее муж, четвертый граф Уолдгрейв, умер всего лишь через семь лет после их свадьбы. От нее-то отец Горри и унаследовал Строберри Хилл — маленький готический замок Уолпола на Темзе близ городка Туикнам.

Горация унаследовала от бабушки огненно-рыжие волосы и глаза русалки, от матери она унаследовала решительную линию губ, от отца — любовь к приключениям — было известно, что Джеймс, который сражался под командованием герцога Веллингтонского, заключал совершенно невероятные пари со своими товарищами, например, кто из них сможет обрюхатить за год больше девиц.

К несчастью, а, возможно, к счастью, потому что рано или поздно кто-то ведь должен был набросить на него уздечку, он не устоял перед напором миниатюрной Энн Кинг.

Он сдался ей в Париже, где их часть была расквартирована после позорного поражения Наполеона. Шел 1812 год, и весь город ликовал и праздновал победу. Когда дочке капеллана, с ее детской фигуркой и всегда опущенными глазами, впервые позволили прийти на бал, она показалась подполковнику графу Уолдгрейву легкой добычей.

Впоследствии он часто удивлялся, как это его угораздило допустить такую ошибку. Как только он пригласил ее на первый танец, так сразу же стал послушной марионеткой в ее руках. Маленькой Энн Кинг слишком наскучила ее жизнь, и Джеймс должен был стать ступенькой лестницы, ведущей наверх.

Поначалу граф пытался сопротивляться. Когда Энн сказала ему, что беременна, он твердо ответил, что его мать, леди Лаура, ни за что не благословит такой неравный брак. Итак, к ужасу отца и офицерских жен, дочь капеллана, так и не добившись своего, родила первого ребенка — Джона Джеймса, которого все стали звать Джей-Джей.

— Неужели ты женишься на ней? — спрашивали Джеймса товарищи.

— Конечно, нет, — высокомерно отвечал граф.

— О, это слова настоящего повесы Уолдгрейва.

Но он уже не выглядел таким независимым и самоуверенным, когда Энн, ворвавшись в офицерскую столовую, сунула ему орущего и мокрого младенца, потому что ей не с кем было оставить его, чтобы навестить больного родственника. С лица графа исчезла его вечная улыбка, когда Джей-Джей перебудил всю казарму и не давал никому заснуть в течение нескольких часов летней короткой ночи.

Подобные случаи происходили несколько раз. Однажды граф нашел своего сына в корзине, там же он увидел записку, приколотую к шерстяному одеяльцу:

«Будь так добр, покорми своего ребенка в шесть часов, я не могу оставить его у себя, потому что отец слег с головной болью, и, если продолжать его беспокоить, он не поправится».

Граф уговаривал себя, что не следует обращать внимание на такие вещи. Нужно быть выше этого, нужно вести себя так, словно этой нахальной девицы вовсе не существует на свете. Но в тесном армейском кругу осуществить это было не так-то просто, а, кроме того, после рождения ребенка в Энн появилось какое-то новое очарование. И потом у нее были самые хорошенькие на свете ножки, изящные и смуглые.

Когда она сказала ему, что опять беременна, он почувствовал, как его верхняя губа от ужаса покрылась капельками пота.

— Ну, вот! — воскликнула она, садясь в кресло с видом недотроги и оскорбленной невинности и живо напомнив ему детскую фарфоровую куклу.

— Что «ну, вот»?

— Ну, что, повторится прежняя история, или ты все-таки станешь законным отцом своему наследнику?

В ее словах заключался глубокий смысл: Джей-Джей, рожденный вне брака, уже никогда не сможет унаследовать от отца графский титул. Собирался ли граф наплодить целый выводок бесправных сыновей, или намеревался сделать хотя бы одного из них законным наследником?

— Я жду.

Ее тонкие брови приподнялись так, что совершенно спрятались под челкой. У шестого графа Уолдгрейва был жалкий вид. Он проглотил комок, стоявший в горле. Ему нравилась его разгульная жизнь, и, по правде говоря, не очень хотелось с ней расставаться. Но Энн была так хороша и пробуждала такие чувства, каких он ни разу не испытывал по отношению к другим женщинам.

— Не представляю, что скажет моя мать.

— Но беременна я, а не твоя мать.

Они поженились в Париже три недели спустя после этого разговора. А еще через четыре месяца, в январе 1816 года, леди Лаура умерла в Строберри Хилл. Граф и новоявленная графиня могли свободно возвращаться в Англию.

— Но я не могу вторично отпраздновать с тобой свадьбу уже после того, как Джорджа окрестили. — Джеймс изо всех сил протестовал против предложения Энн устроить торжества, которое она высказала сразу же после прибытия в новый дом. — Что скажут в обществе?

— В обществе разговоров будет намного больше, если мы так и останемся в глазах всех порядочных людей неженатыми. Ну, Джеймс, дорогой, соглашайся, брось упрямиться. Пожалуйста.

Он снова сдался. И июня малютка Джордж, почти утонувший в огромной крестильной рубашке Уолдгрейвов, был крещен в церкви городка Туикнам. А на следующий день шестой граф Уолдгрейв сыграл свадьбу с Энн Кинг, ставшей отныне графиней Уолдгрейв.

Новобрачная была вся в кремовых кружевах. Юбка с шестью рядами оборок доходила до самых носков изящных туфелек. Голову невесты украшала диадема, принадлежавшая ее покойной свекрови, и фата, ниспадавшая до пят. Она была самой красивой невестой городка Туикнам за долгие, долгие годы. Крестьяне приветствовали ее радостными криками, когда зазвонили колокола, запели трубы органа и новобрачная ступила за порог церкви, освещенная ярким летним солнцем. Никто не мог понять, зачем понадобилась повторная церемония, да и догадаться, что творилось в голове у этой джентри[4], тоже никому не было дано.

И вот теперь, одиннадцать лет спустя, граф и графиня стояли в парадных платьях с голубыми перевязями и на прощанье желали спокойной ночи своим детям. Правда, уже не все дети были с ними: Уильям и Фредерик скончались на первом году жизни. Леди Аннетта Лаура, леди Горация и крошечная леди Ида Энн выжили. Граф часто чувствовал благодарность к своей жене за то, что она заставила его в свое время признать Джорджа законным сыном: ведь остальные мальчики умерли.

— А я могу заразиться этими припадками? — спросила Горри.

— Нет, дорогая, — ответила Энн. — Припадками заразиться невозможно. Эта болезнь сама по себе приходит к некоторым людям.

— А почему она пришла к Джей-Джею?

— Ну, довольно, — перебил ее граф. — Вы уже достаточно поговорили. Спокойной ночи, Горация. — Он выглядел настоящим красавцем даже когда хмурился, как сейчас, а его голубые глаза превращались в щелочки под грозно сдвинутыми бровями.

Дочь посмотрела на него с восхищением:

— Спокойной ночи, сэр.

Сердитое выражение исчезло с лица графа, он улыбнулся дочери и сказал:

— Будь примерной девочкой и веди себя хорошо, пока меня не будет. Иначе я пожалуюсь на тебя королю.

— А король рассердится?

— Очень.

Блестящий, за столетия пропитавшийся запахом воска пол в дортуаре имел небольшой наклон, и по нему лавиной неслись разноцветные шары: первый — большой, синий; за ним еще два, маленькие, отливающие жемчугом; затем — красный и желтый и, в заключение, гордость всей коллекции — большой, зеленый, сверкающий, как глаз пантеры. Снаружи доносились крики мальчиков, сражавшихся на спортивных площадках старой школы, но Джекдо не слышал их. В воображении его стремительно нее куда-то шумный изумрудный водопад, а он смело погружался в эту бурную, окаймленную густыми зарослями реку и в то же время наблюдал, как по комнате мчались шары, чтобы, наконец, остановиться возле большого открытого окна.

Мальчик улыбнулся про себя. Он не думал о том, что его небольшое увечье — хромота, пусть даже не очень заметная, когда он носил специальную обувь, — лишало его возможности резвиться со школьными товарищами. Он на самом деле был вполне доволен жизнью. Пусть его дружелюбный, как щенок, брат Роб добывает семейную спортивную славу; а он, Джекдо, больше предпочитает гулять и играть в одиночестве.

Шары стукнулись друг о друга и остановились возле окна. Взобравшись на подоконник, ребенок удобно вытянулся на осеннем солнышке, подложив под голову и спину подушку и скрестив ноги. Крики становились тише по мере того, как игра перемещалась к дальним воротам.

Джекдо поднес шар к своим глазам и вгляделся в зеленые спирали и извилины внутри него: ему привиделась некая затерянная пещера, средоточие мироздания… Он совсем не испугался, когда почувствовал, что растворяется внутри магического шара.

Но, к своему удивлению, пройдя сквозь барьер времени и пространства, он очутился не в тайной обители Мерлина, как ожидал, а на берегу быстрой реки, где купались обнаженные загорелые дети. Ныряя в воду, мальчики поднимали фонтаны радужных брызг, и маленькие девочки пронзительно визжали от радости. Даже самая младшая из сестер, хоть и была вся в кружевах и аккуратно застегнутых ботиночках с загнутыми кверху носочками, ухитрилась обрызгать всю себя, и нянька сердито кричала:

— Леди Аннетта, из-за вас леди Ида совершенно промокла!

Джекдо подумал, что мальчики хорошо сложены. Старшему, которого остальные называли Джей-Джей, было около шестнадцати. У него были темные вьющиеся волосы. Другой — Джордж — настолько похожий на Джей-Джея, что их почти невозможно было отличить друг от друга, за исключением лишь синеватого пробора в волосах Джорджа от бровей до самого затылка. То, что оба проказника пребывали в приподнятом настроении, было очевидно. Джей-Джей спрятался в укрытии ивовых ветвей, пока Джордж выуживал из своих брюк, небрежно брошенных на землю, бутылку спиртного, из которой они оба уже порядочно отхлебнули.

— Эх, хорошо было, но мало, — хихикнул Джей-Джей, выдавливая последние капли.

— Восхитительное ощущение, — ответил его брат, присоединившись к веселому развлечению.

Абсолютно уверенный в том, что они не могут его видеть, Джекдо шлепнул их по обнаженным ягодицам. Затем, выйдя с другой стороны ивового укрытия, он столкнулся лицом к лицу с ней. Он уже видел эту девочку, тогда она отражалась в шаре над кроватью Виолетты, а теперь она была перед ним — обнаженная в солнечном свете — с прилипшими к плечам мокрыми завитками волос цвета пряного вина. В ее влажных желто-зеленых глазах отражались речные блики.

Без сомнения, что и она увидела его в эту минуту, потому что девочка вздрогнула и спросила:

— Ты кто?

Ее старшая сестра, Аннетта Лаура, девочка лет двенадцати, спросила:

— В чем дело, Горри?

Но в ответ услышала:

— Да так, ничего. Мне показалось, что я вижу мальчика. Но это, должно быть, обман зрения.

— Наверное, привидение.

— Привидение? — сказал Джей-Джей, выходя с Джорджем из зарослей ивы. Он выглядел очень довольным после того, как пообщался с природой.

— Вы все равно ничего такого никогда не увидите, — Аннетта Лаура сурово посмотрела на бутылку, которую Джордж пытался засунуть в карман брюк. — Ты же знаешь, что Джей-Джею нельзя пить.

— К черту все ваши советы. Это мое лекарство. Да говори потише, а то Паркинс сейчас раскричится, как торговка рыбой. Ну, пойдемте, пора возвращаться в Строберри Хил л. Джордж, может, посидим в моем кабинете и выпьем чаю?

— С горячим пуншем?

— Ты попал в точку. Перестаньте поджимать губы, Аннетта Лаура. Ну, да ладно, когда у тебя будет муж, он научит тебя понимать такие вещи.

Горация уже собралась уходить, но вдруг в смятении обернулась — в ее взгляде сквозила тоска.

— В чем дело? — спросил Джей-Джей, усаживая Иду Энн на свои широкие плечи. — Ты опять увидела привидение?

Произнеся эти слова, он улыбнулся, ибо Джей-Джей не верил ни во что на свете, кроме самого себя — Джона Джеймса Уолдгрейва, эсквайра. Мысль о том, что его лентяй отец не побеспокоился надеть обручальное кольцо на палец Энн Кинг еще тогда, когда должен был родиться он, Джей-Джей, ужасно его забавляла — он даже щурил от удовольствия свои ярко-голубые глаза. Ведь только поэтому он не входил в список претендентов на графство и на владение Строберри Хилл. Он мог пользоваться всем и при этом не нее никакой ответственности. Не удержавшись, он хихикнул.

— Почему ты смеешься? — спросила Горри.

— Потому что я передумал пить пунш. Когда мы вернемся домой, я раздавлю бутылочку шампанского.

— А тебе не кажется, что ты слишком много пьешь?

— Кажется. А ты все еще видишь свое привидение?

Горация мрачно взглянула на брата. Джекдо в своем странном безвременье зеленого шара отчаянно пытался заговорить с ней, привлечь внимание.

— Нет, оно ушло, но недалеко.

Джей-Джей потрепал сестру по блестящим мокрым волосам.

— Может быть, в один прекрасный день ты с ним встретишься.

— Надеюсь.

— Я пойду гулять, даже если ты не хочешь, — сказала Мэри Уэбб Уэстон.

Джон Джозеф тяжело вздохнул. Два дня назад отец подарил ему на четырнадцатилетие большую деревянную коробку с сотней оловянных солдатиков в ярко-красных мундирах — целый полк гусар. И единственное, чего сейчас хотелось Джону Джозефу, — это выстроить своих воинов и повести их в атаку против наполеоновских оборванцев. Передвигая фигурки с места на место (в комплект входили также крошечные лошади и пушка), Джон Джозеф подражал звукам выстрелов и пушечному грому. В конце концов, Мэри начала кричать на него, Матильда затопала ногами, а Кэролайн стала умолять прекратить шум. Потом вмешалась мать, и был достигнут компромисс: Джон Джозеф пойдет на прогулку с девочками в сопровождении гувернантки, а за это сможет потом весь вечер играть со своими солдатиками.

«Вечно одно и то же, — подумал он, — Но когда-нибудь я вступлю в настоящую армию и сбегу от них».

Тут он вспомнил преследовавший его сон — смерть от лихорадки, женщину с волосами цвета осенней листвы… Джон Джозеф задрожал от этих воспоминаний. И все-таки жизнь военного привлекала его: так чудесно быть настоящим мужчиной среди других мужчин, пить вино, осушая чашу до дна, смотреть на девушек, пока те не зальются краской от смущения.

— Ну, так ты идешь или нет? — окликнула его Мэри.

— Нет, не пойду, там все равно дождь.

Мэри раздраженно выглянула в окно и убедилась, что брат прав. Однако у нее немедленно родилась новая идея.

— Пойдем поиграем в прятки в заброшенную часовню. И напугаем Кэролайн, пусть повизжит немножко.

Джон Джозеф смерил сестру презрительным взглядом, но ему ничего не оставалось, кроме как согласиться. Иначе его не оставят в покое, а идея поиграть в страшной полуразрушенной часовне, на починку которой у отца вечно не хватало денег, была ничем не хуже любой другой идеи.

Он помолчат, чтобы заставить сестру немного поволноваться, потом великодушно произнес:

— Ну, ладно, так и быть. Но за это ты должна играть со мной в солдатики после ужина. И ты будешь играть за Бонапарта.

— Но я всегда играю за Наполеона. Можно я хоть раз для разнообразия буду Веллингтоном?

— Нет, — ответил брат.

— Ну, пожалуйста. — Мэри начала подлизываться, цепляясь за его куртку пухлыми ручками. — Прошу тебя, Джон Джозеф.

— Ох, ну, так и быть, — снова сдался он и подумал, что с женщинами всегда так (подразумевая при этом мать и сестер): за одну минуту покоя постоянно приходится чем-то поступаться.

Мэри лучезарно улыбнулась.

— Пойдем за малышками, — сказала она и поспешила в детскую.

Джон Джозеф и Мэри действительно считали своих сестричек еще маленькими. Дело было не в разнице в возрасте (когда родилась Матильда, Джону Джозефу было четыре года, а Мэри — два), просто две младшие сестры не могли помнить Лондон, а Джону Джозефу и Мэри лондонская жизнь всегда представлялась чем-то сказочно прекрасным. Они оба возненавидели Саттон с первого взгляда, и дальнейшая жизнь в этом месте оправдала их самые худшие ожидания. Огромные пустые коридоры, чадящие камины, большой зал с выцветшими древними стенами и часовня, в которой пахло сыростью. Вот где теперь приходилось жить и оставалось только с грустью вспоминать о Лондоне.

Порой Джон Джозеф угрюмо бормотал:

— Когда этот дом будет принадлежать мне, я подожгу его и буду хлопать в ладоши от радости, пока он не сгорит дотла.

Сейчас, когда ему уже исполнилось четырнадцать лет, он понимал, что не сделает этого, а просто запрет на замок все двери и будет жить где-нибудь в другом месте. Он всегда гадал, не является ли его страстное желание вступить в армию просто стремлением отделаться от этого гнетущего особняка, в котором предки обитали более трех столетий, или это действительно врожденная тяга к военному искусству. Как бы то ни было, он не питал ни малейшей привязанности к своему дому, и пока они с сестрой шли по коридору западного крыла в комнату Матильды и Кэролайн, Джон Джозеф по дороге мстительно пинал стены. Словно угадав мысли мальчика, Саттон, казалось, содрогнулся, и Джон Джозеф внезапно испытал чувство вины. В конце концов, дом не был виноват в том что стал таким уродливым и сырым. Мальчик подумал, что, когда этот особняк только-только построили и его посетили король Генрих VIII и Анна Болейн (эту историю ему рассказывал отец — значит, так оно и было), то в нем, должно быть, кипела яркая, праздничная и веселая жизнь. Теперь в это трудно поверить, но факт остается фактом.

— Если ты будешь так его пинать, — ехидно сказала Мэри, — то ночью у твоей постели соберутся все привидения, схватят тебя и унесут. Даже сэр Фрэнсис придет с головой под мышкой.

Джон Джозеф мрачно взглянул на нее.

— Привидения — это для девчонок, — пробурчал он.

Они дошли до маленькой детской и некоторое время молча смотрели, как Матильда и Кэролайн в платьицах и передничках рисуют, сидя за столом. Они были совсем не похожи друг на друга, как будто и не родные сестры. Матильда — вся такая кругленькая и смуглая, карие глаза, каштановые волосы; темными были даже ее передник и туфельки. А Кэролайн была светлая, как густые взбитые сливки. Ее прямо так и хотелось съесть с фруктовым салатом. Когда они сидели вот так рядышком, не зная, что за ними наблюдают брат и сестра, они были похожи на двух ангелочков. От усердия обе одинаково высунули кончики розовых язычков.

Мэри подошла к столу и спросила невинным сладеньким голоском:

— Мисс Хасс, вы не позволите нам с Джоном Джозефом повести девочек на прогулку?

Гувернантка, бедное многострадальное существо двадцати пяти лет от роду, на котором ни разу не остановился заинтересованный мужской взгляд, нервно улыбнулась:

— Но идет дождь, Мэри.

Сестра Джона Джозефа присела в изящном реверансе:

— Мы собирались побродить по дому, мэм.

Мисс Хасс задумчиво нахмурилась. Ей не нравилась Мэри. Она вообще не любила детей и в душе проклинала преподобного Хасса из Норфолка за то, что он пропил все ее жалкое наследство. Оказавшись без крыши над головой, она была вынуждена учить этих маленьких извергов, чтобы не пойти на панель. Впрочем, иногда она даже жалела, что не пошла на панель, и ей представлялось, как она стоит в какой-нибудь подворотне, накрашенная и пахнущая духами, и кокетливо приподнимает юбку перед каким-нибудь военным.

— Что?

— Мы хотели осмотреть часовню, мэм. Вы знаете, там когда-то была Длинная Галерея. В незапамятные времена.

«Не по годам развитый ребенок, — подумала гувернантка. — Но зачем она говорит такими сложными фразами?».

— Вы не должны говорить так, как говорят взрослые, Мэри. Ведь вы не персонаж из исторической книжки и не ученая дама.

— Нет, но мы принадлежим к исторической семье, мисс Хасс. — Мэри окинула гувернантку самодовольным взглядом. — А вы тоже происходите из древнего рода, мэм?

— Нет, Мэри, вовсе нет. Мои предки были простыми деревенскими священниками, — она поднялась и оправила юбку. — Боюсь, что в моем роду не было никого, кто бы походил на знаменитых Уэстонов из поместья Саттон.

И тут Джон Джозеф тихо произнес:

— Но мы тоже ведь не являемся прямыми родственниками Уэстонов.

Гувернантка с благодарностью посмотрела на него и заметила странный блеск в его обманчиво мягких глазах, синих, как зимнее море. Она подумала, что Джон Джозеф не такой уж простак. Женщины могут дразнить его, издеваться над ним, вертеть им как угодно, но рано или поздно придет момент, когда он просто отвернется и скажет «нет». Джон Джозеф Уэбб Уэстон растет настоящим мужчиной, с которым придется считаться. Мисс Хасс улыбнулась ему.

— А вам тоже хочется повести девочек на прогулку, Джон Джозеф?

— Не особенно, мэм. Но я считаю, что в такой дождливый день не мешает немного поразмяться. Кроме того, они не будут вам надоедать, и вы часок сможете спокойно почитать.

— Мне кажется, вас ждет карьера дипломата.

— Вы так думаете, мэм?

— Впрочем, это не важно. Матильда, Кэролайн, давайте я сниму с вас переднички. Джон Джозеф погуляет с вами часок по дому.

— И я тоже, — сказала Мэри.

Мисс Хасс надменно проигнорировала ее слова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Зима 1829 года выдалась необычайно теплой, и головки первых подснежников и крокусов уже начали пробиваться сквозь жирную, хорошо удобренную почву сада у восхитительно нелепого дворца, известного под названием «Павильон». Это был Брайтон-хоум, нежно любимый жалким трясущимся стариком, бывшим некогда элегантным и остроумным принцем-регентом. Теперь, похожий на дергающегося Панталоне, жуя беззубыми деснами и что-то бормоча себе под нос, Георг IV ковылял по идеально ухоженным дорожкам, где каждая травинка смотрела в одном и том же направлении.

Он дал Англии незабываемо прекрасное время регентства. Его обаяние и культура принесли ему титул «первого джентльмена Европы»; без его покровительства мир никогда не увидел бы ни картин Лоуренса, ни архитектуры Нэша. Но теперь никто не заботился ни о его жизни, ни о его смерти. Элегантные одежды сменились затрапезным халатом, модная прическа в романском стиле превратилась и слипшиеся белые пряди. Прежде всеми любимый принц Англии Георг IV был поражен до глубины души, столкнувшись с таким равнодушием.

«Думаю, что проведу Рождество здесь, — сказал он себе. — Нет, возможно, в Лондоне. О, Боже, еще и это решать».

Но никто не слышал его и не заботился о нем. Старик неуклюже наклонился, чтобы сорвать подснежник и положить его в ночной колпак.

Вдалеке виднелась восхитительно красивая линия побережья. У самого берега вода серебрилась как блестящая тафта, а чуть дальше морс было покрыто маленькими пенными барашками. Над ними возвышался Белый Утес, местами причудливо освещенный солнцем, и казалось, что там сидит русалка и плетет венок из водорослей, поглядывая время от времени на дома, построенные в форме перевернутой буквы U на небольшом холме перед Замком.

Семейство Уордлоу завтракало в одном из этих домов в комнате с полукруглыми окнами, поднимающимися от самого пола до потолка, отчего там всегда было светло и можно было любоваться окружающей природой. От овального стола красного дерева исходило живое свечение, белая скатерть и каждая грань серебряных приборов дышала чистотой и нежностью декабрьского утра.

Комната была красивой формы, обстановка в ней напоминала театральные декорации. Приподняв изящные темные брови, Хелен читала письмо, которое ей подали на маленьком блестящем подносе. Хрустальная люстра сверкала радужными бликами и позвякивала от легкого утреннего ветерка, венецианские портьеры колыхались над темно-розовыми коврами, свечи, многократно повторенные в золотых зеркалах, мерцали, придавая всему еще большую красоту.

Во главе стола спиной к окну, из которого открывался вид на морс, сидел генерал Уордлоу. Он предпочитал сидеть там, откуда лучше всего было видно освещенное лицо жены. У него была приятная внешность, блестящие волнистые волосы, раскосые глаза, веселый рот, жемчужные зубы; невзирая на годы, он был еще полон сил и энергии. Он не просто считал свой брак счастливым, он до сих пор был влюблен в свою жену. Генералу часто хотелось отослать детей и слуг, чтобы побыть с ней наедине.

Борьба между светскими условностями и любовью отнимала массу сил у Джона Уордлоу. Воспитанный в строгости матерью, которая в своем религиозном фанатизме во всем полагалась на волю Господню, он мог или погрузиться в морс пьянства и жалости к самому себе, или ожесточиться и, полагаясь во всем на свои силы, действовать наперекор превратностям судьбы.

От этого выбора Джон Уордлоу был спасен встречей с близнецами Гейдж и женитьбой на одной из них после смерти другой.

С этих пор он стал совершенно другим человеком. Несколько жесткий взгляд бледно-голубых глаз, усы и бакенбарды, быстрая уверенная походка, — все это осталось при нем, но его душа научилась чувствовать. Этот человек, который сидел за столом и, обводя взглядом свое семейство, прислушивался к шуму моря, доносившегося через открытое окно за его спиной, — этот человек олицетворял собой самую противоречивую вещь на свете: военный, чье сердце испытало настоящую любовь.

— Что тебя так заинтересовало в этом письме, дорогая? — спросил он.

Ответная улыбка Хелен заставила его сердце вздрогнуть, ему пришлось отвернуться и кашлянуть в носовой платок, чтобы никто не заметил, что до сих пор одного взгляда его жены достаточно, чтобы превратить его в глупого влюбленного мальчишку.

— Это приглашение на Рождество.

— От кого?

— От моих родственников Уэбб Уэстонов.

— А, это те, что живут в этой ветхой громадине близ Гилдфорда?

— Да, именно они. Но несмотря на все тамошние неудобства, а может быть, именно благодаря им… — Как только генерал уловил в ее голосе надменную интонацию, он тоже презрительно скривил губы. — У них есть дети приблизительно такого же возраста, как наши, и они предлагают приехать к ним на Рождество. Что ты думаешь по этому поводу, дорогой?

— М-м-м…

Он колебался, не зная, что ответить, потому что понимал, что во всем подчинится желанию Хелен.

Если бы даже она приказала ему прыгнуть со скал Гастингса, он с радостью повиновался бы. Генерал часто гадал, насколько жена осознает всю силу его привязанности.

— Мне кажется, там будет холодновато. По-моему, ты как-то говорила мне, что этот дом стоит еще с елизаветинских времен.

— Он был построен даже раньше, еще при Генрихе VIII. Конечно, если ты не хочешь, мне не…

— Я не знаю. А как бы хотелось тебе, дорогая?

Хелен повернулась к детям:

— Роб, Виолетта, Джекдо, а вы что скажете?

— А их мальчик выше меня?

Это спросил Роберт, старший сын, который в свои неполные тринадцать лет был уже на фут выше Джекдо и гораздо шире в плечах. Он был слегка рассеянным и не очень сообразительным, как это случается с мальчиками, которые слишком много внимания уделяют играм и спорту. Но это не мешало ему оставаться уравновешенным и добродушным.

— Вероятно, да. Ему уже, должно быть, исполнилось шестнадцать лет. Он сейчас уехал из дома и учится в школе, чтобы хоть немного отдохнуть от своих сестер.

Роб представил себе, как будет замечательно покрасоваться перед юными леди, и сказал:

— Что ж, я бы поехал.

Виолетта подумала, что она сможет взять своих кукол в путешествие и познакомить их с куклами кузин, что будут веселые чаепития в детской, и радостно сказала:

— Я тоже!

— А ты, Джекдо? Ты у нас всегда такой тихий.

Когда Хелен говорила со своим младшим сыном, выражение ее лица смягчалось, и Джон каждый раз испытывал муки ревности — как ни смешно это было по отношению к собственному сыну. Ведь Джекдо с его глазами, похожими на драгоценные камни, и черными волосами был почти точной копией своей матери. Но факт оставался фактом: генерал не мог выносить, когда его жена ласково смотрела на любого другого мужчину, будь то даже плод его собственной, дикой и необузданной страсти к ней.

— Да-да, скажи нам, что ты думаешь? — произнес Джон, чтобы скрыть от окружающих свои чувства.

— А как называется этот дом, сэр?

— Что за странный вопрос! Я не знаю. Забыл. Скажи ему, Хелен.

— Саттон.

— Значит, мы должны туда поехать.

Хелен только улыбнулась, но генерал оказался настойчивее:

— Почему ты так говоришь? Что это значит? Почему это вдруг мы должны туда ехать, Джон?

Отец не любил называть его Джекдо, считая, что это прозвище слишком слащаво и не годится для мальчика.

— Я чувствую, что так будет хорошо и правильно.

— Почему?

Джекдо почувствовал себя неуютно и уставился в свою тарелку. Конечно, он обладал даром ясновидения, но ему было всего двенадцать лет. Он не мог дать никакого объяснения этому самоуверенному военному, сидящему во главе стола. И все же он чувствовал, что должен поехать в Саттон, где суждено встретиться с человеком, жизнь которого будет неразрывно связана с его собственной.

Джекдо предполагал, что это будет девочка с огненно-рыжими волосами и глазами цвета морской волны, что она окажется одной из упомянутых сестер; что он войдет в ворота древнего замка и увидит, как она стоит среди других, явившихся ему в том забавном игрушечном шарике.

И, как обычно, при воспоминании о том потрясшем его событии, рука его сама собой потянулась к карману куртки. Он всегда носил с собой этот кусок простого зеленого стекла, хотя с тех пор в стекле больше не возникало никаких видений.

— Не отвлекайся, когда я с тобой говорю. Я задал тебе вопрос. Почему ты считаешь, что мы должны поехать в Саттон? — Но тут генерал почувствовал на себе суровый взгляд Хелен, и его голос немного смягчился: — Ну, так как же, молодой человек, мы ждем.

И тут он увидел такое, что его несколько обеспокоило.

Глаза Джекдо сверкнули, веки вздрогнули, как две птицы, испуганные дальней вспышкой молнии.

— Потому что так должно быть. Простите, отец, но это все, что я могу сказать. Я хотел бы поехать туда.

Генерал открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Хелен опередила его и произнесла:

— Ну, что ж, дорогой, если все пришли к единому мнению, то и я с радостью присоединюсь к нему. Теперь дело только за тобой.

Она могла вертеть им, как хотела! Он кивнул головой, а глаза уже пылали от тех чувств, которые мог разжечь в нем один-единственный ее взгляд. Он коротко засмеялся:

— Тогда едем.

Наградой ему была сияющая благодарная улыбка Джекдо, которую он даже не заметил, так как был поглощен созерцанием Хелен.

Сквозь снежную завесу холодной зимы, пришедшей, наконец, после необычно теплых для этого времени года дней, ворота замка Саттон издали казались черным кружевом на фоне распростершегося кругом белого покрывала. Но, по мере того как самая большая и прочная карста генерала Уордлоу приближалась к замку, громыхая массивными колесами, ворота постепенно приобретали иной вид. Они стали высокими, темными и угрожающими; за ними угадывался не слишком дружелюбный дом, в который непросто было войти.

— Боже мой, — сказал Джон Уордлоу, уставившись с изумлением на въезд в замок. — А я-то думал, что Уэбб Уэстоны бедны, как церковные крысы.

— Так оно и есть, дорогой. Я однажды приезжала сюда, когда была еще совсем девочкой. Тогда еще был жив первый Уэбб Уэстон. Что за великолепные развалины я увидела! Потом они отремонтировали его, насколько смогли, но на это у них ушли все деньги.

— Ой, мамочка, а нам дадут здесь поесть? — спросила Виолетта.

Генерал засмеялся и похлопал по ножке свою маленькую дочурку, одетую в бледно-лиловый бархатный костюм, шляпу с лентами и черные туфельки на пуговицах.

— Конечно, дадут, моя птичка. Ну-ну, успокойся. Ты слышала, что она сказала, радость моя?

Хелен улыбнулась и погладила пухленькую ручку Виолетты в белой перчатке:

— Не бойся, моя дорогая. Для нас там найдется много всего вкусного. Посмотри, как радуются твои братья.

И это было правдой, потому что, когда ворота распахнулись и навстречу гостям с приветствием вышел дворецкий, на добродушном лице Роба появилась довольная, как у плюшевого мишки, улыбка.

А Джекдо улыбался каким-то своим мыслям, и щеки его раскраснелись от мороза.

Повсюду, насколько хватало взгляда, был виден парк, притихший и застывший под тяжестью только что выпавшего снега. Гигантские деревья, под которыми еще короли саксов убивали диких лесных вепрей, протягивали, как руки, свои длинные ветви, пытаясь схватить летящие мимо снежные хлопья. Когда карета Уордлоу проезжала по деревянному мосту, гости увидели замерзшую реку, стиснутую обледеневшими берегами. Дома нигде не было видно; но вот дорога сделала еще один — последний — изгиб, и над ними навис унылый и мрачный, словно зачарованный, замок. Здесь им предстояло провести несколько дней. Перед ними предстал Саттон со всей его великой историей, королевской славой и неумолимым наследием родового проклятия.

Когда-то это здание имело четыре крыла, теперь осталось только три. Там, где некогда выступала вперед гордая Привратная башня, теперь зияла пустота. Стена, с которой столько глаз когда-то пристально всматривалось в даль, чтобы разглядеть скачущего к замку гонца, теперь окончательно разрушилась. Не было больше на свете парящих ворот сэра Ричарда Уэстона.

Никто из гостей не издал ни звука. Все были подавлены величием древнего замка. Хелен погрузилась В воспоминания о семье Гейдж, связавшей себя с владельцами замка Саттон благодаря браку Элизабет Гейдж и Джона Уэстона; поэтому родовое проклятие замка пало и на них, но ее семье удалось избежать его потому, что Джозеф Гейдж поклялся никогда не переступать порога этого дома. Он уехал на службу в армию испанской королевы и там воспитал Гарнета, дедушку Хелен.

Джон Уордлоу с грустью думал о расходах на содержание такой громадины. Он был генералом Британской армии, но его жалованья никогда не хватило бы, чтобы поддерживать в порядке подобное жилище. Хелен говорила ему когда-то, что старый Джон Уэбб Уэстон — отец теперешнего семейства — хотел снести этот дворец и отстроить его заново. Он унаследовал его в весьма плачевном состоянии от своей родственницы Мэлиор Мэри, которая, как понял генерал, сошла с ума и теперь жила в полном уединении, хотя в свое время была красавицей и ее преследовало множество поклонников.

«Странные дела», — подумал он, слегка покачав головой.

Дети тоже задумались. Роб представил себе, в какие интересные игры он сможет играть в этом парке, как будет везде бегать, прыгать и лазить по деревьям.

А Виолетта, надев нарядный чепчик своей самой любимой кукле, рассказывала ей, что она будет самой красивой среди всех игрушек, живущих в этом огромном страшном доме, пугающие очертания которого приближались с каждым грохочущим поворотом колес.

Джекдо мечтал о девочке с волосами цвета пылающей осенней листвы. Он знал, что звенья событий, которые приведут его к ней, уже начали соединяться между собой, что Саттон ждет его и каким-то необъяснимым образом изменит его жизнь. Но Джекдо пока еще не знал, как это произойдет. Ясно было лишь, что впереди очень важная встреча.

Но когда распахнулась массивная дверь и открылся огромный, как кафедральный собор, Большой зал, Джекдо почувствовал разочарование: он увидел семью из четырех детей и двух взрослых, но никто из них совершенно не был похож на девочку из его видения. Он ощутил себя обманутым, сбитым с толку, но, как только услышал: «Я — Джон Джозеф Уэбб Уэстон. А ты — тот, кого называют Джекдо?», то сразу же все понял.

Он приехал сюда из-за него. Перед ним стоял мальчик, которого Джекдо почувствовал братом, даже более близким, гораздо ближе глупенького Роба. Это было живое воплощение родственной души.

— Да, я Джекдо, — ответил он.

— Хорошо. Ты любишь играть в войну?

— С оловянными солдатиками?

— Да.

— Роб должен играть лучше меня. Он спортсмен.

Джон Джозеф ухмыльнулся:

— Для проведения военных маневров нужна голова, а не спортивная ловкость. Я предпочитаю тебя.

— Хорошо, — Джекдо несколько неуклюже и комично поклонился.

Джон Джозеф был полон жизни и принадлежал к тем людям, общаться с которыми всегда интересно. Он был довольно высоким для своего возраста и уже отличался той броской красотой, которая в дальнейшем будет выделять его среди товарищей. Шапка густых каштановых волос, глаза цвета зимних морских волн — светло-голубые, с синей каймой, — привлекали внимание, так же как и строгий прямой нос и улыбающийся чувственный рот. Наследник поместья Саттон был почти так же красив, как и первый владелец замка — Фрэнсис Уэстон, окончивший свою жизнь на плахе.

Но Джекдо пока ничего не знал о трагической истории замка, застыв в благоговейном трепете перед своим родственником. Он, наверное, всегда будет оставаться маленьким Джекдо, рядом с этим жизнерадостным симпатичным юношей он всегда будет выглядеть достаточно жалко.

— Вы, наверное, голодны? — спросила миссис Уэбб Уэстон. — Как только вы посмотрите свои комнаты, мы все вместе выпьем чаю. Сейчас мы живем только в западном крыле, так что вы не заблудитесь. Такая жалость, но мы ничего не можем поделать с остальной частью замка. Это все так тяжело, так тяжело…

Она грустно покачала головой. Миссис Уэбб Уэстон была хрупкой блондинкой с приятным лицом; губы ее то растягивались в улыбке, то складывались сердечком в зависимости от того, что она говорила.

— Да-да, — сказал отец Джона Джозефа, которого тоже звали Джон Джозеф. — все это действительно так удручает. А ведь когда-то дом был так красив. Но вы понимаете. Что тут поделаешь? Боже мой!

Все направились к лестнице и поднялись наверх, чтобы осмотреть комнаты.

— Надеюсь, вам здесь понравится, — сказал Джон Джозеф-старший. — Мы очень старались. Ужин хороший, но комнаты холодные. Впрочем, тут уж никто не виноват.

Миссис Уэбб Уэстон глупо хихикнула:

— Вашим детям не придется выслушивать сказки о привидениях. Саттон совсем не такое место.

— Тьфу-тьфу, — хохотнул ее муж, но Джекдо все равно вздрогнул, оглянувшись на мрачный, полный теней Большой зал.

— Ну и дела у нас творятся, — сказала Энн, графиня Уолдгрейв.

— Что-что? — рассеянно спросил граф.

— Одной из наших служанок кто-то преподнес младенца на Рождество, и она клянется, что это Джей-Джей.

— Ему следует отрицать это, — сказал граф, не поднимая глаз.

— Прошу прощения, я, кажется, не расслышала.

Энн застыла, не донеся до рта серебряную вилку с лососевым суфле.

— Я сказал, что нужно все отрицать. Это единственный выход.

— О, да. Это совершенно в вашем духе, Джон Джеймс.

Когда она сердилась, она всегда называла его полным именем.

Граф слегка опустил газету и взглянул на нее своими голубыми глазами, полуприкрытыми стеклами очков.

— Дорогая, но это же служанка, — мягко возразил он и снова углубился в чтение.

Графиня яростно взглянула на него. За долгие годы совместной жизни у графа выработалась привычка указывать жене ее место. Ведь несмотря на его безобразное поведение в молодости, которое, казалось, в точности повторяли его сыновья, граф Уолдгрейв был рожден аристократом, в отличие от своей супруги. И если граф хотел одернуть мисс Энн Кинг из Гастингса, ему достаточно было одного взгляда.

— Джеймс, — произнесла она несколько тише, но не менее настойчиво.

— Да? — газета оставалась неподвижной.

— Нам с тобой действительно надо поговорить.

— Позже, моя дорогая, позже. Прошу тебя, сначала доем.

— Но ведь и в самом деле все ужасно.

Газета слегка пошевелилась, но никакого ответа не последовало.

— Я говорю о нашем старшем сыне, сэр.

— А я читаю о том, что король поехал на зиму в Брайтон.

— А меня волнует не то, где наш государь проведет зиму, а то, где встретит весну еще не родившийся маленький бастард.

Птичьи глаза графа лишь на мгновение оторвались от газетных строк:

— Да, дорогая моя, я понимаю. У тебя время от времени возникают подобные проблемы.

Графиня вскочила и швырнула салфетку на стол, презрительно игнорируя лакея, стоявшего за спинкой ее стула и глядящего в потолок, словно происходившее здесь его не касалось.

— С меня довольно, Джон Джеймс. Если я вам понадоблюсь, можете найти меня в гостиной. Всего хорошего.

И она ушла, гневно взмахнув юбками.

— Всего хорошего, дорогая. Налейте мне еще вина, Парке, будьте так любезны. И проследите, чтобы оно на сей раз было как следует охлаждено — чертовски теплая погода для зимы. А потом пришлите ко мне Джемисона.

Несколько минут спустя, когда появился его личный слуга, граф, все еще не отрывая глаз от газеты, приказал:

— Передайте мистеру Джей-Джею, чтобы он зашел ко мне в библиотеку после ланча. И принесите туда графин бренди и два стакана.

— Да милорд.

— И проследите, чтобы нас никто не беспокоил, Джемисон.

— Будет исполнено, милорд.

— Сделайте это немедленно.

Лакей поклонился:

— Уже иду, сэр.

Граф помахал ему изящной белой рукой:

— И ни о чем не предупреждайте Джей-Джея. Просто разыщите его и пошлите ко мне. Вы меня поняли?

— Конечно, милорд.

Граф слегка вздохнул, поднес к губам бокал с вином и сосредоточился на лососевом суфле.

То, что Гораций Уолпол в XVIII веке считал Туикнам «миниатюрным морским портом», не вызывало сомнений. Неоспоримо также, что эту восхитительную деревушку с захватывающим дух ландшафтом и раскинувшимися в окрестностях живописными лесами облюбовали и другие утонченные натуры прошлого столетия. Здесь стояла знаменитая вилла Александра Поупа. Генриетта Ховард, любовница Георга II, тоже жила поблизости в Марбл Хилл.

Но самым сообразительным из всех оказался сам Уолпол, построивший свой маленький готический замок, известный под названием Строберри Хилл, среди садов с тенистыми беседками, шумящих рощиц и вечно зеленых лесов.

Однако, несмотря на всю свою прелесть, Строберри Хилл был не очень приспособлен для того, чтобы в нем жила большая семья. В нем было мало жизненного пространства, и беспокойная семья Уолдгрейвов часто испытывала неудобства. Особенно когда возникали разногласия, а это происходило регулярно, или если леди Ида Энн начинала требовать к себе внимания, что случалось не так уж редко, или когда графиня ссорилась со своим мужем, то есть каждый день.

Но сейчас в Строберри Хилл царило спокойствие. Был канун Рождества, и все семеро сидели в знаменитом Круглом Зале вокруг огромного стола красного дерева, ломившегося от хрусталя и серебра, освещенного свечами в канделябрах и окруженного лакеями в ливреях. Граф, выглядевший очень внушительно в алой визитке, держал в руках блестящий разделочный нож и вилку, и время от времени приподнимался, чтобы отрезать тоненький ломтик от одного из дюжины фазанов, лежавших перед ним на блюде. Справа от него сидела Аннетта, слева — Горация, а рядом с ней — ее дядя Уильям, младший брат графа.

Уильям со своей женой приехал в гости на Рождество, и Уолдгрейвы наконец-то могли повеселиться от души в тесном семейном кругу. Даже Джей-Джею ради праздника простили его первое серьезное прегрешение, а для служанки сняли комнаты в коттедже на окраине деревушки. Четырехлетняя Ида Энн старалась вести себя примерно, потому что ей разрешили сидеть допоздна, усадили на стул для взрослых рядом с матерью и угостили тремя порциями взбитых сливок.

— Я была такой послусной, — лепетала она, — что теперь меня любят больсе всех детей на свете.

Джей-Джей и Джордж снисходительно улыбнулись вместе со старшими, Аннетта только поджала губы, а Горри уставилась в пустую суповую миску. С тех пор как родилась Ида Энн, двум другим девочкам уже не уделялось прежнего внимания. Графиня, вечно состязавшаяся в остроумии с мужем, была всегда занята и перепоручила свою младшую дочь заботам служанок и двух старших дочерей. Однако сейчас она нашла свободную минутку, чтобы потрепать маленькую проказницу по шелковой головке рукой, унизанной перстнями.

— Ты совершенно права, моя радость, — сказала она.

Леди Ида Энн кокетливо улыбнулась своими пухлыми губками, похожими на розовый бутон, и склонила голову набок, чтобы произвести на всех еще лучшее впечатление. Это было крошечное миловидное существо со светлыми волосами, доставшимися ей от матери, и глазами-пуговками. Девочку страшно баловали и потому, как только она надувала губки, все тотчас же бросались исполнять любую ее прихоть. У нее была привычка подолгу стоять на одной ноге, обвив ее другой ногой, и раскачиваться из стороны в сторону, глядя в пол. В общем, она была несносным ребенком, хотя, если бы об этом сказали ее родителям, они ни за что не согласились бы с подобным утверждением.

— Я люблю Горри, — продолжала она. — Она моя самая луццая сестриска на свете. Я всегда буду играть в куклы с ней, мама.

Горри мрачно смотрела в пол, пока старшие захлебывались от восторга.

— В жизни не видела такого хорошенького ребенка, — умилялась жена Уильяма. — Так бы и съела ее, если бы смогла.

— Ах, если бы она смогла, — прошептала Аннетта, надеясь, что ее услышит только Горри.

— Что ты сказала, дорогая? — спросил ее граф. Аннетта взглянула на него своими невинными глазами цвета лунного камня.

— Я сказала только, что Ида очень хорошенькая, папа.

Папа не очень-то в это поверил, но сейчас у него не было настроения выяснять правду.

Праздничный ужин продолжался. Фазаны, которым предшествовал пирог с омаром, треска в устричном соусе, седло барашка и сладкое мясо, пожаренное с петрушкой, сменились фруктовым желе, сырным пирогом, безе с кремом, пудингом и мороженым. И в завершение подали еще один пудинг — сливовый с бренди, испеченный на открытом огне. Наконец, графиня поднялась из-за стола и повела невестку и дочерей в зал Гольбейна, где можно было спокойно поболтать, пока граф с братом, Джей-Джеем и Джорджем налягут на портвейн.

— У короля очень слабое здоровье, Уильям, — сказал граф. — Боюсь, что это Рождество может оказаться для него последним.

— А в Итоне поговаривают, — заметил Джей-Джей, — что не пройдет и десяти лет, как английский трон займет женщина. Как вам это нравится?

— Ну, осмелюсь сказать, ничего страшного. — Граф откинулся на спинку стула и элегантно скрестил ноги. — Англия неплохо себя чувствует, когда ею управляет королева. Вспомните Елизавету.

— Но, отец… — щеки Джей-Джея раскраснелись от вина, он говорил громче обычного. — Что нам известно о принцессе? Вы ее когда-нибудь видели? — Я предполагаю, что мать держит ее в уединении в Кенсингтонском дворце. Я ни разу ее не видел. А ты, Уильям?

— Нет, я тоже не видел. Сколько ей лет? Восемь, девять?

— Она на год младше Аннетты. Ей десять лет.

— Надеюсь, бедное дитя будет уже достаточно взрослой, когда на ее плечи ляжет такая ответственность.

— Остается только надеяться, — произнес граф.

В самых разных домах по всей стране, в том числе и в замке Саттон, в это время шли похожие разговоры.

— Неплохо, — сказал мистер Уэбб Уэстон. — Грядут перемены. Добрая королева Бесс. Прекрасная королева Анна. И все такое прочее.

— Но так странно думать, что у нас будет королева, Джон. Я имею в виду, что мы от этого совсем отвыкли.

Миссис Уэбб Уэстон недоверчиво улыбнулась, оглядывая стол, накрытый к чаю в честь праздника Боксинг Дэй[5]. У нее был странный талант превращать даже самую светскую реплику в занудное и скучное высказывание, так что вся семья и гости посмотрели на нее исподлобья.

— Ну, что же, — произнес генерал Уордлоу после паузы. — Король еще не умер, а принцу Уильяму, его брату, всего шестьдесят четыре года. Они могут еще долго протянуть.

— Этого не будет, — сказала Хелен. — Виктория взойдет на трон еще девочкой, попомните мои слова.

Как обычно, когда она говорила, генерал восторженно смотрел на нее с таким видом, что миссис Уэбб Уэстон подумала о «нездоровом интересе». Хелен прервал раскатистый хохот мистера Уэбб Уэстона. Он проговорил:

— Забавная ситуация. Бедные бастарды принца Уильяма. Ни одного наследника среди них! Ха, ха! Битая карта.

Внезапно ротик его глупой жены сердито сложился сердечком, и она быстро возразила:

— Джон! В самом деле! Как можно! Даже стены имеют уши, ты же знаешь.

— Что это означает, мама? — спросила Виолетта.

— Это означает, что ты слишком много разговариваешь, — ответила Хелен.

— Это означает, что у принца Уильяма есть дети, но они не могут наследовать трон, — сказал Джон Джозеф.

«О, Боже, — подумал Джекдо. — Она собирается спросить, почему. Сразу видно, что Джон Джозеф не учился раньше в школе. Он слишком мало знает девочек».

Пока Виолетта колебалась, озабоченный Джекдо быстро засунул ей в рот кусок пирога прямо со своей тарелки. Она попыталась протестовать, а генерал спроси:

— Что с тобой, мой мальчик? Тебя покинул рассудок вместе с хорошими манерами?

Джекдо покраснел — к тому же он ощутил на себе взгляд своего кумира Джона Джозефа — и сказал:

— Нет, сэр.

— Тогда что ты делаешь со своей сестрой?

— Он делится с ней своей едой, — поспешила сказать Хелен. — Думаю, это очень любезно с его стороны. Спасибо, Джекдо.

Мальчик с благодарностью взглянул на нее и от смущения шумно отхлебнул чай из чашки.

— О, — с сомнением протянула миссис Уэбб Уэстон. — Да. Разумеется. Нужно поторопиться с вашей трапезой, а то скоро сюда придут слуги. — Она повернулась к Хелен. — Действительно, так досадно, но этот обычай существует здесь с давних времен. Когда-то они устраивали танцы в старом сарае, но эта традиция закончилась, когда бедная мисс Мэлиор Мэри постарела. Такая досада. Тем не менее, сейчас они приходят в кухню на ужин, а затем их детям разрешается немного поиграть здесь. Впрочем, слуг осталось не так уж много, ведь все здесь пришло в упадок. — Она улыбнулась, как бы оправдываясь.

— Совершенно верно, — сказал ее муж. — Средств не хватает. Тяжелые времена. Ничто не может длиться вечно.

Было не совсем ясно, что он имеет в виду: то ли его деньги пришли к концу, или же его собственное счастье отвернулось от него, — но из деликатности никто ни о чем не спросил. Воспользовавшись всеобщим молчанием, Виолетта судорожно проглотила свой пирог и быстро спросила хозяйку замка:

— А мы можем поиграть во всем доме, мэм, пожалуйста?

Миссис Уэбб Уэстон в нерешительности заколебалась:

— Восточное крыло в совершенно плачевном состоянии…

— О, позволь им посмотреть его, мама, — вмешался в разговор Джон Джозеф. — Они ничего там не повредят. К тому же, здесь мисс Хасс.

Несчастная гувернантка, не проронившая ни слова за столом, подняла голову и кивнула без особого энтузиазма.

— Хорошо, — сказала его мать. — Но только никому не входить в часовню. Там слишком сыро. К тому же, — набожно добавила она, — дети не должны играть в месте, где проходят богослужения.

— Разве они бывают не в Длинной Галерее? — спросила Хелен.

— Первоначально проходили там. Но кузина Мэлиор Мэри все переменила. У нее появилось много странностей в преклонные годы, вы же знаете.

— Кто-то однажды сказал мне, что эта часовня заколдована.

Миссис Уэбб Уэстон почувствовала себя неловко и сказала:

— Les enfants[6], Хелен!

Джону Джозефу вдруг захотелось пошалить, и он заявил:

— Это правда. Его заколдовал шут. Можно я возьму мальчиков на охоту за привидением, мама?

— Нет, нельзя. Что за разговоры? Хелен, дети, пойдемте. Посмотрим, что приготовили внизу. Я приказала приготовить ветчину и телячий бок. Надеюсь, этого будет достаточно.

Внезапно выражение ее лица стало озабоченным, и Джекдо ощутил к ней жалость. Было очевидно, что они очень ограничены в средствах: Саттон буквально выпил из них всю кровь. Джекдо гадал, сколько они смогут еще прожить в такой бедности.

Впрочем, когда они спустились вниз, все увидели, что хозяйка постаралась на славу. Большой стол, покрытый заштопанной, но тем не менее белоснежной хрустящей скатертью, ломился от простых, но сытных и вкусных блюд. Баранья нога, пироги с курятиной и зайчатиной, сыры, пудинги, бисквиты, кувшины с элем и разнообразные сладости для детей. Посредине стола возвышался огромный рождественский торт с глазурью, на котором кремом были написаны святочные поздравления. Вокруг стола стояли, глядя на угощение, слуги, служанки и их дети. Здесь были домашняя прислуга, садовники и рабочие с фермы, которые служили в поместье. Триста лет тому назад, при сэре Ричарде Уэстоне, одних только лакеев насчитывались десятки, даже последний предок теперешних владельцев замка по мужской линии, Джон Уэстон, выдавая замуж на Святую Троицу свою приемную дочь Сибиллу, шел в сопровождении восьмидесяти слуг. Но теперь людей в замке осталось мало. Впрочем, это не помешало им приветствовать радостными криками хозяина и хозяйку. Мистер Уэбб Уэстон в ответ добродушно крикнул:

— Счастливого Рождества! Садитесь все. Пунш горячий. Ха-ха!

И пир начался.

Джекдо никогда раньше не видел ничего подобного. Розовощекие детишки дрались за место поближе к торту, а взрослые толпились вокруг чаши с пуншем.

Шуму от них было не меньше, чем от сотни человек. Огромная кухня наполнилась смехом и криками, радостными возгласами и забавной приглушенной бранью. Несмотря на то, что Саттон переживал не лучшие времена, эти люди были решительно настроены хорошо повеселиться.

Джон Джозеф стоял среди слуг и чувствовал себя совершенно свободно. — Он приподнимал самых маленьких, чтобы они могли дотянуться до вкусного кусочка, и даже заставил потесниться какого-то толстого мальчишку, чтобы хватило места худенькому, бледному и хромому ребенку.

— Почему он такой? — прошептал Джекдо. — Что с ним случилось? — Он смотрел на искалеченную ногу мальчика, которая была короче другой и не касалась пола, что живо напомнило Джекдо о его собственном уродстве. Он тайком спрятал под скатерть свой ботинок.

— Он попался в капкан для людей.

— Куда?

— В капкан для людей. Их ставят на браконьеров, и железные зубья капкана разрывают мышцы и ломают кость.

— Бр-р-р…

— Впрочем, последний такой капкан в нашем поместье выбросили на помойку лет десять назад.

— Но все равно это очень жестоко.

Глаза Джона Джозефа внезапно сверкнули:

— Да, это жестокий дом, Джекдо.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь все не так, как у людей. Говорят, что на владельце замка лежит проклятие.

За спиной Джона Джозефа сверкнул кувшин, и внутри него начли вырисовываться картины. В голове Джекдо снова плясали звезды.

— Это очень древнее проклятие, — продолжал Джон Джозеф, не замечая остановившегося немигающего взгляда Джекдо. — Я слышал, что оно поражает самого владельца и наследника. Наследник, как правило, умирает молодым, а от хозяина совсем отворачивается удача. Ты посмотри на моего отца. До тех пор, пока он не унаследовал замок, он ни разу не брал денег в долг. А теперь он полностью разорен. Но на что это ты смотришь?

Джекдо не отвечал, и Джон Джозеф проследил за его взглядом, но не увидел ничего, кроме медного кувшина, висевшего над деревянной балкой. Джон Джозеф перевел взгляд на мальчика и подумал: «Действительно забавный, ему подходит прозвище Джекдо, у него блестящие черные глаза и смуглое задумчивое лицо».

— Эй, проснись! — воскликнул он.

Джекдо посмотрел на Джона Джозефа невидящим взглядом, и по телу того пробежала легкая дрожь. На мгновение он ощутил, что в этом мальчике скрыта какая-то древняя таинственная сила.

В этот момент Джекдо затряс головой и побагровел под взглядом своего собеседника, которого он, Джекдо, считал самым красивым и умным человеком на свете.

— Прости, пожалуйста, — пробормотал он.

— Куда это ты так уставился?

Джекдо замялся в смущении:

— Понимаешь, иногда я вижу такие картины… отражения в блестящих предметах. Но это невозможно объяснить.

Джон Джозеф задумался, его голубые глаза подернулись легкой дымкой. Природное любопытство и стремление все расставлять по своим местам требовали продолжить расспросы. Но он почувствовал, что родственник стесняется.

— Когда-нибудь расскажешь мне об этом?

— Попытаюсь.

Внезапно до мальчиков донесся аромат гиацинта и шуршание платья Хелен, незаметно подошедшей к ним.

— У вас все в порядке? — спросила она.

Улыбка ее предназначалась обоим, но Джон Джозеф понимал, что вопрос обращен только к ее сыну: она нежно заботилась о своем странном, не похожем на других ребенке. Джон Джозеф на мгновение подумал о своей матери с ее жеманством и деланным смехом, и позавидовал Джекдо из-за того, что его матерью была Хелен, эта черноволосая женщина, в жилах которой течет испанская кровь. Он вспыхнул от смущения, когда она внезапно наклонилась к нему и взяла за руку.

— Джон Джозеф, Джекдо без меня не натворил тут никаких глупостей?

— О, нет. Вовсе нет, мэм.

Он понимал, что держится чересчур чопорно, но все же приподнялся и слегка поклонился, при этом отчаянно надеясь, что она не станет над ним смеяться. Но даже если Хелен и стало смешно, она ничем не выказала этого, а лишь взяла его двумя пальцами за подбородок и произнесла:

— Я уверена, ты станешь ему хорошим другом. Хотя вас разделяют четыре года, мне кажется, для своих лет Джекдо достаточно сообразительный.

— Да, мэм.

Джон Джозеф чувствовал себя круглым идиотом. Эти фальшивые светские формальности ужасно раздражали его. Хелен пристально взглянула на него, и Джон Джозеф почувствовал, как покраснел.

— Я так рада, что вы нашли с ним общий язык. Они с Робом совсем разные. Даже трудно поверить, что они братья.

— Да, вы правы, мэм.

Сердце Джона Джозефа бешено колотилось, он был не в состоянии поднять глаза на свою обворожительную родственницу.

— Ну, так как, решено? Вы с Джекдо навсегда останетесь добрыми друзьями?

Даже если бы ее сын был отвратительным тупицей, Джон Джозеф все равно сказал бы «да», чтобы она осталась довольна. Но прежде чем он успел это сделать, к ним подошел отец Джекдо, который, с точки зрения Джона Джозефа, был очень скучный, самоуверенный и вообще был недостоин подавать ей перчатки.

— Развлекаетесь? — игриво спросил генерал и при этом смерил Джона Джозефа таким убийственным взглядом, что молодой человек еще долго не мог прийти в себя.

— Да, дорогой, развлекаемся. А ты?

— Что же, здесь вполне, вполне сносно.

Генерал с отвращением посмотрел на пирующих слуг. Он ненавидел суету и беспорядок. В глубине души он был уверен, что служба в армии приносит пользу любому мужчине. Генерал пригвоздил к месту Джона Джозефа уничтожающим взглядом и спросил:

— А вы собираетесь послужить своему отечеству, молодой человек?

— Если бы я решился на это, сэр, то хотел бы дослужиться до высоких чинов, но для католика это едва ли возможно.

Джон Джозеф уже снова владел собой, и в ответе его прозвучала некоторая колкость — генерал совсем забыл, что Уэбб Уэстонов из Саттона до сих пор связывают с католической Церковью прочные узы.

— Э-э-э… Ну, да… Конечно, но католикам не возбраняется быть офицерами…

— Но ведь и не поощряется, не так ли, сэр?

— Ну…

Генерал очень обрадовался, потому что в этот момент до него, донесся пронзительный голосок миссис Уэбб Уэстон, которая звала детей приступить к играм, а взрослых — к танцам.

— Видимо, нет, — пробормотал он, прикрывая рот ладонью, и уже собирался поклониться своей жене и пригласить ее на джигу, как Джон Джозеф неожиданно опередил его. К стыду и гневу пожилого генерала Хелен увели у него прямо из-под носа.

— А ты бы лучше шел играть с младшими, — сказал он Джекдо, чтобы скрыть свое раздражение. — Смотри, они уже начали без тебя. Поспеши, мисс Хасс тебя зовет.

И действительно, длиннолицая гувернантка, похожая на отбившуюся от стада грустную овечку, уже выходила из кухни, а за ней нетерпеливо семенили малыши.

— Отец, я должен с ними идти?

— Ну, да, конечно, должен. Если твой кузен, или кем он там тебе приходится… — генерал взглянул в сторону танцующих Джона Джозефа и Хелен, — вообразил, что он уже достаточно взрослый, чтобы оставаться здесь, то это не значит, что у тебя должны быть подобные мысли. Иди к брату и сестре.

— Но это опасно, сэр.

— Что ты болтаешь? Что значит «опасно»? — генерал Уордлоу чувствовал, что его терпение вот-вот лопнет. — Объясни мне, что для тебя может быть опасного в игре с ребятами? Иногда ты просто приводишь меня в отчаяние, Джон. И как у меня мог родиться такой простофиля?

— Но, сэр, только что у меня было видение, и мне показалось, я вижу закрывающуюся крышку гроба.

Этого генерал уже не выдержал:

— Вон отсюда, Джекдо! Я устал от тебя и от твоих фантазий. Твоя мать делает большую ошибку, что поощряет твои глупые выдумки. Я поговорю с ней об этом самым серьезным образом. И еще я основательно поразмыслю над тем, не отправить ли тебя в закрытую школу. Если бы не твоя проклятая нога, с каким удовольствием я бы отослал тебя в армию!..

Впрочем, несмотря на свою вспыльчивость, генерал вовсе не был бесчувственным человеком, и вид побледневших губ его младшего сына оказался для него невыносимым.

— Джекдо!

Но было уже поздно. Мальчик выбежал из комнаты, глотая горячие слезы, грозившие опозорить его при всех.

Празднование святочного дня было окончено, и мистер и миссис Уэбб Уэстон стояли со своими четырьмя детьми в дверях кухни и прощались с веселыми и довольными гостями. Горячий пунш и эль сделали свое дело: кругом слышался смех и царило оживление, слуги вереницей выходили из дома на улицу и под морозным звездным небом громко распевали песню, которой вторили завывания старого слепого лиса. Семьями и дружескими компаниями работники поместья расходились по темным улицам и шли к своим фермам и жилищам. Их построили еще во времена сэра Ричарда Уэстона, и они назывались: коттедж Бычья Глотка, ферма Девичья Роща, дом Дубовые Листья. Люди еще не успели скрыться в темноте, когда Джон Джозеф сказал:

— А где Сэм Клоппер? Я что-то не видел, чтобы он уходил.

— Сэм? — повторила его мать.

Она даже не заметила бедного маленького хромого, который мог легко затеряться в толпе взрослых людей. На самом деле он мало заботил ее — втайне она чувствовала к этому грустному калеке почти отвращение, — и, раз он был одет и накормлен (что входило в ее обязанности хозяйки имения, так как мальчик был сиротой), она вовсе не думала о нем.

— Кто? — спросил мистер Уэбб Уэстон.

— Клоппер, папа. Мальчик, который попал в капкан. Если ты помнишь, его прабабушка когда-то прислуживала матери кузины Мэлиор Мэри. Он говорил, что Клопперы жили в замке Саттон еще с давних якобитских времен.

— Ах, тот…

— Да, тот. Ты видел, как он уходил?

— Нет. Я думаю, он где-нибудь заснул. Дохлый, как котенок. Бедное создание.

— Может, поискать его?

— Не сейчас, Джон Джозеф. Я действительно слишком устал. Мне кажется, я видел, как он уходил с Блэнчардами. А теперь давай, иди в дом.

Внезапно возник густой запах гиацинтов, и Джон Джозеф понял, что сзади к семье подошла Хелен. Он повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Ее темные глаза переполняло какое-то тайное чувство, когда она сказала:

— Джекдо приносит вам всем свои извинения. Во время игры в прятки у него заболела голова, и он лег в постель.

— Он заболел?

— Нет, просто устал.

— У него это бывает временами, — послышался из темноты голос генерала Уордлоу. — Он слишком чувствительный.

— Он обладает древними цыганскими способностями, — задумчиво сказала Хелен. — Вы же знаете о связи Гейджев с Фитцховардами, Кэролайн?

— Да, я что-то слышала об этом, — нетерпеливо ответила миссис Уэбб Уэстон. — Ну, так мы идем?

Все повернулись и отправились обратно в кухню, блестевшую начищенными кувшинами и кастрюлями. Никто больше не вспоминал о Сэме Клоппере. И только в темноте Саттон-парка старый слепой лис издал громкий тоскливый крик, направляясь, никем не замеченный, к своему одинокому логову.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В открытое окно детской долезши с реки звуки лета: всплески весел, отдаленный приглушенный смех, приятный баритон, напевающий песню. На фоне всего этого слышалось щебетание согретых летним солнцем птиц, раздавалось мычание скота на пастбищах Марбл Хилл, доносился ласковый плеск Темзы.

Горация вздохнула и записала в своей тетради: «Джеймс Уолдгрейв, второй граф Уолдгрейв, родился 14 марта 1715 года, был самым близким другом и советником Георга II. Умер от оспы 28 апреля 1763 года. Уолпол считает, что, если бы он прожил дольше, то стал бы главой партии вигов. Уолпол пишет о женитьбе графа в 1759 году на его племяннице Марии».

Горри положила перо и подошла к окну. Именно благодаря этому браку — женитьбе второго графа Уолдгрейва на внебрачной дочери графа Горация Уолпола — они и унаследовали этот милый Строберри Хилл. Замок, на землях которого сейчас веселились и играли ее братья и сестры и в котором она безо всякой своей вины вынуждена была сидеть взаперти в такой прекрасный день и переписывать краткую семейную историю.

На самом деле это Аннетта подвесила ведро с водой над дверью в детской, чтобы облить Иду Энн, когда та войдет в комнату. Но когда в детской неожиданно появился граф и вся вода вылилась на него, Аннетта только потупила свои глаза с поволокой и кротко присела в реверансе. А когда граф закричал:

— А-а-а, проклятье, черт побери! Кто это натворил? — Горри не удержалась и захихикала. Ее насмешил контраст между обычной элегантностью отца и его теперешним жалким видом. Если бы она сейчас же извинилась, то все было бы забыто, но она смеялась все больше и больше, она просто заливалась хохотом, хватаясь за живот.

— Ох, на кого ты похож, папа! — задыхаясь, кричала она.

— Посмотрим, на кого будете похожи вы, мисс, — сурово произнес отец.

И вот теперь она сидела в четырех стенах в такую жару, а Аннетта прохлаждалась, гуляя возле реки в легком муслиновом платье. Горация снова вздохнула и вернулась к столу.

С ожесточением она вывела еще несколько фраз: «В то время как второй граф женился на Марии Уолпол, он был уже не первой молодости и не считался красавцем. Но по своим душевным качествам и силе воли он стоял на первом месте среди женихов всей Англии». Горри высунула язык, чтобы лучше сосредоточиться. «А леди Уолдгрейв после смерти леди Ковентри была признана первой красавицей страны. Единственным ее недостатком была склонность к излишней роскоши. Сэр Джошуа Рейнолдс писал ее портрет семь раз. После смерти мужа за ней ухаживал герцог Портлендский. Но она тайно вышла замуж за принца Уильяма Генри, герцога Глостерского. Королевская семья долго не хотела признавать этот брак».

Горация остановилась. Ей нравилась скандальная слава ее двоюродной прабабки. Втайне она лелеяла мечту превзойти ее и вести бурную жизнь, полную приключений. Но одна из младших дочерей небогатого графа едва ли могла на это надеяться. Разыскать хороших женихов для девушек будет нелегкой задачей, несмотря на то что они носят славное имя Уолдгрейв.

Горри снова склонилась над своей тетрадью и написала: «Второй граф не оставил после себя мужского потомства, поэтому графство перешло к его брату Джеймсу, шталмейстеру королевы Шарлотты. Он умер от апоплексии в собственной карете близ Ридинга, и графство унаследовал его сын Джордж, взявший в жены красавицу кузину леди Лауру Уолдгрейв».

Горация улыбнулась. Это была та самая бабушка, на которую она так походила; бабушка, которая приехала жить в Строберри Хилл с двумя сыновьями, и один из них — дядя Горации, пятый граф, утонул в реке, когда учился в Итоне в возрасте десяти лет.

Этому несчастному случаю ее отец был обязан тем, что получил титул, и тем, что за свою жизнь больше ни разу не подходил близко к воде. Когда другие катались на лодке, он предпочитал посидеть на солнышке, расстегнув рубашку и сняв воротничок. Именно поэтому граф поощрял своих детей учиться плавать, и они с самого раннего детства свободно плавали в реке.

Горация снова взяла перо.

«Легендарная, — Горри очень нравилось это слово, — леди Лаура была матерью Джона Джеймса, нынешнего, шестого, графа, который является отцом Джона Джеймса Уолдгрейва, эсквайра (рожден вне брака); Джорджа, виконта Ньютона; леди Аннетт; Уильяма (покойного); леди Горации (автора этих строк) и леди Иды.

Подписано Горацией Элизабет Уолдгрейв в год 1831 от Рождества Христова в правление Его Величества Уильяма IV».

Она закончила работу, но должна была оставаться в своей комнате до тех пор, пока ее не позовут. Когда она подошла к окну в очередной раз, граф, прогуливающийся на лужайке перед замком, заметил се. Она поспешно отпрянула от окна, но отец крикнул:

— Горри! Горри! Чем ты занимаешься?

Горация медленно спустилась по лестнице, прошла через Малую Гостиную на залитую солнцем лужайку, щурясь от яркого света.

— Ну что?

— Я все сделала, сэр.

— Неужели так быстро? Что же ты написала?

— Все о моей двоюродной прабабке Марии, и о графе, который умер от апоплексии в карете, и о моей красавице бабушке. Я должна принести тетрадь?

Граф потер лоб тыльной стороной ладони:

— Нет, не теперь, я посмотрю ее вечером.

— А можно мне теперь пойти на реку?

— Погоди минутку, давай сначала поговорим, — граф похлопал по траве, приглашая дочку присесть рядом с ним. — Садись, не бойся. Твоя мама сейчас отдыхает в тени и не станет кричать, что ты испортишь платье.

Она села рядом с отцом, и он погладил ее по волосам, как котенка.

— У тебя голова так и горит.

— Что, правда?

Граф засмеялся:

— Нет, это только так кажется из-за солнца.

Граф прикрыл глаза.

— А я похожа на красавицу леди Лауру?

Он кивнул с улыбкой:

— Да, ты точь-в-точь леди Лаура.

— А почему ты ни разу не навестил се, когда жил в Париже?

— Она бы не одобрила мою женитьбу на твоей матери. Я просто разрывался на части.

Горация пристально взглянула на него. Отец был очень красив, тело его покрывал ровный загар. Дочери почему-то не хотелось верить его словам. Глаза графа выдавали его. В нем до сих пор чувствовалась та бесшабашность, которую унаследовали от него Джей-Джей и Джордж.

— А ты очень любил маму?

Граф открыл глаза, и Горри, как всегда, удивилась их яркой голубизне и живости.

— Да.

Но, отвечая ей, граф позволил себе улыбку, которую ему не следовало допускать. Ведь Горация прекрасно знала, что именно мать поймала отца в свои сети и заставила на себе жениться. На мгновение это ее встревожило.

— А меня ты любишь?

Лицо графа тут же стало очень серьезным:

— Я люблю всех моих детей, Горация. Даже эту маленькую проказницу Иду Энн. И я прекрасно знаю, что ведро с водой предназначалось ей. Может быть, я и старею, но еще не совсем отупел. Да, я всех вас очень люблю. Возможно, я и не был рожден для того, чтобы стать отцом, но настолько привык к этому, что чувствую себя, как рыба в воде. — Он посадил дочь к себе на колено и звучно чмокнул в щеку. — Ты хорошая девочка, Горри, и очень миленькая. Сколько тебе лет сейчас? Я тут с вами совершенно запутался.

— Восемь, сэр.

— Восемь? Да? Ну что же, лет через десять из тебя получится прекрасная невеста.

— Ах, как я хотела бы этого. Мне хочется выйти замуж за храброго человека, чтобы он был адмиралом, или гусаром, или кем-то в этом роде.

— Значит, так оно и будет. Запомни, у тебя получится все, чего ты захочешь, если ты по-настоящему будешь желать этого.

— А у тебя получилось?

— Ну, конечно, нет, маленькая шалунья. Меньше всего в этом жестоком мире тебе следует подражать своему бедному отцу, — граф расхохотался и хлопнул себя по бедру. — Впрочем, тебе нечего бояться: если в тебе есть хоть что-то от матери, то ты станешь женой самого морского министра Англии или фельдмаршала.

Горация обвила его шею руками:

— Я передумала идти на реку. Мне так редко удастся поговорить с тобой наедине.

Шестой граф Уолдгрейв лукаво подмигнул ей:

— На протяжении многих лет самые разные люди говорят мне то же самое.

— Возвращаемся домой. Уже пора. Давай, мальчик, вперед, давай.

С этими словами мистер Уэбб Уэстон повернул своего гнедого гунтера[7], и тот рысцой затрусил по дорожкам парка.

В поместье Саттон царило лето во всей своей красе. Знойная духота выгнала Джона Джозефа из дому: он подумал, что неплохо было бы искупаться, и направился к реке Уэй, протекающей по искусственному руслу. Канал, позволивший орошать поля, был прорыт еще при сэре Ричарде Уэстоне перед гражданской войной. Речка весело журчала среди зеленых зарослей и плескалась под небольшим деревянным мостиком, по которому сейчас проезжал наследник поместья, и стук копыт его коня отдавался эхом на ветхих, покрытых мхом бревнах.

Лето было в самом разгаре, жизнь вокруг так и бурлила. Над гривой лошади все время кружились две коричневые бабочки; в небесах порхали беспечные ласточки; лебеди на реке запрокидывали томные длинные шеи, чтобы как следует разогреть клювы на солнышке, прежде чем нырнуть в холодную глубину. Откуда-то издали доносилась божественная мелодия флейты, вплетаясь в волшебный мир разомлевшего от жары послеполуденного часа. Когда Джон Джозеф соскочил с лошади и присел погреться на солнышке, музыка еще продолжала звучать. Юноша свернул свой плащ, превратив в подушку, подложил его под голову и закрыл глаза. Он не думал о том, была ли эта музыка на самом деле или она ему только чудилась, он, казалось, забыв обо всем, наслаждался теплым летним днем.

Но, несмотря на внешнее спокойствие, в мыслях Джона Джозефа царило смятение. Прошлой ночью ему опять снился сон — впервые за два года после исчезновения Сэма Клоппера. Джон Джозеф снова видел себя на поле битвы, слышал хрипы и стоны умирающего солдата, которым был он сам, и последние слова, с которыми он обращался к измученной девушке, сидевшей у его изголовья; он снова говорил ей о проклятии замка Саттон. Но существовало ли это проклятие в действительности?

Джону Джозефу стало неуютно, и он пошевелился. За минувшие столетия произошло столько трагедий — смерти, безумие и даже заключение в тюрьму, как в случае с бедняжкой Мэлиор Мэри, — поэтому легенда о королеве Эдит, проклявшей владельца поместья, казалась весьма достоверной. Джону Джозефу уже исполнилось восемнадцать лет, он окончил школу и теперь целиком и полностью зависел от милости этого ужасного места.

— Отец, ты веришь, что Саттон заколдован? — спросил он прошлым вечером мистера Уэбб Уэстона, когда остался с ним наедине.

— Не знаю. Забавное место. В начале моей жизни у меня не было долгов. Теперь я разорен. Ничего не попишешь. Приходится сдавать внаем. Единственная надежда.

— Но что будет со мной, сэр? Каким будет мое будущее? Я стану владельцем знаменитого поместья?

Мистер Уэбб Уэстон помрачнел:

— Думаю, да. Ужасная перспектива. Бедный мальчик.

Джон Джозеф опрокинул стаканчик портвейна:

— В Британской армии мне карьеры не сделать. Католику никогда не позволят достичь высокого положения. Возможно, мне следует уехать за границу.

Мистер Уэбб Уэстон крякнул и покачал головой:

— Что, другой подходящей профессии нет?

— Нет, сэр. Я всегда мечтал о карьере военного, хотя и верю, что, в конечном счете, погибну на войне.

Мистер Уэбб Уэстон не расслышал его.

— Прекрасная жизнь. Мужское общество. Свежий воздух. Заслуженное уважение. Стоящее дело, — проговорил он.

Джон Джозеф налил себе из графина еще стакан красного вина.

— Да, замок нашел еще один способ уничтожить хозяина имения, — задумчиво сказал он.

— Что ты?

— Я о тебе, отец. Он разорил, высосал все деньги, буквально раздавил тебя.

— Да.

— Но я все же наследник этого скверного места, будь оно проклято!

— Конечно. Всегда было так.

Джон Джозеф махнул рукой:

— Возможно, я просто глуп.

Он подумал, что его родственники Хелен и Джекдо смогли бы его понять, хотя он и не виделся с ними со времени того давно прошедшего рокового Рождества.

Мелодия флейты зазвучала громче. Глаза Джона Джозефа распахнулись, и его зрачки превратились в черные точки в холодной синеве глаз. К нему приближалась пестрая фигура, и на расстоянии было невозможно определить ее пол и возраст. На лицо незнакомец надвинул большую красную шляпу, полы плаща волочились по земле. У губ он держал флейту и казался истинным олицетворением Крысолова.

Джон Джозеф с удивлением уставился на него, но незнакомец, явно не замечая его пристального взгляда, приблизился настолько, что юноша смог разглядеть его. Это был не бродячий музыкант, а смуглая девушка, которая беззаботно брела по лесу. Ее веселые ореховые глаза сияли на загорелом личике, перепачканном грязью, а маленькие смуглые руки мелькали над флейтой, как две бегающие мышки.

— Здравствуй, — сказала она, поймав его взгляд. — Я — Кловерелла. А ты, должно быть, сын хозяина Джон Джозеф.

Он никак не мог поверить в ее реальность и продолжал неподвижно сидеть на месте, напрочь забыв о хороших манерах.

— Я напугала тебя? Прости, я не хотела. Ты раньше не встречал меня здесь, потому что я новенькая.

— Да ну! — это вес, что он смог выдавить из себя мальчишеским фальцетом.

Она села рядом с ним, и Джон Джозеф увидел две грязные пятки и пару загорелых ног.

— Да. Я — побочная дочь старика Блэнчарда. Когда умерла моя мать, я пешком пришла сюда из Уилтшира. Мне не хотелось, чтобы этот старый хрыч видел, как мы голодали. А ты когда-нибудь голодал?

— Э-э, нет.

— Так я и думала. Когда я пришла к нему, он сказал мне, что замок обнищал и обветшал, и что там мне не найдется работы. Но я сказала, что мне не нужна плата, лишь бы было где переночевать. Не хочешь подымить за компанию?

Откуда-то из складок одежды она извлекла глиняную трубку и принялась курить ее, часто затягиваясь.

— Нет, спасибо.

— А ты не очень-то болтлив, как я посмотрю.

Джон Джозеф выпрямился и одернул на себе куртку:

— Я хотел бы напомнить вам, мисс Блэнчард, что вы говорите с сыном своего работодателя.

Девушка так и покатилась со смеху, и Джон Джозеф не смог не заметить удивительно белозубую улыбку на ее черном от грязи лице.

— Провалиться мне на этом месте! Да ты сейчас лопнешь от злости. Ну, ладно, я пойду. — Она поднялась и вывела короткую трель на флейте. — Всего хорошего вам, сэр, не в обиду будь вам сказано.

И Кловерелла весело зашагала по берегу реки, наигрывая какую-то песенку.

Джон Джозеф несколько секунд смотрел ей вслед, а потом вскочил на ноги и побежал догонять.

— Мисс Блэнчард! Мисс Блэнчард!

— Разрешаю тебе звать меня Кловереллой.

— Кловерелла…

— Да?

— Оставайся, поболтаем. Ты — самая веселая собеседница из тех, что мне попадались.

— Вот тут ты не соврал. Что ж, хорошо. Не хочешь поплавать? Я не мылась неделю и чувствую, что малость измазалась. Заметно?

— Да, заметно.

— Значит, надо купаться.

Она кинула свою шляпу на куст боярышника, и Джон Джозеф с удивлением увидел, как по ее плечам рассыпалась густая грива черных кудрей.

— А у тебя красивые волосы, — сказал он.

— Мне уже говорили. А ты плаваешь голым?

— О, боже, конечно, нет.

— Ну, что ж, а я плаваю. Другого способа вымыться я не знаю. Извини, но ничего не попишешь.

Плащ полетел следом за шляпой, а за ним — оборванная юбка и блуза. Как не трудно было догадаться, нижнего белья она не носила. Девушка стояла напротив него, тоненькая, загорелая, совсем нагая.

— Я еще ни разу не видел женщину без ничего.

— Ну, что ж, теперь видишь. Нечего глазеть. Разве твои учителя не говорили тебе, что это невежливо?

С этими словами она прыгнула в реку. Джон Джозеф, оставаясь на берегу, смотрел, как она вынырнула и стала на ноги.

— Здесь мелко, иди сюда, я тебя не укушу.

Все еще колеблясь, он снял куртку, рубашку и брюки, некоторое время постоял в нижнем белье, потом нырнул в воду. До него донесся хохот Кловереллы.

— Ох, мистер Джон Джозеф, — произнесла она. — Вы так забавно выглядите.

Минут десять они молча плавали. Наконец, оба продрогли, несмотря на жару. Кловерелла, выйдя на берег, стала вытираться юбкой.

— Клянусь, это было чудесно, — сказала она. — Ну, как, теперь я выгляжу лучше?

Она стояла спиной к Джону Джозефу и тихо посмеивалась про себя, сознавая, что он не может отвести глаз от нагого женского тела, с таким бесстыдством открывшегося ему.

— Да. Думаю, да.

— Ты не уверен? Хочешь, чтобы я повернулась?

— Если ты это сделаешь, я швырну тебя на землю, распутница.

— О-хо-хо! Что за гневные слова я слышу от девственного хозяйского наследника?

Она повернулась и дерзко расхохоталась прямо ему в лицо, понимая, что невыносимо желанна, когда стоит вот так, с запрокинутой головой, и глаза ее сверкают буйным весельем.

— Может быть, я и девственник, но я могу и постараться, мисс Блэнчард.

— Я в этом не сомневаюсь, мистер Уэбб Уэстон.

— Вы что, хотите, чтобы я вам это доказал?

— Почему бы и нет? Научиться кое-чему от такой девушки, как я, — это не самое плохое занятие для такого милого молодого человека, как вы.

— Тогда скажи, что мне делать.

— Ну, что же, для начала поцелуй меня… — ее губы оказались такими же теплыми и сладкими, как и ее имя. — А теперь обними меня вот так. — Ее кожа была блестящей и нежной, как воск.

— О, Кловерелла, какая ты гладкая, вот здесь, потрогай…

— Ох, Джон Джозеф, из тебя получится чудесный любовник.

Он засмеялся от восторга: его охватило непередаваемое чувство, когда девушка скользнула вниз и оказалась лежащей перед ним на траве. Юноша никогда прежде не испытывал такого счастья, как сейчас, когда он сбросил с себя остатки одежды, и Кловерелла, увидев это, издала радостный возглас.

Джон Джозеф опустился рядом с ней на колени со словами:

— Надеюсь, что не разочарую тебя.

— Если ты разочаруешь меня на этот раз, тебе еще представится случай поправить дело.

— И сколько таких случаев у нас впереди?

— Это уж как ты скажешь, в конце концов, ты здесь хозяин.

Больше он говорить не мог. Он разом забыл обо всех своих тревогах, о замке Саттон, о долгах своего отца; все растворилось в необузданной страсти чувственных утех. Первый раз в жизни женское тело позволило испытать ему настоящее блаженство, невинное и греховное одновременно. Но в этот момент он почему-то подумал о девушке из своих снов и о том восторге, который им однажды будет суждено разделить вдвоем.

— Это превосходно, генерал Уордлоу. Это просто великолепно!

— Неужели? Могу сказать, что я вполне доволен. Ты хорошо потрудился, Джон. Очень хорошо.

Генерал стоял спиной к свету, лившемуся из окна кабинета старшего учителя, и в некотором замешательстве вглядывался в лицо наставника Джекдо.

— Да, сэр, вам следует гордиться им. Могу честно сказать, что я никогда не видел четырнадцатилетнего мальчика, добившегося таких успехов, как ваш сын. Когда он приехал в Винчестер, то уже достаточно бегло говорил по-испански, а теперь к этому добавились французский, немецкий и итальянский. А со следующего семестра он начнет учить еще и русский. Ваш сын — украшение нашей школы.

— Никогда не подозревал в нем таких способностей.

— Это природный дар, генерал. Настоящий природный дар.

Они говорили о Джекдо так, словно его не было в этой комнате, и, в конце концов, он вынужден был сказать: «Благодарю вас, господа», — чтобы привлечь внимание хотя бы одного из них.

Оба они повернулись и в один голос произнесли:

— Мы вами гордимся, молодой человек. — Они не смогли бы сказать это лучше, даже если бы тренировались говорить хором.

Джекдо поклонился с серьезным видом, и генерал впервые в жизни взглянул на своего сына другими глазами. До сих пор, думая о Джекдо, он всегда презрительно прибавлял в своем уме к имени мальчика слово «калека».

— Ну, что ж, Джон, должен сказать, что решение послать тебя в Винчестер пошло тебе на пользу. Я так и знал, что эта школа пробудит твои добрые задатки.

— Способности к языкам всегда были при нем, генерал, — одобрительно сказал наставник. — Они проявились бы в любом случае, в какую бы школу он ни попал.

— Но Винчестер изменил его к лучшему. До этого у него голова была забита всяким вздором, доктор Фиске. Он просто спал на ходу. Два года назад я за него очень беспокоился.

— А что с ним было?

— Он все время мечтал о каких-то мистических вещах.

Доктор Фиске непонимающе взглянул на генерала, но тут вмешался сам Джекдо:

— У меня были предчувствия, сэр, а мой отец считал, что это — нездоровые явления.

Наставник кивнул и не произнес ни слова.

— Что бы там ни было, надеюсь, все уже позади, — поспешно произнес отец мальчика. — Сейчас приходится думать о серьезных вещах, правда, Джон? Подумать только — французский, немецкий и итальянский, — и все за такой короткий срок.

Генерал, прищурившись, поглядел на сына, и снова в глаза ему бросились черная прядь волос на лбу и блестящие, как драгоценные камни, глаза.

— Ты подрос и стал похож на свою мать, — сказал он.

— Она не смогла приехать? — полуутвердительно, полувопросительно произнес наставник.

— У нее небольшое недомогание. В общем, ничего страшного, — но, заметив, как нахмурился Джекдо, тут же добавил: — Легкая простуда, тебе не о чем беспокоиться. Ну, что ж, мне пора. Так держать, мой мальчик.

Отец ушел, а Джекдо продолжал молча стоять, не двигаясь с места и глядя на своего учителя.

— Расскажи мне о своих предчувствиях, — внезапно попросил наставник.

— Нет, лучше не стоит, сэр.

— Они что, очень личные?

— Да, сэр.

Как он мог говорить о чем-то, чего и сам до конца не понимал, даже этому человеку, которого он так любил, — человеку, который раскрыл перед ним удивительный мир языков?!

— Мне можно идти, сэр?

— Да, Уордлоу, вы свободны.

Джекдо снова поклонился с несколько комичной торжественностью и отправился в свой дортуар, который сейчас был пуст: все мальчики были с родителями и учителями.

Джекдо сел на кровать и извлек из недр самого вместительного кармана своей куртки старый зеленый шарик, который когда-то помог ему перенестись в волшебный мир, где возле реки играли смеющиеся обнаженные дети. С тех пор, даже во сне, он ни разу не видел ту девочку с огненными волосами. Казалось, после того невероятного происшествия она навсегда исчезла из его жизни.

Джекдо пытался понять, не утратил ли он свой дар ясновидения. А вдруг то ужасное видение с захлопывающейся крышкой гроба оказалось самым тяжелым для его сознания? Эту картину он увидел в игре света на поверхности блестящего медного кувшина, висевшего на кухне замка, в ту ночь, когда исчез Сэм Клоппер, и он понял тогда, что мальчик умер. Но когда люди из поместья искали Сэма в лесу и в реке, Джекдо ничем не мог помочь им: древняя сила покинула его.

Теперь он почти по привычке поднес стеклянный шар ближе к глазам. В ту же секунду, словно ответ на вопросы, которые он задавал себе, перед ним предстала Хелен, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что она борется за жизнь.

Он видел ее бледное лицо на кружевной подушке, похолодевшее и влажное от пота, слышал ее хриплое свистящее дыхание. Над ней в тревоге склонился доктор, прижимаясь ухом к сердцу, ощупывая ее тонкое детское запястье. Потом доктор выпрямился и покачал головой. Джекдо вскочил на ноги, немедленно поняв, что он должен предпринять.

— Останови карету генерала Уордлоу! — крикнул он какому-то испуганному младшекласснику, с которым столкнулся в дверях. — Давай, поживей, что ты, не видишь, что я хромаю?

Впрочем, несмотря на свою хромоту, он не отставал от мальчика. Лошади генерала попятились, наконец, назад и остановились.

— Что, черт побери, здесь происходит? — У генерала даже бакенбарды встали дыбом от возмущения.

— Мама, сэр, она умирает!

— Что?

— Она умирает.

Не тратя времени на дальнейшие объяснения, сын, опершись здоровой ногой о колесо, залез в карету.

— Что, об этом пришло известие в школу?

— Да, — кратко ответил Джекдо. — Да, пришло. — Он разъяренно уставился на отца. — А теперь поехали, сэр. Быстрее.

— Но…

— Молчите. Скорее в Гастингс.

Джекдо внезапно перегнулся через плечо отца и, не обращая внимания на его протесты, закричал в ухо кучеру:

— Гони живее, миссис Уордлоу при смерти!

Видя такую неукротимую решимость сына, генералу оставалось лишь покорно молчать, пока карета мчалась вперед в летних сумерках.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В ту ночь слившиеся воедино море и небо казались огромной сапфирной чашей. Звезды, планеты, новорожденный серп луны освещали неподвижное море, разомлевшее от жары только что угасшего летнего дня. Ничто не волновало их, ничто не тревожило их глубокий покой, кроме человека, извечно разрушавшего гармонию мироздания.

Когда карета свернула на освещенную фонарями дорогу, ведущую к дому у подножия скал, Джекдо повернул голову и прислушался к вечному божественному зову, к хорам Вселенной, звучащим в монотонном шуме моря.

Но в эту ночь Джекдо не мог слиться с напевом прибоя, он не пытался истолковать это величественное непостижимое знамение. Он ощущал так же отчетливо, как собственное дыхание, что сестра-близнец Хелен явилась за ней. Мелани устала скитаться одиноко в сумеречных тенях и пришла, чтобы увести свою сестру за собой. Переступив порог дома, он увидел ее почти наяву: вверху на лестнице как будто промелькнула серебристая тафта.

Когда Джекдо вошел в комнату Хелен, он ощутил густой аромат гиацинтов. В воздухе струился пронизывающий холод.

— Мелани? — спросил Джекдо.

Она не ответила, но подвески на канделябрах звякнули стеклянным смешком.

— Мелани, ты ее не получишь. Прекрати свои злые шутки.

Ответа не было, но пламя свечи, стоявшей у постели Хелен, резко качнулось, как от сквозняка, и край покрывала приподнялся. На руку Джекдо легла холодная невидимая рука, и послышался голос, легкий и шуршащий, как лист дерева на ветру:

— Мы с ней одно.

— Но у нее другая душа, Мелани, — мягко ответил он.

Занавески на окне колыхнулись и захлопали на ветру. Джекдо вздрогнул от страха. Дух тетки определенно решил увести с собой его мать. Хелен, будто что-то почуяв, слегка вздохнула и медленно приоткрыла глаза. Джекдо заставил ее сесть в постели и настойчиво произнес:

— Мама, прошу тебя, если ты меня слышишь, скажи всего два слова: «Мелани, убирайся». Скажи это, умоляю тебя.

Хелен смотрела на него невидящим взглядом.

— Просто скажи эти два слова, если ты хочешь жить. Я поддержу тебя, а ты просто шепни их, и все.

Хелен склонилась к нему:

— Мелани, уби… райся.

Она произнесла это почти беззвучно и снова потеряла сознание.

Потянуло полуночным холодом. Шелеста тафты больше не было слышно, и Джекдо лишь на мгновение заметил мерцание серебра. Потом двери в спальне сами собой распахнулись, а вслед за ними открылась и закрылась входная дверь. Мелани покинула этот дом навсегда.

— Я заявляю, — сказала миссис Уэбб Уэстон, повысив голос, — что упаду в обморок от перенапряжения. Я никогда не была выносливой, вы же знаете. Никогда. А теперь я должна вынести этот переезд — и это в мои-то годы. Что будет с нами в Доме Помоны? Ведь он по сравнению с замком — простая коробка.

Она устало опустилась на ящики с чайными принадлежностями и сжала щеки покрасневшими кулачками. Уголки губ опустились, придав лицу глупое выражение.

— Кошмар, — сказал ее муж, переминаясь с ноги на ногу, на которых были надеты гамаши. — Ужасно жаль. Так жаль. О, боже. — И зашагал прочь, поскрипывая ботинками.

— Я не знаю, что мне делать, — стонала миссис Уэбб Уэстон.

Три ее дочери — Мэри, Матильда и Кэролайн — безучастно глядели на нее, в то время как мисс Хасс, гувернантка, взирала на все это в немой ярости. Ей уже сообщили, что больше не смогут выплачивать ей ее скудное жалованье, и она (хотя и обругала себя последней дурой) согласилась на сокращение своей жалкой зарплаты, лишь бы не потерять место. Мисс Хасс презирала себя, считая это раболепием и слабоволием. Но что было делать? Будь она помоложе, стоило бы лучше пойти на панель с раскрашенным лицом и зазывать военных, приподнимая юбки и показывая подвязки на шелковых чулках. Ее все еще так тянуло к этому: возбуждающий запах дешевых духов, немытого тела и вожделения.

— Мисс Хасс!

Резко вздрогнув, она вернулась к действительности. Ее окликнул Джон Джозеф — каким чудным молодым человеком он стал за последние дни: в нем появилось неуловимое обаяние уверенного в себе мужчины. Гувернантка возбужденно улыбнулась, представив себе на миг, ради развлечения, что бы он стал делать, если бы она пригласила его выпить с ней чаю, а затем сбросила перед ним свои юбки.

— Мисс Хасс!

Смотрел ли он на нее как-то необычно?

— Да, Джон Джозеф?

— Не могли бы вы принести нюхательной соли для моей матери? Мне кажется, она очень переживает из-за этого переезда. Гораздо больше, чем следовало бы.

У миссис Уэбб Уэстон слезы уже лились обильным потоком, и мисс Хасс гадала, сколько еще эмоций выплеснет на окружающих ее хозяйка. Тем не менее она ничего не сказала и тихо поплелась в свою спальню. Вдруг она увидела Кловереллу Блэнчард — закутанная с головы до пят в золотисто-зеленую шаль, та пыталась пробраться через Средний Вход, неся огромный поднос с бисквитами.

— О, Кловерелла, — сказала гувернантка. — Я не думаю, что сейчас подходящее время для гостей.

Было приятно продемонстрировать хоть такое ничтожное превосходство, но Кловерелла бесцеремонно ответила ей:

— Очень хорошо, мисс, — и повернулась, чтобы уйти.

В этот момент из-за спины мисс Хасс раздался голос Джона Джозефа:

— Все в порядке, мисс Блэнчард. Можете оставить это здесь.

Гувернантка, быстро оглянувшись, заметила, как хозяйский сын шаловливо подмигнул этой оборванке, и удивленно замерла, увидев, что Кловерелла ответила ему тем же и — когда еще можно было увидеть подобную бесстыдную демонстрацию? — прошептала: «Позже».

Это было уж слишком. Прежде чем мисс Хасс успела подумать, с ее губ невольно сорвалось:

— Ну и ну!

— Что-нибудь не так? — вежливо спросил Джон Джозеф.

— Э-э… нет. То есть — да. Джон Джозеф, я чувствую, что должна сказать. Ваша мать была бы так расстроена, и это моя обязанность… Вы получили такое прекрасное воспитание, а эта испорченная девчонка… Она — всего лишь цыганская замарашка, — гувернантка ярко покраснела от своих лихорадочных мыслей. — Я надеюсь… Джон Джозеф, ничего такого не было?

Глаза цвета морской волны загадочно смотрели на нее.

— Чего именно?

Гувернантка быстро перешла на другое место, хорошо понимая, что Мэри — этот противный маленький поросенок — уловила серьезный тон их разговора и глазела в их сторону, хотя и не могла слышать слов.

— Ты очень хорошо знаешь, что я имею в виду. Я не должна говорить с тобой о подобных вещах. Это обязанность твоего отца.

Джон Джозеф взял ее за руку и сказал абсолютно искренне:

— Я так и сделаю, мисс Хасс. Я сейчас же пойду и поговорю с ним. Благодарю вас за заботу.

Она не ожидала такого ответа и почувствовала дрожь от нарастающего возбуждения. Джон Джозеф держал ее за руку и с сочувствием смотрел на нее, качая головой.

Мисс Хасс выдернула свою руку:

— Что же, тогда идите. У меня много дел, Джон Джозеф. Все должно быть упаковано и перевезено к наступлению сумерек, а что касается вас…

— Да, мисс Хасс?

— О, не смотрите на меня так.

Она резко повернулась и, поджав губы, поспешно вышла.

Она вздрогнула от сентябрьской прохлады затененного двора. Некогда он был четырехугольным, и по нему, как на маскараде, прошли важные персонажи английской истории — короли, королевы, государственные мужи и воины.

Здесь бывали не только они, но и простые люди. Здесь суетились целые армии слуг, они мели двор и придерживали лошадей, пока знатные дамы и господа, спешившись, проходили через массивные двери, из которых сейчас торопилась выйти неприметная гувернантка.

Мастеровые выстроили стены, камни для которых вырубили каменотесы. Простой люд Англии — смеющийся, потеющий, страдающий, искусанный блохами, — приходил в Саттон, чтобы поработать и поглазеть на высокородных особ. Их косила чума, их уничтожали войны, но замок Саттон продолжал стоять, поражая своей неуязвимостью: может быть, замок и вправду был властелином тех, кто в нем обитал?

Подобные мысли проносились в голове у бедной мисс Хасс, пока она металась по двору, как испуганная птица, с ужасом поглядывая на нависающие стены, словно грозящие в любой момент сомкнуться над ней; равнодушные окна недружелюбно глядели на нее.

— Как я рада, что мы уезжаем! — воскликнула она вслух. — Где угодно будет лучше, чем в этом угрюмом месте.

И тут она резко подскочила от неожиданности — за спиной кто-то резко произнес:

— Мисс Хасс!

На какое-то мгновение гувернантке почудилось, что это сам замок обрел голос и зовет се. Но когда она обернулась, то увидела Кловереллу Блэнчард, стоящую в тени Западного Крыла.

— О, как ты меня напугала, — сказала мисс Хасс. — Что тебе нужно, Кловерелла? Не стоит бродить повсюду, пугая людей.

— Простите, мисс, — ответила оборванка, слегка присев в реверансе. — Я просто хотела узнать, можем ли мы поговорить с глазу на глаз.

— Думаю, можем. Но я очень занята, ты же видишь. Миссис Уэбб Уэстон крайне расстроена, и вся ответственность за переезд легла на мои плечи.

— Осмелюсь предположить, что госпожа сможет заменить вас на несколько минут. Может быть, мы пройдем в сад? Там будет уютней.

— Ну, я…

Она хотела отказаться, но веселые ореховые глаза Кловереллы, похожие на беличьи, так сверкнули, что гувернантка не стала возражать. Она пошла за Кловереллой, чувствуя себя полной дурой, а тут еще эта негодная девчонка достала свою затасканную флейту и начала пританцовывать в такт музыке.

— Но, Кловерелла, в самом деле, нас же могут заметить из дома.

— Это неважно, мисс. В любом случае, они слишком заняты переездом, как вы сами сказали, и у них нет времени, чтобы на нас глазеть. Давайте, мисс, станцуйте тоже.

— Не буду. Как ты можешь быть такой дурой? Я должна напомнить тебе, что я — гувернантка и должна подавать пример.

Кловерелла обернулась и взглянула на нее. Черные кудри рассыпались по ее плечам.

— Тогда вы должны быть более жизнерадостной. Вы же не хотите, чтобы дети выросли несчастными? — сказала она.

— Да как ты смеешь?

— Это правда, мисс. Хотя мне кажется, вам нечему особенно радоваться. Жизнь сдала вам не такие уж хорошие карты. Разве я не права?

Мисс Хасс застыла на месте, и ее единственным желанием было ударить по этому смуглому личику, смотревшему на нее с таким сочувствием.

— Что ты в этом понимаешь? Как ты смеешь говорить со мной подобным образом?

— Просто я хочу помочь вам. Вы не были созданы для такой жизни, мисс Хасс. Вы должны были стать женой помощника приходского священника и растить сыновей. А теперь… — Кловерелла запустила свою грязную руку в глубину большого кармана, — возьмите вот это.

Она вручила мисс Хасс какую-то отвратительную конфету, завернутую в рваный носовой платок.

— Что это?

— Если вы дадите это мужчине, на котором остановите свой выбор, он не сможет сопротивляться.

Гувернантка отшвырнула конфету прочь, словно это была змея:

— Кловерелла, я просто возмущена! Как ты можешь говорить о заговорах, магии и прочих нехристианских вещах?

На лице Кловереллы появилось очень странное выражение:

— О, так значит, то, что я делаю, не по-христиански? Значит, нехорошо помогать людям? Мисс Хасс, вы просто ничего не понимаете.

— Я понимаю, что нехорошо служить Сатане. На какое-то мгновение Кловерелла разозлилась:

— Я не служу Сатане, мисс. Я служу Богу, потому что Он дал мне жизнь и разум. Он дал мне возможность греться на солнышке и танцевать под флейту. Он подарил мне дыхание, мисс, и дал мне шанс овладеть Судьбой. Мне вовсе не жаль вас, мисс. Нам всем предоставляется такая возможность, а вы просто слишком заняты оплакиванием своего жалкого жребия. Ну, что же, тогда я заберу свою волшебную конфетку, и всего вам хорошего.

— Кловерелла…

— Ну?

— Можно, я ее оставлю у себя?

— Но вы же сказали, что это не годится для верующего.

— Да… Нет… Я не знаю.

Кловерелла снова сунула конфетку в руку мисс Хасс:

— Послушайте меня, вы, глупое создание. Эту вещь благословили смехом и весельем, которых дьявол не переносит. И вот что я вам еще скажу. Она не поможет, пока вы не выполните то, что от вас требуется.

— Что ты имеешь в виду?

— Научитесь быть веселой, и я обещаю вам, что это окупится сторицей. Ну, а теперь я пойду. Слишком много сказано для одного раза. Храните как следует эту конфетку, а когда встретите его, вспомните обо мне.

И Кловерелла исчезла. Флейта у ее губ издала победную трель, цыганка скрылась за деревьями, и только в ушах испуганной гувернантки продолжал звенеть ее крик:

— Прощайте, мисс Хасс!

— Нет, — сказал граф.

— Но, Джеймс…

— Энн, я сказал тебе, нет. Я не хочу, чтобы Джей-Джей здесь оставался. Ему уже давно пора устраивать свою жизнь. И потом, от него слишком много шума.

— Но его здоровье…

Граф взглянул поверх очков и нахмурился:

— Когда он перестанет пить так много, то поправится.

Граф и графиня Уолдгрейв находились в своей спальне в Строберри Хилл. Граф лежал в постели, удобно устроившись на кружевных подушках, и, как всегда, читал свою газету. А графиня сидела за туалетным столиком, расчесывая свои светлые волосы, и вглядывалась в зеркало, пытаясь обнаружить на своем лице следы прожитых лет.

Спальня была восьмиугольной формы, и ее называли «Трибуной» (это название ей дал сам Уолпол). Она находилась в одной из маленьких готических башенок замка, и Энн в порыве энтузиазма, когда она впервые вступила хозяйкой в этот дом, приказала обить стены голубым шелком. В результате получилось уютное гнездышко для любящих людей, в котором было особенно хорошо, когда за каминной решеткой весело потрескивал огонь. Она часто бывала недовольна своими детьми, которые рождались после того, как они с графом приятно проводили время в спальне, обитой голубым шелком, но сейчас она не могла допустить ни малейшей шутки со стороны графа.

— А знаешь, Джеймс, — сказала она, глядя на себя в зеркало, — ты кажешься таким старым, когда сердишься. Я всегда стараюсь сохранять спокойствие — так я выгляжу гораздо привлекательней.

— В самом деле? — произнес граф, не глядя на нее.

— Да, и кроме того, верно говорят, что глаза — это зеркало души. А если человек все время хмурится и косится, то нельзя обвинять людей, которые думают о нем, что в глубине души он скрывает что-то темное и дьявольское.

— Верно.

— Я от всей души надеюсь, что никто из детей не унаследовал от тебя этой привычки. Конечно, я не могу помешать бедному Джей-Джею вредить себе… Ох, подумать только, что с ним будет, когда он останется один!.. Но что, если тебе начнет подражать кто-нибудь из девочек? Мне страшно даже думать об этом.

— В самом деле.

— Да ты меня совсем не слушаешь.

— Слушаю. Ты сказала, что Джей-Джею не стоит оставаться в одиночестве при таких привычках, а я на это отвечу, что сейчас этот юный негодник окружен девицами легкого поведения и спиртными напитками и днем, и ночью. В Нэйвстоке ему будет прекрасно.

— Но ведь Эссекс так далеко.

— Вздор.

— Почему же так происходит, — произнесла Энн со вздохом (и в ее словах заключалась доля истины), — почему родители, которые в юности отличались самым вольным поведением, обращаются со своими детьми суровее других?

— Потому что, — ответил граф, откладывая в сторону свою газету, — они опасаются, что дети могут пойти по их стопам. — Он оглядел жену с ног до головы. — Ты до сих пор так красива, моя дорогая. Пойди, я тебя поцелую.

— Нет, не хочу. Ты противный ворчун и жестокий отец.

— Ну, да.

— А еще, от того, что ты постоянно хмуришься, ты стал таким уродливым, что я лучше буду целоваться с жабой.

Граф снял очки. Со времен своей юности он изменился не больше, чем Энн, и под пронзительным взглядом его голубых глаз она покраснела от смущения.

— Значит, ты считаешь меня отвратительным?

— Да, просто ужасным.

Она отвернулась к зеркалу, уже почувствовав разгорающееся возбуждение, которое он всегда вызывал в ней. В зеркале она увидела, как он приподнялся, сбросил свой пурпурный халат на пол и выпрямился во весь рост.

— Совсем-совсем ужасным?

— Да.

— Тогда мне придется использовать силу, чтобы заставить тебя заняться со мной любовью.

— Да.

— Очень хорошо.

Он подошел к ней вплотную.

— Мне взять вас силой, графиня, по праву мужа и без жалости?

— Нет, — он почувствовал ее дыхание на своей груди. — Возьми меня с любовью.

— Прекрасно.

Не успев еще раз вздохнуть, графиня очутилась на кровати. Граф стоял перед ней обнаженный и дерзко улыбался, как в первый день их встречи. Она набросилась на него, но он схватил ее одной рукой за запястья, а второй подтолкнул к себе поближе. Она не смогла сопротивляться, и он задвигался внутри нее, вначале как бы нехотя, затем все сильней, сильней и сильней.

— Так я отвратителен, маленькая болтунья? — прошептал он ей в ухо.

— Да.

— Весь целиком?

Она не могла отвечать.

— И даже в этом? — Она почувствовала вздымающуюся волну чувственной страсти. — Ну?

— Я люблю тебя, — это было все, что она смогла выдохнуть.

— И я люблю тебя, черт тебя побери, будь ты проклята, прекрасная Энн Кинг.

И они оба вскрикнули, когда он утратил контроль над собой и они оба утонули в бушующих волнах восторга.

В большую спальню в другой части Строберри Хилл, которую Горация делила с Аннеттой и Идой Энн, донеслись крики родителей. Глядя в потолок, залитый лунным светом, широко открыв глаза и лежа без сна, Горация размышляла, о чем бы они могли спорить в такое позднее время. Ее также удивляло, почему весь дом, казалось, так и пышет жизнью, в то время как давно уже должен был тихо спать.

Освещенная лунным светом, она приподнялась и тихонько спросила:

— Аннетта, ты спишь?

Ответа не было, только Ида Энн вздохнула и перевернулась во сне. Натянув одеяло на голову, Горри посмотрела по сторонам. В комнате было светло, как днем. В лунном свете девочка видела постели своих сестер и изящные очертания мебели в стиле чиппендейл[8], которую ее родители собирали много лет. Все было неподвижно, но тем не менее чувствовалось какое-то незримое, но вполне осязаемое напряжение.

Горация тихо свесила ноги с кровати и встала на турецкий коврик. Казалось, весь мир затаил дыхание — и Горри вместе с ним, — пока она натягивала свой шерстяной халатик и осторожно пробиралась к двери.

Но когда она вышла за дверь, ей стало не по себе. Несмотря на все свое великолепие, сентябрьский вечер был холодным, и Горация задрожала. Внизу виднелось то, что Уолпол описывал как «узкие витражи с изображениями святых в богатых одеяниях», а под тремя арочными сводами находилась коллекция реликвий Священных Войн, собранная дальним родственником. В неверном свете луны старые кольчуги на манекенах, казалось, обретали свою собственную жизнь, и Горри вздрогнула от одной только мысли, что придется пройти мимо них. Поэтому она повернула голову вправо и некоторое время вглядывалась в знаменитую Залу для Завтраков, бывшую самым любимым местом Горация Уолпола в этом доме.

Зал был отделен от ночного мира тяжелыми бархатными портьерами, и Горация подумала, что ее родители, должно быть, отдыхают после ужина где-нибудь поблизости. Двигаясь с уверенностью человека, знающего каждый дюйм этого дома с самого детства, Горация подошла к окнам и отдернула занавески. В тот же миг комнату затопило лунное серебро, и даже диван Уолпола и старинная мраморная ваза, в которой он хранил свою табакерку с нюхательным табаком, и те преобразились. На мгновение Горация представила себе, что он тоже где-то рядом, тоже любуется лунным светом. Она резко обернулась, и у нее перехватило дыхание: на одном из диванов будто оживали шевелящиеся черные тени. Но, увидев выгнувшуюся дугой спину и сверкнувшие изумрудные глаза, Горация поняла, что это всего-навсего мамин кот, свободно разгуливающий по дому в ночное время. Внезапно забеспокоившись, она решила вернуться в постель и вышла из «комнаты. Но когда она поднялась по лестнице, то услышала звук, от которого у нее внутри все замерло: в Галерее кто-то смеялся, очень тихо, но отчетливо. Ей хотелось пошевелиться, но страх или любопытство — а возможно, и то, и другое, — удерживали ее на месте. Горация подумала, что это мать с отцом целуются наверху. Дело опасное, так как Аннетта рассказывала ей, что, если мужчина целует женщину, то у нее получается ребенок. А, может быть, это вор пришел, чтобы украсть знаменитую коллекцию Горация Уолпола? Или это тень ее предка разгуливает по Галерее? Внезапный порыв мужества толкнул Горацию вперед, и она устремилась вниз по коридору, минуя находящуюся справа от нее Комнату Гольбейна — теперь уже не гостиную, а место, где спали Джордж и Джей-Джей. Слева от Горации оказалась огромная дверь Галереи, и, смело ухватившись за ручку, она беззвучно повернула се.

В серебристом свете перед ней снова проступили очертания изысканного салона с лепным потолком, резными деревянными панелями, большим ковром и множеством картин на стенах. Потом она увидела, что диван с высокой спинкой поставлен совсем близко к камину, а справа от него на полу стоит серебряный поднос с несколькими графинами и стаканами. Горри увидела, как Джей-Джей протянул руку с закатанным по локоть рукавом рубашки и взял три стакана с портвейном

Раздался легкий смешок, и испуганная Горация увидела, что Джей-Джей лежит на диване сразу с двумя женщинами. Затем случилось нечто необъяснимое: белая нижняя юбочка, такая, как носят служанки, полетела на пол, переброшенная через спинку дивана, и раздался голос:

— Ну, давайте, мистер Джей-Джей, теперь моя очередь.

Дальше Горация слушать уже не могла, она ничего не понимала, кроме того, что Джей-Джей ведет себя «дурно», как говорили ее родители. Не издав ни звука, Горация выбежала из Галереи. Но, должно быть, она за что-то задела в темноте, потому что следом раздался голос Джей-Джея:

— Кто здесь? Черт побери, что происходит?

Она ничего не ответила и, добежав до своей комнаты, скользнула в постель тихо, как мышка, натянула на голову одеяло и принялась думать о том, почему кричали ее родители, смеялся Джей-Джей и хихикали служанки. Этой осенней ночью в Строберри Хилл происходили вещи, смысла которых она понять не могла, но которые наполняли ее страхом, тревожили и странно волновали.

Высоко в ветвях вяза, растущего так близко от замка Саттон, что любой, взобравшийся на дерево, мог отчетливо разглядеть все происходящее внутри большого дома, сидела Кловерелла Блэнчард; ее босые ноги болтались между ветвей, пальцы рук весело бегали по старинной флейте, а внимательные глаза словно застыли на одной точке.

Она видела, как в замок входят и выходят разные люди, слышала крики и вздохи, рыдания и перешептывания, составляющие необходимую часть ритуала переезда. Безо всяких эмоций Кловерелла наблюдала за тем, как в карсту погрузили остатки имущества. Ее флейта умолкла, когда в карету одна за другой стали садиться Мэри, Кэролайн и Матильда, за ними — плачущая миссис Уэбб Уэстон и, наконец, дрожащая от волнения мисс Хасс. Кловерелла улыбнулась, когда мистер Уэбб Уэстон, занеся высоко ногу, обтянутую гамашей, неуверенно вскарабкался на лошадь.

Потом, нее так же не поднося флейту к губам, девушка увидела, как Джон Джозеф стоит у центрального входа и машет рукой вслед этой душераздирающей процессии, пока она не скрылась из виду. Потом он обернулся и в последний раз зашел в дом, чтобы попрощаться с ним. Уэстоны построили Саттон в 1523 году, а теперь, 308 лет спустя, последний из их рода, их датский потомок, покидал этот замок. Круг замкнулся: для Уэбб Уэстонов наступало время скитаний и бесприютности.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Джекдо? Черт побери, этого не может быть! Это и вправду ты!

Вниз по Друри-лейн перед Джоном Джозефом двигался изящный юноша, он помахивал тростью и время от времени подбрасывал в воздух широкополую фетровую шляпу. Сначала на мгновение повисла тишина, а потом раздался радостный крик:

— Джон Джозеф! Боже мой! Я думал, что никогда больше тебя не увижу. Как твои дела?

Они обнялись, хлопая друг друга по спине и тряся руки, словно братья, не видевшиеся много лет. Затем молодые люди отступили назад, чтобы оценить, насколько они изменились за прошедшие четыре года.

Теперь оба стали взрослыми молодыми людьми, каждый был по-своему красив. Джон Джозеф — стройный, франтоватый, с выразительными глазами и чувственным ртом. Джекдо — маленький, смуглый, темноволосый, как и положено Вороненку, одетый как денди в брюки и полуботинки, в пальто, зауженное в талии с подкладными плечиками.

— Ты изменился, — сказал Джон Джозеф. — Чем ты сейчас занимаешься?

— Я окончил школу в прошлом году и побывал в России.

— А что ты там делал? Нет, погоди, расскажешь потом. Я спешу в свой клуб. Пойдем со мной. Или у тебя назначена какая-нибудь встреча?

Джекдо покачал головой.

— Я уже побывал на встрече. Ты знаешь, с кем я сегодня виделся, Джон Джозеф? Этим утром я был у главнокомандующего. Я ухожу в армию.

Джон Джозеф удивленно раскрыл рот, и Джекдо поспешно добавил:

— Нет, нет, я все еще хромой. Но это нечто особое. Я расскажу через несколько минут. Далеко до твоего клуба?

— Да он прямо за углом. Боюсь, что он не произведет на тебя особого впечатления. До Уайт-клаб нашему далеко.

— А какая разница? Выпивка — везде выпивка. А мне надо использовать оставшиеся свободные деньги, чтобы отпраздновать это событие.

— Тогда что может быть лучше? Ну, пойдем, негодник, я просто сгораю от зависти.

Обняв друг друга за плечи и смеясь так беззаботно, словно тот давний рождественский вечер до сих пор продолжался, друзья быстро преодолели Мэйден-лейн и вошли в маленькое, но уютное помещение. Увидев розовые отблески свечей и заметив присутствие двух дам с высокими прическами и перьями в волосах, Джекдо удивленно поднял бровь, но Джон Джозеф с улыбкой прошептал ему на ухо:

— Нет, это не то, что ты подумал, хотя уверен, если ты пожелаешь, они окажутся вполне доступными. Клубом владеет миссис Фитц, а это две ее дочери. И нечего на них так смотреть.

Джекдо покачал головой и печально взглянул на друга:

— Увы, но я до сих пор живу, как отшельник, Джон Джозеф. Россия — страна загадочная, и ее женщины тоже остались для меня загадкой. Может быть, армия поможет мне пополнить мое образование.

— Я в этом не сомневаюсь. А теперь расскажи мне, как тебе удалось добиться назначения. Вот же везучий хитрец!

— Никакой физической подготовки от меня не требуется. Просто я говорю на десяти языках.

— О боже, я и не знал. А что за языки?

— Обычные европейские и русский — собственно поэтому я и ездил в Россию, — а еще венгерский, польский, португальский и румынский. Со следующего года я начну учить еще и восточные языки.

Джон Джозеф устроился в кресле поудобнее и осушил свой стакан вина.

— Я и представить себе не мог, что ты такой умник. Значит, тебя берут в армию шпионом?

— Ну, да. Вот именно. В случае военных действий меня перебросят через линию фронта. А еще я буду работать переводчиком при допросах военнопленных.

Джон Джозеф внезапно погрустнел:

— Господи, как я хотел бы быть на твоем месте. Я не раздумывая поменялся бы с тобой. Будь оно все проклято, Джекдо. Не знаю, что ждет меня в будущем. Я — католик, и поэтому передо мной закрыто множество дверей. По сути дела, я превратился в простого управляющего. Я нахожу арендаторов для замка Саттон, привожу их на место и рассчитываюсь с прежними. Я проверяю инвентарь и собираю арендную плату. Просто ужасное существование. Я бы отдал все на свете, чтобы стать военным. Но на что я могу надеяться в Британской армии?

Джекдо допил свой стакан и налил себе еще.

— А ты не думал об иностранной армии? — спросил он. — Сколько тебе лет?

— Двадцать.

— Тогда поезжай в католическую страну — в Испанию или Австрию.

— Ты думаешь, там у меня будет шанс?

— Конечно. Ты же знаешь, сколько у них в армии наемников. Мой прапрадедушка сражался за королеву Испании, когда удача изменила ему.

— Что ж, возможно, я пойду по его стопам. Ведь удача отвернулась и от нас. Мы сейчас живем в доме Помоны в Хоум-парк. Нам пришлось покинуть Саттон.

— Я знаю. Мой отец написал твоему два года назад, как раз когда вы собирались переезжать.

— А моя мать впала в истерику, которая продолжалась все лето. Знаешь, у меня обо всем остались такие живые воспоминания. Ты можешь приехать к нам погостить на следующей неделе. Как ты на это смотришь?

— Отлично. Я свободен еще двадцать один день. Мне хватило бы времени, чтобы попрощаться со всеми моими женами и любовницами, если бы они у меня были.

— Мне кажется, — сказал Джон Джозеф, делая вид, будто разглядывает Джекдо поверх воображаемых очков, и подмигнув, — тебя надо познакомить с Кловереллой Блэнчард. Я думаю, вы сразу найдете общий язык. Ведь в ее роду тоже есть маги.

— Кловерелла, — медленно произнес Джекдо. — Откуда-то это имя мне уже известно.

На тенистом пригорке близ Строберри Хилл леди Горация Уолдгрейв спала, лежа под деревом. Немного поодаль ее сестра Аннетта, которая в свои пятнадцать лет считалась уже очень хорошенькой, трудилась над вышиванием, а еще дальше леди Ида Энн копалась в песке и делала пирожки из грязи старой жестяной формочкой для печенья. Это было все, что осталось от молодого поколения большого семейства, потому что Джей-Джей теперь вел свое собственное хозяйство в Нэйвстоке, где находились Эссекские владения его отца. А Джордж, окончивший Итон, отправился в путешествие по Европе.

В доме стало тихо и скучно после отъезда двух старших братьев, и светло-голубые глаза Аннетты, притворяясь, что следят за тонкими стежками вышивки, где красовались золотые колибри, в действительности не отрывались от сына садовника. Аннетта пыталась представить себе, каково будет поцеловать его: ведь несмотря на то, что он был простым работником, и довольно тупым на вид, все же он такой большой, сильный, широкоплечий парень и наверняка внес бы приятное разнообразие в ее монотонную повседневную жизнь.

Одно время Аннетта сблизилась с Горацией, но потом начата взрослеть, у нее уже появились месячные, и это отдалило ее от сестры. Она перестала быть одной из маленьких девочек в семье и превратилась в старшую незамужнюю дочь. Следующие два года с ней будет заниматься гувернантка, а потом родители смогут вывезти ее в свет, на «рынок» невест. Аннетте казалось, что так трудно будет этого дождаться.

Но Горацию, спавшую теперь глубоким безмятежным сном, такие вещи не тревожили. Сначала ей снилось, что она гуляет по берегу широкой быстрой реки. То была не ее нежно любимая Темза, она вообще не видела раньше эту реку, показавшуюся ей совсем чужой. И хотя река текла мимо зеленых берегов, по которым мирно паслись стада, где-то недалеко слышался грохот битвы. Горация слышала, как свистят пули, гремят пушечные выстрелы, стонут и вскрикивают люди.

И, что испугало ее больше всего, в самой гуще боя она почувствовала чье-то ужасное одиночество. И не просто одиночество — тот человек, казалось, был покинут всеми, брошен на произвол судьбы. И она сама испытала такое же чувство. Ей показалось, что она будет одинокой до конца своих дней. Затем эти образы растаяли, и сон изменился. Теперь она стояла у алтаря в церкви, находившейся на скале у моря, а рядом с ней стоял мужчина, лица которого она не видела.

— О, любовь моя, — говорила она, — кто ты? Что со мной происходит?

— Не бойся, Горри, — отвечал он. — Дай мне руку и позволь разрушить чары.

— Но я боюсь.

— Доверься мне, — сказал он.

С этими словами он вывел ее из церкви, и она стояла на ветру, слушая колокольный звон, глядя на чаек, летящих в безоблачном небе, и на морс, разбивавшееся о большую белую скалу. Где-то вдали по песку брела одинокая фигура, которая затем скрылась из виду.

— Кто это был? — спросила Горация своего жениха.

— Тот, кто преступил черту, — ответил он и вдруг начал беззвучно рыдать.

Сон изменился еще раз, и Горация обнаружила, что стоит перед каким-то мрачным неприятным домом, возвышающимся до самого неба наподобие башни. Она была опять одна, в целом свете были только она и этот огромный дом. Горри почему-то знала, что не должна входить в него, потому что никогда не сможет выйти оттуда. Но дверь, расположенная в самом центре здания, распахнулась перед Горацией, как только она посмотрела на нее.

— Кто там? — спросила она.

Ответа не было, и Горация с ужасом увидела, как у порога дома начинает возникать какая-то фигура, и она ухмыляется ей. Горри не могла смотреть на нее. Фигура была воплощением жестокости, от нее веяло смертью и безнадежностью, но она улыбалась и кивала Горации.

— Я не войду! — закричала Горри.

Но фигура неподвижно оставалась на месте, издеваясь над беспомощностью Горации.

— Кто может мне помочь? — закричала она в отчаянии. Но в ответ раздалось только эхо ее собственного голоса, отраженного бесчувственными каменными стенами.

Горри повернулась, чтобы убежать, но путь ей преградил высокий лес, который внезапно вырос вокруг дома и почти закрыл его собой. И в этот момент она проснулась, отмахиваясь от ветки дерева, которая колыхалась от ветра, слегка задевая ее лицо.

— В чем дело, Горри? — спросила Аннетта. — Ты так кричала.

— Мне снился сон. Очень страшный. И еще мне снилось, что я выхожу замуж. Это не было страшно, только как-то странно.

— Ну, тебе еще не должны сниться такие сны, — ответила Аннетта. — Запомни правило: старшие должны выходить замуж раньше младших. А моя свадьба тебе не снилась?

— Нет. Я видела только себя и своего жениха.

— А кто был твой жених?

— Просто человек из сна.

Рассвет на Друри-лейн, с которого начался следующий летний день, явил миру несколько странное зрелище. Спотыкаясь и поддерживая друг друга под руки, не слишком торопясь смешаться с толпой разносчиков, молочниц, нищих и бродяг, уже заполнивших улицы Лондона, два молодых джентльмена вышли из клуба после бессонной ночи. На одном — Джоне Джозефе — недоставало галстука, а у другого — это был Джекдо — шляпа все время съезжала на глаза. Более того, на нем был только один ботинок, а на правой ноге — только шелковый носок.

— Ну? — спросил Джон Джозеф.

— Что «ну»?

— Ты, наконец, почувствовал себя мужчиной? Между прочим, обе мисс Фитц так на тебя накинулись, что я уже не надеялась увидеть тебя в живых.

Джекдо поморщился:

— Мне кажется, моя голова сейчас взорвется.

— Догадываюсь, что не только голова! — поддел его Джон Джозеф.

Джекдо засмеялся.

— А как ты поедешь в Гастингс? — спросил Джон Джозеф.

— Почтовой каретой. Если бы я рискнул сесть на поезд, то, боюсь, пришлось бы распрощаться с головой.

— Ну, я думаю, ты бы и без нее добрался. Так я жду тебя в Доме Помоны на следующей неделе.

— Конечно. А нам удастся попасть в Саттон?

— Через два-три дня туда въезжают новые арендаторы, мы можем явиться к ним с визитом.

— Прекрасно. Несмотря на неудобства, которые мне пришлось там испытать, у меня о вашем замке сохранились и кое-какие приятные воспоминания.

— Превосходно. Передай своей матери мой поклон. И генералу тоже.

— Конечно.

Джекдо слегка кивнул на прощание и тут же застонал от боли, разрывавшей его голову. Потом он смешался с толпой, хромая сильнее обычного, потому что его специальный ботинок в этот самый момент украшал спальню мисс Фитц, наполненный цветами и обвязанный галстуком Джона Джозефа.

Пять часов спустя Джекдо прибыл в Гастингс, проклиная себя за то, что так и не решился поехать поездом. С тех пор как Джордж Стефенсон четыре года назад в 1829 году выиграл Рейнхиллский процесс, железные дороги распространились по всей стране. Первая железнодорожная ветка Ливерпуль — Манчестер была открыта 15-го сентября 1830 года. И, несмотря на то, что Джекдо мог бы не доехать домой живым, путешествие на поезде сэкономило бы ему час времени.

Когда Джекдо вышел из карсты перед домом, расположенным в углублении скалы, он взглянул на часы и обнаружил, что не был дома целых сорок восемь часов. Юноша стал тихо пробираться по боковой лестнице к черному ходу, предупреждая всех, кто попадался ему на пути, чтобы держали язык за зубами. Джекдо хотел добраться до спальни, чтобы привести в порядок костюм. Вдруг он услышал, как из гостиной раздался голос Хелен:

— Виолетта, это ты?

— Нет, мама, — крикнула милая малютка из-за спины своего брата. — Это Джекдо крадется тайком вверх по лестнице, как грабитель. Он весь растрепанный, а из кармана у него торчит женский чулок.

Хелен рассмеялась:

— Ну и ну! Идите сюда оба.

Она сидела у своего любимого подоконника и смотрела на море. Рядом с ней лежала маленькая подзорная труба. Когда дети вошли, она обернулась и весело взглянула на них.

После того как два года назад она перенесла тяжелую болезнь, фигура ее стала более хрупкой и изящной. Но она не утратила своей былой привлекательности, и до сих пор ей нельзя было дать больше двадцати пяти лет. По крайней мере, так считал Джекдо. Неудивительно, что отец до сих пор страстно влюблен в нее. Но генерал сейчас находился в казармах, а в его отсутствие Джекдо исполнял обязанности главы семьи.

Поэтому он ощутил за собой некоторую вину и произнес:

— Мне стыдно, что прошлой ночью меня не было дома. Прости меня, пожалуйста.

Хелен лишь улыбнулась и ответила:

— По твоему виду я могу догадаться, что ты отмечал какое-то радостное событие. Джекдо, тебя взяли в армию? Встреча прошла успешно?

— Да. — Он поднял мать на руки прямо из кресла. Да, да, да, моя драгоценная мамочка. Теперь я — солдат Джон Уордлоу.

Виолетта пронзительно завизжала и подпрыгнула на месте, взмахнув густыми черными кудряшками.

— Какие превосходные новости! Твой отец будет очень горд тобою. Я немедленно напишу ему.

Джекдо осторожно опустил мать на пол.

— Да, — произнес он. — И я напишу, вот только переоденусь.

Он прекрасно сознавал, что генерал прочтет эти письма со смешанными чувствами. Джекдо представлял, как на его лице, украшенном пышными бакенбардами, появится серьезное выражение, как его свирепый взгляд постепенно смягчится, когда он дочитает до конца и поймет, что ошибался в своих предположениях и что его хромой сын поддержит славную семейную традицию и пойдет сражаться за кроля Уильяма IV. Но Джекдо знал наверняка и другое: генерал Уордлоу снова ощутит в глубине души мучительный укол ревности и сам же будет себя проклинать за это. Бедный отец!

Хелен торжественно посмотрела на Джекдо и произнесла:

— Теперь, мой сын, в твоей жизни начинается новый этап.

Джекдо лукаво посмотрел на нее, но подмигнуть не успел, потому что она продолжила:

— Теперь мы все должны будем относиться к тебе как к офицеру и взрослому мужчине.

Часовня изменилась с тех пор, как Мэлиор Мэри в припадке безудержного религиозного фанатизма приказала освятить Длинную Галерею и превратила ее в молельню.

Вдоль стены пролегли уродливые трещины, повсюду стоял запах сырости. Отвратительные пятна плесени покрывали полотна с изображениями святых мучеников и страстей Христовых.

Высокие окна с лепными подоконниками, бывшие некогда гордостью английских ремесленников, сделавших их по проекту архитектора де Тревизи, теперь почти скрылись за переплетающимися стеблями плюща и наростами мха. В часовне было сумрачно даже в полдень: окна скорее отбрасывали тени, чем пропускали свет.

Одну из этих теней сейчас с ужасом разглядывала Кловерелла, которой досталась незавидная доля: вычистить особняк к приезду новых жильцов. Ей показалось, что в тени стоит маленький бледный мальчик. Искалеченная нога его не доставала до земли, глаза, полные муки, с мольбой смотрели на Кловереллу, лицо было искажено такой жуткой гримасой боли и ужаса, что девушке показалось, что ей сейчас станет дурно от этого зрелища.

Отчаянно взвизгнув, Кловерелла одним прыжком преодолела расстояние, отделявшее ее от Большой Лестницы, пробежала по ступеням и остановилась только в Зале, дрожа и задыхаясь от страха.

— О, Боже! — произнес кто-то низким голосом с легким ирландским акцентом, — не может быть!

Заправив под шапочку упавшую на лицо прядь волос, Кловерелла вгляделась в ворота Центрального Входа. Там, повернувшись спиной к свету, стояла какая-то женщина.

— Это ведь Саттон, не так ли? — спросила незнакомка, словно была не в силах поверить, что гордый некогда замок мог превратиться в такую уродливую груду развалин.

— Да, мисс, — сказала Кловерелла.

— Миссис! Миссис Огэстес Тревельян.

Женщина шагнула вперед, и свет, отразившийся в стеклах окон, упал на ее лицо. Кловерелла смогла отчетливо рассмотреть се: довольно высокая — около пяти футов и семи дюймов, — тонкая и гибкая, как нимфа, с длинными и худыми руками и ногами в узких туфлях с острыми носками. Длинная мантилья из пурпурного шелка не скрывала ее худобы, а пышные рукава — угловатости ее рук. Сделав шаг вперед, она слегка покачнулась, всколыхнулись тяжелые юбки, и до Кловереллы донесся аромат гардений.

— А ты, должно быть, служанка, — произнесла она. У гостьи был хорошо поставленный голос, и чувствовалось, что она им гордится.

Кловерелла потерла щеку тыльной стороной ладони, оставив на лице грязную полосу.

— Да, мисс… э-э, миссис.

— Ну, с твоей внешностью мы что-нибудь сделаем. Думаю, хорошей ванны и нового платья будет вполне достаточно. Конечно, я привезу с собой своих собственных слуг, но мистер Уэбб Уэстон сказал, что местные работники должны оставаться в замке и получать жалованье.

Лицо Кловереллы просветлело:

— О, вы, должно быть, наш новый арендатор. А я-то думала, приедет старуха. Старик банщик сказал мне, что замок арендовала какая-то вдова.

Миссис Тревельян ласково улыбнулась ей, как обычно улыбаются детям и наивным простушкам.

— Да, моя дорогая, вдовой можно стать даже в моем возрасте.

— О, ну, конечно, вы не выглядите слишком молодой, но вы же и не старуха.

Миссис Тревельян засмеялась звенящим смехом:

— Мне кажется, не годится вести подобные разговоры хозяйке со служанкой. Хотя, возможно, тебя этому не научили. Ну, да ничего страшного, под моим руководством из тебя рано или поздно выйдет хорошая служанка. Я тебе это обещаю. А как тебя зовут?

— Кловерелла. Кловерелла Блэнчард. Старый Блэнчард нагулял меня на стороне.

Миссис Тревельян поморщилась и закатила свои кроткие голубые глазки:

— Воспитанные люди не используют такие выражения, Кловерелла. Боюсь, первое время придется не выпускать тебя из-под лестницы. А теперь скажи мне, какую работу ты можешь исполнять? Должна сказать, что это место выглядит не очень-то чистым.

Она провела пальцем в перчатке по подоконнику, и в пыли осталась дорожка.

— Подождите всего несколько часов, мэм. Мы не ожидали, что вы приедете раньше завтрашнего дня.

— Я пробуду в Гилдфорде еще несколько дней, а мои вещи уже отправили из Манчестера. Первая часть багажа придет утром, а следующую ночь я проведу уже в замке. Потом я займусь переездом и окончательно переберусь сюда за два дня. — Она улыбнулась сахарной улыбкой. — Ну, а теперь я ухожу, мне надо еще о многом позаботиться. Когда закончишь уборку, все как следует запри. А если ты увидишь мистера Уэбб Уэстона, то передай ему, что я просила его зайти ко мне, чтобы обсудить кое-какие детали.

— Должен приехать мистер Уэбб Уэстон-младший. Он сейчас управляет имением.

Миссис Тревельян махнула рукой в перчатке:

— Все равно кто. И еще, Кловерелла, я люблю, когда в комнатах стоят свежие цветы, а в той комнате, где я буду спать — в самой большой в Западном Крыле, — гардении. И разыщи садовника, чтобы он срезал плющ со старой часовни. Я знаю, что доступ в нее открыт, но она все же находится в моем доме.

— В доме, который вы арендуете, — поправила ее Кловерелла.

У миссис Тревельян вытянулось лицо:

— Довольно. Итак, Кловерелла, я бы хотела, чтобы ты вымылась в ванне, прежде чем завтра утром явишься помогать разбирать прибывший багаж.

— Я так не моюсь, мэм. Я плаваю в реке без одежды. Мне искупаться так?

— Нет. Я имею в виду жестяную ванну с горячей водой. В противном случае я буду вынуждена говорить об этом с мистером Уэбб Уэстоном.

Кловерелла хихикнула:

— Он тоже плавает в реке, мэм.

Миссис Тревельян решила проигнорировать это замечание. Она лишь пригладила свои волосы медового оттенка, выбившиеся из-под пурпурной шляпы, украшенной цветами.

— Я должна попрощаться. Не хмурься, Кловерелла. Я уверена, что такая хорошая, сильная девушка, как ты, вполне подойдет мне. Всего тебе доброго.

Подхватив зонтик, миссис Тревельян повернулась и раскачивающейся походкой направилась к Центральному Входу. Запах гардений теперь стоял повсюду.

— Ну-ну, — пробормотала Кловерелла. — Интересно, от чего помер ее муж? Не иначе как объелся медом.

И, подхватив ведро и тряпку, Кловерелла решительно направилась в Западное Крыло, постаравшись как можно скорее забыть о старой часовне и о миссис Тревельян, которая удалялась от замка Саттон, гордо неся голову.

Испытывая несколько старомодное недоверие к железной дороге, Джекдо решил добираться из Гастингса в Гилдфорд в фаэтоне, запряженном одной лошадью из конюшни отца. Поэтому ночью пришлось останавливаться на ночлег, и резные ворота замка Саттон показались перед ним только в середине следующего дня.

Джекдо вспомнил великолепную картину, представшую перед его глазами четыре года назад: заснеженный парк и в глубине его мрачный замок. Но теперь ярко светило солнце, на деревьях была листва, и фаэтон катился по живому зеленому коридору.

Потом Джекдо вспомнил ту игру в прятки, во время которой исчез Сэм Клоппер и которой ему самому удалось избежать только под предлогом головной боли. Он вспомнил эту вспышку ясновидения, когда ему почудилась опускающаяся крышка гроба: это произошло перед самой игрой. Сэма Клоппера так и не нашли тогда. Насколько Джекдо было известно, его не обнаружили и по сей день.

Затем юноша стал думать о своем загадочном даре. Было непонятно, почему он опять исчез после того, как ему явилось короткое видение умирающей Хелен. Джекдо уже много лет не видел той рыжеволосой девочки и начал сомневаться в ее существовании. Может быть, она была просто детской мечтой, посетившей мальчика с чересчур развитым воображением.

И все же он понимал, что в тот далекий день стеклянный шарик действительно перенес его на берег реки, где она резвилась со своими братьями-шалопаями. Эта картина была такой реальной и, более того, девочка, кажется, тоже почувствовала его присутствие.

— Черт знает что, — воскликнул Джекдо.

Аллея изогнулась, Саттон был уже совсем близко. Джекдо придержал лошадь. Раньше он никогда не видел эти места летом, и теперь его поразило, как ярко сверкают на солнце кирпичи стен старинного замка. Как волосы той девочки. Внезапно юношу охватило чувство, что она была настоящей, существом из плоти и крови, как и он сам, и что соединить их должен именно Саттон.

— Однажды я все-таки встречусь с тобой, — произнес он вслух, и в ту же секунду перед ним предстал сын садовника. На его туповатой физиономии появилось выражение нескрываемого удивления.

— О, да, — повторил Джекдо, почувствовав необъяснимое раздражение от бессмысленного взгляда мальчишки, — я с тобой встречусь. Но кто ты? Может быть, это вы, сэр? Может быть, именно вас я ищу? Ну, пойдем со мной, мой мальчик.

Джекдо улыбнулся и скорчил страшную рожу. Мальчишка вытаращил глаза и помчался в сторону леса, вопя на бегу:

— Убирайся прочь! Я знаю про таких людей, как ты, мой папа придет и побьет тебя.

— А я, — крикнул вслед ему Джекдо, — я выращу ему длинные ослиные уши.

— Ради Бога, — раздался за его спиной голос Джона Джозефа, — прекрати пугать слуг. У нас их и так мало осталось.

Джекдо, развеселившийся безо всякой причины, сначала посмеялся вволю, потом обернулся и взглянул на своего друга, ехавшего верхом на сером гунтере и прекрасно смотревшегося в своей голубой визитке и черной шляпе.

— Что ж, по крайней мере одну из твоих служанок мне бы не хотелось выгонять отсюда. Я имею в виду Кловереллу Блэнчард. Где она сейчас?

Джон Джозеф рассмеялся:

— Новая арендаторша заставила ее бегать, как зайца. Ей за всю жизнь не приходилось столько работать. А как у тебя дела, Джекдо?

— В высшей степени замечательно. А кто эта новая арендаторша?

— Разве я не говорил? Это миссис Маргарет Тревельян, вдова покойного Огэстеса Тревельяна, ливерпульского купца и держателя акций железной дороги Ливерпуль — Манчестер.

Джекдо слегка присвистнул:

— Значит, богатая вдовушка?

— Говорят, что да. Она арендовала Саттон, чтобы получить возможность развлекаться со своими друзьями, как приличествует вдове.

— А как она выглядит?

— Не знаю, я еще с ней не встречался. Говорят о ней по-разному. Отец сказал — просто красавица. Мать — что она слишком шикарно одевается. А Кловерелла считает, что эта дама в действительности не то, за что себя выдает. Так что…

— Так что с ней стоит встретиться.

— Она пригласила меня зайти к ней сегодня вечером и обсудить арендный договор. Ты можешь сопровождать меня.

— Я был бы в восторге.

Произнося эти слова, Джекдо подумал, что события приняли неправильный оборот. Какое-то из колес судьбы завертелось не в ту сторону. Джекдо смотрел на Джона Джозефа, не зная толком, что же еще добавить.

— По тебе не видно, чтобы ты был в восторге.

— Очень жаль. Наверное, я встал не с той ноги.

Джон Джозеф повернулся и направил свою лошадь через парк к Дому Помоны.

— Ты совсем не изменился, — произнес он. — Всегда что-нибудь странное выкинешь. Иногда ты меня угнетаешь, Джекдо.

— Я не нарочно. Просто у меня действительно иногда бывают странные ощущения.

— Ну, это-то я прекрасно знаю.

— Ты помнишь ту ночь, когда пропал Сэм Клоппер? Тогда у меня было последнее видение, если не считать того, что мне привиделась мать, когда она заболела.

У Джона Джозефа на лице появилось напряженное выражение:

— Кловерелла призналась мне, что несколько дней назад она видела в часовне привидение.

— Это что, был легендарный Жиль?

— Нет, как ни странно, нет. Она сказала, что это был мальчик-калека с грустным бледным лицом. Он ковылял, протягивая к ней руки, и лицо его было искажено от боли. Знаешь, Джекдо, мне просто становится дурно, когда я слышу такие вещи. Так или иначе, но Сэм действительно погиб где-то здесь.

— Его так и не нашли?

— Нет.

Вдалеке показался Дом Помоны. Его элегантный фасад в стиле короля Георга выглядел жалко по сравнению с фасадом большого замка.

— Господи, как же я ненавижу это место, — сказал Джон Джозеф.

— Ты имеешь в виду маленький дом?

— Нет, вообще все здесь: Саттон, Гилдфорд. Я хотел бы быть за тысячи миль отсюда. Я поменялся бы с кем угодно.

На Джона Джозефа навалилась одна из тех депрессий, которые надолго выбивали его из колеи.

— Но почему?

— Ты знаешь почему. Джекдо, я хочу чего-нибудь добиться в жизни. Я хочу стать военным и прославиться, а не прозябать здесь жалким управляющим, бегая кругами вокруг постояльцев и каждые пять минут прикладываясь к бутылке, ища в ней забвения. Но как бы я ни старался, ничего не выходит. Я тоже наследник проклятия. Я на всю жизнь останусь неудачником.

Джекдо пристально взглянул на него:

— Я уже говорил тебе: уезжай отсюда. Уезжай за границу и устраивайся там, подальше от этого проклятого места. А если ты чувствуешь, что здесь все полно дурных примет, то продай этот дом, когда унаследуешь его. Все мы до некоторой степени — хозяева своей судьбы.

— Это мне и Кловерелла говорит.

— Значит, она умная девушка.

Серые глаза Джона Джозефа мрачно уставились на Джекдо:

— Не все так просто, поверь мне.

С какой радостью Джекдо сказал бы сейчас своему другу, что все его страхи беспочвенны, что проклятие замка Саттон было всего лишь цепью случайных совпадений, оставшихся в далеком прошлом. Но Джекдо не мог этого сказать. Он прекрасно сознавал, что дом до краев полон могучей силы и что он готов бросить вызов любому, кто дерзнет отрицать его власть над собой. Поэтому Джекдо очень обрадовался, что можно закончить этот неприятный разговор, когда перед ним, наконец, распахнулись двери Дома Помоны.

Миссис Уэбб Уэстон слегка помахала им в знак приветствия своей изящной ручкой:

— О, Джекдо, как чудесно! Бог мой, но как же ты вырос! Я чувствую себя совсем старухой. Но я все же надеюсь, тебе с нами не будет скучно. Конечно, этот дом такой убогий по сравнению с тем, от которого нам пришлось отказаться. — Она закатила глаза и прижала ладонь к сердцу. — Ты сам знаешь, как это бывает: пришла беда — отворяй ворота. Но надеюсь, завтрак для тебя найдется.

Она ничуть не изменилась: все то же жеманство, все та же глупая улыбка.

— Девочки, разумеется, дома, — продолжала она, — но кое-что изменилось, ты сам увидишь. Мэри сейчас уже восемнадцать, и она стала такой красавицей.

В ее глазах, до сих пор ничего не выражавших, внезапно появилась мысль, и по этому взгляду Джекдо с ужасом понял, что его оценивают как потенциального жениха.

— Правда ведь, она очень мила, дорогой? — этот вопрос был адресован мистеру Уэбб Уэстону, который вышел из-за дома, раскрасневшись и тяжело дыша.

— О, да. Первый сорт. Масса прелестей, ха-ха, Джекдо.

Джекдо мял в руках свой галстук, а Джон Джозеф смотрел в землю.

— Ну-ну, входите же, — мысли миссис Уэбб Уэстон приняли новое направление, и теперь она была полна энтузиазма. — Подумать только, мы не виделись целых четыре года. Какое счастье, что вы столкнулись в Лондоне с Джоном Джозефом. И как чудесно, что тебя взяли в армию. Твоя семья, должно быть, в восторге. А как поживает моя дорогая Хелен?

Миссис Уэбб Уэстон провела Джекдо в гостиную, где на буфетном столике стоял наполненный до половины графин хереса и четыре стакана.

— Джон Джозеф, — миссис Уэбб Уэстон нервно засмеялась, — пойди позови Мэри, пусть она выйдет и поздоровается со своим старым другом. И скажи Эйми, чтобы она принесла еще стаканы. Садись, Джекдо, вот так. Как ты думаешь, дорогой, — обратилась она к мужу, — может быть, стоит сходить в погреб и принести еще бутылочку? Ведь мы так давно не видели нашего дорогого Джекдо.

— Да, превосходно. Масса прелестей. А, Джекдо?

Мистер Уэбб Уэстон хлопнул себя по бедру и исчез, давясь от смеха. Пока он ходил за вином, в комнату вбежала бедняжка Мэри. Увидев Джекдо, сидящего в кресле, она застыла на месте и начала розоветь.

Она решила, что молодой человек невероятно красив, ей сразу понравились его глаза, сверкавшие так живо, когда он улыбался. Не меньше ей понравились и его темные волнистые волосы, и завитки над ушами, и вся его изящная фигура. Мэри была впечатлительная, и, кроме того, ей очень редко приходилось общаться с молодыми людьми, потому что родители не могли вывозить ее в свет. Девушка сразу же слегка влюбилась.

Джекдо поднялся, вежливо поклонился и поцеловал ей руку, отчего Мэри порозовела еще больше. Она, конечно, не была красавицей, но превратилась в миловидное пухленькое создание. У нее была высокая, полная и привлекательная грудь, чего Джекдо не мог не отметить.

— Как у тебя дела, Джекдо? — спросила она.

— Очень хорошо, Мэри. Как приятно встретиться с тобой снова после долгой разлуки.

Мэри снова залилась румянцем:

— Боюсь, что у нас вам будет скучно. Нам так редко выпадает возможность пообщаться с людьми.

— Какая чепуха.

Тут вернулся мистер Уэбб Уэстон. Он держал обеими руками запыленную бутылку дешевого хереса.

— Люблю друзей. Особенно родственников. Дальних кузенов. А? — Он многозначительно подмигнул своей жене и снова захохотал. — Надо подстрелить фазанов! И съесть их сегодня вечером. Потрясающее событие.

— Не забывайте, что сегодня в шесть часов мне нужно быть у миссис Тревельян, — вставил Джон Джозеф. — А Джекдо я собираюсь увести с собой. Он хотел посмотреть на Саттон.

— Там чисто. Новая метла. — Мистер Уэбб Уэстон засмеялся собственной шутке чересчур радостно. — Чудесная женщина. Чертовски привлекательна.

Тут дверь снова распахнулась: Матильда и Кэролайн вбежали с криками:

— Джекдо здесь? О! Как ты вырос!

Прошло время, и сестры стали еще меньше, чем в детстве, походить друг на друга. Матильда стала еще круглее и смуглее, она носила одежду каких-то серых тонов, что не добавляло ей привлекательности. Кэролайн же еще больше стала похожа на пшеничную булочку, на голове у нее была масса светлых кудряшек, собранных в «узел Аполлона», что хорошо гармонировало с ее темными бровями и голубыми глазами. Не возникало сомнения, что из трех сестер красавицей можно было назвать именно ее.

Все они, улыбаясь, сели рядышком и принялись потягивать приторную жидкость. Наконец, Джекдо спросил:

— А где же мисс Хасс?

Несколько секунд все молчали, а затем раздался взрыв смеха.

— Ты, наверное, хочешь сказать «леди Ганн»? — произнес Джон Джозеф.

— Леди Ганн?

— Она вышла замуж за сэра Роули Ганна — холостяка со странной репутацией. В один прекрасный день лошадь выбросила его из седла прямо перед нашими дверьми.

Джекдо удивленно посмотрел на него, но Джон Джозеф, не обращая на это внимания, продолжал рассказ:

— Это совершенно невероятная вещь. Такой ужасный старик, ему, наверное, скоро стукнет пятьдесят, и за ним тянется репутация грязного соблазнителя… прошу прощения, мама, я совсем забыл, что здесь девочки… И вот он, хромая, вваливается сюда. А через двадцать четыре часа он делает предложение мисс Хасс. Его словно околдовали. Этот старый развратник… прости, мама… буквально сгорал от страсти. Я в жизни не видел ничего подобного.

— Это колдовство. Натуральное колдовство, — произнес мистер Уэбб Уэстон. — Необыкновенно. В самом деле, необъяснимо.

— О, Небо! Я просто не могу себе представить мисс Хасс в роли леди Ганн.

— Из грязи в князи одним колдовским прыжком, — произнес Джон Джозеф, и все рассмеялись.

Позднее, когда молодые люди уже направлялись к замку, чтобы нанести визит миссис Тревельян, Джон Джозеф сказал:

— А ты знаешь, Джекдо, это и вправду очень странно. Я имею в виду гувернантку и Роули Ганна. Если бы я не знал ее сто лет, я был бы готов поклясться, что она подмешала ему в питье любовное зелье. Это был совершенно закоренелый развратник. Мисс Хасс, этот мешок с костями, — последнее, на что он мог польститься. Ты помнишь, она иногда поглядывала так лукаво?

— Нет, — ответил Джекдо, — не помню. Я тогда был еще маленький и понимал людей не так хорошо, как ты.

— Должен тебе сказать, что в ее взгляде чувствовалась настоящая страсть. Наверняка они с сэром Роули неплохо проводят время в постели.

Друзья ехали верхом по аллее в надвигающихся сумерках, поглядывая то на цаплю, которая ловила увертливых рыбешек на реке Уэй, то на жаворонка, теряющегося где-то высоко в небе.

При виде замка Саттон Джекдо почувствовал, что у него, как всегда, участилось дыхание. Джон Джозеф заметил это и спросил:

— Что, эта груда камней тебе тоже действует на нервы?

— Нет, почему, этот дом выглядит очень внушительно.

— Когда ты разбогатеешь на своих шпионских делишках и станешь фельдмаршалом, ты у меня его купишь?

Прежде чем Джекдо успел подумать, его губы ответили «нет».

— Я так и думал. Как бы ты им ни восхищался, а стать его владельцем все равно не захочешь.

Возразить на это Джекдо был не в состоянии. И снова у него по спине пробежал холодок: он ощущал совсем близко присутствие какой-то опасности. Юноша гадал, не является ли источником этой опасности вторжение миссис Тревельян в скучную жизнь Уэбб Уэстонов, и надеялся, что его шестое чувство подскажет ему ответ. Но когда надутый от спеси дворецкий провел молодых людей в маленький салон (когда-то принадлежавший Элизабет Уэстон, матери Мэлиор Мэри), ясновидение все еще не пришло на помощь Джекдо.

— Будьте так любезны, садитесь, господа. Миссис Тревельян выйдет к вам через несколько минут.

Джон Джозеф с изумлением оглядывался вокруг. Ему казалось, что в замок вернулись старые добрые времена. По крайней мере, в эту комнату. На окна, прежде завешенные муслином, выходившие во двор и в парк (такой же вид открывался из Длинной Галереи, но она была в другом крыле), новая хозяйка повесила голубые бархатные портьеры. Жардиньерки были нежно-розовые и белые, а у стены стоял столик из вишневого дерева, заставленный горшками с папоротниками и комнатными цветами. То, что месяц назад казалось совсем ветхим, теперь словно заново родилось на свет. Миссис Тревельян превратила гостиную в очаровательное гнездышко.

Наследник замка уже хотел было высказаться по поводу произошедших в доме перемен, но тут скрипнула дверь, и Джон Джозеф понял, что они уже не одни. Он встал и слегка поклонился. А когда поднял голову, то на него уже смотрели глаза новой обитательницы поместья Саттон. Она улыбнулась и кокетливо опустила взгляд. Джон Джозеф ощутил, что его сердце забилось быстрее.

Маргарет Тревельян, как того требовало положение вдовы, была одета в фиолетовое — кроме этого цвета и черного все остальное считалось дурным вкусом. Но что это был за цвет! В мягком вечернем освещении женщина была похожа на хрупкую пармскую фиалку. Ее густые волосы медового оттенка были украшены именно этими цветами. Длинными узкими пальцами она держала крошечный кружевной веер, изящные ножки были обуты в атласные туфли в тон платью.

— Садитесь же, садитесь, господа, — произнесла она, негромко засмеявшись. — Меня зовут Маргарет Тревельян. А вы мистер Уэстон?

Она направилась к Джекдо, протягивая ему руку. Они были совершенно одинакового роста, и взгляды их встретились. В светло-голубых глазах вдовы было нечто такое, от чего становилось как-то не по себе.

Джекдо сухо поклонился:

— Нет, мэм. Джон Уордлоу, к нашим услугам. Я осмелился нанести нам визит вместе с мистером Уэбб Уэстоном. Я гостил в замке Саттон, когда был еще ребенком, и люблю вспоминать об этом доме.

Краем глаза Джекдо заметил, что Джон Джозеф удивлен холодной чопорностью своего друга. В ту же секунду он заметил на лице миссис Тревельян облегчение, оттого что не он является хозяином замка.

Она невзлюбила Джекдо с первого взгляда, так же, как и он се.

Миссис Тревельян отвернулась и быстрым, почти незаметным движением пожала руку Джону Джозефу. Но Джекдо успел обратить на это внимание, тем более что пальцы его друга инстинктивно сжались, прежде чем выпустить затрепетавшую, как птичка, руку миссис Тревельян.

— Прошу вас, — повторила она, — садитесь же. Я так счастлива с вами познакомиться, мистер Уэбб Уэстон. Я собиралась завтра утром зайти к вашей матери и пригласить вас всех на обед.

Джон Джозеф снова схватил руку вдовы и поднес ее к губам. Его голос слегка дрожал, пока он говорил:

— Вы доставите всем нам огромное удовольствие, миссис Тревельян. Не сомневайтесь, мы всегда к нашим услугам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— В жизни не видела такой суеты, — сказала Кэролайн Уэбб Уэстон, отбрасывая со лба непослушную прядь. — Глядя на вас, можно подумать, что вы отправляетесь на обед к самому королю. Слава Богу, что хоть мама решила не идти. Нам бы ни за что не удалось одеть ее как следует!

Она стояла на коленях на полу, стараясь придать надлежащий вид своей сестре Мэри; на той было вечернее платье, принадлежавшее когда-то ее тетке и в ужасной спешке перешитое за двенадцать часов после того, как миссис Тревельян пригласила Уэбб Уэстонов на обед.

— Это просто счастье, что нас с Матильдой сочли слишком маленькими для такого визита. Не представляю, в чем бы мы пошли, наверное, в старых занавесках.

— Это действительно ужасно, — согласилась Мэри, поворачиваясь, чтобы получше разглядеть себя в высоком зеркале. — У тети Бриджит была совершенно плоская грудь, это платье стиснуло меня, как сосиску. Ох, Кэролайн, я знаю, что выгляжу отвратительно, а миссис Тревельян такая красавица.

— А я думаю, что она безвкусная, — голос Кэролайн звучал теперь приглушенно, потому что она засунула голову под подол платья Мэри, делая последние стежки. — Не всем мужчинам нравятся худышки. Джекдо, например, нравится твоя грудь.

Мэри покраснела, как маковый цвет:

— Кэролайн, что за ужасные вещи ты говоришь! Как у тебя язык поворачивается! — Потом она немного помолчала и добавила: — А откуда ты знаешь?

— Я видела, как он на тебя смотрел.

— В самом деле?

— Да, в самом деле. Мэри, ты совсем покраснела. Наверное, ты в него влюбилась. А я-то думала, почему ты так переживаешь из-за платья.

— Просто я не хочу выглядеть уродиной по сравнению с миссис Тревельян.

— Гм. Ну, об этом волноваться не стоит. Она же в трауре.

— Да… — произнесла Мэри с сомнением в голосе.

Но когда трое гостей — Джон Джозеф, Джекдо и Мэри — уже сидели в салоне миссис Тревельян, зрелище, представшее перед ними, никого не оставило равнодушным, несмотря на траур.

Вдова снова была в фиолетовом — ей был предоставлен небогатый выбор цветов — но ее наряд переливался почти всеми оттенками этого цвета. Юбка нежно-лилового платья с глубоким вырезом и открытыми плечами была присборена так, что казалось, будто Маргарет Тревельян дождем осыпали лепестки сотен крошечных фиалок. Фиалки же украшали и гребень из слоновой кости, закреплявший греческий узел из медово-золотых локонов, перевитых фиолетовыми атласными лентами. Как только хозяйка переступила порог,

Мэри в тетушкином платье циста розовой лососины сразу поблекла.

— Дорогие мои, — произнесла миссис Тревельян, — как чудесно, что вы пришли. Но почему же нет ваших родителей?

Джон Джозеф приподнялся и вежливо ответил:

— Они очень редко выезжают в свет. Кроме того, моя мать страдает нервной болезнью. Родители просили передать вам свои глубочайшие извинения.

Миссис Тревельян лучезарно улыбнулась и обратилась к бедняжке Мэри, которая сидела, сложа руки на коленях и во все глаза смотрела на хозяйку:

— Значит, нам с вами придется развлекать наших прекрасных джентльменов, не так ли, дорогая? Давайте выпьем что-нибудь перед обедом.

В ту же секунду в комнату вошел горделивый дворецкий, словно все это время он простоял за дверью, ожидая вызова. Гостям был предложен великолепный херес в хрустальных бокалах, охлажденный несколько сильнее обычного.

— Мой покойный муж любил, чтобы херес был как следует охлажден, — извиняющимся тоном произнесла миссис Тревельян. — Думаю, он приобрел эту привычку где-нибудь за границей. Разумеется, мне его очень недостает. Конечно, он был гораздо старше меня…

Она грустно улыбнулась, и в эту минуту Джон Джозеф мечтал лишь об одном: взять ее за руку и утешить. С другой стороны, ему приятно было услышать, что покойный Огэстес Тревельян был в преклонном возрасте. Мысль о том, что вся эта утонченная прелесть принадлежала грубому и пылкому молодому человеку, была для Джона Джозефа невыносимой. Впрочем, ему также отвратительно было представлять и старческие руки, ласкавшие миссис Тревельян.

Глядя на ее тонкую талию, обтянутую корсажем, и на маленькую грудь, очертания которой смутно угадывались за пышными фиолетовыми кружевами, Джон Джозеф снова почувствовал, как сильно бьется его сердце. Никогда прежде он не был так взволнован. От мысли, что она могла бы принадлежать ему, молодой человек залился румянцем не меньше, чем его сестра.

Тут он обнаружил, что хозяйка что-то говорит ему, и, задыхаясь, ответил:

— Простите, мне очень жаль, я не расслышал.

— О, Боже! — смех ее зазвенел серебряным колокольчиком. — Как же вы глубоко задумались! Я просто говорила Мэри, что эта комната может показаться мужчинам украшенной чересчур по-дамски.

— На мой взгляд, она очаровательна.

Он прекрасно понимал, что льстит, стараясь завоевать ее расположение. Джон Джозеф почувствовал, что Джекдо пристально глядит на него, и рассердился: приятель почему-то начал раздражать, и Джону Джозефу захотелось отвернуться.

— Надеюсь, моя мать вскоре будет чувствовать себя лучше и сможет нанести вам визит, миссис Тревельян. Благодаря вам наш бедный замок выглядит просто роскошно, — сказала Мэри.

— Я буду рада видеть ее у себя, как только она выздоровеет. А еще я хотела бы чуть позже пройтись с вами по замку и показать кое-какие небольшие изменения.

В дверях появился дворецкий и объявил:

— Кушать подано!

Джон Джозеф слегка поклонился Маргарет и предложил ей опереться на его руку.

— Мне все же хотелось бы, чтобы вы продолжали считать замок своим домом, — говорила миссис Тревельян, спускаясь вместе с гостями по Западной Лестнице; новая хозяйка с Джоном Джозефом шли впереди, а Мэри и Джекдо держались несколько поодаль. — Можете заходить сюда, когда вам захочется.

Миссис Тревельян улыбнулась, заглянув Джону Джозефу в глаза, и он почувствовал, что сходит с ума: единственное, чего он сейчас желал, — это лелеять ее, восхищаться ею, покорять ее, преклоняться перед ней.

Они направились к украшенной деревянной резьбой столовой, находящейся в Западном Крыле, которая во времена сэра Ричарда Уэстона была всего-навсего кладовой. Но спустя годы — в 1724 году — Джон Уэстон, отец Мэлиор Мэри, последний мужчина в этом роду, переделал комнату и обшил ее дубовыми панелями.

Сегодня вечером стараниями миссис Маргарет Тревельян столовая выглядела нарядной и ярко освещенной. Массивный длинный стол красного дерева блестел, как лед, отполированный усердными руками (Джон Джозеф догадывался, что это были руки Кловереллы).

Отблеск зимнего мотива лежал на всем, что находилось в комнате. В хрустальных гранях бокалов отражалось мерцание свечей, салфетки сияли чистотой свежевыпавшего снега, столовые ножи отливали холодным лунным блеском. Кругом было множество цветов — казалось, весна явилась неожиданно среди зимы. Изобилие букетов на обеденном столе и в маленьких жардиньерках превратило столовую Джона Уэстона в настоящую оранжерею. Мэри подумала, что некоторые цветы были не из их сада — например, любимые гардении миссис Тревельян (один из этих цветков изящно украшал ее грудь), заполнившие все вокруг своим особо влекущим, чувственным ароматом.

— О, миссис Тревельян, это просто восхитительно! Все выглядит гораздо привлекательней, чем когда мы здесь жили.

— Спасибо, Мэри. Надеюсь, вы с Джоном Джозефом — и ваши дорогие родители, конечно, — будете часто навещать меня.

— Мне бы очень хотелось.

— Замечательно, моя дорогая. Я живу сейчас несколько уединенно. Умоляю, не сочти меня и мой скромный стол недостойными внимания.

Поскольку на «скромном столе» красовалось консоме, филе из камбалы, нарезанное кубиками по-венециански, дюжина куропаток «а-ля Король-Солнце», торт в форме лебедя, покрытый сахарной глазурью и украшенный сверху фруктовым салатом, сыры, всевозможные бисквиты, деликатесы и маленькие конфетки в виде цветов, то невозможно было ответить хозяйке что-либо разумное. Мэри, не отвечая, опустила взгляд в свою тарелку и начала поглощать все, что находилось перед ней, лишь время от времени останавливаясь и украдкой поглядывая на Джекдо. Он, однако, оставался невозмутимо спокойным и молча слушал, как Джон Джозеф и миссис Тревельян восторженно обменивались впечатлениями от посещения в Лондоне театральных представлений и оперных спектаклей.

Мэри вздохнула и сказала:

— Мне бы хотелось все это увидеть. Так трудно быть в курсе событий, когда живешь в деревне.

И именно тут Джекдо обратился к ней:

— Я бы счел за честь сопровождать вас в театр. У меня есть еще свободная неделя перед тем, как нужно будет явиться в казармы.

Мэри вспыхнула и пробормотала, что должна посоветоваться с матерью, а миссис Тревельян спросила:

— Казармы? Вы собираетесь стать военным, мистер Уордлоу?

На ее лице появилось странное выражение; если бы Джон Джозеф не знал ее как самую милую и доброжелательную женщину, он мог бы подумать, что она слегка насмехается.

Джекдо и в самом деле ответил ей со смехом:

— Представьте себе, да! В наши дни даже мышь стала бы военным, если бы ей позволили.

Джон Джозеф вмешался:

— Джекдо может говорить на десяти языках, миссис Тревельян. Армия нуждается в нем, ведь у него столько необычных способностей.

Мэри поспешно добавила:

— Он очень умный.

Миссис Тревельян холодно ответила:

— В этом я не сомневалась ни секунды. Ну что, Мэри, может быть, мы удалимся и оставим джентльменов наедине с их портвейном? — Она помедлила в дверях, окутанная облаком аромата, который источали гардении. — Когда вы закончите, вы сможете найти нас в гостиной, Джон Джозеф.

Его имя она произнесла почти заговорщическим тоном; создавалось впечатление, будто он играет здесь роль хозяина, а не гостя. Оказавшись в гостиной, миссис Тревельян небрежно похлопала ладонью по месту на диване рядом с собой:

— Садись, Мэри, и расскажи мне о себе.

— Рассказывать особенно не о чем. У нас очень скучная семья, мы переживаем тяжелые времена, и, чтобы свести концы с концами, нам приходится сдавать внаем единственное наше достояние — этот замок.

— Твоим родителям, должно быть, это нелегко. А как относятся к этому дети? Вас в семье четверо, не так ли?

— Да, у нас есть еще две младшие сестры — Матильда и Кэролайн.

— А Джон Джозеф — старший?

— Да, ему двадцать лет, а мне — восемнадцать. Миссис Тревельян улыбнулась:

— Ах, молодость, молодость! Эту птицу уже не поймать после того, как она выпорхнула из рук.

Мэри хотела было сказать, что ее собеседница вовсе не выглядит старой, — во всяком случае, никак не старше тридцати с небольшим, — но девушка вовремя сообразила, что это было бы неприлично. Вместо этого она произнесла:

— Вы так красивы, мэм. Надеюсь, вы не сочтете это невежливостью с моей стороны.

Миссис Тревельян рассмеялась и легонько ущипнула Мэри за подбородок:

— Ах, милое дитя! Скажи, а Саттон давно принадлежит вашей семье?

— И да, и нет. Наш род не восходит напрямую к сэру Ричарду Уэстону, который построил этот замок. Но мы связаны с его родом по двум линиям — благодаря браку и через дальних кузенов. Мой дед, Джон Уэбб, принял второе имя — Уэстон, чтобы унаследовать замок от своей родственницы Мэлиор Мэри Уэстон.

— Понятно. А у нее не было своих детей?

— Она никогда не была замужем, — Мэри переменила позу и слегка подалась вперед, отчего ее розовое платье собралось красивыми мягкими складками. — Знаете, говорят, что на замке лежит проклятие.

В комнате было очень тихо, и Мэри отчетливо услышала, как Маргарет Тревельян вздохнула прежде, чем спросить:

— В самом деле? Расскажи мне о нем.

— Говорят, что того, кто владеет поместьем, преследуют неудачи. Это место пользуется дурной славой еще со времен норманнского завоевания. Существует легенда, что его прокляла сама королева Англии.

Миссис Тревельян открыла ридикюль и промокнула губы кружевным платочком.

— Как интересно. Какая королева?

— Королева Эдит, супруга Эдварда Исповедника. Это старинная история. Я не знаю, насколько она правдива.

— И что, этот дом в самом деле приносит несчастье?

— Да, — медленно проговорила Мэри. — Я думаю, да. Первый из наследников замка умер на эшафоте: его обвинили в прелюбодеянии с Анной Болейн. Я надеюсь, вас не смущает, что я рассказываю о таких вещах?

Миссис Тревельян покачала головой.

— И с тех пор дела шли очень плохо, — продолжила Мэри. — Конечно, в нашей семье еще никто не умер и не произошло ничего ужасного, но отец действительно почти разорился, и счастье совсем отвернулось от него.

— А это проклятие может сказаться на мне?

Мэри серьезно посмотрела на нее:

— Я не знаю. Вам лучше было бы спросить об этом у Джекдо.

— Джекдо? — недоверчиво переспросила миссис Тревельян. — Вы имеете в виду вашего друга, Джекдо Уордлоу?

— Да.

— Но какое он имеет к этому отношение?

— Он — ясновидящий, — просто ответила Мэри. — Видите ли, он унаследовал древний цыганский дар. Он очень много знает. И он мог бы сказать вам, способен ли этот замок причинить вам вред.

Миссис Тревельян одновременно рассмеялась и вздрогнула.

— Какой интересный молодой человек. Когда он присоединится к нам, я попрошу его погадать мне по руке. Он умеет это делать? — спросила она.

— Я никогда не видела, чтобы он гадал. Но, с другой стороны, мы не виделись с ним целых четыре года. А теперь он вырос и сильно изменился. Кто знает?

Мэри внезапно покраснела и опустила глаза, и миссис Тревельян снова засмеялась:

— Мне кажется, ты к нему неравнодушна.

Мэри испуганно взглянула на нее. Она собиралась ответить, но тут в дверь тихонько постучали, и в комнату вошли Джон Джозеф и Джекдо.

— Значит, вы решили не засиживаться, — произнесла миссис Тревельян. Потом она с улыбкой повернулась к Джекдо. — Мистер Уордлоу, я думаю, что недооценила вас.

Джекдо насмешливо посмотрел на нее:

— В самом деле, миссис Тревельян? Как это может быть?

— Мэри сказала мне, что вы не только лингвист. Она утверждает, что вы обладаете даром ясновидения.

— Когда-то это действительно было так. Правда, в последние годы, мне кажется, этот дар покинул меня. Но почему нас это заинтересовало?

— Ну, я не знаю. Может быть, мне просто хотелось бы знать наперед свою судьбу. Вы могли бы предсказать мне будущее? Коснется ли меня проклятие замка?

Джон Джозеф подался вперед, внезапно стиснув кулаки:

— Откуда вы узнали о проклятии? Маргарет, кто вам это выболтал?

Сердце Джона Джозефа бешено заколотилось: он понял, что назвал ее по имени вслух. Несчастный молодой человек покраснел и опустил глаза, не решаясь взглянуть на своих собеседников. Однако миссис Тревельян, казалось, не обратила внимания на его оплошность.

— Никто мне ничего не выболтал, как вы выражаетесь, Джон Джозеф. Эта тема совершенно естественно всплыла в нашем разговоре с Мэри. И не надо на нее так смотреть. Все равно рано или поздно я бы обо всем узнала.

Джекдо, увидев, как перекосилось лицо его друга, поспешно заговорил:

— Я никогда не пытался предсказывать будущее.

— А вы не могли бы попробовать?

— Если я решусь на это, то мы должны остаться с вами наедине. — Изящные брови миссис Тревельян приподнялись, и Джекдо добавил: — Если мне удастся увидеть какие-нибудь события, может случиться так, что вы не пожелаете обсуждать их в присутствии гостей.

Вдова медленно кивнула:

— Мэри, Джон Джозеф, вы не окажете мне такую услугу? Я всегда находила подобные вещи очаровательными. Вы, должно быть, уже заметили, что я привезла с собой фортепиано. Это прекрасный инструмент, от Бродвуда, возможно, он сможет развлечь вас, пока мы будем беседовать с Джекдо.

Джон Джозеф немедленно поднялся, а вслед за ним через несколько секунд, и Мэри — впрочем, довольно нерешительно.

— Обещаю вам, что не задержу вашего друга дольше, чем будет необходимо, — сказала миссис Тревельян, подарив гостям нежную улыбку, от которой сердце Джона Джозефа вновь затрепетало.

— О, не беспокойтесь, — ответила Мэри и так покраснела, что ей пришлось выбежать из комнаты, чтобы никто не заметил ее пылающих щек.

— Какая чудная пара, — произнесла миссис Тревельян, глядя им вслед. — Мне очень повезло, что я арендовала замок у таких милых людей.

Они с Джекдо внимательно приглядывались друг к другу, продолжая улыбаться.

— Ну, — сказала вдова, — вы не хотите взглянуть на мою ладонь? А может быть, лучше дать вам карты?

— Миссис Тревельян, — серьезно произнес Джекдо, — я никогда в жизни не делал ничего подобного, но я постараюсь. Позвольте мне заглянуть вот в это серебряное блюдо.

Вдова засмеялась:

— Что-то вроде хрустального шара?

— Да, что-то вроде. Но сперва положите на блюдо свою ладонь. Вот так. Постарайтесь не шевелиться.

Маргарет удивленно взглянула на него, озадаченная резкостью тона, но поняла, что Джекдо просто очень сосредоточен. Снизу доносились звуки фортепиано. Больше не было слышно ничего, кроме их дыхания.

— Говорит ли вам что-нибудь название «Рыбная улица»? — тихо спросил Джекдо.

Миссис Тревельян задохнулась от неожиданности и взглянула на Джекдо, прищурив глаза; никакого ответа она давать не собиралась.

— Я вижу шестерых бедных ребятишек, — продолжал он. — Я вижу, как умирает их мать, когда младшему еще не исполнилось и двух лет. Я вижу хорошенькую маленькую девочку, миссис Тревельян. Я вижу театр «Альгамбра» в Манчестере.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Не понимаете? Ах, ну ладно. Я вижу огни, музыкантов и балерин…

— Достаточно! — миссис Тревельян отдернула руку. — Кроме прошлого, вы ни о чем больше не способны рассказать? Вы не видите ничего, что ждет меня в будущем?

— Я вижу огромное богатство, миссис Тревельян, и разбитое сердце.

— Чье? Мое?

— Нет, не ваше, — Джекдо покачал головой. — Вы всегда будете торжествовать. У вас сердце из камня, вы опасны для мужчин.

Маргарет наклонилась вперед, глядя Джекдо в глаза.

— Да, — сказала она. — Так и есть. А вы просто пытаетесь спастись от меня. Из последних сил.

— Оставьте в покое Джона Джозефа.

— Оставить в покое? Да все вы, мужчины, одним миром мазаны! Даже вы, со своими дивными взорами и романтической хромотой!

— Как поэтично!

— Мне надоел этот разговор, — сказала Маргарет Тревельян, решительно вставая с дивана. — И вы надоели. После того, как вы сегодня покинете этот дом, я не обрадуюсь вашему повторному визиту.

— Замок принадлежит не вам, — ответил Джекдо, тоже поднимаясь. — И никогда не будет вам принадлежать. Ведите себя здесь осторожно, миссис Тревельян. Иногда мне кажется, что этот замок наблюдает за людьми.

Вдова отвернулась, взметнув целый вихрь своими юбками, а затем замерла, держась за дверную ручку.

— Если вы проговоритесь о нашей беседе, я не поручусь за вашу безопасность, — произнесла она.

Джекдо дерзко ответил:

— То, что мне удалось узнать благодаря ясновидению, я должен хранить в тайне. Но даже если бы я захотел все разболтать, то ничего бы не изменилось. Вы не хуже меня знаете, что Джон Джозеф уже попался в ваши сети.

Миссис Тревельян не ответила. Оставив дверь открытой, она побежала по коридору к лестнице. Звуки музыки внезапно оборвались, а затем раздался веселый голос хозяйки:

— Вот и я, дорогие мои. Играйте, играйте. Мне очень нравится. Давайте мы все вместе споем.

Джекдо медленно пошел за нею следом, раздумывая, стоит ли присоединяться к компании. Внезапно, сам не понимая зачем, он свернул в Западную Галерею Музыкантов, откуда он мог наблюдать разворачивающуюся внизу сцену, оставаясь незамеченным. Не очень удивившись, он заметил, что в галерее уже кто-то сидит. Были видны лишь черные кудри, лицо же скрывала тень.

— Кловерелла? — спросил Джекдо.

— Джекдо?

Прежде они ни разу не встречались, но Кловерелла поднялась, и они протянули друг другу руки, как старые друзья.

— Я так много слышал о тебе от Уэбб Уэстонов!

— А я — о тебе.

— Может ли быть так, что мы уже были знакомы?

И тут, к его удивлению, Кловерелла ответила:

— Да. Безусловно, мы знакомы, потому что ты — мой родственник.

— Родственник?

— Ага. Ты — потомок мастера Захарии через Сибиллу Гейдж и ее мать, Амелию Фитцховард, правильно?

— Да.

— Значит, мы двадцатиюродные кузены, или что-то в этом роде, седьмая вода на киселе.

— Почему? Кто ты? — удивился Джекдо

— Я тоже вашего роду-племени. У Захарии была вторая жена — ведьма Кловерелла.

— Он был женат дважды?

— Да, разве ты не знал? Его первая жена Джейн умерла от лихорадки.

Джекдо, чтобы не упасть от удивления, присел на старый расшатанный стул, стоявший в галерее еще со времен Мэлиор Мэри.

— Я просто потрясен, — сказал он. — Хотя, кажется, в одном из старых семейных преданий об этом что-то говорится. Ведьма Кловерелла — это та, что делала астрологические предсказания для семьи Сеймуров?

— Именно она, — хихикнув, ответила мисс Блэнчард. — Они были смертельными врагами с кланом Ховардов. Известны всякие забавные истории, и все же этот брак действительно состоялся.

— Могу себе представить. Ну, так здравствуй, моя кареглазая кузина! Мне разрешат братский поцелуй?

Кловерелла подставила ему розовые губки, прижавшись к губам Джекдо на секунду дольше, чем это полагаюсь между родственниками.

— Да ты шатунья, — произнес Джекдо.

Она засмеялась:

— Я знаю. Но не такая, как та, внизу.

Она указала вниз, на Большой Зал. Джекдо проследил за ее движением, перевесившись через перила балюстрады.

Прямо под ними стояло фортепиано от Бродвуда. Мэри сидела за инструментом. Джон Джозеф и Маргарет Тревельян стояли у нее за спиной; они не касались друг друга, но явно ощущалось их взаимное влечение друг к другу. Молодой человек слегка наклонился вперед, переворачивая ноты, а Маргарет запела сладким голосом.

— Чудо, просто чудо! — сказал Джекдо.

— Ну да. Ты что, унаследовал второе зрение от наших предков?

— Да, но оно не всегда со мной. Оно исчезло на целых четыре года — если не считать того случая, когда заболела моя мать, — но сегодня вернулось, когда миссис Тревельян захотела узнать свое будущее. Почему так происходит?

— Ты еще не развился как следует. Может быть, ты боишься этой силы.

— Да, — медленно произнес Джекдо. — Думаю, ты права. В ту ночь, когда пропал Сэм Клоппер, мое ясновидение напугало меня до полусмерти.

— Он где-то здесь, в часовне, — неожиданно отозвалась Кловерелла. — Я его видела. Я ждала твоего приезда, Джекдо, и надеялась, что вдвоем мы сумеем найти кости этого несчастного и похоронить их по христианскому обряду.

— Когда ты хочешь приступить к поискам?

— Я пошла бы сейчас, но, боюсь, они нас заметят.

Они переглянулись, подумав о компании, музицировавшей в Большом Зале. Джон Джозеф теперь пел соло приятным баритоном, а миссис Тревельян сидела рядом, не поднимая глаз.

— Что же будет? — спросил Джекдо. — Неужели она действительно разобьет его сердце?

Кловерелла слегка покраснела.

— Н-ну… я не так талантлива, как моя прапрабабка, но мне кажется, что так и случится, — она вздохнула. — Бедняга Джон Джозеф.

Пение оборвалось. Маргарет направилась к Западной Лестнице и пропала из виду; гости ушли за ней следом. Издали послышался голос Мэри, звавшей Джекдо.

— У нас есть шанс, — сказала Кловерелла. — Не хочешь поиграть в прятки? У меня неплохая идея по поводу того, где можно разыскать Сэма Клоппера.

— Хорошо. Но я боюсь уходить надолго. Это было бы невежливо.

— Тогда пошевеливайся. Они пошли в гостиную. А мы можем тихонько пробраться по лестнице, и никто нас не заметит.

Потомки мастера Захарии взялись за руки и на цыпочках спустились в Большой Зал. Слева находилась библиотека Джона Уэстона, и через нее Джекдо с Кловереллой попали на Большую Лестницу, а оттуда — в Длинную Галерею.

Запах гниения был таким сильным, что Джекдо даже удивился, как это несчастный Сэм Клоп пер смог так долго пролежать здесь, не привлекая ничьего внимания.

— Здесь можно зажечь свет? — прошептал он, стараясь скрыть свои мрачные чувства от Кловереллы.

— Только церковные свечи. Подожди, я зажгу их.

В темноте Джекдо услышал чирканье кресала. Потом заплясали длинные языки пламени, и только теперь Джекдо понял, насколько ужасно выглядит галерея.

— Это грешно, — сказал он. — Это место было создано для радости и смеха.

У него за спиной раздался какой-то треск. Юноша резко обернулся, приготовившись защищаться, но ничего не увидел.

— Что это было?

— Это всего лишь Жиль. Не обращай внимания, он безвредный. С тех пор, как тут сделали молельню, он совсем редко появляется.

— Молельню! — с отвращением повторил Джекдо. — Это же надо! Не понимаю, как можно молиться Богу в таком жутком месте.

Кловерелла повернулась к нему лицом. В тусклом свете свечи они были очень похожи друг на друга: темные, словно вороны, и таинственно-магические.

— Но ведь мы с тобой кое-что знаем о том, как молиться Богу, не так ли? Богу древнего знания и света.

— А та Кловерелла была белой колдуньей?

— Да. Так же, как и мать мастера Захарии, она обрела силу, не став служительницей Сатаны.

— Ты обещаешь мне, что постараешься защитить Джона Джозефа?

— Да. Но, Джекдо, я почти уверена, что ничем помочь ему нельзя. Ему суждено полюбить Маргарет Тревельян и познать скорбь.

— Наверное, ты права. Где ты видела…

— Призрак? Вон там. Иди за мной.

Она подвела Джекдо к площадке перед алтарем, где сгустились тени, похожие на чернильные лужи. Подняв повыше свечу, Джекдо стал вглядываться во мрак.

— Здесь ничего нет, — только старый дубовый сундук.

— Надо открыть его.

— Ты что, думаешь… О Боже! — он попытался поднять крышку, но она была плотно закрыта, очевидно, ее заклинило от времени. — Помоги мне.

Кловерелла вцепилась в крышку, словно клещами, и стала тянуть, и тут Джекдо внезапно вспомнил свое давнее видение, посетившее его на кухне старого дома, — неумолимо захлопывающаяся крышка гроба. Раздался треск, взметнулось облако пыли, и сундук открылся.

— Не смотри, — сказал Джекдо.

— Я не боюсь. Он не причинит мне никакого вреда.

И все же Кловерелла не смогла сдержать дрожи.

Она уткнулась лицом в плечо Джекдо, когда в тусклом свете показался маленький скелет, лежащий на дне сундука.

Они нашли Сэма Клоппера.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Прошло четыре месяца с тех пор, как они похоронили найденные останки мальчика. Выпал первый снег, и с ним пришла зима. Кэролайн Уэбб Уэстон постояла над маленькой могилкой и бросила на заснеженную землю розы. Они остались лежать, словно капли алой крови. Глаза Кэролайн наполнились слезами.

— Ох, Сэм, Сэм, — вздохнула она, но в ответ ей лишь хрипло прокаркал кладбищенский ворон.

Кэролайн возвращалась в Саттон верхом на пони, ослепленная танцующими снежинками и совсем замерзшая. Она думала о будущем — не только своем и своей семьи, но и о будущем Англии. Билль о реформах, принятый в прошлом, 1832, году, вызвал в обществе целую революцию. Среднему классу предоставили избирательные права: теперь голосовать могли самые обычные люди, вроде помощника приходского священника.

Но это еще не все. В сельской местности становилось все больше железных дорог; население росло; Джеймс Несмит усовершенствовал паровой молот, который теперь был способен как наносить мощные удары, так и аккуратно разбивать яичную скорлупу. Старые времена ушли безвозвратно.

Потом Кэролайн подумала о монархии и об одинокой девочке, которая живет в Кенсингтонском дворце со своей матерью-немкой и в один прекрасный день будет править всей страной. Некоторые люди говорят, что с появлением локомотива началась новая эпоха и что миновали дни жестокого короля Георга IV и его брата Уильяма — короля-мореплавателя. Эти люди уже думали о себе как о ранних викторианцах.

Со свойственной ей доверчивостью Кэролайн воображала себе прекрасную страну под властью юной и обаятельной королевы. Она была уверена, что вот-вот начнется одна из самых чудесных эпох в истории Британии.

— Но, Джесси! — прикрикнула она своему пони и свернула в парк. Близилось время чая и сдобных булочек.

Стоя у окна спальни и озирая окрестности замка, Маргарет Тревельян увидела девочку на пони, постучала по стеклу и помахала ей рукой. Но, само собой, Кэролайн ничего не услышала и проехала мимо, даже не подняв глаза.

Скучающая Маргарет вздохнула и взглянула на золотые часики, приколотые к корсажу платья. Еще целый час до чая. Она чуть было не заплакала, так давила на нее тишина и унылое спокойствие замка. Это место порой очень раздражало ее: приходилось столько времени проводить в полном одиночестве в огромном мрачном особняке.

— Слава Богу, на следующей неделе Рождество, — произнесла она вслух. — По крайней мере, будет повод пригласить гостей.

Она взглянула в зеркало и увидела свое отражение — изящная фигура, вся в черном, с головы до ног.

— Ну что ж, моя вдовушка, — сказала Маргарет отражению, у тебя есть еще пять лет до сорока, и за эти пять лет тебе предстоит разыскать себе подходящего жениха. Ибо, клянусь Богом, я не намерена прожить остаток дней как монашка в этих черных одеяниях. Пора бы отбросить эти проклятые условности и надеть что-нибудь вроде…

Она повернулась к гардеробу и извлекла из него коробку с французским ярлыком. Положив коробку на кровать, она стала рыться в шуршащих бумажных обертках и, наконец, достав вечернее платье, приложила его к себе: целые ярды соблазнительной темно-красной ткани ниспадали складками до пола, а на плечах красовались белые ленты из голубиных перьев.

—… Но тогда светское общество отвернется от меня.

Маргарет закружилась по комнате, словно в танце, а затем, повинуясь внезапному порыву, вынула из коробки темно-синюю амазонку[9].

— На сегодня черного цвета с меня достаточно, — громко заявила она. — В конце концов, кто меня здесь видит?

Она позвонила в колокольчик и сказала служанке:

— Помоги мне переодеться. Я решила выехать на прогулку.

— Но, мэм, там такой снег!

— Неважно. Зашнуруй меня покрепче. У меня до сих пор узкая талия.

Маргарет стояла перед служанкой совершенно обнаженная, если не считать чулок и подвязок.

— Но, мэм, неужели вы не наденете теплого белья? На улице так холодно!

— Нет, ничего не надо. Так будет удобнее сидеть на лошади. Ну, ступай, хватит меня разглядывать.

— Слушаюсь, миссис Тревельян.

Через двадцать минут Маргарет вскочила в дамское седло. Амазонка сидела на ней как влитая, шляпка с вуалью и перьями кокетливо прикрывала медово-желтые волосы, уложенные в голубую сетку.

— Но вы не можете отправиться на прогулку в одиночестве, мэм, — сказал ей конюх, глядя на нее с плохо скрываемым восхищением. — Погода такая ненадежная.

— Чепуха, — отмахнулась от него Маргарет. — Я каталась и в куда более плохую погоду, когда жила на севере. Вернусь через час.

— Не задерживайтесь долго, мэм. Сегодня рано стемнеет.

Она улыбнулась, кивнула и направила лошадь через булыжный двор замка по направлению к реке Уэй. Но, оказавшись у реки, она резко сменила направление. В ее планы входило попасть в Дом Помоны и под предлогом непогоды напроситься в гости на чай. И, естественно, увидеться с Джоном Джозефом, чтобы слегка пожурить его за то, что он так долго не заглядывал к ней.

Чтобы за ней никто не проследил, Маргарет решила поехать прямо через лес. Она предоставила своей кобыле самостоятельно выбирать дорогу между заснеженными ветвями. Вокруг было совершенно тихо, словно до сотворения мира. Из-за этого безмолвия заяц, неожиданно появившийся перед копытами лошади, перепугал ее до полусмерти.

Лошадь отпрянула назад, и Маргарет чуть не упала на острые сучья. Но она была отличной наездницей, сильной и смелой, и успела схватиться за шею лошади. Она пригнулась и крепко натянула поводья, избежав почти смертельной опасности, но лошадь от испуга понесла.

Маргарет мчалась по лесу во весь опор, как жокей в Эскоте. Сердце ее учащенно билось, она начала задыхаться и думала лишь о том, как бы продержаться до тех пор, пока лошадь не выбьется из сил. Потом она услышала за спиной какой-то топот. Сначала она приняла эти звуки за шум крови в ушах, но вскоре поняла, что это — стук копыт. Кому-то еще вздумалось покататься в этот ненастный день.

Маргарет не могла даже обернуться через плечо: ей необходимо было собрать всю свою волю и внимание, чтобы не лишиться головы. И лишь когда всадник поравнялся с ней, она поняла, что это Джон Джозеф. Он скакал рядом и что-то кричал, но она не могла расслышать ни слова. Но, что бы он ни говорил, помочь он ей ничем не мог, пока они не выбрались из леса. Но вот деревья стали реже, и охотничьи угодья старинных королей наконец остались позади.

Теперь всадники оказались в парке. В отдалении уже виднелись строения фермерских хозяйств. Джон Джозеф вытянул левую руку и схватил кобылу Маргарет за уздечку, развернув свою лошадь так, что оба наездника теперь скакали вправо.

— Держитесь, миссис Тревельян! — прокричал он. Она кивнула, не в силах произнести ни слова. — Она скоро устанет.

Маргарет еще раз кивнула и почувствовала, что кобыла действительно начинает замедлять ход. Через минуту она остановилась, вся взмыленная, и стояла, тяжело дыша и дико выкатывая глаза.

— Ну, спускайтесь на землю. Она вот-вот упадет.

Джон Джозеф протянул руки, и Маргарет Тревельян, бросив поводья, скользнула с седла прямо в его объятия. Обхватив ее за талию, юноша ощутил ее наготу, прикрытую лишь атласной амазонкой. Он так смутился, что не знал, как быть дальше, и только вспыхнул от смущения. Он хотел было отпустить ее, но тут Маргарет положила ему на плечи свои изящные ручки.

— Спасибо вам. Вы меня спасли.

— В этом нет моей заслуги.

— Но почему вы не смотрите на меня?

Джон Джозеф взглянул на нее, и глаза его заволоклись пеленой тумана, словно зимнее море. Маргарет немедленно поняла, что творится в его душе, но все же спросила:

— Что с вами, Джон Джозеф?

Молодой человек снова попытался оторваться от нее, но Маргарет крепко держала его за руки.

— Ну, ответьте же мне!

— Миссис Тревельян, я…

Маргарет засмеялась про себя. Он был как открытая книга: его разрывали на части пылкое желание и юношеская неуверенность.

— Ну-ну, не надо меня стесняться. Я всегда легко одеваюсь, когда выезжаю на прогулку. Чем меньше одежды, тем больше свободы в движениях.

В устах вдовы эти слова, обращенные к юноше, бывшему на пятнадцать лет моложе ее, прозвучали вызывающе, и Маргарет увидела, как в глазах Джона Джозефа появилось выражение решимости. На мгновение миссис Тревельян задумалась: сколько же раз ей доводилось раньше встречать такое выражение на лицах мужчин?

— Я понимаю.

На самом деле он, конечно, еще не понял, а только подумал, действительно ли в ее словах заключен определенный намек. Ведь Джон Джозеф настолько боготворил эту женщину, что никогда бы не позволил себе даже пальцем прикоснуться к ней. И теперь его руки задрожали.

Маргарет Тревельян снова улыбнулась про себя. Все было так очевидно! Она наперед знала, что произойдет дальше. Он утратит над собой контроль и овладеет ею, потом начнет просить прощения и получит его, а потом станет ходить вокруг нее кругами и вздыхать до тех пор, пока эта игра не наскучит ей. С легким вздохом Маргарет притворилась, будто теряет сознание.

Молодой человек оцепенел от ужаса.

— Маргарет, дорогая! О, Боже!

Он начал похлопывать ее по рукам и щекам. Тихонько застонав, но не открывая глаз, она начала рвать на себе воротник, словно он душил се. Джон Джозеф немедленно принялся дрожащими неуклюжими пальцами расстегивать пуговицы. Одна, вторая… и вот уже взорам юноши открылась соблазнительная впадина между ее грудей. Не в силах сдержаться, Джон Джозеф наклонил голову и провел языком по восхитительной ложбинке, вдыхая сладкий аромат духов и пота.

Ловя ртом воздух, словно в припадке удушья, Маргарет сама расстегнула третью пуговицу. Из-под атласной ткани показались обнаженные груди с твердыми от морозного воздуха сосками. Джон Джозеф застонал и крепко прижал ее к себе. Потом он принялся осыпать эту божественно прекрасную грудь ласками и поцелуями.

— Ах, я, кажется, упала в обморок, — томно произнесла Маргарет.

Джон Джозеф отскочил, как ужаленный, одновременно попытавшись прикрыть ее лифом амазонки.

— Да, да, вы потеряли сознание.

— Какая нелепость. Я так устала от этой скачки. Кажется, прежде чем двигаться дальше, я должна прилечь и отдохнуть.

— Может быть, мы направимся к Дому Помоны? Это недалеко, а Кэролайн сможет там поухаживать за вами. Думаю, она сейчас дома, хотя мама с Матильдой и Мэри поехали в гости.

— Нет, нет, — поспешно ответила Маргарет. — Мне надо отдохнуть прямо сейчас. Вон там — сарай Блэнчарда? Просто помогите мне добраться туда, и я немного полежу. А вы можете отправляться домой, мой бедный милый мальчик. Простите меня за все эти глупости.

— Вы не совершаете глупостей, миссис Тревельян!

— Думаю, после этого приключения вы могли бы называть меня просто по имени — Маргарет.

— Благодарю вас, — Джон Джозеф покраснел от чувства вины и стыда. — Вы способны идти?

Маргарет осторожно переступила с ноги на ногу, но колени ее подломились, и она снова очутилась в объятиях Джона Джозефа.

— Вы не могли бы донести меня? Я не очень тяжелая. Если вы привяжете кобылу у сарая, я постараюсь добраться до замка, когда силы вернутся ко мне.

Вес это время Маргарет прижималась к плечу Джона Джозефа, обвив его шею рукой. По ее просьбе молодой человек поднял ее и понес к невысокому строению, такому же древнему, как и замок. Блэнчард хранил в сарае сено и пищу для скота. На пороге их встретил приятный запах соломы. Джон Джозеф вошел в низкую дверь и опустил свою драгоценную ношу на мягкую копну.

Он терзался мучительными сомнениями. Если бы на месте Маргарет была Кловерелла, он воспользовался бы ее милостивым разрешением и положил бы конец этой почти неуправляемой похоти. Но Маргарет — светская дама, аристократичная и утонченная леди. Джон Джозеф до сих пор не понимал, как смог пойти на такой риск во время ее обморока. Но пуговицы до сих пор были расстегнуты, она лежала на спине, и юноша снова увидел соблазнительные очертания прекрасной груди.

— Миссис Тревельян… Маргарет… — произнес он, отвернувшись к двери сарая, сквозь которую лились лучи заходящего зимнего солнца. — Думаю, мне теперь надо идти. Само собой, я пришлю вам подмогу.

Маргарет отчаянно пыталась привстать:

— О, неужели вам уже пора идти? По-моему, скоро наступит ночь. Мне будет немного страшно здесь одной, в темноте.

Джон Джозеф повернулся к ней и упал на одно колено. Теперь он смотрел ей прямо в глаза:

— Я не в силах вынести даже мысль об этом… и все же я боюсь оставаться здесь.

Маргарет сделала вид, что не понимает его, и тихонько рассмеялась.

— Как это? Вы что, боитесь темноты, Джон Джозеф? — спросила она

— Нет… ох, проклятие… я боюсь вас.

— Меня?

Ее глаза округлились от изумления. Джон Джозеф проглотил комок, застрявший у него в горле.

— Миссис Тревельян, я ничего не могу с собой поделать. Я влюбился в вас, — прошептал он.

Раздался смех, словно звон серебряных колокольчиков. Миссис Тревельян ласково улыбнулась.

— Что за глупости вы говорите? Ну, мой дурачок, подойди ко мне, садись сюда.

Она похлопала рукой по соломе рядом с собой, и Джон Джозеф повиновался. Затем Маргарет слегка откинулась назад, и снова сквозь вырез лифа стала видна ее дивная грудь. Она покачала головой с шутливым упреком.

— Ах, негодный мальчишка…

Но молодая женщина так и не успела окончить фразу. Ее насмешки сделали свое дело: губы Джона Джозефа, твердые, словно камень, от возбуждения, впились в ее рот в неистовом поцелуе. И к его удивлению, губы ее раскрылись навстречу, подарив ему самую нежную и в то же время чувственную ласку.

Руки его, неуклюжие, словно у школяра, нащупали соски, и раздался звук рвущейся ткани. Маргарет лежала перед ним обнаженная до пояса; теперь ничто на свете не смогло бы сдержать его страсть. Джон Джозеф приподнял ее и прижал к себе изо всех сил, не обращая внимания на протестующие крики.

Правда, позже, в темноте, на замерзшей соломе, он будет плакать от того, что овладел ею так грубо, и будет умолять Маргарет о прощении за то, что так походило на изнасилование. И ее сладостная улыбка тронет самые глубинные струны его души. Он поймет, что никогда больше не сможет полюбить с такой же страстью и слепым обожанием ни одну другую женщину.

Когда звезды взошли над сараем Блэнчарда, еще три человека, чьи судьбы были предопределены жизнью замка Саттон, уже крепко спали. И всем троим, хотя они были далеко друг от друга, в эту ночь снились сны.

Джекдо, посланный в Испанию переводчиком к королеве-регентше Кристине, спал, одетый в форму 9-го уланского полка. Накануне на официальном банкете он сидел рядом с посланником лорда Палмерстона и переводил ему на английский все, что говорила королева. А потом уснул, и в голове у него гудело от событий, связанных с возможным союзом между Британией, Францией, Испанией и Португалией против претендентов на престол дона Карлоса и дона Мигеля; Джекдо удивляло, почему они не воспользовались услугами дипломатического переводчика.

«Потому что ты очарователен в своей военной форме», — сказала ему Хелен перед тем, как он отплыл в Испанию, и даже генерал пробормотал в усы, что согласен с ней.

Джекдо подумал, что они, возможно, правы. Королева-регентша была уже в возрасте, ее всецело поглощали государственные дела, и все же Джекдо почувствовал, что она обратила на него внимание. А затем он, вспомнив о милостях, которыми осыпала его прапрадедушку Джозефа Гейджа тогдашняя испанская королева Элизабет Фарнезе, позволил себе вольность продемонстрировать один из своих угловатых поклонов. В награду ему досталась необычная, но мимолетная улыбка королевы-матери Кристины.

Теперь Джекдо спал в кресле, так и не выпустив из рук бутылку бренди. Ему снилось, что он стоит на берегу у Гастингса и смотрит в сторону Белой Скалы. На ее вершину вскарабкались два человека, и они машут ему руками, приглашая присоединиться к ним. Но Джекдо страшно пугает крутизна скалы, а тут еще начинается сильный прилив, вздымаются волны, и он чувствует, что никогда не взберется наверх.

Один из этих людей наклоняется над краем скалы — высоко-высоко над Джекдо, — и говорит:

— Скорей, Джекдо, ты опаздываешь!

И тут он осознает, что это ОНА! Даже во сне Джекдо почувствовал, как у него обрывается сердце. Прошли годы с тех пор, как в первом видении Джекдо увидел ее новорожденной малюткой, — и вот она здесь, теперь уже взрослая. Она разговаривала с ним, балансируя на крутом обрыве скаты, и Джекдо заметил, что ее волосы стали еще роскошней: свободно распущенные, они волнами падали на плечи. Девушка была босиком, в одной легкой зеленой сорочке.

— Кто ты? — выкрикнул он.

— Ты знаешь, кто я.

— Назови свое имя.

Рядом с ней появился мужчина, небрежно обхвативший ее за плечи. Джекдо с изумлением увидел, что это — Джон Джозеф!

Море стало глубже, когда Джекдо достиг подножия скалы, и вокруг появилось множество аметистов и нефритов. Со всех сторон обрушивались грохочущие волны, и доносилось таинственное дыхание океана.

— Ты знаешь ее имя! — крикнул Джон Джозеф.

С воплем Джекдо взметнул руки над головой и позволил морю поглотить себя. Его не волновало, увидит ли он еще когда-нибудь дневной свет.

Но через несколько мгновений Джекдо снова появился на поверхности и обнаружил, что он уже не в Гастингсе, а плывет по реке У эй в окрестностях замка Саттон.

В этом сне стояло жаркое лето, и рядом с Джекдо какой-то мужчина пытался охладить в воде бутылку шампанского. Он смеялся чересчур громко и казался слегка подвыпившим. Обернувшись, Джекдо увидел целую компанию: женщины в коротких платьях и с лентами в волосах, мужчины в странных полосатых жилетах и светлых брюках, гуляющие по берегам в зеленых зарослях.

Очевидно, это был пикник: повсюду на траве были расстелены скатерти, уставленные снедью и вином. Кое-кто танцевал под музыку, доносившуюся из странного черного ящика с приделанной к нему трубой.

— Это просто восхитительно, лорд Нортклифф, — произнесла девушка с длинными ногами, ярко-красными губами и мундштуком из слоновой кости, в который была вставлена маленькая белая сигара. Она взглянула на реку и закричала:

— Ой, смотрите туда, кажется, кто-то упал в воду!

Лорд Нортклифф с девушкой посмотрели туда, где на отмели должен был стоять Джекдо. Лорд произнес:

— Я никого не вижу.

— Да, и я. Должно быть, почудилось.

Она взвизгнула и засмеялась, когда пробка с хлопком вылетела из бутылки шампанского, и лорд Нортклифф наполнил стакан.

— Ну, так что ты думаешь о моем доме? — спросил он и своей холеной рукой ущипнул ее за ягодицу.

— Божественно. И вся эта чудная история! Послушай, Альфред… ведь я могу называть тебя Альфредом, когда так волнуюсь? А правда, там водятся привидения?

На лице лорда Нортклиффа появилось забавное выражение.

— О, не спрашивай меня об этом.

— Почему?

— Потому что я — единственный, кому удалось что-то увидеть. Наверное, моя жена Молли думает, что я сошел с ума.

— Ну, я так не думаю. Зато я просто без ума от мысли, что смогла бы провести ночь в доме с привидениями. Ты позволишь мне это?

— Само собой, но, боюсь, тебе придется остаться в одиночестве. У меня бессонница, — достаточно резко ответил лорд.

Девушка нахмурилась:

— Ну, думаю, что у меня будет все в порядке. Может быть, это наивно с моей стороны, но я не совсем понимаю…

Лорд сделал глоток шампанского и произнес:

— Я знаю, что это звучит смешно, но у меня есть предположение, что причина моей бессонницы — сам замок. Поэтому каждую ночь я ухожу спать в домик, принадлежащий Клэндонам. Только там мне удастся заснуть.

— О, Боже! Что за призраки тебя преследуют? Надеюсь, это не Анна Болейн с головой под мышкой?

— Нет, всего лишь Белая Дама.

— О, какая прелесть! Настоящая история про привидения!

— Она появляется и в саду, на аллее леди Уэстон. Когда она проходит мимо, слышен аромат ее духов и чувствуется движение воздуха…

Взгляд лорда стал отрешенным и задумчивым. Девушка сказала:

— И кто же она? Леди Уэстон?

— Да, думаю, это она, будь она проклята.

Лорд внезапно сделался угрюмым и чуть было совсем не впал в мрачное настроение, но тут картина внезапно изменилась. Одна из участниц пикника поднялась с места и побежала вдоль берега; на ней было самое удивительное одеяние из всех, что доводилось когда-либо видеть Джекдо, — черное облегающее платье до бедер, позволяющее рассмотреть все детали ее фигуры. Девушка подбежала к реке и нырнула вниз головой.

Она выплыла на поверхность рядом с Джекдо и уставилась ему в лицо. Потом она протянула руку и коснулась его плеча. И что-то настолько испугало се, что девушка начала визжать.

— Боже мой! — воскликнул лорд Нортклифф. — Кто-то тонет.

С этими словами он, не раздеваясь, прыгнул в воду. После секундного раздумья его собеседница, глупо захихикав, последовала его примеру.

Джекдо по неизвестной ему причине не мог выдержать их близости и поплыл прочь, оставив их барахтаться за спиной, словно слонов в луже. Но когда он напоследок обернулся, то увидел, что лорд Нортклифф смотрит прямо на него. Взгляд лорда был задумчив и печален, и где-то в глубине его таилось безумие.

— Белая Дама, Серая Дама, Бог весть когда скончавшийся Улан, — донесся до Джекдо его крик. — Почему вы приходите мучить меня? Почему вы считаете, что Саттон принадлежит вам?

Голос замер в отдалении. Джекдо скатился с кресла и упал на пол, все еще продолжая крепко сжимать в руке бутылку бренди.

В ту же ночь на кухне замка Саттон Кловерелла дремала, сидя у очага. Была полночь, и слуги уже отправились на розыски так и не вернувшейся домой хозяйки. Она уехала кататься перед чаем, и до сих пор о ней не было никаких известий.

Главный конюх отправил отряд на поиски миссис Тревельян еще в пять часов, но люди не обнаружили пропавшей госпожи, несмотря на то, что прочесали весь лес, дюйм за дюймом. Кловереллу и других служанок вызвали, чтобы приготовить питательный бульон и ужин. Они кормили продрогших людей чуть ли не всю ночь, но те не сообщили никаких новостей. Местонахождение миссис Тревельян оставалось загадкой.

И теперь Кловерелла наконец прикорнула на высоком деревянном стуле, согретая жаром пылавших в очаге поленьев, отбрасывавших на ее щеки розовые отсветы.

Ей снилось, что она стоит во дворе замка, но двор снова четырехугольный, как в давние времена, и замыкается величественной, устремленной ввысь башней над воротами. Кловерелла взглянула на Центральные Ворота и увидела, что там стоит рыжеволосый мужчина в платье эпохи Тюдоров; рядом с ним — женщина с темными волосами и таинственным выражением лица.

Кловерелла немедленно поняла, что это сэр Генри Уэстон — сын Фрэнсиса и Розы — и его жена, леди Дороти Арундель. И еще она поняла, что находится в теле своей прапрабабки, ведьмы Кловереллы.

Она оглядела себя и увидела, что одета в темно-красное платье и что ее темные волосы доходят до пояса. Она знала, что обладает властью и знанием тайн природы, но эта власть не развратила ее душу.

— Кловерелла, — обратился к ней сэр Генри, — ты должна вызвать дождь. Надо положить конец засухе. Если ты не сделаешь этого, мои земли будут уничтожены.

— Что вы скажете, леди Дороти? — спросила Кловерелла вместо ответа. — Мне продолжать?

Карие глаза леди Дороти обратились к ней, и Кловерелла увидела, что в глубине их таится скрытая боль — боль от тех несчастий, что претерпела семья ее покровителя от рук королей и принцев.

Кровные узы соединяли леди Дороти и сэра Генри. Отец сэра Генри погиб на эшафоте, обвиненный в прелюбодеянии с королевой Анной Болейн; отец леди Дороти — друг сэра Фрэнсиса, посвященный вместе с ним в рыцари ордена Бани в день коронации Анны, — был обезглавлен за то, что присоединился к могущественной клике Сеймуров, которые помогли своей сестре

Джейн занять место Анны Болейн и приходились дядьями юному королю Эдуарду VI.

— Да, — медленно проговорила Дороти. — Спаси нас, Кловерелла.

Дороти отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Кловерелла ответила:

— Смотрите, леди Дороти, сейчас на вас прольется дождь из цветов.

Она воздела руки к небу, указывая пальцем вверх, и всю свою волю направила на одно-единственное желание — чтобы с небес пролился дождь из цветочных лепестков. И дождь действительно хлынул в то же мгновение! Но лепестки цветов были цвета крови. Алые лепестки, как хлопья снега, закружились в вихре и скрыли от Кловереллы фигуры леди Дороти и сэра Генри.

— Помоги мне! — донесся до Кловереллы крик хозяйки замка. — Помоги мне своей волшебной силой! Ибо мы прокляты и обречены — и Арундели, и Уэстоны.

— Я сделаю все, что смогу, — прокричала в ответ Кловерелла. Но еще не успев закончить фразу, она уже почувствовала, что исчезает, тает, скрывается из виду… И вот на булыжниках остались лежать лишь темно-красное платье и обломок хрусталя, упавший с небес к ее ногам.

Кловерелла пробудилась с ужасным криком и плотнее закуталась в шаль.

— В чем дело? — спросил ее младший садовник Джоб.

— Мне приснился сон, — ответила она. — Странный и забавный сон. А тебе снятся сны, Джоб?

— Каждую ночь. Обычно мне снится еда. Подай-ка мне вон тот мясной пирог.

— Ты не знаешь, ведьма Кловерелла когда-нибудь бывала в замке Саттон?

— Что?

— А, пустяки. Что-нибудь слышно о миссис Тревельян?

— Нет. Может быть, она уже умерла и ее занесло снегом.

— Я так не думаю, — медленно ответила Кловерелла. — Уверена, что она отдыхает где-нибудь в уютном и теплом местечке и вскоре вернется к нам.

Джоб не мог ей ответить, потому что уже успел набить рот пирогом.

Ничто не тревожило ночную тишину в Строберри Хилл. Джей-Джей со своей склонностью к служанкам давно уже переехал в Нэйвсток в графстве Эссекс; а Джордж — единственный молодой человек на много миль вокруг, чьи приключения могли бы сравниться с подвигами его братца, — забылся тяжелым сном в Зале Гольбейна.

Граф и графиня тоже спали на своем широком супружеском ложе в спальне, обитой голубым шелком, а три девочки безмятежно дремали в большой комнате с окнами, выходящими на реку. Но Горации снился сон.

Ей снилось, что она уже выросла и стала молодой женщиной. Она стояла на высокой белой скале, вдававшейся в море. На берегу под скалой она увидела какого-то юношу, облаченного в уланскую форму со всеми ее нелепыми аксессуарами. Юноша направлялся к ней.

— Кто ты? — закричал он.

— Ты знаешь, кто я.

— Назови свое имя.

Она уже собиралась назвать свое имя, но тут другой мужчина, сидевший рядом с ней, которого она заметила только сейчас, поднялся, подошел к ней и обнял ее за плечи.

— Я люблю тебя, — сказала она ему. — А ты меня любишь?

Вместо ответа он улыбнулся ей, и Горация заплакала от переполнявших ее чувств.

— А ты любишь меня? — крикнула она улану, но тот внезапно исчез. Когда она обернулась, то увидела, что второй мужчина тоже пропал.

Она осталась одна — брошенная, всеми покинутая. Только теперь она в полной мере поняла, что такое одиночество.

Потом картина переменилась: теперь Горация шла среди огромной толпы на выставке в хрустальном дворце. Слегка подвыпивший мужчина с пышными усами вел ее под руку к комнате отдыха.

— Послушай, Горация, — со смехом произнес он, — как чудесно, что ты согласилась стать моей женой! Великолепно, просто великолепно! Я — счастливейший человек на свете.

Горация повернулась и печально взглянула ему в глаза.

— Но я не собираюсь выходить за тебя замуж, — сказала она. — Ведь ты — не мой жених. Где эти двое?

— Они мертвы, — ответил он. — Оба давно мертвы. Тебе остается выбирать — или я, или одиночество.

На этом месте Горация проснулась. Она увидела, что на простыне расплылось темное пятно, и удивленно дотронулась до него. В ночной тишине, без всякого предупреждения о своем чудесном явлении, девочку посетили первые месячные. С этого часа она превращалась в женщину, и впереди ее ждала женская доля со всеми ее скорбями и радостями.

В темный предрассветный час миссис Тревельян возвратилась в Саттон. Она была закутана в плащ мистера Уэбб Уэстона и ехала верхом на пони, которого вел под уздцы сам Джон Джозеф Уэбб Уэстон-младший. Маргарет очень замерзла и устала, а ее роскошная амазонка была изорвана в клочья. Слугам было сказано, что она упала с лошади и пролежала несколько часов без сознания, пока ее не нашел мистер Джон Джозеф.

Но служанка, наливавшая кувшином горячую воду в ванну для своей госпожи, каким-то образом почувствовала, что это неправда: ведь на устах хозяйки играла победоносная улыбка, а миссис Тревельян мурлыкала про себя веселую песенку.

— Скажи мне, Сиддонс, — обратилась Маргарет к служанке, опуская изящные ножки в ванну, благоухающую фиалками, — Уэбб Уэстоны действительно почти разорены или это только слухи? Может быть, Саттон просто казался им слишком просторным?

— Не знаю, мэм, — честно ответила служанка. — Говорят, что их разорил сам замок… но я не знаю, сколько у них денег. Когда-то эта семья была по-настоящему богатой.

— Понятно, — миссис Тревельян втирала в кожу какое-то масло из голубой бутылочки. — А где сейчас мистер Джон Джозеф? Он отправился домой?

— Нет, мэм. Он на кухне с Кловереллой, она кормит его бульоном. Думаю, он ожидает, что вы что-то захотите сказать ему.

— Что ж, хорошо. Когда я вымоюсь и переоденусь, можешь пригласить его наверх на пять минут. Я приму его в гостиной. Здесь ему показываться было бы неприлично.

Маргарет окинула взором спальню и кровать с белым пологом.

— Слушаюсь, миссис Тревельян.

— И еще, Сиддонс…

— Да, мэм?

— Пришлите наверх горячего кофе, когда он поднимется. Я не хочу, чтобы он обвинил меня в негостеприимстве.

Маргарет загадочно улыбнулась, а служанка присела в неуклюжем реверансе. Ей не терпелось спуститься на кухню, чтобы поделиться с Кловереллой своими тайными подозрениями.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

День рождения начался с ясного лучистого утра — жаркого, ленивого и сверкающего всеми цветами радуги, как и положено в середине лета. С самого утра в водах реки бурлила жизнь: рыбки выпрыгивали из воды, чтобы погреться на солнце, утки хлопали крыльями, кричали цапли.

В Строберри Хилл слуги поднялись вместе с солнцем и приступили к работе, чтобы к полудню превратить готический замок Горация Уолпола в конфетку. Те предметы знаменитой коллекции, которые можно было протереть и вымыть, подверглись тщательной чистке; полы в галерее натерли до блеска, отполировали все серебро; в Зале для Завтраков развесили белый и голубой серпантин. Ведь сегодня графу Уолдгрейву исполнялось пятьдесят лет, и предстоял роскошный званый обед.

Джей-Джей, которому уже исполнился двадцать один год и который стал еще красивее и стройнее, должен был приехать сегодня из Нэйвстока; веселый дядя Уильям с женой тоже были в числе приглашенных. Кроме того, ожидались друзья и соседи, а также офицеры — товарищи графа по старой парижской жизни. Все это очень волновало.

Горация и Аннетта, которые снова стали близкими подругами с тех пор, как дна года назад Горация превратилась из ребенка в юную девушку, тоже поднялись рано. Старшая сестра протерла лицо огуречным и клубничным соком и принялась краситься. На день рождения должен был приехать один молодой человек, и Аннетта пребывала в напряженном ожидании. Старый друг графа, полковник Мани, собирался привезти с собой девятнадцатилетнего сына, который уже стал лейтенантом.

— Как ты думаешь, он окажется красивым? — спросила Аннетта сестру, надевая платье из голубого муслина с широкими рукавами и белой кружевной пелериной.

— Вполне возможно, — ответила Горация. — Но какая разница? Не лучше ли, чтобы он оказался умен?

— Мне хотелось бы и того, и другого.

— А если будет и то, и другое, то я уверена, что у него уже окажется возлюбленная.

— Да, это верно. Что ж, тогда я предпочитаю красоту. А уж поступать разумно я его всегда смогу научить.

Горация рассмеялась. По сравнению с Аннеттой, она все еще была маленькой девочкой, и ее вовсе не волновала мысль о том, что в Строберри Хилл приедет молодой офицер. На самом деле, ей даже казалось глупым, что она должна надеть свое лучшее розовое платье — этот цвет совсем не был ей к лицу — и как следует расчесать кудри, доходившие ей до пояса. Но, в конце концов, это был не ее день рождения, и в Галерее будет накрыт большой стол, и Джей-Джей с Джорджем наконец-то встретятся и доставят ей столько веселья своими остроумными шутками.

В дверь постучали, и на пороге появился Джордж в темно-зеленом костюме и ярко-красном жилете.

— Сюда приближается карста Джей-Джея, — сказал он. — Может быть, выйдем ему навстречу?

— Можешь идти, — ответила Аннетта. — А я еще не закончила одеваться. Тебе нравится мое голубое платье, Джордж? Или лучше надеть шелковое, персикового цвета?

— Нет, лучше голубое, — рассеянно ответил Джордж, искоса поглядывая в окно на подъезжающую к дому карету.

— Почему?

— У тебя глаза такого же оттенка.

На самом деле это было не совсем верно, но Аннетте это понравилось, и она успокоилась. Джордж схватил Горацию за руку и потащил ее за собой, не дожидаясь, пока старшая сестра задаст еще какой-нибудь вопрос. В отдалении, у въезда в деревушку Туикнам, Джей-Джей высунулся из окна карсты, радостно размахивая шляпой с высокой тульей. Горация побежала ему навстречу, а вслед за ней, шумно дыша, помчалась Ида Энн, тоже заметившая карету из окна. Джордж шел следом, более размеренным шагом.

— Горри! Ида! — закричал Джей-Джей. — Ну, идите же ко мне, маленькие бездельницы!

Юноша застучал тростью по крыше карсты, та остановилась, и он выскочил наружу. Он подхватил на руки Иду Энн и с удивлением окинул взором Горацию.

— Как ты выросла, — произнес он. — Я-то думал, что ты еще совсем маленькая.

Тут, наконец, подошел Джордж, и Горри в очередной раз поразилась тому, насколько братья похожи друг на друга. Несмотря на то, что их разделяло два года, они выглядели как близнецы.

— Ну, чем ты занимаешься? — спросил Джордж. — Как там, в Нэйвстоке?

— Развлекаюсь по своему вкусу.

— А тебе это по душе, правда?

— Вот-вот.

Джей-Джей что-то шепнул брату на ухо, и у того округлились глаза.

— Да, я вижу, ты неисправим, — сказал он.

— Нет, слава Богу, — ответил Джей-Джей.

Графиня наблюдала за этой теплой встречей из окна своей спальни. Она повернулась к графу, еще лежавшему в постели, и сказала:

— Джей-Джей приехал. Надеюсь, теперь не будет ссор?

Граф не ответил и лишь тихонько застонал. Графиня подошла к нему поближе и внимательно взглянула на него:

— Джеймс?

— Нет, дорогая, — негромко отозвался он, — никаких ссор не будет. Я не в состоянии ссориться.

Графиня наклонилась над ним и спросила уже более ласковым тоном:

— Как ты себя чувствуешь?

— Да, пустяки, у меня небольшое несварение желудка. Наверное, эта вчерашняя утка.

— Но ты ведь не так много съел! Ну, я надеюсь, что боль скоро пройдет. Не хотелось бы, чтобы ты расклеился в собственный день рождения.

— Не волнуйся. Иди вниз, поздоровайся с Джей-Джеем, я тоже скоро спущусь.

Жена пристально взглянула на него, но граф закрыл глаза, слегка подмигнув ей. Графиня направилась к двери, но на мгновение задержалась.

— Постарайся собраться с силами, Джеймс. Приедет столько гостей! Просто нехорошо будет, если ты не сможешь выйти.

— Я очень скоро к вам присоединюсь, обещаю.

И граф сдержал свое слово. Когда дворецкий объявил имена первых гостей графине, стоявшей в окружении детей в библиотеке, ее супруг вошел в комнату и встал рядом с ней. Он был очень бледен, но до сих пор неотразимо обаятелен. Волосы его почти совсем поседели, но голубые глаза сверкали ярким живым блеском.

— Отец, — обратился к нему Джей-Джей, когда хозяева Строберри Хилл обменялись приветствиями с первыми гостями, — я так рад увидеться с тобой. Я по тебе скучал.

Граф насмешливо улыбнулся:

— Скучал по моей дисциплине, правда? Ну, как тебе живется, на новом месте?

— Превосходно, сэр.

— А как ты управляешь имением? Все идет гладко?

— Вполне сносно, благодарю.

— Что ж, хорошо, — граф прижал ладонь к груди, слегка изменившись в лице.

— Что-то случилось?

— Да нет, просто легкое сердцебиение. Налей мне бокал шампанского, Джей-Джей. Может быть, поможет.

Стоявший в дверях дворецкий объявил:

— Полковник Арчибальд Мани и лейтенант Арчибальд Мани.

Несмотря на неважное самочувствие, графа позабавил взволнованный вид его старшей дочери, внезапно вцепившейся в плечо Горации.

Два старых сослуживца еще со времен герцога Веллингтона по-братски приветствовали друг друга, и пристально наблюдавшей за мужем Энн показалось, что он пришел в себя. Но в три часа, когда гости — всего около восьмидесяти человек — уже собрались, оживленно болтая, и заняли места за столами, устланными шелковыми узорчатыми скатертями, граф взял свою жену за руку.

— Тебе все еще нехорошо, Джеймс?

Его верхняя губа покрылась легкой испариной, а кожа приобрела цвет пергамента.

— Кажется, я не в состоянии избавиться от этого недомогания. После обеда я смогу лишь посидеть спокойно с Арчи Мани. Сомневаюсь, что в таком шуме на это обратят внимание. — Граф оглядел собравшихся, которые столпились вокруг столов и весело толкались, пытаясь добраться до еды. — Никто не будет скучать по мне, — сказал он, и в его словах прозвучал какой-то странный оттенок, от которого у Энн по спине внезапно пробежала дрожь. Но бокалы были уже наполнены и подняты и раздались обычные приветствия:

«С днем рождения, граф Уолдгрейв! Счастья вам, сэр! Да здравствует граф!»

Граф направился к своему месту во главе огромного высокого стола и поднял кубок:

— Я благодарю вас всех за добрые пожелания в день моего пятидесятилетия…

Он немного покачнулся, и Энн услышала, как кто-то прошептал: «Он пьян». Она обернулась, бросив гневный взгляд, и из-за этого не услыхала хриплый шепот: «Помоги мне», сорвавшийся с губ графа.

В следующее мгновение он, казалось, овладел собой и произнес:

— Что за странная вещь… — тут его глаза закатились, и граф рухнул, как подкошенный. Джей-Джей и Джордж одним прыжком оказались возле отца и склонились над ним. Они действовали слаженно, как близнецы, и вместе подняли графа. Джей-Джей приложил ухо к груди отца. В галерее воцарилась абсолютная тишина, никто из ошеломленных гостей даже не кашлянул.

— О, Господи! — громко воскликнул Джей-Джей. — Он мертв. У него остановилось сердце.

Все застыли, не проронив ни звука. Затем графиня внезапно запрокинула голову назад — ее белый профиль казался выточенным из мрамора на фоне темно-красных занавесок, — и рот ее открылся. Раздавшийся крик был ужасным, нечеловеческим.

— Нет! — кричала она. — Нет, нет, нет!

Она рванулась вперед и бросилась на безжизненное тело, которое покоилось на руках двух ее сыновей. Тотчас же все пришло в движение. Одна половина гостей решила, что самым правильным будет протиснуться вперед и посмотреть, не нужна ли их помощь, другая посчитала наилучшим покинуть дом и столпилась в маленьком дверном проеме, который вел в коридор. Большинство направилось к извилистому коридору в дальнем конце галереи, который вел в Круглую Комнату.

Оглушительные вопли и рыдания перемежались с выкриками и проклятиями. Такого в Строберри Хилл не было со времен Уолпола, когда Джордж Монтегю пришел посмотреть галерею и был «тысячекратно оглушен дикими воплями, гиканьем, выкриками и шумными прыжками».

Джей-Джей встал, глаза его сверкали, сжатые кулаки готовы были обрушиться на любого, кто попытался бы слишком близко подойти к телу его отца и неосторожно задеть его, Джордж пытался перетащить тело поближе к открытым окнам, а Энн вцепилась в него и вопила без остановки. Бедная Аннетта заливалась слезами, ее не утешало даже то, что молодой лейтенант Мани обнял ее и крепко прижал к себе. Ситуация была настолько неправдоподобной и жуткой, что Горации начало казаться, будто комната вращается вокруг нее. Ида Энн стояла, всеми покинутая, в центре людского потока и крошечными кулачками терла глаза. Все вокруг метались в разных направлениях, и никого не заботило, что девочка могла быть сбита с ног.

Посреди всеобщего смятения раздался голос дяди Уильяма, прорычавшего лакею:

— Бегите за доктором! Немедленно! Его еще можно спасти.

Он поднял Энн, которая царапалась и шипела на него, как кошка, оторвал ее от тела своего брата и сам подтянул графа к открытым жалюзи, откуда шел свежий воздух. Затем Уильям, не имевший вовсе никаких медицинских познаний, стал надавливать руками на грудь брата. Но безрезультатно. Застывшие глаза графа уже потускнели, щеки покрылись белизной.

— О, Боже, Боже, — воскликнул Уильям, разразившись рыданиями. — Ему было только пятьдесят. И как раз сегодня! Что за странная болезнь!

— Я слыхал о ней, — сказал Джей-Джей. — Это называется сердечным приступом. При этом сердце останавливается внезапно. Эта болезнь чаще всего настигает мужчин именно этого возраста.

— Я никогда не слыхал о таком, — ответил Уильям. — И он не чувствовал никаких признаков?

— Он думал, что у него нарушение пищеварения, — сказал Джордж. — Может быть, все дело в этом.

— Ради Бога, очистите галерею, — настойчиво требовал Уильям. — Сейчас тут начнется страшное столпотворение.

Джей-Джей вскочил на стол.

— Леди, джентльмены! — закричал он. — Пожалуйста, расходитесь по домам. Произошел несчастный случай. Граф Уолдгрейв мертв.

Однако в результате этой тирады давка стала еще сильнее. Только вмешательство полковника Мани позволило избежать катастрофы.

— Выходите по одному, — скомандовал он уверенным тоном военного. — Арчи, встань у той дальней двери. Следи, чтобы все выходили по одному, ты меня понял? Если они не послушаются, пускай в ход кулаки, ясно?

— Да, сэр, — ответил лейтенант, отпуская Аннетту и четким движением отдавая честь, что в данных обстоятельствах могло показаться смешным, если бы у кого-нибудь хватило духу засмеяться.

Итак, порядок был восстановлен. Лейтенант Мани, в полной мере ощутив всю ответственность, повиновался отцу и угрожающе смотрел на всякого, кто пытался без очереди протиснуться в коридор; Джордж тем временем подобрал упавших в обморок дам и перенес их в Круглый Зал, а Джей-Джей взял одну из изысканных лакированных ширм Горация Уолпола и загородил ею тело графа.

У Аннетты и Горации не было времени подумать о себе: им пришлось заботиться о графине, которая соскользнула на пол в углу и сидела там, скуля, словно волчица, потерявшая волка. Этот вой был так страшен, что Горации пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы положить руку на плечо матери, когда Энн заплакала самыми горькими в своей жизни слезами.

В конце концов, с помощью дяди Уильяма и его жены слугам графини удалось перенести ее в спальню, где она, отослав слуг, принялась бегать кругами по комнате, словно обезумевшее животное. От этого ужасного зрелища с Аннеттой случилась истерика, которую сумел прекратить только лейтенант Мани, внезапно проявивший свой стальной характер и давший девушке пощечину.

Наконец, протирая очки рукавом, в дверях появился врач. Энн держали четыре человека, пока врач вливал ей в горло несколько капель из флакона. После этого она успокоилась и уснула. Джей-Джей и Джордж держали ее за руки, а Горация сидела в ногах.

— О, бедная, бедная мама! — рыдая, говорила Аннетта Арчибальду Мани. — Что с ней будет?

— Время исцеляет самую тяжелую скорбь, — рассудительно отвечал он.

Дядя Уильям подумал, что лейтенант и в самом деле оказался приятным молодым человеком и мог бы стать неплохой парой для его старшей племянницы.

— Да, но… — продолжала Аннетта, — она так нуждалась в отце. Понимаете, они каждый день спорили.

Арчи удивленно посмотрел на нее, и она пояснила:

— Это ее поддерживало. Ей необходимо было постоянное состязание в остроумии. Она безумно любила его, но никогда не могла простить ему, что он родился аристократом, а она — нет. О Боже, Боже!

Аннетта снова принялась рыдать, и Арчи снова воспользовался возможностью крепко обнять ее. Тем временем Горация, не слушавшая их, свернулась клубочком на постели и почти заснула, хотя шепот присутствовавших продолжал доноситься до нее.

— Графа нужно положить на стол, сэр, — говорил дворецкий.

Дядя Уильям отвечал:

— Надо перенести его в библиотеку.

— Да, сэр. — Затем последовала пауза, и дворецкий обратился к кому-то другому: — Будут еще какие-нибудь распоряжения, лорд Уолдгрейв?

Повисла тишина, и Горация открыла глаза. Дядя Уильям, Джей-Джей и Джордж в недоумении переглядывались.

— Но… — произнес Уильям.

— Я имею в виду нового лорда Уолдгрейва, сэр.

И с этими словами дворецкий отвесил поклон Джорджу. Тот, со смешанным выражением страха и волнения на лице, поднялся.

— Да, Хамсли, — сказал он. — Мы перейдем в Залу для Завтраков. Проследите, чтобы туда принесли несколько графинов. И приведите няню, чтобы она помогла леди Горации лечь в постель. Займитесь этим немедленно.

Джордж повернулся и вышел из спальни. В Строберри Хилл началось новое царствование.

В тот день, когда в готическом замке Уолпола умер граф, в поместье Саттон состоялся званый обед — такой прекрасный и изысканный, что говорили, будто с начала века в стенах этого особняка не собиралось такое милое общество. Шел 1835 год, а поскольку в последние тридцать пять лет в замке обитали только Уэбб Уэстоны и миссис Тревельян, это было весьма похоже на правду.

Маргарет вычистила старинный замок сверху донизу — за исключением часовни, за которую она не несла никакой ответственности и которая до сих пор каждое воскресенье открывалась для публичной службы. Ходили слухи, что даже лужайка перед замком теперь стала блестеть, как новенькая. Маргарет пригласила маленький духовой оркестр, и музыканты сейчас сидели на скамеечках во дворе и наигрывали веселые мелодии.

Повсюду были расставлены маленькие столики и стулья; если бы погода вдруг испортилась, их можно было бы перенести в Большой Зал. Но казалось, что миссис Тревельян удалось распорядиться даже погодой. Солнце, сиявшее в этот день над владениями Уолдгрейвов, озарило и Саттон, и небо сияло безупречной голубизной, птицы подпевали музыкантам» а миссис Тревельян разгуливала среди гостей в широкополой шляпе и под зонтиком.

Среди дам нашлись завистницы, которые задавали вопрос — кое-кто про себя, а некоторые даже вслух, — нужно ли считать это великолепное собрание, на котором присутствовали все самые достойные люди графства, попыткой миссис Тревельян подобрать себе жениха, пока она еще не вышла из брачного возраста. Поговаривали, что юный мистер Уэбб Уэстон не замедлит сделать ей предложение — конечно, если миссис Тревельян снизойдет до него, — и что последние два года он был влюблен в нее по уши. И вот взоры и лорнеты обратились на бедных родственников из Дома Помоны (как за глаза называли Уэбб Уэстонов), и гости приветственно закивали новоприбывшим.

Само собой, молодой мистер Уэбб Уэстон не выглядел слишком счастливым, пробираясь между газонами со своей сестрой Мэри, которую он вел под руку, и с Кэролайн и Матильдой, державшимися сзади; а следом шла его мать — какой позор для Уэбб Уэстонов! Она всегда одевалась так старомодно и нелепо! У миссис Уэбб Уэстон был такой вид, словно она сейчас разрыдается, если никто не заговорит с нею. А старший Уэбб Уэстон, в сюртуке и шляпе с высокой тульей, бросал на гостей свирепые взгляды, прекрасно понимая, что сегодня он и сам здесь всего лишь гость.

— Говорят, что он разорился из-за древнего проклятия, — фыркнув, произнесла у него за спиной миссис Белтрам.

— Я бы сказала, что он разорился из-за собственной тупости, — отозвалась ее сестра леди Хэй, пытаясь разжевать леденец и поднося к глазу монокль. — Нужно быть дураком, чтобы унаследовать такое богатство и пустить его по ветру.

— О нет, Гертруда, он не пустил деньги по ветру. Он вложил их в реконструкцию замка.

— И что, это принесло ему много счастья? Все, что ему теперь остается, — это с завистью глядеть на новую королеву здешних мест.

И леди Хэй помахала затянутой в перчатку рукой очаровательной миссис Тревельян, пробиравшейся между гостями.

— Она и впрямь очень мила.

— Да. И хочет подыскать себе милого жениха.

— Я слыхала… — леди Хэй понизила голос и наклонилась к уху сестры, — что в нее влюблен Джон Джозеф.

Миссис Белтрам выронила лорнет:

— Но ведь он для нее слишком молод! Да он ей в сыновья годится!

— О, из этого ничего не выйдет. Я бы сказала, что он чересчур энергичен, а в таком деле это означает начало конца.

— Как ты сегодня откровенна, сестричка!

— Я уже слишком стара, чтобы что-то скрывать. О Небо, нон идет эта ужасная женщина, Хасс. Ты помнишь эту костлявую гувернантку? Она вышла замуж за старого развратника Ганна, когда на него уже больше никто бы не посмотрел.

— Что ж, очень на нее похоже. Как поживаете, леди Ганн? Прекрасная погода для пикника, не так ли?

Мисс Хасс подошла поближе, слегка выкатив глаза.

— Добрый день, леди Хэй, миссис Белтрам. Вы позволите, я подсяду к вам на минутку? — спросила она.

— Разумеется. Берите пирожное.

Бывшая гувернантка изящно взмахнула ручкой:

— Нет, благодарю вас. Мы с сэром Роули сегодня хорошо пообедали.

Она самодовольно улыбнулась, а леди Хэй произнесла:

— Наслаждаетесь семейной жизнью?

Леди Ганн слегка покраснела:

— Э-э-э… да.

— Так и не завели детей?

Леди Хэй уже была в возрасте и считалась достаточно заметной персоной, чтобы позволить себе быть эксцентричной, не потеряв положения в обществе.

— Пока нет, — леди Ганн чувствовала себя очень неуютно.

— Ну, кто бы мог подумать, — басом расхохоталась леди Хэй, — что Роули зайдет так далеко! Прекрасная работа, дорогая моя!

Леди Ганн в растерянности оглядывалась по сторонам, и ничто на свете не могло бы доставить ей больше радости, чем миссис Тревельян, приближавшаяся к их столику со сладкой улыбкой.

— Какие очаровательные наряды, — произнесла Маргарет. — Леди Хэй, вы сегодня так элегантны!

— В самом деле? А я-то думала, что погрязла в старомодности. Впрочем, о вкусах не спорят, не так ли?

— Мне пора идти, — сказала леди Ганн, поднимаясь из-за стола. — Сэр Роули уже прибыл, вон он беседует с Кэролайн Уэбб Уэстон.

— И строит ей глазки, — добавила леди Хэй, когда леди Ганн удалилась.

Миссис Белтрам принялась упрекать сестру, но миссис Тревельян только улыбнулась и сказала:

— Кэролайн — самая красивая из трех сестер.

— Я слышала, что она занимается живописью, — сказала миссис Белтрам.

— Да, и это ей прекрасно удастся. Она пишет маслом и акварелью. Ах, сюда приближается ее брат.

Леди Хэй и миссис Белтрам незаметно переглянулись. Джон Джозеф подошел к столику и поклонился.

— Добрый день, леди Хэй. Добрый день, миссис Белтрам. Надеюсь, у вас все хорошо.

— Благодарю вас, мне не на что пожаловаться, несмотря на мой возраст. Я вижу, вы отпускаете усы, Джон Джозеф. Просто неотразимо! Но из-за них вы выглядите старше.

Джон Джозеф остался доволен.

— Могу ли я поговорить с вами, миссис Тревельян? — спросил он.

— Конечно, — с улыбкой ответила Маргарет.

Джон Джозеф опустил глаза:

— Ну… э-э-э… думаю, что леди Хэй это будет неинтересно. Кое-какие вопросы, касающиеся имения. Нам лучше побеседовать наедине.

Маргарет встала из-за стола со словами:

— Простите меня, дорогие мои. Ничего не поделаешь. Дела могут возникнуть даже в самый веселый день.

Она быстрым шагом пошла по дорожке между газонами, и Джону Джозефу пришлось поспешить, чтобы догнать се.

— Маргарет, — задыхаясь проговорил он. — Это слишком ужасно.

— Что именно?

— За весь день вы не сказали мне ни слова. Каждый раз, когда я смотрю на вас, вы беседуете с каким-нибудь другим мужчиной и смеетесь.

Миссис Тревельян холодно взглянула на него:

— Позвольте напомнить вам, что на организацию праздника потрачено много сил, а долг хозяйки — быть вместе с гостями. Не будьте ребенком, Джон Джозеф.

Молодой человек поднял на Маргарет печальный взгляд. Сплетни, ходившие о нем, были правдой: он почти обезумел от страсти. И те два года, что он оставался ее любовником и столько раз овладевал ее телом — порой даже грубо, но всякий раз она прощала его, — только ухудшили положение в тысячу раз. Аппетит приходит во время еды, и Джон Джозеф стал буквально одержим мыслями о Маргарет Тревельян, а все его мечты об армии развеялись совершенно. Он сказал ей:

— Так, значит, я — ребенок? Позавчера ночью вы, кажется, так не считали.

Но когда Маргарет вместо ответа нахмурила брови, Джон Джозеф снова принялся умолять и льстить:

— Не сердитесь. Я просто не могу этого выносить. О, Маргарет, неужели мы не можем пожениться и положить конец этому аду?

— Вы прекрасно знаете, что это невозможно. Я на пятнадцать лет старше вас. Нас выставят из любого общества.

— Кого это волнует? Маргарет, если ты согласишься стать моей женой, мы отправимся в австрийскую или испанскую армию. Тебя будут буквально носить на руках как супругу военного, а гилдфордское общество пускай катится к черту.

На лице Маргарет появилась печальная улыбка:

— О, Джон Джозеф, если бы только это могло случиться! Но твои родители никогда не простят меня.

— У них — своя жизнь. А я хочу жить своей. Как можно дальше отсюда — и чтобы ты была рядом со мной!

Он взглянул на Маргарет лучистыми глазами, в которых светилась любовь.

Миссис Тревельян тихонько рассмеялась:

— Что ж, сюда идет лорд Дэйви. Как вы себя чувствуете, милорд? Я как раз говорила нашему юному другу, как приятно устроить такой праздник под открытым небом.

Лорд Дэйви, семидесятилетний старик с лицом, как у моржа, отрывисто рассмеялся, обнажив редкие зубы, неровные, словно горная гряда. Но голос его оказался масляным и вкрадчивым, когда он произнес:

— Думаю, это превосходно, дорогая моя. Вы не могли бы организовать такой же раут для меня? Мне вскоре будет необходимо встретиться с членами городского магистрата, а с тех пор, как умерла моя возлюбленная жена, у меня душа не лежит к таким вечеринкам.

Маргарет присела в легком реверансе:

— С удовольствием, лорд Дэйви. На какой день вы намечаете это собрание?

Лорд предложил ей опереться на его руку:

— Давайте пройдемся вместе, миссис Тревельян, и я все вам расскажу. Всего хорошего, Уэбб Уэстон.

Старик приподнял шелковую шляпу. Джону Джозефу оставалось только смотреть на эту сцену в немой ярости; он не мог ничего поделать. Маргарет сделала еще один реверанс:

— Всего хорошего, Джон Джозеф.

— Миссис Тревельян…

— Да?

— Могу ли я побеседовать с вами позже?

Она обернулась через плечо и бросила в ответ:

— Боюсь, я буду слегка уставшей. Если не трудно, зайдите ко мне завтра.

Джон Джозеф щелкнул каблуками, резко поклонился и подошел к ближайшему столику. Некоторое время он сидел неподвижно, подперев рукой подбородок.

— Хочешь чаю? — спросила его невесть откуда появившаяся Кловерелла. — Я прислуживаю гостям в этой части сада.

— Она все организовала, как военные маневры, — с горечью заметил Джон Джозеф.

Кловерелла проследила за его взглядом, провожавшим Маргарет, которая снова почти преступила границы траура, надев бледно-лиловую кружевную юбку, и теперь шла под розовым зонтиком, опираясь на руку лорда Дэйви.

— Я сказала бы, что она по-своему очень умна.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказала, — улыбнулась Кловерелла, и ее зубы цвета слоновой кости сверкнули на загорелом лице.

— Кловерелла, ты думаешь, что…

— Я ничего не думаю, Джон Джозеф, кроме того, что ты расклеился, и тебе надо встряхнуться. Будь я мужчиной, я бы тебе задала трепку.

— Не говорите со мной так, мисс. Вы здесь всего лишь служанка — и внебрачная дочь старика Блэнчарда. Не забывайте об этом.

Кловерелла поднесла руку к лицу и разрыдалась. До сих пор Джон Джозеф ни разу не видел, чтобы это забавное маленькое существо плакало, — но сейчас слезы так и катились у нее по щекам.

— Ты просто свинья, если можешь говорить мне такие вещи. Я всегда старалась быть тебе хорошим супругом, но теперь, клянусь тебе, этому пришел конец. Я тебя заколдую, вот увидишь. Ты заслуживаешь всего, что с тобой происходит, Джон Джозеф!

— Кловерелла, я виноват…

Но она уже убежала, вцепившись в серебряный поднос; шапочка сбилась ей на глаза, волосы растрепались.

Совсем отчаявшийся молодой человек заметил издали, что к нему приближаются чем-то взволнованные сестры; Мэри, несмотря на всю торжественность праздника, даже перешла на бег.

— Джон Джозеф, — крикнула она ему, — ты никогда не угадаешь, что произошло.

Он заставил себя улыбнуться:

— И что же?

— Эйми только что пришла из Дома Помоны и принесла записку. К нам приехали генерал и миссис Уордлоу со всеми тремя детьми, и папа просит миссис Тревельян позволить им присоединиться к празднику. Джон Джозеф, представь себе — Джекдо приехал!

Мэри залилась краской.

— Не надо так волноваться. Миссис Тревельян может отказать, и тогда всем нам придется отправляться домой.

— Ну и пусть. Я счастлива, что снова смогу увидеться с ним.

Издали было видно, как мистер Уэбб Уэстон кивает миссис Тревельян, а та, все еще держа под руку лорда Дэйви, улыбается и кивает в ответ.

— Она согласилась, — сказала Кэролайн, подмигнув сестре. — Ну, Мэри, этот праздник словно нарочно устроен для тебя.

Вдали духовой оркестр наигрывал мелодию «Зеленых рукавов», и Матильда тоном примерной школьницы произнесла:

— Это написал Генрих VIII для Анны Болейн, — во всяком случае, так говорят. Подумать только, что она ходила по тем же лужайкам, что и мы сейчас!

Никто не ответил ей, потому что сестры и брат, каждый по-своему, задумались над этими словами.

— Как ты думаешь, она и в самом деле была злой? — наконец спросила Мэри.

— Нет, — ответила Кэролайн. — Я думаю, что король отвернулся от нее, потому что она не могла родить сына.

— Но наш предок, Фрэнсис Уэстон, — хотя предком назвать его трудно… ему же отрубили голову из-за нее.

— Наверное, он любил ее, — сказал Джон Джозеф. — Может быть, он обожал ее настолько, что с радостью взошел за нее на эшафот.

Кэролайн строго взглянула на него из-под темных бровей:

— Я так не думаю. Мне кажется, что он любил Роузи, свою жену. По-моему, Фрэнсис был просто неуклюжим кавалером, попавшимся в огромную черную паутину Генриха VIII.

Мэри вздрогнула:

— Как это ужасно звучит.

— Я думаю, что это и было ужасно. Тогда были темные, страшные времена. Но, в конце концов, даже времена ни о чем не говорят, — Кэролайн бросила взгляд на миссис Тревельян, стоявшую в отдалении, а затем посмотрела на брата. — Из-за хорошенькой женщины мужчина может превратиться в круглого болвана и в нашем веке.

Джон Джозеф хотел было дать ей отпор, но Кэролайн уже невинно глядела по сторонам, словно в ее тираде не содержалось никакого скрытого смысла.

Мэри сказала:

— Кажется, из-за дома выходит генерал Уордлоу. Это ведь он?

Матильда прищурила свои светло-коричневые глаза:

— О да, это он. А вот миссис Уордлоу. О Боже, неужели эти офицеры — Джекдо и Роб?!

Так оно и было. В великолепных форменных мундирах королевской драгунской гвардии и 9-го уланского полка Роберт и Джон Уордлоу, — старший брат был выше младшего почти на фут, — красовались среди толпы гостей.

— О Боже, — воскликнула миссис Уэбб Уэстон.

Братья-офицеры сейчас были как раз в таком возрасте, когда течение времени не способно принести ничего, кроме нового очарования. При взгляде на Джекдо и Роба невозможно было даже подумать о дряхлеющей плоти, редеющих волосах, округляющемся животе и шаркающей походке. Братья стояли у дверей особняка, поглядывая по сторонам с видом победителей, и повсюду, куда падал их взгляд, таяли и трепетали женские сердца.

Джон Джозеф в глубине души чувствовал обиду на самого себя, на свою несложившуюся судьбу. У него вызывала отвращение мысль о том, что его семья, некогда великая и славная, оказалась вынужденной отречься от старинного наследства и ютилась теперь в маленьком домике. Еще ужаснее для молодого человека было то, что его собственное будущее оставалось неопределенным: впереди он не видел ничего, кроме унылой жизни управляющего, сводившейся к сбору арендной платы и борьбе с должниками. Но горше и унизительнее всего для Джона Джозефа была его зависимость от Маргарет Тревельян. Он мучительно желал стряхнуть с себя это наваждение, которое овладело его душой, — наваждение, что зовется любовью.

Итак, взглянув на своих старых друзей — Джекдо и его брата Роба, Джон Джозеф, вопреки своей былой привязанности к ним, теперь почувствовал зависть и желание их унизить. Поэтому он шел здороваться с ними не спеша, пропустив вперед радостных сестер.

Он увидел, как Кэролайн бросилась Джекдо в объятия и как Джекдо пристально смотрит на него поверх головы Кэролайн своими сияющими глазами.

«О Боже, — пронеслось в голове у Джона Джозефа, — этот негодяй читает мои мысли».

Но ему все же удалось с улыбкой пожать руку Джекдо.

— Джекдо, какой приятный сюрприз. Роб, я так рад. Вы в отпуске? — произнес он.

— Да. Мы вместе были в колонии на мысе Доброй Надежды…

— Война с кафрами?

— Да. И нас ненадолго отпустили.

— Джекдо такой умный, — сказала его сестра Виолетта, очень хорошенькая девочка с черными кудрями и лицом, свежим, как цветок. — Он ходил среди дикарей и говорил с ними на их языке, переодетый испанским священником.

— Как хитро придумано, — голос Джона Джозефа уже почти срывался. — А чем ты занимаешься, Роб? Ты тоже шпион?

Широкое лицо Роба расплылось в улыбке:

— Да что ты, конечно, нет. Я — боец. На другое у меня мозгов не хватает. Пойдем, Джекдо, надо поздороваться с хозяйкой. Мы ненадолго.

Отвесив поклон сестрам Джона Джозефа, они направились в сторону миссис Тревельян, которая уже беседовала с генералом и Хелен; лорд Дэйви в одиночестве сидел за чайным столиком.

— Видел бы ты свое лицо, — внезапно произнесла Мэри. — Честное слово, Джон Джозеф, у тебя такой вид, словно ты сейчас с удовольствием убил бы Джекдо и Роба. Что с тобой происходит? Когда ты успел с ними поссориться? Ты ведь с ними не виделся до их прихода сюда.

— Мне кажется, — задумчиво произнесла Матильда, — что тебе пора наниматься в иностранную армию, Джон Джозеф. Последние два года ты выглядишь таким несчастным.

Кэролайн взглянула на брата.

— Cherchez la femme, — изрекла она. Джон Джозеф в ярости повернулся к ней:

— И что же это должно означать?

— Это означает «ищите женщину».

— Что ты имеешь в виду?

— Что ты влюблен, Джон Джозеф. Я думаю, что причина твоего уныния — какая-то таинственная дама.

— Нет никакого уныния, — резко ответил ей Джон Джозеф и направился к особняку, не обращая больше внимания на сестер.

Боковая дверь Восточного Крыла была открыта, и, ступив за порог, Джон Джозеф ощутил внезапный холод, когда взглянул вправо, где когда-то находилась библиотека Джона Уэстона. Фамильные книги до сих пор стояли здесь, — по сути дела, эти книги принадлежали Джону Джозефу, — и у молодого человека снова сжалось сердце при мысли о том, что он лишился всего, ради чего был рожден. Пытаясь прогнать назойливые мысли, он повернул к библиотеке и вошел в нее.

На какое-то мгновение ему показалось, что в комнате уже кто-то есть. Ему почудилось, будто в дальнем проходе промелькнула чья-то юбка и грива серебристых волос. Но, приглядевшись внимательнее, Джон Джозеф понял, что комната пуста. Взяв с полки книгу, он уселся в кресло.

Должно быть, юноша задремал, потому что, подняв в очередной раз голову, понял, что стало гораздо темнее. Саттон плавал в лиловатой дымке, предзакатные солнечные лучи позолотили старинные камни стен. И вот теперь Джон Джозеф обнаружил, что действительно не один: из темного угла к нему внезапно обратился чей-то голос, что заставило его подскочить на месте от неожиданности.

— Известна ли тебе легенда о портрете сэра Ричарда Уэстона? — услышат он.

— Кто ты? — испуганно прошептал он в ответ.

— Это не важно. Ты знаешь легенду?

— Нет. Я даже не знаю этого портрета. Где он находится?

Джон Джозеф поднялся с кресла и осторожно повернул голову, пытаясь выяснить, кто с ним говорит, но увидел лишь темную фигуру неопределенного пола, закутанную в просторный черный плащ.

— Он висит в Длинной Галерее. Его закрасили и написали сверху другую картину. Теперь на нем изображен Иоанн, крестящий Христа. Ты должен восстановить его.

— Откуда тебе это известно? Кто ты?

— Я — друг. Позволь, я расскажу тебе о портрете. Каждый год семнадцатого мая он плачет настоящими слезами.

— Семнадцатого мая? — непонимающе переспросил Джон Джозеф.

— Да. Эта дата ни о чем тебе не говорит?

— Нет… ни о чем.

Молодого человека охватил настоящий ужас. Ему очень хотелось отвернуться, но какая-то сила не позволяла ему сдвинуться с места. Спокойный, ровный голос продолжал говорить — не слишком тихо, не слишком громко, но все так же настойчиво.

— Семнадцатого мая тысяча пятьсот двадцать первого года сэр Ричард получил в дар саттонский особняк от Генриха VIII; семнадцатого мая тысяча пятьсот тридцать шестого года его сын Фрэнсис погиб под топором палача; семнадцатого мая тысяча семьсот пятьдесят четвертого года в Саттон приехал внук Якова II, разбивший сердце Мэлиор Мэри. В истории саттонского особняка это страшная дата.

— Это тот день, когда королева Эдит наложила на замок свое проклятие?

— Кто знает? Это было так давно, что затерялось во мгле веков. Но май всегда приносил скорбь и горе семье Уэстонов. Опасайся его, друг мой.

— Так кто же ты? Дай мне взглянуть тебе в лицо.

Таинственная фигура только плотнее завернулась в плащ.

— Не подходи ко мне.

— Почему? Ты что, боишься показаться мне?

— Я боюсь не за себя, а за тебя.

Джон Джозеф сделал шаг вперед.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он.

— Ты должен покинуть Саттон. Уезжай отсюда, — а когда ты унаследуешь замок, продай его!

Джон Джозеф протянул руку, собираясь схватить фигуру в плаще и сдернуть с нее капюшон.

— Нет, — произнес незнакомец.

Снаружи из коридора раздался мужской голос:

— Джон Джозеф! Где ты? Все уже расходятся по домам!

Джон Джозеф посмотрел на дверь, а затем — опять на странную фигуру. Но она исчезла; на ее месте остался только черный дрозд с тревожно блестящими глазами и ярко-желтым клювом. Стоило лишь Джону Джозефу склониться над птицей, как она немедленно вспорхнула, перелетела через комнату и стала биться в оконное стекло.

— О, Боже! — воскликнул Джон Джозеф.

Не нужно было быть ясновидящим, чтобы понять, что означает эта птица. Это был вестник смерти, скорби и несчастья.

— Джон Джозеф! — снова позвали его из коридора.

— Я здесь. Сейчас иду. Я заснул и увидел сон. О, Боже, помоги мне! — шепотом добавил он.

Этим вечером семейство Уордлоу собралось за обеденным столом с Уэбб Уэстонами в Доме Помоны. Большой круглый стол ломился от яств, — как в то давнее Рождество, когда Джон Джозеф впервые встретился с Джекдо. А теперь дети уже выросли: самым младшим, Виолетте и Кэролайн, было соответственно пятнадцать и шестнадцать. Беседа протекала гладко, все чувствовали себя раскованно, как и полагалось в таком милом обществе. Мистер и миссис Уэбб Уэстоны впервые за много лет почувствовали себя на высоте.

— Кафры, вне всякого сомнения, первоклассные бойцы, — рассудительно говорил генерал. — Они не испытывают страха смерти, а потому их ничто не сдерживает.

Он взглянул на Хелен, ища ее поддержки, и она улыбнулась мужу. Генерал немного состарился — прибавилось седины в усах и морщинок под глазами, — но обожал жену даже больше, чем прежде, словно она олицетворяла для него страсти юных лет и поэтому стала ему вдвойне дорога.

— Я тогда впервые понюхал пороху, — говорил Роб. — И мне это понравилось.

Он широко улыбнулся, показав крепкие белые зубы. Трудно себе представить братьев, настолько разных, и все же они любили друг друга. Джекдо потрепал брата по плечу.

— Смотри, чтобы эти слова тебя не подвели, — сказал он. — Роб у нас просто создан для любви.

— Я думаю, все это восхитительно, — сказала Кэролайн. — Вы должны гордиться вашими сыновьями, генерал Уордлоу. Представляю себе Джекдо, переодетого испанским священником!

И Кэролайн рассмеялась. Со своими пшеничными локонами, собранными в узел, она выглядела очень хорошенькой.

— Хорошо, черт возьми, — проворчал мистер Уэбб Уэстон. — Чудесные мальчишки. Можно позавидовать.

Джон Джозеф, единственный чувствовавший себя здесь несчастным, не поднимал глаз от своей тарелки и глотал еду огромными кусками, не разбирая вкуса.

— Но Джон Джозеф тоже добьется своего, папа, — участливо проговорила Мэри, чем еще больше осложнила ситуацию. — Я уверена, что он вступит в иностранную армию и станет прекрасным солдатом!

Повисла напряженная тишина.

— Да, — наконец сказал Джекдо. — Я полагаю, что так и будет.

— Надеюсь, это не относится к числу твоих дурацких предсказаний.

Это было сказано генералом, — и все же в его голосе чувствовалось скрытое восхищение сыном. Годы заставили его смириться с мыслью, что его младший сын наделен силой, природу которой отец понять не мог.

— Относится, — весело ответил Джекдо. — Это — одно из моих предсказаний.

Джон Джозеф взглянул на него с внезапным любопытством:

— Ну да? И что же со мной случится?

— Я скажу тебе позже, наедине.

Матильда, плотнее закутавшись в свою коричневую шаль, спросила:

— Ты сможешь предсказать будущее нам всем, Джекдо?

— Не сегодня. Но я могу приехать к вам завтра. Мы остановились неподалеку.

— О, пожалуйста, — Мэри ответила, пожалуй, чересчур поспешно. Ей было уже двадцать лет, и она ужасно хотела выйти замуж, а при встрече с Джекдо ее чувства к нему вспыхнули с новой силой.

— Так к тебе вернулся твой дар? — медленно и почти неохотно спросил Джон Джозеф.

— Я не знаю. Иногда мне кажется, что да, а иногда — нет. Во всяком случае, я больше не боюсь его так, как раньше.

— А что означает птица, влетевшая в комнату и оказавшаяся в ловушке?

— Птица — это смерть, — сказал Джекдо. — Так говорят все народные предания.

После обеда, когда дамы удалились, а генерал и мистер Уэбб Уэстон принялись заваливать Роба вопросами о войне с кафрами, Джон Джозеф и Джекдо выскользнули из дома в летнюю ночь, чтобы продолжить разговор.

Они вдыхали густые ароматы трав, а в ветвях груши у них над головой заливался трелями соловей.

— Я видел птицу в Саттоне, — сказал Джон Джозеф. — Я спал. Мне почудилась какая-то фигура в плаще, предостерегающая меня. Но когда я проснулся, то увидел черного дрозда. Как ты думаешь, что все это значит?

— Я думаю, что ты должен убираться отсюда, — Джекдо кивнул в сторону поместья. — Она опасна, Джон Джозеф. Она не та, за кого себя выдаст. Впрочем, ты это и сам знаешь.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Если ты спросишь меня, люблю ли я миссис Тревельян, то я отвечу — да. Если бы она согласилась, я бы женился на ней завтра же.

— Но она не соглашается, — сказал Джекдо.

— Нет, она говорит, что я для нее слишком молод.

— Слишком молод — или слишком беден, — шепотом ответил Джекдо.

— Что ты говоришь?

— Ничего особенного. Знаешь, Джон Джозеф, я хотел бы сейчас прогуляться по парку. Я приеду к вам завтра.

Он ослабил тугой воротничок мундира, сел в седло и медленным шагом поехал прочь, по горло сытый безнадежным любовным приключением своего друга. Но не успел он отъехать и нескольких ярдов, как из ароматной ночной тьмы до него донесся знакомый шепот:

— Добрый вечер, Джекдо.

Он обернулся и увидел Кловереллу, дерзко улыбавшуюся и освещенную кокетливой луной.

— Ну, здравствуй, кузина, — сказал он. — Как ты поживала, пока я был на войне?

— На редкость отвратительно, — Кловерелла шла рядом с ним. — Я два года прожила бок о бок с миссис Тревельян, а этого хватит, чтобы свести в могилу кого угодно.

— Я вижу, она поймала Джона Джозефа на крючок.

— Как мы и предчувствовали.

— Да. Впрочем, для этого не надо было быть ясновидящими.

Кловерелла рассмеялась и сказала:

— Мне надоел Джон Джозеф. Пускай теперь сам спасает свою душу. Меня больше интересуют твои дела. Ты уже стал настоящим мужчиной?

— Надеюсь, что да. Все-таки я провел два года в армии.

— Я не это имею в виду.

Теперь Кловерелла плясала перед ним на дорожке в лунном свете.

— Ты что-нибудь знаешь о шуте Жиле? — спросил Джекдо.

— Призраке в часовне?

— Да. Мы его слышали в тот вечер, когда нашли Сэма Клоппера

— Я помню.

— Он умер здесь, в лесу. И никто не видел его тела, кроме — во всяком случае, так говорят, — бедняги Мэттью Бэнистера, который бежал из замка, когда узнал правду о Сибилле Гейдж.

— Я об этом почти ничего не знаю.

— Я знаю только слухи, но говорят, что Мэлиор Мэри — та, которая была старой девой и оставила Саттон в наследство дедушке Джона Джозефа, — была без ума влюблена в него. А потом она влюбилась в последнего из Стюартов.

— Все это кажется таким сложным и запутанным.

— Так оно и было. Но так или иначе, она приложила руку к уничтожению Саттона.

Они ушли достаточно далеко от дома, и из-за деревьев их уже нельзя было разглядеть. Внезапно, каким-то необъяснимым образом, до них донесся звенящий колокольчиком смех миссис Тревельян.

— Никто здесь уже ничего не сможет исправить, — сказала Кловерелла. — Ни чужаки, ни наследники.

— Ты права.

— Замок проклят прочно и надежно.

— Это не вызывает сомнений.

Они остановились, глядя на особняк, залитый светом луны.

— Я хочу немного поколдовать, — произнесла Кловерелла. — Мне надо пойти поговорить с хранителями, которых так любил шут Жиль.

— Хранителями?

— Это феи, которые присматривают за семьями. Пойдем со мной.

Дразнящий, неверный лунный свет пробуждал в Джекдо какие-то странные, неведомые доселе чувства.

— Хорошо, — сказал он. — Почему бы и нет?

— Ты — настоящий потомок мастера Захарии!

Внезапно Кловерелла оказалась очень близко к нему, ее смуглая щека почти касалась его лица. Она снова засмеялась.

— Ты и в самом деле хорошенькая, — сказал Джекдо.

— Хочешь поцеловать меня — как кузину?

— Нет.

— Нет?

— Не как кузину. Дай мне свои губы так, как ты давала их другим возлюбленным.

— Каким другим возлюбленным?

— Ты прекрасно знаешь! Джону Джозефу и всем другим.

— Ты уверен?

— Да.

И тогда Кловерелла поцеловала его, раскрыв губы и лаская его рот своим язычком, порхающим, словно мотылек.

— Ты будешь моей, Кловерелла?

— Здесь, при свете луны?

— Да, здесь.

— Рядом с замком?

— Ну, пожалуй, да, — сказал Джекдо и рассмеялся, — только надо как следует спрятаться под деревом.

И с этими словами потомки побочного сына герцога Норфолкского удалились в чащу, обняв друг друга за плечи и улыбаясь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В море, в четверти мили от берега, лежал туман, белый, как яичная скорлупа. Пассажиры, взбиравшиеся на борт судна, с ужасом вглядывались в эту непроницаемую пелену и с тоской оборачивались назад, на могучие меловые утесы, которые означали для них Англию, надежность и спокойствие. Среди этих пассажиров, кутавшихся в шали, пледы и военные плащи, едва ли нашелся бы такой, у кого мысль о предстоящем плавании не вызывала отвращения.

Но несмотря на тоску по дому, настигшую путешественников еще до отправления в путь, они поднимались по трапу один за другим, и топот бесчисленных ног почти заглушал шум машин, которые выпускали пар, готовясь перевезти свой груз через Ла-Манш во Францию.

Облокотясь на поручни, Джон Джозеф Уэбб Уэстон — на удивление красивый молодой человек двадцати двух лет от роду, перед которым открывались в жизни новые, манящие возможности, — тем не менее на секунду задумался, о том, чтобы прямо сейчас броситься за борт и размозжить голову о камень гранитного причала. А его сестра Мэри, стоявшая рядом с ним, как это ни удивительно, всхлипывала в голос и утирала слезы, несмотря на то, что ей только недавно исполнилось двадцать лет и у нее была полная, красивая грудь и замечательно добрый характер.

Когда пароход отчалил, машины зафыркали и затарахтели, люди на берегу замахали платочками и шляпами, а пассажиры принялись громко кричать слова прощания, пока все звуки не поглотил густой туман, — брат и сестра бросились друг другу в объятия и заплакали.

— Она потеряна для меня, — сказал Джон Джозеф.

Но Мэри не слышала его. Она зарылась лицом в его плащ и бормотала:

— Джекдо. О, Джекдо.

Брат и сестра оставили позади Англию, Саттон и всю ту боль, которую замок уже успел причинить им за их недолгую жизнь.

Три недели назад они смотрели с задней скамьи церкви Святой Троицы в Гилдфорде — Джон Джозеф был весь в черном и угрюм, словно ворон, — как миссис Тревельян, с головы до ног одетая в фиолетовый атлас, обвенчалась с лордом Дэйви. Выходя из церкви, она не посмотрела на Джона Джозефа и его сестру; она держала под руку жениха и шла прямо к карете. Но все же на мгновение, когда Джон Джозеф сорвал с головы шляпу и громко воскликнул: «Благослови, Господи, жениха!» — Маргарет встретилась с ним глазами.

И эти глаза горели беспощадным блеском. Маргарет проделала долгий и трудный путь от Рыбной улицы до положения титулованной особы, и ее не волновали тс, кто оставался позади. Она насмешливо смотрела на мир из окна карсты, мчавшей ее в большое поместье лорда Дэйви в Уокинге.

И когда она исчезла из виду, оставив наследника Саттона безнадежно провожать взглядом удаляющуюся карету, из дрожащих пальцев Мэри Уэбб Уэстон выпал комок бумаги, некогда бывший письмом. Она помнила наизусть каждое слово. В письме говорилось:

«Моя дорогая Мэри,

Я отправляю письмо твоим родителям и Джону Джозефу с той же почтой, но хочу сказать тебе лично, что снова уезжаю за границу. Юная королева Португалии — ей только что исполнилось шестнадцать лет — овдовела, и теперь женихи со всего мира ищут ее руки. Ее многочисленным поклонникам, по-видимому, не обойтись без переводчика, а поскольку британская служба иностранных дел желает поддерживать ее интересы (думаю, здесь ты вместе со мной добавишь восклицательный знак), мне придется сыграть роль Купидона.

В мой последний приезд я от души наслаждался теми часами, что провел вместе с тобой, — и то же могу сказать о своих родителях, Робе и Виолетте. Но, как это ни печально, пройдет по меньшей мере год, а то и два, прежде чем мне снова удастся увидеть Саттон.

Я знаю, что, когда вернусь к вам, ты уже выйдешь замуж, это одно из моих предсказаний, — итак, я прощаюсь с тобой и в то же время с нетерпением жду встречи с новым членом вашей семьи. С наилучшими пожеланиями и любовью,

Джекдо».

Мэри хотелось умереть. Почему же этот ясновидящий не смог понять, что она его любит? А потом у нее родилось ужасное подозрение, что он это все же понял и решил этим письмом положить конец ее жалким надеждам.

Если бы только она могла почувствовать гнев при этой мысли! Но она не могла. Если бы только она могла счесть Джекдо глупцом, играющим в дурацкие военные игры и пытающимся говорить на сотне чужих языков, как на своем родном! Но она не могла и этого. Среди всех ее немногочисленных знакомых Джекдо был самым утонченным и чувствительным; и она не могла сопротивляться его нежности, необъяснимо сочетавшейся с жесткостью. Такое сочетание способно покорить любую женщину. И Мэри обожала его до безумия и навсегда.

Она прочла объявление в «Таймс»:

«Джентльмену, живущему в Париже, требуется компаньонка для двух дочерей, старшей исполнилось три года, младшей — три месяца. Полное содержание. Требуются услуги горничной. Хозяйство ведется в английском духе».

Мэри ответила на это объявление немедленно. Если Джекдо мог покинуть Англию на два года, то почему она не может сделать то же самое? Она покажет ему, на что способна. И, словно фортуна была благосклонна к ее авантюре, из Франции пришло ответное предложение: ее приглашали на должность компаньонки в хозяйстве мистера Роберта Энтони.

Услышав о намерении Мэри отправиться за границу, миссис Уэбб Уэстон немедленно упала в обморок (впрочем, несколько искусственный). Но тут вмешался отец и спас положение:

— Странные дела. Да, пожалуй. Но здесь-то ничего нет. У девушки должна быть своя жизнь.

Итак, Мэри приняла предложение и отправила письмо, в котором были улажены последние формальности. Мисс Уэбб Уэстон должна была приступить к своим обязанностям 1 октября 1835 года, а проезд до места службы оплачивал ее отец. Проезд обратно, в Англию — в случае, если это окажется необходимым, — обязался оплатить ее наниматель. Вот почему Мэри сейчас оказалась на пароходе рядом со своим братом, с тоской глядящим на теряющиеся вдали берега родной страны.

Но когда Мэри наконец взглянула на Джона Джозефа, он взял себя в руки. Маргарет Тревельян превратила его в круглого идиота, но все же в нем текла кровь Уэстонов (хоть и малая ее часть), и Мэри увидела, как брат распрямил плечи и решительно повернулся спиной к невозвратному прошлому.

В небогатой приключениями жизни Джона Джозефа это был самый рискованный шаг: он направлялся прямиком в Вену без всякого назначения, чтобы наудачу попытаться вступить в армию императора.

— Ты будешь там счастлив? — спросила Мэри, восхищаясь выражением решимости и одновременно смирения, застывшим на лице брата.

— Я постараюсь. Если ничего другого мне не удастся, я куплю домик в Вене, где мы сможем жить все вчетвером — ворчливый старый холостяк и три его сестры — старые девы.

— Небеса этого не допустят!

— По крайней мере, это будет лучше, чем догнивать в замке Саттон!

— О да, это самое страшное. Ах, Джон Джозеф, неужели это проклятие нас довело до такой жизни?

— Кто знает. — Он в раздражении забарабанил пальцами по перилам. — Как можно что-то говорить наверняка, когда известны только легенды и предположения?

— Но если это правда — а я уверена, что это правда, — то что будет с бедными Матильдой и Кэролайн? Ты ведь не можешь всерьез говорить об этом домике для нас четверых?

Джон Джозеф взял сестру за подбородок и взглянул ей прямо в глаза:

— Лучше уж так, чем медленно умирать в рабстве у стареющей матери.

— Но что же с ними будет, в самом деле?

— Кэролайн наверняка подыщет себе хорошую партию, не бойся за нее. Она красива и способна, и знает, как это использовать.

— Ты так цинично судишь о женщинах!

— Я буду судить о них так до самой смерти. И все же, несмотря на то, что сделала со мной Маргарет, я до сих пор люблю ее. Если бы она согласилась, я завтра же вернулся бы к ней.

— Но как же твоя гордость?

— С ней у меня нет гордости.

Мэри отвернулась и стала смотреть на море.

— По крайней мере, у меня гордость есть. Я никогда не стану умолять Джекдо о любви, — сказала она.

— В этом твое счастье. А меня Маргарет превратила в существо, не способное уважать собственную душу.

Мэри сжала его руку со словами:

— Я думаю, что однажды ты встретишь другую женщину, Джон Джозеф. Помнишь те сны, что ты видел в детстве? Когда мы только приехали в Саттон и спали в одной комнате?

— Какие именно?

— Ты помнишь, как тебе снилось, что у тебя есть жена? Ты говорил, что у нее рыжие волосы и что она красива. Может быть, это были вещие сны?

— Если так, то я обречен на смерть.

— Потому что тебе снилось, что ты умираешь на поле битвы?

— Да.

Мэри в задумчивости повернулась к нему:

— Рано или поздно каждый из нас умрет, так что в этом смысле все мы обречены. Может быть, погибнуть в битве — не так уж плохо. Это чистая, мужественная смерть.

— Но то была совсем другая смерть, — возразил Джон Джозеф.

Где-то в дальней части парохода раздались удары колокола.

— Пойдем. Нас зовут обедать, — Джон Джозеф предложил сестре опереться на его руку. — Позволишь мне сопровождать тебя?

— Только если ты предложишь тост.

— Какой?

— За то, чтобы Джон Джозеф и Мэри Уэбб Уэстоны вернулись из своих странствий победителями.

— Я согласен.

Подойдя к крутым ступенькам, которые вели на нижнюю палубу, он помедлил.

— Мэри…

— Да?

— Как ты думаешь, верно ли, что лучше любить так, как в сказках, до самой смерти, чем не любить вовсе?

На мгновение Мэри напомнила брату ту маленькую упрямую девочку, которой она когда-то была: губы ее крепко сжались, и в глазах появилось жесткое выражение.

— Ты можешь сказать, что я ничего не знаю о жизни, но для меня существует единственный ответ: да.

— А почему?

— Потому что иначе не было смысла рождаться. Что еще мы можем отдать жизни, кроме самых прекрасных чувств?

— Но ведь их возможно выражать через искусство и литературу, разве не так?

— Но разве может существовать искусство и литература без той боли и наслаждения, что дарует человеку любовь?

И тут впервые за много дней губы Джона Джозефа тронула улыбка:

— Несмотря на то, что ты росла в такой глуши, из тебя получилась сообразительная девушка.

Мэри внезапно рассмеялась:

— Мы — наследники Саттона, Джон Джозеф. Мы выросли в его мрачной тени, и если он не дал нам счастья в жизни, то хотя бы сумел научить нас древним истинам.

— Я рад, что ты так думаешь, — ответил Джон Джозеф, сжимая ее руку. — Вот что я хочу тебе сказать: нам предстоит попытать счастья на чужбине; нам предстоит бросить вызов самому дьяволу; нам предстоит встретиться с судьбой и вкусить всю сладость и горечь борьбы.

— И лететь против ветра.

С этими словами наследник проклятого замка и его сестра двинулись вниз по ступеням на нижнюю палубу парохода, чтобы выпить за новую жизнь и за удачу.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Начало новой эры — великий шаг, который предстояло совершить Британии от Века Изящества к Веку Империи, — протекало достаточно спокойно.

Премьер-министр лорд Мельбурн в часы, последовавшие за восходом солнца, ехал в закрытой карете в Кенсингтонский дворец, где девушка всего пяти футов ростом, месяц назад встретившая свой восемнадцатый день рождения, только что пробудилась ото сна. Накинув шаль поверх ночной сорочки, она встретила премьер-министра в приемной. Лорд Мельбурн упал перед ней на колени и поцеловал ей руку.

— Король умер, — произнес он. — Да здравствует королева!

Она попыталась сохранить величественное достоинство, но не смогла сдержать радостной улыбки. Итак, дни ее уединенного заключения подошли к концу. Старшие больше не посмеют тиранить ее. И несколько минут спустя, когда графиня Кентская, ее мать, окликнула девочку своим гортанным голосом с немецким акцентом: «Викки, возвращайся в постель», она сказала в ответ:

— Нет, мама. Я хочу встретить это утро. Началось царствование Ее Величества королевы Виктории.

В это же утро по всей стране подданные Ее Величества, еще ничего не знающие о произошедшей ночью перемене, поднимались с постелей и приступали к самым разнообразным делам.

Энн, графиня Уолдгрейв, взглянула из окна на зеленые лужайки Строберри Хилл и вздохнула. Новый день предвещал ей очередную ссору с Джорджем, который втянул семью в ужасные долги своей расточительностью и необузданностью; новый день означал отчаянную тоску по безвременно скончавшемуся графу; новый день нее с собой напрасные безуспешные хлопоты, связанные с тем, как выдать замуж Аннетту — ей уже исполнилось девятнадцать — без достойного приданого.

Этот новый день снова услышит упреки графини, обращенные к сыну. И снова Джордж лишь улыбнется в ответ и скажет:

— Не волнуйся, мама. Они такие хорошенькие. Ты же знаешь, что в крайнем случае они всегда могут пойти в театр.

— Не понимаю, как у тебя поворачивается язык так говорить, — ответит мать. — Они ведь твои сестры, а не чужие девицы!

Джордж раскатисто захохочет и скажет:

— В тот день, когда сестра графа Уолдгрейва станет чопорной светской дамой, я пойму, что начал стареть.

И тогда Энн вскочит с места и в ярости выбежит из комнаты — точь-в-точь, как когда-то в спорах с отцом Джорджа. Она считала, что нет на свете ничего ужаснее, чем оказаться молодой вдовой с тремя незамужними дочерьми на руках и двумя безответственными сыновьями.

А в Доме Помоны, — несмотря на то, что вдовьи печати и горести не посещали этот дом, ибо мистер Уэбб Уэстон («Как здоровье? Превосходно! Дневная прогулка. Вот так-то!») пребывал в отличном здравии, — миссис Уэбб Уэстон одолевали похожие заботы. Даже если бы Матильде или Кэролайн кто-нибудь сделал предложение, мать ни за что не смогла бы найти денег на свадебные платья и званый обед, не говоря уж о приданом. С тех пор как миссис Тревельян покинула Саттон, Уэбб Уэстоны смогли найти только одного арендатора, и то ненадолго, и теперь замок пустовал, и не было даже месячной ренты. Дела шли из рук вон плохо. Миссис Уэбб Уэстон глубоко вздохнула.

Но, с другой стороны, было по крайней мере два радостных лучика в этой почти беспросветной жизни. Мэри, благодарение Богу, избавила их от расходов на свадьбу, выйдя замуж во Франции. Мистер Роберт Энтони, наниматель Мэри, оказался тридцатипятилетним вдовцом, и через полгода Мэри позабыла о своем девическом увлечении Джекдо и с радостью надела на палец обручальное кольцо.

А что касается Джона Джозефа… о, это настоящий триумф! Его приняли в армию с распростертыми объятиями, словно он от рождения был предназначен именно для этого.

«Что ж, — подумала миссис Уэбб Уэстон, — быть может, так оно и было».

Несмотря на то, что на руках у него не было назначения, его взяли в третий императорский отряд легкой кавалерии, и за два года он дослужился до капитана. Так он с лихвой компенсировал то время, что без дела провел в поместье. Через месяц ему исполнялось двадцать четыре года, и он был уже прославленным офицером и джентльменом с положением. Джон Джозеф стал наемником, солдатом удачи, и удача не отвернулась от него.

А Хелен Уордлоу в Гастингсе размышляла примерно о том же, что и графиня Уолдгрейв и миссис Уэбб Уэстон. Не то чтобы ее беспокоили деньги, — жалованья генерала было более чем достаточно для безбедной жизни, а Роберт и Джекдо сами могли себя обеспечить. Нет, ее, скорее, заботило то, какими растут ее дети. Вернее, если говорить совсем откровенно, — то, в каком направлении развивается Джекдо. Когда он был ребенком, они были с ним очень близки, но с тех пор, как Джекдо ушел в армию, он стал очень замкнутым и словно бы отошел от матери.

Он был непохож на других молодых людей. У него никогда не было возлюбленной, — хотя Хелен подозревала, что девушки, следовавшие за полком, не обходили Джекдо своей благосклонностью, — и со временем он все больше и больше уходил в себя. У него была какая-то своя тайна, и Хелен часто думала, что же он ищет. Она вспоминала о девочке, которую Джекдо упоминал в детстве, — ее он видел в одном из своих видений еще новорожденной. Ее, кажется, звали Полли или как-то в этом роде. Быть может, он до сих пор думает о ней?

Хелен поднялась со стула и пошла вниз, в комнату Виолетты, где та сидела за фортепиано и играла упражнения. Присев на стул рядом с дочерью, Хелен сказала:

— Ты не получала письма от Джекдо, моя милая? Этот негодник не пишет мне уже целый месяц.

— Получала, мама. Он написал из Португалии, что отбывает по секретному поручению и не может даже намекнуть, куда именно. Разве я тебе не говорила?

— Нет. Что ж, поскольку Роберта перевели в бенгальскую кавалерию, то очень может быть, что в этом году мы их не увидим.

— Бедная мама. Ты скучаешь по своим мальчикам?

— Конечно, — Хелен крепко обняла свою темноволосую малышку. — Но ты для меня — самое лучшее утешение.

Виолетта поцеловала мать в щеку и сказала:

— Но ведь ты все равно волнуешься из-за Джекдо, правда?

— О Небо! — воскликнула Мэри. — Я за всю свою жизнь не видела такого великолепия! Джон Джозеф, ты такой красивый, что женщины при виде тебя должны падать в обморок.

Она принялась поворачивать брата в разные стороны, чтобы получше рассмотреть его. На нем был голубой мундир с золотым шитьем на груди и воротником, манжетами и каймой из черного меха. Как это принято у драгун и гусар, мундир был накинут на одно плечо, второй рукав был свободным, а рука Джона Джозефа покоилась на эфесе шпаги. В другой руке он держал кивер, — Мэри восхитилась этим прелестным головным убором, — пышно украшенный золотыми аксельбантами, цепочками и плюмажем из черных перьев.

— Что за чудо! — ахнула она.

Джон Джозеф щелкнул каблуками и поклонился по-военному четко. Он не видел сестру уже два года — с тех пор, как препроводил ее в дом Роберта Энтони. И теперь ему все казалось странным: и то, что она беременна, и то, что к ней вернулась ее прежняя привычка командовать, еще усилившаяся благодаря тому, что теперь она стала полноправной хозяйкой дома, своего мужа и двух падчериц, не говоря уже о многочисленной прислуге.

— Я рад, что тебе нравится.

— Ты стал выглядеть намного лучше.

Джон Джозеф избавился от затравленного выражения, не сходившего с его лица в период романа с Маргарет Тревельян. Теперь он держался прямо и смотрел на мир веселым взглядом голубых глаз, кожа го стала не такой бледной и слегка загрубела. Он продолжал носить усы, которые теперь очень шли ему, потому что он стал старше и научился с ними как следует обращаться.

— Вот погоди, доберешься до Англии, и мама при виде тебя упадет в обморок, а папа скажет: «Неплохо. Настоящий мужчина. Сердце разрывается. Сейчас заплачу».

Оба рассмеялись, и Джон Джозеф сказал:

— Как они там поживают? Они так редко писали, и я почти ничего не знаю. Что происходит в Саттоне?

— Насколько я знаю, там был всего один арендатор после миссис Тревельян, а она родила ребенка — в ее-то возрасте! — и все говорят, что этот ребенок не может быть от лорда Дэйви. — Джон Джозеф стиснул зубы и ничего не ответил, а Мэри продолжала: — Кэролайн пишет, что все думают, что этот ребенок — от ее кучера, такого здорового детины, который в состоянии обрюхатить целый гарем, но лорд Дэйви ходит довольный и гордый, как индюк, и зовет этого младенца «папино чудо».

Джон Джозеф почувствовал себя не в своей тарелке, и Мэри, сообразив, насколько бестактно повела себя, сменила тему:

— Но Саттон снова опустел и, судя по всему, находится в ужасном состоянии.

— А что слышно о Кловерелле?

— После того, как ты уехал, она тоже ушла из замка, ни с кем не попрощавшись. Просто собрата свои вещи и пустилась в странствия. Старик Блэнчард думает, что она могла отправиться обратно в Уилтшир к родственникам матери. Но наверняка ничего не известно.

— Как странно.

— Мама предположила, что она ждала ребенка. Джон Джозеф, ты можешь быть со мной откровенным? Скажи мне, это возможно?

— Ты хочешь спросить, могу ли я быть отцом?

— Прошу тебя, скажи правду.

— Тогда я отвечу тебе: да, Мэри. Все то время, что я оставался в замке, когда Маргарет отказывалась принять меня, я развлекался с Кловереллой…

— Джон Джозеф!

— Не надо так пугаться. Если тебя это действительно интересует, то я потерял девственность именно с ней, много лет назад.

— Ну, я не думаю, что это меня действительно интересует. Нужно ведь оставить пищу для воображения.

Внезапно ребенок заворочался у нее в животе, и она напряглась. Джон Джозеф погладил сестру по животу и спросил:

— А это, кажется, заразно?

Оба прыснули от смеха — точь-в-точь как когда-то в детской Замка, — и тут в комнату вошел Роберт Энтони, толком не понимающий, как себя держать с братом жены.

Это был крепкий, веселый молодой мужчина, чем-то похожий на белку, со сверкающими глазами и много жестикулирующий. Для Мэри это был идеальный муж: он сохранял спокойствие, когда ей хотелось командовать, и баловал ее подарками и сладостями, когда она была в добром расположении духа. Увидев, что с ней все в порядке, Роберт Энтони присоединился к смеющимся родственникам.

— Ох, как смешно! — произнесла Мэри, утирая слезы. — Но на самом деле смеяться нехорошо. Бедная Кловерелла. Надеюсь все же, что мама просто себе что-то нафантазировала.

— Я постараюсь все разузнать, когда приеду в Саттон, и если все окажется именно так, как мы с тобой предположили, то я мог бы…

Роберт Энтони выглядел совершенно озадаченным, но тем не менее одобрительно кивнул.

—…я должен буду как-то помочь ей, — закончил фразу Джон Джозеф.

Мэри снова засмеялась, похлопав себя по раздувшемуся животу:

— Вот слова настоящего офицера. Ох, Джон Джозеф, ты действительно стал совсем взрослым.

В ту же ночь Мэри родила, и потом она клялась, что именно Джон Джозеф помог ей разрешиться от

бремени. У нее родился маленький хорошенький мальчуган, первый сын Роберта Энтони, которого назвали Роберт Джон Джозеф, — отчасти в знак счастливого воссоединения брата и сестры.

Через несколько дней дядя новорожденного отправился в Кале почтовой каретой, а оттуда — пароходом в Англию, слегка озабоченный предстоящими ему на родине делами. Столько воспоминаний, — да еще и возможность того, что он стал отцом; но самое главное — таинственный, опустевший замок. И когда судно вошло в дуврскую гавань, Джон Джозеф понял, что впервые за два года испытывает настоящий страх.

В тот вечер, когда Джон Джозеф высадился на побережье Англии, в Квебек со стороны залива Хадсон явились трое охотников. Они были простыми вилланами, это сразу было заметно по внешности. С первого взгляда можно было сказать, что как минимум полгода они не видели воды, мыла и бритвы; а со второго — что этих людей не так-то просто взять за глотку: что-то особое чувствовалось в их походке, когда они направлялись в приглянувшийся им трактир.

Старший из них, самый крупный, был выше шести футов ростом, на плечи ему спадала спутанная грива седых волос. Второй был рыжий, с лисьим лицом и острыми зубами, а младший был пониже ростом, глаза его горели темным блеском, а за поясом торчал угрожающих размеров нож.

Они говорили по-французски, но промелькнувшие в их речи одно-два английских слова выдавали канадский акцент. Они беседовали только между собой, сидели спиной к стене и снисходительно поглядывали на других посетителей трактира.

Наконец несколько завсегдатаев выпили достаточно, чтобы расхрабриться, и подошли к новичкам. Наклонившись над младшим из охотников, главарь местных хулиганов прошипел ему в ухо:

— Почему бы тебе не убраться, пока ты еще жив?

В ответ на это охотник протянул руку, стальными пальцами стиснул плечо забияки и хрипло произнес:

— Я пришел встретиться с месье Папино. Мне сказали, что я смогу найти его здесь.

Повисла тишина. Затем другой завсегдатай спросил:

— Что ты знаешь о Папино?

Вместо отпета младший охотник выхватил из-за пояса нож таким яростным движением, что Подошедшие невольно отступили на шаг. Но охотник просто распорол шнур, стягивавший его кожаную куртку. А потом он швырнул на стол между свечными огарками и бутылками вина мех такой потрясающей красоты, что у всех перехватило дыхание. Мех отливал сапфиром и был мягким, словно падающие снежинки.

— Вот моя визитная карточка для Папино, — сказал охотник. — Это нужно для дела. Пора покончить с британскими законами! Надо сбросить с плеч иго империи — раз и навсегда!

— Говори потише. Это пахнет государственной изменой.

В блестящих глазах охотника появилось жесткое выражение:

— Значит, государственная измена должна стать обычным делом. Отведите меня к Папино. Я желаю принести присягу делу свободы.

В тяжелом воздухе квебекского трактира воцарилось молчание; не раздавалось ни единого вздоха.

— Папино? — повторил кто-то. — Присягу свободе? О чем ты говоришь?

Младший из охотников вскочил из-за стола, а двое других приняли угрожающие позы. У них были такие лица, что всем стало ясно: если кто-то хотя бы пальцем прикоснется к их товарищу, то немедленно свалится с перерезанным горлом.

— Ты прекрасно знаешь, черт тебя побери, — проворчал он. — Я предложил тебе самый лучший мех на свете, и если для тебя он недостаточно хорош, — что ж, до свидания.

Он начал собирать полоски меха и складывать за пазуху.

— Погоди, — раздался у него из-за спины женский голос.

— Это Мари, — пробормотал кто-то.

Охотник притворился, что не слышит, и продолжал собирать мех, не глядя по сторонам.

— Погоди минутку, — повторил женский голос. Бледная ручка слегка прикоснулась к руке охотника.

А потом произошло нечто невероятное. Девушка сделала шаг вперед и вышла из тени. В свете свечей вспыхнул волшебным облаком ореол ярко-рыжих волос. И охотник, должно быть, краем глаза увидел девушку, потому что он неожиданно резко обернулся к ней и произнес: «Горри?» Голос его теперь звучал совсем иначе, чем раньше.

Девушка нахмурилась и ответила по-французски:

— Меня зовут Мари. Кто ты такой?

Охотнику потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Вороненок, — произнес он.

— Вороненок? Это не настоящее имя.

— Меня так зовут. Ты отведешь меня к Папино?

Девушка сделала шаг вперед, чтобы получше рассмотреть юношу, и внимательно изучила охотника с головы до ног — со шляпы, надвинутой на брови, до разбитых сапог.

— Ну?

— Откуда мне знать, можно ли тебе доверять?

— А мне откуда знать, можно ли доверять тебе? — ответил охотник. — Ты чересчур красива.

Девушка придвинулась к нему почти вплотную.

— Ты — самоуверенный дурак, — сказала она. — Пойдем, я отведу тебя к Папино.

Завсегдатаи расступились, и Мари повела охотника вниз по винтовой лестнице в темный подвал. Ему следовало бы понять, что медноволосый мужчина, сидевший за столом в комнатушке, куда Мари вошла так свободно и привычно, — главный изменник в глазах британского правительства, в логово которого Джекдо наконец-то удалось проникнуть, — был отцом этой девушки.

— Он хочет тебя видеть, — сказала Мари и удалилась, оставив шпиона Джекдо смотреть прямо в глаза человеку, который был вождем канадской революции.

Это поле так и просилось на холст — зеленое, словно изумруд, с пестрыми стадами овечек. На дальнем пастбище под старыми дубами паслось несколько пятнистых коров. Казалось, сам Господь Бог вдохновенно набросал кистью на землях Англии этот идиллический летний пейзаж.

«Наверное, так оно и есть», — произнесла про себя Кэролайн Уэбб Уэстон, живо вообразив себе Всемогущего в соломенной шляпе и запачканной красками рубахе, склонившегося над Творением с кистью в одной руке и разноцветной палитрой — в другой.

Кэролайн улыбнулась этим мыслям, одернула юбку и поставила на землю мольберт, оглядываясь в поисках подходящего места, с которого пейзаж выглядел бы лучше всего.

Но, к своему удивлению и легкому раздражению, она увидела, что ее уже опередил другой художник, успевший занять ту единственную удачную позицию, с которой коровы виделись дальше овец и вся картина приобретала гармоничную завершенность.

Кэролайн подумала: «Это, должно быть, самый лучший угол зрения из всех, что мне попадались прежде. Он не может оказаться бездарным мазилой».

Кэролайн никогда не жаловалась на недостаток храбрости и уверенности в себе. Она подхватила мольберт, направилась к незнакомцу и пристроилась у него за спиной.

На мгновение ее внимание привлекла к себе спина художника: без сомнения, это было самое интригующее зрелище из всех, что выпадали на долю Кэролайн. Очень загорелая, казавшаяся одновременно и уязвимой, и мужественной, покрытая до талии темными курчавыми волосами.

— Добрый день, — сказал он, не глядя на Кэролайн. — Сейчас, я только справлюсь с этим капризным теленком, и тут же представлюсь.

Кэролайн засмеялась. Художник говорил легко и беззлобно. Она подумала, что могла бы часами рассуждать с этим человеком о теории смешения цветов.

— Меня зовут Кэролайн Уэбб Уэстон, — сказала она. — Я живу в Доме Помоны в Саттонском парке.

Художник нанес на полотно заключительный широкий мазок и взглянул на Кэролайн. Лицо его оказалось удивительным: светлое, вдохновенное, с живыми веселыми глазами цвета колокольчиков.

Он поднялся и поклонился, сказав при этом:

— Фрэнсис Хикс к вашим услугам, мисс Уэбб Уэстон. Я из Лондона, из госпиталя святого Варфоломея. Студент-медик, — не очень-то усердный, смею добавить.

Кэролайн слегка присела в небрежном реверансе, — это было вполне в ее духе, поскольку она всегда говорила то, что думала, и не заботилась о правилах хорошего тона.

— Не хотите присоединиться ко мне? — продолжал Фрэнсис. — У меня тут с собой несколько ужасных бутербродов, — бесформенных, как старая шляпа, — и на редкость теплое вино.

— А у меня зелень и фрукты.

— Очень здоровая пища. Я изучаю хирургию и уже хорошо ознакомился с болезнями желудка, которые происходят от плохого питания.

Он усмехнулся, как кот, и Кэролайн не поняла, шутит он или говорит всерьез.

— Это весьма интересно, — отозвалась она, как учила ее мама, и тут же расхохоталась, увидев забавное выражение на лице своего собеседника.

— Тогда ставьте ваш мольберт рядышком. Мне было бы неприятно думать, что вы лишились такого чудесного вида только потому, что я пришел сюда первым.

Фрэнсис чуть не лопался от веселья, как розовый воздушный шар.

Кэролайн взглянула на него исподлобья:

— Отлично, мистер Хикс. Только сели вы пообещаете не подозревать меня в том, что я затаила на вас обиду.

— Обещаю. Несите сюда ваши вещи. Надо успеть, пока не ушло освещение.

Это было невероятно: Кэролайн охватило чувство совершенной гармонии, уюта, близости интересов и особой притягательности этого нового знакомого — притягательности, которая была особенно ощутима в золотом свете июльского дня. Целых четыре часа они молчали и не отрывались от работы, а потом сделали перерыв на ланч. Фрэнсис расстелил на земле старый плед и разложил на нем свои скромные бутерброды. А потом он прилег на спину, надвинув на глаза старую шляпу — точь-в-точь такую, в какой Кэролайн воображала себе Господа Бога.

— Вы хорошо знаете Суррей? — спросила Кэролайн. — Вы живете там?

— Нет — на Генриетт-стрит, рядом с Кавендиш-сквер, к моему сожалению. Я так люблю деревню.

— А вы знаете Саттон?

— Само собой, я о нем слышал. Такая огромная старая развалина близ Гилдфорда, да?

Кэролайн с унынием наморщила нос:

— Так и есть. Мы — его владельцы; я имею в виду, наша семья. Но у нас не хватает денег на то, чтобы жить в замке. Мы бедны, как церковные крысы.

И Кэролайн бросила на Фрэнсиса задумчивый взгляд синих, словно незабудки, глаз.

— А я — нет, — спокойно отозвался он. — Мой отец умер и оставил нам с братом роскошное наследство. Это ведь здорово, Кэйро, — можно мне называть вас так?

— Ради Бога. Простите, что я задумалась: я просто пыталась представить себе, каково это — иметь в кармане несколько лишних фунтов.

— Это весело, — сказал Фрэнсис.

— Вас в семье только двое — вы и ваш брат?

— Да. Он старше меня на восемнадцать лет. Насколько я знаю, мое рождение было для матери полной неожиданностью — и большим потрясением.

Кэролайн снова засмеялась. Ей казалось, что никогда в жизни она не была так счастлива.

— Я хочу написать ваш портрет, прямо сейчас, — внезапно сказал Фрэнсис. — Пока свет еще не ушел. Вы будете для меня позировать?

— Прямо в рабочей одежде?

— Да, именно так. Настоящая богиня лета: пшеничные волосы, небесные глаза, губы, словно алые розы!

— Звучит романтично…

— Вы и в самом деле романтичная девушка, — сказал Фрэнсис Хикс. — А теперь сидите тихо, не шевелитесь и будьте паинькой.

— Я хочу чихнуть, — сказала Кэролайн.

— Нельзя.

— Нет, я не могу. Это, наверное, сенная лихорадка.

Фрэнсис смог только пробормотать: «М-м-м», потому что крепко зажал в зубах кисточку, но когда Кэролайн два раза чихнула от души, он добавил к этому возмущенное: «Ш-ш-ш!» Затем воцарилась тишина.

Через некоторое время Фрэнсис произнес:

— Ну, я сделал вес, что мог, — свет слишком быстро меняется. Вы будете позировать для меня завтра?

— А вы здесь останетесь?

— Да, в Гилдфорде, «У ангела».

Кэролайн задумалась:

— Не знаю, смогу ли я. Со дня на день к нам должен приехать в отпуск мой брат, он целых дна года служил в австрийской армии.

— Правда? Замечательно. Меня всегда удивляло, что заставляет молодых английских парней отправляться наемниками в иностранные армии.

— Думаю, что ему всегда хотелось стать офицером, а в британской армии путь к высшим чинам для него закрыт, потому что мы католики. По крайней мере, это одна из причин.

— А другая? Или это что-то личное?

У Кэролайн вытянулось лицо:

— Он потерпел неудачу в любви… и еще, разумеется, его всегда мучило то, что он — наследник проклятия.

— Проклятия замка Саттон?

— Да. Вы слышали об этом?

— О да, — к удивлению Кэролайн, ответил Фрэнсис. — У нас в клубе эта тема обсуждалась, и, надо сказать, вполне серьезно.

Кэролайн в изумлении воззрилась на него:

— Я и не подозревала, что это так широко известно. А вы верите в проклятия?

Фрэнсис опустил кисть и взглянул на Кэролайн поверх холста:

— Вообще-то я считаюсь человеком с научным складом ума. Но тем не менее, я отвечу вам с полной уверенностью: да, верю.

— Да?

— Я убежден, что существует другое измерение, которое люди не воспринимают.

— А вы когда-нибудь видели привидение?

— К сожалению, нет. Давайте собираться. Смотрите: тени уже удлинились, и ваши родные, наверное, ждут вас к чаю.

— Вы проводите меня?

— Разумеется.

Они миновали канаву и окунулись в золото и зелень летнего вечера. Ласточки вились у них над головами, падая камнем чуть ли не до земли и взмывая в синеву небес, словно стрелы; дрозд разливисто распевал победную песнь, и молодым людям казалось, что сердца их вот-вот разорвутся от неожиданного счастья. Коровы сбились в кучку в дальнем конце поля и, низко склонив головы, мычали в предвкушении дойки; повсюду протянулись тени деревьев, обнимая траву длинными прохладными руками.

— Я спрошу у вашей матери разрешения зайти к вам в гости, — сказал Фрэнсис.

Кэролайн с улыбкой взглянула на него:

— А моего разрешения вы не спросили.

— К чему все эти церемонии? Ну, дайте мне руку.

Кэролайн протянула ему руку, переплетя свои загорелые пальцы с пальцами Фрэнсиса, и заметила, что они были длинными и сильными.

— Думаю, из вас получится хороший хирург, — сказала она.

— Я постараюсь.

В отдалении уже показались очертания замка.

— Вот он, — сказала Кэролайн. — Наш знаменитый фамильный замок.

— Он выглядит достаточно миролюбиво.

— Как спящий тигр.

— Верно подмечено, — кивнув, отозвался Фрэнсис.

Они свернули налево и пошли длинным кружным путем мимо Колодца Иакова. Но вот, наконец, до Дома Помоны осталось всего несколько шагов.

— Могу я теперь же засвидетельствовать свое почтение вашей матери?..

Но тут Фрэнсис осекся, потому что Кэролайн внезапно воскликнула: «Не может быть!..» — и пустилась бежать вприпрыжку.

Красивый молодой человек в голубом мундире с золотым шитьем резко повернулся и бросился ей навстречу.

— Это мой брат, — обернувшись, крикнула Кэролайн. — Джон Джозеф вернулся из Австрии!

А потом она остановилась, оценивая глазом художника все великолепие прекрасного драгуна, в которого превратился Джон Джозеф. И почти одновременно с Фрэнсисом девушка произнесла:

— Ты должен мне позировать для портрета в этой форме!

— Так, значит, ты хочешь присоединиться к нашему братству? — спросил Папино.

— Да, — ответил Джекдо, с размаху усаживаясь на грубо сколоченный табурет и пристально глядя на революционера.

— Почему?

— Потому что я верю в свободу.

— Пфф! — фыркнул Папино с отвращением. — Что ты хочешь этим скачать? Свобода для одного человека — это тюрьма для другого. Тебе бы стоило придумать что-нибудь получше.

— Британцы завоевали Канаду силой. У них нет на нее никаких прав. Мы должны стать свободными, как американские колонии. Уж лучше заключить союз с Францией, чем с англичанами.

Папино взглянул на него и ничего не ответил. Через несколько секунд он крикнул:

— Мари, принеси нам вина:

Мари внесла кувшин и два стакана. И снова на нее упал отблеск свечей. Эта девушка была такой необычной: тонкая кость, изящные черты лица, огненное облако пышных волос. В этом темном грязном подвале она казалась совсем не к месту, как орхидея на заднем дворе. Джекдо не мог оторвать от нее глаз.

— Итак, — произнес Папино, наливая вина себе и своему гостю, — ты веришь в Канадскую Республику.

— Я уже предложил голубой мех в доказательство моей доброй воли. Разве этого мало?

— Мало.

— Что вы хотите сказать?

— До меня дошли слухи, — проговорил Папино, откидываясь на спинку стула, — такие слухи, которые можно назвать тревожными, если они окажутся правдой. Мне сказали, что в наши ряды затесался шпион, который скрывается под разными личинами. Иногда он выступает как священник, иногда — как ирландец или как охотник. Но одно остается неизменным: он темноволос, невысок и слегка прихрамывает. И когда ты вошел в эту комнату, друг мой, я заметил в тебе все эти особые приметы. Мари, поди сюда!

Девушка выступила из тени и встала рядом с отцом.

— Заставь-ка его пройтись. Давай проверим, хромает он или нет.

Мари посмотрела Джекдо в глаза взглядом, не выражающим никаких чувств.

— Пройдись, — произнесла она.

— Куда?

— К той стене. Не пытайся провести меня. У меня пистолет, и я держу тебя на мушке.

Джекдо почувствовал сквозь куртку, как ему в грудь уперся ствол оружия.

— Кажется, мне не оставили выбора.

— Никакого. Ну, пошел!

Джекдо медленно поднялся. Глаза его метались по комнате в поисках выхода. Но кроме единственной двери, другой лазейки не было, а за дверью находилась винтовая лестница, ведущая наверх, в трактир.

— Произошла какая-то ошибка, — громко произнес он. — Я Луи Дюбуа, по прозвищу Вороненок.

— Если сможешь доказать это, все будет хорошо, — спокойно ответил Папино.

Джекдо нерешительно сделал несколько шагов. Он чувствовал на своем затылке дыхание Мэри, не отстававшей от него ни на шаг. Ему подумалось, что он, должно быть, совсем спятил: несмотря на то, что ему угрожала самая страшная в его жизни опасность, эта девушка вызывала в нем отчаянное желание немедленно заняться с ней любовью. Он не мог отделаться от мысли, что это и есть девушка из его снов, — просто почему-то ее по-другому звали.

— Ну? — спросил Папино. Мари колебалась:

— Ну, я не знаю. Я не уверена. По-моему, он не хромает.

Папино выпрямился.

— Давай я сам посмотрю. Отойди в сторону, Мари.

Девушка очень медленно отодвинулась от него и одновременно опустила пистолет — то ли случайно, то ли преднамеренно. И Джекдо не замедлил воспользоваться этим шансом. Он рванулся к двери и взлетел вверх по ступенькам быстрее, чем когда-либо за всю свою жизнь. За спиной он услышал крик Папино: «Пристрели его! Да что с тобой происходит?» — но выстрела не последовало.

Зато этот крик услышали люди в трактире, и когда Джекдо одолел лестницу, перед ним предстала жестокая драка. Два его товарища-охотника — в действительности майор Том Рурк из гренадерской гвардии и капитан Томас Сноу из 4-го пехотного полка — вовсю махали кулаками, пол трактира был залит кровью и усеян выбитыми зубами.

Звуки ударов и стоны сливались в невероятный шум, и вопль Джекдо: «Нас разоблачили!» — потонул в общем гуле.

Когда какой-то здоровенный детина двинулся прямо на Джекдо, размахивая стулом, он успел пригнуться как раз вовремя, чтобы стул расплющился о дверной косяк, а не об его голову. Следом за этим великаном на Джекдо пошел другой здоровяк — с топором, запачканными кровью руками и зверской ухмылкой. Но тут внезапно открылась боковая дверь, и Джекдо успел юркнуть в спасительный проход. Задержись он всего на мгновение — и остался бы без головы.

Даже не оборачиваясь, он понял, что его спасла Мари. Но взглянув на нее, он увидел, что девушка направляется обратно в трактир; лицо ее выражало отчаяние.

— Погоди! — крикнул ей Джекдо.

Но она уже исчезла, и оставалось принять единственное разумное в данных обстоятельствах решение: не оглядываясь и не разбирая дороги, он помчался в темноту, как можно дальше от этого ужасного места.

Но Джекдо еще предстояло натерпеться страху: на следующее утро в дверь гостиничной комнаты, где он остановился, кто-то постучал, и сердце молодого человека бешено заколотилось.

Тем не менее, он собрался с духом и ответил: «Войдите». Голос его был ровным, но Джекдо не забыл достать из-под подушки пистолет.

Набегавшись до полусмерти, прошлую ночь юноша провел в заброшенной хижине лесника. Но утром он явился в гостиницу «Рейни»; это было подозрительное злачное место, но именно там они с майором Рурком и капитаном Сноу договорились встретиться в случае, если им придется расстаться друг с другом.

А потом он допустил грубое нарушение тех правил, которым его учили в армии. Он написал письмо Мари и нанял мальчишку, чтобы тот доставил его по адресу. Подписывая свое послание, Джекдо прекрасно понимал, на какой риск он идет. Квебек так и кишел революционерами; мальчишка мог запросто предать его, не говоря уж о Мари; если же письмо попадет в лапы Папино, то дни Джекдо сочтены.

И вот теперь он направил пистолет на дверь, вцепившись в него двумя руками.

— Войдите, — повторил он.

Дверь со скрипом приоткрылась, и показалось чумазое лицо мальчишки-посыльного.

— Я все сделал… я выполнил ваше поручение, мсье. Не стреляйте. Я отдал письмо ей… Мари.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Нет. Она была одна. Папино ушел.

Джекдо опустил пистолет:

— Что она сказала?

— Она дала мне вот это.

Грязная ручонка протянула ему не менее грязный клочок бумаги. Джекдо бегло прочитал записку, краем глаза продолжая следить за мальчишкой и за дверью.

Вот что он прочел: «Я буду у тебя в полночь. Если я не приду, уплывай с приливом». Подпись под посланием была достаточно официальной: «Мари Папино».

— Все в порядке? Я могу получить вторую половину платы? Вы обещали.

Джекдо внезапно схватил мальчишку за воротник и притянул его к себе.

— Ты предал меня? — прошипел он.

— Нет, мсье… честное слово.

— Если со мной что-нибудь случится, мои друзья тебя найдут.

Мальчишка испуганно взвизгнул и начал извиваться в руках Джекдо. Глаза у него уже были на мокром месте:

— Я не сделал ничего дурного. Пожалуйста, отпустите меня.

Джекдо пробормотал: «Гм-м», отпустил мальчишку и полез в карман за монетой.

— Вот, бери. А теперь ступай. Но помни, никаких шуток.

— Да, мсье.

Мальчишка исчез со скоростью молнии, и Джекдо перечитал записку.

В своем письме он умолял Мари встретиться с ним у Орлеанского причала; это была одна из многочисленных гаваней на берегах великой реки Святого Лаврентия. Здесь, в этой гавани, Джекдо собирался нанять лодку и добраться по реке до Ньюфаундленда, а там уж найдется торговый корабль, который доставит его в Англию. До наступления темноты он должен был дожидаться Рурка и Сноу, а затем, если они так и не объявятся, продолжать свой путь в одиночку. Подобные инструкции давали всем офицерам разведки: если тебя разоблачили, не надо бросаться в рискованные авантюры в попытках спасти товарищей; просто ложись на дно и возвращайся назад самым безопасным маршрутом.

Джекдо подумал, что он, должно быть, сошел с ума, если решился просить Мари покинуть Квебек вместе с ним; но ее роскошные огненные волосы — такие знакомые! — не выходили у него из головы. Джекдо был почти уверен, что это — та самая девушка, чей образ являлся ему в сновидениях, девушка, которую он любил столько лет. И все же что-то было не так. Но Джекдо отбросил прочь грызущие его сомнения, подумав о том, что она может и не прийти. В конце концов, почему она должна бросить все ради человека, с которым встретилась всего несколько часов назад?

Он уснул на жесткой гостиничной койке и увидел удивительный сон. Ему снилось, что он идет по берегу моря в сторону Гастингса под руку со своей матерью, Хелен. А по левую руку от него идет незнакомый мужчина с радостным лицом и улыбается Джекдо во весь рот.

— Тебе лучше подождать, — произнес веселый человек, неопределенно махнув рукой в сторону замка.

— Да, — подтвердила Хелен, озабоченно кивнув. — Будь терпелив, Джекдо. Ты стал таким своевольным.

— Вон она, там, наверху. Видишь? — продолжал веселый незнакомец, не обращая внимания на Хелен и снова указав тростью в сторону замка.

— Кто? — спросил Джекдо.

Незнакомец раскатисто захохотал.

— А то будто ты не знаешь, — сдавленно проговорил он сквозь смех.

— Но я действительно не знаю.

— Ну так посмотри сам.

Джекдо пригляделся и увидел, что вдали, на стене замка, стоит невообразимо прекрасная девушка — настоящая принцесса из волшебной сказки, волосы ее сверкают осенним золотом.

— Мари! — закричал Джекдо.

Хелен и веселый незнакомец с удивлением воззрились на Джекдо, но ничего не сказали. Девушка помахала ему рукой.

— Я иду! — крикнул Джекдо и постарался идти быстрее, но внезапно обнаружил, что его хромота стала сильнее и теперь он может только ковылять.

Девушка послала ему воздушный поцелуй и исчезла из виду.

— Иди скорее! — крикнула она ему напоследок.

— Вот видишь, — произнес незнакомец.

— Что я вижу?

Джекдо был готов расплакаться. Он не мог сдвинуться с места ни на дюйм, такую боль причиняла ему хромая нога.

— Английский язык, — торжествующе воскликнул незнакомец.

— Убирайтесь, — у Джекдо наконец лопнуло терпение. — Нет, постойте. Кто вы такой?

— Хикс. Элджернон Хикс. Показать визитную карточку?

И незнакомец действительно достал из кармана визитную карточку, помахал ею перед носом у Джекдо, поклонился — и растаял в воздухе. А Джекдо с криком пробудился, вновь оказавшись в мрачной гостинице. Настроение было мрачное и подавленное.

— О, мистер Хикс, — сказала миссис Уэбб Уэстон. — не знаю, что и сказать вам. Я имею в виду, что вы не были представлены по всем правилам.

Фрэнсис обезоруживающе улыбнулся:

— Нет, мэм. Я встретился с вашей дочерью в поле, где мы оба занимались живописью. Но позвольте заверить вас в том, что я — добропорядочный человек. Я — сын покойного Сэмюэля Хикса, эсквайра, и брат Элджернона Хикса — также эсквайра. Я изучаю медицину в госпитале святого Варфоломея в надежде со временем заняться хирургической практикой.

В пустых глазах миссис Уэбб Уэстон внезапно загорелся слабый огонек. С тех пор, как Уэбб Уэстоны перебрались в Дом Помоны, она все время жаловалась, что ее замучили болезни.

— О! Ну что ж, в таком случае… Я пригласила бы вас на ужин, чтобы вы могли представиться моему мужу… но, видите ли, мы переживаем тяжелые времена…

— Какая ерунда, мама! — перебила ее Кэролайн. — Вчера папа принес двух больших зайцев. Мы что, не можем приготовить из них жаркое?

Миссис Уэбб Уэстон сделала слабое движение и стонала:

— Вот, знаете ли, мистер Хикс, когда я пытаюсь подняться, у меня сразу появляются такие ужасные боли — от спины до лодыжек. Я часто задумываюсь, что же это такое?

Фрэнсис поднялся.

— Если вы не против, мэм, я мог бы осмотреть вашу спину. Ортопедия — это как раз то, что меня особенно интересует. Мисс Уэбб Уэстон может остаться, но капитана я попросил бы выйти. Осмотр займет всего несколько минут, — сказал он.

— О! — воскликнула миссис Уэбб Уэстон. — Но ведь это не очень-то прилично. Я имею в виду — здесь, в гостиной.

— Достаточно только снять шаль. Опытная рука способна прощупать кости сквозь эту легкую блузу, — кстати, она вам очень к лицу.

Миссис Уэбб Уэстон растаяла от такой лести, а Кэролайн и Джон Джозеф перемигнулись у нее за пи ной.

— Я пойду разыщу отца, — сказал Джон Джозеф. — Я так по нему соскучился!

Как и предсказывала Мэри, мистер Уэбб Уэстон при виде сына принялся тереть глаза покрасневшими костяшками пальцев.

— Мой сын! Солдат! Клянусь Юпитером! О, в груди теснит. Ха-ха! Получился капитан. Что?

Джон Джозеф был польщен до глубины души. Конечно, его отец был смешным старым ворчуном, но ведь каждому человеку хочется, чтобы родители им гордились. Как ужасно было бы встретить равнодушие вместо отцовской гордости! Но мистер Уэбб Уэстон не собирался огорчать своего сына. Он заключил его в объятия, урча и фыркая от радости.

— Я всегда знал. Ты должен был уехать. Убраться подальше. Здесь ничего хорошего нет.

— А как поживает Саттон?

— Гниет. Это безнадежно. Однажды он просто рухнет.

— Я слышал, Кловерелла ушла.

— Да. В положении. А кто отец — неизвестно. Хо-хо.

Джон Джозеф проглотил застрявший в горле комок и сказал:

— Знаешь ли, мог быть и я.

Впервые в жизни Джон Джозеф решился поговорить с отцом как мужчина с мужчиной. Но мистер Уэбб Уэстон только расхохотался утробным смехом.

— Это парни с фермы. Или Джекдо, — произнес он.

— Джекдо?

— Не без того!

— Так ты думаешь, мне не о чем беспокоиться?

— Бог знает. А ты уже перебесился. Стал мужчиной.

Они вернулись в дом и застали миссис Уэбб Уэстон, порозовевшую от волнения.

— О, дорогой, это мистер Хикс, новый знакомый Кэролайн. Он остановился «У ангела». Он поставил мне диагноз — «утомление спины». Он учится в госпитале святого Варфоломея.

Фрэнсис энергично поклонился мистеру Уэбб Уэстону:

— Добрый день, сэр. Я пришел засвидетельствовать свое почтение вам и вашей жене в надежде на то, что мне будет позволено встречаться с вашей дочерью. — Фрэнсис, казалось, слегка подмигнул и продолжил свою речь: — Условие излечения вашей жены — мягкий курс упражнений. Слишком долгое лежание на диване не принесет пользы. Ей следует ежедневно понемногу работать в саду.

— Превосходно, — сказал мистер Уэбб Уэстон. — Превосходно. Ха-ха-ха! Позовите Матильду. Вся семья в сборе. Как насчет хереса, сэр? Как прекрасно!

— Ну, мистер Хикс, не могу даже выразить, насколько я довольна знакомством с вами!

Миссис Уэбб Уэстон просто сияла от удовольствия, а два больших стакана сладкого столового хереса еще добавили краски на ее щеки: последнюю неделю она уже всерьез подумывала о том, как бы излить свои жалобы на здоровье профессиональному доктору.

Она радостно улыбнулась мужу, а тот ухмыльнулся в усы и с одобрением взглянул на Кэролайн — младшую и самую красивую из своих дочерей.

— Значит, вы хотите набросать завтра портрет моей младшенькой? — спросила миссис Уэбб Уэстон.

Фрэнсис улыбнулся:

— С вашего разрешения, мэм.

— К сожалению, боюсь, я не смогу сопровождать ее. Солнце, понимаете ли… Но Матильда, разумеется, сможет составить вам компанию…

— И Джон Джозеф, — вставила Кэролайн. — Мы до смерти хотим написать его портрет. Пойдешь с нами, блудный братец?

— Нет, не завтра. Я буду позировать вам в другой день. У меня сеть кое-какие дела.

— Да? — темные брови Кэролайн удивленно приподнялись.

— В замке. Я должен снова увидеть его. Кажется, я испытываю к этому месту одновременно любовь и ненависть.

Фрэнсис сказал:

— Может быть, мы смогли бы пойти туда все вместе? Я мечтал увидеть это место с тех пор, как впервые услышал легенду.

— Ну вот вам и предоставляется прекрасный случай. Не хотите нарисовать замок, мистер Хикс?

— Давайте устроим праздник живописи, — предложила Кэролайн, — все вчетвером. Что скажешь, Матильда?

Матильда, которая сильно поскучнела и потускнела, по мнению Джона Джозефа, с тех пор как он ее видел В последний раз, ответила:

— Мне что-то не хочется.

— Матильда, не будь такой занудой. Тебе надо больше бывать на воздухе. Мама, ты должна отпустить ее к Мэри, в Париж. Ей это пойдет на пользу.

Матильда опустила глаза, а Джон Джозеф сказал:

— Ты что-то раскомандовалась, Кэролайн. Совсем как Мэри в старые добрые времена.

Кэролайн прикинула, стоит ли разозлиться, но передумала и вместо этого рассмеялась:

— Да, наверное, так и есть. Но ты же видишь, что я всегда подаю превосходные идеи!

Фрэнсис Хикс бросил на нее восхищенный взгляд и поднялся со словами:

— В таком случае, если вы даете свое согласие, миссис Уэбб Уэстон, мы встретимся завтра утром в Саттоне. Какое время вы назначите, мисс Уэбб Уэстон?

— Десять утра — пока солнце еще высоко.

— Прекрасно, значит, в десять.

Он поклонился и удалился, а Кэролайн, как только он отошел достаточно далеко от дома, уткнулась в колени подбородком и расхохоталась.

— Чем это ты так довольна? — спросила Матильда слегка ворчливым тоном.

— А тем, что… конечно, он пока этого не знает! — тем, что я собираюсь выйти за него замуж и наслаждаться жизнью. О, подумать только! А ты сможешь переехать ко мне, Матильда, и тоже найти свое счастье. Разве это не чудесно?

— А что, если он окажется несговорчивым?

— Он согласится, — решительно произнесла Кэролайн. — Он согласится на все, что я ему предложу.

Рыбак вполголоса мурлыкал старую французскую песенку, а лодка рассекала ночную мглу, поднимаясь вверх против могучего течения реки Святого Лаврентия к бескрайним просторам Атлантики. Джекдо, бросившего прощальный взгляд на исчезающие вдали огни Квебека, одолевали самые противоречивые чувства. Прежде всего, он испытывал огромное облегчение оттого, что смог выбраться из этого кошмарного места живым. И в то же время, первый раз в своей жизни, он испытывал дикую, всепоглощающую страсть. Ему хотелось разжечь в этой девушке, что стояла сейчас рядом с ним, такое же пылкое чувство. Ничего подобного прежде ему не доводилось испытывать.

— Почему ты пришла? — спросил он Мари, гладя ее роскошные волнистые волосы.

— Потому что я хотела снова увидеть тебя.

— И это — единственная причина?

Она засмеялась:

— Наверное.

Голос ее был мелодичным и мягким, — и она говорила по-французски так хорошо, словно это был ее родной язык.

— Мари… я знаю, что это звучит смешно, но мне кажется, будто я знал тебя всегда.

Она слегка вздрогнула и сказала:

— Может быть, мы перейдем в кабину? Я не хочу думать о таких вещах. У меня от них мороз идет по коже.

Джекдо обнял ее за талию:

— Тебе никогда не будет холодно, пока у меня хватит сил согревать тебя.

В ответ на такую мальчишескую реплику она снова рассмеялась и поцеловала его в шею под подбородком.

— Ты колючий, — сказала она. — Пойди побрейся.

— И это все, что ты можешь мне сказать, когда я так хочу тебя?

— Да, это все, что я могу сказать.

Но когда Джекдо распрямился над треснутой фарфоровой чашкой, смыл с себя остатки шестимесячной бороды и обернулся, сердце чуть не выскочило у него из груди. Пока он брился, Мари проскользнула в кабину и теперь лежала на спине, разглядывая тени, пляшущие на потолке в мерцающем свете свечи. Волосы ее горели волшебным ореолом, обрамляя тонкое, изящное лицо.

Джекдо не мог вымолвить ни слова. Он чувствовал, что вся прежняя жизнь вела его именно к этому мгновению. Он замер, не дыша. В одну секунду перед мысленным взором юноши пронеслось все его прошлое, которое сплелось воедино с настоящим в один восхитительный узор, — по крайней мере, так ему сейчас казалось.

— Я любил тебя всю жизнь, — наконец произнес он. Он был не в состоянии размышлять. Ему не приходило в голову задать себе вопрос: почему та семейная сцена, в которую он проник благодаря зеленому стеклянному шарику, была типично английской, — а Мари, лежавшая перед ним на постели, оказалась дочерью французско-канадского революционера; его не беспокоило, что он совершает преступление, вступив в связь с врагом. Его нисколько не заботило, что скажет ему отец, — и даже Хелен, — когда он представит им девушку, уже ставшую в мыслях Джекдо его женой.

Он больше не мог ждать ни секунды; кровь его бурлила в жилах. Он наклонился над Мари и прижался лицом к изящному изгибу ее нежной шеи. Но ограничиться одной нежностью было невозможно: Джекдо чувствовал, что ему не будет покоя до тех пор, пока он не ощутит губами каждую частицу ее тела и не почувствует, как ее грудь взволнованно вздымается под его ладонями.

Отбросив всякие сомнения, Джекдо прижал к постели запястья Мари и бросился на нее. В то мгновение, когда он проник в сокровенную тайну ее тела, Джекдо показалось, что весь мир остановился и время застыло на месте. А потом, помедлив еще мгновение, они начали двигаться в согласном ритме.

— О, Мари, Мари, — самозабвенно воскликнул Джекдо, когда страсть его достигла высшей точки, — поклянись мне, что ты никогда меня не покинешь. Никогда. Обещай!

И из темноты раздался лишь шепот:

— Такую просьбу может исполнить один лишь Бог.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Подумать только, — произнесла леди Аннетта Уолдгрейв, вертясь перед высоким зеркалом и показывая язык своему отражению, — мне сегодня исполняется уже двадцать лет, а у меня до сих пор нет ни одного поклонника, даже самого завалящего. Думаю, мне на роду написано стать дряхлой старой девой.

— Ты не выглядишь такой уж дряхлой, — отозвалась Горация.

— Но чувствую я себя именно так.

Ее сестра сказала чистую правду. Аннетта унаследовала от матери красивые светлые волосы, а ее прекрасные глаза с поволокой были подведены умелой рукой. Будь у нее богатый или хотя бы достаточно респектабельный брат, она вышла бы замуж в день своего восемнадцатилетия.

— Это все из-за Джорджа, — продолжала Аннетта, в который раз высказывая жалобу, навязшую на зубах у всей семьи. — Если бы он не был таким безобразником, у нас были бы и деньги, и хорошая репутация, и целая куча женихов.

— Но ведь он устраивает вечеринку в честь твоего дня рождения.

— Ну да, а кто к нам придет? — Аннетта принялась загибать пальцы. — Мама, Джей-Джей, ты, Ида Энн да эти нудные приятели Джорджа, — а все прочие обходят Строберри Хилл стороной.

— Что ж, будь благодарна и за это, — Горация поднялась и продолжала: — На мой день рождения гостей приглашали в последний раз, когда мне исполнилось восемь лет.

Аннетту это не впечатлило:

— Ну, ты еще не вышла из возраста. А я — наверняка вышла.

Горация подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение.

— Но мне почти не на что надеяться. Все приданое, которое мы сможем наскрести, достанется тебе. Думаю, мне придется согласиться на первое же предложение, если мне его кто-нибудь сделает, — сказала она.

Внезапно Горация рассмеялась, схватила Аннетту за талию и принялась кружить се:

— Выше голову, все не так плохо! Уверена, мы сумеем найти каких-нибудь несчастных парней, которые не смогут прожить без нас и дня! не грусти, ведь сегодня твой день рождения.

Аннетта вымученно улыбнулась и, как обычно в последнее время при взгляде на Горацию, ощутила легкий укол зависти. Все дело в том, что Аннетта была просто хорошенькой, а Горация обладала благородной красотой. Леди Лаура Уолдгрейв вернулась на землю второй раз в облике своей внучки.

Слегка раскосые русалочьи глаза под черными ресницами смотрели на мир, словно два нефрита; на губах — не слишком полных, необычной формы, — блуждала легкая улыбка. Горация не была ни чересчур низкой, ни высокой, ни толстой, ни костлявой; грудь ее была просто великолепна — округлая, полная и твердая, словно у богини-лучницы.

Но совершенным чудом были ее волосы. Она распускала их по плечам, и они ниспадали, как водопад, сверкая медным отливом; возле шеи, там, где волосы были гуще всего, они темнели, как спелый чернослив, а там, где начинали распадаться на отдельные локоны, — горели огненными бликами. Каждый, кто видел ее, не мог усомниться в том, что пятнадцатилетняя Горация Уолдгрейв — это самое драгоценное сокровище своей семьи.

Аннетта снова взглянула на нее.

— Ты по-настоящему красивая, — сказала она. — Я тебя за это просто ненавижу, — она улыбнулась сестре, чтобы та не приняла ее слова всерьез. — Не забывай о том, что я сказала тебе, когда мы были еще маленькие: старшая сестра должна выходить замуж первой, таково правило.

Горри сделала большие глаза и сказала:

— Может быть, пойдем в галерею? А вдруг Джордж все-таки выполнит свой долг и пригласит достойных людей?

Аннетта вытаращила глаза.

— Да что ты! Самое большее, на что я надеюсь, — тот заикающийся помощник приходского священника. Этот чудак все время роняет на пол салфетку и каждый раз краснеет как рак, когда за ней наклоняется.

— Бедняга! Он просто пытается таким образом скрыть, что краснеет всякий раз, когда ты говоришь.

— Прекрасное начало для ухаживания, нечего сказать!

— Аннетта, почему ты такая жестокая? Так нельзя. Я уверена, что тебе понравится твой день рождения. Пойдем, посмотрим.

Они взялись за руки и, улыбнувшись друг другу, вышли из спальни (которую они до сих пор делили с Идой Энн) в коридор, ведущий в галерею. Был конец марта, и вечерний свет, как всегда необычный и сказочный, смешивался с отблесками пламени, горевшего в мраморном камине, отделанном резным деревом и увенчанном портретом самого Горация Уолпола. Вокруг никого не было, но звук шагов на лестнице подсказал сестрам, что к ним приближается гость. Через несколько секунд на пороге появился Джей-Джей с бокалом в руке.

— А, мои пташки, — произнес он. — Как вы чудесно выглядите, — Джей-Джей был чрезвычайно весел и находился в легком подпитии. — Я принес тебе подарок, Аннетта. С днем рождения.

Он порылся в кармане брюк и извлек оттуда сверкающую бриллиантовую брошь; судя по всему, она стоила куда больше, чем мог бы потратить Джей-Джей, и Аннетта поняла, что, скорее всего, она досталась брату за игорным столом.

— Как это мило с твоей стороны, — сказала она, прикрепи» брошь к плечу своего вечернего платья и встав на цыпочки, чтобы поцеловать брата в щеку.

Джей-Джей все еще был исключительно красив, несмотря на то, что болезнь и пьянство слегка потрепали его; через месяц ему должно было исполниться двадцать пять. Как побочный сын графа Уолдгрейва, он мог бы по праву занять достойное место в списках потенциальных женихов для дочерей всех мамаш из светского общества. Но этому мешали упорные слухи о его финансовых затруднениях. Горация жалела брата, понимая, что даже если бы он захотел сделать предложение какой-нибудь респектабельной девушке, у него все равно бы ничего не получилось. О том, какую разгульную жизнь ведут они с Джорджем, в светском обществе говорили сквозь зубы.

Джордж, словно почувствовав, что его брат уже явился, вошел в галерею всего несколько минут спустя, подошел к Джей-Джею и обнял его за плечи. Их поразительное сходство снова бросилось в глаза Горации. Различало братьев лишь то, что волосы у Джорджа были слегка темнее, а Джей-Джей был на дюйм повыше брата.

— Ну, — произнес Джордж без долгих вступлений, — как мы собираемся выдавать Аннетту замуж? Ей сегодня будет двадцать лет, а у нее еще нет ни одного жениха. Ай-яй-яй.

Он покачал головой. Горри увидела, что ее сестра порозовела от гнева.

— Как насчет помощника приходского священника? — спросил Джей-Джей. — Если он прекратит заикаться и краснеть, он будет совсем неплох.

— Н-да, — задумчиво ответил Джордж. — Но сможет ли он поправить финансовое положение семьи?

— Сомневаюсь, — Джей-Джей уже давился от смеха. — Тебе самому придется потратить на него кучу денег.

Он расхохотался, хлопнув себя по колену, и принялся утирать глаза шарфом.

— Как ты смеешь? — Аннетта уже чуть не лопалась от гнева. — Как ты смеешь так обо мне говорить? Я — твоя сестра, а не какая-нибудь… какая-нибудь… вещь. Я не позволю торговать собой! Как ты смеешь говорить обо мне так, словно меня можно продать за деньги?

— Почему бы и нет? — истерично взвизгнул Джордж. — Думаю, за вас обеих можно было бы выручить неплохие деньги.

Аннетта расплакалась, а Джей-Джей слегка успокоился и произнес:

— Не надо, моя дорогая. Мы просто тебя подразнили. У нас есть для тебя сюрприз, а это — просто глупая шутка. А теперь вытри глазки и зажмурься покрепче.

Аннетта жалобно взглянула на Горацию, и та сказала:

— Как вы можете быть такими жестокими? У нее сегодня день рождения, а вы ведете себя просто чудовищно!

Джордж перестал смеяться:

— Ну, мы же пошутили. Успокой ее, Горри. У нас действительно есть для нее сюрприз.

— Хороший?

— Очень хороший. — На лестнице послышались еще чьи-то шаги. — Ну, скорее. Она не должна выглядеть такой расстроенной.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась великолепная фигура, отвесившая поклон в сторону сестер. Дворецкий торжественно произнес:

— Капитан Арчибальд Мани, милорд.

— Мани[10], — произнес Джордж, так подчеркнув это слово, что Аннетта и Горация просто не могли не понять его шутки, — добро пожаловать в Строберри Хилл.

Аннетта побледнела, потом снова порозовела и сделала шаг вперед, чтобы присесть в реверансе. Арчи, которого она не видела уже три года, со дня похорон графа, поднес к губам ее руку.

— Леди Аннетта, — сказал он. — Я не имел возможности нанести вам визит до сегодняшнего дня, поскольку после того, как вы потеряли отца, я получил назначение в уланский полк в Бенгалии. Однако я написал графу и вашей матери, чтобы они разрешили посетить вас.

Аннетта залилась краской, и Горации пришлось ответить за нее:

— Что же вы не написали ей? Она уже почти отказалась от мысли, что увидит вас вновь.

Мартовские ветры, дувшие у стен Строберри Хилл в ту ночь, когда Аннетте исполнилось двадцать лет, замерли с приходом апреля, месяца радуг, напоенного сладким запахом ромашек.

Из Парижа прибыл в Англию великолепный венец Иоганн Штраус, чтобы играть на балу в честь дня рождения королевы Виктории в первый год ее царствования. Джон Джозеф отправился в Лондон из Вены: он входил в военный эскорт посланника императора Иосифа. А Джекдо волшебным ароматным майским вечером отпустили из лондонских казарм в Букингемский дворец в качестве официального переводчика для гостей, собравшихся со всех концов света, чтобы преклонить колени перед девятнадцатилетней девушкой, которая теперь правила Англией.

Но ни Джон Джозеф, ни Джекдо не знали, что они, связанные дальним родством и взаимной симпатией, укрепленной узами крови, оба будут присутствовать в этот вечер на торжественном балу, где маэстро Штраус склонится перед миниатюрной королевой, а затем прижмет к подбородку свою чудесную скрипку.

Когда первые нежные звуки скрипичного соло вплелись в радостную мелодию вальса, вся бальная зала притихла. Наконец, королева подняла руку, обтянутую белой перчаткой, и вложила ее в руку лорда Мельбурна, что означало приглашение на танец. Затем раздались аплодисменты, и все галантные джентльмены и леди в пышных платьях присоединились к танцу.

Джекдо, в роскошном алом мундире, но с погруженным в траур сердцем под одинокой золотой медалью, кружился в венском вальсе и не видел, что Джон Джозеф, вальсирующий с графиней Лэмберг, вот-вот столкнется с ним. Так они и встретились через три года разлуки — спина к спине, слегка задыхаясь от танца и не замечая ничего вокруг.

Оба развернулись, чтобы извиниться, и уставились друг на друга, замерев от неожиданности.

— Джекдо? Ты здесь? не могу поверить!

— Джон Джозеф? Невероятно!

Они вспомнили правила хорошего тона и поклонились своим дамам, объяснив (довольно сумбурно), что они — друзья детства, очень давно не виделись, и, встретив друг друга, слегка забылись от волнения.

Когда танцы окончились и гости разошлись из бальной залы, Джон Джозеф и Джекдо отправились на балкон, выходивший в дворцовый сад, где они, наконец, смогли побеседовать спокойно.

— Как это получилось? — спросил Джон Джозеф, предлагая Джекдо сигару и зажигая свою.

— Со мной все очень просто. Меня послали в Канаду, чтобы проникнуть в круг революционеров-фанатиков, которые пытались поднять восстание. Из-за этого восстания Британия могла бы лишиться Канады так же, как американских колоний. Но меня разоблачили, пришлось вернуться в Англию. За все старания мне дали медаль.

Последнюю фразу Джекдо произнес с такой горечью, что Джон Джозеф пристально взглянул на него. В свете факелов, освещавших парк, и в лучах восходящей луны он увидел, как сильно изменился его друг. Он теперь выглядел старше, казался почти изможденным, рот его был крепко сжат, а глаза стали циничными и холодными.

— И?..

— И?

— И что еще? Ты что-то недоговариваешь. Ты выглядишь так, словно побывал в аду. Тебя что, поймали и пытали?

— Нет, я спасся… мне помогли.

— Да?

— Ты хочешь узнать все? Что ж, хорошо. Я встретил женщину, влюбился в нее и попросил ее бежать вместе со мной из Канады. И она согласилась, потому что я не был ей безразличен. Она была дочерью революционера Папино. Когда мы добрались до Ньюфаундленда, чтобы сесть на торговое судно, ее отец убил ее. Я пошел заказывать нам места на корабле, а когда вернулся, то обнаружил ее мертвой в постели. Ее задушили моим поясом.

Он замолчал и глубоко вздохнул.

Джон Джозеф взял друга за руку и произнес:

— Как ужасно. А убийцу поймали?

— Нет, он сбежал, как подлая крыса. Но его наверняка послал ее отец, потому что к груди у нее была приколота записка: «Это за то, что ты снюхалась с врагом. Смерть предателям».

Джон Джозеф покачал головой:

— Не знаю, что и сказать тебе. Джекдо угрюмо посмотрел на него:

— Еще хуже, — если, конечно, это возможно… еще хуже то, что мне кажется, она была той самой женщиной, которую предназначила мне судьба, и кроме нее уже никого не будет.

— Что ты имеешь в виду?

— Я мечтал о ней еще с тех пор, когда был ребенком. Я мечтал о девушке с рыжими волосами. Она несколько раз являлась мне в видениях.

— Забавно… со мной было то же самое, — медленно проговорил Джон Джозеф. — Это прекратилось с тех пор, как я покинул Саттон, но пока я там жил, мне часто снилось, будто я умираю в военной палатке на руках у рыжеволосой женщины.

Джекдо задумался. В мыслях он снова был в Испании, при дворе, где служил переводчиком при королеве-регентше. Он вспоминал, как однажды заснул в кресле, одетый, с бутылкой бренди в руке, и ему приснился сон. Он снова увидел огромную белую скалу и девушку, стоящую на вершине. И еще он вспомнил, как рядом с ней появился мужчина, обнявший ее за плечи, и как Джекдо удивился, увидев, что это Джон Джозеф. Неужели эта таинственная нить связывает их жизни воедино?

— Ничего не понимаю, — произнес он.

В бальной зале снова зазвучал очаровательный вальс, наполняя ночь каплями хрустальных нот.

— Чего ты не понимаешь? — спросил Джон Джозеф.

— Однажды ты приснился мне вместе с этой женщиной. Должно быть, я перепутал. Возможно, Мари не была…

— Не думай об этом больше, — сказал Джон Джозеф. — Вспомни, что говорил тебе отец: копание во всякой мистике не доведет до добра. Пойдем, мы должны выполнять свои обязанности. Я состою в эскорте при австрийском посланнике и должен составлять пару в танцах женам гостей.

— А ты сам еще не женился?

— Нет, и пока не собираюсь. Я еще помню ту старую рану. И не хотелось бы решаться на такое дело в спешке.

Джекдо коротко засмеялся:

— Мы с тобой — два сапога пара.

Издали послышался голос графини Лэмберг:

— Капитан Уэбб Уэстон, ну куда же вы пропали? Вы записаны в моей карточке, а Ее Величество заказали маэстро Штраусу польку. Я не хочу ее пропустить.

Джон Джозеф уже собирался вернуться в залу, но Джекдо задержал его:

— А как поживает Саттон? Ты не собираешься съездить туда?

— Нет. У меня всего несколько свободных часов, и придется провести их в Лондоне. Но скоро сюда приедет Кэролайн со своим женихом, Фрэнсисом Хиксом, и мы вместе сходим в театр. Не хочешь присоединиться к нам?

— Хикс, — задумчиво повторил Джекдо. — Где-то я уже слышал эту фамилию. А когда?

— Через два дня.

— Я попытаюсь.

— Эта твоя подруга… когда она погибла?

— Десять месяцев назад.

— Тогда подожди еще. Время исцеляет раны.

Раздались первые звуки польки, и начали составляться танцующие пары. Королева улыбалась лорду Мельбурну и смеялась от удовольствия.

— Кажется, она к нему неравнодушна, — прошептал Джон Джозеф за спиной у Джекдо.

— Да, похоже на то, — ответил Джекдо.

— Ей самое время вступить в брак.

— О нас, наверное, говорят то же самое.

— Пусть говорят. Я намерен откладывать это как можно дольше.

— Слушай, слушай, — произнес Джекдо, и они вернулись в бальную залу.

Через несколько дней после того, как юная королева отправилась в Уэстминстерское Аббатство — 28 июня 1838 года, — чтобы принять королевскую корону, Кэролайн Уэбб Уэстон отправилась в церковь Святой Троицы, чтобы принять обручальное кольцо от Фрэнсиса Хикса, эсквайра и студента-медика.

Вопреки всем опасениям миссис Уэбб Уэстон, свадьба удалась на славу. В Доме Помоны за праздничным столом собралось тридцать человек. Из Парижа приехала Мэри со своим мужем и четырьмя маленькими детьми, двое из которых были ее собственными, а двое — Роберта Энтони; Матильда была подружкой невесты и сияла от счастья, потому что ей предстояло отправиться в Париж вместе с сестрой и прожить там целый год.

Джона Джозефа на свадьбе не было; он прислал поздравления из Вены, где находился по делам службы. Но несмотря на его отсутствие, праздник весьма оживился благодаря возвращению Кловереллы: она появилась перед церковью, бросила горсть риса под ноги невесте и вручила ей веточку вереска. Она была в алом платье, довольно поношенном, и казалась немного грязнее обычного. Рядом с ней стоял чудесный малыш с густыми темными волосами, сверкающими глазками и грязными босыми ногами. Когда Кловереллу спросили, как его зовут, она засмеялась и сказала, что мальчика зовут Джей; в результате некоторые решили, что имя дано ему в честь Джона Джозефа, а другие подумали, что в честь Джекдо.

Праздник начался под звуки фортепиано, скрипки и виолончели: в гостиной играли вальсы Штрауса, польки и галопы, и гости — особенно Элджернон, энергичный старший брат Фрэнсиса, — плясали всю ночь напролет — еще долго после того, как новобрачные отправились в Шотландию, чтобы провести там медовый месяц.

С рассветом последние гости расселись по карстам и направились по домам через Саттонский парк. Элджернон, присматривавший за порядком, попрощался с Уэбб Уэстонами и решил прогуляться пешком до Гилдфорда. Он не был ни пьян, ни трезв, а находился в своеобразном веселом промежуточном состоянии. Он шел, насвистывая мелодию и приплясывая. И вот перед ним впервые предстал замок Саттон.

Небо над ним было раскрашено алыми и голубыми полосами — эти военные цвета Элджернон очень любил, — но не оно, а гигантское черное здание заброшенного особняка заставило Элджернона застыть на месте и разинуть рот от восхищения.

Элджернон Хикс не обладал особо бурным воображением — по сути дела, он был вчетверо менее изобретательным, чем его искрометный младший братец, — но что-то в его веселой душе перевернулось при взгляде на особняк.

— Клянусь Юпитером, — пробормотал он и принялся свистеть громче. И тут он подпрыгнул от неожиданности, потому что из темноты чей-то голос произнес:

— А вы не хотели бы заглянуть внутрь?

Элджернон нервно всматривался в полумрак, гадая, не воплотились ли в жизнь его смутные подозрения насчет призраков, но в конце концов он рассмотрел цыганку Кловереллу в поношенном алом платье, сидевшую под вязом со спящим малышом на руках.

— А, это ты, — сказал Элджернон. — А тебе не пора домой? Я имею в виду… одинокая женщина в такой поздний час… или лучше сказать — ранний?

— У меня еще нет дома, — отвечала Кловерелла, поднявшись. — Я вернулась только вчера, чтобы попасть на свадьбу.

— О, это не очень-то хорошо. С малышом, я имею в виду…

Он пошарил в кармане брюк и обнаружил, что потратил почти все деньги на свадебную церемонию и на комнату в гостинице.

— Проклятье! — воскликнул он.

Он был похож на веселого пса — дружелюбного, глуповатого, абсолютно добродушного, но слегка надоедливого. Смех его чем-то напоминал лай, а когда он грустил, его лицо вытягивалось и становилось унылым. Когда его что-то интересовало, он начинал носиться кругами, словно его позвали на прогулку; а если он был чем-нибудь сильно расстроен, то начинал ворчать.

И во внешности его тоже было что-то собачье. Большие уши, чуть ли не хлопавшие на ветру; большие, слегка вытаращенные глаза, жалобно округлявшиеся, когда их владельца кто-нибудь обижал; чрезмерно длинные ступни, шлепавшие по земле, словно лапы. Разумеется, он не был женат и не имел детей.

— Ну? — спросила Кловерелла.

— Что, ну?

— Хотите заглянуть внутрь?

— Но, черт побери, он ведь заперт!

— Это неважно. Я знаю, как туда пробраться. Вы должны, мистер Хикс. Вы просто обязаны увидеть Саттон на рассвете.

При этих словах Элджернон насторожился, и нос его зашевелился, как у гончей.

— Правда? Ты не рассказываешь мне сказки? — он уже «рыл землю» в предвкушении любопытного зрелища.

— Правда. В Саттоне сейчас никого нет. Пойдемте, мистер Хикс. Возьмите меня за руку.

Он послушался, не полностью отдавая себе отчет в происходящем, так его разобрало от свадебного вина и очарования рассвета.

— А как же мальчик?

— О, я разбужу его. Ему тоже стоит на это посмотреть. Пойдем, Джей, пойдем, сыночек. Открой свои чудные глазки и покажи мистеру Хиксу его дом.

— Мой дом?

— Однажды он станет вашим. А теперь — хватит вопросов. Просто смотрите и слушайте.

— Что слушать?

— Если вы очень постараетесь, дом с вами поговорит.

Мистер Хикс фыркнул, как сеттер. Они прошли через парк и оказались во дворе замка, вымощенном булыжником.

Со всех сторон здесь говорила сама история; Элджернон действительно почти услышал ее таинственный голос. Он увидел алебастровые кирпичи, инициалы «Р.У.» — Ричард Уэстон, улыбающихся херувимов над воротами. Он почувствовал под ногами следы людей, которые много лет назад превратились в прах, но имена их никогда не исчезнут со страниц истории Англии. Он прикоснулся к каменной кладке, которую создали мастера, оставившие по себе единственную память — этот гигантский, внушающий трепет особняк.

Мистер Хикс, озаренный рассветными лучами, очень тихо и благоговейно вздохнул. Он понимал, что полюбил этот замок с отчаянной и неутолимой страстью.

— Я просто не могу этого выносить, Джордж! — кричала графиня Уолдгрейв, топая ногой. — Не могу, не могу больше!

— Успокойся, мама, ради Бога.

— Нет, не успокоюсь. Я слишком долго молчала. С меня хватит. Я слишком долго была спокойна.

И с этими словами она шлепнула зонтиком по пышным ягодицам вполне цветущей и совершенно голой оперной дивы, устроившейся под боком у Джорджа на оттоманке в галерее.

— Это нечестно, — продолжала графиня, глотая слезы. — Я возвращаюсь с праздника на острове Уайт — и что я вижу? Мой дом, — а он мой, Джордж, потому что я приехала сюда с твоим отцом, когда ты был еще грудным младенцем, — мой дом превратился в настоящий бордель!

— Кто бы говорил, — пробормотала девица.

— Что ты сказала?

— Я слышала, что до замужества вы были совсем не той, что теперь.

— Довольно, — вмешался Джордж.

— Это ты кому говоришь?

— Не тебе, мама.

— Ну, мне вы этого уж точно не могли сказать, — заявила девица. — Пока вы не сбили меня с пути истинного, мой добрый сэр, я была честной девушкой. И в том, что я оказалась в таком положении, как сейчас, виноваты только вы.

— А в каком ты положении?

— Если вы хотите знать, леди Уолдгрейв, я жду ребенка. А отцом его будет ваш сын, и только на нем лежит вина за мой позор. Но он не сможет от меня отделаться. Я намереваюсь переехать в Строберри Хилл и оставаться здесь до тех пор, пока он не признает нашего ребенка своим наследником и не женится на мне. Если верить слухам, с вами такое тоже произошло разок-другой.

Энн побелела от гнева:

— Как ты смеешь оскорблять меня в моем собственном доме?

— Но это же правда, не так ли? Если бы это не было правдой, вы бы не разозлились.

— Джордж, сделай же что-нибудь! Выстави эту шлюху!

Вместо ответа Джордж застегнул ширинку и позвонил в колокольчик, чтобы вызвать дворецкого.

— Ты должна уйти, Хетти, — сказал он.

— Уйти? Ни за что! — она соскочила с дивана и принялась поспешно одеваться. — Я ношу твоего ребенка. Тебе от меня не избавиться. Я собираюсь оставаться здесь до тех пор, пока не восторжествует справедливость.

— В таком случае уйду я, — с достоинством произнесла Энн. — У меня осталась небольшая сумма денег в наследство от мужа, а кроме того, у меня есть гордость. Я буду жить в лондонском доме на Монтегю-стрит. Что с того, что он давно заброшен? Я скорее отремонтирую его собственными руками, чем останусь под одной крышей с проституткой. Я скажу девочкам, чтобы они не разбирали чемоданы.

С этими словами она покинула Строберри Хилл, вернулась к дорожной карете, из которой еще не успели выйти ее дочери, испуганно глядевшие на мать, и отправилась в Лондон, даже не обернувшись, чтобы бросить на свой дом прощальный взгляд.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Все было готово: игроки расселись по местам, начинался гамбит. Гроссмейстер снял перчатку и улыбнулся пешкам. Настало время сплести воедино многие жизни, сдвинуть ход событий с мертвой точки, чтобы не было уже возврата к прошлому.

Так ковалась цепь событий, ведущих к неожиданной кульминации. Маленькие люди принимали маленькие решения — и тропа судьбы необратимо менялась.

Фрэнсис Хикс, сбривая с подбородка остатки мыльной пены, изменившимся из-за перекошенного рта голосом сказал своему брату Элджернону:

— Мы поедем в Гастингс? В августе так неприятно оставаться в Лондоне. Поехали, не упрямься. Ну, скажи «да».

— Но как же Кэролайн? Я имею в виду, черт возьми, у вас же еще медовый месяц… ну, почти. Она не захочет, чтобы я шлялся поблизости и мешал вам.

Глаза мистера Хикса стали печальными, как у спаниеля, с которым никто не хочет играть.

— Ерунда. Она захочет написать твой портрет: как ты в своей широкополой шляпе задумчиво смотришь на морс, — Фрэнсис уложил бритву в кожаный чехол. — А я нарисую тебя с подзорной трубой, в небрежной позе. Поехали, Элджи! Ты будешь для нас позировать.

Элджернон громко засмеялся лающим смехом:

— Ну, в таком случае…

Но тут он вмиг растерял всю свою веселость, потому что в комнату вошла его невестка. Он вскочил с места, опрокинув столик, на котором стоял цветочный горшок с ландышами.

— Ох, черт побери! Прости, Кэйро…

Мистер Хикс ползал среди черепков, коленями размазывая по ковру землю из горшка.

— Не беспокойся, Элджи. Я сама.

Кэролайн встала рядом с ним на колени, незаметно подмигнув Фрэнсису. Она стала еще красивее, замужество пошло ей на пользу. Ее муж посмеивался, наблюдая эту сцену, полуприкрыв глаза.

— Кэролайн, мы хотели бы поехать в Гастингс, — конечно, если ты согласишься. Я думаю, каникулы на морском берегу нам не повредят.

— А Элджи тоже поедет?

Мистер Хикс, стоя на четвереньках, жалобно взглянул на нее:

— Если, конечно, я вам не помешаю.

Кэролайн, взглянув на разбитый цветочный горшок, улыбнулась, обняла Элджернона и сказала:

— Да разве ты можешь нам помешать? Милый, милый Элджи!

Тем временем старый морской волк Уильям Уолдгрейв, младший брат покойного графа, ныне виконт Чьютон, — поскольку у Джорджа не было наследника, по крайней мере, законного, — вышел из кареты и постучался в двери дома номер 18 по Монтегю-стрит. Он стоял под дверью, слегка разгоряченный и запыхавшийся, ожидая, пока служанка откроет ему.

Он вступил в Королевский Морской Флот гардемарином и поднялся до капитанского чина, после чего, не долго думая, бросил службу на корабле и попытал счастья на политической арене. За всю свою жизнь он не чувствовал себя таким несчастным, как в то время. Поэтому вскоре он с радостью вернулся на море и стал капитаном «Серингапатама».

И теперь, сидя в гостиной своей невестки, он говорил рублеными фразами, словно отдавал команды матросам:

— Черт побери, Энн, я приехал пригласить тебя с дочерьми в Гастингс. Там можно будет отдохнуть. За мой счет. Какая досада, что вы поссорились с Джорджем. Мы с Элизабет подумали и решили: раз уж мы отправляемся на море с детьми, почему бы не устроить семейную прогулку?

Энн нерешительно взвешивала предложение, но от веления судьбы ей было не уйти.

— Что ж, Уильям, — произнесла она, — это очень мило. Ты уверен, что мы не будем для вас обузой?

— Нет, что ты. Мы снимем комнаты в «Лебеде» и от души развлечемся. Море у меня в крови, и в Гастингсе я себя всегда чувствую превосходно.

— В таком случае, мы с радостью присоединимся к вам.

— Отлично. Если мы отправимся в пятницу, вы успеете собраться?

— Да. Я люблю собираться в спешке, тогда не приходится долго ждать.

— Тогда я отправлю Дженкинса, чтобы он все для нас подготовил, — он поцеловал невестку в щеку. — Карета приедет за вами в десять часов. Ну, до пятницы.

Когда он ушел, помахивая тростью и слегка раскачиваясь по старой морской привычке, Энн выбежала из комнаты с криком:

— Девочки, девочки! Мы едем в Гастингс с дядей Уильямом. Это будет так здорово! Вы же знаете, я там родилась.

Графиня с легкой надменной улыбкой припомнила мисс Энн Кинг, сумевшую наконец завоевать графа Уолдгрейва после рождения Джей-Джея и в ожидании Джорджа. Эти дни бурной, необузданной страсти остались в прошлом: восхитительный любовник, ее прекрасный граф, лежал в могиле. Она вздохнула и поправила траурную шляпу.

В это же самое время Джекдо выходил из лондонских казарм. Со времен канадского дела его не посылали за границу и позволили остаться в Лондоне. Но теперь его должны были отправить в Индию и отпустили на побывку. Итак, повинуясь своей судьбе, Джекдо направлялся в дом номер 5 по Пелехам Крескент в Гастингсе, чтобы повстречаться там с генералом и Хелен, Виолеттой и Робом.

Первыми к месту назначения добрались Кэролайн, Фрэнсис и Элджернон. Они поехали в маршрутном экипаже «Парагон» (прямую железнодорожную линию в Гастингс еще не открыли). Их багаж, в том числе и шляпные картонки Кэролайн, поместили на крышу карсты, вся компания пребывала в веселом настроении. Элджернон был очень доволен.

«Парагон» въехал в Гастингс по Истбурн-стрит, свернул на улицу Всех Святых и проехал под аркой на постоялый двор при гостинице «Замок». Фрэнсис не успел заказать комнаты заранее и поинтересовался, можно ли снять номера, но ему сказали, что все уже занято, — видимо, по причине исключительно хорошей погоды и большого наплыва отдыхающих. Ему посоветовали обратиться в гостиницу «Лебедь» (в которой останавливалась принцесса Виктория во время своего визита в Гастингс), и в обществе мальчишки-носильщика, согнувшегося под тяжестью их багажа, компания отправилась пешком по указанному адресу.

Добравшись до «Лебедя», они обнаружили, что там царит суматоха: служанки в передниках драили каменные ступени и натирали медные молоточки на дверях, конюхи возились с метлами на постоялом дворе; повара раскладывали по тарелкам мясо и овощи и беседовали с рыбаками, поставлявшими свой улов прямо на кухню.

За конторкой, пахнущей воском и ваксой, стояла высокая фигура в пенсне. Фрэнсис спросил, уж не ожидается ли прибытие королевы, на что ему ответили: «Нет, только виконт Чьютон со своими родными».

— А у вас сеть свободные номера?

— О да, сэр. Большая комната с видом на море. А для вашего отца…

— Брата.

— Прошу прощения. Для вашего брата — соседняя комната поменьше. Боюсь, что из нее открывается не такой хороший вид, сэр. Точнее, оттуда видно только наружную лестницу.

— Меня это устроит, — сказал Элджернон. — Все равно я собираюсь большую часть времени проводить на свежем воздухе.

— Тогда следуйте за мной, мадам, джентльмены… Гости осмотрели комнаты и остались ими довольны.

Распаковав чемоданы и слегка перекусив, усталые путешественники решили часок отдохнуть: Элджи уснул на спине, свесив руки за изголовье, а Фрэнсис и Кэролайн занялись любовью, глядя, как танцуют пылинки в лучах послеполуденного солнца.

Примерно в то время, когда они решили прогуляться перед обедом, из карсты на улице Святого Леонарда вышел Джекдо и направился домой пешком.

Все уже ждали его, собравшись в гостиной на втором этаже, из окон которой открывался великолепный вид на простиравшуюся до горизонта и сливавшуюся с небом сверкающую морскую гладь.

Джекдо не мог не подойти к окну, чтобы полюбоваться на эту красоту. Когда же наконец он перевел взгляд на свое семейство, то первым делом ему бросилось в глаза, как постарели родители.

Кудрявые бакенбарды генерала были словно осыпаны снежинками, а в волосах Хелен появились две серебряные пряди. Она теперь казалась еще более хрупкой и беззащитной, и Джекдо понял, что его матери, о которой он привык думать как о молодой девушке, теперь уже, должно быть, за сорок.

У Роба, по-прежнему высокого и сильного, в уголках глаз появились морщинки, а Виолетта, хорошенькая малышка, не поднимала взора и была погружена в какие-то тайные раздумья: с нее можно было писать картину «Первая любовь».

Семейство Уордлоу радостно приветствовало Джекдо, и только Хелен заметила, что в глазах у него таится скорбь. Генералу даже понравилась произошедшая с сыном перемена: он перестал быть таким мечтательным, как прежде, и не выглядел человеком не от мира сего. Кроме того, генерал подумал (не без укола совести), что теперь Хелен и Джекдо несколько отдалились друг от друга.

Генерал, обнимая Джекдо, украдкой взглянул на жену и почувствовал, как его сердце вновь, как всегда, забилось быстрее. Он никогда не сможет избавиться от этой любви, неподвластной приказам воли. Он будет умирать с ее именем на устах. Но сейчас его мысли были далеки от подобных мрачных вещей. Он сказал:

— Я заказал стол в «Лебеде» на сегодняшний вечер. Мы отпустили нашего повара на сегодня. Что ты на это скажешь?

Он похлопал сына по спине, давая ему понять, как он рад его видеть.

— Превосходно. У меня будет время умыться и переодеться?

— Конечно, конечно. Нам надо выйти около восьми.

Но в этот момент Гроссмейстер отвлекся. Джекдо, взбегая по витой внутренней лесенке, зацепился за какой-то железный прут, упал, разбил в кровь лицо и подвернул лодыжку здоровой ноги.

— Проклятье! — завопил он и услышал, как с нижнего этажа отец сделал ему замечание: «Ты уже не в казарме, Джекдо».

Но Роб догадался, что дело не обошлось легким ушибом, и побежал вверх по лестнице, туда, где стонал его младший брат.

— Что случилось?

— Точно не знаю. Скорее всего, растяжение связок. Черт побери! Хорошо же начинается тихая домашняя жизнь!

— Ничего страшного, — сказал Роб и, не дожидаясь дальнейших рассуждений, подхватил его на руки, словно мальчика.

Так что Джекдо лежал с холодным компрессом на ноге и пачкой сигар, спрятанной под подушкой, в то время как его семейство, попрощавшись с ним, отправилось на обед.

Хелен, одетая в серо-голубое платье и с голубоватыми перьями в волосах, поцеловала сына в щеку и сказала:

— Энн за тобой присмотрит. Мы оставили для тебя поднос и бутылку шампанского во льду. Все будет хорошо?

— Само собой. Желаю вам приятно провести вечер. А завтра вы мне все расскажете.

И семья Уордлоу покинула дом, приговаривая: «Бедный Джекдо». С тех пор, как шесть лет назад в гостинице «Лебедь» побывала королева Виктория, это заведение стало очень веселым и славилось своими собраниями, балами и праздничными обедами.

Но этот вечер поистине превзошел все ожидания. Когда компания вошла в двери гостиницы и служащий в пенсне поклонился и произнес: «Добрый вечер, сэр. Проходите сюда, генерал Уордлоу», — за спинами у них кто-то воскликнул: «О небо! не может быть! Кузина Хелен, как я рада вас видеть!»

— Кэролайн! — отозвалась Хелен. — не могу поверить своим глазам! Когда мы с тобой виделись в прошлый раз, тебе было…

— Четырнадцать или пятнадцать. Это было в Саттоне.

— Когда миссис Тревельян устроила праздник в саду.

— Да, все правильно, — Кэролайн слегка присела в реверансе и застенчиво добавила: — А теперь я вышла замуж. Кузина Хелен, генерал Уордлоу, Роб, Виолетта, позвольте представить вам моего мужа, Фрэнсиса Хикса. И моего деверя, Элджернона.

Уордлоу и Хиксы поздоровались друг с другом, обменялись поклонами и рукопожатиями.

— Вы обедаете здесь? — спросил генерал.

— Мы сняли здесь комнаты, сэр, — ответил Фрэнсис.

Генерал радостно ухмыльнулся в усы:

— В таком случае, не хотите ли присоединиться к нам? Мы сможем обсудить все новости.

Дамы не возражали, а Элджернон оживленно затряс головой и принялся бегать кругами. Итак, после недолгих переговоров со служащим, генерал повел за собой всю компанию в обеденный зал, обитый красным плюшем, украшенный мраморными колоннами и маленькими золотыми светильниками, и занял место во главе стола на семь персон; Хелен села от него по правую уку, а Кэролайн — по левую. Рядом с Кэролайн сидели Роб и Виолетта, а еще дальше — братья Хиксы.

Но это оказалась еще не самая большая компания а сегодняшний вечер. В центре зала стоял огромный стол, застланный камчатым полотном, сверкавший серебром и хрусталем и накрытый на двенадцать персон.

Все уставились на этот стол, и Фрэнсис, которого супруги Уордлоу немедленно сочли весьма представительным молодым человеком, произнес:

— Это, должно быть, для виконта Чьютона. Он остановился в гостинице со своей семьей.

— Чьютон? Чьютон? — в задумчивости повторил генерал. — Это наследник Уолдгрейвов, верно? Я служил в Париже вместе с одним из них — кажется, с шестым графом Уолдгрейвом. Прошу прощения у дам, но это был настоящий развратник.

— Правда? — спросил Фрэнсис.

— Да, — генерал слегка подмигнул. — Я вам попозже расскажу, Хикс, за портвейном.

Фрэнсис поднял бровь, а Элджернон воскликнул: «Хо!» — и понимающе посмотрел на генерала.

Но дальнейшие размышления о похождениях покойного графа были прерваны появлением меню, и гостям пришлось совершать мучительный выбор между изобильными дарами моря и мясными деликатесами. Наконец, заказ был сделан. Уордлоу и Хиксы только собирались приступить к устрицам, как их внимание было отвлечено от еды появлением в зале новых гостей.

В обеденную залу вошел седовласый полный джентльмен, который не мог быть никем иным, кроме виконта Чьютона; под руку с ним шла жеманно улыбающаяся дама. Но взоры посетителей были прикованы вовсе не к этой чете, а к четырем дамам, которые шли вслед за ними попарно.

Старшая из них — по всей вероятности, мать остальных троих, — была миниатюрной, как куколка. На голове у нее была траурная шляпа. Несмотря на то, что ей было уже почти пятьдесят, черное вечернее платье подчеркивало изысканную красоту ее фигуры. Когда она прошла к своему стулу мимо Элджернона, тот шумно сглотнул и уронил устрицу.

Рядом с вдовой шла ее точная копия — только на тридцать лет моложе; мать и старшую дочь различал только прозрачно-голубоватый оттенок в глазах дочери.

А следом за ними шла еще одна девушка потрясающей красоты; огромное облако рыжих волос, распущенных по плечам, подсказывало опытным взорам светского общества, что ей еще не исполнилось семнадцати лет: ведь в семнадцать лет девушка должна начинать делать прическу, укладывая волосы в локоны.

— Клянусь Юпитером, — непроизвольно вырвалось у Роба, когда он на мгновение встретился с девушкой глазами.

Но она только взглянула на него и тут же прошла мимо, обдав его ветерком атласного платья и ароматами лунной Аравии.

Четвертая девушка была еще почти ребенком. Она была хорошенькой и свежей, но розовые губки, сложенные капризным сердечком, сразу навели Хелен и Кэролайн на мысль, что этот ребенок сильно избалован. Виолетта же вообще не могла ни о чем думать, настолько ее потрясла и удивила эта великолепная компания.

Следом за четверкой красавиц вошло шестеро детей разного возраста, роста и пола, — по-видимому, потомство самого виконта Чьютона.

— Гастингс, должно быть, битком набит Уолдгрейвами, — прошептал Фрэнсис. Кэролайн улыбнулась и кивнула, но Элджернон только смотрел в немом изумлении в спину прекрасной вдовы, и его изысканный обед, который в другой ситуации был бы немедленно поглощен с большим аппетитом, теперь остывал без дела у него перед носом.

Присутствие семьи виконта Чьютона за главным столом несколько подавляло. Но Хелен и Кэролайн старались изо всех сил, и Хиксы все-таки смогли обменяться сплетнями и новостями с семейством Уордлоу.

— А как поживает наша милая Мэри? А Матильда?

— Мэри счастлива, как никогда: у нее большое хозяйство, куча детей и слуг, — Кэролайн приподняла темные бровки. — А насчет Матильды Мэри пишет, что жизнь в Париже пошла ей на пользу. Она даже перестала носить коричневые платья, и теперь ее сопровождает в оперу молодой французский аристократ.

— Как я рада это слышать. А что Джон Джозеф?

— Его направили в венгерскую часть империи. Там сейчас неприятности.

— Да ну? — генерал Уордлоу весь обратился в слух. — А что там происходит?

Кэролайн понизила голос:

— Говорят, что новый австрийский император, Фердинанд, настоящий сумасшедший. Он даже не может как следует написать свое имя. По существу, страной управляет принц Меттерних, и молодые венгерские аристократы подбираются к трону. Если дать им хоть малейший шанс, они устроят переворот. Поэтому необходимы войска, чтобы держать их в страхе.

Хелен покачала головой и на мгновение показалась Кэролайн такой же юной, как при первой встрече с ней.

— Ах, эти мальчишки! Джон Джозеф, Джекдо, Роб… Неужели им нравится жить так далеко от дома?

На что Кэролайн твердо ответила:

— Что касается моего брата, наверняка да. Он всю жизнь не мог дождаться, когда же между ним и замком Саттон проляжет океан.

— Это из-за проклятия?

— Думаю, да. Он ненавидит это место, хотя его и тянет вернуться. А как идут дела у Джекдо?

— В настоящий момент он в Гастингсе и лежит дома, в постели. Его отпустили на побывку перед тем, как он на три года застрянет в Индии, и в первый же день его угораздило растянуть лодыжку, — голос Хелен стал несколько мягче. — Я беспокоюсь за него, Кэйро. Вернувшись из Канады, он сильно изменился. Мне кажется, с ним произошло что-то ужасное.

— А у него сохранился его волшебный дар?

— Не знаю. Он стал очень замкнутым. Он уже не похож на того мальчика, с которым вы дружили в детстве.

— Мы с Фрэнсисом придем завтра навестить его. А наш милый Элджи, — она с обожанием взглянула на деверя, — чересчур жизнерадостен для спальни больного.

Кэролайн и Хелен улыбнулись друг другу, и Элджернон, словно почувствовав, что говорят о нем, повернулся к ним и произнес:

— Клянусь Юпитером, миссис Уордлоу, это чудесный городок. В моем справочнике, — он помахал увесистым томом, — говорится, что Гастингс — один из самых красивых городов Англии. Думаю, завтра мне стоило бы прогуляться до «Светлой Глен».

Кэролайн ответила:

— Превосходная идея, Элджи. Мы с Фрэнсисом отправимся навестить моего кузена, и ты будешь предоставлен самому себе.

Элджернон даже фыркнул от удовольствия:

— Ну, не знаю, как там и что, но я зря времени не потрачу, Кэйро. Я так люблю новые места, ты же знаешь.

Время словно задремало. В гарнизоне в Буде, расположившемся на берегу Дуная в угрюмой крепости Пешт, Джон Джозеф Уэбб Уэстон странствовал в своих сновидениях. Ему снилось, что он снова оказался в замке Саттон и стоит в одиночестве посреди Большого Зала.

Отовсюду до него доносятся голоса веков. Он слышит, как Фрэнсис Уэстон обращается со словами любви к Роузи Пиккеринг; слышит, как Анна Болейн пост своему королю; как Мэлиор Мэри восторгается оттенком глаз какого-то малыша; как королева Елизавета приветствует Генри Уэстона, оценивающе глядя на него, словно гадая, действительно ли их произвел на свет один и тот же отец.

Джон Джозеф слышит, как поют звездные хоры, как взрывается комета. Как сливаются воедино в согласной мелодии прошлое и настоящее. Нет ни дня, ни ночи. Нет ничего, кроме нерасторжимого единства всей вселенной. Он вплотную подошел к разгадке великой тайны…

А потом все пропало — иначе и быть не могло, если ему суждено было оставаться на земле в здравом рассудке, — и сон его стал спокойнее. Ему приснилось, что он идет по Парадной Лестнице к Длинной Галерее и видит, что здесь до сих пор часовня. В конце галереи, возле алтаря, его ждет Невеста. Лицо ее скрыто под белой фатой, сквозь которую просвечивают огненные кудри.

— Поторопись, — произносит она, не поворачивая головы. — Я уже готова. Разыщи меня.

— Это ты? — отозвался Джон Джозеф. — Ты — та, что мне снилась?

— Да, — отвечала она. — Я — твоя судьба, твое прошлое, настоящее и будущее. Только узнай меня, когда встретишь. Это все, о чем я прошу тебя.

— Я всегда тебя знал.

— Но узнаешь ли, когда придет время?

Видение растаяло. Джон Джозеф вернулся в Венгрию, теперь ему снились самые обычные вещи — пушки, лошади и растущее недовольство этого некогда гордого народа. Он услышал голос поэта: «У нас под ногами лежат континенты и океаны, золото и серебро, у нас сильные крепкие руки, богатый и прекрасный язык, — у нас есть все, кроме согласия и свободы».

Джон Джозеф проснулся пасмурным прохладным летним утром и вдохнул воздух, напоенный запахом близкого мятежа. И в эту минуту он не понимал, что же ему ненавистно больше: эта чужая страна, готовая вот-вот взорваться изнутри, или ужасный саттонский особняк с его проклятием.

В это утро, серое и холодное в Буде, но яркое и солнечное над английским побережьем, Элджернон Хикс проснулся ровно в шесть часов и соскочил с постели. Распахнув окно, он высунул голову наружу, повел носом в сторону моря и проделал серию дыхательных упражнений. Потом он достал из-под кровати полотняную сумку, извлек из нее походный эспандер и принялся накачивать мышцы, присвистывая на высоких нотах.

Закончив делать зарядку, он надел рубашку с высоким воротничком, брюки, короткую куртку и яркий шейный платок, закрепив его булавкой. Взяв под мышку широкополую фетровую шляпу, он спустился вниз.

Там он на скорую руку позавтракал: сосиски, бобы, изрядное количество ветчины и несколько яиц были проглочены горячими в одно мгновение; за ними последовал добрый ломоть хлеба и множество чашек чая. Затем, быстренько проглядев «Таймс» и передав с официантом записку для Фрэнсиса и Кэролайн, он вышел за дверь навстречу утреннему солнцу.

Повсюду кружились чайки, оглашая бескрайнюю синеву пронзительными криками.

— Сквиик! — передразнил их Элджернон. — Сквии-ик, мои чаечки!

Какой-то мальчишка, наблюдавший за ним, выразительно покрутил пальцем у виска, но мистер Хикс, которого трудно было обескуражить, спокойно направился к долине Экклесбурна, трижды взмахнув в воздухе тростью, увенчанной резной головой собаки.

Полторы мили, отделявшие гостиницу от прудов, Элджернон преодолел за считанные минуты. Остановившись на секунду, чтобы утереть лоб, на котором выступил пот от быстрой ходьбы и жаркого утра, он продолжил свой путь через поля до подножия скалы. Там он прошел в маленькие воротца и оказался на гладкой зеленой лужайке у самой скалы.

— Неужто это было здесь? — громко произнес он. — Неужто здесь оставил Гарольда герцог Уильям, дабы тот охранял эту землю и море? — Элджернон принял драматическую позу. — По слову герцога, покоишься ты здесь, о король Гарольд! Кг-хх-хм, — добавил он, прочищая горло.

К счастью, было еще слишком рано, и поблизости не было других посетителей. Элджернон направился вниз по ступенькам к Капающему Колодцу. Бросив в колодец камешек, чтобы проверить, насколько он глубок, мистер Хикс пошел дальше по тропинке и оказался в прекрасной долине, известной под названием «Светлая Глен».

Здесь Элджи почувствовал настоятельную потребность облегчиться. Он тщательно огляделся по сторонам, а потом демонстративно зашел за кустик (хотя вокруг не было ни души) и воспроизвел копию одного из многочисленных ручейков, журчавших по всей долине.

Потом, бодро посвистывая, он поднялся на холм к вершине скалы и застыл на месте от удивления, увидев, что кто-то уже опередил его. На знаменитой Скамье Влюбленных сидела женщина, глядя на море. В голове у Элджи крутилась единственная ужасная мысль: женщина могла заметить, как он отправлял естественную потребность. Он в страхе отпрянул назад, раздумывая, не сбежать ли отсюда, пока еще есть возможность.

Но женщина не шевелилась, и мистер Хикс набрался храбрости, прочистил горло несколько раз, потом еще несколько раз, и наконец крикнул:

— Доброе утро! Прошу прощения, что потревожил вас!

Женщина вздрогнула от неожиданности и обернулась. К своему удивлению, Элджернон обнаружил, что это была та самая прекрасная вдова, которую он видел накануне за обедом, родственница виконта Чьютона.

— О, Боже милосердный! — воскликнула она. — Я никак не ожидала встретить здесь кого-нибудь в такой час.

— Ну да, еще чертовски рано. Прошу прощения. Просто я люблю погулять, пока еще свежо.

Элджернон покрутил в руках шляпу (он снял ее сразу, как только увидел незнакомку).

— Извините, что побеспокоил вас. Я пойду. Не хотелось бы мешать вам, — он жалобно взглянул на нее; его лицо собралось в складки, как у бульдога.

— О, прошу вас, не уходите, если это только из-за меня. Просто я задумалась. Садитесь и полюбуйтесь видом вместе со мной.

— Правда? — Элджернон радостно ухватился за предложение.

— Да.

Он присел на дальний конец деревянной лавочки.

— Думаю, мне лучше представиться. Моя фамилия — Хикс, — он снова поднялся и поклонился. — Элджернон Хикс, Дьюк-стрит, Лондон.

— А я — Энн, графиня Уолдгрейв.

Элджи слегка смутился и поклонился еще несколько раз, напряженно размышляя, можно ли поцеловать ей руку. В конце концов он решил, что не стоит, снова уселся и уставился вдаль, совершенно утратив дар речи.

— Я отдыхаю здесь с дочерьми, — продолжала Энн, желая поддержать разговор и не обращая внимания на немоту собеседника. — Мой деверь со своей женой снял комнаты в «Лебеде».

— Да, я видел вас там вчера вечером.

Энн удивленно воззрилась на него:

— Правда? Боюсь, я вас не заметила.

— Да, — ответил Элджи, покраснев, как помидор. — Я и не надеялся, что вы обратите на меня внимание. Я не такой уж приметный.

Поскольку это был самый неуклюжий и длинноногий субъект из всех, что когда-либо попадались на глаза графине, такое замечание рассмешило ее, но она сдержалась и спросила:

— Вы тоже остановились в «Лебеде?»

— Да. Вместе с братом и его молодой женой. Я стараюсь не путаться у них под ногами. Они только-только поженились. Я не хочу им мешать.

— Разумеется.

Графиня вежливо улыбнулась мистеру Хиксу и на мгновение встретилась с ним глазами. Элджернон подумал, что она неотразима и возраст нисколько не портит ее. Графиня же нашла своего собеседника забавным и смешным, но отнюдь не противным. Если бы ее попросили описать полную противоположность покойного графа, она наверняка выбрала бы этого огромного человека, пышущего энтузиазмом клоуна, стискивающего в руках шляпу и трость с таким напряжением, словно от них зависела вся его жизнь.

— Вы хорошо знаете Гастингс, мистер Хикс? — спросила она, испытывая к собеседнику определенную жалость.

— Не сказал бы, миледи. Я был здесь в детстве, а потом еще раз, в юности. Во второй раз я как следует повеселился!

— О?

— Да-да, — Элджернон слегка расслабился и перестал нервничать. — Мой брат тогда только что родился — он на восемнадцать лет моложе меня, — и я провел все каникулы, строя для него замки из песка и играя с моделью парусника. Это было замечательно.

— А у вас нет своих детей? Вы не женаты?

Лицо Элджернона стало пунцовым:

— Нет. Моя мать умерла, когда Фрэнсису было пять лет, а вскоре после этого умер и отец. Вот мне и пришлось растить и воспитывать брата, а молодым девушкам не очень-то хотелось обременять себя чужим малышом. Впрочем, одна была бы согласна, но я никак не мог заставить себя влюбиться в нее. От нее ужасно пахло камфарой.

Энн чуть не подавилась от смеха и прикрыла рот ладонью:

— Как это ужасно. Трудно себе представить более тяжелую участь.

Элджи поерзал на месте, довольный, что ему удалось развеселить графиню.

— Кроме того, она была некрасива. Глазки такие крошечные…

Энн не сдержалась и взвизгнула:

— Вы очень забавный человек, мистер Хикс.

— В самом деле? Значит, миледи, вы позволите мне беседовать с вами и дальше?

— Разумеется. Может быть, мы пройдемся вместе? Я очень хорошо знаю Гастингс, я здесь родилась. Мой отец работал в церкви… теперь он отдыхает от трудов праведных, по-прежнему жив-здоров… Когда он стал военным капелланом, я поехала вместе с ним в Париж, где встретилась с графом — моим мужем.

Элджи подумал, уж не тот ли это шестой граф, о дерзких похождениях которого вчера рассказывал генерал Уордлоу.

— Но, увы, три года назад он скончался, — продолжала графиня, — и я приехала взглянуть на свой родной город с тремя незамужними дочерьми.

Она глубоко вздохнула, и Элджи застыл, не веря своим ушам. За всю свою жизнь он не испытывал такого счастья, как в эту минуту, когда узнал, что эта женщина — вдова. Не то чтобы он желал дурного покойному пэру, но графиня теперь нуждалась в защите и поддержке.

И он сказал:

— Да. Одиночество может быть очень тяжело.

На мгновение он перестал улыбаться и печально взглянул на графиню, и Энн, словно прочитав его мысли, ответила:

— Для вас, должно быть, тоже тяжело, что ваш брат женился. Особенно если вы заменяли ему отца и мать.

Элджи виновато взглянул на нее и быстро проговорил:

— Но Кэролайн — чудесная девушка, она очень добра ко мне. У меня появилась настоящая сестра.

— Но все равно прежнего уже не вернуть. Они обязательно захотят устраиваться в жизни самостоятельно.

— Да. Но я знал, что рано или поздно это произойдет. Видите ли, Фрэнсис совсем на меня не похож. Такой искрометный, лучистый… очень красивый и с чувством юмора. Я с самого начала понял, что он найдет себе жену без труда.

Энн не могла сдержать смеха при взгляде на его грустное вытянувшееся лицо.

— Ну-ну, мистер Хикс, — сказала она, незаметно для самой себя взяв его за руку, — вы говорите так, словно поставили на себе крест. Берите пример с меня. Хоть я и овдовела, но не собираюсь отставать от жизни. Вы должны выезжать в свет и общаться с людьми.

За разговором они не заметили, как дошли до тропинки у подножия скалы, и графиня внезапно предложила:

— Давайте прогуляемся к Старому Рынку. У нас еще есть время до ланча, — конечно, если у вас нет других планов. Мои дочери все утро просидят в библиотеке Бэрри со своей теткой.

Мистер Хикс слегка порозовел от удовольствия. Он пробормотал слова благодарности, которые показались Энн невероятно похожими на собачий лай, и добавил:

— Я буду польщен, миледи.

Потом он поклонился, уронив шляпу. Энн нагнулась, чтобы поднять ее и скрыть улыбку. Ужасно смутившись, Элджи взял шляпу и натянул ее на уши.

— И, быть может… — с сомнением проговорил он.

— Что?

— Быть может… — он не отрывал взгляда от носков своих туфель, а Энн вежливо молчала и ждала. — Быть может, после вы… с вашими дочерьми, конечно… присоединитесь ко мне за ланчем? Если, конечно, я вам не надоел.

— Это будет превосходно, — немедленно отозвалась графиня. — Если только это не доставит неудобств вашему брату и его супруге.

— Их там не будет, — уверенно ответил мистер Хикс. — Их пригласили в гости. А вы будете моей гостьей, леди Уолдгрейв. Я могу надеяться на то, что вы примете приглашение?

— С удовольствием, мистер Хикс, — сказала графиня, и в ее голосе Элджернону почудился скрытый смех.

Две жаркие недели лета промелькнули как один день. Когда семейство Уолдгрейвов собиралось покидать Гастингс, Джекдо наконец сумел надеть на ногу ботинок и пройтись до дверей с помощью трости. Было очень тепло, и юноша надел только легкую рубашку, брюки и белую тиковую куртку. Он направился к морю, глубоко дыша и наслаждаясь соленым ветром и солнцем.

По непонятной причине он был до смешного счастлив, но в то же время на душе у него почему-то было неспокойно. Ему казалось, что все произошедшее с ним он уже знал заранее. Он был уверен, что уже шел однажды по этой же самой тропинке под точно таким же солнцем. Конечно, он понимал, что прожил в Гастингсе почти всю жизнь, и его странные ощущения могут объясняться именно этим; но судьба, влекущая его к неизбежному, настойчиво твердила

Рядом с ним шла Хелен, а сзади — Роб и Виолетта, но Джекдо не прислушивался к их разговорам, сосредоточившись на своих мыслях. Ему казалось, он спит и видит сон. Навстречу ему шел какой-то человек с круглым добродушным лицом и помахивал тростью с ручкой в виде собачьей головы.

Джекдо внезапно вспомнил гостиницу «Рейни» в Квебеке. Перед его мысленным взором снова предстала девичья фигура на башне гастингского замка, он снова услышал свой собственный крик: «Мари!» — и увидел удивленные лица своей матери и веселого незнакомца. И тут он похолодел. Вне всяких сомнений, перед ним стоял тот самый человек. Сон сбылся.

В голове у Джекдо все смешалось. Мари была мертва, пала невинной жертвой любви к нему; так как же этот сон мог сбыться? Неужели та, о ком он мечтал нею жизнь, с кем лишь однажды стоял бок о бок, преодолев пространство и время, — не Мари, а совсем другая девушка? Он остановился и, не обращая внимания на удивленные вопросы родственников, принялся лихорадочно оглядываться по сторонам.

А потом он услышал стук копыт и грохот колес экипажа. Он понял, что подошел к границе, за которой его ждет судьба.

В открытом ландо рядом с матерью и сестрами сидела девушка, держа над сверкающей рыжими локонами головой раскрытый зонтик. Она была в белом муслиновом платье. Поравнявшись с Джекдо, она обернулась и взглянула на него. Он сразу же узнал ее, и на мгновение его охватил горький гнев: Мари поплатилась жизнью за его ошибку. Ибо при виде этой прекрасной девушки, смотревшей на него своими ясными глазами, у Джекдо не осталось никаких сомнений.

Экипаж проехал мимо и уже удалялся от моря, направляясь из Гастингса в Лондон. Сон сбывался до конца, и это было ужасно. Джекдо пустился бежать за экипажем, не обращая ни малейшего внимания на изумленные лица пассажиров, на крики Хелен, зовущей его обратно, и на изумленную физиономию Хикса.

— Стойте! — кричал он. — Прошу вас!

Девушка обернулась и взглянула на него через плечо. Не почудилось ли ему, что она улыбнулась? А потом он упал и беспомощно лежал на земле, глядя на удалявшийся экипаж, который свернул вправо и вскоре пропал из виду.

— О, Боже, — произнес он. — Теперь я не должен ее потерять.

Веселый незнакомец подошел к нему и подал руку.

— Все в порядке, старина? — спросил он.

— Да, да. Спасибо. Скажите, вы случайно не знаете, кто эти люди, что ехали в ландо?

Незнакомец слегка порозовел и ответил:

— Само собой, знаю. Это графиня Уолдгрейв с дочерьми.

— Одну из них зовут Горри?

— Вы имеете в виду леди Горацию?

— Да, — ответил Джекдо. — Думаю, да.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Наступило Рождество 1838 года. Королева Виктория и лорд Мельбурн вышли из часовни Виндзорского замка; миниатюрная королева держала под руку великого политика и улыбалась ему. Лорд Гревилль, наблюдая, как премьер-министр и юная королева весело переглядываются, прошептал своей жене:

— Она несомненно влюблена в него.

Леди Гревилль была вне себя от гнева:

— Как ты смеешь говорить такие ужасные вещи? Ему почти шестьдесят, а ей еще нет и двадцати.

Гревилль улыбнулся:

— Естественно, она об этом и не догадывается. Что же до него… я думаю, что в его сердце таятся бесконечные запасы невостребованной любви. Его негодница-жена обходилась с ним просто отвратительно, и ни одна женщина не могла затронуть его души… до сих пор.

Леди Гревилль подумала о Каролине Лэмб — покойной супруге Мельбурна, чья история с поэтом Байроном так нашумела в обществе и привела Уильяма Лэмба, как тогда звали Мельбурна, на грань полного отчаяния.

— В данных обстоятельствах было бы превосходно, — продолжал Гревилль, — если бы Ее Величество пожелала возобновить знакомство с ее кузеном Альбертом.

— Да, это одобрила бы и ее семья, — согласилась леди Гревилль. — И я, со своей стороны, буду очень рада, если королева наконец устроит свою личную жизнь. Что проку в незамужней королеве? Так дела идут чересчур… я бы сказала, чересчур легко.

— Да, — медленно ответил Гревилль. — Состояние дел в стране становится угрожающим.

Он поклонился, увидев, что королева подошла ближе.

— Погляди только на маленькую Вик, — прошептал он. — Она вся пылает.

— Он заставил ее смеяться, — ответила леди Гревилль. — А королеве не пристало быть слишком веселой. Любая женщина, даже королева, должна стать матерью семейства.

— Да, дорогая, — с улыбкой отозвался Гревилль. — И я уверен, что она станет ею, когда придет время. А пока что я намереваюсь шепнуть несколько слои о принце Альберте тем, кому это будет интересно. Думаю, что через год все будет совсем по-другому.

— Искренне на это надеюсь, — сказала леди Гревилль и присела в глубоком реверансе.

В эту минуту в Лондоне, на Генриетт-стрит близ Кавендиш-сквер, Кэролайн Хикс в изумлении приподняла свои темные изящные бровки при виде праздничного рождественского стола: красные свечи, белая скатерть, рождественские розы, ветки падуба и омелы, малиновые салфетки. Кэролайн пришел в голову образ крови на снегу, и она вздрогнула, впрочем, не без удовольствия.

— Мадам осталась довольна?

Голос дворецкого звучал очень взволнованно: для него было очень важно, чтобы этот рождественский ужин пришелся по вкусу его хозяевам и благородным гостям.

— Очень довольна, Риверс, — ответила Кэролайн. — А что у нас в меню?

— Первое блюдо, мадам, — телятина по-королевски, — ответил Риверс, прочистив горло. — Затем — омары. Далее, по особому распоряжению мадам, легкая закуска: сассекская ветчина в шампанском. Затем — птица: заливное из перепелов, фазан и молодой гусь, и, разумеется, рождественская индейка.

Кэролайн улыбнулась:

— И, само собой, говядина?

— Да, мадам. А для тех, кто пожелает — седло барашка. На десерт мы подадим шарлотку, крыжовенный кисель со сбитыми сливками и, естественно, рождественский пудинг, который я внесу на подносе собственноручно.

— Обложенный сыром и фруктами? — спросила Кэролайн.

— Да, а еще — кларет 87-го года и рейнвейн 84-го, по распоряжению хозяина.

Кэролайн повернулась и нервно прикусила губу, увидев, что в комнату входит Фрэнсис.

— Боюсь, графине наше угощение покажется слишком скудным, — озабоченно произнесла она.

— Оно не показалось бы скудным и самой королеве. Благодарю вас, Риверс. Это все, можете идти, — сказал ее муж.

Когда дворецкий вышел из комнаты, Фрэнсис последовал за ним, направился в зал и крикнул:

— Спускайся, Элджи! Гости будут через пять минут. Давай представим им уютную семейную сцену в гостиной.

Сверху послышалось глухое ворчание, и через несколько секунд мистер Хикс протопал вниз по лестнице. На нем была строгая черная визитка и новая белая рубашка, но во всем этом Элджи чувствовал себя очень неуютно.

— Смелей, мой храбрец! — воскликнул Фрэнсис и подмигнул Кэролайн.

Элджи вздернул нос и заявил:

— Не понимаю, что ты имеешь в виду…

Но тут беседа оборвалась, потому что с улицы раздался стук каретных колес, и в зале появился Риверс.

Фрэнсис, Кэролайн и Элджи немедленно бросились в гостиную. Кэролайн поспешно схватила какую-то книгу, а братья уселись в чинных позах по обе стороны от мраморного камина.

Риверс торжественно объявил:

— Достопочтенная графиня Уолдгрейв. Леди Аннетта, леди Горация и леди Ида Энн.

Кэролайн изящно отложила в сторону книгу и с улыбкой поднялась навстречу гостям:

— Дорогая графиня, я рада приветствовать вас. Позвольте принести вам свои поздравления.

— И я вас поздравляю, дорогая моя. Благодарю за то, что вы пригласили нас на ваши торжества.

У нее за спиной стояли леди Аннетта и Ида, скромные и застенчивые, словно роза и лютик. Что касается леди Горации, она пошла наперекор общепринятой моде и, несмотря на свои сверкающие огненные кудри, надела фиолетовый наряд. Результат получился ошеломляющим: даже дисциплинированный Риверс застыл с открытым ртом, глядя на такую красавицу.

Элджернон то краснел, то бледнел и переминался с ноги на ногу с таким видом, словно вот-вот в отчаянии выбежит из комнаты. Графиня вовсе не была смущена. Она похлопала по дивану рядом с собой и сказала:

— Благодарю вас, мистер Хикс, за то, что вы прислали мне последний роман Чарльза Диккенса. Такой умный молодой человек этот Диккенс! Впрочем, не могу сказать, что этот роман понравился мне настолько же сильно, как «Пиквикские записки». Он такой унылый, а тот — такой веселый!

Элджи, сделав над собой огромное усилие, проглотил комок, застрявший в горле, и ответил:

— Да.

— Этот несчастный мальчик, Оливер Твист, — продолжала графиня. — Меня просто дрожь берет, когда я думаю о детях, которым выпадает такая ужасная доля.

— Да, мадам, такие дети есть, — отозвался Фрэнсис. — В ночлежках и притонах их предостаточно. Этот Диккенс очень хорошо даст почувствовать всю степень лицемерия нашего общества.

Графиня испытующе взглянула на него, гадая, не хочет ли он своей репликой унизить аристократию, и решила, что все же не хочет, потому что Фрэнсис добавил:

— Я — медик, и мне часто приходится видеть страдания бедняков, и все же я пока еще не научился относиться к ним только как к учебному материалу. Некоторые из этих несчастных трогают меня до глубины души. В конце концов, все мы принадлежим к роду человеческому.

— Фрэнсис, тебе не кажется, что ты становишься чересчур серьезным? — спросила его Кэролайн.

— Да, дорогая. И я прекращаю, потому что сюда приближается херес. Вам свежего или сладкого, леди Уолдгрейв?

С появлением Риверса, внесшего уставленный хрусталем поднос, разговаривающие разделились на три группы: графиня и Элджернон Хикс углубились в обсуждение достоинств молодого писателя Диккенса; Фрэнсис, Аннетта и Ида Энн беседовали о том печальном факте, что майор Мани, с которым Аннетта уже обручилась, вынужден прослужить в Индии еще два года; а Кэролайн обнаружила, что впервые за время знакомства оказалась лицом к лицу с Горацией Уолдгрейв.

Старшая из девушек внимательно разглядывала младшую. Какая душа скрывается под этой прекрасной оболочкой? Неужели эта красавица — так же пуста и тупа, как большинство ее современниц-аристократок?

И Горри, словно прочитав мысли Кэролайн, произнесла:

— Это очень мило с вашей стороны, что вы пригласили нас на обед, миссис Хикс. Ведь, судя по всему, вы должны были счесть нас самыми скучными существами на свете.

— Которыми вы, очевидно, не являетесь.

Горация тихо рассмеялась:

— Нет. Уолдгрейвов называли по-разному, но прозвище скучного не заслужил еще ни один из нашего рода.

Кэролайн ничего не ответила и только кивнула. Горация продолжала:

— Вы знаете, что о нашей семье ходят всякие сплетни. И мои братья — действительно очень распущенные молодые люди. По сравнению с ними мы, девочки, очень респектабельны и чопорны.

— Ну, я бы не назвала вас чопорными.

— И, надеюсь, особо респектабельными вы нас тоже бы не назовете. Мне кажется, что на свете нет ничего скучнее условностей. А вы как думаете?

— Я с вами согласна, совершенно согласна. Но когда я доживу до средних лет, возможно, я стану выглядеть прилично.

Горация снова улыбнулась:

— Думаю, приличным человеком надо родиться, миссис Хикс. Когда мы только встретились с вами в Гастингсе, я сразу почувствовала, что у семьи Хиксов есть что-то общее с Уолдгрейвами.

— Вы так думаете?

Кэролайн внезапно обнаружила, что не отрывает глаз от Элджи и графини, сидевших бок о бок, совсем близко друг к другу. Горация проследила за ее взглядом и уловила ход ее мыслей.

— Да, я так думаю, — подтвердила она.

Кэролайн проницательно взглянула на нее, но Горация уже сменила тему:

— Мне так понравился ваш дом. Он был построен в период регентства?

— Да. Хотите осмотреть все комнаты? Я здесь живу еще не так долго, но сразу была очарована этим домом и до сих пор не избавилась от этого чувства.

— С удовольствием.

Горация поднялась, и Кэролайн повела ее за собой.

Исчезновение их осталось почти незамеченным, гости и хозяева с увлечением беседовали, попивая херес.

Дом, подобно большинству тех зданий, что строились в то время, когда Англией правил принц-регент, был со множеством террас, а в центре его поднималась парадная винтовая лестница. Горация вслед за Кэролайн поднялась на второй этаж, где находились обширная лестничная площадка и еще две комнаты: одна маленькая уютная комнатка Кэролайн, а другая — библиотека, где стоял рабочий стол Фрэнсиса, заваленный бумагами и книгами по медицине.

Но все это не очень заинтересовало Горацию. По-настоящему ее внимание привлекла освещенная канделябрами картина, висевшая на стене лестничной площадки.

Горация никогда не видела прежде ничего подобного. На заднем плане стоял дом, уменьшенный почти до размеров кукольного с помощью мастерского применения законов перспективы; и все же дом этот казался волшебно прекрасным в цветах и сиянии летнего солнца; два крыла соединялись центральным залом, и, несмотря на мелкие детали, Горация могла различить сверкающие витражи.

Дом был настолько удачно расположен, что казался парящим в воздухе, как замок из чудесных легенд. Контуры его были несколько размытыми и туманными, отчего все это место обретало какой-то неземной, сверхъестественный вид.

А на переднем плане стоял мужчина. Лицо его было обращено к художнику, но темно-синие глаза смотрели куда-то вдаль. Горации сразу же врезались в память эти сильные мужественные черты и военная форма, длинные загорелые руки, сжимающие эфес шпаги. Она подошла на шаг ближе к картине и увидела подпись: «Фрэнсис Хикс, 1837».

— Это нарисовал ваш муж?

— Да.

— А кто здесь изображен?

— Мой брат. Он капитан армии австрийского императора. Что вы о нем скажете?

Кэролайн очень позабавил ответ Горации, которая произнесла без всякой застенчивости и абсолютно искренне:

— Думаю, это самый красивый мужчина из всех, что мне доводилось встречать. Совершенно замечательный молодой человек.

Кэролайн ласково засмеялась:

— Я имела в виду портрет.

— О! О, я понимаю. Он очень искусно сделан. Этот дом похож на зачарованный замок. Где это находится?

— Близ Гилдфорда. Он называется Саттон. Это наше фамильное гнездышко. Впрочем, сейчас там никто не живет.

— Он выглядит таким старинным. Так и есть?

— Да, он застал еще Тюдоров. Его построил сэр Ричард Уэстон, придворный Генриха VIII.

— Вы происходите от него?

— Нет. Прямых потомков не осталось. Нашу связь с этим родом можно назвать более чем дальней. По сути дела, мой дедушка, Джон Уэбб, принял фамилию Уэстон, чтобы стать наследником.

— Значит, вы — урожденная мисс Уэбб Уэстон? А ваш брат — капитан Уэбб Уэстон? — глаза Горации снова обратились к портрету и теперь жадно впитывали каждую подробность.

— Да. Его зовут Джон Джозеф. В моей комнате есть еще один его портрет, который я написала сама. Хотите взглянуть на него?

— Если можно, пожалуйста.

Они прошли в комнату Кэролайн. Там, между портретом Фрэнсиса, с одной стороны, и изображением добродушного мужчины в гетрах, стоящего рядом с женщиной, — с другой, висел портрет типичного офицера и джентльмена. Здесь Джон Джозеф одну руку снова держал на эфесе шпаги, а в другой у него был кивер.

— Что скажете?

Волосы Горации сверкнули в свете канделябров, когда она обернулась и пристально взглянула на Кэролайн.

—Надеюсь, он еще не женат и не обручен? — спросила она.

Кэролайн снова не смогла сдержать улыбки, настолько непосредственно держалась Горация, то и дело поглядывавшая на портрет Джона Джозефа.

— Нет, еще нет. А что?

— А то, — произнесла дерзкая девчонка, — что я решила выйти за него замуж.

— Леди Горация! — воскликнула Кэролайн, шокированная и позабавленная одновременно. — Вы ведь еще слишком молоды. А он уже вполне зрелый мужчина.

— Молодые девушки, — рассудительно ответила Горация, — имеют обыкновение взрослеть, а молодые люди в возрасте вашего брата, как правило, нисколько не меняются на протяжении нескольких лет.

В этом заявлении было столько здравого смысла, что Кэролайн не нашлась что ответить, и только тряхнула головой. Тут до них донесся голос Фрэнсиса:

— Кэйро, ты где? Риверс, кажется, хочет сказать тебе несколько слов.

Вопрос был в том, как разместиться за столом. Изначально Кэролайн планировала посадить во главе стола Фрэнсиса, а на противоположном конце — Элджи, но теперь она решила поместить своего деверя по правую руку от графини Уолдгрейв. Когда эта небольшая проблема была улажена, начался обед, который оказался поистине великолепным. Хозяйка могла гордиться тем, как миссис Риверс приготовила рождественские блюда. В доме номер 7 по Генриетт-стрит никогда не подавали прежде настолько изысканных яств. Наконец Кэролайн, у которой еще звенели в ушах многочисленные похвалы, поднялась из-за стола и повела дам в гостиную, а Фрэнсис и Элджи закурили сигары.

Элджи, выпивший куда больше обычного, очень удивился, когда через пять минут Фрэнсис под предлогом того, что ему понадобилось побеседовать с Риверсом, поднялся из-за стола и вышел из комнаты. А еще больше он удивился, когда еще через минуту-другую Кэролайн украдкой просунула голову в дверь и, убедившись, что Элджернон сидит один за столом, ускользнула.

Что-то бормоча про себя, Элджи налил еще стакан портвейна. И тут дверь снова открылась, и на пороге появилась Энн Уолдгрейв. Элджи немедленно вскочил, но Энн сказала:

— Сидите же, мистер Хикс. Я просто хотела найти игральные карты.

— А что, они в столовой? — изумленно спросил Элджи.

— Я не знаю. Кэролайн ушла на поиски Риверса и почему-то не стала звонить служанке.

Элджи показалось, что графиня весьма озадачена.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Пожалуйста, если вам не трудно.

Они подошли к комоду, Элджи зацепился за деревянную ручку, пошатнулся, упал навзничь и, наконец, очутился у ног графини.

— О, мистер Хикс! — воскликнула она. — Вы не ушиблись?

— Нет, думаю, нет. Проклятье. Простите меня. У меня, должно быть, дурацкий вид.

— Вовсе нет. Ну, дайте же я вам помогу.

Она протянула ему свою изящную ручку, пальцы их встретились, и Элджи почувствовал, что теряет голову. Он попытался встать на ноги, но портвейн его подвел, и он снова поскользнулся. И тут неожиданно он оказался вознагражден за долгие годы жертвенной жизни, которые он самоотверженно посвятил воспитанию младшего брата. Ибо в эту минуту Энн, графиня Уолдгрейв, сама толком не понимая, почему она это делает, наклонилась к нему и поцеловала его в щеку.

Элджи тупо посмотрел на нее, а потом, очень нерешительно, прижал ее пальцы к губам и ответил на поцелуй. Взгляд его, полный обожания, был настолько похож на собачий, что у графини не оставалось выбора. Она погладила его по голове и задержала свою руку в его пальцах несколько дольше, чем того требовали приличия.

— Миледи, — произнес Элджи дрогнувшим голосом, с огромным усилием встав на колени. — Я… Я…

— Да, мистер Хикс?

— Я понимаю, что мы с вами только недавно познакомились… и я вовсе недостоин… но если преданность… о, Боже…

— Элджернон… я буду называть вас именно так, а вы просто обязаны называть меня Энн… вы что, хотите меня о чем-то попросить?

Он кивнул.

— О чем же? Прошу вас, говорите.

На мгновение повисла тишина, а потом он произнес:

— Если вы меня понимаете… я хочу сказать… я хочу жениться на вас, миледи. Да, черт побери, хочу!

— Так женитесь!

— Что?

— Я люблю вас, дурачок.

— Но за что? — он был настолько искренне удивлен, что снова обрел дар речи.

— За то, что вы такой добрый и очаровательный, и я уверена, что могу смело вручить вам судьбу своих дочерей… и, естественно, свою собственную судьбу.

— О да, конечно. Вы можете не сомневаться, миледи… Энн…

Он говорил так, словно перед ним стояла сама королева.

— Ну, тогда, — решительно произнесла графиня, — считайте, что мы с вами помолвлены. Можете поцеловать меня.

— Клянусь Юпитером, — вымолвил Элджи и повиновался.

Пришла суровая зима, а за ней — весна, и однажды, сырым февральским днем, когда на лондонских площадях раскрылись первые нежные крокусы, в церкви Святой Марии в приходе Мэрилсбоун состоялась милая скромная свадьба. Невеста была в сиреневом платье; ее сын Джордж, граф Уолдгрейв, вручил ее жениху; в первом ряду сидели две ее красавицы-дочери и первый незаконный сын — Джей-Джей, серьезный и торжественный, как судья, а рядом с ним — хорошенькая еврейка, державшаяся гордо и независимо и не позволявшая своему спутнику распускаться.

Со стороны жениха в церкви сидели Кэролайн Хикс, а также мистер и миссис Уэбб Уэстоны, которые только что прибыли из Гилдфорда по железной дороге и чувствовали, что совершили отважный поступок. Фрэнсис Хикс был шафером, а невесту, державшую в руках огромный букет подснежников, сопровождала ее старшая дочь, леди Аннетта.

Церемонию бракосочетания совершал помощник приходского священника мистер Чарлтон. Все шло гладко до тех пор, пока он не попросил Энн повторить слова, которые навечно связали бы ее судьбу с Элджи. Тут она на мгновение задумалась, вспомнив о том, как ей уже дважды пришлось приносить ту же самую клятву: первый раз — на гражданской церемонии в Париже, когда она носила под сердцем Джорджа и с трудом скрывала под пышным платьем беременность; второй раз — в церкви Туикнама, на следующий день после крещения Джорджа, когда она надела свадебную диадему Уолдгрейвов и стояла перед алтарем, ярко освещенная солнцем, рядом с неотразимым графом, и слушала радостные приветствия крестьян.

И, вспомнив об этом, она скосила глаза и взглянула на Элджи. Она знала старую поговорку, гласившую, что мужчины и женщины всегда выбирают в пару похожих на себя людей… но в ее случае все оказалось совсем не так. Сейчас рядом с ней стояло преданное любящее существо, розовое от радости и веселое, как щенок — настолько был счастлив Элджи, что первый раз в жизни вступает в брак. Графиня с горечью припомнила, как долго не хотел граф жениться на мисс Энн Кинг, и только существование двух маленьких бастардов заставило его решиться на этот шаг. При этой мысли, когда Элджи уже обеспокоенно взглянул на нее, графиня подарила ему очаровательную улыбку и отчетливо повторила слова обета.

После все расселись по каретам и отправились на Генриетт-стрит, где Риверс и прочие слуги радостно приветствовали мистера и миссис Элджернон Хикс. Затем все сели завтракать. Жених и невеста восседали во главе стола, по правую руку от новобрачной сидел Джордж, рядом с ним — красивая еврейка, а справа от нее — Джей-Джей.

— Ну, дорогая моя, — при первой же возможности обратилась к молодой еврейке графиня, — я не имела чести быть с вами знакомой. Прошу вас, представьтесь.

Девушка очень грациозно приподнялась и присела в глубоком реверансе; когда она улыбнулась, на лице ее появилось слегка кокетливое выражение.

— Фрэнсис Брэм, леди Уолдгрейв. Простите, что я не представилась прежде, но мне показалось, что вам было не до меня, — произнесла она.

На ее лице снова появилась улыбка, и все присутствующие не смогли не заметить, что девушка просто неотразима.

— Брэм… — повторила графиня, слегка нахмурившись.

— Мой отец, миледи, — Джон Брэм, певец.

Энн перестала хмуриться и произнесла:

— Какое счастье иметь столь выдающегося отца. Брэма знали все, даже те, кто не увлекался музыкой.

Рано осиротевший сын немецких евреев, он в детстве продавал на улице карандаши, чтобы заработать себе на жизнь, но ребенок был так талантлив, что его пение в синагоге привлекло внимание самого Леони, и мальчик появился в Ковент-Гарден еще до того, как у него начал ломаться голос. Энн считала, что этому тенору улыбнулась судьба, но теперь он многое потерял из-за двух неудачных капиталовложений — в постройку театра Сент-Джеймса и колизея в Риджентс-парк. Она слыхала, что Брэм был вынужден вернуться на сцену и давать концерты, поскольку влез в огромные долги. Теперь она пыталась понять, что же общего может быть у его дочери с Джей-Джеем. Возможно, мисс Брэм не интересовалась деньгами, и ей просто хотелось продвинуться по социальной лестнице?

Когда Фрэнсис Брэм снова села, она взглянула на графиню так, словно прочла ее мысли, и огромные темные глаза сверкнули таинственно и слегка насмешливо. Графиня заметила, что Джей-Джей и Джордж немедленно заговорили с девушкой, а потом все вместе от души рассмеялись. Энн внезапно поняла, что эта дочь оперного певца добилась того, чего не смогла добиться она сама: братья в ее присутствии вели себя безупречно, а Джей-Джей, казалось, вообще стал ручным.

— Джордж, — произнесла Энн, — надеюсь, ты пригласишь меня и своего отчима в Строберри Хилл, — она понизила голос. — Надеюсь, кроме тебя, там сейчас больше никого нет.

— Никого, мама. Те дни уже миновали.

Он украдкой взглянул в затылок Фрэнсис Брэм, где черные завитки волос оттеняли молочную белизну шеи.

— Очень рада это слышать. Хотелось бы думать, что наша семья снова сможет воссоединиться.

Граф взял мать за руку и ответил:

— Мне тоже бы этого хотелось. Впредь я постараюсь быть тебе хорошим сыном.

«Надолго ли?» — подумала Энн и слегка кивнула красавице-еврейке. Ибо несмотря на нежный возраст мисс Брэм, — Энн сомневалась даже, исполнилось ли ей восемнадцать, — она уже по всем признакам была весьма решительной молодой женщиной.

Джордж принял это движение головы за намек на то, что пора подняться и произнести тост за здоровье жениха и невесты, на что Элджернон ответил шумными и многочисленными благодарностями. Затем для Энн настало время переодеваться в дорожное платье для путешествия в Гастингс, где они с Элджи намеревались провести медовый месяц.

Аннетта и Кэролайн отправились наверх, а вслед за ними Горация и Ида Энн. Но на лестничной площадке Горация слегка помедлила и повернула, голову, чтобы еще раз полюбоваться на портрет Джона Джозефа на фоне старинного замка. Синие глаза молодого человека смотрели куда-то мимо зрителя, не так, как на большинстве портретов, и Горация поднялась на несколько ступеней, пытаясь поймать его взгляд. Но ничего не вышло: Фрэнсис Хикс сумел в точности передать выражение глаз человека, вглядывающегося куда-то вдаль, погруженного в свои раздумья и не заботящегося о посторонних наблюдателях.

— Горация, — обратилась к ней Кэролайн, заставив девушку вздрогнуть от неожиданности, — что вы делаете?

— Хочу возобновить знакомство с вашим братом. Как у него дела?

— Я давно не получала от него вестей. Думаю, он до сих пор в Венгрии.

— Когда же он собирается приехать домой?

Кэролайн засмеялась:

— Что за непослушное дитя! Ну, откуда мне знать? Да вы, кажется, решительно настроены встретиться с ним?

И тут, к ее удивлению, Горация покачала головой; ее чудные волосы струились шелковыми волнами.

— Не знаю. Я предпочла бы просто мечтать о нем и глядеть на его портрет, чем встретиться с ним лицом к лицу и обнаружить, что ему безразлично мое существование.

— Я уверена, что он не останется безразличным, — ответила Кэролайн, глядя на изящный профиль своей собеседницы.

— Кто знает? А почему он здесь такой печальный, Кэролайн?

— Несколько лет назад он был безумно влюблен… и потом, я думаю, он беспокоится о замке Саттон.

— Об этом особняке? Но почему?

— На нем лежит древнее проклятие… по крайней мере, так говорят.

— Правда? Какая прелесть!

— Да, в каком-то смысле. Но не для хозяина замка и не для его наследника.

— Вы имеете в виду вашего отца и Джона Джозефа?

— Да.

Горация повернулась и снова взглянула на портрет.

— Да, теперь я вижу, — произнесла она. — Дом здесь кажется таким маленьким, но на самом деле это ведь не так? В действительности он должен быть огромным.

— Он самый огромный и мрачный из всех особняков, что мне доводилось видеть за всю мою жизнь, — ответила Кэролайн, и с этими словами она повернулась и двинулась вверх по лестнице.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Месяцы летели незаметно один за другим. Дождливый короткий февраль, когда Энн Уолдгрейв вышла замуж за Элджернона Хикса, сменился ветреным мартом. Затем, совсем неожиданно, наступил апрель, и над полями повисли многоцветные радуги. А потом наступило лето, и с ним пришли перемены.

Королева Виктория, выполнив, наконец, почти всеобщее пожелание, снова встретилась со своим кузеном и записала в дневнике: «Красота Альберта неотразима, он милый и непосредственный, — одним словом, обворожительный».

Примерно в это же время, 25 мая 1839 года, Джон Джеймс Уолдгрейв, эсквайр, женился на прекрасной Фрэнсис Брэм и привез ее в Строберри Хилл. Все колокола Туикнама звонили, приветствуя невесту, а она бегала по комнатам замка и вскрикивала от восторга.

— Строберри просто великолепен, — сказала она. — Ах, прошу тебя, Джордж, позволь нам с Джей-Джеем остаться здесь ненадолго! Мы не доставим много хлопот.

Джордж поцеловал ей руку, крепко прижавшись к ней губами.

— Вам отведут лучшие комнаты, — ответил он, — и вам здесь так понравится, что вы не захотите уезжать.

Пришли известия и о судьбе двух солдат, — впрочем, менее радостные. Джон Джозеф вернулся в Вену, где всецело предался удовольствиям: пьянство, игры, дома с дурной репутацией. Несмотря на то, что ему было всего двадцать семь лет, он, казалось, твердо решил как можно скорее прожечь остаток жизни.

Что касается Джекдо, то, в отличие от своего друга, он превратился в настоящего аскета. Краткая встреча с Горацией Уолдгрейв в Гастингсе прошлым летом вернула ему радость, которой он лишился с гибелью Мари. Он снова уверовал в судьбу, в могущественные силы, движущие событиями; он вновь обрел веру в древнюю магию дома Фитцховардов. И теперь он стремился укрепить в себе эту волшебную силу в надежде, что в один прекрасный день она поможет ему снова прийти туда, где его будет ждать Горация.

Осенью 1838 года он прибыл в Индию и обнаружил, что неустойчивое положение дел в этой стране облегчает его задачу. Под видом торговца лошадьми он смог проникнуть далеко в горы по тайным тропам; он беседовал с людьми из местных племен, собирал информацию, изучал перемещения отрядов. И, кроме того, он узнавал больше о себе самом.

На каждом шагу он встречал примеры древней мудрости, и, казалось, самой судьбой ему было предопределено приступить к изучению раджа-йоги. Джекдо, унаследовавший фамильный колдовской дар (ибо, сам того не подозревая, он был точной копией своего прапрадеда), теперь начал развивать свой ум, двигаясь к полному раскрытию всех своих тайных возможностей.

Джекдо жил своей жизнью, Джон Джозеф — своей, а мистер Элджернон Хикс со своей супругой и падчерицами с головой погрузились в маленькие радости повседневных дел.

После свадьбы они повесили замок на двери дома на Монтегю-стрит и переехали в жилище Элджи на Дьюк-стрит. Этот дом, большой и очень удобный, был, тем не менее, обставлен в чисто холостяцком духе. Энн, у которой теперь появились лишние деньги, занялась полным переустройством дома и приобретением новой мебели, в чем ей помогала Аннетта и, в меньшей степени, Горация; Ида Энн была слишком занята ссорами со своей гувернанткой, чтобы замечать, что происходит вокруг, к тому же она убедилась, что ее личная комната обставлена со всей возможной роскошью.

Появление новой восемнадцатилетней родственницы доставило всем массу волнений; Джей-Джей и Фрэнсис Брэм неоднократно были званы на обед к Хиксам, у которых появилась возможность как следует присмотреться к юной еврейке, ставшей почти настоящей аристократкой. Хиксы еще не решили, как же все-таки относиться к ней, но в одном все были согласны: под ее красотой, улыбками и грацией скрывалась настоящая решительность, в которой эта девочка не уступила бы и зрелому мужчине.

— Она добьется всего, чего захочет. Попомнишь мои слова, — сказала Энн Элджернону, помахивая рукой вслед карете, увозившей Джей-Джея с его супругой.

Элджи кивнул. Иногда он тоже был способен наблюдать и делать выводы.

— Она всегда сможет угодить мужчине, — произнес он. — Она так хорошо умеет слушать.

— Я не заметила.

— Это потому, что ты не можешь взглянуть на нее глазами мужчины.

Энн слегка кивнула, и Элджернон внезапно произнес восхищенным тоном:

— Впрочем, никто на нее и не посмотрит, когда есть ты, любовь моя.

Энн рассмеялась:

— Ты научился кое-чему, Элджи.

Он радостно фыркнул, запирая входную дверь.

Снова пришло Рождество. Теперь Джордж исполнял роль хозяина Строберри Хилл вместе со своей невесткой Фрэнсис в качестве очаровательной хозяйки. Кэролайн и Фрэнсис Хикс, включенные в число гостей, восхищались миниатюрной красотой Строберри Хилл, восстановленной Фрэнсис, хотя у молодых людей не было достаточно денег, чтобы оплатить счета. Но сейчас никто не думал об этом, так как новый 1840 год уже наступал под колокольный звон — звук вдвойне прекрасный, ибо возвещал еще о личном счастье королевы: было объявлено о ее помолвке с принцем Альбертом.

Весной, когда Элджернон и Энн уже были женаты год и восемь дней, королева и ее кузен взошли к алтарю, а затем, после торжественной церемонии, отправились ненадолго в Виндзор, чтобы провести там медовый месяц.

Лорд Мельбурн был совершенно забыт, о чем свидетельствуют строки в дневнике королевы: «Безграничная любовь и преданность Альберта подарили мне чувство божественной радости и счастья». На следующий вечер королева и принц дали званый обед, а затем был бал, и в обоих случаях принц помогал ей надевать чулки! Месяцем позже маленькая королева забеременела, и это стало модным. Кэролайн Хикс последовала ее примеру, и в апреле 1840 года она уже могла стоять перед большим зеркалом и оценивающе разглядывать едва заметную выпуклость своего живота.

Все думали о детях; и однажды Джей-Джей, лежа в постели и наблюдая, как потоки лунного света заливают обнаженное тело его жены, спросил у нее:

— Ты подаришь мне ребенка, Фрэнсис?

Вынимая последнюю шпильку, удерживавшую прическу, она повернулась к нему, и густые черные волосы упали ей на грудь.

— Ты знаешь, что да, но не сейчас. Мне хочется еще повидать жизнь, Джей-Джей. В Строберри так весело. Вспомни все вечеринки, которые у нас здесь были, — ответила она.

И это было правдой. После свадьбы они едва ли провели сколько-нибудь времени в их собственном имении в Эссексе. Джордж позаботился о том, чтобы жизнь в Строберри Хилл превратилась для всех троих в легкое и бесконечно праздничное существование. Тот факт, что поместье Уолдгрейвов было полностью заложено и что ежедневные визиты кредиторов превратились в обычное явление, вовсе их не беспокоил.

Джей-Джей раздраженно отвернулся от нее:

— Для тебя это не имеет значения, Фрэнсис. Ты здорова. А у меня было так много приступов в последнее время, что я чувствую необходимость иметь наследника.

— Как ты можешь так говорить? Джей-Джей, дорогой, ведь доктор говорил тебе, что эпилепсия — не смертельная болезнь.

— Чертов педераст этот доктор, я сам знаю, как я себя чувствую! Я хочу ребенка, Фрэнсис.

Джей-Джей вылез из постели и теперь неподвижно стоял перед женой совершенно обнаженный. В таинственном и тревожном свете луны он казался плотоядным фавном. Охваченная внезапным беспокойством, Фрэнсис плотно запахнула халат. Джей-Джей, хотя и больной, был сильнее ее, и Фрэнсис знала, что никто из Уолдгрейвов никогда не удовлетворялся отказом женщины.

— Джей-Джей, пожалуйста, не смотри на меня так. Я устала.

Однажды, много лет назад, в этой же самой комнате с голубыми шелковыми стенами граф Уолдгрейв точно таким взглядом смотрел на графиню. Теперь история повторялась, и его незаконнорожденный сын решительно устремился к своей прелестной жене. Для нее наступил момент немедленного выбора: борьба или игра. Уже научившись обращаться с противоположным полом (мужчины постоянно ухаживали за ней, невзирая на ее замужество), Фрэнсис сделала верный шаг. Она слегка и волнующе улыбнулась, а затем, ловко уклонившись, стремительно ринулась мимо Джей-Джея и выскочила из двери, бросив назад быстрый взгляд из-под трепещущих черных ресниц, как она умела это делать. Босые ноги Фрэнсис едва касались земли, когда она бежала вниз по причудливой галерее. Позади нее несся Джей-Джей, абсолютно голый, давясь от смеха, — наконец до него дошло, что это любовная игра. Фрэнсис была уже в самом низу лестницы и, остановившись лишь на миг, чтобы бросить Джей-Джею еще один влекущий взгляд, она проскочила через маленькую арку в сад. А там начала кружиться в лунном свете, и ее тонкий халат взвился, открывая длинные ноги и обнаженные бедра.

Джордж, наблюдая из своего окна эту сцену, почувствовал, что близок к обмороку. Он был безумно влюблен в свою невестку, страстно желал жену своего брата, и этот ее экзотический вид был настолько возбуждающим, что Джордж понял, что должен отвернуться. Но не мог. С болью и трепетом он увидел, как Джей-Джей выбежал и бросился к ней. Джордж заметил, как Фрэнсис взглянула на окна, и спрятался за занавеской. А потом он увидел, как она упала на землю, выгнувшись навстречу своему сгорающему от вожделения мужу, и тот с силой набросился на нее. Джордж подумал, что потеряет рассудок, когда увидел, как Фрэнсис принимает ласки мужа — абсолютно раскованно и улыбаясь от наслаждения. Он никогда не желал ничего так сильно, как желал сейчас Фрэнсис. Услыхав, как она неистово вскрикнула, достигнув вершины наслаждения, Джордж понял, что больше не вынесет. Повернувшись, он в отчаянии упал на свою кровать, зажав уши, чтобы не слышать долгий ликующий стон своего брата.

Но не прошло и трех недель, как этот любовный стон превратился в предсмертный хрип. Фрэнсис и Джей-Джей возвратились в Лондон, в их дом номер 38 по Джермин-стрит, где его загадочная болезнь усилилась.

Возвратившись из шляпного магазина на Бонд-стрит, Фрэнсис обнаружила своего мужа лежащим на полу в эпилептическом припадке. Но на этот раз припадок не прекращался, и после сильного приступа рвоты у Джей-Джея прелестная еврейка послала за доктором. Тот обследовал больного с мрачным видом, пробормотал что-то насчет «необузданной молодежи» и уложил пациента в постель.

На следующий день Джей-Джею стало хуже, у него почти не двигались мышцы лица и тела. Доктор приходил и уходил, и должен был прийти опять, но его, естественно, не было, когда наступил конец. Джей-Джей впал в забытье, и Фрэнсис внезапно услышала его хрипящее дыхание. В ужасе она выскочила из дома и неистово забарабанила в дверь соседям. Но во всех трех ближайших домах никого не было, и только в доме номер 30 на ее рыдания и крики откликнулся мужчина, высунувший голову из окна верхнего этажа.

— Помогите мне! Помогите! — пронзительно кричала Фрэнсис. — Мой муж умирает!

Мужчина побежал вместе с ней по улице, и когда они стремительно взлетели вверх по лестнице в спальню, то увидели, что Джей-Джей уже мертв. В свидетельстве о смерти было записано: «Водянка головы». Фрэнсис стала вдовой, едва достигнув девятнадцатилетнего возраста.

Была ли тому основной причиной любовная сцена в саду Строберри Хилл — никто не мог сказать, но Фрэнсис, с тяжелым ощущением вины, не могла смотреть Джорджу в глаза. Он так же не мог смотреть на нее: он чувствовал то же самое. Мало того, что Джордж, как любопытная сорока, наблюдал ту ночную сцену, — он был безумно влюблен в Фрэнсис. И сейчас душа его разрывалась от невыносимо противоречивых чувств: он был рад, что у Фрэнсис больше нет мужа, и в то же время отчаянно горевал по своему брату, с которым они были почти как близнецы.

Одетые во все черное, Джордж и Фрэнсис проводили гроб Джей-Джея. Во время похорон они не разговаривали друг с другом, и только иногда, выказывая горечь утраты рыдающей Энн — ее поддерживали с обеих сторон мистер Хикс и леди Аннетта — Джордж касался локтя ее невестки.

Когда поздно ночью Энн перестала плакать, ей дали бренди и уложили в кровать, она сказала:

— О, Элджернон, у меня появилось ужасное ощущение, что Джордж действительно интересуется Фрэнсис. Я имею, в виду любовный интерес.

Элджи посмотрел понимающе:

— Да, дорогая, я думаю, ты права.

— Но это отвратительно! Ведь она вдова его брата!

— Значит, из этого ничего не выйдет.

Графиня взглянула на него, не совсем понимая, и Элджи продолжил:

— Всякий вид любовной связи между ними совершенно противозаконен. Это запрещенная связь как в глазах церкви, так и государства.

Энн посмотрела на него мрачно.

— Надеюсь, Джордж будет осторожен, — сказала она. — Фрэнсис очень… Я не знаю, как точно сказать.

— Сильная, — проговорил медленно Элджи. — Эта маленькая девочка — одна из самых Сильных женщин на свете.

— О, Господи, — сказала графиня.

Но что же Саттон, оставшийся заброшенным так надолго? После отъезда миссис Тревельян в нем жило несколько арендаторов, и одной прохладной летней полночью последний из них исчез вместе с десятью повозками, нагруженными прекрасной дубовой мебелью и картинами. Обнаружив это, мистер Уэбб Уэстон так расстроился, что с ним приключился апоплексический удар, и он с тех пор лишился речи и оказался прикованным к постели.

Кэролайн пришлось приехать из Лондона, чтобы ухаживать за отцом, потому что миссис Уэбб Уэстон ничего не могла делать и только плакала. Это означало ее разлуку с Фрэнсисом, который только что сдал экзамены, в полной мере приступил к обязанностям военного хирурга и совершенно не имел возможности покинуть госпиталь.

29 сентября мистеру Уэбб Уэстону стало хуже, с ним случился повторный удар. И, по закону странных совпадений, в тот самый момент, когда он испустил ужасный хрип, Джордж, седьмой граф Уолдгрейв, и миссис Фрэнсис Уолдгрейв чокнулись бокалами шампанского и рассмеялись.

Они собирались сыграть свадьбу, перебравшись в Шотландию, где не применялись положения брачного закона 1835 года. Осеннее солнце согревало Эдинбург последним теплом, и жениха с невестой во всем мире не заботило ничего, кроме собственного счастья. Их вовсе не волновал тот факт, что Джорджа должны судить за нанесение тяжких увечий, — не так давно он со своими дружками жестоко избил одного полисмена. Жених и невеста достигли своих главных целей: Джордж — обладания прекрасной Фрэнсис, а Фрэнсис — вступления в аристократическое сословие. А бедняга Джей-Джей, — что ж, он уже целых полгода лежал в могиле!

Но в Доме Помоны атмосфера была далеко не веселой: состояние мистера Уэбб Уэстона резко ухудшилось, его жена плакала не переставая, а его дочь уже скоро должна была родить. Если бы не Кловерелла и ее прелестный малыш, ситуация стала бы вовсе невыносимой. Кловерелла без единой жалобы заботилась обо всех, а ее сын помогал, чем мог, и говорил с мистером Уэбб Уэстоном на своем забавном языке, который понимают лишь маленькие дети и старики.

К октябрю Кэролайн, уже бывшая на сносях, решилась написать Мэри, Матильде и Джону Джозефу, чтобы они приехали попрощаться с умирающим отцом. И когда торжествующие Джордж и Фрэнсис вступили в Строберри Хилл мужем и женой, Кэролайн поставила подпись на письмах, открывавших правду сестрам и брату: надежды больше не оставалось.

Но мистеру Уэбб Уэстону суждено было узнать последнюю радость перед смертью. Фрэнсис Хикс, сумевший ненадолго вырваться к смертному одру своего тестя, принял роды у собственной супруги. Кэролайн, весь день старавшаяся не обращать внимания на острую боль в пояснице, даже и не подозревала, что вот-вот родит, и лишь за чаем она внезапно застонала и произнесла:

— Фрэнсис, я точно не знаю, но мне кажется…

Договорить она уже не смогла, настолько сильны были схватки. Посылать в Гилдфорд за акушеркой и доктором было уже поздно; Фрэнсис едва успел крикнуть Кловерелле, чтобы та вымылась и немедленно пришла на помощь (он был твердо убежден в необходимости гигиены, расходясь при этом во взглядах с некоторыми своими коллегами). Кэролайн переложили на постель, Фрэнсис продезинфицировал руки до локтей и помог собственному сыну явиться на свет.

Когда ребенок издал первый крик и заплакал, Фрэнсис тоже не смог сдержать слез. Хотя он давно занимался медициной, все же чудо рождения потрясло его. Слезы текли у него по щекам, когда он целовал Кэролайн и хлопотал вокруг постели роженицы, следя, чтобы никакая инфекция не могла коснуться его жены и новорожденного.

Миссис Уэбб Уэстон, которая пила чай на кухне и пропустила все самое главное, снова разрыдалась (к счастью, Фрэнсис уже успел восстановить контроль над своими чувствами), и ее пришлось отпаивать бренди. Но самое сильное впечатление это событие оказало на ее мужа. Чтобы увидеть своего внука — первого из родившихся в Англии — он сделал отчаянную попытку сесть в кровати. А когда Фрэнсис помог ему приподняться и подложил ему под спину подушки, он впервые за четыре месяца заговорил:

— Хороший… мальчик. Чудесные… новости. Какая… радость. Прощайте…

Этой же ночью он скончался.

На следующее утро Мэри и Матильда прибыли из Парижа, но было уже слишком поздно. Впрочем, они смогли, по крайней мере, присутствовать на похоронах; от Джона Джозефа же не пришло никаких вестей, так что в конце концов мистера Уэбб Уэстона пришлось предать земле, не дождавшись его единственного сына.

Он приехал на неделю позже, запыленный и усталый с дороги и совершенно убитый горем из-за того, что не смог попрощаться с отцом. Его часть находилась на задании за пределами Вены, так что письмо Кэролайн пришло к нему на две недели позже, чем предполагалось.

— Ты останешься в армии? — спросила Мэри, когда он наконец немного пришел в себя.

— Конечно. А почему бы и нет?

— Ты теперь хозяин замка Саттон.

— Я поручу его агентам. Чем меньше мне придется иметь с ним дела, тем лучше.

— Ты все так же его ненавидишь?

— Даже больше. Он разъедает мое сердце, как язва.

— Почему?

— Я чувствую вину.

— Не понимаю.

Джон Джозеф отвернулся и сказал:

— Это все очень сложно. Я чувствую, что виноват в том, что замок разграбили по нашему недосмотру. И в то же время я не в состоянии вернуться жить в этот дом. Я построил новую жизнь вдали от него, — так же, как и ты. И я хочу, чтобы все так и оставалось.

— Джон Джозеф, — произнесла Мэри хорошо знакомым брату властным тоном, — ты должен сказать мне правду. Ты счастлив?

— Нет. Но не могу сказать, чтобы я был несчастен. Я чувствую только пустоту, ничто.

— Но почему, во имя Неба?

— Потому что моя душа умерла… пускай тебе это покажется чересчур драматичным, но это так. Я умер в тот день, когда она вышла замуж.

— Что? — Мэри не верила своим ушам. — Ты до сих пор думаешь о Маргарет Тревельян? Об этой шлюхе? Ты, должно быть, не в своем уме.

— Ты права.

— Почему ты не найдешь себе жену и не выбросишь все это из головы?

— Я не знаю.

Мэри порозовела от возмущения.

— Ну, — произнесла она, — за всю свою жизнь я не слышала ничего более дурацкого. Ты — просто круглый идиот! Я привыкла уважать тебя, Джон Джозеф, но это уж слишком. Помнишь, как мы с тобой пили за будущее, когда плыли во Францию на пароходе? Помнишь, какой тост мы произнесли? И ты так ничего и не сумел! Может быть, внешне ты и вправду начал новую жизнь, но твоя душа до сих пор прикована к этой женщине. Должно быть, именно так на тебя и подействовало проклятие замка. Оно превратило тебя в дурака.

И с этими словами Мэри сердито топнула ножкой и выбежала из комнаты. Но ярость, которую пробудил в ней ее брат, угасла не скоро. По пути в Лондон, куда вся семья отправилась, на оглашение завещания мистера Уэбб Уэстона, Мэри не сказала Джону Джозефу ни единого слова, так же как и в конторе стряпчего. И только когда они все собрались у Хиксов за чаем, совершенно обессилевшие от напряжения последних недель, лед слегка оттаял, и Мэри передала брату ломтик ветчины.

Но все же атмосфера оставалась накаленной, и Кэролайн очень обрадовалась, когда в прихожей зазвенел колокольчик, что означало приход посетителя. Риверс вошел в комнату и почтительно объявил:

— Мадам, вас хочет видеть леди Горация Уолдгрейв.

— О, прекрасно. Будьте так добры, Риверс, проведите ее в гостиную.

Но уже было слишком поздно! В вихре лент и мехов пелерины, раскрасневшаяся от холода, Горация уже ступила на порог столовой.

— Кэролайн, прости меня, — сказала она. — Я только что узнала, что у тебя родился ребенок, и подумала, что должна… — тут она осеклась, глаза ее расширились от удивления, а рот слегка приоткрылся, когда она увидела поднимающегося из-за стола Джона Джозефа. — О, Боже мой, да ведь это Солдат Удачи! — воскликнула она.

Они стояли, глядя друг на друга в полной тишине, которая, казалось, затянулась на целую вечность, хотя в действительности продолжалась не более минуты. Джон Джозеф думал, что перед ним стоит самая прекрасная девушка из всех, что ему доводилось видеть, совсем юная, невинная и беззащитная и, к сожалению, принадлежащая к высшему свету, так что у него не оставалось надежды соблазнить ее.

И какие-то из этих мыслей, несмотря на то, что Джон Джозеф был искушен в светских манерах, не остались незамеченными, ибо молодой человек увидел, что щеки леди Горации превратились из розовых в пунцовые. Она влюбилась в Джона Джозефа с первого взгляда. Но у нее хватило здравого смысла и присутствия духа, чтобы все же присесть в легком реверансе, отвернуться и завершить начатую фразу.

— Я подумала, что должна навестить тебя и принести малышу подарок. Но я не знала, что у вас сейчас вся семья в сборе, так что я лучше загляну в другой раз.

Она повернулась, чтобы уйти, но Кэролайн окликнула се:

— Нет, Горация, ты просто обязана остаться. Мы только что если пить чай. Прошу тебя, присоединяйся, — она слегка моргнула. — Вот, рядом с Джоном Джозефом есть свободный стул. Думаю, тебе здесь будет удобно.

Горри подняла глаза и снова встретилась взглядом с молодым человеком. Несмотря на свою юность и неопытность, она прекрасно поняла, что он восхищается ею, и тут ее необузданная натура снова взбунтовалась.

— Спасибо, — отозвалась она, — но я предпочла бы сесть рядом с вами, Кэйро: тогда мы смогли бы потихоньку обсудить последние новости. Я думаю, что беседовать о младенцах за чаем во всеуслышание не очень-то прилично.

Горация выиграла очко. Джон Джозеф на мгновение растерялся, а все дамы дружно рассмеялись (кроме миссис Уэбб-Уэстон, которая лишь легонько хмыкнула). Горри почувствовала волнующую прелесть первой словесной схватки с мужчиной и продолжала:

— Вы надолго приехали, капитан Уэбб Уэстон? Если у вас есть время, я надеюсь, что вы сможете рассказать моей матери и отчиму о своих приключениях в иностранной армии. Отчим очень интересуется такого рода вещами.

«Самоуверенная девчонка», — подумал Джон Джозеф, а вслух произнес:

— Да, леди Горация, я приехал сюда на месяц, чтобы уладить все дела. Скорее всего, мне удастся заглянуть к вам.

— Буду рада, — серьезно ответила Горри и повернулась к Кэролайн.

Больше она на Джона Джозефа не смотрела (по крайней мере, кроме тех случаев, когда он сам поглядывал на нее), и молодой человек обнаружил, что такое интригующее поведение этой девушки привлекает к себе куда больше внимания, чем он хотел бы.

Чувствуя на себе его взгляд, но, к счастью, не сознавая, что происходит у него в душе, Горация постаралась сосредоточиться на других проблемах и тихонько сказала Кэролайн:

— Скажи мне правду, что ты думаешь? Ты можешь говорить совершенно откровенно.

— Насчет Джорджа и Фрэнсис?

— Да.

Кэролайн помедлила, и Горация успела вставить:

— Я не обижусь. Послушала бы ты, что мама говорит.

— В таком случае, должна сказать тебе, что я шокирована.

— Это такое бестактное поведение, правда?

— Просто ужасное. Дело не в том, что они обошли закон, поженившись в Шотландии… хотя, я думаю, что этот закон дурацкий, ведь они же не кровные родственники. Нет, мне кажется ужасным то, что Джей-Джей умер всего пять месяцев назад.

— Как говорится, еще и остыть не успел.

— Вот-вот.

— Кэролайн, как ты думаешь, а у них не могло быть какой-нибудь связи еще до смерти Джей-Джея?

— А что, твоя мать так считает?

— Ей кажется, что Джордж уже был до безумия влюблен в Фрэнсис, но я слышала, что мама говорила Элджи, что едва ли имела место супружеская измена.

— Да, я согласна. Но что-то уж слишком быстро Джордж воспользовался наследством своего брата.

— Да и Фрэнсис оказалась такой черствой!

— Возможно, мы судим чересчур жестоко, — задумчиво отозвалась Кэролайн. — Возможно, она была убита горем и попыталась найти утешение с мужчиной, так похожим на ее покойного мужа.

— Думаю, что во всех наших рассуждениях есть доля истины. И все же меня несколько угнетает, что Фрэнсис навсегда останется моей родственницей.

Кэролайн засмеялась.

— Горация, ты неподражаема, — она понизила голос почти до шепота. — Что ты думаешь о портрете после того, как увидела оригинал?

Горри улыбнулась, взглянув в глаза Кэролайн:

— Художники были к нему несправедливы. Во плоти он выглядит куда более волнующим. Но мне кажется, что это ужасный негодяй.

Кэролайн изумленно взглянула на подругу:

— Почему ты так решила? Мне он всегда казался положительным молодым человеком.

— Думаю, с вами он действительно такой. Но разве ты не говорила мне, что однажды он обманул и бросил какую-то девушку?

— Ну, я бы так не сказала. Он был безумно влюблен в одну женщину, которая была старше его на много лет. И все же она была еще очень красивой, понимаешь? И она разбила его сердце, потому что вышла замуж ради денег за какую-то старую развалину. Не далее как сегодня Мэри сказала мне, что Джон Джозеф до сих пор тоскует о ней.

— И все же я уверена, что он притворяется.

Кэролайн взглянула на Горацию и покачала головой. Времена, о которых люди будут позднее вспоминать как о периоде викторианской строгости, еще не начались. Королева была еще слишком молода и счастлива, чтобы думать о морали. Но даже для своего времени Горация была исключением. Немного бы нашлось настолько откровенных семнадцатилетних девушек. Дело было в том, что Горри считала лицемерие самым отвратительным пороком из всех, что существуют на свете.

Наконец, Кэролайн пришла в себя, засмеялась и сказала:

— Ты действуешь на меня освежающе. Может быть, останешься с нами пообедать, Горация? Ты поможешь нам стряхнуть с себя унылое настроение.

— Но мама ждет меня.

— Мы можем отправить посыльного с запиской, чтобы она не волновалась. Останешься? Тогда у тебя будет много времени, чтобы поиграть с крошкой Чарльзом, пока ему не надо будет отправляться в постель.

— С удовольствием, — ответила Горация.

После чая миссис Уэбб Уэстон, собиравшуюся вновь расплакаться, уложили в постель до возвращения Фрэнсиса с дежурства; она твердо верила в то, что ее зять способен исцелить ее от всех болезней. Мэри и Матильда, которые на следующий день должны были возвращаться в Париж, отправились на Бонд-стрит, чтобы успеть обойти все магазины. И случилось так, что Горация, полюбовавшись полчаса на младенца в детской и спустившись по лестнице, обнаружила в гостиной лишь Джона Джозефа, разглядывающего собственный портрет на фоне Саттона.

Не без задней мысли Горация подошла к нему и встала рядом, снова ощутив на себе взгляд темно-синих глаз, очень похожий на те взгляды, которые бросали на женщин Джордж и покойный Джей-Джей.

— Этот дом кажется на картине таким крошечным, — сказала она без долгих вступлений, — но Кэролайн говорила мне, что на самом деле это не так.

— Да? А что она вам еще о нем говорила?

— Больше ничего.

Они повернулись и взглянули друг на друга. Все было естественно: воспитание не позволяло им лгать и притворяться.

— Вы — очень необычное дитя, леди Горация, — медленно проговорил Джон Джозеф.

— Вы употребили это слово, чтобы поставить меня на место?

— Вовсе нет. Я думаю, назвать кого-то необычным — это комплимент.

— Вы решительно не хотите взглянуть правде в глаза, капитан Уэбб Уэстон. Мне уже семнадцать лет, и я не нуждаюсь в гувернантке. Я имела в виду не эпитет, а существительное.

Джон Джозеф отвел глаза.

— Вы хотели бы узнать больше об этом доме? — спросил он.

— Да, очень.

— На нем лежит древнее проклятие.

— Правда? А кто его проклял?

— Королева Англии. Это было очень давно. Ее звали Эдит. Она была племянницей короля Кнута.

— А за что она прокляла замок?

Джон Джозеф улыбнулся уголком рта, и взор его синих глаз сделался слегка насмешливым, когда он произнес:

— Думаю, она повздорила со своим мужем. А вам, должно быть, известно, на что способны женщины, когда хотят отомстить.

— Нет, — ответила Горация, встряхнув головой так, что ее кудри, собранные в изысканную прическу, блеснули в мерцании свечей. — Нет, я не знаю, на что способны женщины. Мои братья знают… или знали… а я — даже не представляю себе.

— Я вижу, у вас острый язычок.

— Да ну? Капитан Уэбб Уэстон, я прошу вас, перестаньте меня дразнить. Мне куда интереснее послушать об этом проклятом замке, чем спорить с вами.

Джон Джозеф громко рассмеялся:

— У вас удивительный характер! Ну, что ж, прекрасно. В 1048 году этот дом был проклят и обречен познать смерть, безумие и отчаяние; все это должно было иметь непосредственное отношение к его наследнику. Замок построило семейство Бэссеттов во времена короля Джона, — всех предыдущих владельцев поместья настигла нелегкая смерть, — а затем Бэссетты были вынуждены покинуть Саттон. Потом замок переменил множество хозяев, и каждый раз проклятие сбывалось. Наконец, сэр Ричард Уэстон, придворный Генриха VIII, получил это поместье из рук самого короля.

— Кэролайн сказала, что именно он построил замок в том виде, в каком он остается по сей день.

— Да. В то время он, должно быть, выглядел чудесно. Веселые люди, ароматы блюд, суета и радость.

Губы Джона Джозефа сжались, и Горация спросила:

— Почему же вас огорчает, что когда-то там жило счастье?

— Потому что я нахожу отвратительным, что такой красоте суждено было погибнуть.

— А из-за чего она погибла?

— Из-за проклятия. Ни один из Уэстонов не был счастлив в этом доме, а во время гражданской войны им даже пришлось покинуть замок.

— Правда?

— Да. Говорят, что в то время Карл I втайне посещал Саттон, и ему явился призрак Анны Болейн, который могут увидеть только особы королевской крови.

Горация вздрогнула:

— Как мрачно!

Джон Джозеф улыбнулся:

— Да, очень мрачно, леди Горация. Итак, род Уэстонов понемногу угасал, и наконец от него осталась одна-единственная женщина — Мэлиор Мэри, которая, судя по слухам, сошла с ума и предоставила замку медленно угасать вместе с собой.

— А она не вышла замуж?

— Нет. Несмотря на то, что была красива и богата, она лишилась всего из-за любви — или, вернее, из-за ее отсутствия.

— Как печально!

— Да.

По этому односложному ответу Горация поняла, что сестра Джона Джозефа была права и что он до сих пор испытывает сильные чувства к женщине, которую полюбил однажды.

— Значит, она предпочла остаться в одиночестве, чем выйти замуж за нелюбимого, — сказала Горри.

— Да.

— Что ж, с моей точки зрения, она сделала неправильный выбор.

Джон Джозеф озадаченно взглянул на нее, и она продолжала:

— Я на ее месте скорее вышла бы замуж за какого-нибудь милого добряка, чем решилась бы затвориться в этом гниющем замке и дожидаться смерти.

— Как живописно сказано!

— Вы что, не согласны со мной?

— Я не так много думал на эту тему. Как бы то ни было, мисс Уэстон была в родстве, хотя и не кровном, с моим дедом, Джоном Уэббом. И она оставила ему в наследство поместье, поставив условие, чтобы он принял вторую фамилию — Уэстон. Так мы и стали Уэбб Уэстонами из поместья Саттон.

— А вас не коснулось проклятие?

Джон Джозеф горько рассмеялся:

— Ну, что вы! Существует множество куда более тонких способов уничтожить человека, чем простое убийство. Например, мой отец: он разорился, и это в буквальном смысле слова уничтожило его.

— Он что, растратил все деньги?

— Все до последнего пенни. Саттон выпил из него всю кровь. Из Саттонского леса было продано древесины на двести тысяч фунтов; Мелиор-стрит и Уэстон-стрит тоже были проданы, не говоря уже об Уэбб-стрит; в конце концов, нам пришлось покинуть замок и сдавать его внаем. Из всех нанимателей лишь одна женщина обращалась с ним хорошо… — Джон Джозеф отвернулся и стал смотреть в окно на фонари, уже зажегшиеся на улицах ранним зимним вечером. — А когда она уехала, каждый, кто арендовал замок буквально считал своим долгом что-нибудь украсть. Мебель, картины, книги — все увели у нас прямо из-под носа.

— И что же вы собираетесь делать?

— Я хочу поручить замок лондонским агентам, чтобы они все как следует рассчитали и постарались извлечь из него хоть какой-то доход.

— А продать?

— Я еще не решил. Может быть, этим все и кончится.

Оба замолчали, и внезапно стали слышны тысячи звуков шумного семейного дома. Наверху, в детской, расплакался маленький Чарльз, затем раздалось воркование Кэролайн, утешавшей ребенка, потом послышались шаги няни. В спальне верхнего этажа миссис Уэбб Уэстон глубоко вздохнула и с глухим стуком уронила на пол книгу; в комнате, где жили слуги, кто-то ворошил угли в очаге. На улице перед домом остановилась карета, и послышался голос Фрэнсиса, мурлыкавшего какую-то мелодию; Риверс четким размеренным шагом пересек зал и открыл дверь хозяину. Вдобавок ко всему этому оркестру ощущались ароматы жарящейся свинины, шалфея, лука и яблочного соуса: на кухне готовился обед.

— Это счастливый дом, правда? — спросила Горация.

— Да, очень.

— Но разве нельзя превратить Саттон в такое же милое, уютное гнездышко?

— Нет. Он слишком большой и слишком унылый.

— Но ведь во времена сэра Ричарда Уэстона он был гораздо веселее?

— Тогда еще не было печальных воспоминаний.

— Я могла бы снова сделать этот дом счастливым, — сказала Горация.

Джон Джозеф повернулся и, ошеломленный, воззрился на нее. Один локон выбился у нее из прически и упал на шею, отчего девушка казалась слегка растрепанной. Но, несмотря на это, она оставалась самой прекрасной из всех девушек, когда-либо попадавшихся на глаза Джону Джозефу.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Только то, что сказала.

К его удивлению, Горация сделала шаг вперед и взяла его за руку.

— Я хочу выйти за вас замуж, капитан Уэбб Уэстон. Я В этом совершенно уверена, потому что люблю вас.

Он не ответил. На него нахлынули отдаленные воспоминания; перед его внутренним взором снова предстало ужасное поле битвы и собственная смерть; он вспомнил свой детский кошмарный сон. И еще он отчетливо вспомнил цвет волос женщины, сидевшей у его смертного одра: волосы ее пылали, словно осенняя листва, и были точь-в-точь такие же, как у леди Горации Уолдгрейв.

— Что вы говорите! — воскликнул он резко, почти грубо.

— Я влюбилась в вас с первого взгляда. Не смейтесь! Ведь у Ромео и Джульетты так все и произошло.

— Это было в пьесе.

— Но пьеса основана на жизни.

И тут Джон Джозеф потерял дар речи, потому что эта сумасшедшая упала перед ним на одно колено со словами:

— Скорее отвечайте! Через минуту сюда придет Фрэнсис. Капитан Уэбб Уэстон, принимаете ли вы мое предложение?

Наконец Джон Джозеф пришел в себя и грубо расхохотался.

— Поднимитесь немедленно, — сказал он.

— Нет, не поднимусь. Джон Джозеф, вы женитесь на мне?

— Нет, леди Горация, — ответил хозяин замка Саттон. — Ни за что.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В ту январскую ночь, когда новый хозяин замка Саттон отправился проститься со своим наследством, наступили страшные морозы. Белые деревья застыли под небом, сверкавшим звездами, похожими на искристые алмазы в черной пустоте; земля оцепенела под луной, мерцавшей, словно цыганская брошь. Все вокруг притаилось, и даже лисица не выползала из своей норы. Единственным звуком оставался треск ледяной корки под колесами карсты Джона Джозефа, которая медленно ползла вперед. Кучер замотал шею дюжиной шарфов и надел рукавицы до локтей, чтобы спастись от мороза.

Они выехали из Гилдфорда в шесть часов, отчасти из-за того, что хозяину пришел в голову каприз взглянуть на особняк в темноте, а отчасти — потому что Джон Джозеф должен был выполнить свое обещание и нанести визит овдовевшей леди Ганн, бывшей гувернантке мисс Хасс. Но теперь, когда копыта лошади заскользили по деревянному мостику, соединявшему берега реки Уэй, покрытой льдом, Джон Джозеф пожалел об этой идее.

Увидев этот ледяной покров на реке, Джон Джозеф вспомнил далекое прошлое, вспомнил, как много лет тому назад он на берегу этой реки стал мужчиной, и улыбнулся при воспоминании о нагой и прелестной Кловерелле. А потом он вспомнил, как такой же зимней ночью он овладел Маргарет Тревельян, вспомнил ее тело, прикрытое лишь темно-синей амазонкой.

Джона Джозефа охватило беспокойство, и он выглянул из окна карсты в ночную темноту, иссеченную белыми корявыми ветками деревьев. Каким большим и удивительным был этот лес, когда саксонские короли охотились в этих местах — перед тем, как было произнесено проклятие. Но теперь все было уничтожено распродажей леса из-за необходимости оплатить долги Уэбб Уэстонов. Джона Джозефа передернуло от раздражения. Какие скверные дела! И вдруг непроизвольно перед ним возник образ Горации Уолпол — что за восхитительное и необычное дитя. Как жаль, что она так молода и не может сравниться с Маргарет.

Карета сделала поворот, и Джон Джозеф увидел впереди, несколько левее, неясные очертания мрачной громады замка с темными слепыми окнами. Юношу вновь захлестнули старые чувства: страх, ненависть, ощущение вины.

Перед Центральным Входом, на булыжниках, которыми некогда был вымощен четырехугольный двор, ярко горел костер, и как только экипаж подъехал ближе, Джон Джозеф смог разглядеть странные пляшущие тени на терракотовой кирпичной стене особняка сэра Ричарда Уэстона. Там, в таинственном и магическом отблеске костра, Кловерелла и ее сын танцевали босиком под аккомпанемент флейты.

Джон Джозеф с изумлением глядел, как две пары маленьких ног притопывали и подпрыгивали, словно возвратились стародавние времена. Это было замечательное зрелище, но все же гудение пламени и мысль о том, что Кловерелла происходит из рода ведьм заставили Джона Джозефа вздрогнуть. Не нашла ли ее прабабка свою смерть в таком же огне?

Затем, стряхнув оцепенение, он позвал из окошка кареты:

— Кловерелла! Эй, Кловерелла! Это я, Джон Джозеф.

Она взглянула вверх и, продолжая танцевать, взмахнула рукой, указывая Джею на хозяина, который подъезжал к замку Саттон. Джей, несмотря на свой пятилетний возраст, отвесил короткий поклон и почтительно замер на месте. Джон Джозеф не мог оторвать глаз от ребенка, гадая, был ли это его собственный сын, или к этому был причастен Джекдо.

Когда карета остановилась и Джон Джозеф приблизился к мальчику, он понял, что его внешность не сможет ничего ему подсказать. У Джея были такие же ореховые глаза, как у матери, и темные, густые волосы. Уж не был ли носик ребенка слишком похож на красивый прямой нос Уэбб Уэстона? Но улыбка — разве она не напоминала улыбку Джекдо?

В полном замешательстве молодой мужчина взглянул на Кловереллу, но та только пожала плечами и засмеялась:

— Ничего не скажу.

— Но я только хотел знать, он мой или нет?

— Джей принадлежит только самому себе, хозяин. Ну, не хотите зайти выпить пива?

— Да. Но ненадолго. Впрочем, времени хватит, чтобы обсудить с тобой твое будущее.

Кловерелла улыбнулась ему дразнящей улыбкой:

— Я думаю, что будущее само о себе позаботится.

— И что же это должно означать?

— Ничего особенного, сэр, — ответила она так, словно в действительности подразумевала «вес».

Они прошли через Центральный Вход и оказались в темном Большом Зале. Костер, пылавший во дворе, бросал отсветы на окна с витражами, и те вспыхивали то рубиновым цветом, то иссиня-черным, то золотым. Время от времени блики падали на щиты с гербами, и голова сарацина с высунутым языком, венчавшая шлем Уэстонов, внезапно показалась почти живой.

— Он выглядит почти забавным, — сказал Джон Джозеф.

— Вот потому-то я и разожгла костер. Чтобы поприветствовать нового хозяина. Но мне почему-то казалось, что вы приедете сюда с невестой.

— О чем ты говоришь, Кловерелла?

— О, у меня просто возникло предчувствие, что вы наконец-то встретили того, кто вам нужен.

— Вы с Джекдо только возитесь со своими предчувствиями и больше ничего не делаете. Ты никогда не пыталась подумать головой? Как я мог кого-нибудь встретить? Я был в Лондоне, улаживал дела отца и передавал Саттон агентам.

— Но ведь в Лондоне есть женщины, не так ли?

На это Джон Джозеф ничего не смог ответить. Он молча проследовал за Кловереллой через Большой Зал и налево.

— Я разожгла камин в библиотеке и принесла немного эля из кладовой. Сейчас я зажгу свечи. Садитесь и устраивайтесь поудобнее. Иди сюда, Джей. Забирайся в свое гнездышко, дорогой мой.

Она подтянула к очагу подушку, а малыш забрался под одеяло, помахал рукой Джону Джозефу и свернулся клубочком, закрыв глаза.

— Он часто здесь засыпает. Это самое теплое местечко.

Джон Джозеф полез в карман и сказал:

— Вот, Кловерелла, ради Бога, купи ему какой-нибудь одежды и обувь. Он выглядит совершенным оборванцем. Если вдруг он мой, мне не хотелось бы…

— О, не стоит беспокоиться, хозяин. Он еще не вырос из той одежды, что у него есть. Ему хватает и горячей еды, и всего. А самое главное — у него есть любовь и ласка. А рваные штанишки не в счет.

— Но для меня это важно. Вот, возьми.

— Спасибо, — она положила гинею на каминную полку и налила Джону Джозефу пива. — Ну, какие будут распоряжения насчет дома?

— Я хотел бы, чтобы ты оставалась здесь и присматривала за ним. Само собой, агенты пришлют сюда представителя, чтобы он провел инвентаризацию…

— А что это такое?

— Список всего имущества, которое есть в замке, — чтобы жильцы ничего не могли украсть. Впрочем, большую часть всего и так уже растащили.

Он пробежал глазами по книжным полкам и добавил:

— Кажется, половины книг не хватает.

— Так и есть. Уверена, что каждый жилец — за исключением леди Дэйви — прихватил с собой по несколько штук.

— Это недостойно, — произнес Джон Джозеф, внезапно вскочив с места и принявшись расхаживать взад-вперед по библиотеке. — На самом деле, мне следовало бы продать это гиблое место и покончить со всем одним махом.

— Так почему же вы этого не сделаете?

— Не знаю, — он остановился прямо перед Кловереллой. — Однажды в этой самой комнате мне приснился сон, Кловерелла. Сон, в котором смерть пришла ко мне в образе птицы. Она сказала мне, что в часовне находится спрятанный портрет сэра Ричарда Уэстона. И еще она сказала мне, чтобы я продал Саттон, когда стану его владельцем. И все же я колеблюсь.

— Почему? Этот замок еще никому не приносил удачи.

— Я знаю. Ты что, думаешь, я не верю в проклятие? Просто все дело в том, что мне очень тяжело расставаться с вещами и с людьми.

Джон Джозеф сказал правду. Когда он родился, в небесах восходил знак Рака, и для того чтобы разжать клешни, Джону Джозефу, как и всем, чьим характером управляет этот знак, нужно было оказаться почти на краю гибели.

— Да, — отозвалась Кловерелла. — Это я уже поняла, но мне кажется, что вам следует отбросить прочь все сантименты и подумать о будущем.

Затем она почти небрежно добавила:

— Говорят, лорд Дэйви очень состарился.

Джон Джозеф пристально взглянул на нее:

— Ты что, хочешь сказать мне, что скоро Маргарет станет свободна?

Кловерелла подошла к огню, чтобы подбросить полено, и повернулась к Джону Джозефу спиной.

— Сколько лет прошло с тех пор, как вы видели ее в последний раз? — спросила она сдавленным голосом.

— Пять.

— Тогда я вас поздравляю, — ответила колдунья, поворачиваясь и вытирая ладони о юбку. — Я имела в виду, что вы должны заглянуть в истинное будущее. Вы просто дурак, Джон Джозеф. Я даже жалею, что вы были моим любовником. Мне противно думать о том, что я любила глупца.

Краска гнева прилила к щекам Джона Джозефа, и он произнес:

— Кловерелла, каждый раз, когда мы с тобой ссорились, это было из-за нее. Я думаю, ты просто ревнуешь и завидуешь.

— Тогда нам снова не придется расстаться друзьями, но расстаться мы все же должны. Я позабочусь о вашем особняке, сэр, если вы все еще хотите этого, — Кловерелла шагнула вперед и заглянула в глаза Джону Джозефу. — Иногда судьба указывает человеку путь. Нет, более того, она даже пытается вести человека по верному пути, ибо перед каждым из нас всегда открыты две дороги. Но если вы откажетесь от той, настоящей, дороги, что ж, тогда вам сможет помочь лишь Господь Бог. Чтобы вернуться в точку выбора, вам придется претерпеть много горя.

— Я не верю тебе, — ответил Джон Джозеф. — Я верю в то, что я — сам хозяин своей судьбы и способен управлять обстоятельствами.

— В таком случае, мне остается лишь подарить вам свое благословение и надеяться на то, что зло не коснется вашей души. Доброй ночи, сэр.

И с этими словами Кловерелла вышла из комнаты, оставив Джона Джозефа наедине со спящим мальчиком. Он долго стоял, глядя на языки пламени, а потом наклонился и посмотрел в лицо Джею. Под этим пристальным взглядом малыш заворочался и проснулся. Обнаружив, что остался один на один с незнакомцем, мальчик совсем не испугался.

— Джей? — обратился к нему Джон Джозеф.

— Да, сэр?

Мальчик зевнул и потянулся, обхватив руками голову.

— Твоя мать никогда тебе не называла имя твоего отца?

— Нет, наверное, нет, сэр. Так это вы — мой папа?

Не успев даже как следует подумать, Джон Джозеф машинально повторил вслед за малышом:

— Нет, наверное, нет.

— О, Господи, — вздохнул мальчик. — А мне хотелось бы, чтобы это были вы.

— Тебе не хватает отца?

— Нет. Но я не хочу, чтобы вы уходили.

— Не волнуйся, Джей, — сказал Джон Джозеф, выпрямляясь и подбирая свой плащ. — Я вернусь поиграть с тобой. Я постараюсь приезжать сюда каждый год.

Невинное дитя улыбнулось ему, не сознавая, что единственная мысль владельца замка Саттон заключалась в том, что Маргарет Дэйви скоро овдовеет и будет свободна.

Жар костра, пылавшего во дворе, был ничто по сравнению с огнем, пылавшим в его сердце. Джон Джозеф бодро потирал руки, преисполнившись новых планов и надежд. Он уйдет в отставку, восстановит Саттон и добьется того, чтобы женщина, перед которой он преклонялся всю жизнь, была рядом с ним. За годы разлуки с замком воображение Джона Джозефа далеко не ушло; его взгляд в будущее был узким, словно он смотрел в туннель; душа его была пустой, словно раковина, лишившаяся своего обитателя. Он не заслуживал ничьей помощи.

Но он не знал, что Кловерелла уже устала бездеятельно смотреть на такое положение дел. За свою жизнь она очень редко пускала в ход искусство, доставшееся ей по наследству от ведьмы Кловереллы. Но теперь она почувствовала, что настало время применить эту силу. И еще она знала, что если употребит колдовскую мощь неверно, ей придется заплатить за это.

Впрочем, теперь ей нужно было думать лишь о том, что предстояло совершить. Под ее пальцами комочек воска превратился в женскую фигурку, увенчанную пучком волос, собранных с того места, — где леди Дэйви обычно сидела в церкви св. Иоанна в Уокинге. Затем из жестянки, запрятанной в складках платья, она извлекла пять волосков Джона Джозефа, снятых Кловереллой с воротника его плаща, когда она помогала ему раздеться. Потом она слепила мужскую фигурку и приделала к ней волосы Джона Джозефа. На лице колдуньи заиграла торжествующая улыбка. Она достала заложенный между страницами старинной книги бумажный конверт, в котором находился целый локон волос Маргарет. Кловерелла улыбалась. Этот локон она срезала с головы своей госпожи, когда та дремала, много лет назад, во времена властвования миссис Тревельян в замке Саттон. Подобно своей знаменитой прабабке, Кловерелла была научена собирать волосы тех, кто однажды мог оказаться ее врагом.

И вот, произнеся вслух: «Сердце Джона Джозефа Уэбб Уэстона», она слепила маленькое восковое сердечко и, пока оно еще не остыло, вдавила внутрь локон волос. Она пометила сердечко инициалами Джона Джозефа и приколола его булавкой к мужской фигурке. Потом она воскликнула: «Эвоэ! Встретились с похотью, расстались с отвращением!» — и вырвала из затвердевшего сердца один волосок.

Заклятие было почти готово. Она снова воскликнула: «Эвоэ! Эвоэ! Когда все проходит, умирает и любовь!»

Она наклонилась над фигурками и, открыв маленькую шкатулку, поместила внутрь фигурку Джона Джозефа. Потом она взяла восковую леди Дэйви и отправилась вместе с ней обратно в библиотеку.

Джей спал так же мирно, как когда она уходила, а в кулаке его была зажата золотая гинея, которую Джон Джозеф, по-видимому, уходя, оставил мальчику. Кловерелла наклонилась, чтобы поцеловать его, а затем подошла к камину и, глядя в огонь, принялась перекладывать из руки в руку восковую куклу. В конце концов ей пришла в голову мысль получше, чем просто уничтожить Маргарет. Она подошла к двери и вышвырнула фигурку вон.

— Убирайся, — произнесла она. — Исчезни и сгинь. Саттон и его хозяин больше в тебе не нуждаются — и никогда больше не будут нуждаться.

— Что случилось, Джон Джозеф? Вы так бледны.

Леди Ганн заботливо склонилась над ним, слегка расплескав свой портвейн. Бывшая мисс Хасс, овдовев, пристрастилась к спиртному: вино помогало ей предаваться знойным мечтам юности, в которых она распутничала с молодыми военными.

Она совсем высохла и отощала от возраста и пьянства, что в сочетании с плоской грудью и костлявыми бедрами делало ее совершенно непривлекательной. Было даже непонятно, женщина это или мужчина, когда она в своем черном атласе и черной траурной шапочке склонилась над бедным капитаном, который нервно пощипывал усы и теребил носовой платок.

— Ничего, мисс… леди Ганн. Легкая боль, и больше ничего.

— Выпейте еще, — последовал совет, а за ним — щедрая порция утешительного для обоих портвейна.

Именно в этот момент Кловерелла выдернула первый волосок из сердца восковой куклы; этот ритуал ей предстоит повторять каждую неделю, до тех пор, пока не исчезнет весь локон. Джон Джозеф почувствовал настоящую физическую боль в самых потаенных глубинах сердца.

— Потеря вашего бедного отца — это было так ужасно. Я очень расстроилась на похоронах. Я так вам сочувствую.

Поскольку леди Ганн унесли домой с похорон в полном бесчувствии, — она, должно быть, как следует подкрепилась, чтобы спастись от холода, — Джон Джозеф не смог сдержать кривой улыбки.

— Ах, эти старые времена, — продолжала она, прервавшись только для того, чтобы сделать очередной глоток. — Вы помните то ужасное Рождество, когда потерялся Сэм Клоппер? И подумать только, что его нашли через столько лет! А вы знаете, что после этого несколько человек написали похожую сказку — о ребенке, который, играя в прятки, прятался в старом дубовом сундуке, — словно бы они сами все это придумали?

— Нет, я не знал.

— Да-да. Просто невероятно, как широко становятся известны подобные истории. А в другой раз за игрой в вист мне сказали, что молодой мистер Диккенс… Кстати, вы читали «Николаса Никльби»? Это весьма забавно, но ведь чистейший вздор! Так вот, мистер Диккенс услышал историю бедной мисс Мэлиор Мэри Уэстон и очень впечатлился.

— Правда?

— Да, — леди Ганн допила свою порцию. За стаканом она превращалась в великолепную собеседницу, а в остальное время была несколько замкнутой. — И я уверена, что именно такой персонаж — пожилая женщина, обрекшая себя на одиночество в своем доме и ждущая, когда все вокруг придет в упадок, — обязательно появится в его следующем романс.

— О, Господи, — вздохнул Джон Джозеф.

На самом деле его все это не интересовало. В его мозгу вертелись самые разнообразные мысли, а сильнее всего его занимала необходимость успеть в Гилдфорд до тех пор, пока дорога не замерзнет окончательно и не станет непроходимой. Кроме того, он думал о множестве вещей, которые не приходили ему в голову с тех пор, как он отправился в Европу: он беспокоился о том, что жизнь проходит, что в этом году ему исполняется уже двадцать восемь, а он до сих пор предпочитает общество падших женщин, что его будущее не предоставляет ему никаких перспектив, кроме жизни капитана иностранной армии. Он в раздражении вскочил со стула.

— У вас больше ничего не болит, дорогой Джон Джозеф?

Волосы леди Ганн выбились из-под шапочки; присмотревшись к ним, Джон Джозеф с ужасом обнаружил, что это парик.

— Нет. Но мне в самом деле пора идти. Дороги стали очень плохи. Вы меня простите?

— Нет, не прощу, — ответила она, лукаво прищурившись. — Вы так редко ко мне заходите, негодный мальчишка.

В ее глазах появился особый блеск, заставивший Джона Джозефа нервно попятиться к двери.

— Я постараюсь загладить эту вину. Я буду навещать вас всякий раз, когда окажусь в Англии, — он щелкнул каблуками и поклонился по-военному. — До свидания, дорогая леди Ганн.

Она подняла свой стакан с портвейном, чудесным образом снова оказавшийся полным до краев, и произнесла:

— Я пью за вас, мой очаровательный капитан. Наблюдая, как вы играете со своими оловянными солдатиками, я уже знала наверняка, что вы станете военным. Адью, адью.

Она попыталась поцеловать его, но не смогла — для этого нужно было сделать чересчур большое усилие — и рухнула обратно на стул.

— До свидания, леди Ганн. Если все будет хорошо, увидимся через год.

Но этим словам, хотя они и были сказаны искренне, не суждено было оправдаться: как только Джон Джозеф вернулся в Вену, он получил приказ отправляться в Польшу.

Итак, когда через некоторое время Горация Уолдгрейв спросила: «Ты не получала каких-нибудь вестей от Джона Джозефа?» — его сестра Кэролайн ответила:

— Нет, его послали в Краков. Там же сейчас мятеж, ты понимаешь.

— Австро-Венгерская империя чересчур велика, чтобы все держать под контролем, — печально отозвалась Горри.

— Чересчур велика и неспокойна. В один прекрасный день там начнется страшная резня.

— Не говори так, — очень серьезно возразила Горация. — Мне не хотелось бы думать о том, что твой брат подвергает себя опасности. Мне от этого становится очень грустно.

Кэролайн рассмеялась:

— Ну, в день свадьбы Аннетты мы не должны позволить тебе грустить. Давай сменим тему и поговорим о том, как прекрасен твой сегодняшний наряд.

Бедная Аннетта, которой уже начало казаться, что она до конца своих дней так и останется лишь помолвленной, наконец достигла исполнения своего самого сокровенного желания: она выходила замуж за Арчибальда Мани, который уже дослужился до полковника и сделался слегка чванливым.

Церемония состоялась в Уэстминстере, в церкви Св. Джеймса, где собралась вся семья: Элджернон и вдовствующая герцогиня, а также Джордж с женой (ей было всего двадцать лет, но в прелестных глазах ее уже читались опыт и понимание), Кэролайн и Фрэнсис Хикс. Леди Горация и Ида Энн шли за невестой как подруги, на одной было голубое платье, на другой — розовое, а в их прически были вплетены цветы.

После церемонии семейство собралось на ступенях церкви, чтобы сделать дагерротипический снимок. Затем все отправились в отель Уэбб на Кингс-стрит, в Ковент-Гарден, где состоялся праздничный завтрак. Леди Горация и Кэролайн сидели друг напротив друга и беседовали.

— Аннетта хотела, чтобы мы обе надели розовые платья, но я отказалась, — Горри рассмеялась и встряхнула огненными кудрями, собранными в высокую прическу. Кэролайн поймала себя на мысли, что ее братец — круглый дурак, если не влюбился в Горацию. Она была совершенно уверена, что между Ними что-то произошло, несмотря на то, что ни Горация, ни Джон Джозеф ничего не рассказывали.

Кэролайн вздохнула. Почему Джон Джозеф такой замкнутый? Она надеялась, что Мэри ошиблась, и Джон Джозеф уже давно и думать забыл о проклятой леди Дэйви. И она спросила более откровенно, чем рассчитывала:

— Тебе нравится Джон Джозеф, Горация?

Горри покраснела:

— Да… но без взаимности. Он думает, что я — ребенок. Глупая маленькая девочка, которой еще нужна гувернантка.

— Но он всего на десять лет старше тебя!

— Ему кажется, что он старше меня на сто лет!

— Тогда на твоем месте я бы выбросила его из головы. На свете существует множество молодых людей, которые мечтают лишь о том, чтобы положить сердце к твоим ногам.

— Это так ужасно звучит! И страшно глупо!

Кэролайн засмеялась:

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты когда-нибудь встречалась с Джоном Уордлоу?

— С кем?

— Это наш дальний родственник, он живет в Гастингсе… то есть, тогда, когда он приезжает в отпуск из армии, где находится почти все время. Когда он увидел, как ты проезжаешь мимо в экипаже по берегу моря, он был настолько потрясен, что бросился бежать вдогонку и упал. Получился даже небольшой скандал. Ты помнишь?

Горация улыбнулась:

— Да, кажется, помню. Я услышала чьи-то крики, но толком не разглядела, кто это был. Мы все были ужасно смущены и гадали, кто же из нас заставил его погнаться за экипажем.

— Ну, так вот, это ты.

— Я польщена.

— Он сейчас в Индии… что-то вроде военного шпионажа.

— Как интересно! А когда он вернется?

— Надеюсь, рано или поздно вернется. Вот его брат вернулся, чтобы сыграть свадьбу. В общем, у Джекдо…

— Джекдо?

— Это его прозвище. Джон Уордлоу, по прозвищу Джекдо. Так вот, у Джекдо есть брат и сестра, и оба они женятся этой весной. В этом году, кажется, все решили играть свадьбы.

Горация сосчитала, загибая пальцы:

— Аннетта, брат и сестра Джекдо… а что, есть еще кто-то?

— Да, благодарение Богу. Моей сестричке Матильде наконец сделали предложение. Этим летом она выходит замуж за красавца-француза. Свадьба будет в Париже, и мы с Фрэнсисом туда поедем.

— А Джон Джозеф там будет?

— Если ему удастся получить отпуск. Но если нет, то в этом году он не сможет попасть в Англию.

Горация на мгновение опечалилась, но потом ее русалочьи глаза снова вспыхнули веселым блеском.

— Но все же рано или поздно он вернется, — сказала она.

— Да, — медленно ответила Кэролайн. — Рано или поздно хозяин Саттона должен вернуться в свой замок.

Каждое время года приносило в замок новые перемены; весной алебастр лепнины становился белым и хрустящим, а кирпич отливал розоватыми бликами.

То же происходило и со Строберри Хилл в жаркий весенний день, когда графа и графиню Уолдгрейв увозили в тюрьму. «Скандал Уолдгрейвов» наконец-то добрался до них.

Накануне свадьбы Джордж жестоко избил полисмена. Это произошло в неделю скачек в Дерби, когда Джордж со своим дружком Уотерфордом возвращался с Кингстонской ярмарки. Целый год газеты наперебой требовали правосудия, и наконец дело дошло до суда. Приговор, присуждавший виновного к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в 200 фунтов, показался публике вполне удовлетворительным.

Однако все были удивлены тем, что Фрэнсис решила разделить заключение со своим супругом.

— Она, наверное, железная, — сказала Энн Элджернону, откладывая в сторону номер «Таймс». — Не могу понять, восхищаюсь я ею или нет.

— Ты должна ею восхищаться, — рассудительно ответил Элджи. — Она самая решительная женщина в нашем… да и в любом веке.

— Да… Но, Элджи, это ведь не значит, что я должна любить ее!

— Нет. А ты ее любишь?

— Определенно не люблю. Я думаю, что она решила пробраться в высший свет и делает это с помощью моих сыновей… обоих моих сыновей… Она использует их, как ступени лестницы. Бессовестная стерва.

— И тем не менее завтра мы должны навестить их. А потом, я думаю, мы могли бы сесть на поезд и отправиться за город.

— Куда именно?

— Думаю, лучше всего — в Уокинг. По Гилдфорденской дороге, — он с энтузиазмом ухватился за свою идею, словно взявшая след охотничья собака. — Там есть один, большой дом, который я хочу тебе показать. Он принадлежит этому молодому человеку, Джону Джозефу — брату Кэролайн. Когда я первый раз увидел его, я был потрясен.

Энн снова взяла в руки газету и ответила:

— Прекрасно, дорогой. А как он называется?

— Саттон. Я почти уверен, он тебе тоже понравится, Энн.

— Без сомнения, без сомнения, — пробормотала она, уже углубившись в колонки «Таймс».

Затем наступила тишина, и замок был временно забыт.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Никогда прежде мир не был столь прекрасен, Англия никогда не была столь прекрасна, Лондон не был столь прекрасен, как в тот день! И путешествие на поезде, шипящем, пыхтящем и выпускающем пар, как сказочный дракон, тоже никогда не было прежде столь волнующим. По крайней мере, именно так казалось майору Джону Уордлоу, словно сошедшему с картины в форме 9-го уланского полка: его недоверие к железной дороге совершенно пропало. Он вскочил на подножку вагона в Йоркбаунде с такой радостью, что при виде его хорошенькая пассажирка вся зарделась и долго не находила себе места, пока неотразимый, очаровательно прихрамывающий офицер устраивался напротив нес.

Но все ее надежды на то, что офицер завяжет с ней беседу, рухнули, когда он сперва достал последнюю книгу Чарльза Диккенса — «Лавка древностей», а потом, утомившись от чтения, принялся смотреть в окно с таким видом, словно никак не мог налюбоваться мелькающими пейзажами и весенним утром 1842 года.

— Вы приехали из-за границы? — рискнула обратиться к нему соседка.

— Да, я три года пробыл в Индии. И совсем забыл Англию. Забыл, как хороша бывает сельская местность.

— Она и вправду очень мила, — отозвалась девушка, глядя на усыпанные белыми цветами вишневые деревья под белоснежными облаками на голубом небе.

— Она великолепна, — сказал офицер. — Надеюсь, меня больше никогда не пошлют за границу.

— А вы далеко едете?

— До Йорка, а потом — в Скарборо. Повидаться с дедушкой.

На этом беседа оборвалась, и Джекдо снова принялся глядеть в окно, пожирая глазами сменяющиеся пейзажи и с каждым поворотом колес преисполняясь все большего восторга. Юная леди вздохнула, сдалась и обратилась к журналу.

Итак, под стук вагонных колес и свист паровоза, Джекдо углубился в свои мысли и принялся подводить итоги. Сидя в вагоне поезда, он оглядывался на прожитую жизнь и думал обо всем, что привело его сюда и сделало именно таким, каким он теперь был.

Прежде всего, он вспомнил детство; вспомнил, как боялся он разочаровать своего отца; вспомнил свою хромую ногу и лечебную обувь; и свой дар ясновидения.

Потом он подумал о школьных годах; о том, как ему хватало недели на то, чтобы уловить суть нового языка, и как он с жадностью набрасывался на чужие наречия; вспомнил о встрече с Джоном Джозефом, о своей братской любви к нему и о преклонении перед ним как перед героической личностью. Затем Джекдо вспомнил, как начиналась его зрелость, как он потерял невинность в объятиях мисс Фитц; вспомнил, как страстно влюблена была в него Мэри и как возненавидела его миссис Тревельян; вспомнил вкус губ цыганки Кловереллы.

Но ярче всего были воспоминания о Горации: каждую мельчайшую деталь драгоценных видений он перебирал, словно самоцветы в шкатулке. И наконец он вспомнил, как встретился с ней в Гастингсе, — и каким дураком себя выставил.

Поезд въехал в туннель, и Джекдо закрыл глаза. Он был спокоен. Единственное, о чем он сожалел, — это то, что когда-то пытался подавить себе наследственный дар ясновидения. Индия (несмотря на то, что он с радостью покинул се) научила его очень многому в том, что касалось психического развития. На постижение истинной сути раджа-йоги — царского пути совершенствования духа — не хватило бы и целой жизни, а он изучал ее всего три коротких года. Но с ее помощью он сумел достичь преддверия истины.

И он знал, что это путешествие к скалам Йоркшира поможет ему приблизиться к постижению истины еще на одну ступень. Ибо там его ожидал не только дед, но брат и сестра деда. Три древних отпрыска колдовского дома Фитцховардов ждали своего внука.

Джекдо стал вспоминать, что ему уже известно о них. Пернел, Джейкоб и Джеймс, внуки великого разбойника Джозефа Гейджа и прямые потомки Захарии Ховарда, сына герцога Норфолкского и цыганки, придворного астролога Генриха VIII.

Несомненно было то, что они все уже очень стары. Джекдо подсчитал, что Пернел, его двоюродной бабушке, должно быть уже девяносто четыре года, а деду Джейкобу и его брату-близнецу Джеймсу — по меньшей мере девяносто один. Все они родились в Испании, куда Джозеф Гейдж отправился по торговым делам и где он разорился после краха компании «Миссисипи». Не совсем ясно было то, каким образом Джейкоб, полковник испанской армии, смог получить титул пэра Англии от Георга III, при том что вся семья была известна как закоренелые якобиты.

Общепринятая версия гласила, что Джейкоб занимался торговлей между Англией и Испанией, но что произошло на самом деле, до сих пор оставалось загадкой. Но, как бы то ни было, Джейкоб обосновался в Англии, в Дорсете. Дом его находился высоко в горах над Скарборо. Время от времени его брат и сестра отваживались на нелегкое путешествие из Кастилии в Йоркшир, собирая всех родственников на встречу. Затем Джеймс и Пернел возвращались в Испанию и еще несколько лет проводили в разлуке с братом.

Джекдо знал об их могуществе. Мать говорила ему, что они унаследовали дар своей бабки Сибиллы. И вот он сидел в вагоне, любуясь мелькающими за окном английскими пейзажами, предвкушая встречу с тремя волшебниками и мысленно задавая им вопросы о тайнах жизни.

Прежде чем направиться к изящному дому Джейкоба Гейджа, возвышавшемуся, словно часовня, на вершине скалы, Джекдо прогулялся по каменистой тропинке к развалинам огромного замка, которые покоились на полоске суши, рассекающей надвое один из двух самых величественных и прекрасных в мире заливов. Повсюду, куда простирался его взор, переливались разнообразнейшие оттенки голубого и синего цвета; просторный небосклон соединялся с кобальтовой синевой моря. Вдали от берега катились белые пенные гребни волн, а у берега, где двумя подковами изгибались песчаные пляжи, прибой разбивался на мириады слепящих брызг. И лишь совсем вдалеке можно было разглядеть колосящуюся на полях пшеницу, — как знак того, что в мире существуют не только море и небеса.

Джекдо затаил дыхание. Эта торжественная панорама, свидетелем которой он сейчас стал, давала возможность явственно ощутить работу незримых сил и вспомнить, что очень скоро он услышит о вещах, слишком могущественных, чтобы понять их до конца.

Этим вечером, переодеваясь к обеду, он был весьма взволнован. До того он никогда не видел, чтобы все три мага из его рода собирались вместе (по крайней мере, он не мог вспомнить такого случая). Войдя в гостиную, он остановился и замер в изумлении.

Пернел сидела, гордо выпрямившись, на стуле с высокой спинкой, сжав руки на эбонитовом набалдашнике трости; пышные белоснежные волосы ее были зачесаны вверх и украшены тремя черными страусовыми перьями. На пальцах у нее были перстни из черного янтаря, платье было из черной тафты, и единственным светлым пятном на нем сверкала бриллиантовая брошь размером со спелую сливу. Эта брошь, казалось, жила своей собственной жизнью; при каждом вздохе хозяйки она переливалась тысячами многоцветных радуг.

Пернел поймала зачарованный взор Джекдо, довольно хихикнула и произнесла:

— Это мне оставил Джозеф Гейдж. Когда-то она принадлежала Инфанте. Вижу, она тебе понравилась.

Опомнившись, Джекдо низко поклонился и подошел к Пернел, чтобы поцеловать ей руку.

По сторонам от ее стула стояли братья-близнецы — родной и двоюродный дедушки Джекдо. Он слыхал от Хелен, что, когда они были маленькими мальчиками, различить их могла только их мать Сара, и теперь Джекдо мог в это окончательно поверить: перед ним стояли два одинаковых дедушки, два старика, седоволосые, но с ясным взором голубых глаз, не потускневших от времени.

— Дедушка? — неуверенно произнес Джекдо, и стоявший слева брат засмеялся.

— Как поживаешь, Джекдо? Ты уже видел моего брата и сестру, когда был совсем маленьким, но я уверен, что ты ничего не помнишь, так что позволь мне еще раз представить тебя. Пернел, дорогая, позволь мне представить тебе твоего внучатого племянника. Джеймс, это Джекдо.

Джекдо снова поклонился и предложил Пернел опереться на его руку: пора было отправляться к столу. Пернел шла очень напряженно и медленно, но ни разу не споткнулась. Джекдо заметил, что ее глаза не менее удивительны, чем у близнецов: прозрачные и светлые, открыто глядящие на мир.

— Вижу, я тебе понравилась не меньше, чем моя брошь, — сказала она. — Ты обязательно должен навестить меня в Испании. Надеюсь, ты хорошо говоришь по-испански.

— Да.

— Тогда мы будем говорить по-испански сегодня за обедом, потому что при слугах мы не должны быть чересчур откровенны.

И она с легкостью перешла на другой язык.

Они беседовали обо всем — о политической ситуации; о влиянии принца Альберта на королеву; о театре; о семье и первом ребенке Виолетты. Но о том даре, которым все они обладали, не было сказано ни слова до тех пор, пока с обедом не было покончено, и все не перебрались в комнату Джейкоба. Слуга задернул тяжелую бархатную штору и подбросил поленья в камин, который уже давно горел здесь, чтобы прогреть комнату перед наступлением холодной весенней ночи.

И вот, наконец, Джейкоб сказал:

— Джекдо, ты уже догадался, что мы пригласили тебя не просто так.

Джекдо подумал: «Вот оно, наконец», и помолился про себя о том, чтобы оказаться достойным этих магов и чтобы их древняя сила не заставила его совершенно растеряться.

— Да, сэр.

— Тогда садись, дитя мое.

— Сюда, — сказала Пернел. — На скамеечку у моих ног.

Джекдо повиновался и почувствовал, что бабушка положила руку ему на плечо. Он ощущал, как через ее пальцы в него входит поток силы. Джекдо стало страшно, но в то же время он стремился к новому знанию.

И тут, совершенно неожиданно, дядя Джеймс, вместо того чтобы рассказать ему что-нибудь, попросил:

— Расскажи нам о Карме.

Джекдо в замешательстве обвел их взглядом. Ведь он пришел к ним за истиной, — а они спрашивают его! Дедушка, словно прочтя его мысли, произнес:

— Мудростью надо делиться, Джекдо. Таков закон Вселенной. Расскажи нам, чему ты научился в Индии, что ты узнал о жизни и смерти.

— Сэр, я узнал всего лишь, что это — постоянный процесс… как смена времен года.

— И множество жизней сменяются одна за другой в рамках целого?

— Да. И каждый шаг, каждый участок пути, управляется законом Кармы.

— Расскажи нам, — попросила Пернел. Старики внезапно преобразились в глазах Джекдо.

Он не мог понять, какое волшебство творилось в этой комнате, окна которой смотрели на могучие утесы Скарборо, вылепленные руками богов, — но он видел, что старики снова стали молодыми. Он сидел в кабинете своего деда с тремя ровесниками; у всех четверых были темные волосы и блестящие глаза, все говорили о тайнах Вселенной на равных, как сестра и три брата. Джекдо тихо заговорил:

— Суть состоит в причине и следствии. Закон Кармы гласит, что мы порождаем события своими собственными действиями — дурными или добрыми; что мы пожинаем то, что посеяли.

— Но в действительности все гораздо сложнее, правда?

— Да, — ответил Джекдо, — гораздо сложнее. Считается, что лишь теперь, в этой жизни, мы изживаем последствия того, что сделали в прошлых воплощениях. Вы согласны с этой теорией, дедушка?

— До некоторой степени. Но я не верю в неизбежность. Нам дан выбор пути, поэтому мы способны покончить со следствиями.

— Я тоже в этом уверен, — сказан дядя Джеймс. — Перед каждым человеком все время лежат два пути. Все время.

— И всем правит Жизненная Сила? — спросил Джекдо.

— Все мы — ее часть; мы вышли из нее, в нее мы вернемся. Она всемогуща.

— А те, кто обладает нашим даром? В чем их предназначение?

— Им позволено взглянуть на узоры, которые плетет судьба.

Все умолкли, задумавшись над тем, как крута лестница мироздания; тишину нарушало лишь рычание ветра, налетевшего с моря.

— Так зачем вы меня пригласили? — медленно спросил Джекдо. — Какую роль я должен сыграть?

Все одновременно повернулись и взглянули на него; три пары глаз, не мигая, пристально рассматривали юношу.

Потом Джейкоб Гейдж тихо произнес:

— Для тебя еще не пришло время искать родную душу.

— Что? — Джекдо уставился на него совершенно ошеломленный.

— Мы знаем о ней, — сказала Пернел. — Ты мечтал о ней всю жизнь, а видел всего лишь раз.

Молчание ее племянника говорило красноречивее слов, и Джейкоб продолжал:

— Если ты найдешь ее сейчас, — а она не так уж далеко от тебя, — то другая душа никогда не сможет постичь истину. Она погибнет, так и не осуществив своего предназначения.

Джекдо ничего не ответил, и Джейкоб вновь заговорил:

— Некто, очень близкий тебе, — сейчас не обязательно говорить, кто именно, — носит на себе печать рока. Но твоя роль состоит в том, чтобы помочь ему здесь, на земле. Это предопределено, Джекдо, и ты не должен прикладывать усилий, чтобы разыскать женщину, которую любишь. Вес, что я могу, — это заверить тебя, что она обязательно придет, когда наступит время.

Другой юноша, не достигший просветления, воспитанный так же, как Джекдо, в грубости и дикости нравов британской армии, на его месте, должно быть, просто фыркнул бы и принялся разглагольствовать о том, что самое главное — это его собственная жизнь, а остальное пускай катится к черту. Но Джекдо выслушал деда очень внимательно.

— Значит, я должен просто ждать? — спросил он после паузы.

— В настоящее время для тебя это будет верным выбором.

— Я сделаю так, как должен.

Джекдо поклонился трем чародеям и внезапно рассмеялся, развеяв торжественную серьезность атмосферы. Его бабка взглянула в этот момент на него глазами женщины и подумала, как он привлекателен. Потомки мастера Захарии придвинулись ближе друг к другу и продолжили разговор о тайнах, пока над дикими заливами Скарборо не забрезжили первые лучи солнца.

— Леди и джентльмены, предлагаю вашему вниманию резной серебряный колокольчик, украшенный изображениями папы Клемента VII, проклинающего мздоимцев. Что вы мне предложите за этот раритет? Кто сказал: пятьдесят фунтов? Пятьдесят фунтов — раз. Шестьдесят фунтов? Семьдесят фунтов? Благодарю вас, мадам…

Руки взлетали вверх, как пробки, и речь аукционера привычно замедлилась. Двадцатый день «самого знаменитого в истории аукциона» подходил к концу. Прошло уже больше двух недель с тех пор, как галерея в Строберри Хилл превратилась в зал распродажи. Коллекция Горация Уолпола пошла с молотка, что вызвало бурную реакцию как у прессы, так и у частных лиц.

Энн находила происходящее совершенно ужасным и считала, что это несмываемое пятно на репутации Уолдгрейвов, но Джордж только пожимал плечами. В прошлом ноябре его освободили из тюрьмы, проводив со всей торжественностью, а дома его встретили радостью и фейерверками. А затем он изъявил желание распродать драгоценную коллекцию, покинуть Строберри Хилл и отправиться за границу. Рядом с ним стояла Фрэнсис, которая стала еще прекраснее.

— Это ее рук дело! — разъяренно сказала Энн Элджернону. — Дрянная девчонка! Вот как она заботится о наследстве своего мужа! Впрочем, ее отец ведь продавал карандаши на улицах! Какое ей дело до английской аристократии?!

Элджи нахмурил брови, как мастифф.

— Тебе бы следовало быть поосторожнее, дорогая. Здесь слишком много посторонних ушей.

— Ничем не могу помочь, — всхлипнула Энн. — С тех пор, как в нашу семью вошла Фрэнсис Брэм, у нас сплошные неприятности. Сначала — смерть Джей-Джея, потом — заключение Джорджа, а теперь — еще и это!

Элджи хотел было рассудительно заметить, что Фрэнсис нельзя винить за первые два несчастья, но, взглянув в лицо Энн, передумал. Вместо этого он очень кротко произнес:

— В «Таймс» пишут, что коллекция ничего не стоит.

Элджи был прав. И мало того: пародии на каталог коллекции Уолпола, выдержавшие восемь изданий, включали в себя такие редкости, как бородавка с носа Оливера Кромвеля, зернышко яблока из Сада Эдема и кобылка от скрипки, на которой пиликал Нерон, любуясь на горящий Рим.

Энн, которой все это уже давно осточертело, накинулась на Элджернона:

— Этим газетчикам легко говорить! А нашему родственнику Горацию Уолполу пришлось потратить на это всю жизнь.

Когда Энн была хозяйкой Строберри Хилл, она испытывала настоящую гордость, показывая посетителям любопытное собрание рисунков, портретов, акварелей, драгоценных камней, мечей, урн, статуй, китайских ваз, книг, манускриптов, мушкетов, медалей, монет, гобеленов, колец и часов, — всю эту груду безделушек, накопленную одержимым коллекционером.

Но подделок в коллекции не водилось, и недооценивать уникальное собрание, как это делала «Таймс», было просто глупо и несправедливо. Ведь среди всякого хлама можно было найти портрет Екатерины Арагонской кисти Гольбейна, миниатюры Рафаэля, бюст Калигулы, сделанный при жизни императора, издание Гомера, принадлежавшее Александру Поупу, и множество редчайших драгоценных рукописей.

И вот теперь шла уже третья неделя распродажи и надвигалась четвертая; уже двадцать пять тысяч человек посетили аукцион. Лучшие рукописи, монеты и редкие издания книг заказал Британский музей, а подборка брошюр попала в Букингемский дворец.

— Леди и джентльмены, — произнес мистер Джордж Робине, аукционер из Ковент-Гардена. — Я предлагаю веер из страусовых перьев, ручка которого была наполнена крыльями бабочек. Говорят, что некогда этот веер принадлежал русской императрице и достался леди Лауре Уолдгрейв от неизвестного поклонника, предположительно, венецианского аристократа. Веер изначально не входил в коллекцию Уолпола и был добавлен к ней после смерти леди Лауры. Итак, пятьдесят фунтов?

— Да, — произнесла Энн, сидевшая в первом ряду и сжимавшая каталог затянутой в перчатку рукой.

— Пятьдесят фунтов предлагает вдовствующая графиня Уолдгрейв. Кто больше? Благодарю вас, сэр.

Начался торг. За спинами посетителей стояли Джордж и Фрэнсис; никто их не замечал. Снаружи их ожидала карета, готовая доставить молодую пару в Дувр: сегодня ночью им предстояло переплыть Ла-Манш, чтобы оказаться во Франции и начать новую жизнь. Они уже собрали двадцать тысяч фунтов на распродаже коллекции Уолпола, а мистер Робине утверждал, что сумма выручки может достичь тридцати пяти тысяч. Джорджу было все равно, что станется с домом его предков: он рассчитался с самыми крупными долгами, женился на вдове своего брата, и теперь уже больше ничто не удерживало его в Англии.

Он повернулся спиной к аукционеру, но Фрэнсис потянула его за рукав.

— Сейчас твоя мать проиграет торг, — прошептала она. — Ее противник представляет частного коллекционера, и он сейчас предложит двести фунтов.

— Пускай мистер Хикс сделает ей подарок.

— Джордж, как ты можешь быть таким жестоким? Из-за этого нас никто не любит.

— Двести фунтов, кто больше? — произнес мистер Робинс. — Кто-нибудь предложит двести десять фунтов? Нет? Двести фунтов — раз, веер леди Лауры Уолдгрейв. Двести фунтов — два…

— Двести десять фунтов, — отчетливо произнесла Фрэнсис.

— Двести десять фунтов предлагает графиня Уолдгрейв. Кто больше?

Четыре человека повернули головы, и Фрэнсис почувствовала на себе четыре гневных взгляда: надменный и гордый — Энн, презрительно говоривший Фрэнсис, что она всего лишь безродная выскочка; злой — Элджернона, похожего на огрызающуюся собаку; ледяной — Горации, чьи глаза блестели, как изумруды на снегу; наглый и дерзкий — Иды Энн, явственно прошептавшей: «Стерва».

— Никого? В таком случае, двести десять фунтов — раз…

Фрэнсис увидела, что мистер Хикс пытается поднять руку, но вдовствующая графиня удержала его и покачала головой.

—…продан графине Уолдгрейв. Следующий пункт…

Семейство Хиксов не собиралось оставаться в зале больше ни на минуту. Энн поднялась со своего золоченого стула и стала пробираться к двери, даже не помедлив у того места, где ее первый муж замертво упал когда-то к ее ногам. В дверях она столкнулась с Джорджем и Фрэнсис.

Энн вздернула подбородок и хотела было пройти мимо, но мистер Хикс прошептал:

— Энн, я думаю, следует попрощаться.

Впервые за все время Джордж почувствовал уважение к своему отчиму, которого до сих пор считал круглым идиотом, не умеющим связать двух слов. Он слегка поклонился Элджернону:

— Прощайте, сэр.

— Прощайте, милорд, — Элджи всегда был ужасно церемонен с Джорджем.

— Прощайте, мама.

Энн опустила подбородок и пристально взглянула на сына — ее глаза до сих пор сохранили редкостный синий оттенок.

— Прощай, Джордж. Прощай, Фрэнсис. Надеюсь, вы найдете в Европе свое счастье, — сказала она.

Она держалась очень надменно и высокомерно. Джордж поймал себя на мысли, что ему не хотелось бы расставаться со своей матерью врагами, что все могло бы быть по-другому. Он искренне огорчился, что ему до такой степени нравилось пьянствовать, играть и распутничать. Но больше всего он жалел о том, что влюбился во вдову своего брата настолько отчаянно, что навсегда опорочил свое имя в Англии незаконным браком.

— Надеюсь, вы тоже будете счастливы, — произнес он.

Горация, выглядевшая удивительно красиво в простом муслиновом платье, сделала шаг вперед.

— Вы дадите нам знать о себе? — спросила она.

— Да, мы напишем, — ответила Фрэнсис, потом добавила очень мягко: — Я купила этот веер для вашей матери. Вы вручите ей его на день рождения?

Горация и Фрэнсис взглянули друг другу в глаза и подумали о том, как каждая из них красива и умна, как в действительности они похожи друг на друга, что у одной из них было уже двое мужей, а у другой — ни одного.

Горация коснулась холодными губами щеки Фрэнсис.

— Спасибо, — прошептала она.

— Ну что ж, а я, — произнесла Ида, — я буду очень рада, когда вы вернетесь.

— Как ты смеешь! — в гневе воскликнула ее мать, потому что именно эти слова она сама бы с радостью произнесла, если бы ей позволила ее гордость. — Не забывай, что в твоем положении так говорить не следует. Жаль, что тебя в детстве мало пороли.

— Так сделай это сейчас.

— Пойдем, Фрэнсис, — сказал Джордж. — Здесь не место для нас.

Фрэнсис печально улыбнулась.

— Нет, — сказала она. — Я так не думаю.

И с этими словами она повернулась и не оглядываясь пошла к карете. Когда Джордж вскочил на подножку следом за ней и возница щелкнул кнутом, из галереи донесся голос аукционера:

— Продано!

— О, Господи, — вздохнула Энн, — старые дни уже никогда не вернутся. Бедный Строберри Хилл, бедный Саттон. Неужели им действительно суждено разориться?

— Сомневаюсь, — весело произнес мистер Хикс. — Обычно случается что-нибудь хорошее, и дела идут на поправку.

Несмотря на то, что было всего шесть часов утра и улицы Вены только что осветились первыми розоватыми лучами летнего солнца, все горожане, казалось, были уже на ногах. Тарахтели кареты, суетились дворники, куда-то спешили всадники, старомодные экипажи теснились у городских ворот. Повсюду стояли цветочницы, предлагая всадникам и пешеходам букеты свежих цветов, по улицам носились мальчики-газетчики, распродавая свой товар с веселыми криками.

Причиной же всей этой суматохи и возбужденной толкотни был императорский дворец, Шенбрунн, стоявший, как и Версаль, за городом, повернувшись спиной к холмам, а лицом — к огромному парку, в центре которого струи великолепного фонтана рассыпались на миллионы сверкающих под солнцем радуг.

В этот день был один из самых больших праздников — день рождения императора. Торжества начались уже с утра — салютом из двадцати одной пушки, пробудившим тех горожан, которые еще не успели встать с постели.

Вес солдаты, в том числе и драгуны 3-го полка легкой кавалерии, направлялись ко дворцу. Военные собрались на широком дворе перед императорской резиденцией, сверкая начищенными бляхами и радостными белозубыми улыбками. От такого зрелища могло бы растаять и самое черствое сердце: императорские войска в полном параде стояли под окнами государя, освещенные яркими лучами утреннего солнца.

В их числе находились лучшие английские наемники, отобранные за исключительную верность Империи, — католики, которые предпочли службу в иностранном войске тем разочарованиям, которые принесла бы им британская армия. И среди них восседал на своем жеребце прекрасный, томный, пресыщенный жизнью, но все же отчасти тронутый торжественностью церемонии капитан Джон Джозеф Уэбб Уэстон, которому предстояло сегодня быть посвященным в рыцари Мальтийского Ордена за те труды, что он приложил для сохранения мира в этой неспокойной стране.

Он пребывал в странном расположении духа: отчасти он испытывал настоящий восторг, а отчасти был совершенно несчастен, поскольку знал, что в галерее Тронного Зала никто не станет смотреть на него с восхищением в ту минуту, когда он коснется древнего меча и будет посвящен в рыцари. Он был за миллион миль от родного дома и одинок, как цыган.

И, как всегда при воспоминании об Англии, он подумал о Маргарет, но внезапно его мысли почему-то приняли другое направление. Странно, но с тех пор как он в последний раз побывал дома, ему стало даже трудно вспомнить, как она выглядит. И все чаще его стало посещать подозрение, что в действительности он был одержим не столько самой Маргарет, сколько мыслями о ней.

Произошла и еще одна странность: все чаще в его мысли вкрадывалось воспоминание о леди Горации. Джон Джозеф поймал себя на том, что все время рисует в своем воображении картину, на которой Горация падает перед ним на одно колено и предлагает ему себя в жены. Само собой, он отнесся к этому как к шутке. В той ситуации больше ничего не оставалось. И все же…

Даже сейчас, среди всего великолепия военного парада, он снова подумал о ней: вспомнил, как сверкали ее огненные волосы, вспомнил ее привычку морщить нос, когда она о чем-то задумывалась, вспомнил ее глаза, искрящиеся, как самоцветы, как ручей под солнцем, как…

— Капитан Уэбб Уэстон?

Джон Джозеф очнулся и увидел, что перед ним стоит его сержант.

— Да, Лутц?

— Пора спешиваться, сэр. Процессия уже начала формироваться. Я придержу вашу лошадь, сэр.

— Отлично.

Джон Джозеф соскользнул с седла и увидел, что его товарищи уже маршируют в хвосте огромной очереди, насчитывавшей по меньшей мере восемьсот человек, протянувшейся от дверей Шенбрунна через весь двор и терявшейся где-то в отдалении. Во главе ее стояли принцы, в хвосте — иностранные наемники; всем им предстояло полюбоваться на то, как сумасшедший император отмечает свой юбилей, и выполнить свои обязанности наилучшим образом.

«Если бы она была здесь…» — подумал Джон Джозеф, но образ Маргарет под розовым зонтиком растаял почти мгновенно. Как он ни старался, но в голову ему не лезло ничего другого, кроме образа Горри в зеленом платье, улыбавшейся, как русалка.

Прошло два часа, прежде чем гигантские двери сомкнулись за последним из очереди, сотни ног промаршировали по коридору длиной в четверть мили, и Джон Джозеф оказался в Тронном Зале. Повсюду стояли цветы и пальмы в кадках; цветы отражались в тысячах зеркал, оплетали арки и колонны, свешивались гирляндами с балконов. Джон Джозеф, неоднократно посещавший этот дворец по долгу службы, никогда прежде не видел здесь такого великолепия и мог лишь гадать, что за каприз посетил сегодня голову монарха.

Капитан знал наверняка, что император страдает эпилепсией; но что он настоящий идиот, — в этом он сомневался. В лучшем случае императора Фердинанда можно было назвать простачком, в самом худшем — буйнопомешанным. Сперва его дееспособность в качестве наследника трона была под вопросом, а теперь принц Меттерних, в свое время поддержавший императора, фактически взял в свои руки управление Австро-Венгрией через так называемый совет регентов.

Бедный, глупый Фердинанд! Он даже свое имя мог написать с большим трудом, а ему приходилось стоять во главе огромной империи, с которой могла соперничать одна только Британия. В то время как его министры решали судьбы миллионов подданных, он играл и развлекался в садах дворца. Но еще большую жалость, чем к императору, Джон Джозеф испытывал к его жене, принцессе Анне Каролине Савойской.

В качестве супруга император оказался совершенно недееспособен. До сих пор все продолжали пересказывать ужасные истории о его первой брачной ночи, напоминавшие капитану легенду о проклятии замка Саттон — печальную историю неудовлетворенной любви между королем Эдвардом Исповедником и его невестой Эдит.

«Какая ужасная судьба», — подумал Джон Джозеф, и тут к нему пришла незваная мысль о том, что ему уже давно пора жениться и произвести на свет сына, и вторая мысль — что таким образом он сможет породить очередного наследника ужасного проклятия. Джон Джозеф принялся гадать, уж не сказалось ли проклятие замка на нем именно таким образом — превратив его в добровольного изгнанника.

Но мрачные раздумья капитана в этот момент были прерваны ревом фанфар. Все вскочили на ноги: ожидавшие посвящения в рыцари поднялись с золоченых скамеечек в Тронном Зале, зрители на балконах тоже встали. Затем раздалась барабанная дробь, и Джон Джозеф, подняв глаза, обнаружил, что во дворец на церемонию приглашен сам маэстро Штраус: над галереей с музыкантами виднелись его черные волосы и огненные глаза, благодаря которым великого музыканта прозвали «Мавром». Повинуясь властному жесту маэстро, оркестр грянул национальный гимн, и под звуки его начался торжественный выход императора.

Причина, по которой понадобились пальмы, стала совершенно очевидна: император был облачен в парадный мундир (который его, без сомнения, долго заставляли надеть), но в руках он нее африканский пробковый шлем. Как только утихла музыка, Фердинанд торжественно водрузил его себе на голову. Джон Джозеф почувствовал, что ему очень трудно сдержать истерический хохот, и что если на него хоть кто-нибудь посмотрит, он тут же лопнет от смеха. Он уставился на носки сапог, на лакированной поверхности которых отражались его усы и глаза. В третий раз за это утро он вспомнил о Горации и возблагодарил Бога за то, что ее здесь не было, потому что при виде ее проказливой улыбки он бы уж точно не сдержался.

— Мои подданные, — произнес император, — мои принцы, мои герцоги, мои солдатики, садитесь, если желаете.

Он улыбнулся беззлобной радушной улыбкой. Несмотря на свою тупость, император был совершенно безвреден, за что заработал прозвище «Добрый».

Он продолжал:

— Пусть мой день рождения… пусть все мои дни рождения начнутся!

При этих словах маэстро Штраус взмахнул рукой, и оркестр заиграл вальс.

Церемония продолжалась четыре часа, и император время от времени прохаживался по помосту, где были установлены троны. Иногда он исчезал минут на десять и возвращался с набитым бисквитами ртом. Порой он выходил совсем ненадолго, видимо, для того, чтобы облегчиться, и по возвращении выглядел значительно бодрее. Несчастные солдаты были лишены такой возможности и мужественно терпели, ожидая, пока их вызовут для получения награды.

— Боже мой, — сказал Уингфилд, один из товарищей Джона Джозефа, английский офицер, уже получивший орден. — Я думал, что лопну. Как тебе удается терпеть, Уэбб Уэстон?

— Я решал в уме математические задачи, чтобы отвлечься. Вот так пытка!

— Впрочем, я думаю, она того стоит. Твоя семья приехала посмотреть на церемонию?

— Нет, они все в Англии. А твоя?

— Моя жена живет здесь. Мы в казарме для женатых. Чертовски удобно. Думаю, рано или поздно ты сможешь оценить.

— Да, — медленно ответил Джон Джозеф. — Надеюсь.

И тут его, наконец, вызвали:

— Капитан Джон Джозеф Уэбб Уэстон! Третий полк легкой кавалерии!

Джон Джозеф выпрямился, развернул плечи и двинулся четким шагом — англичанин до мозга костей, очень гордый этим обстоятельством, — к подножию трона сумасшедшего императора.

— Ну, мой мальчик, — сказал Фердинанд, не обращая внимания на адъютанта, что-то шепчущего ему на ухо, — и зачем же ты сюда пришел?

— Я пришел получить посвящение в рыцари Мальтийского Ордена, Ваше Величество.

— Так ли? Ну, хорошо, хорошо. И что же ты сделал, чтобы это заслужить?

— Я служил Вашему Величеству в Кракове, сир, а до того в Пеште.

— Пешт? Это на Дунае, рядом с Будой?

— Да, сир.

Император пришел в полный восторг, словно ему поставили высший балл на экзамене по географии.

— Вот видишь, я знаю больше, чем они думают! — воскликнул он.

— Да, сир.

— Ты мне напомнил моих оловянных солдатиков. Ты же знаешь, как я люблю моих английских солдат. Ты придешь поиграть со мной в войну?

Джон Джозеф заглянул в добрые голубые глаза этого дурачка. Он вспомнил свои собственные отряды игрушечных солдатиков, с которыми он играл в старом замке Саттон. Он подумал о Джекдо и о своей сестренке Мэри, с которой вел бесконечные битвы и побеждал Бонапарта.

— С удовольствием, Ваше Величество.

— Правда? Ты говоришь правду? — лицо императора печально вытянулось. — Но я думаю, что они тебя не пустят. Ты ведь не будешь обращать на них внимания?

— Я их не послушаюсь, — ответил капитан. — Если вы позволите, я приду, сир.

— Тогда сегодня вечером. После праздничного бала. Договорились?

— Договорились, — ответил Джон Джозеф и, повинуясь внезапному душевному порыву, поцеловал теплую сморщенную ручку императора.

— За это я посвящу тебя в рыцари.

И с этими словами безумный император Австрии и Венгрии взмахнул мечом, глубоко вздохнул, коснулся острием плеч Джона Джозефа и произнес:

— Поднимись, рыцарь Мальты, мой английский солдатик.

Фердинанд очаровательно улыбнулся и подмигнул Джону Джозефу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Время летело. Прошло пять лет быстрых, стремительных лет — с их неизменными Рождеством, Пасхой, Новым годом, с нескончаемой вереницей однообразных дней. Этот промежуток времени был частью таинственной истории, но прожит он был каждым по-своему. Для одних жизнь стремительно мчалась вперед, другие ощущали лишь ее ежедневную, бесконечно длящуюся однообразность.

Что касается двух поместий, связавших между собой семьи Уэбб Уэстонов, Уолдгрейвов и Уордлоу, — то здесь перемены наступали постепенно. Саттон, такой прекрасный и величавый в те времена, когда Ричард Уэстон расстелил огромный ковер у ног Генриха VIII, — постепенно, с каждым выпадающим кирпичом, приходил в упадок. В это же время Строберри Хилл — маленькое сокровище Горация Уолпола — стремительно становился все более заброшенным и опустошенным. «Более нестоящего места не существует» — таково было мнение писателя, путешествовавшего по Темзе в 1845 году.

А что же наши герои? Те, чьи жизни оказались соединенными судьбой? Как они прожили эти пять лет? Приблизились ли они к тем местам, которые им предстоит занять перед Эндшпилем?

У Уэбб Уэстонов мало что изменилось. Джон Джозеф верой и правдой служил в армии избранной им страны, не ставя перед собой слишком высоких целей, выполняя приказы, превратив свой мозг в машину и не спрашивая свою душу, какое право он имеет отбирать жизнь у других людей. Что же касается девочек — Мэри, Матильды, Кэролайн, — только дети, дети, дети… И все же Мэри была слишком властной, Матильда — слишком чувствительной, а Кэролайн — умной, чтобы превратиться в простые машины для воспроизведения себе подобных.

А что происходило в семействе Уордлоу? Хелен и генерал, почувствовав надвигающуюся старость, начали сближаться друг с другом по-настоящему. Хелен, которая всегда пользовалась успехом у поклонников, самостоятельная и прекрасная, наконец смогла разглядеть как следует своего мужа, который прежде казался ей скучным и чересчур обыкновенным; она поняла, что этот добрый, заботливый человек готов отдать за нее жизнь. Ее сердце наконец растаяло. Теперь она любила генерала всей душой. И он наконец был вознагражден за долгие годы служения своей возлюбленной и ощутил, что она полностью отвечает на его чувства. Дети разъехались кто куда, генерал с супругой остались одни и долгими вечерами любовались закатными морскими пейзажами из окна дома номер 5 по Пелхам Крескент.

А Роб, Джекдо, Виолетта? Старший сын Уордлоу продвинулся еще выше по ступенькам иерархии британской армии, обзавелся семьей и познал радости мирной, спокойной жизни. Что касается Джекдо, чудо просветления успокоило мятежные бури в его сердце. Он терпеливо ждал долгих пять лет, хотя так и не встретил на своем пути ничего подобного той изысканной красоте, тому умопомрачительному счастью, которое могла принести ему лишь Горация Уолдгрейв. А малышка Виолетта стала матерью, все ее счастье заключалось теперь в крошечных розовых тельцах детей, ночниках в детской, ожидании мужа.

И, наконец, что же сталось с Уолдгрейвами, графами из Строберри Хилл, которые предпочли пренебречь общественным мнением и прожить жизнь так полно, как это только было возможно? Куда привели их пути судьбы?

Вдовствующая графиня Энн и мистер Хикс наслаждались супружеским счастьем. Элджернон, которому не надо было от жизни ничего, кроме хорошей прогулки и ласкового внимания близких, чувствовал себя прекрасно в обществе хрупкой маленькой леди Энн, которой довелось пережить рождение внебрачного сына, скоропалительную свадьбу, привередливого мужа, смерть двух новорожденных детей, смерть двух взрослых сыновей, — ибо Джордж тоже недавно умер, снова оставив Фрэнсис вдовой, — и разорение дома, который она некогда любила всем сердцем.

А как же ее очаровательные дочери? Аннетта с удовольствием дарила детей Арчибальду Мани, с удовольствием принимала свое положение жены полковника, с удовольствием забыла безумные дни своей ранней юности и уютно устроилась в аккуратном домике.

А прекрасная Горация, жемчужина целого поколения Уолдгрейвов? Вышла ли она замуж, повинуясь благоразумию и презрев веление своего сердца? Нет, конечно, нет. Она предпочла дожидаться того мгновения, когда к ней придет ее великая любовь или когда она забудет о нем и полюбит другого.

Так обстояли дела у наших героев, когда вновь повернулось колесо фортуны, открыв перед ними новые пути.

Первым событием стало возвращение Джона Джозефа, который не приезжал в Англию целых пять лет — так плохо обстояли дела в Австро-Венгрии. Вторым — то, что Фрэнсис, милая еврейка-полукровка, прошлась по коридорам и залам разоренного Строберри Хилл и подумала: «Нет, я не должна допустить, чтобы этот дом погиб». Третьим — то, что Горация в который раз отклонила предложение руки и сердца очередного поклонника. Итак, все были накануне новых событий.

И снова первым на сцену вышел Джон Джозеф. Он сел на поезд, доставивший его из Дувра в Лондон, а затем пересел на другой поезд, довезший его до Уокинга. Стояло воскресное утро, и Джон Джозеф, даже не потрудившись оставить свой багаж в ближайшей гостинице, нанял кэб и отправился к церкви Св. Иоанна. Там он сел в заднем ряду и принялся ждать появления леди Дэйви.

Кловерелла, которая была предупреждена в письме о его возвращении, этим утром выдернула последний волосок из сердца восковой фигурки и тоже сидела в церкви, наблюдая за происходящим; у ее ног играл Джей.

В то же утро Горация поднялась довольно рано, позавтракала на скорую руку и отправилась с Идой Энн (чьи глаза с каждым годом становились все мрачнее) прогуляться среди роскошной зелени парка Сент-Джеймс. Через некоторое время сестры, чинно прохаживавшиеся в широкополых шляпах, столкнулись с вышедшими на прогулку матерью и отчимом. Все четверо неторопливо двинулись дальше (до ланча оставалось еще много времени), к дому Кэролайн и Фрэнсиса Хиксов. День был ясным и безоблачным. Стоял теплый апрель 1847 года. Молодая королева — теперь счастливая супруга и мать пятерых детей — умело правила Британией, которая за всю свою долгую историю никогда не знала такой славы, мощи и величия, как в эти дни. Наши герои чувствовали себя как в раю, — если не считать того, что на душе у Горации почему-то скребли кошки.

После ланча Кэролайн сказала:

— Знаешь, он вернулся. Мой брат, Джон Джозеф. Через пять лет верной службы императору. Сколько времени прошло!

Энн спросила:

— Теперь он останется здесь?

Кэролайн ответила:

— Нет, он не представляет себе другого будущего, кроме службы в австрийской армии. Бедный Джон Джозеф, он так старается извлечь хоть какую-то пользу из нашей фамильной собственности!

И в этот момент мистер Хикс ляпнул:

— Я так люблю Саттон! Честное слово. Знаете, я ужасно хотел бы там жить.

Наступила странная, леденящая тишина. Потом Фрэнсис медленно произнес:

— Почему бы и нет? Думаю, сейчас он свободен. Это превосходная идея!

Элджи запыхтел и сказал:

— Как ты на это смотришь, Энн?

К его удивлению, Энн ответила:

— Мне надоел Лондон. Почему бы не попробовать, дорогой?

Так завертелось еще одно колесико необъятных механизмов рока.

И в этот же самый момент (служба в церкви Св. Иоанна задерживалась) Джон Джозеф увидел Маргарет Дэйви — женщину, которой он, казалось, был одержим всю жизнь. Маргарет садилась на свою любимую скамью. Она снова стала вдовой; с головы до ног она была облачена в черную тафту, голову украшала черная шляпка с перьями. Эта женщина оставалась такой же прекрасной, как всегда, хотя время оставило следы на ее щеках и в уголках глаз. Рядом с ней сидел мальчик лет десяти-одиннадцати, юный лорд Дэйви. Если верить сплетням, которые Джон Джозеф услышал в свое время от Мэри, отцом этого мальчика был кучер. Но если отец его и был низкого происхождения, то по ребенку это было совершенно незаметно. Мальчик гордо держал спину, смотрел прямо перед собой; шляпа его покоилась у него на коленях. Каждая черточка в нем так и дышала аристократизмом и отличным воспитанием. Это был восхитительный ребенок.

Джон Джозеф застыл, глядя на эту пару — свою бывшую любовницу и ее светловолосого сына. В этот момент он внезапно понял, ощутив ужасный холодный спазм в желудке, что все это время заблуждался. Он понял, что потратил двенадцать лет своей жизни на пустую грезу, что Маргарет для него ничего не значит — и никогда не значила. Похоть когда-то ослепила его, но он — дурак, болван, упрямец! — он никогда не любил се.

Он поднялся, чтобы присоединиться к поющим гимн, и ощутил странную слабость в коленях. Потом он обнаружил, что не способен испытывать какие-либо эмоции, что он — всего лишь пустая оболочка, тень человека, годная лишь на то, чтобы воевать да покупать ласки падших женщин. Здесь, в доме Господа, его душа была одинока. Он презирал себя, он проклинал свое упрямство за потраченные впустую годы… и тут Маргарет очень медленно повернула голову и взглянула на него.

Джон Джозеф так никогда и не понял, узнала ли она баритон, раздававшийся у нее за спиной, или просто интуитивно ощутила его присутствие. Так или иначе, они взглянули друг другу прямо в глаза и долго стояли так, позабыв обо всех приличиях и хороших манерах. Это был открытый, смелый взгляд.

Прошла целая вечность, за которую Джон Джозеф успел стать холодным, как сама смерть, и наконец Маргарет позволила себе слегка улыбнуться. Но он продолжал смотреть ей в глаза. Где же его ответная радость? Неужели сердце его настолько очерствело? В его голове завертелся миллион вопросов, когда он обнаружил, что ему безразлично, смеется она или хмурится, жива или мертва. Ощущая, что его руки и ноги стали совсем ватными, Джон Джозеф отвесил формальный поклон, повернулся и, сопровождаемый изумленными взорами прихожан, распевающих гимн, пошел прочь, не оглядываясь.

Он истратил свою жизнь на фальшивку. Он оказался не разумнее того помешанного императора, с которым играл в войну. Зная наверняка, что ему нужно предпринять, Джон Джозеф вскочил в кэб, все еще стоявший у церковных ворот, и велел отвезти его на станцию в Уокинг.

Теплым днем, сменившим апрельское утро, Горация шла со своей семьей обратно на Дьюк-стрит, едва прислушиваясь к беседе матери и отчима, обсуждавших с растущим энтузиазмом возможность приобретения особняка в Суррее, о проклятии которого некогда рассказывал ей Джон Джозеф. Но Горри была не в состоянии на чем-то сосредоточиться — ни на возбужденной дискуссии, ни на голубизне весеннего неба, ни на детишках, игравших в парке, ни на военных, блиставших ало-золотыми мундирами. Она могла думать только об одном вполне конкретном военном. Мужчина, покоривший ее сердечко, вернулся в Англию.

Горация знала наверняка — и без всякого ясновидения, что он приедет к ней. Она чувствовала, что у нее еще есть шанс завоевать его любовь: ведь если бы он обручился или полюбил другую женщину, Кэролайн обязательно сказала бы ей об этом. И эти мысли переполняли ее таким счастьем, такой надеждой, что она вбежала в дом впереди всех, не обращая внимания на дворецкого, и ринулась в приемную, не заметив даже визитной карточки, лежавшей в зале на серебряном подносе.

Джон Джозеф, очень корректный и подтянутый, сжимая в руках эфес шпаги, уже сидел в приемной, и это явилось для Горации самым большим потрясением за всю ее жизнь, — не вызвав, впрочем, у остальных особого удивления. Он поднялся и поклонился Горации, глядя на нее такими глазами, словно видел ее первый раз в жизни.

— Леди Горация, — произнес он. — Я проходил мимо вашего дома и подумал, что могу нанести вам визит.

Ложь была совершенно прозрачной, а правда читалась в его глазах без всякого труда.

— О! — воскликнула Горация, чувствуя себя совершенной дурочкой. — О! Боже мой, я не могу поверить, что прошло целых пять лет. Вы совершенно не изменились.

— А вы изменились, — сказал он. — Я не мог себе представить, что вы способны стать еще красивее… но я ошибался.

Наступила тишина. Джон Джозеф и Горация впервые взглянули друг на друга открыто. Перед Горацией стоял грустный молодой человек, которому довелось в своей жизни вынести много горя. Но в его лице читалась решимость. Джон Джозеф смотрел на Горри особым взглядом, который она никогда раньше у него не замечала. И этот взгляд взволновал ее до глубины души без всяких слов.

Он же видел красавицу — поистине редкостную красавицу. Ее красота светилась изнутри, из самого сердца. Ведь Горация унаследовала самые лучшие черты Уолдгрейвов — отвагу, пренебрежение к условностям, отвращение к лицемерию. Она превратилась в необыкновенную женщину, способную на исключительную преданность тому, кого любит, и, с другой стороны, ни за что не ставшую бы даже говорить с тем, кто ей не по душе.

Пауза затянулась, но в конце концов Джон Джозеф смог вымолвить:

— Вы ведь знаете, зачем я пришел к вам?

Горация сняла шляпку и бросила ее на стул. Не отвечая на его вопрос прямо, она сказала:

— Я не думала, что это произойдет именно так. Мне казалось, вы будете за мной ухаживать или даже станете моим возлюбленным.

— У меня нет времени, — откровенно ответил Джон Джозеф. — Я пробуду в Англии всего восемь недель — и то лишь благодаря тому, что пять лет прослужил без отпуска.

За окном раздавались веселые трели дрозда.

— Это не очень-то романтично, — сказала Горация и внезапно рассмеялась. Солнце сияло вовсю, и Джон Джозеф тоже не сдержал улыбки.

— Вот негодница, — произнес он. — Нисколько не изменилась.

— Почему ты не опустился на одно колено? — спросила она. — Я же становилась!

В зале послышались шаги дворецкого. Он отпер дверь леди Уолдгрейв, мистеру Хиксу и Иде Энн.

— Можно мне пригласить тебя сегодня на обед? — не пошевелившись, спросил Джон Джозеф. — Наверное, твоя мама тебе позволит: ведь мы собираемся пожениться.

— Это, — произнесла Горация, — самое ужасное предложение из всех, которые мне доводилось слышать. Очень хочется ответить «нет»… и мне остается лишь проклинать себя за то, что я люблю тебя так сильно.

Эти слова тронули Джона Джозефа, и он почувствовал, насколько ненормальна такая ситуация.

— Ты любишь меня? — спросил он. — Правда? Очень?

— Ты знаешь, что да. Я бы умерла в бою за тебя.

От этих слов у Джона Джозефа пробежал мороз по коже: он внезапно очень живо припомнил свой детский сон.

— А ты меня любишь? — спросила она.

Джон Джозеф глядел на нее и понимал, что не любит ее, что самое большее, на что он способен, — это самообман. Ведь он двенадцать лет страдал из-за Маргарет — и лишь для того, чтобы ощутить на губах вкус холодного пепла перегоревшей страсти. Теперь-то он понимал, что такое огромное чувство, как любовь, ему не по силам.

Он раздумывал, что же ответить, и спасло его только то, что в эту секунду распахнулась дверь, и на пороге появилась вдовствующая графиня. Она удивленно воззрилась на него. Джон Джозеф, желая упредить возможную колкость, щелкнул каблуками и церемонно поклонился.

— Мадам, — произнес он, — я пришел засвидетельствовать свое почтение леди Горации. Я хотел бы поговорить лично с вами и мистером Хиксом.

— О, Небо! — воскликнула Энн, совершенно сбитая с толку. — Вы что, хотите сделать моей дочери предложение?

Джон Джозеф слегка удивился такой прямоте, но ответил:

— Да, леди Уолдгрейв.

— Ну, слава тебе Господи, — облегченно вздохнула Энн. — Эта маленькая бестия скучала о вас пять лет. Я уж было подумала, что она останется в старых девах.

Вот такими словами ознаменовалось обручение Джона Джозефа Уэбб Уэстона с леди Горацией Уолдгрейв.

Вечером им позволили прогуляться вдвоем, вопреки строгому правилу, запрещавшему оставлять жениха и невесту наедине друг с другом. Мистер Хикс, пришедший от намечавшейся свадьбы в большой восторг, откупорил бутылку шампанского и одолжил Джону Джозефу и Горации свой самый лучший экипаж. Им было разрешено отправиться в театр, а после — пообедать, с тем условием, чтобы Горация вернулась домой до полуночи. В свете происходящего Джон Джозеф счел свое положение вполне удовлетворительным.

— Единственное, чего они боятся, — это что я превращусь в тыкву, как только пробьет полночь, — со смехом воскликнула Горация, откидываясь на плюшевую спинку сиденья карсты.

— А ты что, собираешься это проделать?

— Может быть.

В этот момент ее профиль осветился уличным фонарем, и Джон Джозеф окончательно понял всю прелесть своего нового положения.

— Ты восхитительна, Горация, — сказал он и прижал ее пальцы к губам.

В этот вечер она была в светло-зеленом платье, подчеркивавшем прелесть ее высокой груди. При каждом движении ее кожа и волосы источали мускусный аромат, который действовал на Джона Джозефа очень возбуждающе. Он обнял ее за талию, прикоснувшись на мгновение другой рукой к груди.

— Я невинна, — прошептала она в темноте, — совсем.

— Я на это надеялся.

— Не думай, что ты такой догадливый, — осадила его Горация. — Просто никто еще не просил меня об этом… впрочем, у меня не было никакой возможности. Мои братья… бедняжки… — Она замолкла на мгновение, но потом продолжала обычным тоном: — Они-то развлекались вовсю, но за нами, девочками, следили в оба, как за королевскими алмазами.

— Так и должно быть.

Джон Джозеф был ужасно горд и доволен собой, он слегка улыбнулся. Горация оттолкнула его локтем.

— Я не уверена, что мы подходим друг другу, — сказала она.

— Горри, я тебя дразню. Недотрога мне не нужна, иначе как мы сможем жить в чужой стране на службе у чужого императора? — Подумав еще немного, он добавил: — Ты говоришь по-немецки?

— Не знаю ни слова… но быстро научусь, — она помолчала и спросила: — Ты ведь не оставишь меня, когда пойдешь на фронт?

— Сейчас нет никакого фронта, нет войны. Но в гарнизоне ты будешь вместе со мной, если захочешь. Просто большинство жен военных предпочитают оставаться в Вене — там магазины, театры, Иоганн Штраус…

— Я поеду с тобой. Не вижу смысла в том, чтобы выходить за тебя замуж, если сразу же придется расстаться.

— И ты действительно этого хочешь? Что ж, тогда мы поженимся.

Горация скользнула в его объятия. Прежде они ни разу не целовались, даже в щеку, и Джон Джозеф был удивлен, почувствовав, с какой готовностью она раскрыла губы. Это была прирожденная любовница, куртизанка, распутница!

Девушка затаила дыхание, прижавшись к нему, словно испугалась, что слишком много сказала ему о себе своим поведением.

— Ты любишь меня? — спросила она. — Ты мне так и не ответил.

И снова Джон Джозеф заколебался.

— Мне кажется, что ты меня не любишь.

— Если говорить откровенно, Горация, я не знаю, что такое любовь. До недавних пор я думал, что знаю. Но теперь я понял, что не знаю ничего. Знаю лишь, что у меня в душе чего-то недостает.

— Но у тебя были любовницы.

Это был не вопрос, а утверждение. В голосе Горации не было ни тени осуждения.

— Откуда ты знаешь?

— Просто по тому, как ты меня обнимаешь. Джон Джозеф, можно задать тебе один вопрос?

— Да?

— Ты будешь хранить мне верность — с любовью или без нее?

— Да, — ответил он, — буду. Иначе какой смысл жениться?

— В таком случае, я придумаю, как научить тебя любить меня.

Джон Джозеф засмеялся.

— Не буду тебе мешать, — ответил он.

Письмо, написанное очень знакомым и в то же время странным почерком, ординарец Джекдо принес как раз в ту минуту, когда майор спешил в церковь, поэтому послание осталось лежать на серебряном подносе до следующего дня. И за завтраком Джекдо обнаружил с восторгом и изумлением, что Джон Джозеф не только женится, но и приглашает его шафером на свадьбу.

«…чудесная девушка, — читал он, — с которой я был уже несколько лет поверхностно знаком. Она — родственница Кэролайн по мужу».

Джекдо заметил, что имя невесты не названо… и ощутил первый легкий укол подозрений.

«Итак, — читал он дальше, — для меня было бы честью и огромным удовольствием, если бы ты согласился стать шафером на моей свадьбе. Из-за того, что отпуск мой слишком мал, свадьба состоится всего через три недели, в пятницу, 17 мая…»

Какой струны в его душе коснулась эта дата?

«…и мы с моей невестой… — опять нет имени! — будем в Гилдфорде с моей матерью. В часовне поместья Саттон состоится католическая церемония, а затем — англиканская в церкви св. Николая. Поэтому, если сможешь, пришли ответ по адресу: Сент-Кэтрин Хилл, Гилдфорд. Я буду тебе очень обязан».

«Ну-ну, — подумал Джекдо, — сколько времени прошло. Интересно, кто же его смог наконец оторвать от леди Дэйви».

Несмотря на свою радость за друга, Джекдо чувствовал, что что-то не в порядке. И на сей раз даже его окрепший талант ясновидения не мог — или не хотел — подсказать ему, в чем дело. Он снова взял в руки письмо.

«…великое воссоединение семейств. Я написал твоим родителям, Робу и Виолетте, и всех их пригласил. Я собираюсь устроить свадебный завтрак в Большом Зале замка Саттон. Гости разместятся на ночь в замке, так что если тебе удастся выхлопотать небольшой отпуск, это будет прекрасно. С любовью, твой друг, Джон Джозеф».

Итак, герой его детства становился семейным человеком. И Саттон, повидавший за свою долгую и необычную историю столько женихов и невест, станет свидетелем того, как единственный его наследник, последний из Уэбб Уэстонов, предпримет первый шаг, чтобы продолжить род.

Джекдо отодвинул остатки завтрака и зажег сигару — роскошь, которую он обычно позволял себе в этот час. Откинувшись на спинку стула, он принялся разгадывать загадку: что же означает дата 17 мая? И тут его осенило: одна и та же дата! День, когда дом Уэстонов и их родственников всегда настигало самое ужасное зло. Джон Джозеф сам ему рассказывал эту историю много лет назад. 17 мая 1521 года сэр Ричард Уэстон получил саттонское поместье в дар от Генриха VIII и начал строительство замка; 17 мая 1536 года его сын Фрэнсис был казнен по обвинению в измене королю — в прелюбодеянии с королевой Анной Болейн; 17 мая 1754 года в Саттон приехал внук Якова II, и для Мэлиор Мэри это стало первым шагом к безумию. Все повторялось, порочный круг замыкался.

Джекдо спросил себя, знает ли об этом его друг, и сразу же понял, что нет. Дату выбирали в спешке; скорее всего, именно в этот день священники католической и англиканской церкви были свободны для церемонии. Потом Джекдо подумал, что надо бы предупредить Джона Джозефа. И сразу же понял, насколько глупо будет звучать это предостережение. Лучше промолчать.

Он подошел к письменному столу, взял перо и написал быстрым летящим почерком:

«Мой дорогой друг,

Не могу выразить, насколько я польщен и счастлив тем, что буду выступать на твоей свадьбе шафером. С тех пор, как мы с тобой виделись в последний раз, прошло много лет, но я не могу себе представить более прекрасного случая для новой встречи. Я надеюсь не только на то, что удастся встретиться со всей нашей большой семьей, но и на то, что ты представишь меня своей невесте. (Мне приходится быть слишком официальным, поскольку ты забыл назвать ее имя.)

Я приеду в Гилдфорд 16 мая, сниму номер «У ангела» и направлюсь прямиком на Сснт-Кэтрин Хилл, чтобы получить твои инструкции. С наилучшими пожеланиями вам обоим,

Ваш Джекдо».

Он запечатал конверт и позвонил, чтобы вызвать ординарца.

— Слушаю, майор Уордлоу?

— Будьте любезны, Дженкс, отнесите это на почту.

— Есть, сэр.

— И еще, Дженкс…

— Да, сэр?

— Мне нужно будет как следует вычистить мундир к свадьбе.

— Есть, сэр. На когда назначена свадьба?

— На семнадцатое мая, будь оно проклято.

— Сэр?

— Нет-нет, ничего. Просто я предпочел бы, чтобы жених выбрал любой другой день года.

— Что, несчастливая дата, сэр?

— Да, — медленно ответил Джекдо, — несчастливая я тех, кто связан с этим чертовым домом. Благодарю, Дженкс. Это все.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— О, Боже, — воскликнула миссис Уэбб Уэстон, выглянув из окна и подставив ладонь. — Кажется, собирается дождь. О, не может быть, так нельзя. Столько гостей! О, Боже.

Свадьбы, похороны и рождения детей она всегда переносила очень тяжело; в частности, ее всегда беспокоила погода. Не будет ли дамам слишком жарко, не упадет ли в обморок невеста; не продрогнет ли младенец у фонтана и не подхватит ли смертельный бронхит; не будет ли земля на кладбище слишком сырой, и вдруг кто-нибудь поскользнется, оступится, упадет в яму, и будет еще один покойник… И все эти серьезные соображения она всегда высказывала вслух, очень пространно и рассудительно.

Сегодняшние торжества не были исключением. Когда дом номер 6 по Кэтрин-Хил л (где миссис Уэбб Уэстон поселилась после смерти мужа) заполнился гостями до краев, начался ливень, и веселое собрание сделалось несколько унылым. Ведь все гости проделали долгий путь, и им вовсе не улыбалось в день свадьбы промокнуть до нитки.

Малышке Виолетте Уордлоу — не ставшей выглядеть старше от того, что она сделалась миссис Бертрам Беркли, — выпало на долю самое тяжелое путешествие: она приехала из Шропшира совсем одна, потому что Берти не хотел оставлять детей под ненадежным присмотром слуг. Зато Мэри и Матильда приехали из Парижа вместе с мужьями, спокойно оставив детей дома. Кэролайн же привезла с собой всех своих отпрысков и Фрэнсиса, заняв целое крыло в гостинице «У ангела». Этажом выше над ними разместились мистер Хикс и леди Уолдгрейв.

Миссис Уэбб Уэстон тяжело вздыхала. Вот-вот должен был приехать дядюшка Томас Монингтон — брат ее покойного мужа — со своей семьей, а последним поездом прибывал Джекдо, которого Джон Джозеф намеревался встретить в Уокингс.

Когда пришла пора размещать гостей на ночь, начался настоящий кошмар. В «Ангеле», под завязку набитом Хиксами, мест больше не оставалось, но, к счастью, Саттон был чисто прибран (старик Блэнчард и Кловерелла ухитрились собрать полдюжины остававшихся в поместье рабочих и все как следует подготовить), и жених с шафером могли там спокойно переночевать.

Мэри и Матильда с мужьями получили по маленькой спаленке на Кэтрин-Хилл, а в третью спальню миссис Уэбб Уэстон поместила леди Горацию и Иду Энн. В отчаянии она отправила служанку ночевать на кухню, а сама заняла ее комнатушку в мансарде. Все это было для вдовы большим испытанием. Зато об угощении волноваться не приходилось: мистер Хикс заказал в «Ангеле» большой обед, пригласив всех гостей.

Итак, услышав стук колес подъезжавших к дверям трех экипажей, которые мистер Хикс нанял в Лондоне для гостей, миссис Уэбб Уэстон почувствовала большое облегчение. Она с некоторым любопытством наблюдала, как ее сын целует руку леди Горации и как жених с невестой молча разглядывают друг друга. Ей даже стало интересно, о чем они думают в этот момент.

Если бы она только знала, что они в действительности ощущали! Джон Джозеф и Горация чувствовали нереальность происходящего. Все случилось так быстро, что они не успели даже как следует узнать друг друга.

— Я зайду к тебе через полчаса, — сказал Джон Джозеф. — Я съезжу в Уокинг встретить Джекдо. А потом мы придем в «Ангел».

Горация слегка покраснела, понимая, что речь идет о том самом Джекдо, который много лет назад погнался за ее экипажем и упал, пытаясь остановить его.

— Не могу дождаться, когда же мы с ним встретимся, — ответила она, и в голосе ее прозвучала легкая тревога.

— О, Господи! — прошептал Джекдо. — Этого не может быть.

Но это было. Ливень, обрушившийся на Лондон и пригороды, размыл дороги, и перед кэбом, в котором ехал Джекдо, перевернулась телега, загородив путь.

— Извините, сэр, — сказал кэбмен, — но придется поехать в объезд. Здесь мы проторчим до второго пришествия. Надеюсь, вы не опоздаете на поезд.

— Боюсь, что я уже опаздываю. Я шел точно по графику.

— Постараюсь сделать все возможное.

Но одного старания было недостаточно, и Джекдо дохромал до платформы как раз в тот момент, когда еще можно было увидеть удаляющиеся вагоны последнего поезда на Уокинг. Его прежнее недоверие к железной дороге вернулось к нему с новой силой, и он мысленно чертыхнулся. Затем, будучи благоразумным, как и положено офицеру, он направился к единственному в Лондоне телеграфу и послал сообщение с помощью новой системы связи, которой еще не исполнилось и десяти лет от роду. Сэмюэл Морзе подарил ей жизнь, начав с демонстрации в Институте Франклина, и теперь в Лондоне находилась ключевая телеграфная станция, из которой можно было отправить сообщение в крупные города. Заказывая номер в железнодорожной гостинице, Джекдо знал, что его послание, набранное азбукой Морзе, в этот момент уже сходит с приемника в Гилдфорде и что специальный курьер доставит его Джону Джозефу в «Ангел» еще до того, как гости приступят ко второй перемене блюд.

Так оно и произошло.

— Телеграмма, — сказала миссис Уэбб Уэстон — и упала в обморок.

Она упала головой на стол, едва не угодив в суповую миску. Поднялась суматоха, и конверт распечатали не сразу. Но когда телеграмму наконец извлекли и вручили Джону Джозефу, тот улыбнулся и прочел: «Опоздал на поезд из-за перевернутой телеги тчк завтра прямиком Саттон тчк не начинайте без меня тчк подпись Джекдо».

— Он опоздал на поезд, — сказал Джон Джозеф вслух. — Он присоединится к нам завтра.

Миссис Уэбб Уэстон слегка застонала и спросила, не открывая глаз:

— Кто умер?

— Джекдо опоздал на поезд, вот и все, мама.

— Его переехало? — спросила несчастная вдова и снова лишилась чувств.

После этого ее пришлось нести домой, и обед прекратился несколько раньше, чем предполагалось.

И случилось так, как уже много раз бывало прежде, хотя никто об этом не догадывался: Джону Джозефу, Горации и Джекдо в одну и ту же ночь приснился сон.

Первым увидел сон Джекдо, улегшийся в постель раньше всех. Вначале ему приснилось, что он проснулся. В серебристом лунном свете, прямо в гостиничном номере, перед ним стояли три колдуна из дома Фитцховардов. Они смотрели на него, не говоря ни слова. Он встал с постели, подошел к ним и низко поклонился. Он заметил, что все они в черном, и у каждого из них на указательном пальце черное траурное кольцо.

Пернел поймала его взгляд и сказала:

— В этой жизни ты нас больше не увидишь, Джекдо. Пришла пора… и ни одному из нас не суждено пережить остальных больше, чем на месяц. Ты, в отличие от многих других, можешь понять, какое это счастье.

Джекдо кивнул, и тогда заговорил его дед:

— Джекдо, скоро начнется твое самое тяжелое испытание. Не утрать веру.

Джекдо спросил:

— Я наконец увижусь с ней?

— Ты найдешь ее и потеряешь все, но в этой потере — твоя победа. Ты понимаешь?

— Да.

— Ты не должен делать ничего такого, что нарушило бы закон судьбы.

— Я понимаю.

— Вот, — сказал дядя Джеймс, — это подарок для тебя. Ты помнишь эту вещь?

Он протянул руку, и кольцо из черного янтаря на его пальце сверкнуло в лунном свете миллионом искр. Придвинувшись ближе, Джекдо увидел, что ни на одном из трех магов нет ни единого цветного пятна — только черные тени и белый свет.

— Что это?

— Смотри. Смотри внимательно.

Бледная рука разжалась, и Джекдо увидел, что на ладони дяди Джеймса лежит маленький зеленый шарик.

— Мой шарик! — воскликнул Джекдо. — Мой милый старый шарик. Однажды он помог мне пройти сквозь время. Где вы его нашли?

— Это не суть важно. Важно то, что ты больше не должен его терять. Он поможет тебе понять даже больше, чем ты понимаешь сейчас.

Чудесная троица начала таять в воздухе.

— Не уходите! Благословите меня сперва!

— Ступай с миром, Джекдо. Расти в мудрости. Это — наше последнее пожелание.

— Да благословит Господь ваши души, — ответил он.

Маги пропали. Остался лишь неуютный гостиничный номер, узкая жесткая кровать — и мерцающий зеленый шарик на ладони.

Когда Джекдо уже был близок к пробуждению, Горация в своем сновидении гуляла по длинному песчаному пляжу. Однажды она уже была здесь во сне, но до сих пор не знала, где находится это место. У нее над головой, чуть правее, стояли дома, расположенные полумесяцем на склоне холма. Среди домов возвышалась часовня с колоннадой, где звонили свадебные колокола.

Рядом с Горацией по пляжу шли два молодых человека, она не видела их лиц, но чувствовала, что держит обоих за руки.

— Мы идем на свадьбу? — спросила она.

— Это могут сделать только двое из нас, — ответил один из ее спутников.

— Кто эти двое? Мне будет позволено узнать?

— Тебе будет позволено узнать это в любом случае, потому что ты невеста.

Она засмеялась, но тут другой спутник сказал:

— Это правда. Ты будешь любима, Горация Уолдгрейв.

И с этими словами мужчина, державший ее за левую руку, бросился бежать к морю. Она могла лишь беспомощно смотреть, как он прыгнул в воду и поплыл куда-то вдаль, скрывшись за горизонтом.

— Он вернется? — спросила она.

Но тут, к ее ужасу, второй спутник тоже отстранился от нее и удалился быстрым шагом. Она осталась одна. Она вспомнила, что в другом сне тоже было так: широкая, полноводная река с быстрым течением — и чувство полного одиночества. Она испытала то же чувство ужаса и отчаяния, прежде чем скользнула в более глубокий и мирный сон.

А Джон Джозеф, заночевавший в замке в комнате сэра Джона Роджерса, в это мгновение застыл от ужаса: ему снилось, что в часовне, бывшей некогда Длинной Галереей, расхаживает шут Жиль. Во сне он слышал, как Жиль постукивает своим посохом и рыдает от бессильной злобы. И когда Джон Джозеф проснулся, он понял, что это не было сном: действительно в часовне кто-то был.

Он резко вскочил с постели, уверенный в том, что это проделки Джея. Но когда он прошел через Большой Зал, то ощутил в позвоночнике странное покалывание. Воздух так и дышал ужасом, и Джон Джозеф понял, что маленькому ребенку ни за что не выдержать такого напряжения.

Несмотря на это, он окликнул мальчика, подходя к Большой Лестнице. Никто не отвечал, в самом сердце замка повисло тягостное, глубокое молчание.

— Джей? — снова позвал он.

И тут рядом с ним миллион тихих голосов и миллион теней слились воедино.

— Жиль, черт тебя побери! — воскликнул Джон Джозеф, охваченный внезапной яростью. — Почему ты плачешь? Ты что, не можешь ничему порадоваться? Я завтра женюсь… уже сегодня. В Саттон снова вернется счастье. Что с тобой происходит?

На стенах бешено заплясали тени, когда хозяин саттонского замка подался вперед в поисках давно погибшего шута Жиля, который служил сэру Ричарду и умер от рака. Потом Джон Джозеф заметил что-то на стене. Он подошел ближе и увидел, что это маленькая, грубо написанная картина. На ней был изображен Иоанн Креститель со спутанными волосами, безумными глазами, наполовину нагой и погруженный до пояса в серо-зеленые воды реки. Рядом с ним стоял Христос, изображенный в нетрадиционной манере: черноволосый, черноглазый юный проповедник.

Но Джона Джозефа поразила вовсе не чересчур реалистичная манера художника. Нет, его внимание приковали к себе два пятна на картине, там, где облупилась краска. Джон Джозеф вспомнил, что произошло двенадцать лет назад. Он сидел в библиотеке замка и услышал голос, заговоривший с ним из темноты: «Ты знаешь легенду о портрете сэра Ричарда Уэстона?». Он ответил, что не знает, и тогда голос сказал: «Он висит в Длинной Галерее. На нем изображен Иоанн, крестящий Христа».

Сердце Джона Джозефа бешено заколотилось. Он оторвал кусок плитки от алтаря и набросился на полуистлевший холст. Краска отваливалась крупными сырыми хлопьями. За слоем краски Джон Джозеф различил черный фон. Он начал скрести сильнее, подняв канделябр высоко над головой. И вот наконец он увидел его — портрет человека в черном, с гривой седых волос, с широко расставленными глазами.

И тут, к своему ужасу, он заметил, что из этих глаз катятся слезы. Он потрогал портрет пальцем, лизнул его и ощутил вкус соли на языке.

— Господи! — воскликнул Джон Джозеф. — Господи! Что это?!

Он забился в угол, прижав, колени к подбородку и дико вытаращив глаза. Он пытался вспомнить продолжение того жуткого разговора, после которого смерть обернулась птицей, как и положено в сказках.

И он вспомнил: дата. 17 мая — это и есть тот день, когда плачет портрет сэра Ричарда Уэстона. По ужасному совпадению, Джон Джозеф выбрал для своей свадьбы с Горацией Уолдгрейв самый черный день в истории замка Саттон. Джон Джозеф привалился спиной к стене и зарыдал. Начинался день его свадьбы.

Джекдо проснулся внезапно, как только первый луч солнца коснулся серых лондонских небес. Сначала он не мог понять, где находится. Потом все вспомнил.

Телега, опрокинувшаяся у него перед носом на дороге к вокзалу Ватерлоо; бочки, рассыпавшиеся в грязи; опоздание на поезд.

Но яснее всего ему вспомнился сон, который он видел этой ночью: прощание с чародеями из рода Гейджа, потомками Гарнета, так и не познавшего магии, но породившего дочь и сыновей-близнецов, осенявших мир своей мудростью в течение почти целого столетия.

Джекдо пошарил под подушкой. Как он и ожидал, зеленый шарик лежал там. Сон был слишком реальным, слишком ощутимым, чтобы оказаться простой грезой. Джекдо улыбнулся, встал с постели и положил шарик в сумку. Поместить его в футляр рядом с кисточкой для бритья вовсе не казалось кощунством: так бесценный подарок будет покоиться в надежном месте.

Умывшись и соскоблив с подбородка щетину, Джекдо натянул мундир и, оплатив гостиничный счет, поспешил на станцию. Поезд на Уокинг уже вовсю пыхтел и шипел у платформы, как огнедышащий Элджернон Хикс. Джекдо вскочил на подножку, и через несколько минут поезд уже ехал за пределами Лондона. Дальше все было просто. Кэб доставил его из Уокинга прямиком к воротам замка Саттон.

Когда ворота распахнулись перед экипажем, было еще только полдевятого утра. Небо грозило разразиться дождем, но пока еще сдерживало свои намерения.

И, как всегда после долгой разлуки, замок Саттон застал Джекдо врасплох. Сегодня Саттон выглядел свежим и умытым, словно его построили всего лет пятьдесят назад. На камнях над дверью, омытых вчерашним ливнем, сверкали инициалы Ричарда Уэстона, а рядом с ними — бочка, символ рода Уэстонов.

Когда старик Блэнчард, некогда служивший форейтором у мистера Уэбб Уэстона-старшего, распахнул двери Центрального Входа, Джекдо бросилась в глаза перемена, произошедшая с Большим Залом. Это унылое место, столько лет остававшееся заброшенным и забытым, теперь словно расцвело. Три больших стола, установленных на помосты для свадебного пира, украшали букеты цветов. Незабудки, васильки и какие-то другие синие цветы, названия которых Джекдо не знал, оплетали свежие побеги плюща. Кто-то приложил много сил, чтобы сделать обеденную залу сэра Ричарда Уэстона такой же прекрасной, какой она была в те дни, когда Фрэнсис, первый наследник саттонского поместья, играл свадьбу со своей возлюбленной.

И вот майор Джон Уордлоу сделал шаг и ступил в эту залу, ощущая незримое присутствие всех женихов и невест, что побывали когда-либо прежде в этом месте. Сколько свадеб, сколько брачных ночей, сколько зачатий и рождений повидал Саттон за свою долгую, чудесную историю? Магический дар Джекдо вселил в него частицу того давно забытого счастья, и гость поспешил вверх по Западной Лестнице с криками:

— Джон Джозеф! Джон Джозеф! Я приехал! Это Джекдо!

В дверном проеме появился его друг, облаченный в форму капитана 3-го полка легкой драгунской кавалерии Его Императорского Величества австрийского императора, с крестом рыцаря Мальтийского Ордена, висевшим на ленте вокруг шеи. Джон Джозеф воскликнул:

— Джекдо! Слава Богу, ты приехал!

Между ними сразу же установилось полное взаимопонимание: с первого же взгляда друг на друга им вспомнились их детская дружба, их давние беседы. Джон Джозеф без малейших колебаний прямо спросил:

— Ты понял, что это за дата?

И Джекдо ответил:

— Да.

— Как же это могло случиться со мной?

— Значит, так тому и быть.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что говорю, — Джекдо добрался до верхней ступеньки и встал рядом с другом. — Это случайность, совпадение, ошибка. Ты должен относиться к этому именно так.

— Но, Джекдо… мой старый, добрый друг, как же так?.. Это ведь случилось. Меня угораздило выбрать именно этот проклятый день.

— Джон Джозеф, положись на судьбу. Своими мрачными мыслями ты только усугубишь ситуацию.

Капитан наконец улыбнулся:

— Ты прав… как всегда.

— Значит, мы едем в церковь святого Николая?

— Да. Горация ждет нас с гостями у церкви в десять часов.

— Горация? — повторил Джекдо, и в глубине его сверкающих глаз притаилась грусть.

В старой церкви было очень тихо и спокойно. Все благовония, воскурявшиеся здесь на протяжении трех столетий, казалось, слились в единый благостный аромат, возвышавший чувства тех, кто переступал порог Дома Господня. Даже старый дядюшка Уильям (теперь он был графом Уолдгрейв, поскольку Джордж умер, не оставив потомства) только тихо кивал в ответ своим мыслям, а Томас Монингтон настроился на благодушный и веселый лад.

Все были готовы: жених и шафер, одетые с иголочки, подруга невесты с сияющими глазами, почтенный Уильям Пирсон, уже держащий наготове молитвенник. Все ждали только момента, когда прибудет леди Горация Уолдгрейв в сопровождении своего отчима, мистера Хикса.

Величественные низкие звуки органа, придававшие атмосфере особую торжественность, внезапно сменились одинокой, ясной, высокой нотой; ей вторил жизнерадостный перезвон колоколов на колокольне.

— Она здесь, — громко зашептали все.

На ступенях церкви тоже послышались голоса. Викарий спросил: «Пора?» Ида Энн прощебетала: «Ты чудесно выглядишь». Заиграла другая музыка.

Джекдо, безусловно, все знал. Еще не повернув головы, он знал, что судьба свершила неизбежный поворот, и у него за спиной стоит в шелестящем атласе и шелковой фате под фамильной диадемой Горация Уолдгрейв, которую он любил всю жизнь.

Когда он наконец обернулся, то же сделал и Джон Джозеф. Они оба стояли молча и смотрели на невесту, которая медленно шла по проходу, держа за руку отчима и скромно, без всякого выражения, глядела себе под ноги.

Сознавая, что забыл о хороших манерах, Джекдо пошевелился, и Горация, должно быть, почувствовав это, тут же подняла глаза. На краткое мгновение их взгляды встретились, и в них молнией сверкнуло узнавание. Затем Горация решительно перевела взгляд на Джона Джозефа, который теперь стоял лицом к алтарю, развернув плечи и выпятив грудь, как подобает настоящему военному.

Джекдо понял все: понял, что она его знает, но не осознает этого. Понял, что она полна любви к своему жениху и что именно это означали слова дедушки Джейкоба: «Ты найдешь ее и потеряешь все». В конце концов он все-таки нашел свою родную душу, но она предназначалась другому.

В наступившей тишине прозвучали первые слова брачной церемонии. Через несколько минут Джекдо передал Джону Джозефу золотое кольцо, которое должно было связать Горацию Уолдгрейв с его лучшим другом.

Заиграл орган. Веселая мелодия была готова поведать всему миру, что хозяин замка Саттон со своей молодой женой выходит из церкви свежим весенним утром и направляется к замку, который принадлежал его предкам более трех столетий.

Карста с новобрачными промчалась через ворота парка и по деревянному мостику через реку У эй, перегороженному гирляндой из ромашек. В поместье оставалось лишь четверо детей — Джей и еще трое ребятишек из семьи Блэнчарда. И теперь все они стояли у моста, требуя у Горации пошлину за проезд.

Она не заставила малышей долго ждать. Накануне Джон Джозеф предупредил ее, и в ридикюле невесты был припасен большой пакет с конфетами.

— Да благословит вас Бог, хозяйка, — произнес Джей своим забавно-ворчливым голоском. — Да благословит вас Бог, хозяин.

Он неуклюже поклонился, и Джон Джозеф заметил, что на ногах у мальчика была пара не по росту огромных ботинок — возможно, впервые за всю жизнь.

Гирлянду ромашек убрали, и кавалькада карет (их набралась целая дюжина) покатилась дальше, к замку. Когда они въехали во двор, оказалось, что прибыли еще новые гости. Они стояли перед Центральным Входом, выкрикивали приветствия и размахивали платками и шляпами. Горация просто не могла поверить собственным глазам, когда увидела, что среди гостей стоит Фрэнсис, ее невестка, облаченная в траурное одеяние и опирающаяся на руку пожилого джентльмена очень сурового вида, который, судя по возрасту, вполне мог быть ее отцом, но, судя по поведению, испытывал к ней чувства, далекие от отцовских.

Среди гостей была не только вдова Уолдгрейв, но и вторая жена дяди Уильяма — миссис Сара Милуорд из Гастингса; рядом с ней стояла Хелен Уордлоу. При виде Фрэнсис Горация прошептала: «Кажется, в семье Уолдгрейвов скоро появится еще одна невеста».

Джон Джозеф смотрел из окна карсты на старика Блэнчарда, трясущейся рукой машущего новобрачным. И тут он встретился глазами с Кловереллой.

Маленькая колдунья была в темно-красном платье с длинным шлейфом, на плечах ее сверкала золотым шитьем красная шаль, а в темные волосы были вплетены золотые ленты. Он заметил, что Кловерелла что-то держит в руках. Она улыбнулась и подмигнула своей ноше, а потом снова взглянула на Джона Джозефа.

— Добро пожаловать в Саттон! — воскликнула она чистым, звонким голосом. Когда Горация ступила на землю своей изящной ножкой, обутой в атласную туфельку, Кловерелла опустилась перед ней на колени и поцеловала подол ее платья. Потом она достала из кармана флейту и серебряное колечко с зеленым камнем. — Носите его, миледи, — сказала она, — и вы никогда не узнаете горя.

Это был очень странный подарок, но Горация надела колечко на палец рядом с обручальным кольцом, наклонилась, помогла Кловерелле подняться и поцеловала ее в обе щеки.

— Леди и джентльмены, — произнес Джон Джозеф, — в замке для вас накрыты столы. Вторая церемония состоится через полчаса.

— А я пока сыграю на флейте для счастливой пары, — добавила Кловерелла.

И снова она что-то пробормотала вещице, которую держала в руках, а Джону Джозефу на мгновение почудилось, что это восковая кукла. Но когда он снова взглянул на Кловереллу, в руках у нее уже ничего не было, и он решил, что ошибся. Даже Кловерелла не принесла бы такую дикую штуковину на свадьбу.

Тем временем Джей, уже избавившийся от ботинок, догнал карету вместе с остальными детишками, и тут произошло настоящее чудо. Джекдо, совсем позабывший о торжественности момента, при виде мальчика, насчет отца которого у всех были большие сомнения, повернулся к Джону Джозефу и удивленно поднял брови. Жених, тоже на минуту забывшись, пожал плечами и покачал головой. Потом они лукаво улыбнулись друг другу, как те мальчишки-проказники, что когда-то развлекались в объятиях сестер Фитц. Оба были довольны. Джекдо ни за что на свете не причинил бы вреда своему другу.

Но, Господи, как же он любил невесту! Теперь, когда он разглядел ее лучше, каждая черточка в ней вызывала в Джекдо обожание. Ее невероятная красота, ее непринужденные жесты, ее бесстрашие и прямота…

Джекдо запретил себе думать об этом и принялся слушать музыку Кловереллы. Джей, босиком плясавший вокруг матери, ловил монетки, которые бросали ему щедрые гости. Затем Джекдо вместе с другими гостями отправился в Большой Зал, где все собрались в ожидании католической церемонии.

Через час все было кончено: Джон Джозеф и Горация стали мужем и женой, и брак их был провозглашен викарием, священником и чиновником-регистратором. Были подписаны два брачных свидетельства: англиканское, на котором поставили свои подписи леди Уолдгрейв, дядя Томас Монингтон, мистер Хикс и Джон Фирон, школьный друг Джона Джозефа; и католическое, где расписались Элджернон и дядя Томас. И снова на палец невесты было надето то же самое обручальное кольцо, которое вновь передал ей Джекдо, умиравший от любви и не проронивший ни слова.

Настало время свадебного завтрака. За главным столом сидели дядя Уильям и миссис Милуорд, милая маленькая Фрэнсис и ее поклонник, который оказался Джорджем Гренвиллем Харкортом — не только членом парламента от Оксфордшира, но в придачу еще и состоятельным вдовцом. И, естественно, за тем же столом сидели вдовствующая графиня и мистер Хикс, прекрасно выглядевший в черном костюме, белой рубашке с брыжами и черном в белый горошек галстуке.

Звенели бокалы с шампанским, звучали тосты; гостям были предложены омары, дичь и пироги, сыры и дюжина разнообразных десертов; за столом для прислуги, где сидели Блэнчарды, Кловерелла и дети, пили крепкий эль.

Наконец, Джон Джозеф поднялся, чтобы произнести речь. Кловерелла нащупала в кармане платья восковую фигурку. Она собиралась использовать всю свою магическую власть, чтобы заставить его полюбить Горацию. Кловерелле удалось избавиться от Маргарет Тревельян, и теперь она призвала на помощь все самые древние колдовские силы.

Маленькая колдунья не знала, что такое ревность. С ее точки зрения, все было совершенно просто. Сойтись с одним любовником, сменить его на другого — для нее это было так же естественно, как смена времен года. Возможно, из-за этого ее могли бы назвать безнравственной, но в действительности из всех собравшихся на праздник она обладала самой крепкой моралью. Она никогда бы не причинила другому человеку сознательный вред. Она исповедовала древнюю веру в то, что природа следует истинному и разумному плану.

И теперь она с улыбкой слушала слова Джона Джозефа:

— Милорд, миледи, дамы и господа! Благодарю вас всех за то, что вы собрались здесь в этот день. Обещаю вам, что, хотя мы с Горацией через неделю уедем от вас в далекую страну, мысленно мы всегда будем с вами. Благодарю вас, что вы пришли на мою свадьбу… или лучше сказать «свадьбы»?.. сюда, в Саттон, чтобы выпить за наше здоровье. Я знаю, что я — самый счастливый человек на свете, и обещаю обходиться с Горацией так, как она того заслуживает. Иными словами — со всей преданностью, на какую способен. А теперь хочу попросить уважаемых гостей подняться и присоединиться к моему тосту: за мою прекрасную невесту — Горацию Уэбб Уэстон!

Энн Уолдгрейв Хикс прослезилась, Фрэнсис, улыбаясь, уткнулась в плечо мистера Харкорта. А миссис Милуорд громко воскликнула:

— Счастья вам, сэр! Если бы все женихи были такие же, как вы!

Кловерелла крикнула со своего места:

— Да здравствуют новобрачные!

Все гости поднялись и со звоном сдвинули бокалы. Джекдо тоже осушил свой бокал. Он тоже желал новобрачным счастья и радостной жизни, и всего, чего они только пожелают сами.

С наступлением сумерек гости покинули Саттон. Повсюду на стенах зажгли факелы, чтобы никто не заблудился в потемках. Мистер Хикс, веселый и счастливый, усаживаясь в карету, сказал своей жене:

— Черт возьми, Энн, а ведь дело сделано!

В ответ на ее удивленный взгляд он пояснил:

— Мы будем жить в замке. В понедельник я подпишу договор с агентами. Мы переберемся сюда сразу же, как только Джон Джозеф с Горацией уедут в Австрию. Что ты на это скажешь?

Взглянув на огромный замок, в котором запросто поместилось бы четыре таких особняка, как Строберри Хилл, вдовствующая графиня вздрогнула.

— А тебе не кажется, что он слишком велик для нас? Ведь здесь будем жить только мы с тобой да Ида Энн… — произнесла она.

— Ну, в таком случае, любовь моя…

— Нет, Элджи. Я болтаю глупости. Я прекрасно знаю, что ты давным-давно влюблен в этот дом.

Элджернон просиял:

— Да, это случилось на свадьбе Фрэнсиса. Но я не хочу навязывать тебе свои капризы.

Карета свернула по дорожке, и замок временно пропал из виду.

— Все будет в порядке, Элджи. Так будет лучше для Джона Джозефа, а значит, и для Горации… и, кроме того, я знаю, какое удовольствие это доставит тебе. Продолжай в том же духе.

— Прекрасно, дорогая.

Оба умолкли и стали смотреть в окна кареты на сапфирно-синее небо над саттонским лесом.

Новобрачные, полюбовавшись из дверей замка на вечерние небеса и на старика Блэнчарда, запиравшего ворота за гостями, взяли друг друга за руки и направились вверх по узкой лесенке в спальню, когда-то принадлежавшую Мэлиор Мэри Уэстон. Здесь они обнаружили, что Кловерелла и садовник буквально превзошли самих себя. Казалось, вся комната расцвела тысячами белоснежных цветов (в действительности их, конечно, было не больше сотни); над старой кроватью повесили новые кружевные занавески с атласными лентами.

— Как красиво, — сказала Горация.

— Как ты — тебе идет.

— Джон Джозеф, — прошептала невеста, — я боюсь.

— Не бойся, — ответил он. — Иди ко мне, посидим на диване.

— Некоторые женщины говорят… впрочем, моя мама никогда такого не говорила… что у мужчин непомерные аппетиты.

Жених весело рассмеялся:

— Возможно, некоторым женщинам так кажется, но ты — не такая, как они. Ты рождена, чтобы познать любовь.

И без дальнейших разговоров он обнял ее и принялся целовать ее губы и шею, пока она, наконец, не стала отвечать. Потом он осторожно притянул ее к себе, расстегнул свадебное платье и прижался губами к обнажившейся груди, самой прекрасной из всех, что ему приходилось видеть.

Он был уже готов превратить ее в женщину, но не хотел торопиться, чтобы не обидеть ее. Он скользнул к ее ногам вместе с платьем, упавшим на пол, и стал целовать ее лодыжки. Потом он поднялся, медленно стянул с нее чулки, снял с головы диадему.

И вот, наконец, Горация стояла перед ним совсем нагая. Она была само совершенство.

— Ты так прекрасна, Горация! — воскликнул Джон Джозеф. — Стой так, как стоишь, в свете камина!

И Горация стояла и смотрела, как он тоже раздевается. Она поняла, что Джон Джозеф — ее полная противоположность: мускулистый, мощный и крепкий.

— Пойдем в постель, — сказал он. — Я не сделаю тебе больно.

Но он не сдержал своего слова, да и не мог бы сдержать. Когда он проник в ее тело, Горация вскрикнула от боли и продолжала вскрикивать при каждом его движении. Но вот боль стала стихать, и ей на смену пришло удивительное чувство блаженства.

Услышав ее вздох, Джон Джозеф стал двигаться быстрей, прижимая к своей груди красавицу-невесту.

— Не бойся! — повторил он.

И наградой за его терпение был крик восторга: невеста наследника замка Саттон познала страсть и любовный экстаз; тело ее пробудилось для наслаждений.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Пакетбот превратился в крошечную точку на горизонте. С моря подул легкий ветерок, и хлынул летний дождь. Джекдо нашел в себе силы отвернуться от пристани. Сказать, что он страдал — значит преуменьшить ту скорбь, которую он испытывал в ту минуту. Он не плакал уже много лет — с тех пор, как убили Мари. Но сейчас он всхлипывал, как ребенок.

Взойдя на трап парохода, курсировавшего между Англией и Францией, Горация и Джон Джозеф уплыли от Джекдо в чужие земли. И он чувствовал, что это конец, что ему больше никогда не увидеться со своим другом детства.

Боль была невыносимой, и даже вид Горации, чье личико было обрамлено капором, нарядно украшенным лентами, не принесло облегчения. Теперь Джекдо любил ее сильнее, чем когда-либо, если это вообще было возможно; вдобавок его мучило чувство вины за то, что он испытывает такую отчаянную страсть к жене своего лучшего друга.

Перед тем как пароход отчалил от пристани, Джон Джозеф торопливо сбежал обратно по трапу, не теряя из виду Горацию, которая стояла наверху, махая рукой, и, сжав Джекдо в объятиях, расцеловал его в обе щеки.

— Если со мной что-нибудь случится, — сказал он, — ты ведь о ней позаботишься, правда?

Джекдо был не в силах отвечать. Застыв на месте, он только взглянул в глаза своему другу.

— Кто может знать, что ждет нас впереди? — продолжал Джон Джозеф. — В Империи сейчас так неспокойно, и Бог знает, сколько нам удастся продержаться без войны. Слушай внимательно. Мое завещание — в Лондоне, у моих поверенных. Я завещаю ей все — Саттон, и все остальное.

Джекдо все еще не мог вымолвить ни слова.

— Помнишь, однажды на балу в честь дня рождения королевы мы с тобой говорили о моем сне — о том, как я умираю на поле битвы на руках у рыжеволосой девушки?

— И я тогда сказал тебе, что мне она тоже снилась, — Джекдо наконец обрел дар речи.

— Да. Хотел бы я знать, что все это значит. Но одно я знаю наверняка: проклятие Саттона до сих пор тяготеет надо мной.

К Джекдо вернулись силы. Он произнес:

— В день твоей свадьбы я сказал, чтобы ты не обращал внимания на дату. И вот теперь я говорю тебе вновь: ты должен бороться со злом. Пути судьбы не предрешены, Джон Джозеф.

В этот миг ударили в корабельный колокол и раздался крик: «Провожающим сойти на берег! Кто сходит на берег?» Времени уже не оставалось. Друзьям пришлось расстаться.

—…Вот видишь, Горация, о волнениях в Венгрии ни слова. Никакой войны.

— Да, — ответила Горация. — Джон Джозеф, ты действительно уверен, что это носят именно так?

Ее муж скользнул по ней взглядом, сидя в карете, которая должна была доставить их в королевский дворец Шенбрунн. Он подумал, что она никогда не была так обворожительна, и решил, что это, должно быть, замужество и волшебство супружеского ложа сделали ее улыбку такой сияющей.

Вместо того чтобы ответить на ее вопрос, он задал свой:

— Ты счастлива, Горация?

— Я буду счастлива, когда ты меня полюбишь.

— Но ведь я люблю тебя!

Горация раздраженно махнула рукой:

— Я тебе нравлюсь… как комнатная собачка. Но я не собачка, Джон Джозеф.

— Нет, ты — настоящая рыжая лиса!

И он потянулся, чтобы обнять ее. Горация засмеялась и оттолкнула его.

— Прекрати. Я и так растрепалась. Ты правда уверен, что именно так нужно было одеться для встречи с императором? — спросила она.

— Да!

Когда Джон Джозеф явился в казармы для женатых, находившиеся в самом центре Вены, он обнаружил в спальне целые горы разбросанной одежды и Горацию в парадном платье из золотой парчи, прихорашивающуюся перед высоким зеркалом. Он изумленно посмотрел на нее, а Горация воскликнула:

— Ах, разве это не чудо! Из дворца пришло письмо. Император хочет нас видеть. Сегодня вечером, кажется, за игрой в карты. Я и не знала, что у вас с ним такие близкие отношения. Мама будет в восторге.

Джон Джозеф рассмеялся, бросил на стул свой плащ и снял рубашку, чтобы умыться.

— Боюсь, что это не совсем так, как ты себе представляешь, Горри.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда я говорил тебе, что император прост, как ребенок, я не преувеличивал. Он думает точь-в-точь, как восьмилетнее дитя, и даже подпись свою ставит с большим трудом. Не забывай, что империей управляет принц Меттерних.

— Так что, мы не поедем во дворец?

— Поедем, но не играть в карты. Это всего лишь приглашение на игру в солдатики.

Горация непонимающе взглянула на Джона Джозефа:

— Играть в солдатики? С королем?

— Да, почему бы и нет? — слегка раздраженно ответил Джон Джозеф. — Его любимого оловянного солдатика зовут моим именем, и в его военной комнате — он целую башню занял макетами сражений! — я веду в бой австрийскую армию против самых разных врагов — от гунна Аттилы до Наполеона Бонапарта. Я победил даже самого Чингизхана!

Горация недоверчиво покачала головой:

— Не знаю что и сказать! Это было бы забавно, если бы не звучало столь патетически.

— Что в этом патетического? Он совершенно счастлив в своем игрушечном мире. Я люблю императора. Он куда добрее, чем все эти блистательные заговорщики, что толпятся вокруг него. Уверяю тебя. Мне часто кажется, что я был бы счастлив не расставаться с ним.

Он повернулся, плеснул горячей воды в таз и начал умываться.

— Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой? Вдруг я испорчу вам игру… — Горация вдруг почувствовала необъяснимый укол ревности.

— Едва ли было бы разумно не повиноваться высочайшему приказу, — Джон Джозеф озабоченно скреб бритвой подбородок. — Но если ты чувствуешь, что можешь все испортить, я, пожалуй, мог бы придумать какие-нибудь извинения.

Сказаны эти слова были так легко, что Горация призадумалась: ей показалось, что Джон Джозеф любит императора больше, чем се, и она стала сомневаться, добьется ли когда-нибудь от мужа настоящей любви. На мгновение она почувствовала себя совершенно одинокой: ее муж был рядом с ней, но она его интересовала куда меньше, чем его собственные дела. Она вздохнула:

— Если меня приглашают, я поеду. Но если тебе кажется, что я могу вам помешать, то, прошу тебя, оставь меня дома.

Джон Джозеф был удивлен. Прежде он никогда не думал, что Горацию можно настолько уязвить подобной мелочью. Он принялся тереть лицо полотенцем.

— Горри, я не имел в виду…

— Прошу тебя, не говори ничего. Должно быть, ты думаешь, что я — гордячка, что я не способна отнестись с симпатией к безвредному старому простачку. Другой вопрос, смогу ли я полюбить его так же, как ты. Я дарю любовь щедро, Джон Джозеф, или не дарю ее вовсе. Возможно, в этом я кое-чему научилась у тебя.

При этом последнем замечании что-то сжалось в груди у Джона Джозефа. Подобное чувство в иных обстоятельствах он счел бы чем-то сродни гневу, но сейчас понимал, что это — чувство вины за то, что он расстроил свою жену.

— Прости, любимая. Я не хотел тебя обидеть. Прошу тебя, давай поедем вместе к императору. Он очень огорчится, если ты не приедешь. Когда я уезжал в Англию, он хотел, чтобы его английский солдат вернулся к нему с молодой женой. Прошу тебя, не разочаровывай его… и меня.

И снова сердце его сжалось, а выражение лица смягчилось, потому что Горация, пристально поглядев на Джона Джозефа, наконец улыбнулась:

— Прекрасно. Доставим ему удовольствие.

Джону Джозефу очень захотелось обнять Горацию, и он прижал ее к своей мокрой груди.

— Только надень другое платье, дорогая. Император играет, как маленький мальчик… возится на полу. Надень что-нибудь такое, что не жалко, — сказал он.

И Горация, скрепя сердцем, все же согласилась сменить парадное платье на простое муслиновое и надеть дешевую шляпку для встречи с Его Императорским Величеством Фердинандом, государем Австро-Венгрии и других областей обширной империи.

Впрочем, когда карета въехала на просторный двор, и перед Горацией предстал величественный дворец, сравнимый разве что с Версалем, она снова испугалась.

— Джон Джозеф, ты уверен, что можно явиться к императору в таком дурацком платье? Мне кажется, что я похожа на молочницу, — прошептала она.

— Ты похожа на принцессу из идиллической сказки. Потерпи, дорогая.

«Какого черта, — подумалось ему, — эти слова застревают у меня в горле? И почему, черт возьми, почему каждый поворот ее головки, каждый взгляд вызывают во мне такое желание?»

Но у него не было времени додумать эту мысль до конца. Лакеи в париках и голубых ливреях уже распахнули дверцы карсты. Горация, с блестящими от возбуждения глазами, уже ступила на порог дворца. Джон Джозеф торопливо шел за ней следом, гордый, как павлин.

Путь по бесконечному коридору длиной чуть ли не в целую милю был для Горации в новинку. Но еще большее потрясение она испытала в тот момент, когда золотые двери, украшенные купидонами и летящими лебедями, распахнулись, чтобы пропустить гостей императора в огромный зал, и мажордом, трижды ударив тростью об пол, объявил: «Капитан Джон Джозеф и леди Горация Уэбб Уэстон, Ваше Императорское Величество!»

Английский офицер со своей супругой застыли на пороге великолепной приемной, в которой, казалось, было совершенно пусто и стояла мертвая тишина. Наконец Джон Джозеф прошептал: «Сир?» И тут из-за спинки бархатного дивана с ножками в форме причудливых лап грифона раздался сдавленный шепот: «Тсс!»

Мажордом и Джон Джозеф переглянулись. Затем мажордом громко произнес:

— Будут ли еще какие-нибудь приказания, Ваше Императорское Величество?

— Тсс! — повторил император. — Ты здесь, мой английский солдат?

Из-за спинки дивана на мгновение показался нос и пенсне с огромными стеклами; потом император снова спрятался.

— Если она хорошенькая, можешь подвести ее ко мне, — послышался его голос.

Мажордом произнес уже обычным тоном:

— Мне уйти, сэр?

Эта фраза была обращена к Джону Джозефу, и тот ответил:

— Да, все будет в порядке. Мы с женой уйдем через два часа. Подготовьте для нас карету.

— Прекрасно, сэр. Если что-нибудь случится, позвоните в колокольчик.

При этих словах Горация занервничала, но Джон Джозеф, крепко взяв жену за локоть, заставил ее войти в приемную.

Горри любовалась великолепием залы. В огромном камине, по бокам которого стояли стойки в виде тритонов, пылал жаркий огонь; дрова громко трещали, стараясь отпугнуть вечернюю прохладу. На блестящей поверхности каминной полки Горация увидела отражение приемной. Над камином, в шелках, парче, высоких воротничках и пышных жабо, висели портреты покойных предков императора из рода Габсбургов. Дюжина королей и несколько малокровных королев взирали сверху вниз на ковер, некогда привезенный из Турции, над которым потрудились четверо искуснейших ткачей. Ковер отливал красными бликами: красный глаз разъяренного дракона, биение красной крови любовника, красное платье цыганки…

У Горации перехватило дыхание от такой красоты. Она стояла посреди зала, неуверенно глядя по сторонам. Впрочем, она уже совсем не боялась забавного маленького императора, который стоял на коленях за диваном, воображая, что надежно спрятался, и не подозревая, что в пятидесяти зеркалах, развешанных по стенам приемной друг напротив друга, отражаются бесчисленные комнаты с бесконечными рядами зеркал и бессчетными маленькими монархами, стоящими на четвереньках в своем укрытии.

Снова повисла тишина. Наконец, Горация не сдержалась.

— Выходите! — крикнула она. — Я вас вижу.

Пенсне снова показалось из-за дивана, но при взгляде Горации тут же спряталось обратно. Тогда Горри тоже встала на четвереньки за большим креслом. Джон Джозеф качал головой, глядя на все это, и улыбался.

— Сир, на эту игру у вас остается всего несколько минут, — сказал он. — Нам пора проведать наших солдат.

Но у императора были другие планы, и Горация с любопытством наблюдала, как бесчисленные отражения монарха ползут под диваном и по комнате, чтобы оказаться у нее за спиной. Она обернулась и обнаружила, что прямо на нее глядят самые добрые в мире светло-голубые водянистые глаза — наиболее распространенные среди тех, кому недостает соображения.

— Выходите! — повторила она. — Я вас нашла.

Император широко улыбнулся.

— Ты привез мне куклу, — сказал он. — Мой английский солдат, ты привез мне куклу! Какая она хорошенькая! Можно ее покормить засахаренными сливами?

С этими словами он полез в карман, вытащил оттуда изрядно запыленную сладость и, прежде чем Горация успела сказать хоть слово, засунул сливу ей в рот.

— Ваше Императорское Величество, — произнес Джон Джозеф, склоняясь над ними и помогая подняться сперва императору, а затем Горации, — позвольте представить вам мою жену.

Он поклонился. Следуя его примеру, Горация присела в придворном реверансе — так, как много лет назад ее учила мама: расправить юбку, напрячь колени, руки отвести в стороны и чуть-чуть назад, голову опустить.

— Она двигается! — воскликнул император, захлопав в ладоши. — А она умеет петь и танцевать?

— Да, сир.

— А как ее зовут, эту маленькую куклу-жену?

— Горация, сир. Леди Горация Уэбб Уэстон.

Император обошел Горацию со всех сторон, лучась от удовольствия.

— Она красивая, — сказал он. — Пойдем со мной, леди, я покажу тебе мою военную башню.

Поскольку он не говорил по-английски, а Горация почти не знала немецкого, то Джону Джозефу пришлось переводить, и он спокойно добавил, не боясь, что Фердинанд поймет:

— Ты ведь не боишься, дорогая?

— Вовсе нет. Он мне нравится.

— Ты его очаровала. Смотри, он хочет, чтобы ты танцевала для него.

Император привел в действие механизм настенных часов, которые начали вызванивать мелодию вальса

Штрауса. Сделав реверанс (на сей раз неглубокий и торопливый), Горация стала кружиться вокруг императора, но тот закричал:

— Нет, нет, нет! Мой английский солдат, ты должен танцевать вместе с ней. Куклы-жены не танцуют сами по себе.

Внезапно в глазах Фердинанда появилось лукавое выражение.

— Если позволить им танцевать самим по себе, — добавил он, — то придут другие солдатики и уведут их. Так что будь осторожен.

— Я буду осторожен, сир, — ответил Джон Джозеф и поклонился жене, приглашая ее на вальс.

Произошло как раз то, чего боялась вдовствующая герцогиня: семейство Хиксов и их прислуга, перебравшись в Саттон из лондонского дома на Дьюк-стрит, совершенно затерялись в огромных залах и коридорах замка. Никому из них, даже Энн в ее лучшую пору, не доводилось жить в таком гигантском особняке. Теперь пришлось привыкать к разговору на повышенных тонах и постоянной беготне по длинным темным переходам.

Вдобавок ко всем проблемам, накалившимся на них, в первую же ночь произошла неприятность. С помощью угрюмого Джекдо слуги семейства Хиксов наконец выгрузили всю мебель из повозок и внесли ее в замок через Центральный Вход. Потом, после торопливого ланча, майор вернулся в Лондон, а Энн предстояло распределить спальни между новыми жильцами. Слуг она разместила в маленьких комнатках в Западном Крыле, окна которых выходили во двор. Для себя и Элджернона она выбрала комнату в дальнем конце коридора, откуда открывался вид на великолепный парк, так же как из окон в конце Длинной Галереи, где находилась часовня. Кловерелла сообщила Энн, что именно в этой комнате ночевала Маргарет Тревельян, когда жила в замке. И, естественно, ее спальня находилась в самом лучшем состоянии.

Для Иды Энн мать выбрала комнату, где леди Уэстон некогда хранила яблоки, но потом, когда Мэлиор Мэри была еще маленькой девочкой, эта комната была разделена перегородкой и превращена в две спальни — одну для наследницы, а другую — для ее сводной сестры Шейлы.

— Это будет спальня с гардеробной, — сказала вдовствующая графиня, и дочка завизжала от радости и принялась суетиться вокруг чемоданов.

Но в первую же ночь, когда все новоселы, уставшие от переезда, разошлись по постелям, внезапно раздался пронзительный вопль; Ида Энн, босиком выбежав из своей спальни и промчавшись по всему коридору Западного Крыла, распахнула дверь спальни леди Энн и рухнула прямо на кровать матери, до смерти перепугав Элджи, который спал, лежа на спине и свесив руки за изголовье.

— О, Боже, дитя мое! — воскликнула Энн, вскочив с постели и пытаясь зажечь лампу. — Что случилось? Ты не заболела?

— Нет, нет, — шептала девушка, — но в моей комнате кто-то есть. Это привидение, белая дама. Она стояла в лунном свете и смотрела на меня.

И ни слова, ни материнская ласка, ни чашка горячего молока не смогли убедить Иду Энн вернуться обратно в свою спальню. Она настояла на том, чтобы провести остаток ночи вместе с матерью, и сонному Элджи пришлось перебраться в комнату для гостей.

На следующий день вдовствующая графиня перевела плачущую дочку в комнату поменьше — спальню сэра Джона Роджерса. На этом неприятности временно прекратились.

Кэролайн и Фрэнсис, приехавшие в гости на несколько дней и ночевавшие на бывшем «яблочном складе», ничего особенного не видели. Затем комната с перегородкой оставалась пустой в ожидании новых гостей.

А гостей было множество. Энн, лихорадочно пытаясь сделать Саттон хоть немного более жилым местом, приглашала всех (или почти всех) полюбоваться на свой новый дом и погостить денек-другой. Элджи в конце концов устал от бесконечной вереницы гостей и спасался только прогулками. Он купил двух спаниелей, по имени Полли и Энфус (это ему казалось ужасно смешным, и он все время радовался своему приобретению), и, натянув бриджи и высокие сапоги, целыми днями разъезжал верхом по саттонскому лесу.

Энн тем временем просто убивала время и скучала.

В конце концов ей пришла в голову мысль, что пора выдать замуж Иду Энн, которой уже исполнился двадцать один год и которая порядком ей надоела со своими капризами.

Итак, было решено 11 июля, в день рождения Иды Энн, устроить большой званый обед с танцами, на который вдовствующая герцогиня пригласила множество знатных молодых людей. Список гостей возглавлял майор Джон Уордлоу. Чем чаще Энн об этом размышляла, тем отчетливее ей казалось, что майору никак не больше тридцати лет и что ему самое время остепениться. И эта мысль нравилась ей все больше и больше. Энн написала ему письмо с приглашением приехать в гости и оставаться так долго, как только позволят его армейские обязанности. Вскоре пришел ответ, в котором майор писал, что принимает это предложение.

Такой ответ дал Энн пищу для размышлений. Сидя за письменным столом в своем кабинете, который некогда был салоном Элизабет Уэстон, она раздумывала, может ли в самом деле случиться так, что майор питает особые чувства к Иде Энн. Вдовствующей графине никогда не бросалось в глаза что-либо, могущее привести к такому заключению, но, с другой стороны, Джекдо всегда приезжал в Саттон охотнее других. Впрочем, если бы тогда кто-нибудь сказал Энн, что Джекдо влюблен в ее среднюю дочь и хочет вступить с ней в брак, она была бы крайне удивлена.

Наступил назначенный день, и с полудня подъезд к воротам замка загромоздили бесчисленные экипажи. Первыми Прибыли дядя Уильям, миссис Милуорд (мысленно ее до сих пор продолжали называть девичьей фамилией) и их старший сын Уильям, виконт Чьютон. Этот кузен Иды Энн состоял в гвардии шотландских мушкетеров, был холост и определенно подходил на роль жениха. Второй сын дяди, Джордж, тоже приехал на праздник. Ему было двадцать два года, и он тоже мог стать кандидатом на руку своей кузины. Следом прибыла карета с дочерьми дяди, которые тоже находились в состоянии охоты за женихами. «Что ж, им представится удобный случай», — подумала Энн.

С прибытием Кэролайн и Фрэнсиса Хикса, Аннетты и Арчи Мани, а также Фрэнсис и Джорджа Гренвилля Харкорта (они были теперь помолвлены и походили на влюбленных голубков) все семейство было в сборе. Но список приглашенных на этом не кончался. Мистер Харкорт привез с собой графа Селборна — молодого, красивого и вселившего радость в материнское сердце. Кроме того, из окрестных имений прибыло шестеро сыновей землевладельцев и два неженатых церковника. Вдобавок приехал друг Фрэнсиса, его коллега-хирург, и, само собой, майор Джон Уордлоу.

Энн хотела сосредоточить празднование в Центральном Зале. Поэтому Западную Галерею Музыкантов открыли, украсили пальмами и разместили в ней шестерых скрипачей, наяривавших вальсы Штрауса с такой силой, словно вознаграждение за их труды зависело от громкости звука. Пальмы в кадках и плющ украшали также Большой Зал и обшитую деревянными панелями столовую, где был накрыт стол на пятьдесят персон, сверкавший хрусталем и серебром. Чтобы никто не сомневался, что замок уже стал по-настоящему обжитым местом, повсюду расставили цветы в вазах и в беспорядке разбросали маленькие золоченые стульчики для тех, кому вздумается присесть отдохнуть подальше от шумного сборища. Верхом великолепия была массивная люстра, свисавшая с круглого потолка Большого Зала и отражавшая в подвесках из дутого стекла две сотни свечей.

— Ну, что скажешь, дорогой? — обратилась Энн к Элджи, глядя на Западную Лестницу, покрытую бархатом цвета красного бургундского вина. Ничего подобного ей не доводилось видеть за все свои пятьдесят восемь лет.

— Потрясающе, дорогая. Ты превзошла себя. Таким праздником не погнушалась бы и принцесса.

— Будем надеяться, что им не погнушаются женихи, этого вполне достаточно.

Элджи проворчал что-то неразборчивое и погладил ее по руке.

Джекдо, услышав удар гонга, возвестившего о начале обеда, двинулся вверх по лестнице и оказался в толпе гостей, попарно направлявшихся в столовую. Он предложил леди Лауре Уолдгрейв опереться на его руку, и та, кивнув, согласилась. Во главе процессии (сразу за своим дядей и невесткой Фрэнсис) шла торжествующая, весьма довольная собой Ида Энн в сопровождении юного лорда Селборна. Джекдо покачал головой и усмехнулся. Он понимал, что под маской дня рождения скрывается брачная лихорадка.

Он скосил глаза на леди Лауру, заметил в ней отдаленное сходство с Горацией (они были двоюродными сестрами) и почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Словно прочитав его мысли, девушка сказала:

— Вы — друг мужа моей кузины?

— Вы имеете в виду капитана Уэбб Уэстона?

— Да. Вы ничего не слышали о нем? Я часто думаю, как дела у Горации. Я ни за что не согласилась бы поменяться с ней местами.

Подумав, что эта реплика может прозвучать как оскорбление для Джона Джозефа, леди Лаура поспешно добавила:

— Нет, я ничего не имею против ее мужа. Просто в каждой газете пишут о том, как ужасно обстоят дела в Австрийской империи. «Таймс» предсказывает, что через год там начнется революция. Горации не позавидуешь.

— Думаю, она очень любит мужа и хочет быть рядом с ним, — медленно ответил Джекдо.

— Должно быть, да. И все же, мне кажется, что она чересчур смелая. Впрочем, она всегда была очень странной.

— Странной?

— Необычной. Однажды она сказала мне, что хотела бы выйти замуж за солдата и воевать вместе с ним. Мне всегда казалось, что у нее мальчишеские ухватки.

— Ну, вот, она и вышла замуж за солдата. Остается надеяться, что воевать им не придется.

— Придется, — возразила леди Лаура. — Этот сумасшедший император не сможет удержать власть в такой огромной империи, попомните мои слова.

Джекдо с удовольствием продолжил бы беседу с ней, но, подойдя к столу, обнаружил, что его карточка находится между карточкой Иды Энн слева и миссис Клайд, богатой фермерской вдовы, — справа. Поскольку Ида Энн была целиком поглощена графом и не обращала на Джекдо внимания, ему пришлось заниматься вдовой, которая оказалась настолько же тупой, насколько леди Лаура — сообразительной. Вдова была низкорослой, белокурой и считала себя весьма привлекательной для мужчин. Когда-то ей сделали комплимент, что она очень остроумна, и она изо всех сил старалась соответствовать этому определению. Она сопровождала каждую фразу веселым и бессмысленным смехом и постоянно хлопала глазами. Джекдо все это безмерно раздражало, но вдове казалось остроумным отпускать шпильки в адрес всех присутствующих женщин.

— Посмотрите на вдовствующую графиню! Какое у нее прелестное платье! Хи-хи-хи! Впрочем, я сама бы такое не надела… чересчур толстит. Конечно, в моем возрасте об этом не стоит беспокоиться.

Ей было около тридцати лет, но выглядела она значительно моложе.

— О! — произнес Джекдо, надеясь, что она отвяжется от него и будет беседовать со своим соседом справа.

Но миссис Клайд не поняла намека.

— Впрочем, я предполагаю, что когда женщина чувствует себя вполне зрелой, — продолжала она, — ей нет нужды заботиться о том, как она выглядит.

Джекдо был вне себя от ярости.

— Куда лучше, — ответил он, — обладать зрелостью, мудростью и определенным стилем, чем всю жизнь оставаться пустоголовым ребенком.

И с этими словами Джекдо наклонился над столом, чтобы побеседовать с миссис Милуорд о Гастингсе.

Прошло два часа, прежде чем гостям подали все семь перемен блюд. Было уже девять часов, когда все встали из-за стола и отправились в Большой Зал, где их ожидали танцы. Музыканты, как следует подкрепившись, вернулись в галерею и что есть духу заиграли веселую польку. Энн и мистер Хикс открыли танцы; за ними последовала именинница с очаровательным юным графом.

Джекдо заметил, что в его направлении движется миссис Клайд, призывно улыбаясь и слегка помахивая ему рукой. Делая вид, что не замечает ее, он предпринял попытку ускользнуть в единственном доступном направлении. Повернувшись, он поднялся по Большой Лестнице и направился в часовню; миссис Клайд потеряла его из виду.

Хотя музыка здесь была слышнее, потому что Галерея Музыкантов находилась рядом с часовней, в необычной атмосфере Длинной Галереи звуки словно бы замерли. Одна из самых больших галерей Англии, некогда бывшая гордостью сэра Ричарда Уэстона, теперь прозябала в сырости и полумраке; прекрасные витражи скрывались за переплетениями плюща и наростами мха.

С трепетом Джекдо увидел, что деревянный сундук, в котором нашел свою смерть Сэм Клоппер, до сих пор стоит на прежнем месте (в день свадьбы Горации он этого не заметил, потому что не сводил глаз с невесты). Но теперь он решительно прошел мимо него и очутился в комнатке за алтарем.

Когда Мэлиор Мэри превратила галерею в часовню, дальние окна (из которых многочисленные поколения рода Уэстонов любовались на раскинувшийся внизу парк и высматривали верховых, спешащих в замок с новостями) стали походить на вытяжные отверстия. В одном из них теперь висел колокол.

Джекдо с нетерпением потянул за ставень, который со скрипом подался. В летних сумерках внизу виднелся парк, а справа от парка — лес. Джекдо жадно вглядывался в пейзаж, который более трехсот лет наблюдали Уэстоны и их потомки.

Потом он перегнулся через подоконник и почувствовал, что в кармане его мундира лежит что-то твердое. Он опустил руку в карман и достал зеленый прозрачный шарик.

— Я не знал, что ты здесь, — вслух произнес он.

Как много лет назад, когда он увидел Горацию и ее родных, игравших на берегу реки, Джекдо поднес шарик к глазам и стал вглядываться в изгибы и спирали его колдовского сердца. Потом он медленно опустил руку. Пол качнулся у него под ногами, и ему необходимо было ухватиться за ставень, чтобы не упасть. Но ставня больше не существовало. Ни ставня, ни колокола.

С криком Джекдо обернулся. Часовня тоже исчезла. Он стоял в настоящей Длинной Галерее, освещенной свечами и факелами; на стенах висели парадные портреты и гобелены, пол покрывал плотный ковер. От замка, в который Джекдо приехал этим вечером, не осталось и следа.

Стоя на месте, не в силах пошевелиться, Джекдо увидел, как в дальнем конце галереи появилась человеческая фигура. Это была женщина, и, приглядевшись, Джекдо заметил на ней вечернее платье в классическом стиле, который был в моде в начале девятнадцатого века. Значит, он попал в прошлое. И все же Джекдо чувствовал, что что-то не так, хотя и не понимал, что именно.

Женщина подошла ближе и заметила его.

— О, Небо! — воскликнула она. — Вы меня напугали. Я подумала, что это призрак. Как вам удалось закончить раньше всех? Я думала, все еще заняты ликером.

Джекдо не отвечал, и женщина продолжала:

— Ну, ничего страшного. В любом случае, теперь вы здесь и можете оказаться мне полезным. Кстати, меня зовут Цинтия… можно просто Цин.

Джекдо неуклюже поклонился:

— Уордлоу. Джон Уордлоу.

Она задумчиво взглянула на него:

— Я не помню вашего имени в списке гостей. Вы — друг Джорджа?

— Да.

— О, понимаю. Ну, а теперь будьте так любезны, встаньте на верхнюю ступеньку и проверьте, действительно ли все как следует выстроились. Если первые застрянут на входе, любуясь картинами, то остальные ничего не увидят, — она замолчала и оглядела Джекдо. — Какой прелестный костюм. Вы заказывали его у Натана?

— Нет, — ответил Джекдо.

Он не знал, что ему делать. Платье девушки было, очевидно, из эпохи битвы при Ватерлоо, но в ее поведении было что-то странное. И потом, насколько он мог припомнить, в начале века в Саттоне жил старик Джон Уэбб Уэстон, дедушка Джона Джозефа, и здесь не было никого по имени Джордж или Цинтия.

Но девушка уже крепко схватила его за руку и тянула за собой к Большой Лестнице. Взглянув вниз, Джекдо увидел толпу людей, двигавшуюся из столовой в Большой Зал. Там были гусары, драгуны, кавалерийские офицеры; Джекдо даже почудилось, что среди них находился сам герцог Веллингтон[11].

— Какое сегодня число? — рискнул спросить Джекдо.

Цин удивленно взглянула на него:

— 17 июня, годовщина битвы при Ватерлоо. Вы что, забыли?

Но тут на лестницу ступили первые гости: удивительно красивая девушка в платье вроде того, что носила жена Наполеона, старый фельдмаршал, пожилая матрона в кашемировой шали и в тюрбане, украшенном жемчужинами. Они остановились рядом с Джекдо, и девушка сказала:

— Прекрасно! Чей же это друг? Слушай, Цинтия, где ты его прятала? Ну, здравствуй!

И она самым дружелюбным образом взяла Джекдо под руку. Его единственной мыслью было поскорее убраться отсюда и снова посмотреть в зеленый шарик. Но удобного случая для этого не представлялось, поскольку новая знакомая продолжала:

— Меня зовут Пенни. Везучая Пенни. А тебя?

— Джекдо.

— Правда? Ну, разве не прелесть? Я потрясена, — в ее голосе слышался акцент, напомнивший Джекдо гнусавый американский выговор. — Слушай, ты здесь сам по себе?

— Очень похоже на то, — ответил он, не сдержав кривой улыбки.

— В таком случае, мы с тобой попозже потанцуем, идет?

— С удовольствием.

Он сдержанно поклонился, и Пенни сказала:

— Ты и впрямь подарочек. Сам-то хоть догадываешься?

И она двинулась дальше, оставив его стоять на месте и стараться избежать разговоров, а мимо него со смехом и веселой болтовней в Длинную Галерею шли десятки людей.

Джекдо был в совершенном смятении. Он не понимал, почему годовщину Ватерлоо празднуют здесь, в замке Саттон. Все это казалось ему бессмысленным. А потом он понял, что ошибся. Ведь во времена Ватерлоо в галерее уже была часовня, сырая и насквозь прогнившая. Должно быть, он попал в будущее, на какой-то маскарад. Это было единственное возможное объяснение.

А затем, словно для того, чтобы подтвердить его подозрения, в Большом Зале появился какой-то человек, одетый совсем не так, как остальные. Черный сюртук с хвостом, черные брюки, белая рубашка и белый галстук, казалось, представляли собой вечерний костюм. И, несмотря на то, что его одеяние казалось таким неинтересным, он, по всей видимости, был здесь самой важной персоной.

— Вот так-то! — воскликнул кто-то у Джекдо над ухом. — Вот тебе и старина Джетти. Кто бы мог подумать, что он так чертовски богат!

Это была Пенни. Она улыбнулась и оценивающе взглянула на Джекдо.

— Кто это?

Пенни изумленно уставилась на него:

— Пол Джетти. Наш хозяин, владелец поместья Саттон. Это самый богатый человек на свете. Как это так: ты сюда пришел, а его не знаешь?

— Я приехал из-за границы, — поспешно ответил Джекдо.

— Но о Поле Джетти слыхали вес!

— Только не я, — Джекдо в отчаянии оглядывался по сторонам, стараясь найти какую-нибудь лазейку, но Пенни крепко держала его под руку.

— Да, ты не врешь. Это видно по твоему носу. Ладно, мы с тобой потанцуем, и ты расскажешь мне о себе побольше.

Она потащила его вниз, по Западной Лестнице, в Большой Зал, где музыканты дули в трубы и, по мнению Джекдо, производили самый ужасный шум. На лестнице они разминулись с Полом Джетти, который поднимался вверх; на его длинном лошадином лице была написана обреченная покорность. Джекдо тут же почувствовал, что этот человек не любит шумные собрания, но время от времени ему приходится приглашать гостей, чтобы не уронить свой престиж. Хозяин слегка кивнул, и Пенни принялась тараторить:

— Чудесная вечеринка, мистер Джетти. Как это мило придумано: отпраздновать годовщину Ватерлоо по старинке! Вот, взгляните хотя бы на этого чудесного майора! Правда ведь, он замечательно выглядит?

Джетти кивнул без всякого энтузиазма, потом кто-то произнес: «Улыбочку!» — и в лицо Джекдо брызнула ослепительная вспышка света.

— Потрясно! — закричала Пенни. — Тебя сняли новым «Поларойдом». Можно мне тоже сделать карточку? Мистеру Джетти, мне, и этому таинственному незнакомцу. Будьте любезны.

Джекдо понял, что с него хватит. Отвесив короткий поклон и извинившись, он протолкался между танцующими гостями (они дергались из стороны в сторону, как марионетки, в такт ужасной музыке) и поспешил в боковой зал. Потом он свернул в короткий коридор, которого прежде здесь не было, и подошел к двери, ведущей в закрытую темную комнату. Из комнаты доносился чей-то голос. Джекдо открыл дверь и в изумлении обнаружил, что голос раздается из ящика в углу, на котором сменялись движущиеся цветные картинки.

В другой ситуации Джекдо, без сомнения, задержался бы и рассмотрел ящик получше, но на сей раз не осмелился. Издали он услышал голос Пенни: «Я в это не верю! Это невероятно! На фотографии только я и мистер Джетти! Что, черт побери, происходит? Я боюсь. Как вы думаете…»

Джекдо поднес к глазам зеленый шарик и изо всех сил сосредоточился на дне рождения Иды Энн. Он снова очутился в мире зеленых переплетений, изумрудно-ледяных сталактитов и сталагмитов. Потом — пустота…

Вдруг у него над ухом кто-то произнес:

— А, вы здесь! С вашей стороны нехорошо играть в такие игры! Я хотела танцевать этот танец с вами.

Он открыл глаза и понял, что сделал это напрасно. Он сидел на стульчике в буфетной, а прямо над ним склонилось лицо миссис Клайд.

— Что я здесь делаю? — пробормотал он, понимая, что это звучит очень глупо.

— Только что вы прошли через боковой зал и, должно быть, спрятались здесь.

— Только что? Вы видели, как я это проделал?

— О да… мы все видели.

Джекдо уставился на миссис Клайд, а она продолжала:

— Вы оставались в часовне целую вечность. А потом вы спустились и прошли через Большой Зал, где мы все танцевали. После чего вы оказались здесь, — она пристально взглянула ему в лицо. — Вы очень бледны. С вами ничего не случилось?

— Нет, ничего, — тихо ответил Джекдо. — Просто мне приснился сон длиной в целую жизнь.

Полночь! Но перезвон колоколов в церкви, бросающей свою тень на казино Доммайера, не был похож на обычный. Ведь сегодня — последний день 1847 года; и это последний мирный и спокойный год Европы. Повсюду назревали перемены. Новый, богатый класс заводовладельцев, сложившийся после индустриальной революции, хотел встать вровень с аристократией. Кроме того, повсюду на устах угнетенных было новое слово — национализм. Это смертоносное сочетание представляло собой бомбу с часовым механизмом, которой суждено было взорваться в наступающем году.

Но Джон Джозеф и Горация, кружившиеся в вальсе под музыку Иоганна Штрауса II (в семье Штрауса тоже произошла революция: сын превзошел в своей славе знаменитого отца), не позволяли себе задуматься об этом. Джон Джозеф прижимал к себе красавицу жену, не в силах оторвать глаз от ее лица, и думал о том, что наслаждается ее обществом по-настоящему и очень привык к ней. Он думал, что в браке всегда бывает так… но разговоры с товарищами-офицерами заставили его понять, что ему повезло.

Этот несчастный глупец, всегда считавший себя неотразимым в глазах женщин, так и не понял, что безумно влюблен в собственную жену. Что наслаждение, которое он получает от ее смеха, улыбки, походки, — это частица самого могущественного в мире чувства. Он и не подозревал о том, что любовь Горации приносит ему больше удовольствия, чем любовь всех тех женщин, чьими ласками он пользовался до брака, именно потому, что он обожает свою жену. Женщина, на которой он женился только ради того, чтобы жениться, которой он сделал предложение в минуту полного разочарования в жизни, сумела покорить его сердце полностью, да так, что он и не заметил.

И в тот момент, когда перезвон церковных колоколов возвестил наступление 1848-го года (который позднее войдет в историю как Год Революций), Джон Джозеф испытывал огромное счастье от сознания того, что на следующий день, когда они со всем полком отправятся в Венгрию, жена будет сопровождать его. Лайон Кошут, который начинал свою карьеру как блестящий венгерский адвокат, теперь стал публиковать свои статьи в подпольной националистической газете и требовать независимости для своей страны… а Вена отвечала войсками.

— Ты доволен, что я поеду с тобой? — спросила Горация, словно прочитав его мысли.

— Я просто счастлив. Большинство жен офицеров предпочли остаться в тылу, в Вене.

— Но я не «большинство жен».

— Да ты в миллион раз красивее, умнее и отважнее, чем самая лучшая из них.

Она засмеялась, теснее прижавшись к мужу.

— Мне кажется, ты несправедлив.

— Возможно. Я думаю, тебе не понравится в Пеште: это очаровательный старинный город, но сейчас он словно вымер.

— А тебе он нравится?

— И да, и нет. Я уже жил там в гарнизоне, и это было на редкость тоскливо. Но на сей раз, по крайней мере, мы будем в казарме для женатых.

— Думаю, что это — единственная причина, по которой ты женился на мне: ты хотел улучшить жилищные условия.

Джон Джозеф засмеялся, лукаво взглянув на Горацию:

— Как ты догадалась?

— Не надо меня так дразнить!

Внезапно она показалась Джону Джозефу совсем юной и очень ранимой, и у него безо всякой причины заныло сердце. Он серьезно спросил:

— Горри, ты не жалеешь, что вышла за меня замуж?

— Единственное, о чем я жалею, — что в свое время не оказалась умнее.

Не добавив ни единого слова, она присела в реверансе перед полковником, который поклонился ей, и закружилась с ним в танце, прежде чем ее муж успел придумать подходящий ответ.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Сон пришел как раз перед рассветом, такой же отчетливый и ясный, каким он был двадцать лет назад в замке Саттон. Джон Джозеф опять услышал стоны умирающих, свист и тяжелые удары мортир, пронзительное ржание лошадей; он снова увидел себя мертвым, и вновь рядом была Горация. Но на этот раз было и одно отличие: ему снилось, что он — маленький мальчик, спящий в своей старой детской комнате и видящий тот же самый сон. Он видел сон во сне.

Впечатление было настолько ярким и живым, что когда Джон Джозеф проснулся и увидел палатку, освещенную теплыми розовыми лучами поднимающегося солнца, то в испуге не мог сообразить, где находится. Потом он вспомнил. Они с Горацией отступали вместе со всем полком, размещавшимся до того в Пеште. Революция, которой так долго боялись, свершилась. В Австрийской империи шла гражданская война. Она началась в марте восстанием студентов Венского университета и закончилась свержением блистательного имперского правительства. Столица оказалась в руках мятежников. Это явилось сигналом, и революция вспыхнула повсеместно. 28 сентября (неделей раньше Джон Джозеф был отозван) Венгрия уже была готова объявить войну.

Было приказано вывести войска из Пешта, въезд в Буду был закрыт, а на городских стенах установили орудия, так как Национальная Гвардия попыталась штурмовать крепостной вал города. Кульминацией этих жутких дней явилось убийство графа Ламберга, австрийского главнокомандующего. Когда его изувеченное тело пронесли на шпагах по улицам, весь 3-й императорский легкий драгунский полк — кто пешком, кто на лошадях, с женами в экипажах — поспешно отступил в неизвестном направлении.

И теперь все расположились лагерем, собираясь присоединиться к предводителю хорватов — где бы ни находились его войска. Уже не было времени и возможности связаться с другими отозванными полками, и каждый отряд направлялся к австрийской границе самостоятельно, с опаской обходя вооруженные венгерские отряды. Мысль об этих военных группах пробудила Джона Джозефа окончательно, он приподнялся со своей простой походной кровати и посмотрел на ту кровать, где спала Горация. Но ее там не было, а то, что Джон Джозеф принял было за лежащую Горацию, оказалось ее свернутым одеялом.

— Горри? — голос приглушал натянутый брезент палатки. — Горри, ты где?

Но звать было нелепо: палатка была маленькой, и если бы Горация находилась внутри, он сразу увидел бы ее. Джон Джозеф выскочил из кровати, протянул руку к мундиру — спал он почти не раздеваясь, в рубашке и брюках, на тот случай, если будет неожиданное ночное нападение, — одновременно натягивая сапоги.

Снаружи рассветное небо было уже не таким розовым, и по нему над спящим лагерем протянулись оранжевые полосы. Почти такого же цвета были догорающие дрова и волосы часового, который отдал честь при приближении капитана.

— Сэр?

— Доброе утро. Вы не видели мою жену?

Джон Джозеф говорил по-немецки, и молодой солдат ответил сразу же:

— О, да, сэр. Она сказала, что хочет выгулять Лули, и ушла с ней около получаса назад.

Джон Джозеф мрачно усмехнулся:

— Мы здесь в самой гуще войны, а Горация может думать о собаке. В каком направлении она ушла?

Часовой указал на восток:

— В сторону рассвета. Она сказала, что он выглядит захватывающе.

— О, Боже! Она ведь знает, что вокруг вражеские отряды. Почему вы не остановили ее?

— Сэр, я предупредил ее, что это неблагоразумно.

— Я отдам тебя под военный трибунал, если что-нибудь случится, и проклятую собаку тоже!

— Да, сэр.

— И зачем только я подарил ей это дрянное животное!

Но ведь подарил! На прошлое Рождество, как раз перед тем, как полк уходил из Вены в Пешт. Щенок сидел в витрине зоологического магазина; это был папильон с заискивающе виляющим пушистым хвостиком и добродушной мордочкой. В рождественское утро Джон Джозеф спрятал щенка к себе в карман и сказал Горри, чтобы она закрыла глаза и опустила в карман руку. Горация завизжала от восторга, когда веселый розовый язычок облизал ее пальцы в качестве положенного приветствия. Новый любимец тут же был назван Лули — сокращенно от Лучиллы. Щенок сопровождал их везде, и во время отхода из Пешта он был надежно спрятан у Горации в рукаве.

Но теперь он мог навлечь на нее серьезную опасность. Джон Джозеф побежал к привязанным лошадям и схватил одну, уже оседланную. Никогда в жизни он не был так напуган. Никогда у него так дико не билось сердце.

Вот так и пришла любовь к хозяину поместья Саттон, человеку, который в последние годы считал себя неспособным на такое чувство. Не владея собой, он выкрикнул:

— Если я не вернусь через десять минут, поднимайте тревогу! — и галопом, будто за ним гнались черти, выскочил из лагеря, громко крича охрипшим от волнения голосом: «Горация, где ты?» Только теперь Джон Джозеф, наконец, осознал, что любит. Он страстно желал крепко обнять свою жену и сказать ей все то, что ей всегда хотелось услышать от него. Какой же он был дурак, что не сказал ничего раньше.

Он громко и горячо молился: «Пресвятая Богородица Дева Мария, пожалуйста, сохрани Горацию. Не дай мне потерять ее сейчас, когда я нашел ее».

Все вокруг было созвучно тому, что творилось в душе Джона Джозефа: любовь его устремлялась ввысь, как эти взметнувшиеся горы, лесистые долины таили в себе его сокровенные мысли, широкая река струилась потоками страстного желания. Он проскакал через реку по шаткому мосту, даже не задумываясь над тем, что делает. Ведь Горация наверняка не могла пройти здесь по сгнившим доскам. Но Джон Джозеф несся прямо к востоку, в рассветное утро, помня, что именно этим путем пошла Горация.

Свист пули над головой заставил его пригнуться к седлу, но лошадь резко шарахнулась в сторону, и ее ноги заскользили по старым доскам. Джон Джозеф пришпорил испуганное животное, побуждая его поспешить к другому берегу под укрытие деревьев. Там он придержал лошадь, осторожно оглядываясь и вытаскивая пистолет из кобуры. Кругом была абсолютная тишина, но Джон Джозеф внезапно вздрогнул, повернулся назад и увидел направленное на него дуло мушкета. За его спиной раздался голос:

— Руки вверх, капитан. Вы мой пленник. Позади стоял явно сгоравший от желания пристрелить его, но не отваживающийся это сделать мадьяр в красной накидке, вооруженный всеми мыслимыми видами оружия. Через седло его лошади был переброшен поводок собаки Горации.

— Элджи, — вздохнула вдовствующая графиня.

— Да, моя дорогая?

— Я так беспокоюсь о дочерях.

— Почему, милая?

Энн вздохнула опять, с некоторой долей раздражения:

— Ты знаешь, почему. Аннетта потеряла ребенка, Горри попала на эту ужасную войну, Ида Энн занята только мечтаниями после того, как Лаура вышла замуж за графа.

Энн до сих пор не забыла, как ее племянница использовала бал по случаю дня рождения Иды Энн, чтобы заманить в свои сети лучшую партию сезона — молодого графа Селборна. И увела его прямо из-под носа Иды Энн! Было просто не очень честно, что виновница торжества осталась ни с чем.

— Не годится все время тревожиться, — опять вздохнула графиня. — Моя жизнь — это сплошные переживания из-за детей.

Она была сейчас явно расположена к тому, чтобы жалеть себя, но так как ее высказывание было совершенно справедливым, Элджи опустил газету и приготовился слушать.

— Вначале — смерть Джей-Джея, потом — Джорджа. Нашу дорогую Фрэнсис ничего не трогает: она собирается женить на себе бедного старого Харкорта, несмотря на разницу в тридцать шесть лет между ними. А теперь столько волнений из-за девочек.

Элджи сочувственно приподнял голову. Женившись на Энн, он считал себя счастливейшим человеком на свете, несмотря на то, что жена любила поворчать.

— Я действительно думаю, что если Ида Энн будет продолжать вести себя подобным образом, она может остаться старой девой.

— О, вовсе нет!

— Я думаю, это вполне вероятно. Молодые люди сейчас не такие, как раньше, Элджи. В последнее время вокруг появилось так много странных людей. Выбор у девушек очень ограничен. Думаю, что могу быть благодарна, что сбыла с рук двух дочерей. Хотя так печально, что Горация вышла замуж за наемника иностранной армии. О, Боже! — Энн вздохнула снова.

— Не тревожься, моя дорогая, — сказал Элджи, угадав ее мысли. — Я уверен, что жены военных австрийской армии будут в совершенной безопасности и что закон и порядок будут скоро восстановлены. Так что о Горации тревожиться не стоит.

— Надеюсь, что так, — ответила графиня. — Очень надеюсь.

— Что вы сделали с моей женой? — закричал Джон Джозеф, не обращая внимания на то, что он был сейчас окружен шестью солдатами враждебной армии весьма злодейского вида, один из которых приставил к его горлу острие ножа. — Говорите, черт вас побери! Где леди Горация?

— Спокойней, англичанин, — послышался ответ. — Мы не знаем, о чем ты говоришь.

— Вы забрали поводок ее собаки. Я сам это видел. Что вы с ней сделали?

Последовал взрыв смеха:

— Так это твоя жена? Эта рыжая? Ну, она очень понравилась майору, и он допрашивает ее лично.

Явная двусмысленность слов привела Джона Джозефа в неистовство, и он двинул кулаком в живот солдата, захватившего его в плен, так, что тот скорчился от боли. Затем еще несколько сокрушительных взмахов кулаков оглушили двух венгров прежде, чем на капитана навалилась куча людей и изо рта и носа у него хлынула кровь.

— Я убью вас всех, если только она пострадала, — прохрипел он лежа.

— Значит, ты ее любишь? — спросил один из них со смехом.

— Да, — сказал Джон Джозеф, — да, клянусь Богом. Больше, чем я любил кого-нибудь в жизни.

— О, почему ты говоришь это сейчас? — спросила Горация, появившаяся у двери. — Я всегда надеялась, что это будет при более романтических обстоятельствах. О, Джон Джозеф, это правда?

— Я обожаю тебя, — сказал он и потерял сознание.

— Я самая счастливая женщина на свете, — заявила Горация изумленным врагам. — О, это благодаря вам все так произошло, спасибо вам всем!

С этими словами она, запечатлев поцелуи на щеках свирепых солдат, принялась от радости кружиться по комнате.

— Сумасшедшие англичане, — сказал майор. — Совершенно сумасшедшие. Но тем не менее это трогает. Заприте их вместе наверху, Коссер. Война будет долгой для них.

— Чепуха, — решительно сказала Горри. — Нас освободят моментально. Вот увидите.

— Я не вынесу этого, — рыдая, сказала Энн и уронила телеграмму на пол.

Вошел Элджи, весь пропахший вереском и сыростью после прогулки с Полли и Энфусом, и тут же бросился подхватить Энн, почти в обмороке падавшую в кресло. Они находились в Большой Зале; снаружи по цветным стеклам витражей хлестал дождь, вода стекала вниз мутными ручейками, и тенистые уголки замка выглядели мрачными в этот пасмурный день.

— Что, очень плохие новости? — испуганно спросил мистер Хикс.

— Прочитай сам.

Он наклонился, поднял скомканный лист, расправил его и облегченно вздохнул.

— Слава Богу, — сказал он, изучив содержание.

— Слава Богу?

— Они всего лишь в плену, я боялся худшего.

— Но, Элджи, дорогой Элджи, как они могут быть вне опасности в руках у захватчиков?

— Ну, любовь моя, я сказал бы, что там они находятся в самом безопасном месте.

— Нет, — возразила Горация, — не «апфелляция», а «апелляция». Попробуйте еще разок.

— Апфелляция, — упрямо повторил ее ученик, австрийский солдат лет шестнадцати, угрюмого вида.

Горация вздохнула.

— Так мы далеко не продвинемся, — сказала она по-английски Джону Джозефу.

— Да, — рассеянно ответил он, погруженный в свой журнал, который он, казалось, не собирался выпускать из рук до конца войны или, по меньшей мере, до освобождения из плена. — Да, дорогая.

Джон Джозеф стал выглядеть очень привлекательно, в его темно-синих глазах светилась особая теплота: ведь он никогда в жизни не был так счастлив, как в эти дни. Для него жизнь в плену превратилась в настоящий рай земной. Конечно, его с Горацией (и, само собой, вместе с преданной Лули) перевели в унылый гарнизон в Карлсбург с несколькими сотнями других военнопленных и плохо кормили, но зато он находился рядом с любимой почти неотлучно.

Помолчав немного, Джон Джозеф добавил по-английски:

— Думаю, дело вовсе не в том, как ты учишь. Просто он тупой.

Он улыбнулся и качнул головой в сторону солдата, делая вид, что похвалил его, и Горация ответила вполне серьезно:

— Не стоит этого делать. Может быть, он понимает больше, чем мы думаем.

— Апфелляция, — произнес солдат, и тут Джон Джозеф с Горацией не выдержали и расхохотались, а через несколько секунд к их дружному смеху присоединился и ученик. — Карошая шютка, да?

— Превосходная шутка, — согласилась Горация. — Но, думаю, на сегодня хватит. Завтра мы сможем позаниматься еще.

И она улыбнулась при воспоминании о своей гувернантке в Строберри Хилл.

— Не надо быть с ним такой снисходительной, — сказал Джон Джозеф. — Мне кажется, половина твоих учеников в тебя влюблена.

И, скорее всего, он был прав. Дело заключалось в том, что жена капитана проводила время в плену, обучая английскому языку других военнопленных, своих товарищей по несчастью. Она уже довольно свободно говорила по-немецки, и, с помощью старого потрепанного словаря, с легкостью научилась передавать основы своего родного языка австрийским солдатам.

— Но если бы я не учила их, я бы сошла с ума. Дорогой мой, ведь это не самая приятная крепость на свете!

Джон Джозеф отложил перо и сказал:

— Иди, садись ко мне на колени. Нет, не ты, Лули… Тебе никогда не говорили, что ты не просто самая красивая, но еще и самая забавная девушка на свете? Ну, где ты видела такую вещь, как приятная крепость?!

Горация сделала вид, что хмурится:

— Ну, не знаю. Я не очень глубоко изучала этот предмет. Может быть, есть такие крепости, где целый день напролет играет музыка, а люди смеются и веселятся.

— Что ж, — ответил Джон Джозеф, — ты права, есть одна такая крепость. Она называется Форт Фролик и спрятана в темном густом лесу в самом сердце Баварии.

Горация свернулась клубочком у него на коленях, как маленькая девочка, и подняла на него глаза.

— Там люди каждый день танцуют, поют и играют в веселые игры. И еще они носят прекрасные одежды, — продолжал Джон Джозеф.

— Но кто они такие?

— Это люди, которые всегда были добры и тяжело трудились, и в награду они попадают в Форт Фролик и живут там, наслаждаясь счастьем.

— Это очень нравоучительная сказка, — сказала Горация. — Ты уверен, что им там не скучно?

— Нет, им не скучно. Они любят Форт Фролик. Так же, как я люблю быть вместе с тобой.

— А разве ты не скучаешь по армии?

— Ни чуточки. Для меня армия — это просто способ достичь своей цели. Она спасла меня от нищеты. Если бы я как следует постарался, в один прекрасный день я смог бы уйти в отставку, и мы бы с тобой вернулись в Саттон.

— А ты бы этого хотел?

— На самом деле нет, — лицо Джона Джозефа помрачнело. — Это место никогда не приносило добра нашей семье, ты ведь знаешь. Но в последнее время мне почему-то кажется, что проклятие замка уже меня не настигнет, — он снова улыбнулся.

— Из-за меня?

Он поцеловал Горацию в кончик носа и ответил:

— Да, из-за тебя, любовь моя. И еще по одной причине.

— Какой?

— Мне кажется, что сон, в котором я умирал на поле битвы, никогда не сбудется. Видишь ли… я не хотел бы, чтобы ты сочла меня трусом за такие слова, поскольку я не боюсь никого на свете… но ведь на самом деле мы просидим здесь взаперти до конца войны. Мы с тобой в безопасности, Горация. Она обвила руками шею Джона Джозефа.

— Слава Богу. Если бы я потеряла тебя, любимый, я потеряла бы целый мир, — прошептала Горри.

Джон Джозеф осторожно поставил ее на ноги и подошел к окну; Лули путалась у него под ногами. Сквозь прутья решетки были видны стены гарнизона, а за ними в лучах ноябрьского солнца светился городок Карлсбург. Листва на деревьях окрасилась в тона восточных пряностей — корицы, мускатного ореха, шафрана и паприки. Казалось, будто природа решила разжечь прощальный костер перед тем, как зимняя стужа скует землю холодом и льдом.

— Мир так прекрасен, — произнес Джон Джозеф, стоя спиной к Горации, так что она не могла увидеть выражения его лица. — Ни за что на свете я не согласился бы покинуть его до срока. Но если это все же случится, Горация… — он повернулся и взглянул на жену. — Нет, молчи, не надо ничего говорить. Если это все же случится, пообещай, что выполнишь одну мою просьбу.

— Какую же? — спросила Горри, отчаянно желая прикоснуться к нему, но не решаясь пошевелиться.

— Ты не должна оставаться одна. Мне так бы не хотелось, чтобы твоя красота погибла без любви и радости. Роль одинокой старухи совсем не для тебя.

— Но как же я смогу полюбить кого-то другого?

— Если захочешь, сможешь. А теперь хватит хмуриться. Иди ко мне, я расскажу тебе историю Карлсбургского Самодержца, который жил вон в той башне.

Джон Джозеф показал на башню, видневшуюся в отдалении, Горация подошла к нему, и они еще долго стояли вместе у окна, наслаждаясь холодной красотой ноябрьского дня.

В Саттон вновь пришло Рождество. Но все его обитатели, кроме самых маленьких, чувствовали себя совершенно несчастными. Европа пережила чуть ли не самый тяжелый год за всю свою историю: монархи падали с тронов, правительства низвергались, и казалось, никогда уже не вернутся старые добрые времена. Лишь Британия оставалась по-прежнему в тишине и спокойствии — если, конечно, не обращать внимания на политических агитаторов (как думал о них мистер Хикс), называвшихся чартистами. Их деятельность основывалась на Лондонской ассоциации рабочих, и они продолжали традиции британского радикализма. Они требовали справедливости для рабочего класса и говорили о правах свободнорожденных англичан.

Но никто не вспоминал о них в праздничный вечер 1848 года, когда дети толпились вокруг рождественской елки (это нововведение принц-консорт привез из Германии), которую вдовствующая графиня установила в Большом Зале. Три сына и две дочки Кэролайн радостно набросились на подарки. А старший сын Аннетты, юный Арчибальд, даже оттолкнул своего брата Джорджа, так ему хотелось пробраться к подаркам раньше всех. Но никакие дети, даже целых девять малышей, собравшиеся здесь, не могли утешить Энн. Она думала только о Горации и Джоне Джозефе, которые томились в холодной тюрьме, почти без еды и, уж конечно, без подарков.

Она так грустила, что даже тайком от всех завернула несколько подарков и положила их в ящик стола — дожидаться того дня, когда кончится эта ужасная война и ее дети вернутся домой, в Саттон.

— Сейчас дела пойдут лучше: сумасшедшего императора Фердинанда отстранили от власти, и Вена снова сдалась имперской армии, — стараясь утешить жену, сказал Элджи, сражаясь с рождественской индейкой.

— Мне всегда почему-то было его жаль, — ответила Кэролайн. — Джон Джозеф писал, что он очень добрый и в действительности не сумасшедший, а просто глупенький. Он никому не причинял вреда.

— Глупый император — это и есть ужасный вред для страны, — изрек Фрэнсис Хикс. Он стал очень хорошим хирургом и никогда не сомневался в собственной правоте.

— Должно быть, ты прав, — вздохнула Кэролайн. — Интересно, чего сможет добиться новый император? Ведь ему всего восемнадцать лет, и он взошел на престол в такое тяжелое время.

— Он положит конец этой войне, вот увидите, — сказал Элджи, улыбнувшись своей супруге. — Я верю в молодого Франца-Иосифа.

— Молюсь, чтобы ты оказался прав, — ответила Энн. — Молюсь, чтобы на следующее Рождество наша милая Горация и, само собой, Джон Джозеф, уже были здесь, вместе с нами. Ах, почему только она не вышла замуж за военного британской армии!

Графиня почувствовала на себе удивленный взгляд Кэролайн и поспешно добавила:

— Естественно, Джон Джозеф — великолепный муж и зять. Просто мне страшно думать о том, что моя дочь томится в тюрьме.

Кэролайн хотела было возразить, что Уолдгрейвам не впервой сидеть за решеткой, но она прикусила язычок. Не стоило ворошить прошлое и не стоило отзываться дурно о бедном Джордже, который, как и его брат, умер таким молодым.

Так что Кэролайн сказала только:

— Я слыхала, что Фрэнсис собирается реставрировать Строберри Хилл.

— Да, — ответила ей мать, — и я поддерживаю эту идею. Ведь это именно она и Джордж разорили наш замок. Впрочем, только Бог знает, что выйдет из всех этих планов. Возможно, это просто прожекты. — С годами ее неприязнь к бывшей невестке лишь окрепла, и Энн мстительно добавила: — Говорят, что старого мистера Харкорта очень раздражают бесконечные вечеринки, которые Фрэнсис устраивает в его доме. Я уверена, что она воображает себя душой общества.

Никто не знал, что можно на это ответить: ведь это была совершенная правда. О вечеринках в доме мистера Харкорта на Ньюнхэм-Парк говорили как о самых веселых и блистательных собраниях в Лондоне. А семья Фрэнсис посмеивалась над ее склонностью к театру и над любительскими спектаклями, которые она устраивала прямо на дому.

Наконец, Элджи примирительно произнес:

— Это уже ее дом.

Супруга бросила на него испепеляющий взгляд. Снова повисло молчание, а затем его нарушил голос Иды Энн.

— Сегодня ночью я слышала, как в часовне плакал Жиль, — мрачно объявила она. — Это дурной знак. В нашей семье произойдет несчастье.

Отчим тяжело взглянул на нее, как рассерженный бульдог.

— Ну и ну! — проворчал он. — Кажется, за столом есть несовершеннолетние. Думайте, что говорите, моя юная леди.

Глаза Иды Энн превратились в колючие иглы, но она не стала отвечать и лишь презрительно покачала головой. Впрочем, старший сын Кэролайн, Чарльз (ему было уже восемь лет, и он рос таким же остроумным, как его родители), спросил:

— Кто такой Жиль?

Никто не ответил, и через несколько секунд его отец, придерживавшийся очень прогрессивных взглядов на воспитание детей и не веривший в старую поговорку, что детей полагается видеть, но не слышать, сказал:

— Это, как говорят, призрак шута.

— Призрак? — в один голос воскликнули остальные дети, а маленькая Эмили, младшая дочь Кэролайн, спросила:

— А что такое призрак, папа?

Фрэнсис, обнаружив, что он зашел слишком далеко, небрежно ответил:

— Что-то вроде феи.

— А я слышал, что это не совсем так, — пробормотал Чарльз, но ледяной взгляд Кэролайн заставил его замолчать.

После обеда, когда все перебрались в Музыкальную Залу (этот пышный титул носила комната, некогда бывшая спальней сыновей сэра Ричарда Уэстона), Чарльз прошептал на ухо своему брату Фредерику, который был следующим в семье по старшинству после Чарльза:

— Призрак — это душа умершего человека, которая возвращается, чтобы гулять по земле.

— Я знаю. Я слышал об этом в школе, — ответил Фредерик.

— Тогда как насчет того, чтобы поохотиться за Жилем сегодня ночью? Чартерз Младший — парень из моего класса — охотился на призраков в старом аббатстве и увидел безголового монаха.

Фредерик слегка побледнел и сглотнул слюну, но все равно ответил:

— Хорошо. А мы возьмем с собой Арчи и Джорджа?

— Нет. Они все время дерутся. Они все испортят.

— Я просто подумал…

— Нет. Слушай, мама за нами смотрит, так что веди себя потише. Встретимся в полночь в Большой Зале. Плохо, что я сплю в одной комнате с Арчи, но он храпит, как свинья, и едва ли проснется.

— Хорошо.

— Смотри не засни, а то проспишь.

Фредерик, выглядевший немного испуганным, но весьма решительным, ответил:

— И ты не засни.

Итак, когда карты и музыка наконец окончились в этот рождественский вечер 1848 года, двое малышей с мерцающими свечками в руках осторожно пробрались босиком вверх по Восточной Лестнице в часовню, на месте которой некогда была Длинная Галерея.

В ушах у них отдавались сотни звуков спящего дома. У догорающего камина в библиотеке вздыхали Полли и Энфус, по всему замку трещали и скрипели рассыхающиеся половицы. Огромные дедушкины часы в Большом Зале пробили четверть первого и вновь принялись звучно тикать. А где-то в другом месте несколько секунд спустя прозвонили маленькие дорожные часы. Потом над головами у мальчиков раздался скрип — точь-в-точь такой, словно там кто-то ходил.

Оба брата так и подскочили на месте, и Фредерик спросил:

— Что это было?

Но Чарльз только прошипел: «Шшш!» — и продолжал на цыпочках подниматься по лестнице.

Перед ними лежала часовня, освещенная ледяной луной. Полосы серебристого света чередовались с тенями, пробиваясь через занавешенные плющом окна. В одной из таких полос на полу, улыбаясь, сидел человек в грубой льняной рубахе и темных штанах, стянутых до колен перекрестной шнуровкой. Его лицо внушало такое доверие, оно было таким веселым и добрым, глаза незнакомца так приветливо моргали, что дети совсем не испугались. Более того, Чарльз, прекрасно знавший со слов Чартерза Младшего, что призраки всегда бывают в белых простынях или без голов, смело подошел прямо к незнакомцу.

— Кто ты? — спросил он.

Вместо ответа человек поднялся на ноги и прошелся колесом.

— Слушай, — произнес Фредерик, подойдя к ним, — это было здорово. Я тоже хочу так делать.

— Это просто, мой юный сэр, — с поклоном ответил незнакомец, и в его голосе послышался легкий акцент, напомнивший Чарльзу о цыганках, которых он когда-то видел. — Вот, смотрите.

Он снова прошелся колесом, а затем совсем свернулся в шар и покатился по полу.

— Чудесно! — хлопая в ладоши, воскликнул Чарльз. — А ты можешь еще что-нибудь показать?

— Садитесь, мои юные господа, и я покажу вам представление. Вы ведь хотите посмотреть?

— Да, пожалуйста!

Они уселись на стулья и, прямо в ночных рубашках, прижавшись друг к другу, смотрели на захватывающий спектакль. Не обращая внимания ни на какие препятствия, незнакомец в несколько прыжков преодолевал всю Длинную Галерею, выделывая такие сальто и кульбиты, что мальчики только разинули рты от удивления. Представление закончилось высоким сложным прыжком, после чего незнакомец приземлился на одно колено перед братьями.

— Вот так я всегда заканчивал свои номера, — сказал он. — Когда я выступал для Фрэнсиса и Кэтрин.

— Кого?

— Фрэнсиса и Кэтрин Уэстон. Они жили здесь давным-давно.

— О! — воскликнул Чарльз, не знавший об истории Саттона почти ничего, кроме того, что этот замок когда-то достался в наследство его прадедушке. — А ты тоже жил здесь?

— Я до сих пор тут живу, — ответил незнакомец, улыбаясь, как разрезанная тыква, — в своем роде.

— А мы тебя раньше не видели, — рискнул вмешаться Фредерик.

— Немногим удавалось увидеть меня. Иногда меня слышат, когда я тут брожу.

От этих слов мальчики пришли в легкое замешательство, а незнакомец добавил:

— Но я захотел устроить для вас представление: ведь сегодня Рождество, и все такое… А теперь, думаю, лучше вернуться в свои постельки. Уже поздно, и очень холодно.

Действительно, было холодно, хотя мальчики не обращали на это внимания, восхищаясь незнакомцем.

— Да, мы пойдем, — сказал Чарльз. — Спасибо тебе… а как, ты сказал, тебя зовут?

— Я не говорил, мой юный сэр. Я ничего не говорил. Ну, спокойной вам ночи, — незнакомец низко поклонился.

— Спокойной ночи.

Мальчики встали и двинулись к лестнице, то и дело оглядываясь. Незнакомец стоял и смотрел на них с улыбкой, но когда они добрались до ступенек и повернулись, чтобы помахать ему рукой на прощание, он уже исчез.

— Интересно, как он ушел… — пробормотал Фредерик.

— В дальнем конце часовни есть еще один выход.

— А! Правда, было здорово? Интересно, кто он такой? Настоящий акробат, правда?

— Да. Жалко только, что он помешал.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, просто никакой призрак не появится, пока он тут бродит.

— Верно. Ну ладно. Увидимся утром.

— Да. Спокойной ночи, Фредерик.

— Спокойной ночи, Чарльз.

И мальчики разошлись по своим спальням.

Вслед за Рождеством пришла зима, оказавшаяся такой суровой, что, казалось, вся Европа вернулась в ледниковый период. Огромные залы замка невозможно было прогреть никакими каминами. Но нигде, наверное, не было так холодно, как в крепости Карлсбурга. По ночам Джон Джозеф и Горация лежали на своей узкой койке не раздеваясь и прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться, а собака лежала у них в ногах. Они часто просыпались, дрожа от холода, и единственное, что согревало их, — это любовь.

Впрочем, любовь эта одно время оставалась исключительно платонической, поскольку с начала февраля в их комнату поместили старого австрийского солдата. Однако затем старик умер от воспаления легких, и Джон Джозеф с Горацией, раздевшись настолько, насколько позволял холод, смогли наконец насладиться изъявлениями любви.

Однажды, ранним утром, когда они, наконец, выпустили друг друга из объятий и слегка задремали, утомившись за ночь, раздался скрежет дверного засова. Но вместо нового пленника на пороге стоял стражник. Он широко ухмыльнулся и произнес по-немецки:

— Пойдемте, госпожа. Вам стоило бы одеться.

Он пожирал глазами Горацию, и та натянула простыню до подбородка.

— Зачем? — сердито спросил Джон Джозеф и добавил: — Если вы будете так смотреть на мою жену, я оторву вам голову ко всем чертям.

Стражник, не обращая на него внимания, продолжал ухмыляться.

— Здесь главнокомандующий. Он хочет, чтобы вы для него переводили, — сказал он Горации.

— Но я не говорю по-венгерски.

— Не важно. Он требует, чтобы вы явились к нему. Поторопитесь!

Джон Джозеф начал было вылезать из постели, но Горация удержала его:

— Все будет в порядке. Не волнуйся.

Впрочем, пока Горация шла по длинным каменным коридорам, где шаги отдавались таким гулким эхом, словно кто-то еще шел за спиной, она растеряла почти все свои надежды на лучшее. Без всякой причины ей пришло в голову, что она идет навстречу своей смерти. И, как это бывает с умирающими людьми, вся ее жизнь в одно мгновение пронеслась перед ней в ее памяти. Горация снова увидела жаркие дни на берегу реки в Строберри Хилл, увидела отца, умирающего в свой последний день рождения, увидела своих бедных братьев… но тут она решительно оборвала свои невеселые мысли.

Горация Уэбб Уэстон гордо выпрямила спину, вытерла тыльной стороной ладони глаза и запретила себе думать о грустных вещах. Она сказала стражнику:

— Будьте так любезны, расскажите мне о главнокомандующем.

— Он только что приехал, госпожа. Он очень большой человек, но я о нем ничего не знаю, кроме того, что его зовут Клапка и что он — мадьяр.

— Но зачем я ему понадобилась?

Стражник подмигнул.

— Он увидел, как вы гуляете с собакой, госпожа, и сказал, что вы — самый подходящий переводчик.

— Что ж, кроме перевода, он от меня ничего не добьется, — пробормотала Горация.

— Что?

— Ничего.

Они дошли до конца коридора и остановились перед тяжелой дубовой дверью. Стражник нерешительно постучал, и голос из-за двери произнес:

— Войдите.

Сперва Горация не увидела ничего, кроме комнаты с высоким круглым потолком, украшенной полковыми знаменами и головами оленей на стенах. Но затем клубы табачного дыма, наполнявшего комнату тяжелым духом, слегка рассеялись, и Горация заметила, что у письменного стола стоит стул с высокой спинкой, обращенной к двери. Под стулом виднелась пара грязных сапог, а сбоку — рука, которую украшал массивный золотой перстень с головой орла.

— Можете идти, — произнес по-венгерски бесцветный голос.

— Есть.

Стражник вскинул руку в коротком салюте, щелкнул каблуками и вышел, закрыв за собой дверь. Уходя, он многозначительно взглянул в глаза Горации.

Горация обнаружила, что кроме генерала в комнате находится еще и комендант крепости. Он выступил вперед из тени и спросил по-венгерски:

— Вы хотите, чтобы я тоже ушел, генерал Клапка?

— Нет, друг мой, в этом нет необходимости. Но я должен приветствовать английскую леди. Я совсем забыл о хороших манерах.

Стул повернулся, и перед Горацией предстал генерал в роскошном, хотя и слегка запыленном, алом мундире со сверкающими на груди медалями. Черные бакенбарды, усы и длинные черные волосы выдавали типичного венгерского аристократа.

Он поднялся, поклонился и произнес по-немецки:

— Я очень плохо говорю по-английски, мадам, но, как вы слышите, немецкий я вполне освоил. Возможно, вы, со своим знанием того и другого языка, поможете мне побеседовать с другими английскими военнопленными.

Какое счастье! Ему действительно нужен был только переводчик! Горация радостно улыбнулась ему, но тут же пожалела об этом: генерал подошел к ней совсем близко, и глаза его сверкнули.

— Ну, ну, — произнес он. — Вы — настоящая красавица. Вижу, что не буду скучать с вами в дороге.

— В дороге?

— Ну, конечно. Я не останусь здесь дольше, чем на двадцать четыре часа. Я на фронте, моя юная леди, и вам придется сопровождать меня — естественно, в качестве официального переводчика!

Комендант задохнулся от гнева, услышав, как Горация ответила по-английски, в первый раз за свою жизнь позволив себе крепкое выражение:

— Ни за что! Катитесь к чертовой матери!

Генерал приблизился к ней почти вплотную и взглянул ей прямо в глаза, чуть не касаясь ее лица.

— Мы отправимся к чертовой матери вместе, — прошептал он.

Это был Джекдо!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Под конец этой суровой зимы выпал густой снег, укутавший монашеским покрывалом первые цветы, дрожавшие на темной земле. Но потом снежинки стали таять, солнце выглянуло из-за туч и озарило мир теплыми розоватыми лучами. Расцвели подснежники и крокусы, овцы принесли потомство, а воды Дуная сбросили последние ледяные оковы и засверкали, словно глубокие синие озера Италии. Европа раскинулась под голубым небом привольно и беззаботно, как луг с цветущими фиалками. Все понимали: самые тяжелые испытания остались позади, пришла весна, а с ней — новая жизнь. Земля выжила в борьбе и возродилась.

Мистер Хикс поднялся рано утром и вышел прогуляться по парку с Полли и Энфусом. Энн, хорошенько укутавшись, тоже выбралась на свежий воздух с Идой Энн, но они погуляли всего несколько минут: Ида Энн все время ворчала из-за луж и грязи и никак не могла дождаться ланча. Впрочем, несмотря на все это, Ида Энн все же была счастлива: венская военная служба прислала письмо, в котором сообщалось, что ее сестра с мужем освобождены из плена, и Джон Джозеф снова сможет присоединиться к своему полку. Ида Энн все же не могла сосредоточиться на мыслях о Горации и Джоне Джозефе, поскольку в последние дни ее слишком мучила мысль о том, что о ней все забыли. Ведь ей исполнилось уже двадцать три года, а женихи не искали ее общества. Она проклинала Саттон на чем свет стоит. Конечно, кто потащится сюда, в такую глушь?!

Подобные мысли заставили ее глубоко вздохнуть и сказать:

— Как ты думаешь, мама, я могла бы поехать в Вену, к Горации? Говорят, что это самая веселая столица в Европе.

— Говорили, — ответила Энн, — но она побывала в руках революционеров, так что Бог знает, что там теперь происходит. Впрочем, когда окончится эта ужасная война, путешествие в Европу тебе не повредит. В австрийской армии много молодых англичан, и я уверена, что Джон Джозеф знаком со многими из них.

— Но когда же окончится война?

— Твой отчим говорит, что теперь это может произойти с минуты на минуту.

— Как странно, — проговорила Ида Энн, для вида сменив тему беседы, но, в сущности, продолжая прежнюю, — что у некоторых женщин бывает по три мужа, а других — ни одного.

— Ты говоришь о Фрэнсис?

— В этом нет ничего странного, — поджав губы, ответила ее мать. — Она знает, как угодить мужчине.

— Что ты имеешь в виду?

— Этого я тебе сказать не могу, — ответила Энн, памятуя о необходимости поддерживать строгую нравственность, вошедшую в моду в последнее время.

— Ну, хорошо, а почему я этого не умею? Я имею в виду — угодить мужчине?

Энн слегка смутилась и ответила:

— Нам уже пора возвращаться домой. Пойдем, моя дорогая. Ты проголодалась.

Но в глазах у Иды Энн осталось недовольное выражение, и она решила при случае обязательно спросить Кловереллу, что нужно делать, чтобы нравиться мужчинам. Ведь, в конце концов, раз мать не хочет с ней об этом говорить, пусть хоть кто-то объяснит ей, в чем состоит секрет.

Впрочем, когда они вернулись домой, внимание Иды Энн оказалось целиком поглощено другим письмом — от Горации.

«Дорогая мама, Элджернон и Ида Энн!

Как я рада, что могу наконец сообщить вам: мы с Джоном Джозефом вернулись в Вену! Столица выдержала тяжелые обстрелы артиллерии, но в целом почти не изменилась. Рассказать вам подробно о том, каким чудесным образом нам удалось освободиться, я не могу: ведь война еще не окончилась, и о таких вещах не положено говорить в письме. Но когда вы услышите эту историю, вам она очень понравится, а услышите вы ее сразу же, как только нам удастся приехать домой. Ах, как мне хочется домой!

Одним словом, мы оба чувствуем себя хорошо и очень счастливы, что вам не придется больше беспокоиться за нас. В понедельник мы отправляемся в полк и надеемся изо всех сил, что очень скоро проклятая война окончится и мы сможем устроить свою семейную жизнь.

С любовью, ваша Горация».

— Устроить семейную жизнь! — воскликнул Элджи. Энн многозначительно взглянула на него, потому что в глазах Иды Энн появился завистливый огонек. Но сердце ее переполняла радость. Энн очень любила внуков и хотела, чтобы их было больше. А после всех злоключений Горации ее мать особенно хотела увидеть наконец ее ребенка.

— Просто не могу дождаться, когда окончится война, — взволнованно произнесла Энн. — Ах, Элджи, как ты думаешь, когда же это, наконец, произойдет?

— В ближайшие полгода, дорогая. Я в этом убежден.

И он оказался прав. Однажды летним утром, когда вся семья собралась за завтраком в комнате, окна которой выходили в сад, Элджи развернул свежий номер «Таймс», прочистил горло и торжественно провозгласил:

— Послушайте вот это!

Графиня с дочерью выжидающе воззрились на него, и он продолжал:

— «Вена, 18 августа. Наш корреспондент сообщает, что состоятся торжества по случаю дня рождения императора (ему исполняется 19 лет) и что венгерскую войну можно считать практически оконченной».

Дальше читать Элджи уже не мог. Энн разрыдалась, Ида Энн была готова ей последовать.

— Ну, ну, дорогая, — произнес Элджи, погладив жену по руке. — Зачем же плакать? Теперь они в безопасности.

— Ах, я надеюсь, — ответила она. — Теперь у меня действительно появилась надежда. Элджи, ты уверен?

— Конечно. Фронта уже нет, лишь кое-где остались маленькие очаги сопротивления. Больше не о чем волноваться.

Графиня сделала мужественную попытку улыбнуться, но в глазах у нее оставалось выражение тревоги.

— До тех пор, пока они не вернутся домой, мне не будет покоя, — сказала она. — Лишь когда хозяин Саттона вновь переступит порог своего замка, мы сможем от души посмеяться над древним проклятием.

Элджи склонил голову набок.

— Проклятием? — переспросил он. — Да, действительно, я и забыл об этом. Ну, ничего, дорогая. Теперь-то оно уж не коснется Джона Джозефа.

— Но я думала, что это всего лишь небольшой очаг сопротивления, — сказала Горация. — Я и не подозревала, что здесь мощная цитадель!

— Опять ты преувеличиваешь, — с улыбкой ответил Джон Джозеф. — Это обычная крепость. Теперь, когда генерал Торги сдался русским, Клапка сложит оружие и приведет своих солдат с поднятыми руками. Вот увидишь.

Они обменялись улыбками. Каждый раз при упоминании о генерале Клапке они вспоминали блестящий спектакль, разыгранный Джекдо благодаря его некоторому внешнему сходству с генералом. Они вспоминали, как Джекдо мастерски подделал подпись генерала и увел их из крепости в Карлсбурге под покровом ночи. То, что ему удалось пробраться в крепость незамеченным, было настоящим чудом. Он от души позабавился, куря сигару за сигарой и корча страшные рожи коменданту, когда Горация повторяла, что будет визжать без остановки, если ей не позволят взять с собой ее мужа и собаку.

Как он поцеловал ее тогда! Она не могла забыть об этом даже теперь, хотя прошло уже пять месяцев. Его губы оказались такими твердыми и требовательными, все его тело напряглось от желания. Трудно было поверить в то, что все это — лишь спектакль. Он осыпал ее поцелуями, и Горация с изумлением увидела на его лице непритворное блаженство. Она подумала, что Джекдо — непревзойденный актер, когда он прижал ее к груди и зарылся лицом в ее волосы.

Тогда он прошептал ей что-то на ухо. Что-то вроде: «Я любил тебя всю жизнь», но, конечно, это ей показалось. Впрочем, что бы он ни сказал, коменданта очень развлекло поведение «генерала», и он вовсю улыбался, глядя на это представление.

— Как насчет мужа? — спросил он, кивнув в сторону Джона Джозефа.

— О, я уверен, что мы подыщем для него работу, — многозначительно рассмеялся Джекдо.

Так они спаслись из плена благодаря отважному другу детства австрийского капитана.

Джекдо расстался с ними на границе, направившись к русским отрядам. Они смотрели, как растворяется в ночной тьме его вороной жеребец, и понимали, что теперь им самостоятельно предстоит добираться до австрийских частей. Но свобода их продолжалась всего несколько часов. На рассвете следующего дня их поймал венгерский отряд, и через несколько дней они снова оказались в Карлсбурге.

Впрочем, теперь уже открылись дипломатические каналы с Англией, и всего через неделю в крепость прибыл мистер Колкьюхоун — консул в Бухаресте, чтобы вызволить Горацию.

— Но как же мой муж, мистер Колкьюхоун? Я не хочу расставаться с ним.

Консул прижал к глазу монокль и прокашлялся:

— Леди Горация, я ничего не могу поделать. С одной стороны, он британский подданный, но с другой — еще и офицер австрийской армии. Иностранная служба уполномочила меня забрать отсюда только вас. Джон Джозеф поднялся со словами:

— Горация, ты должна ехать. Мистер Колкьюхоун выполняет приказ. Забирай Лули и жди меня в Вене. Австрийские отряды уже близко — так ведь, мистер Колкьюхоун? Так что Карлсбург со дня на день сдастся. Я буду в Вене через месяц. А теперь — пожалуйста, никаких споров!

Мистер Колкьюхоун поклонился. Это был типичнейший английский дипломат: сорокалетний, слегка седеющий, с отличными манерами. Он произнес:

— Капитан Уэбб Уэстон прав, миледи. Карлсбург находится прямо на линии наступления австрийских войск. Ваша разлука с мужем не продлится долго. А теперь я покину вас на минуту, чтобы вы могли попрощаться.

Когда он вышел, Джон Джозеф и Горация не сказали друг другу ни слова: единственный поцелуй, в котором слились их губы, значил больше, чем они смогли бы вложить в любые слова. Потом Горри повернулась, взяла Лули под мышку и пошла к дверям, не оглядываясь. Идиллии пришел конец. Никогда больше они не будут так близки.

Восемь недель спустя Джон Джозеф уже стучался В двери комнаты, которую они с Горацией занимали в Вене в казармах для женатых. Он выглядел усталым и очень худым, но на лице его сияла улыбка. Прежде чем они должны были отправиться в полк (Джон Джозеф — по приказу, а Горация — по доброй воле), у них оставалась впереди всего одна ночь. Венгры уже были почти разбиты, и, чтобы довести войну до победного конца, нужно было как следует собраться и нанести решающий удар. Через несколько часов Джон Джозеф и Горация уже направлялись к крепости Коморн; Лули на сей раз осталась в Вене, в хороших руках.

И вот перед ними раскинулась огромная цитадель, угрюмо нависшая над берегом Дуная. Джону Джозефу показалось, что он ее уже где-то видел. Неужели это то самое место, которое являлось ему в тех странных, кошмарных сновидениях?

— Что с тобой? — перебил его мысли голос Горации.

— Ничего, а что?

— Ты слегка дрожишь. Тебя что, угнетают размеры этой крепости?

— Честно говоря, да. Я не ожидал увидеть ничего подобного.

Они молча смотрели на постройки, составлявшие цитадель. Это было поистине грандиозное сооружение. На правом берегу стоял Зандберг — форт поменьше, защищенный десятью блокгаузами, расположенными таким образом, что при штурме их приходилось бы брать только последовательно. За Зандбергом находились дунайские укрепления и укрытие, рассчитанное на две тысячи человек. Прежде чем можно будет приблизиться к основной цитадели, стоявшей на левом берегу, эти две твердыни, построенные пфальцграфом и раскинувшиеся на 18 000 футов, должны были пасть под натиском императорских войск.

— Это невозможно, — сказала Горация и тут же прикусила язык в страхе, что ее услышит проезжавший мимо австрийский майор: офицерских жен старались не пускать в здешний гарнизон, поскольку намечалось решающее сражение.

— Молю Бога, чтобы нам не пришлось слишком долго осаждать эту крепость, — ответил Джон Джозеф. — Взгляни вон на тот островок: там целые тучи комаров! Если мы пробудем здесь слишком долго, то все начнут болеть, а женщин отправят обратно в Вену.

— А если будет сражение?

— Сейчас это не имеет смысла. Чтобы штурмовать такую твердыню, понадобится семьдесят пять тысяч человек.

— Тогда я останусь здесь столько, сколько ты мне позволишь.

Джон Джозеф взял ее руку и прижал к губам. Он так любил ее, что слезы навернулись у него на глаза.

— Горация, — произнес он, — если Коморн меня доконает, я хочу, чтобы ты не забывала о Джекдо. Он — наш друг и прекрасный человек, и он сможет помочь тебе лучше, чем кто бы то ни было.

Горация молчала, думая о словах мужа, но эти слова лишь вертелись у нее в голове как пустые звуки, и смысл их до нее не доходил.

— Я не хочу об этом говорить, — произнесла она наконец. — С тобой ничего не случится. Я этого не допущу.

Джон Джозеф печально улыбнулся:

— Я слышал поговорку: «Чему быть — того не миновать». Ты — жена солдата и должна смотреть правде в глаза. Если я умру, Горация, Саттон останется тебе, пока ты не выйдешь замуж снова. Когда это произойдет, замок перейдет к дяде Томасу Монингтону, но для тебя я оставляю тысячу фунтов годового дохода. Я не хочу, чтобы ты терпела нужду, пока не найдешь себе нового мужа.

— Прекрати! — закричала Горация. — Прекрати это! — По ее щекам заструились горячие слезы. — Никогда больше не смей говорить об этом! Я не могу этого слышать!

— Хорошо, — ответил Джон Джозеф. — Но что бы ни произошло, помни, что я буду любить тебя до самой смерти.

— Молю Господа, чтобы я умерла раньше, — ответила Горация и повернула свою лошадь к большому лагерю, раскинувшемуся по берегам Дуная настолько, насколько простирался взор.

В свете полной августовской луны Кловерелла и Джей плясали в волшебном круге, двигаясь по спирали к центру, а потом обратно, от центра. Танец назывался «Город Троя». Он был очень древний: фигуры танца должны были представлять лабиринт, напоминавший стены Трои. Кловерелла и Джей пели громкими и чистыми голосами: так они поклонялись природе и древнему волшебству.

Но на сей раз их по обыкновению бодрое настроение им изменило, и Кловерелла наконец села, протянув двенадцатилетнему сыну каменную бутыль с вином и глиняную трубку.

Через несколько минут Джей, попыхивающий трубкой, нарушил молчание и проговорил ломающимся от приближающейся зрелости голосом:

— Что-то случилось? Ты танцевала «Город Трою», чтобы проникнуть в тайны?

Его мать глубоко вздохнула:

— Да. Все плохо; Джей. Проклятие пробуждается, дорогой мой.

Джей в ужасе взглянул на мать.

— Я так и думал, — его голос прозвучал на октаву ниже обычного, словно он за одно мгновение стал взрослым. — Оно собирается поразить хозяина?

— Не знаю. Возможно. А ты будешь грустить, если это случится?

— Конечно, да, — Джей снова превратился в ребенка, голос его зазвучал обиженно и возмущенно. — Как ты можешь меня об этом спрашивать?

— Не надо обид, — отозвалась Кловерелла, глубоко затягиваясь. — Я просто хотела знать, насколько ты к нему привязан.

— Так, значит, он — мой отец?

Кловерелла улыбнулась, но ничего не сказала, и Джей снова спросил:

— Или это майор Уордлоу?

Кловерелла засмеялась, и ее белые зубы ослепительно блеснули на смуглом лице.

— Ты и вправду хочешь знать? — спросила она.

— Конечно, хочу!

— Тогда слушай.

Кловерелла наклонилась и что-то зашептала на ухо своему маленькому сыну.

— «…Вдобавок ко всем ужасам этой войны, в лагерях свирепствует эпидемия, достигшая такого размаха, что князь Паскевич утверждает…»

Голос мистера Хикса, читавшего статью из «Таймс», внезапно прервался.

— Что? — спросила Энн.

Элджи взглянул на нее глазами, похожими на блюдца за стеклами пенсне.

— «…что пять тысяч солдат из русской армии за три дня заболели холерой».

— Что ж, слава Богу, что это русские, а не австрийцы, — произнесла Энн, немного помолчав.

Но многое между ними осталось невысказанным: например, что австрийцы и русские действуют против венгерской армии совместно, что их лагеря расположены неподалеку друг от друга и что болезнь не различает национальности.

— У нас тоже холера, — через некоторое время добавил Элджи. «Таймс» сообщает, что на Британских островах от нее умерло шестьсот восемьдесят шесть человек.

— Если бы мы только знали, где сейчас находятся Горация и наш дорогой Джон Джозеф! После того письма от них не было никаких известий.

Элджи снял пенсне и потер переносицу.

— Думаю, скоро мы что-нибудь о них услышим, — сказал он.

Энн ничего не ответила.

Наступил сентябрь — время сбора плодов. Повсюду отмечали праздник урожая: хрустящие яблоки, снопы колосьев, веселые песни крестьян… Сотни голосов воспевали щедрость небес и богатство земли. Но на берегах Дуная голоса, взывавшие к Господу, спрашивали Его, за что Он посылает миру столько страданий.

Ведь осада крепости Коморн так ничем и не смогла завершиться. Кроме нескольких дураков, гордившихся тем, что оказались в авангарде, и сыпавших цветистыми бессмысленными фразами о победе и патриотизме, все чувствовали оскомину от избитых слов, ничего им не говорящих, а для всего человечества и подавно ничего не значащих. Оба лагеря — и австрийский, и венгерский, — совсем пали духом. Генерал Клапка, засевший в крепости, чувствовал, как тают его силы: он уже почти не мог сопротивляться своим офицерам, которые предпочли бы взорвать крепость, лишь бы не сдаться армии императора. За стенами крепости, в австрийском лагере, уменьшившемся до 73 000 человек (включая 18 000 русских солдат), 10 000 уже свалились от холеры. Враждующие армии вымирали.

А в Вене, словно в насмешку над всеми этими тщетными жертвами, граф Радецкий совершал триумфальный въезд в столицу, и город преобразился в ожидании этого события. В его честь (этот бедняга и не подозревал об агонии под стенами Коморна!) изо всех окон были вывешены шали, занавески, ковры и все что угодно, хоть отдаленно напоминавшее флаги, — так горожане приветствовали победителя на его пути в императорский дворец Хофбург. Под звуки Марша Радецкого, специально сочиненного Штраусом по этому случаю, принц преклонил колени перед императором и был увенчан лавровым венком — наградой за победу над венграми. Все забыли о последней осажденной твердыне мадьяр.

Но здесь, на берегу великой реки, несущей свои воды в самом сердце Европы, весь австрийский лагерь затаив дыхание ожидал распоряжений из Вены. Горация видела, как в лагерь прибыл генерал Хайнсу и уехал в тот же день, до смерти напуганный чрезвычайно тяжелыми условиями сдачи крепости, которые выдвигали осажденные.

Но вот наконец из столицы, торжествующей победу над врагом, пришел приказ. В нем говорилось об осаде до победного конца. Венгры должны умереть от голода, даже если у императорской армии уйдет на это год. Но император Франц-Иосиф забыл об одной детали: с пути паломников, лежащего между Индией и Меккой, в Европу пробрался невидимый враг: в Коморне вспыхнула холера.

Сентябрь! Пора умирания природы. Солнце на рассвете висело каплей крови над почерневшей рекой; днем оно яростно жгло стебли неубранной ржи на полях; по вечерам опускалось за горизонт в мутно-алой дымке. Пора прощаний, пора разбитых сердец.

Хозяин замка Саттон знал наверняка, что круг медленно замыкается, уже почти завершен; с болью в сердце он предчувствовал, что дни рядом с Горацией сочтены. И когда он наконец понял, что его ждет, он был готов отдать все на свете, лишь бы избежать этого.

Но судьбу не обманешь, и Джон Джозеф старался как можно лучше использовать остаток отпущенных ему дней. Он так щедро и открыто дарил Горации свою любовь, что она буквально сияла от счастья. Она ходила между больных и умирающих, помогала полевым врачам, и все это делала почти с легким сердцем. Нет, она вовсе не была бесчувственной или беззаботной: просто она знала, что ее хранит некая могущественная сила. Но неожиданно и жестоко она лишилась своего счастья.

Джон Джозеф заболел и через три часа уже не мог встать с постели. Горация обежала весь лагерь в поисках врача. Она была настолько потрясена, что даже не могла плакать, но когда врач пришел к ним в палатку, она несколько раз всхлипнула.

— Это холера, — сказал врач. — Не давайте вашему мужу воды, иначе станет хуже.

— Но он просит пить!

— Тогда — всего один глоток. Не больше. Чтобы не случилось худшего, вам придется быть с ним жестокой.

— О, Боже, помоги мне!

— Может быть, Он сжалится над вами. Молитесь.

За этими отрывистыми словами врач пытался спрятать жалость и заботу усталого сердца.

— Благодарю вас. Если наступят какие-то перемены, я смогу послать за вами?

— Конечно. Держите его в тепле. Это все, что вы можете для него сделать.

Когда он ушел, Горация села на край постели, с нежностью взглянула на человека, в чей портрет она когда-то влюбилась, и стала вспоминать Джона Джозефа — такого, каким он был на фронте, и того, прежнего, в огромном замке Саттон.

Глядя в лицо мужа, покрасневшее и воспалившееся от лихорадки, беспомощно наблюдая за его мучениями, она поняла, что у этого несчастного человека нет ни единого шанса на спасение. Ведь он — наследник древнего, всесильного проклятия, которое так или иначе обрекало его на смерть.

На Горацию нахлынуло чувство чудовищного одиночества. Снаружи доносились выстрелы мортир, удары ядер о неприступные стены крепости, напоминавшие ей о том, что она находится на войне. Но сейчас для нее не существовало ничего, кроме ее самой и лежавшего рядом с ней умирающего человека. Ей не было дела до инфекции: она обняла Джона Джозефа, слегка приподняв его за плечи.

К ее удивлению, он приоткрыл глаза.

— Горри? — голос его звучал очень слабо.

— Да, любовь моя?

— Я умру?

Она была не в силах ответить.

— Я оставляю по себе хоть какую-нибудь добрую память? — настойчиво спросил он.

Горация понимала, что он имеет в виду. Ему так хотелось, чтобы не только она, но и другие люди вспоминали о нем с любовью.

— Чудесную память, любовь моя. Тебя все очень любят, а я — больше всех.

Ее голос прервался рыданием, и, прижавшись головой к его груди, Горация горько заплакала.

— Нет, нет, — шептал Джон Джозеф. — Ты не должна… — конец фразы она не расслышала.

— Не надо разговаривать, любимый. Береги силы. По его телу прошла судорога агонии.

— Отпусти меня, — произнес он.

Горация изумленно взглянула на него. Он просил ее умерить свою любовь к нему, удерживавшую его, просил ее дать ему уйти.

— Ты этого хочешь? — прошептала она.

— Да. Я — как парусник, попавший в штиль. О, пошли мне ветер, который отнесет меня к берегам печальных ундин…

Он, конечно, бредил, но как прекрасны были его слова! Горри очень осторожно опустила его на постель и смотрела, как он уходит от нее. А потом ее сердце словно разбилось на тысячу осколков, и она рыдала до тех пор, пока сон не сморил се: она задремала у постели своего умирающего возлюбленного.

Он умер на рассвете, но потом вернулся на несколько мгновений, чтобы поговорить с ней еще раз. Она еще раз услышала его голос:

— Уезжай из замка, Горри. Уезжай из этого проклятого дома.

Это, конечно, был сон. Ведь он был мертв с той минуты, как взошло солнце.

Вечером белая королева молча стояла над могилой черного рыцаря. Его похоронили без всяких церемоний, без гроба; ничего, кроме австрийского флага и пятидесяти товарищей. Над братской могилой католический священник пробормотал несколько слов и побрызгал святой водой. Горация нащупала в кармане своего черного плаща горсть рябиновых ягод — вес, что ей удалось найти в пустынных окрестностях Коморна, — и побелевшими пальцами бросила их в могилу. Потом посыпались комья черной земли, и с этим последним жестом любви Джон Джозеф исчез. Хозяин замка навсегда покинул свою возлюбленную.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Когда клубы дыма, исторгнутого паровозом лондонского поезда, рассеялись, вдовствующей графине показалось, что она никогда прежде не видела Горацию такой, какой она стала теперь. Одинокая черная фигурка, очень худенькая, движущаяся размеренным шагом; побелевшее лицо, руки в перчатках, спасающих от пронзительного ноябрьского ветра; за нею следом ковыляет грустная собачка.

— Горация! — закричала мать. — Мы здесь, дорогая!

Горация ничего не ответила и продолжала медленно приближаться.

— Она слышит? — прошептала Энн мистеру Хиксу.

— Да, дорогая. Кажется, она в состоянии шока. Надо будет обращаться с ней очень осторожно.

— О, Боже, — прошептала мать и заплакала. — Моя бедная девочка.

— Энн! — сердито прикрикнул на нее мистер Хикс. — Прекрати сейчас же! Ты должна быть для нее опорой. Держи себя в руках.

Он никогда прежде не позволял себе такой строгости в обращении с женой — до тех пор, пока не увидел свою убитую горем падчерицу. Он помнил, как прекрасна была Горация, когда он впервые увидел ее в гостинице «Лебедь» в Гастингсе, как разительно отличалась она от простых смертных. И теперь его полное преданности и любви сердце разрывалось от горя при виде этого ледяного призрака той, что некогда была Горацией Элизабет Уолдгрейв, драгоценной жемчужиной своего поколения.

Он сделал шаг вперед, оттолкнув Энн.

— Горация, милая моя, — произнес он. — Добро пожаловать домой.

Когда он обнял ее, ему показалось, что он сжимает в объятиях тень — настолько хрупкой и тоненькой стала Горация за последние месяцы.

— О, я так рада, что вернулась, — ответила она.

Графиня пришла в себя и заговорила с дочерью:

— Как я счастлива, что вижу тебя, милая моя! Мы все о тебе очень беспокоились. Теперь, когда ты вернулась, в замке Саттон станет гораздо светлее.

— Саттон! — повторила Горация, и с губ ее сорвался горький смешок.

Элджи и графиня переглянулись: их мучили дурные предчувствия. Впрочем, по пути домой вдова, казалось, смогла взять себя в руки — но лишь до того момента, пока перед ней не распахнулись тяжелые ворота и навстречу ей не вышел дворецкий, бодро провозгласивший:

— Добро пожаловать домой, миледи!

Тогда она с горечью проговорила:

— Домой! Куда? В пустой дом. В его дом.

Энн ласково сказала:

— Но, дорогая, ведь это и твой дом.

— Что хорошего я здесь увижу? Я постараюсь избавиться от него как можно скорее.

— Но, любовь моя, ты ведь останешься жить с нами? Куда тебе идти?

— Я не знаю, это все не важно. Лишь бы подальше от этого проклятого места.

Энн хотела сказать что-то еще, но Элджи за спиной у Горации предостерегающе поднес палец к губам, и дальше все двигались в молчании.

Мысли Иды Энн наконец обратились не на себя, а на другого человека: она приветствовала сестру с искренним радушием. Но, конечно, самый театральный жест, как всегда, совершила Кловерелла. Она появилась в дверях в дорожном плаще. Рядом с ней стоял Джей с узелком и старой полотняной сумкой.

— Госпожа, — произнесла она, — дайте мне руку.

Горация повиновалась и ощутила что-то теплое и липкое. Взглянув, она увидела, что между ее стиснутыми пальцами сочится кровь.

— Так цыгане присягают на верность. Отныне и до конца своих дней я принадлежу вам. Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, миледи, дайте мне знать.

Она протянула Горации сверток в коричневой бумаге со словами:

— Храните это до тех пор, пока я вам не понадоблюсь. А когда этот день наступит, разверните эту фигурку и скажите ей: «Кловерелла, ты должна прийти ко мне».

Горация механически взяла из ее рук сверток и спросила:

— Значит, ты уходишь?

— Да, миледи. Джей уже становится взрослым. Ему теперь нужно путешествовать и много учиться, чтобы стать великим человеком.

— Великим человеком, — повторила Горация, и на ее губах заиграла тень улыбки при мысли о том, что Кловерелла так торжественно представляет себе будущее этого маленького оборванца. — А у тебя сеть на это деньги, Кловерелла?

— Нам двоим вполне достаточно, госпожа. Нам не придется просить милостыню.

Горация опустила руку в ридикюль и достала оттуда золотую гинею и белый носовой платок.

— Это было в кармане у капитана, когда он умер. Я хотела бы, чтобы ты взяла это, — и поспешно добавила: — Платок прокипятили и хорошо продезинфицировали, так что он не заразный.

Кловерелла передала подарок Джею, и он церемонно поклонился в знак благодарности. В этот момент он чем-то напомнил Горации какого-то ее знакомого, но кого именно — она так и не успела понять, прежде чем сходство исчезло.

— Что ж, прощайте, миледи. И не забывайте, что я приду, если вы меня позовете.

Вдова обвила Кловереллу руками и прижала ее к груди.

— Спасибо тебе за твою дружбу, — сказала она. Кловерелла поцеловала Горации руку:

— Долгих лет жизни и удачи хозяйке поместья!

И с этими словами она вместе с Джеем двинулась прочь от замка, по дороге, ведущей к воротам. Прежде чем окончательно пропасть из виду, они остановились и помахали на прощание. А затем они исчезли — в алых накидках, под звуки веселой флейты и топот босых ног.

Горация вошла в двери замка. Сердце ее переполняла грусть.

— Я никогда не думала, что унаследую тебя, — вслух обратилась она к дому. — Я не думала, что получу тебя от моего любимого, который лег в холодную землю. Будь я проклята, если я не избавлюсь от тебя! Я тебя продам и навеки покончу с твоим проклятием!

Камни стен эхом повторили ее слова, и первые тени сырого и безотрадного ноябрьского вечера упали на мрачный особняк.

Кэролайн Хикс сидела в своей маленькой комнатке, под парадным портретом Джона Джозефа, который она написала всего двенадцать лет назад, — но с тех пор как он умер и лег в безымянную могилу в чужой земле, казалось, миновала целая вечность. Молодая женщина разбирала утреннюю почту. Она до сих пор была красавицей, но сейчас ее лоб перерезала глубокая складка скорби, а на глазах выступили слезы. Она в десятый раз перечитывала одно и то же письмо.

— Фрэнсис! — крикнула она наконец, вскочив на ноги. — Фрэнсис, где ты?

Фрэнсис откликнулся сверху, из своей гардеробной, и Кэролайн в несколько прыжков взлетела по ступенькам и без стука ворвалась в его комнату.

— Что случилось? — спросил он. — Кэролайн, ты плачешь? Что случилось?

— Пришло два страшных письма, — всхлипывая, ответила она и бросилась к нему в объятия так, словно они только что поженились. — Первое — от Энн. Она пишет, что Горация вернулась в ужасном состоянии: исхудавшая, печальная и совсем замкнувшаяся в себе. Но второе даже хуже.

— От кого?

— От Хелен Уордлоу. Она и генерал переживают страшный удар: Джекдо пропал без вести, и его считают погибшим.

— Я думал, что эти чертовы передряги уже позади!

Знаменитый хирург Фрэнсис Хикс ругался очень редко — он не мог позволить себе брани в разговорах с почтенными студентами медицины, — но это было уж слишком. Его несчастный зять умер всего за десять дней до того, как Коморн сдался австрийским войскам — какая злая шутка судьбы! — а теперь еще и Джекдо пожертвовал собой ни за грош, уже после окончания военных действий!

— Хелен сообщает какие-нибудь подробности?

— Да. Он отправился в качестве переводчика к русскому наследнику престола, но после мадьярской атаки потерялся где-то за линией русских отрядов. О Фрэнсис, Фрэнсис, это невыносимо!

Она снова разрыдалась — на сей раз не только из-за Джекдо, но и из-за своего брата и его вдовы, которую она так любила. Фрэнсис тоже помрачнел. Он думал о долгих годах, которые были потрачены на то, чтобы научиться исцелять людей, — и о том, сколько людей погибают и одной-единственной битве без всякой надежды на помощь врача.

— Эти политики, которые доводят дело до войны, просто безумцы, — произнес он. — Иногда я чувствую совершенное разочарование в человечестве.

Кэролайн вытерла глаза.

— Энн еще спрашивает, не могла бы Горри пожить у нас. В замке Саттон ей очень плохо, а если бы ты смог присматривать за ней, дорогой, то мы бы за нее не так волновались, — спросила она.

— Конечно, конечно. Она еще не знает о Джекдо? Кэролайн побледнела:

— Не знаю. Сомневаюсь. Конечно, она почти не знала его, хотя он был шафером на свадьбе, но ведь они познакомились при таких удивительных обстоятельствах. Ты помнишь?

— Ты имеешь в виду тот случай, когда он погнался за ее экипажем, как дурак?

— Да. Он, должно быть, абсолютно потерял голову от ее красоты.

Умница Фрэнсис устремил на свою жену пронзительный взгляд синих, как колокольчики, глаз, не потускневших с годами.

— Мне кажется, он так ее и не нашел, бедняга, — произнес он.

— Фрэнсис! Ну откуда ты можешь знать?

— Я видел, как он смотрел на Горри в день свадьбы. Я бы никогда не сказал тебе об этом, Кэролайн, если бы хоть один из этих несчастных оставался в живых… но, поверь мне, в тот день у алтаря стояло два жениха.

— А Горация знала?

— Нет. Думаю, нет. Она никогда не обращала внимания ни на кого, кроме Джона Джозефа.

— Ты прав, — Кэролайн медленно покачала головой. — Она влюбилась в его портрет, когда была еще почти ребенком. Бедное, бедное дитя… как она теперь, без него?..

— Как корабль, плывущий в океане слез.

— Она придет в себя?

— О, да, — ответил Фрэнсис. — Человеческая психика восстанавливается сама по себе, хотя человек может этого не замечать. Даже самую трагическую смерть невозможно оплакивать вечно. На место скорби придут сладкие воспоминания, а в конце концов вернется счастье, хотя уже другого рода, чем раньше.

— Я уже говорила тебе, — сказала Кэролайн — что ты очень мудрый человек, и за это я тебя люблю. Ты поможешь Горации?

— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил Фрэнсис.

Вечером, накануне отъезда к Хиксам, вдове Джона Джозефа приснился ужасный сон. Она стояла на извилистом песчаном берегу, так хорошо знакомом ей по прошлым сновидениям, и снова видела церковь под холмом. Но на сей раз двери церкви были широко распахнуты, и она ощутила, как какая-то сила влечет ее внутрь — против ее желания. Сейчас в этом месте чудилось что-то порочное, греховное. Невидимые музыканты играли торжественную музыку, отблески огромных свечей мелькали на остекленевших ликах святых и умирающих мучеников.

К своему ужасу, Горация увидела, что перед алтарем стоят два гроба, а над ними возвышаются угрюмые монахи в черных плащах с капюшонами. Пока она в страхе глядела на эту жуткую картину, два монаха сняли крышки с гробов и жестами подозвали ее попрощаться с покойными. Она понимала благодаря какому-то необъяснимому предчувствию, что будет куда лучше, если она не станет смотреть. Но монахи приближались к ней, бесшумно и размеренно, как автоматы, чтобы подвести ее к гробам.

Один из них склонил голову и произнес:

— Это ваш долг, леди Горация.

Он казался безликим, голос шел откуда-то из темных глубин капюшона.

Горация нерешительно двинулась вперед по проходу и остановилась в изножий гроба, стоявшего слева. Под белым атласом она разглядела пару армейских сапог и голубой мундир. Это был Джон Джозеф.

Она не хотела смотреть на его лицо, ей была невыносима даже сама мысль об этом, но какая-то неведомая сила толкала ее вперед. Она наклонилась над гробом, заглянула внутрь и испустила крик ужаса: там лежало не тело ее мужа, а его побелевшие кости. Руки скелета были скрещены на грудной клетке, облаченной в мундир, на шее висел орден рыцаря Мальты, а кивер венчал мрачно ухмыляющийся череп.

Она отпрянула так резко, что чуть не упала на второй гроб, стоявший справа от Джона Джозефа. Чтобы удержать равновесие, ей пришлось схватиться за гроб. С таким же ужасом она обнаружила, что гроб пуст. Он ждал своего обитателя.

Ей пришло в голову, что, возможно, он предназначен для нее: ведь ее сердце умерло вместе с Джоном Джозефом. Но потом ей бросилась в глаза надпись на приподнятой крышке: «Майор Джон Уордлоу, 1817–1849. Покойся с миром».

Горация принялась истерически рыдать и обнаружила, что плачет уже наяву. Она была вся мокрая от пота, и ее била дрожь. К ней подбежала укутанная шалью, но босая Ида Энн.

— Горри, дорогая, что с тобой?

— Мне приснился кошмар. Совершенно ужасный. Ида Энн, мне снилось, что Джон Уордлоу тоже умер, как и Джон Джозеф.

Ее сестра была потрясена. Она еще не забыла о брачных планах, которые строила ее мать и в которых так ярко фигурировал Джекдо.

— О, Боже, надеюсь, что это — не предзнаменование!

— И я надеюсь. Он ведь рисковал своей жизнью, чтобы спасти нас с Джоном Джозефом из плена. Если бы его маскарад открылся, его расстреляли бы на месте. Я не хочу, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое.

Несколько минут сестры сидели в молчании, думая о своем друге. Горация с легким смущением вспоминала, как он играл роль генерала Клапки и поцеловал ее с такой неожиданной страстью. А Ида Энн вспоминала тот странный случай на своем дне рождения, когда Джекдо нашли спящим в комнате дворецкого, и он не мог понять, как там оказался.

Потом, чтобы скрыть от сестры, что ее щеки залила краска, Горация встала и подошла к окну. Отдернув занавеску, она взглянула на небо, где серебряные звезды плясали на сапфирной синеве между молочных туч, а ниже, над горизонтом, морозно блестел тоненький молодой месяц.

Было страшно холодно. В прудах между парковыми аллеями, покрывшихся корочкой льда, отражался лунный свет, откуда-то из ветвей доносилось уханье старой совы.

Повернувшись к сестре спиной, Горация произнесла:

— Джон Джозеф говорил мне, чтобы я его разыскала. Говорил, что он сможет мне помочь.

— Ты имеешь в виду Джекдо?

— Да.

Ида Энн подошла к ней вперевалку: ноги почти не слушались ее от холода.

— Это был всего лишь сон, Горри. Может быть, Джекдо жив и здоров. Может быть, мы занимаемся глупостями.

Горация повернулась и улыбнулась сестре, заметив, как на ее строгом личике появилось нежное, любящее выражение.

— Помнишь, когда ты была еще совсем маленькой, ты говорила, что тебя все на свете любят больше, чем других детей?

Ее сестра вздрогнула:

— Да. Как, должно быть, вы меня ненавидели.

— Да. Но теперь все в прошлом.

Сестры обнялись.

— Ложись спать, — сказала Ида Энн. — Если хочешь, я останусь с тобой.

— Да, пожалуйста.

Горация, засыпая, ощущала под боком теплое тело сестры, и на сей раз ей приснилось, что Джон Джозеф жив и снова рядом с ней.

Наутро, застегнув черный плащ и завязав ленты траурной шляпки, Горация подошла к зеркалу. Она стала худой и изможденной, лицо ее побледнело и осунулось, губы плотно сжались. Под глазами появились черные круги, а рыжие волосы стали напоминать хвост лисицы, истощенной за долгую зиму. Когда-то они вились, но теперь падали на плечи прямыми прядями. В неполные двадцать шесть лет Горация Уолдгрейв стала превращаться в старуху.

Ида Энн, мистер Хикс и графиня проводили ее до станции в Уокинге, но когда Горация села в лондонский поезд, ее захлестнуло чувство невыносимого одиночества. Она подумала, хватит ли у нее сил прожить остаток дней совсем одной, без дружбы и любви. А потом она подумала, что если Джекдо жив, что если этот кошмарный сон — всего лишь игра воображения, то, возможно, он сможет помочь ей обрести покой. Джон Джозеф говорил ей, что его друг постиг древнюю мудрость. Может быть, он смог бы научить ее жить в одиночестве.

Поезд въехал В туннель, и Горация закрыла глаза, стараясь вызвать в памяти образ Джона Джозефа — такого, каким он был в день свадьбы. Но почему-то его лицо не хотело возникать: она вспомнила лишь, как Джекдо, стоявший у алтаря, повернулся и взглянул на нее с таким видом, будто она заключала в себе источник всего света, что есть на земле.

Если бы она не была теперь настолько подавлена и убита горем, она, конечно, поняла бы, что он ее любит. Что он поцеловал ее как Джекдо, а не как венгерский генерал, что он никогда не переставал думать о ней с той минуты, как увидел ее экипаж в Гастингсе. И даже то, что он начал мечтать о ней гораздо раньше, — хотя этого она, должно быть, так и не узнает.

Но Горация не думала ни о чем подобном. Она просто беззвучно молилась, не открывая глаз, — молилась о том, чтобы друг ее мужа был жив, чтобы она могла поговорить с ним о Джонс Джозефе и предаться драгоценным воспоминаниям. Но в тот момент, когда она ступила на платформу вокзала Ватерлоо, она поняла, что все ее молитвы были напрасны. Одного взгляда на опрокинутое лицо Кэролайн хватило, чтобы понять: ее не утешит дружба с Джоном Уордлоу.

Без всяких вступлений, даже не поздоровавшись толком с Кэролайн, она спросила:

— Джекдо? Его убили?

— Да, — ответила Кэролайн. — Боюсь, что так. Хелен говорит, они уже оставили всякую надежду разыскать его. На этой неделе в Гастингсе состоится поминальная служба. Она тебе тоже написала?

— Нет, — ответила Горация. — Но я знаю. Понимаешь, я видела его гроб.

Дальше говорить она уже не могла, потому что из груди ее вырвалось отчаянное рыдание, и Кэролайн так и не спросила, что значили эти странные слова, но она не забыла передать эту фразу Фрэнсису, когда он вечером вернулся домой.

— У нее кошмарные фантазии, Кэролайн. Я решительно против того, чтобы она ехала на эту службу.

— Но она настаивает, Фрэнсис. Я думаю, может быть, ты дашь ей какое-нибудь успокоительное? В конце концов, ты ведь тоже там будешь.

— Если у нее начнется истерика, я не смогу ничего сделать.

— О нет, никакой истерики не будет, — возразила Кэролайн. — Она слишком горда. Ей, должно быть, кажется, что она виновата в смерти обоих — и Джона Джозефа, и Джекдо.

Но несмотря на успокоительное и на то, что Кэролайн и Фрэнсис сидели рядом с ней в карсте, держа ее за руки, Горация страшно побледнела, когда экипаж въехал на Пелхам Крескент.

— Тебе плохо? — спросил Фрэнсис профессиональным тоном, не решаясь проявлять излишнюю чувствительность.

— Нет, нет, — пробормотала она, кусая платок. — Ничего страшного, просто голова закружилась.

Но в действительности ей было очень плохо. Она с первого взгляда узнала эту церковь. Она вспомнила все свои странные сны, где она бродила по песчаному пляжу с двумя призрачными спутниками, глядя на церковь, приютившуюся под скалой. Несомненно, эти сны были пророческими: ведь сегодня должна была состояться поминальная служба по Джекдо, и на его месте мог бы оказаться и Джон Джозеф. Круг замкнулся, и теперь Горация отчетливо понимала свою судьбу.

И все же, так ли это было? Ведь как только Горация переступила порог церкви, сердце ее внезапно возликовало. Она не могла найти этому никакого объяснения. Красота окрестностей — огромный полукруг в сердце отвесных скал — была ничто по сравнению с той свинцовой тяжестью в душе, с какой Горация совершала свое путешествие в Гастингс. Дело было и не в лекарстве, которое дал ей Фрэнсис, — хотя он сказал, что оно поможет ей успокоиться.

Сидя на галерее, Горация чувствовала, как ее переполняет радость. Она смотрела на портрет Уильяма IV в парадном мундире, висевший над часами, и на большой мраморный фонтан, питавшийся из неиссякаемого источника, который бил прямо из скалы и ручейками стекал в маленький грот, увитый зеленью, — и глаза ее стали обретать прежний радостный блеск. А когда священник встал за кафедру, она подалась вперед в ожидании чего-то необычного.

— Возлюбленные мои! — раздался звучный голос. — Мы собрались здесь, чтобы почтить память одного из сыновей города Гастингса — майора Джона Уордлоу, погибшего в самом расцвете лет…

И тут Горация повернулась к Кэролайн и произнесла громко и отчетливо:

— О, нет, я так не думаю. Я уверена, что это неправда, — и с этими словами она упала без чувств к ногам своей золовки.

Но прежде чем потерять сознание, Горация улыбнулась. Она ясно услышала у себя над ухом шепот Джона Джозефа: «Верь, Горация! Джекдо жив, любовь моя. Клянусь тебе, он жив».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Нет, — сказал дядя Томас Монингтон. — Нет, леди Горация. Я на это никогда не соглашусь. Саттон должен остаться у нашей семьи, и я в этом совершенно убежден.

— Но, сэр…

— Прошу вас, никаких «но». Пункты завещания вашего покойного мужа не допускают двусмысленного толкования. Саттон принадлежит вам без права отчуждения до тех пор, пока вы не выйдете замуж или не умрете. В случае того или другого события дом и поместье переходят в мои руки. Но, как вы знаете, в случае вашего повторного замужества, ваш покойный муж назначил вам пожизненную пенсию в размере тысячи фунтов в год из доходов от поместья…

— Но, дядя Томас, неужели мы не сможем договориться? Ведь у вас есть Сарнсфилд Корт, а наследника нет. Что вы будете делать с замком Саттон? Почему я не могу продать его и разделить с вами деньги?

— Нет! — крикнул дядя Томас, смерив Горацию испепеляющим взглядом.

Это был неприятный старик, тощий и высокий, похожий на паука. В молодости у него были ярко-рыжие волосы, но теперь он поседел, а веснушки на его лице, казалось, слились в одно сплошное пятно. Из его удивительно подвижных ноздрей торчали длинные седые волоски, волосатые руки постоянно тряслись. Кроме того, он носил вставную челюсть. Горация его терпеть не могла.

Но отвращение у нее вызывала вовсе не только его отталкивающая внешность: он, вдобавок, был еще труслив и скрытен. Еще в детстве, узнав, что его старший брат — покойный отец Джона Джозефа, на которого Томас был совершенно не похож, — унаследует саттонское поместье, он принялся ухаживать за своей престарелой родственницей Анной Монингтон. Он стал для нее настоящим пажом-ангелочком: он носил за ней перчатки, выгуливал ее ужасных собак, строил ей глазки и умильно улыбался. И его труды не пропали даром: в ранней юности он унаследовал поместье Сарнсфилд Корт в Хирфордс — с условием, что он примет фамилию мисс Монингтон.

Горацию поразил тот странный факт, что и дедушка, и дядя Джона Джозефа получили в наследство огромные поместья от старых дев на условии смены фамилии. Джон Уэбб добавил к своей фамилии вторую — Уэстон — и в награду получил Саттон от сумасшедшей мисс Мэлиор Мэри; его сын Томас отказался от фамилии Уэбб Уэстон и стал Монингтоном, за что приобрел Сарнсфилд Корт, где он и жил как истинный джентльмен с двадцати одного года, а теперь с не меньшей решимостью собирался сохранить Саттон для семьи Уэбб Уэстонов, несмотря на то, что у него не было детей.

Горация сделала еще одну попытку:

— Но почему, сэр?

— Намерение вашего покойного мужа совершенно понятно, — он ни разу не назвал Джона Джозефа по имени. — Он хотел, чтобы в случае его смерти вы остались жить в замке Саттон и управляли бы им, как должно. Лично мне кажется, если говорить откровенно, что вы, леди Горация, постоянно пренебрегаете его последней волей. Но именно в этом отношении я, как законный наследник, имею больше прав, чем вы, и собираюсь настаивать на своих правах.

Он победоносно фыркнул, и Горации неудержимо захотелось дать ему пощечину. Она уже была готова пересказать ему последние слова Джона Джозефа (если, конечно, он действительно сказал их и это ей не приснилось), но вовремя прикусила язык. Зачем обсуждать с этим бездушным негодяем самые сокровенные тайны своего сердца? Она поднялась и сказала:

— Думайте что хотите, мистер Монингтон. У меня есть личные причины, по которым я не желаю жить в замке Саттон… и личные причины, по которым я хочу избавиться от поместья.

Он снова фыркнул и покраснел, как индийский рубин.

— Неужели! — из его рта брызнули капельки слюны. — Неужели вы верите во все эти россказни о проклятии? Я-то думал, что женщина вашего происхождения должна быть разумнее. Ну, в таком случае, что говорить о женских капризах!

Горация сердито взглянула в его слезящиеся глазки.

— Так знайте, что я действительно верю в эту легенду, и… хотя я не намерена обсуждать это с вами… Джон Джозеф в нее тоже верил. Он всю свою жизнь старался уехать как можно дальше от поместья. Вы были со мной откровенны, так вот, я тоже буду откровенна. Хотя в деле продажи замка вы и можете мне помешать, но где я буду жить — не ваше дело. Итак, мистер Монингтон, я желаю вам всего хорошего и сообщаю, что намерена остаться здесь, в Лимингтоне, а в поместье по-прежнему будут жить моя мать и отчим, — произнесла она.

Лицо старика застыло, превратившись в злобную маску, он даже зашипел. Но в следующий момент он овладел собой и спокойно спросил:

— Вы знакомы с кузеном вашего покойного мужа? С моим племянником Фрэнсисом Сэлвином?

Горация непонимающе взглянула на него и ответила:

— Конечно. Я прекрасно знаю его и его семью. А что?

— Я хотел пригласить его в Сарнсфилд Корт — и вас тоже. Так что, как вы видите, у меня есть наследник, Горация. И Саттон перейдет в его руки.

Никакого разумного ответа Горации в голову не пришло, и она просто воскликнула: «О!»

Мистер Монингтон продолжал говорить уже совершенно спокойным тоном и смотрел на Горацию почти дружелюбно:

— В таком случае, я попрошу мою жену прислать вам приглашение. Можете на это рассчитывать. Всего доброго, Горация.

И, неуклюже поклонившись, Томас Монингтон удалился, а Горация смотрела ему вслед и пыталась сообразить, что же означает эта странная перемена в его поведении. Возможно, он подумал, что кузен Фрэнсис сможет смягчить удар, который испытала Горация, обнаружив, что ее план продажи поместья провалился.

Горация вздохнула, покачала головой и, взяв два поводка, позвала Лули и Портера — щенка терьера, которого воспитал для нее Фрэнсис Сэлвин. Накинув на плечи шаль, она вышла во двор.

Стоял май, и в воздухе кружились цветочные лепестки. Теплый западный ветер обрывал цветы с ветвей и целыми тучами осыпал их на землю. В дуновении ветерка слышались шепоты и звуки близящегося лета, жужжание пчел и дальний голос кукушки.

Настроение Горации, сильно испорченное беседой с Томасом Монингтоном, снова улучшилось. За прошедшие восемнадцать месяцев все происходило именно так, как предсказывал Фрэнсис Хикс, хотя в эту минуту, играя с собаками на лужайке, она едва ли отдавала себе в этом отчет. Со временем она научилась вспоминать о Джонс Джозефе без слез и уже начинала понемногу снова интересоваться тем, что происходит вокруг нес. Она снова почувствовала вкус к жизни и, вопреки протестам матери, сняла домик в Лимингтонс и поселилась там с немногочисленной прислугой.

Но одна мысль для нее оставалась совершенно невыносимой. Она понимала, что прошло уже очень много времени с тех пор, как состоялась поминальная служба по Джекдо, что с тех пор о нем так и не было никаких известий и что, скорее всего, тогда в церкви у нее была галлюцинация, вызванная успокоительным лекарством.

Она могла бы поклясться, что в последнюю секунду перед тем, как она потеряла сознание, с ней говорил дух Джона Джозефа. Но она ошиблась. Джекдо был мертв, и она его больше никогда не увидит.

Впрочем, мужского общества ей вполне хватало. Мистер Колкьюхоун — английский консул в Бухаресте, освободивший ее из плена, — нанес ей визит в Лимингтон и стал заходить в гости. А затем, когда прошел год со дня смерти Джона Джозефа, он явился к Горации, протер свой монокль, упал на одно колено перед ней и признался, что влюбился в нее с первого взгляда, несмотря на то, что вокруг было так ужасно и рядом с ней стоял капитан.

— Вы — самая красивая женщина на свете, — сказал он.

Естественно, Горация ему отказала. Правда, мистер Колкьюхоун был слеплен из хорошего дипломатического теста, и в декабре он вернулся, чтобы возобновить ухаживания. Но его ожидал большой удар: придя к Горации, он застал у нее кузена Фрэнсиса Сэлвина, который решил навестить сестру на Рождество. Мистер Колкьюхоун решил, что у него есть более счастливый соперник, и отказался от своих намерений.

Вдова не смогла сдержать смеха, когда получила письмо от мистера Колкьюхоуна. То, что кузена Фрэнсиса можно было воспринять всерьез, показалось ей невероятно смешным. Не то чтобы он был уродлив (хотя немного похудеть ему бы не мешало), просто это был эдакий бодрячок и рубаха-парень — абсолютное воплощение английского сельского джентльмена. Он почти ни о чем не говорил, кроме соколиной охоты, бакланов и других птиц (в которых он превосходно разбирался) и охоты как таковой. Каждый раз, беседуя с Горацией, он упоминал, что возвращается с очередной охоты — на лисиц, на кабана, на дичь.

Но Горации это нравилось. Он был добрым, дружелюбным и даже в чем-то талантливым. Он набросал портрет Лули — очень похожий на толстенькую жизнерадостную собачонку, в которую она снова превратилась, когда тяготы военного времени остались позади. Он вообще любил рисовать собак.

По своей странной смеси увлечений — завзятый спортсмен, птицелов и художник-любитель, — он чем-то напоминал Горации ученого медведя, который ловит рыбу лапой, пляшет, чтобы повеселить ребятишек, и греется на солнышке, лежа на спине. Кроме того, он совершенно не интересовался дамами, и создавалось впечатление, что этому медведю совершенно не нужна спутница жизни.

При мысли о нем Горация улыбнулась и замурлыкала под нос какую-то мелодию. Потом она подумала: «Надо спросить Джона Джозефа…» — и тут же опомнилась. С тех пор, как он умер, такое случалось с ней миллион раз: реальность доходила до нее на долю секунды позже. И вот теперь ей снова захотелось спросить своего мужа, не похож ли, с его точки зрения, кузен Фрэнсис на ручного медведя. И еще она хотела спросить, как быть с дядей Томасом Монингтоном и с замком Саттон. Но ведь если бы Джон Джозеф был жив, будущее поместья не вызывало бы сомнений, да и дядя Томас Монингтон не смог бы никак им помешать.

— Итак, вы видите, моя дорогая графиня, что это дело весьма меня тревожит, и я пришел сюда не для того, чтобы вмешиваться не в свои дела, а лишь из-за беспокойства и, если мне будет позволено так выразиться, искренней заботы.

Дядя Томас Монингтон и вдовствующая графиня Уолдгрейв сидели в маленькой гостиной, любуясь в окно на дальние сады, откуда западный ветерок доносил сладкие запахи цветущих деревьев.

— Простите?..

Она непонимающе смотрела на него, гадая, что же он хочет ей сказать. Она почти не знала этого человека, они встречались только один раз, на свадьбе Горации, но теперь, глядя на него, она подумала, что он довольно неприятен. Он слегка подался вперед и снова заговорил, но при этом так брызгал слюной, что графиня отстранилась. Мистер Хикс, бродивший по комнате, издал какой-то невнятный звук.

— Я, очевидно, не смог объяснить все как следует, моя дорогая леди, — дядя Томас обнажил в улыбке свои вставные зубы. — Недавно я был в Лимингтонс и видел леди Горацию. Мы с ней побеседовали по-дружески… хотя она высказала неразумное намерение продать Саттон, что совершенно невозможно, так как противоречит завещанию. Одним словом, мне показалось… конечно, я не хотел бы чересчур обеспокоить вас, любезная графиня… что ваша дочь слишком долго была предоставлена самой себе. Конечно, это печально, но леди Горация действительно не любит Саттон, и я чувствую, что для нее было бы величайшим благом снова выйти замуж…

Он сделал драматическую паузу, и Энн изумленно уставилась на него.

—…за человека из рода Уэбб Уэстонов, — закончил он свою фразу.

Повисла напряженная тишина, а потом графиня сказала:

— Но ведь она и так носит фамилию Уэбб Уэстон. Что вы имеете в виду, мистер Монингтон?

— Я имею в виду, мадам, что все проблемы леди Горации можно разрешить одним махом. И это… — он откашлялся, — это брак с моим племянником и наследником Фрэнсисом Сэлвином.

— О, Небо! — воскликнула Энн. — А что по этому поводу думает Горация? Ей нравится этот джентльмен?

Мистер Монингтон яростно заговорил, брызгая слюной:

— Они провели прошлое Рождество вместе, мадам. Нужно ли говорить о большем?

— Я пропел прошлое Рождество со своим братом, — проворчал мистер Хикс из дальнего угла. — Но я не собираюсь вступать с ним в брак.

Дядя Томас бросил на него уничтожающий взгляд, а графиня сказала:

— Элджи, сейчас не время шутить. Ты сказал глупость. Я совершенно уверена, что мистер Монингтон принимает близко к сердцу интересы Горации.

Мистер Монингтон подарил ей улыбку:

— О, моя дорогая леди, как вы умны! Такой брак не только положит конец печальному вдовству леди Горации, но и обеспечит навсегда будущее замка Саттон.

— Должна признаться, что она упоминала в письмах ко мне мистера Сэлвина, но там говорилось лишь, что она находит его забавным, — произнесла Энн задумчиво.

Дядя Томас стиснул кулаки, а Элджи, который этим утром пребывал в очень странном настроении, произнес:

— Что ж, это — хорошие новости. По крайней мере, она уже может смеяться.

Мистер Монингтон напустил на себя оскорбленный вид, и на него стало совсем страшно смотреть. Энн поднялась и принялась мерить шагами гостиную.

— Я не уверена, сэр, что моя дочь с радостью воспримет мысль о повторном браке. Она уже отклонила одно превосходное предложение — от мистера Колкьюхоуна, английского консула в Бухаресте.

— Возможно, это произошло из-за того, что она уже увлеклась кем-то другим.

— Она никогда ни о чем подобном не говорила.

Графиня перестала ходить и, не обращая внимания на своего мужа, гримасничавшего в темном углу, повернулась к мистеру Монингтону, который вскочил со стула, как скелет на веревочках, и произнесла:

— Хорошо, сэр. Я сделаю все, что в моих силах. Я приглашу мистера Сэлвина в Саттон, когда здесь будет Горация. А потом — все в руках Провидения, не так ли?

— Ваша правда, графиня, ваша правда. Он коснулся ее руки слюнявыми губами.

«В конце концов, — подумала Энн, стойко выдержав эту неприятную процедуру, — если он не понравится Горации, то сеть Ида Энн».

В капкане беспомощно билась великолепная полярная лисица. Она снова и снова дергала ногами (не сломанными, но прочно застрявшими в ловушке), стараясь освободиться. Она была удивительно прекрасной, даже в этой проклятой ловушке. Хрустальное создание на серебристой земле, пушистый снежный хвост, сверкающая белая мордочка, глаза, в которых застыли гнев и одиночество.

Охотник был не в силах убить се. Он склонился над капканом и увидел, что она смотрит ему в глаза. Ее мех был испачкан кровью, красной, словно маки. Он протянул руку и погладил ее, зная, что она не сможет дотянуться до него зубами.

— Давай, дружок, — произнес он. — Беги на волю. Я тебе ничего не сделаю.

Он раскрыл капкан ножом, обернувшись через плечо, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает.

Несколько мгновений победительница и пленник смотрели друг на друга. В этом взгляде было все: благодарность, любовь, торжество — и зависть.

— Как бы я хотел быть на твоем месте, — произнес пленник. — Как бы я хотел скрыться в этом огромном безмолвном лесу и добраться до дальних гор.

Лисица не ответила, но помедлила еще секунду; ручеек алой крови из раны струился по земле.

— Что ты хочешь мне сказать? Что и мое время придет? Что и я в один прекрасный день вырвусь на свободу?

Лисица запрокинула голову и завыла, подзывая своих сородичей, притаившихся среди сосен. Потом она высунула язык, лизнула руку охотнику, повернулась и побежала по снегу, туда, где занималось морозное сибирское утро.

Казалось, будто в сумерках Саттон становится больше, — по крайней мере, Горация Уэбб Уэстон всегда так считала. Крылья замка удлинялись из-за теней, а громада Большого Зала заслоняла собой полнеба. Но на сей раз Горация решила не поддаваться иллюзии и не считать замок таким уж огромным и всемогущим. Она обнаружила, что на сей раз Саттон вызывает у нее еще большую ненависть, чем когда-либо, и ей не хотелось, чтобы кузен Фрэнсис приезжал: тогда она смогла бы сократить свой визит и скорее вернуться в милый Лимингтон.

Но оказалось, что Фрэнсис уже приехал и с любопытством расхаживает по дому, восклицая от удивления и цокая языком. Точь-в-точь, как медведь, изучающий горшок с медом. Эта мысль заставила Горацию улыбнуться: на такой мальчишеский энтузиазм невозможно было смотреть без смеха.

— Старый Баронский Зал — просто чудо! — радовался Фрэнсис. — Потрясающе! Клянусь Юпитером, леди Горация, я страшно хотел бы увидеть этот замок в его былом великолепии. Мне кажется, что мой дедушка в недобрый час разрушил башню и ворота.

— Но они и так уже почти разрушились!

— Все равно. Я считаю, что старину нужно сохранять, если есть хоть малейшая возможность. По моему мнению… — он понизил голос, — он был такой же варвар, как Оливер Кромвель.

Горация расхохоталась:

— Ах, кузен Фрэнсис! У вас такой серьезный вид, когда вы говорите о подобных вещах!

Фрэнсис был польщен ее улыбкой и продолжал:

— Да, я говорю серьезно. Если бы Саттон принадлежал мне, я бы его реставрировал. Конечно, если бы у меня были на это деньги. Горация вздохнула:

— Да, боюсь, что денег в семье Уэбб Уэстонов не водится.

Кузен Фрэнсис рассмеялся басом:

— Есть способы добыть деньги, кузина Горация. Есть способы.

Она непонимающе взглянула на него:

— Что вы имеете в виду?

Но он промолчал, ограничившись тем, что прижал к носу указательный палец и напустил на себя таинственный вид.

— Если вы думаете, что я могу продать его, то вы заблуждаетесь. Дядя Томас Монингтон категорически против этого.

Кузен Фрэнсис с видом невинной овечки произнес:

— Давайте больше не будем об этом говорить. Сменим тему. Вы собираетесь посетить Всемирную выставку?

Горация улыбнулась:

— Конечно, да. Думаю, такой день ничто не сможет испортить.

— Абсолютно ничто.

Но кузены не учли одного обстоятельства. 27 июня 1851 года — в день, когда они собрались посетить удивительную выставку, размещенную в Гайд-парке в просторном дворце из железа и стекла, — наступила страшная жара. Еще в поезде Горация, Ида Энн и кузина Анни, одетые в многоярусные юбки, буквально начали таять.

Горация чувствовала, что этот тропический зной придает всему происходящему атмосферу нереальности — словно во сне. Она даже почти вспомнила, что в каком-то давнем сновидении она побывала в этом самом месте в сопровождении такого же душевного и жизнерадостного спутника.

Но ни жара, ни странные ощущения не могли отвлечь внимание Горации от сверкающего хрустального дворца, возвышавшегося над деревьями и домами со своими прекрасными нефами и трансептами, концертными и хоровыми залами, не говоря уж о редкостных по красоте диковинах, доставленных сюда из всех уголков Британской империи и островов.

— Принц-консорт может гордиться, — важно произнес кузен Фрэнсис. — Это намного превосходит мои ожидания. Его слова воплотились в жизнь: это — живая картина той ступени развития, которой достигло человечество.

Горация взяла его под руку; он действительно был очень похож на доброго, ласкового медведя. Он так обрадовался этому, что заулыбался во весь рот. Но тут, совершенно неожиданно (они как раз любовались на чучело индийского тигра под стеклом), перед ними предстало семействе Хиксов в полном составе.

— Вот так встреча! — воскликнула Кэролайн, бросая на мистера Сэлвина любопытный взгляд. — Хотите присоединиться к нашему обществу?

Это оказалось превосходно идеей. Итак, осмотрев столько экспонатов, на сколько хватило сил, после полудня все отправились пообедать в ресторан Сойерса.

Там, пока все были погружены в изучение меню, две женщины улучили минутку, чтобы перекинуться двумя словами. Кэролайн наклонилась над столом и спросила:

— Горация, ты собираешься выйти замуж за этого человека?

Изумленное выражение, появившееся на лице ее невестки, стало лучшим ответом, но Кэролайн продолжала:

— Дело в том, что я уверена, он хочет на тебе жениться.

— О Господи, Кэйро, почему ты так думаешь?

— Думаю, ты ему очень нравишься… ну, а потом, это будет весьма ловкий ход.

— Ловкий ход?

— Такой брак закрепит за ним права на Саттон.

— Но он и так унаследует замок — от дядюшки Монингтона-Вставная-Челюсть.

Кэролайн даже не улыбнулась.

— Возможно, это еще не вес. Не забывай, что на случай твоего повторного замужества Джон Джозеф оставил тебе пенсию в тысячу фунтов в год, — сказала она серьезно.

— Но эти деньги должны поступать из доходов от саттонского поместья! Кэролайн, все это бессмысленно.

— Ну, посмотрим, — загадочно проговорила ее золовка и сменила тему беседы, спросив: — Ты помнишь, как увидела Джекдо в первый раз?

— В Гастингсе? Да разве такое можно забыть!

— Прошлой ночью мне приснилась эта сцена. Горация, я думаю, что он все еще жив.

Вдова Джона Джозефа побледнела:

— Почему ты так думаешь?

— Просто предчувствие. У тебя тоже было такое предчувствие — во время поминальной службы.

— Да, но я ошиблась. Невозможно пропасть бесследно на такое долгое время!

— Я в этом не уверена. Меня просто переполняют предчувствия. И одно из них заключается в том, что ты не должна выходить замуж за мистера Сэлвина.

— Ах, не говори глупостей, — ответила Горация громче, чем собиралась. — У него и в мыслях нет ничего подобного.

Но она ошибалась: три дня спустя, когда Горри и кузен Фрэнсис шли через Большой Зал саттонского замка, он внезапно произнес:

— Я настолько полюбил всю эту чудесную старину, что чувствую, что просто обязан остаться здесь. Горация, не окажете ли вы мне великую честь, согласившись стать моей женой?

Горри подавилась смехом, уронила книгу и схватилась за бока, как какая-нибудь простолюдинка. Мистер Сэлвин, глядя на такое бурное веселье, сказал:

— Позвольте спросить, над чем вы так смеетесь?

— Чудесная старина, — повторила она сквозь смех.

— Что? О, я понимаю!

Кузен Фрэнсис тоже зашелся в раскатистом хохоте.

Через некоторое время они успокоились, и Горация тихонько ответила:

— Да.

— Что?

— Да, мой медвежонок. Послушайте, кузен Фрэнсис, я вас не люблю, но мне с вами приятно общаться. Вы очень забавный. Вас это устраивает?

— О, Небо, я думаю, да. Горация, мне впервые случилось влюбиться… Но я постараюсь, чтобы вы были счастливы. Я сделаю все, что в моих силах.

Он упал на одно колено и прижал руку к сердцу в знак искренней привязанности.

— Я знаю, что никто на свете не сможет заменить вам потерянного любимого, Горация. Но если вы посмотрите на меня другими глазами, как на другого человека… Я ведь на него совершенно не похож.

Его голос прервался, и Горация шутливо толкнула его в плечо.

— Тот, кто сказал, что всякое сравнение нелепо, был прав. Всему свое место… и у вас тоже есть свое место, мой милый кузен Фрэнсис. И, уверяю вас, в моем сердце найдется место для привязанности к вам.

Но она солгала: Фрэнсис был для нее братом, а не возлюбленным. Просто Горация, нежная и прекрасная Горация не могла бы сказать ему об этом прямо, — для нее это было равнозначно тому, чтобы ударить свою милую собачку Нули, которая мужественно перенесла вместе с ней столько невзгод.

В ту самую ночь, 30 июня 1851 года, в капкан охотника попался соболь. Когда охотник нашел его, тот был уже мертв, и это было печально. По натуре охотник вовсе не был убийцей: его вынуждали к этому силы, над которыми он не был властен. Освежевав соболя, он с нежностью коснулся дивного меха и подумал о женщине, которой он, возможно, преподнесет его в один прекрасный день. Это была единственная мысль, поддерживавшая в нем жизнь. И когда ему сказали: «Прекрасно, семьдесят второй. Тебя выбрали для похода к Амуру, в Уссурийскую тайгу, для охоты на Великого тигра», — он улыбнулся. Он понял, что колесо Судьбы завертелось. Ведь в этой мрачной далекой местности, где по искрящемуся льду бегает Великий тигр, за пленником больше не смогут следить. И как только наступит долгая, страшная ночь, он ускользнет и помчится к границе Маньчжурии, а там — свобода! По древнему китайскому торговому пути, на борту корабля, на запад, на волю — туда, где он сможет снова увидеть женщину, ради которой пожертвовал всем.

Как только они обручились и бедный кузен Фрэнсис стал повсюду представлять Горацию как свою невесту, она поняла, что поступила неправильно. Не только разум, но и постоянная тревога, сжимавшая ее сердце, говорили Горации, что она никогда не сможет стать женой Фрэнсиса. У нее все время было тяжело на душе, несмотря на то, что кузен постарался окружить ее весельем и развлечениями, — картинные галереи, цирк на ипподроме, музей мадам Тюссо, театры, вечеринка в Гринвиче с рыбалкой и шампанским, зоологический сад, и повсюду они разъезжали в превосходном ирландском двухколесном экипаже.

Естественно, все это вызывало в ней чувство вины. Она не могла помешать бедняге развлекать ее (во всех этих увеселениях Горацию сопровождали компаньонки, в том числе Ида Энн), и ей приходилось делать вид, что ей все это приятно. Горация терпела настоящую пытку. Она улыбалась кузену Фрэнсису, а в голове ее при этом сидела одна-единственная мысль: как же выбраться из этой ужасной ситуации, не причинив ему слишком сильной боли. Она всегда ненавидела лицемерие, но теперь ей пришлось самой превратиться в искусную лицемерку. Она не знала, что делать.

Горация постоянно ловила на себе взгляды милого старого Элджи, своего любимого отчима. Она чувствовала, что если бы судьба сложилась иначе и он был ее родным отцом, он обязательно бы поговорил с ней с глазу на глаз. Он сказал бы ей, что пора покончить с этой ложью. Но он только смотрел на нее так, словно пытался вложить в свой взгляд все тепло и любовь своей доброй, преданной души.

А затем — Портсмут! Последнее и тяжкое испытание. Фрэнсис хотел взять ее с собой на праздник. Естественно, их должны были сопровождать Ида Энн, сестра Фрэнсиса Анни, его друг мистер Кокс и юные Чарльз и Фредерик Хиксы, но, тем не менее, эта вынужденная близость с кузеном Фрэнсисом оказалась для Горации тяжелее, чем она ожидала. Молодая женщина окончательно решилась сказать ему правду до отъезда.

Но такой возможности не представилось. Ида Энн, взволнованная от мысли, что развлечения пойдут, наконец, полным ходом, была настолько возбуждена, что отказаться от поездки было бы слишком жестоко по отношению к ней. Тут Горации показалось, что она никогда не сможет спастись, что могущественная сила втягивает ее в этот брак помимо ее воли, что ей суждено до конца своих дней каждое утро видеть эти веселые усики и слышать этот бодрый голос. Такие перспективы вызывали полную депрессию. Неужели на смену истинной, великой любви должно прийти такое?

Но Фрэнсис не замечал никаких перемен в ее настроении. Когда они прибыли в Портсмут после долгого путешествия на поезде, первые слова, которые Фрэнсис произнес, войдя в гостиницу и сев за стол, звучали так:

— Послушайте, какой крепкий чай! Клянусь Юпитером, он напоминает мне дни моего детства. Как я люблю закатить пир горой!

Горация, беспомощно оглядевшись по сторонам в страхе, что кто-нибудь посмеется над ней, с удивлением обнаружила, что все вокруг заняты лишь поглощением ветчины, желе и пирожных. Оказывается, только ей слова Фрэнсиса показались ребяческими и нелепыми. И в этот момент она почувствовала, что совсем одинока и еще более несчастна, чем когда-либо.

— Я собираюсь написать капитану Блэквуду, — объявил Фрэнсис. — Знаете, он командует «Викторией». Я встречался с ним несколько лет назад, и мне пришла в голову мысль, что он может устроить для нас морское путешествие.

— Насколько я знаю, он берет пассажиров, — ответил мистер Кокс — худенький высокий юноша с глазами, похожими на бусинки.

— Да?

— Да, только не иностранцев.

— Ну, само собой, — откликнулись вес, кроме Горации.

На следующий день произошло событие, которое заставило ее убедиться окончательно в том, что надо разорвать помолвку с Фрэнсисом любой ценой. Рассвет был сырым и туманным, и все дамы в один голос заявили, что хотят остаться на берегу. Но Сэлвин и Кокс настояли на том, что надо нанять лодку и навестить суда, стоящие в гавани. Подобрав юбки и стараясь не замочить ног, Горация, Ида Энн и Анни взобрались на борт качающейся на волнах лодочки и направились к «Виктории».

Но это предприятие завершилось полным конфузом. Капитан Блэквуд оказался перегружен делами и не смог уделить времени мистеру Сэлвину. Так что компании пришлось остаться в лодке. Они покатались еще немного, и Фрэнсис показал своим спутникам место, где пал герой Трафальгарской битвы. На медных пластинах красовались слова девиза: «Англия ждет, чтобы каждый мужчина исполнил свой долг».

— Бессмертный Нельсон, — повторял Фрэнсис, в знак уважения прижав к груди шляпу.

— Да, действительно, — сказала Ида Энн. — Ну что, теперь мы можем вернуться в гостиницу?

— Нет еще. Сначала надо завернуть на «Экссллент». Вам понравится, леди Ида. Это учебное военное судно. Там упражняются в сражении на шпагах и пистолетах. И еще там сеть пушки.

— О, прекрасно, — глазки Иды Энн зажглись в предвкушении зрелища красавцев-моряков, дерущихся на шпагах. — Мы отправляемся туда прямо сейчас?

— Да.

Шум стоял ужасный: на корабле вовсю палили из пушек и ружей, словно вернулись времена Трафальгара. Горации показалось, что она вот-вот упадет в обморок, настолько угнетала ее вся эта атмосфера. А потом случилось чудо. Конечно, это был всего лишь обман зрения, но она отчетливо увидела отражение Джона Джозефа на медной полированной поверхности какого-то крепления «Экселлента». Она подалась вперед, голова ее закружилась от потрясения, а потом с ней заговорил внутренний голос — точь-в-точь как в гастингской церкви.

— Что ты делаешь, глупышка? Джекдо жив. Я же говорил тебе. Ты должна…

Голос исчез, когда к Горации приблизился взволнованный, перепуганный и до ужаса ласковый Фрэнсис.

— Горация, дорогая моя! Что случилось? Вы бледны, как смерть!

— У меня страшно болит голова. Можно мне вернуться в гостиницу, Фрэнсис? Я не вынесу этого шума.

Фрэнсис выглядел растерянным, и Горация молилась про себя, чтобы он не вздумал предложить сопровождать ее.

— Я отлично доберусь сама. Не хочу портить вам праздник. Мне просто нужно немного полежать. Если оставить меня в покос, я очень скоро приду в себя.

Горация видела, что ему до смерти хочется остаться, и ее переполнила бурная радость, когда он сказал:

— Прекрасно, если вы уверены, что все будет хорошо. Мы постараемся скоро вернуться. Простите, что я покидаю вас, но мне безумно хочется взглянуть на лучший британский дуб в отделе строительства.

— Конечно.

Она позволила ему довести себя до качающейся лодочки и помахала на прощание платком. Потом она прижала руки к ушам, стараясь снова услышать тот странный внутренний голос. Но он молчал. И тогда Горация поняла, что ей надо делать. На свете был только один человек, который мог бы дать ей добрый совет. Кловерелла должна вернуться в Саттон.

Одной из древних традиций рода Уэстонов была привычка высматривать приближающихся к замку всадников из окон Длинной Галереи или, что было не так удобно, из Привратной башни. Но теперь, после всех перемен, произошедших с особняком, это было невозможно. Привратную башню снесли, Длинная Галерея превратилась в часовню. Единственной комнатой, из которой открывался вид на парк и дорогу, была спальня, некогда принадлежавшая Маргарет Тревельян. Но сейчас в этой комнате жили мать и отчим Горации, а она никак не могла найти подходящего объяснения тому, что ей надо торчать в их спальне весь день напролет. Ей пришлось довольствоваться тем, что она сможет издали услышать звуки флейты: ведь именно так Кловерелла обычно извещала о своем приближении.

Горации стало страшно, когда она развернула сверток и впервые увидела восковую куклу, голова которой была увенчана черным локоном Кловереллы. Еще тяжелее оказалось положить эту куклу на кровать и сказать ей: «Кловерелла, ты должна прийти ко мне».

Потом Горация снова завернула куклу и спрятала ее подальше, раздумывая, не совершила ли она какого-нибудь ужасного кощунства: ведь она вмешалась в такие вещи, которых совершенно не понимала. Но ничего другого ей не оставалось: надо было спросить кого-нибудь о Джекдо. И еще — о том, как ей избавиться от Фрэнсиса, не причинив ему вреда: ведь она так до сих пор и не осмелилась это сделать. Горация чувствовала, что если помощь не придет, то ее нервы вот-вот сдадут от всей этой фальши и неопределенности.

Одно время Горации казалось, что мистер Сэлвин, наверное, никогда не уедет из замка. Но спустя двенадцать дней после того, как они вернулись из Портсмута, он объявил за завтраком, что едет этим утром в Лондон, чтобы встретиться с дядей Томасом Монингтоном.

— Хорошо, — отозвался мистер Хикс, опустив газету и пристально глядя на Фрэнсиса через стекла пенсне. — Это прояснит дело.

— Что вы хотите сказать, сэр? — спросил Фрэнсис, удивленно взглянув на него.

— То, что сказал. Я уверен, что у мистера Монингтона есть весьма определенные планы на ваше будущее, Фрэнсис.

Больше он не стал ничего говорить и снова отгородился от мира номером «Таймс», словно щитом.

В десять часов Фрэнсис покинул саттонский замок. Элджернон и Энн с четырьмя собаками — своими и привезенными Горацией — вышли на прогулку; Ида Энн взяла коляску и отправилась в Гилдфорд, чтобы походить по магазинам, а Горация пошла на лужайку набросать сельский пейзаж и подумать, не написать ли ей письмо Фрэнсису сейчас, пока его нет поблизости. Кто-то говорил ей, что объявлять о разрыве помолвки в письме — это трусость, но в тот момент Горация не видела альтернативы.

И в этот миг до нее донеслись серебристые звуки дальней флейты. Кловерелла — благодаря своему шестому чувству или наблюдению за домом, а может быть — и тому, и другому, — очевидно, узнала, что Фрэнсис Сэлвин уехал.

Когда она подошла ближе, Горация побежала ей навстречу и с изумлением обнаружила, что на флейте играет вовсе не колдунья, а шедший рядом с ней высокий красивый парень с густыми кудрявыми темно-каштановыми волосами и длинными тонкими пальцами, словно птицы порхающими по отверстиям флейты.

— Джей! — воскликнула Горация, застыв на месте от удивления.

Парень низко поклонился, сдернув с головы шапку и коснувшись ею пыльной земли. А когда он выпрямился, Горация обнаружила, что он — точная копия своей матери, вплоть до крепких белых зубов. Но в его глазах Горации почудилось особое выражение, напомнившее ей еще кого-то.

— Вы посылали за нами, миледи, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение. Ритуал, который Горация проделала с восковой куклой, прекрасно сработал. Кловерелла и ее сын услышали мольбу о помощи.

Кловерелла спросила:

— Чем мы можем вам послужить?

Горация решила сразу приступить к делу:

— Я хочу узнать о Джекдо — майоре Джоне Уордлоу. Я убеждена, что капитан Уэбб Уэстон говорил со мной с того света. Я уверена, что он хотел сказать мне, что майор не умер, хотя все давно решили, что он погиб. Скажи мне правду, Кловерелла!

Цыганка села на землю под вязом, вытянула ноги и достала из кармана трубку.

— Пускай вам скажет это Джей, — ответила она.

— Джей?

— Да, миледи. Он заглянет в кристалл.

— Что это значит?

— Это гадание по хрустальному шару. У него получается лучше, чем у меня, миледи. Он тоже принадлежит к древнему роду мастера Захарии и Ведьмы Кловереллы. Он даст вам ответ.

— Вот, миледи, — Джей пристально взглянул на Горацию. — Держите в руках этот кристалл.

Пока он говорил, взгляд его стал рассеянным и блуждающим, а плечи сгорбились. Внезапно он стал похож на какое-то древнее существо, и Горация задумалась, кто же этот мастер Захария, которому удалось произвести на свет такого удивительного потомка. Но тут Джей взял из ее рук волшебный кристалл и заговорил:

— Вы очень несчастны, — сказал он. — Но для этого нет причин. Через три года исполнится самое сокровенное желание вашего сердца.

— Какое?

— Соединиться с майором Уордлоу.

Наступила долгая тишина. Потом Горация сказала:

— Но я почти не знаю майора Уордлоу. Я видела его всего раз десять.

Джей взглянул ей в глаза, и она заметила, как сильно изменилось его лицо. На нее смотрел мужчина с суровыми чертами лица, но улыбка его оставалась такой же дерзкой и веселой. Горация знала его еще ребенком, и теперь она была потрясена произошедшей с ним переменой и тем, какую силу он обрел.

— Возможно. Но в действительности вы очень хорошо знаете майора Уордлоу, леди Горация. Какой смысл говорить об условностях и думать об условностях! Если вы хотите достичь мудрости, следует смотреть на вещи широко.

В нормальной ситуации мальчишке, который осмелился говорить подобным образом с хозяйкой поместья, как следует надрали бы уши и посадили на неделю на хлеб и воду. Но Горации это и в голову не пришло. Она прекрасно понимала, что некая таинственная сила использует Джея как свой инструмент.

— Значит, майор Уордлоу жив? — спросила она.

— Он жив, миледи. Но его жизнь находится в большой опасности — не от какой-то конкретной угрозы, но из-за того окружения, в котором он вынужден находиться. И сейчас вы должны ему помочь своей верой.

— Что ты имеешь в виду?

— Если вы отдадите ему все свои помыслы и свое сердце, он об этом узнает. И это придаст ему силы, необходимые для побега.

— Так он в плену?

— В своем роде, да. Но позвольте мне договорить, леди. Вам с ним предназначено быть вместе и рука об руку пройти множество ступеней опыта, поэтому вы должны помочь судьбе сложить предначертанный узор.

— Джей, о чем ты говоришь?

Глаза его засияли, как вечерняя звезда, и он ответил:

— Ждите его. И не думайте ни о ком другом. Верьте.

— А мистер Сэлвин?

— Это будет легко для вас. Он сам откажется от свадьбы.

— Не могу в это поверить!

Джей засмеялся, и Горация увидела, что перед ней снова стоит мальчишка — высокий и худощавый юноша, которому предстоит в зрелые годы стать великим человеком.

— Вспомните о дядюшке-Вставная-Челюсть, — сказал он.

Горация была совершенно озадачена:

— Но я думала, он хочет, чтобы его наследник женился на мне.

Джей подмигнул:

— Возможно, он слишком старается, леди Горация.

— Что ты имеешь в виду?

Джей поднялся, все еще смеясь, и помог Горации встать.

— Я сказал вполне достаточно. Больше знать вам не нужно. Просто помните, что майор Уордлоу нуждается в вашей мысленной поддержке, если вы хотите, чтобы предначертанное свершилось.

Джей широко улыбнулся при взгляде на Кловереллу, задремавшую под вязом, так и не выпустив трубки из пальцев.

— Она ждет ребенка, — сообщил он.

Горация была потрясена:

— Кловерелла? Но ведь столько лет прошло… А от кого?

— Один великий человек решил, что достоин стать отцом ее дочери.

Горация покачала головой.

— Никогда не знаешь, чего ожидать от вас, цыган.

— Так и должно быть.

Горация задумчиво взглянула на него:

— Ты мне кое о чем напомнил, Джей. Кто твой отец? Его имя известно?

— О да, известно, — ответил Джей.

И с этими словами он взял флейту и заиграл такую веселую мелодию, что Горация подобрала юбки и стала танцевать в солнечном свете, словно жизнь только начиналась.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Горации даже не пришло в голову, что в письме могут оказаться хорошие новости. Оно лежало на серебряном подносе и с виду было вполне безобидным, но опытному глазу было заметно, что его писали в спешке и под влиянием сильного потрясения. Почерк Элджернона Хикса, обычно аккуратный и четкий, теперь стал похож на детские каракули, а в левом уголке конверта расплылось пятно, словно на бумагу капнула вода.

Горация разорвала конверт руками, позабыв о серебряном ножичке, который когда-то она вместе с Джоном Джозефом покупала в большом венском магазине, полном аромата горячего шоколада, доносившегося из соседнего кафе, и битком набитого куклами и музыкальными шкатулками.

Она достала письмо и прочла:

«Саттон. 1 августа, 1852. Мои драгоценные падчерицы!

Я пишу вам в крайней спешке и в ужасном состоянии. Моя возлюбленная супруга, ваша мать, вчера ночью почувствовала сильные боли в брюшной полости, и мы немедленно вызвали из Гилдфорда доктора Торна. Он поставил диагноз «воспаление стенки желудка» и отнесся к этому с некоторой серьезностью. Сегодня утром пришла сиделка Вудвэр — простая женщина, но доктор отзывался о ней с большим уважением, — и все же я просил бы вас, если вы любите свою семью, приехать как можно скорее. Ваша мать очень слаба, и я уверен, что присутствие дочерей окажет ей большую поддержку.

Я отправляю письмо Аннетте с этой же почтой, но боюсь, что семейные сложности не позволят ей приехать.

С уважением, ваш Элджернон Хикс».

Горация рухнула на стул и похолодела. Если отчим пишет в таких выражениях, то это значит, что графине действительно плохо: иначе милый старый Элджи не стал бы так пугать своих падчериц.

В мозгу Горации проносились мысли о матери. Она помнила ее прекрасной молодой женщиной, с волосами, уложенными в высокий греческий узел, когда она отправлялась на обед к Георгу IV; она помнила ее обезумевшей от горя в день смерти мужа, с воплями метающейся по спальне в Строберри Хилл; она помнила, как нежно любила мать Элджернона Хикса, когда выходила за него замуж. Горация думала о храбрости и хрупкости своей матери, о ее несгибаемой воле к жизни перед лицом стольких тяжелых испытаний. И вот — «воспаление стенки желудка». Какая страшная действительность скрыта за этими непонятными словами?

Распахнулась входная дверь, и на пороге появилась Ида Энн с Лули и Портером.

— Ах, дорогая, — сказала она, — у меня сейчас было такое приключение на цветочном рынке…

Она оборвала фразу, заметив испуганное выражение лица Горации.

— Что случилось? — тон ее резко изменился. — В чем дело?

— Мама, — ответила Горация. — Она серьезно больна.

— О, Небо!

Ида Энн тяжело опустилась на стул, и в комнате повисла напряженная тишина. Потом она спросила:

— Это не из-за меня?

— Ну как это может быть из-за тебя? — ответила Горация. — У нее боли в желудке.

— Да, но это может быть из-за волнений. Она так расстроилась, когда я переехала жить к тебе.

Снова наступила тишина. Сестры думали о письме, которое графиня прислала Иде Энн четыре месяца назад.

«Имея двух незамужних дочерей, мне тяжело лишиться их общества на закате моих дней, — говорилось в этом письме. — Но если таково твое желание и тебе это доставляет удовольствие, я вынуждена покориться, и мне остается лишь искренне надеяться на то, что ты будешь счастлива…»

— Я чувствую себя виноватой, — сказала Ида Энн. — Но я просто ненавижу Саттон.

— И я.

— Мне хотелось жить с тобой в Лимингтоне, Горри. Здесь настоящая веселая жизнь.

Сестер мучили угрызения совести.

— В конце концов, — продолжала Ида Энн, — после того, как кузен Фрэнсис расторг помолвку, тебе нужно было, чтобы кто-нибудь находился рядом.

Сестры от души расхохотались, вспомнив, как изящно Горации удалось ускользнуть от нежеланного брака, и как интриги дяди Томаса Монингтона великолепно обернулись на благо Горации.

Томас Монингтон хотел, чтобы Горация, выйдя замуж за Фрэнсиса Сэлвина, отказалась от назначенной ей по завещанию Джона Джозефа ежегодной пенсии в сто тысяч фунтов. В свою очередь, дядя Томас Монингтон отказался бы от прав на наследование поместья Саттон, который должен был перейти к нему в руки в случае повторного замужества Горации. Узнав об этом, Элджернон Хикс поднялся и угрожающе заворчал.

— Эти деньги Джон Джозеф оставил специально для тебя, — сказал он с гневным выражением лица, стоя посреди библиотеки. — Горация, ты не должна соглашаться. Я сам увижусь с Сэлвином и откажу ему.

Так и случилось! Кузен Фрэнсис сказал Горации, что свадьба не состоится до тех пор, пока она не откажется от пенсии, а она ответила, что не откажется от нее ни при каких обстоятельствах. На этом помолвка была расторгнута, и дядя Томас Монингтон уполз в свою нору, шипя, как змея, которой отдавили хвост.

— Слава Богу, все обошлось, — сказала Горация. — Я бы не выдержала такой жизни.

— Кузен Фрэнсис — очень милый человек, — ответила Ида Энн. — Но он — не для тебя. И не для меня, — добавила она со вздохом.

Сестры еще немного помолчали, а потом Ида Энн сказала:

— Как ты думаешь, пророчество Джея Блэнчарда правдиво? Неужели Джекдо до сих пор жив?

— не знаю. Молю Бога, чтобы это было так. Хотела бы я, чтобы ты тогда была со мной, Ида Энн. Джей выглядел таким… древним и мудрым. Я уверена, что видела настоящую магию.

— Забавная парочка — Кловерелла со своим сыном…

— Теперь их уже трое. В феврале у нее родилась дочка.

— Я знаю. Они назвали ее Блубэлл[12], представляешь? Блубэлл Блэнчард!

— По-моему, звучит неплохо, — медленно отозвалась Горация. — Блубэлл, Джекдо — такие необычные имена… Их невозможно забыть.

Через снега и льды, через горные перевалы и высокие снежные пики, вздымающиеся до небес, пришел Великий тигр, застигнув партию охотников врасплох. Он и не подумал остановиться при виде людей; он мчался, как молния. Каждый мускул его великолепного тела играл под бархатистой кожей, мощные лапы легко отталкивались от земли. На мгновение все застыли, как очарованные, не в силах поверить, что через минуту это мощное создание будет лежать мертвым на льду в алой луже крови. Но когда тигр пронесся мимо охотников, они вскинули ружья, и свист пуль разорвал вечное безмолвие этого преддверия небес — огромной таинственной земли, лежащей между Сибирью и загадочной страной Маньчжурией.

Джекдо тоже вскинул ружье, но он целил поверх головы гордого животного. Он не хотел обрывать жизнь этого великолепного существа до тех пор, пока в этом не возникнет крайняя необходимость. И в этот миг он понял, что придется стрелять еще раз, потому что тигр остался невредим и превратился в стальной комок мускулов, готовый защищаться.

Первый охотник, не успев даже вскрикнуть, упал под мощным ударом его тела, вопли второго оборвались через несколько секунд. Третий отбежал в сторону и бесследно исчез, прежде чем тигр успел до него добраться. Остался лишь четвертый; и он понял, что в этих снегах должен погибнуть один из них — или он, или этот великолепный зверь.

Джекдо прикрыл глаз и прицелился прямо в голову тигра. Щелкнул курок, и охотник выстрелил дважды, сохранив две последние пули про запас. Но животное приближалось, и Джекдо снова выстрелил, целясь в его горделивое сердце. Он увидел, как тигр забился в судорогах от боли и упал к его ногам, как подкошенный. Джекдо готов был заплакать. Он, не желавший убивать ни одно живое существо, был вынужден уничтожить одно из самых прекрасных созданий на свете.

А потом он понял, что этот тигр освободил его, он избавил его от двух товарищей-пленников и надзирателя. Наконец-то Джекдо был свободен — после четырех лет, проведенных на каторге русского царя, — и теперь он может перебраться через горы и дойти до Китая. А оттуда — домой, в Англию!

Мысль о Горации, о ее пламенеющих волосах и слепящей красоте, заставила Джекдо еще раз взглянуть на мертвого зверя, чей мех горел, словно его любовь. Открытые глаза тигра скорбно смотрели на него. Джекдо склонился над ним, как над человеком, — и тут произошла любопытная вещь. Как это случилось, он не понял, но готов был поклясться, что из глаз убитого тигра на него смотрит Джон Джозеф.

Джекдо в ужасе отпрянул и отвернулся. Но когда он взял себя в руки и взглянул на тигра еще раз, то увидел, что глаза животного уже мирно закрыты. Тогда Джекдо понял, что это значило: за те четыре года, что прошли с момента их последней встречи, Джон Джозеф Уэбб Уэстон умер. Горация стала вдовой.

Джекдо устремил взор на гибельные снежные вершины, через которые пролегал его путь к свободе. Теперь он мог думать лишь о том, как возвращается домой. Возвращается, чтобы забрать Горацию из Саттонского замка и спасти ее от злосчастного проклятия, которое убило ее мужа и теперь ищет способ рассчитаться с ней самой.

Это было невероятно! Несмотря на жаркое лето, Саттон весь был окутан густым туманом. Когда карста, везущая леди Горацию и Иду Энн с железнодорожной станции, свернула у ворот поместья, перед ними повисла сплошная стена тумана. Замок исчез,

— Это знак? — спросила Ида Энн, глядя на сестру глазами, полными ужаса. — Я никогда такого не видела!

Несмотря на то, что Горация была старше и старалась быть более рассудительной, она не смогла сдержать дрожи. Они сидели друг напротив друга, поскольку огромные юбки занимали все сиденье. Горация наклонилась и взяла Иду Энн за руку.

— Уверена, что это ничего не значит, — сказала она. — Когда дни — жаркие, а вечера — холодные, такое случается часто. Смотри, вон уже видны огни дома.

И действительно, сквозь туман они различили огоньки светильников. Но их не покидало странное ощущение, словно замок по собственной воле отрезал себя от всего мира: сестры даже не слышали знакомого стука колес по гравию; замок окутала враждебная и безликая тишина. Мистер Хикс приказал постелить солому, чтобы не беспокоить больную неприятными звуками.

Когда сестры вошли в дом, гнетущая атмосфера еще больше сгустилась. Казалось, туман проник и в Большой Зал. Сестры, даже не сняв шляпки, бросились навстречу отчиму, который ожидал их в библиотеке.

Никогда прежде они не видели его таким измученным, притихшим и грустным. Горация заметила, что его глаза за стеклами пенсне покраснели и слезились. Милый Элджи, он вошел в их жизнь и принес им столько добра, а теперь плакал в замке Саттон в полном одиночестве.

Горация обвила его шею руками.

— Ах, дорогой отец! — она не назвала его «отчимом» и даже не заметила этого. Покойный граф был чудесным — красивый, дерзкий, превосходный собеседник, — но эта добрая душа покорила сердца всей семьи Уолдгрейвов своей неисчерпаемой нежностью.

Несколько мгновений он был не в силах произнести ни слова и лишь сжимал в объятиях Горацию и Иду Энн. Потом произнес:

— Положение очень тяжелое. Доктор Торн говорит, что болезнь может распространиться и на кишечник. Она больше не может есть. Мы должны быть готовы к самому худшему.

Но никакими словами невозможно было подготовить к тому ужасному зрелищу, какое представляла собой сейчас мисс Энн Кинг из Гастингса. Она превратилась в призрак: руки и ноги, худые как палки, зубы, кажущиеся несоразмерно большими на иссохшем лице.

Ида Энн всхлипнула в голос, а Горация подбежала к матери и взяла в свои руки ее исхудавшие до прозрачности пальцы. Графиня открыла глаза.

— Горри! — почти беззвучно прошептала она. — Ты приехала. Я так рада, дорогая моя.

Ида Энн вытерла слезы.

— Я тоже здесь, мама, — сказала она, сделав шаг вперед.

— Мои дочери вернулись домой, — произнесла Энн. — Я снова могу быть счастлива.

Сестры переглянулись, но ничего не сказали. Им так хотелось утешить свою бедную мать, которая уже, очевидно, не в силах была бороться за жизнь.

— Сейчас боли прекратились, — прошептал Элджи у них за спинами. — Сиделка даст ей настойку опия. Я послал за Аннеттой и Арчи… и за Фрэнсис тоже.

— Фрэнсис? — переспросила Ида Энн.

— Так захотела ваша мать. В последнее время Фрэнсис сильно изменилась. Она стала хорошей женой для старого мистера Харкорта… хотя, конечно, очень легкомысленной. Но никаких скандалов.

— До поры до времени, — проворчала Ида Энн, которая за все эти годы так и не смогла простить хорошенькую еврейку, побывавшую замужем за ее братьями.

Но на следующий день, когда из тумана появилась карста Фрэнсис, Ида Энн повела себя достойно: она тепло поцеловала молодую графиню в щеку, взяла ее за руку и повела к постели вдовствующей графини.

Горация, почти всю ночь просидевшая рядом с матерью, грустно посмотрела на свою невестку, одетую в темное платье.

— Дорогая моя, — произнесла она, поднимаясь, чтобы поцеловать ее. — Вы прекрасно выглядите. Как пожинает мистер Харкорт?

— Превосходно, — тихо ответила вдова Уолдгрейв. — По-настоящему чудесно. Я определенно могу порекомендовать вам выйти замуж за пожилого человека, Горация, — она слегка улыбнулась. — Они такие заботливые. Вы еще не думали об этом, дорогая?

Горри покачала головой:

— Оказалось, что после Джона Джозефа очень трудно найти кого-то другого — будь то старик или молодой человек…

Но Фрэнсис уже отвернулась и обняла свою бывшую свекровь, прежде чем ее успели остановить, и не расслышала толком слов Горации, настолько ее поразила перемена, произошедшая во внешности Энн.

Почти весь день она просидела рядом со вдовствующей графиней, что-то нашептывая ей. Наконец, мир был заключен, и старые грустные мысли о жестокой юной карьеристке, которая осмелилась выйти замуж за своего деверя всего через пять месяцев после смерти первого мужа, так пренебрежительно поправ все законы и условности, — все эти мысли навсегда покинули Энн.

Затем молодая леди Уолдгрейв поднялась и поцеловала в лоб свою свекровь.

— Прощайте, — сказала она. — Я обещаю, что в память о вас восстановлю Строберри Хилл в его прежнем великолепии.

С этими словами она вышла из спальни, где от ее пребывания остался лишь тонкий восточный аромат духов.

На следующее утро прибыла заплаканная Аннетта с полковником Мани, чьи бакенбарды уже совсем поседели, но военная выправка его не покинула. А еще через полчаса приехали Кэролайн и Фрэнсис Хикс, чтобы помочь Элджи.

Но храбрая маленькая графиня Энн все еще держалась за жизнь, и лишь на рассвете следующего дня, в час, когда душа чаще всего отлетает от тела, она скончалась. Сиделка Вудвэр созвала всю семью в ее спальню, так что Энн не пришлось умирать в одиночестве. Но она ни с кем не стала говорить и лишь открыла глаза, чтобы в последний раз взглянуть на тех, кто собрался у ее смертного одра. Ее взгляд задержался на дверном проеме, в котором никого не было, и Горация подумала, что, наверное, покойный граф пришел встретить свою супругу. Он стоял на пороге, изящно скрестив ноги, с улыбкой, блуждающей на прекрасных губах, невидимый для всех, кроме дочери капеллана, выносившей его внебрачного сына и его шестерых детей, кроме той, которую он в веселом танце провел по этой земной жизни.

Кроме Горации этого никто не заметил, а она ничего не сказала, только положила руку на плечо Элджи, рыдавшего в объятиях Фрэнсиса Хикса.

— Ему надо выпить бренди, — прошептал Фрэнсис. — Можно позвать дворецкого?

Горация была рада, что ей предоставилась возможность уйти из этой комнаты. Она прошла по длинному коридору к Западной Лестнице, миновала спальни, которые теперь почти все стояли пустыми… Она думала не только о своей матери, но и об этом мрачном особняке, о том, каким он должен был быть на самом деле: радостным, бурлящим жизнью и счастьем, как тогда, когда его посетил король Генрих со своим двором и ему под ноги расстелили огромный драгоценный ковер.

Спустившись по лестнице, Горация свернула в маленький зал (она вспомнила, что, по легенде, именно здесь Чарльз Эдвард Стюарт некогда смеялся над Мэлиор Мэри Уэстон) и прошла в левый коридор. Она оказалась в помещениях для прислуги. Дверь направо вела в комнату дворецкого Лукаса.

Стучаться было не обязательно, но Горация все же сделала это, понимая, что бедняга наконец смог урвать несколько часов для сна. Она вошла в комнату, не дожидаясь ответа, как позволяло ее положение, и обнаружила, что дворецкий дремлет в кресле перед затухающим камином. От шума он проснулся.

— Графиня умирает, Лукас, — сказала Горация. — Я знаю, что вы очень огорчены. Но сейчас мистер Хикс находится в состоянии шока, и я просила бы вас принести в гостиную поднос с бренди и проследить, чтобы камин горел как следует.

— Конечно, миледи. Примите соболезнования от меня и от всей прислуги. Вы выглядите такой усталой, миледи. Не хотите присесть на минутку?

Горация почувствовала себя настолько усталой, что чуть не упала в обморок. Ей показалось, что комната закружилась вокруг нее. Она упала в кресло Лукаса и обхватила голову руками. Как странно было представить себе мир, в котором нет матери. Как ужасно, что она больше никогда не сможет спросить у нее совета, — пусть даже раньше она очень редко советовалась с ней.

Внезапно Горация снова почувствовала себя очень одинокой: так мало осталось на свете людей, которых она любила. Джон Джозеф, Джей-Джей и Джордж погибли во цвете лет; граф умер в свой пятидесятый день рождения; а вот теперь — Энн. Горация представляла себе свое одинокое существование в будущем. Они с сестрой останутся жить в замке и заботиться о своем горюющем отчиме, пока и он не умрет. А вдруг Джей сказал правду…

Больше она об этом не могла размышлять. Это было слишком тяжело. Горация тихонько заплакала, руки ее повисли, как у тряпичной куклы. И вдруг ее пальцы нащупали что-то круглое, застрявшее между подлокотником и сиденьем кресла. Она вытащила свою находку, разжала ладонь и обнаружила, что это детский стеклянный шарик. По непонятной причине этот шарик принес ей ощущение покоя и тепла, и она положила его в карман платья, гадая, почему так приятно оказалось его прикосновение.

В этот момент — в тот самый миг, когда Горация нашла волшебный шарик там, где он выскользнул из руки Джекдо в ночь его последнего путешествия во времени, — он проснулся и назвал ее по имени.

Над горной грядой поднималась утренняя заря, и Джекдо, выбравшись из пастушеского шалаша, в котором он провел ночь, любовался хрустальным рассветом. Несмотря на то, что кровь сочилась из многочисленных порезов на его усталых ногах, он не чувствовал боли. Его охватил безумный восторг. Он перевалил через горы и перешел границу: он был в Маньчжурии, а значит — в безопасности, в стране, на которую не простиралась власть русского царя.

Сейчас для него уже не имело значения то, что он был невиновен в преступлении, за которое его послали в Сибирь, — в шпионаже в пользу врагов России. Вообще сейчас для него не имело значения ничего, кроме того, что началось большое путешествие домой.

Джекдо поднялся на ноги. Глаза его сверкали, лицо обветрилось и посуровело за долгие месяцы, проведенные на свежем воздухе. Задержавшись лишь для того, чтобы плеснуть в лицо холодной водой, он двинулся в путь. Хромота ему не мешала. Всеми силами своей души он молил лишь об одном: чтобы Горация ждала его, пока он не завершит свое путешествие, пока он не преодолеет просторы загадочного Китая и не попадет на побережье, в морской порт, откуда корабль доставит его на родину, в Англию.

— Нам придется забыть о домике в Лимингтонс, Ида Энн, — сказала Горация. — Мы просто не можем бросить Элджи одного.

Капкан замка Саттон захлопнулся: хозяйка поместья вернулась в свой особняк. По велению своего доброго сердца она была обречена похоронить себя здесь, как это сделали до нее уже многие.

— Какая ужасная перспектива! Неужели без этого невозможно обойтись? — на мгновение в глазах Иды Энн мелькнуло капризное выражение избалованной девочки.

— У нас нет выбора.

— Разве он не может жить с Фрэнсисом и Кэролайн?

— Нет, не может. Это будет нечестно по отношению к ним. Кроме того, Саттон стал для него домом. До тех пор, пока он не оправится от этого ужасного удара, мы должны оставаться с ним.

— Хорошо, но разве мы не можем переехать все втроем?

— Только если я смогу поручить этот дом кому-нибудь другому. Мне нужен доход от ренты, чтобы было на что жить.

— Я постараюсь убедить его.

— Думаю, что некоторое время не стоит этого делать.

Ида Энн возмущенно взглянула на Горацию и ответила:

— Прекрасно. Но теперь я буду изо всех сил стараться найти себе мужа. Чего и тебе советую.

Она резко повернулась и вышла из комнаты. Со дня похорон Энн она не находила себе места, и теперь горе Элджи и его зависимость от падчериц совершенно выводили ее из себя. Если бы они втроем могли немедленно собрать чемоданы и отправиться в Лимингтон, она бы не стала колебаться ни секунды. Но на это не было никакой надежды. Мистер Хикс, который всегда так любил этот старинный особняк, теперь цеплялся за него, как за соломинку. Ведь именно здесь протекли самые счастливые годы его брака с милой маленькой вдовой, которая так изменила его жизнь, согласившись выйти за него замуж.

И когда Горация прошла через Большой Зал с Лули, Портером, Полли и Энфусом, она услышала, как где-то в доме рыдает ее отчим. Но она не осмелилась подойти к нему. Он находился в том ужасном состоянии, когда сочувствие вызывает еще большее горе. Его следовало предоставить самому себе, а потом заставить переодеться к обеду, как того требовали традиции, и присоединиться к падчерицам за столом, хотя он не мог проглотить ни кусочка.

Горация вышла во двор и заметила, что солнечный свет странно изменился: лето близилось к концу. Хотя шла только первая неделя сентября, в воздухе уже носились какие-то неуловимые перемены, предвещавшие умирание года. Скоро наступит осень, а потом зима — пора, когда замок невозможно прогреть никакими каминами. Мысль о Рождестве заставила Горацию вздрогнуть, и она немедленно поклялась себе уговорить все семейство Хиксов приехать в Саттон на Рождество. Или намекнуть Хиксам, чтобы они пригласили их к себе. Все будет лучше, чем маленькое грустное трио, растерянно сидящее посреди огромного замка с привидениями.

Думая об этом, она опустила руки в карманы, склонив голову вперед. Затем, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, она выдернула шпильки из прически и увидела, как сверкающая волна волос рассыпалась по плечам. Горе, вошедшее в ее жизнь, сильно изменило се: черты ее лица стали тоньше и изящней, а душа — более чувствительной к знакам судьбы.

В кармане юбки она нащупала зеленый шарик, который она положила туда в день смерти Энн. Она достала его и начала разглядывать, думая о том, кому же он принадлежит. Но тут ее отвлек яростный лай собак. Все четверо выследили кролика и мчались что было сил за зверьком, нырнувшим в заросли.

Оглядевшись по сторонам, Горация обнаружила, что ушла довольно далеко от замка: она стояла у развалин старинных строений, которые, по традиции, считались охотничьим двором короля Эдуарда — Святого Исповедника. И здесь, между камней, древних, как саксонские короли, Горация наконец поднесла к глазам детскую игрушку и всмотрелась в глубину зеленого стекла.

Внезапно она оказалась в логове дракона, спящего в сердце земли: вокруг нее закружились зеленые спирали и завитки, сталактиты и сталагмиты. Потом все исчезло, и зазвучали голоса поющих мальчиков. Горация ощутила густой, тяжелый запах ладана и, опустив шарик, обнаружила, что стоит под крестом, освещенным огромными свечами, а рядом, на каменной плите, лежит королевская корона. Горация оказалась в часовне короля Эдуарда, и часовня была точь-в-точь такой, как много веков назад. И там, с длинным, исхудалым лицом, бородатый, увенчанный средневековым венцом, на коленях перед священником стоял сам король Эдуард, целиком поглощенный молитвой.

Но во всем этом было что-то пугающее. Король не просто молился. Он упивался своей властью. Бледный, с побелевшими губами, он требовал, чтобы Господь полюбил его за его чистоту, за его аскетичную жизнь, за его полный отказ от земных наслаждений. Горация не знала наверняка, но в тот момент она могла бы поклясться, что под рубахой у него надета покаянная власяница.

Она была слишком потрясена, чтобы испугаться; она лишь подумала, что задремала среди развалин и видит сон. Но сон этот поражал своей удивительной реальностью. Горация чувствовала запах потрескивающих свечей, немытых тел, необычного благовония, которым король умастил свои руки. И еще она чувствовала запах дождя, доносившийся из-за скрипучей двери часовни: сырая земля, сырая кожа, промокшие лошади.

Эффект был поразительно сильным. Горации показалось, что она сейчас упадет в обморок прямо там, где стоит — за спиной Эдуарда. Она находилась так близко от него, что могла бы коснуться его руки. Но она продолжала стоять, поглощенная запахами и звуками, зачарованная тем, как неистово бледный король принимает от священника кровь и плоть Христову.

И вот — свершилось. Священник благословил монарха, изможденная фигура поднялась с колен, двери часовни распахнулись, и показался весь охотничий двор — холодный, промозглый, наполненный лаем собак.

Король прошел мимо Горации к выходу, и она побежала за ним, страшась остаться в этой мрачной часовне наедине со священником, тенью креста и алтарем, слившимися, казалось, в сплошное темное пятно. Несмотря на топот ее ног и звуки дыхания, никто не замечал ее — ни король, ни охотники, ни мальчики, приветствующие своего господина. В этом кошмарном сне Горации была отведена роль наблюдателя, а не участника.

И все же она продолжала бежать за королем — туда, где оседланные лошади уже были готовы умчать монарха и его людей в гущу леса. Но тут внимание Горации привлекла другая картина. Напротив охотничьего дворика, чуть правее, среди деревьев, окружавших лесной ручеек, стояла группа всадников, среди которых Горация разглядела скорбную женскую фигуру, закутанную в плащ.

Сердце Горации забилось в груди, словно птица в клетке, при виде этой женщины, в каждом движении которой чувствовалось отчаяние и решимость одновременно. Женщина отделилась от остальных всадников и преодолела небольшое пространство, отделявшее ее от короля. Король уже успел сесть на лошадь, и женщина взглянула ему прямо в глаза. Как ужасен был взгляд, которым они обменялись: здесь была и ненависть, и любовь, и тайные чувства, гнездящиеся так глубоко в душе человека, что для них не нашлось бы названия ни в одном языке.

— Эдуард, — сказала женщина, — ты должен простить нас. В твоей власти отменить приговор, тяготеющий над Годвинами. Эдуард, во имя Христа, прояви христианское милосердие. Я ведь не совершила греха и преступления против тебя. Все, о чем я тебя просила, — это любовь.

Горация с изумлением смотрела на короля, который ничего не ответил и лишь устремил на женщину суровый взор сверкающих глаз. Атмосфера была настолько напряженной, что Горация почувствовала, как с ее губ срывается крик:

— Почему вы не слушаете ее? Что с вами происходит? Что они сделали с вами, эти люди, что они сделали такого, что вы даже не хотите с ними говорить?

Но Исповедник уже отвернулся и поскакал в чащу, где он сможет вдоволь поохотиться и убить столько зверей, сколько пожелает его душа. На прощание он бросил на женщину последний презрительный взгляд.

Когда женщина соскользнула с лошади, капюшон упал с ее головы, и Горация разглядела огненно-рыжие волосы и детские черты лица королевы. Один из ее спутников приблизился к ней, спешился и опустился рядом с ней на колени.

И тут королева испустила ужасный крик: казалось, в нем соединились весь яд и злоба, на какие только способен человек.

— Билл! Том! — позвал ее спутник. — Королева больна. Помогите госпоже.

Но помочь ей было нельзя. Из потаенной темной области ее души, из области, которой не лишены даже самые невинные создания, уже поднималось к губам проклятие — отчаянный зов к древним странным божествам, бродившим по земле в дни юности мира, когда наступление новой весны можно было купить лишь ценой кровавого жертвоприношения; проклятие настолько страшное, что Горация была не в силах слушать его.

Она расслышала имя Одина, потом — призыв, обращенный к королю Эрлу, или Эльфу; затем королева бросила в бурлящий источник массивное золотое кольцо, и из воды поднялся пар. Потом Горация увидела, как госпожа побледнела, готовясь умереть с ужасным проклятием на устах.

— Смерть, безумие и отчаяние. Одно зло следует за другим злом для всех владельцев саттонского поместья на все времена.

Казалось, весь мир застыл, вслушиваясь в эти слова.

— Ах, помогите мне, — прошептала Горация. — Помогите мне проснуться и спастись от этого жуткого сна.

Она снова стиснула в руке зеленый шарик и сделала единственно возможную вещь: поднесла его к глазам и заглянула в самую сердцевину. Замелькали зеленые спирали, и миру пришел конец. Оставалась одна пустота.

Горация Уэбб Уэстон проснулась и обнаружила, что лежит на земле, скрестив ноги и сжимая в руке детский стеклянный шарик. Вдалеке лаяли собаки, возвращаясь к хозяйке.

— О, Небо! — воскликнула она. — Что я здесь делаю?

Горация поднялась и медленно пошла обратно, в Саттон.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В странной истории замка Саттон уже однажды был такой случай, когда злобное хитросплетение, сотканное проклятым замком, цепко схватило молодую женщину и принудило ее сдаться и отказаться от безнадежной борьбы. Когда Мэлиор Мэри — последняя из потомков сэра Ричарда Уэстона — отреклась от своей любви ради замка, ей пришлось об этом горько пожалеть: Саттон уже не отпустил ее на свободу. Так она и продолжала жить в этом доме, нее глубже погружаясь в свое безумие, возненавидев особняк и решившись погубить его полным пренебрежением к его судьбе, — до тех пор, пока смерть, наконец, не освободила ее из плена.

Теперь эта давняя история повторялась. Горация Уэбб Уэстон, не принадлежавшая к роду Уэстонов по крови, но связанная с ним благодаря браку, тоже попалась в ловушку. Было так легко сказать отчиму «прощай» и вернуться к счастливой, приятной и бессмысленной жизни в Лимингтонс, бросив Элджи наедине с угрюмым особняком, но печальное выражение его собачьих глаз не позволяло Горации поступить с ним так жестоко.

После смерти Энн, вдовствующей графини Уолдгрейв, потянулись однообразные дни, которые складывались в недели, а затем — в месяцы. Миновало грустное Рождество, на которое вся семья отправилась помолиться в часовню (хотя они и не были католиками), и Горации показалось, что она слышит рыдания призрака того, кто некогда был шутом Жилем.

С той поры как она увидела диковинный сон в развалинах охотничьего двора, Горация стала все больше задумываться о проклятии и легендах, связанных с замком Саттон. Закрыв глаза, она до сих пор могла ощутить острый запах ладана, пота немытых тел, сальных свечей и сырой земли, — запахи, переполнявшие то загадочное сновидение. Более того, под закрытыми веками Горация до сих пор видела, как юная королева в отчаянии падает на землю, корчась в грязи и выкрикивая слова, источником которых могла быть лишь злобная дьявольская сила.

Если бы двадцатидевятилетняя Горация Уэбб Уэстон, воспитанная в благоразумии и рассудительности, могла счесть такие вещи возможными, она, должно быть, поверила бы, что действительно путешествовала во времени с помощью детского зеленого шарика и собственными глазами видела, как на Саттон было наложено проклятие. Но, будучи вполне разумной женщиной, она понимала, что такие вещи невозможны; она в это не верила. Почти совсем не верила…

Когда миновало ужасное одинокое Рождество (Фрэнсис и Кэролайн с детьми появились только на Новый год), в саттонский парк снова наведалась весна. Темное зимнее небо с тяжело нависшими тучами цвета индиго стало голубым, как незабудки. На рассвете небо нежно розовело, а после полудня делалось серебристым; солнце на закате окутывалось розовой дымкой в знак того, что завтрашний день будет ясным.

И с возрождением года, как и всегда, свершилось чудо. Нагие ветви деревьев покрылись большими набухшими почками, лед на речке растаял, и под водой показались серебристые рыбки, рождались ягнята, бодро вступавшие в весеннюю жизнь.

Горация видела все эти приметы новой жизни, и сердце ее лихорадочно билось. К ней пришли мысли о любви, о слиянии тел и о чуде зачатия, завершающем страстную ночь. Горация думала о ребенке, которого так и не подарил ей Джон Джозеф: ведь он мог оставить о себе живую память, которая так поддержала бы несчастную вдову. Этот ребенок помог бы ей избавиться от ужасного одиночества, от которого не было спасения ни днем, ни ночью.

Горация уже давно оставила всякую надежду на то, что Джон Уордлоу когда-нибудь вернется. Она поняла, что Джей — каким бы могущественным волшебником ни был этот загадочный юноша — все же ошибся. Разве ясновидец не может неверно истолковать знамение? И эти мысли заставили ее пожалеть о том, что она отвергла мистера Колкьюхоуна и кузена Фрэнсиса: в конце концов, любой из них мог бы подарить ей желанного ребенка, а большего от них и не требовалось.

Но потом она рассердилась на себя, потому что в глубине души понимала, что не смогла бы смириться с жизнью без любви. Для Горации стало неразрешимой загадкой, что же лучше: жить в одиночестве или поступиться чувствами. Но когда она поделилась своими сомнениями с мистером Хиксом, он сказал:

— Если бы у меня была возможность, Горация, я бы женился снова. Прошу тебя, не подумай, что я способен полюбить кого-нибудь так же сильно, как я любил твою мать… просто мне очень плохо без подруги.

— Но, Элджи, разве я плохо поступила, что отказала Фрэнсису Сэлвину?

На лице отчима заиграла лукавая улыбка:

— Это он отказал тебе, дорогая моя. Ты ведь помнишь, что не хотела сама расторгать помолвку. Нет, ты поступила совершенно правильно. Но я хотел бы, чтобы ты не была одинока. Очень жать, что вы с Идой Энн уже вышли из возраста невест.

— Может быть, мы смогли бы дать объявление в «Таймс»: «Вдовец и две его взрослые падчерицы примут предложения о вступлении в брак от респектабельных людей, желающих поселиться в проклятом замке в Суррее. Прошлые брачные связи не имеют значения».

Мистер Хикс изумленно взглянул на нее:

— Ты ведь не всерьез это говоришь, Горация?

— Нет, не всерьез. Но, Элджи…

— Что?

— Если кто-то из нас троих все же сумеет найти такого человека, с которым захочет соединить свою жизнь, у нас будет возможность добиваться свадьбы?

Мистер Хикс виновато посмотрел на Горацию:

— Я чувствую, что стою на дороге у вас с Идой Энн. Я уже говорил вам, что не держу вас здесь. Не стоит беспокоиться о своем старом отчиме. Я буду вполне счастлив здесь и сам по себе.

Горри подошла к нему и села к нему на колени.

— Нет, не будешь. Ты похож на побитую собаку. Но, Элджи, дорогой, ты не думал о том, чтобы предоставить жить в Саттоне кому-нибудь другому? Тогда мы смогли бы уехать все вместе и жить гораздо веселее, — сказала она.

— Обещаю тебе, что скоро подумаю об этом — как только оправлюсь от потери твоей матери.

Выйдя из комнаты, Горация обнаружила, что под дверью стоит сестра: она собиралась войти, но остановилась и подслушивала через замочную скважину.

— Старый эгоист. Он пытается нас здесь удержать. И я думаю, что ты тоже эгоистка, Горация, — зло проговорила Ида Энн.

— Я? О, Боже, почему?

— Потому что ты не хочешь уехать отсюда. В этом году мне исполнится двадцать восемь лет, и если ты мне не поможешь, у меня не останется никакой надежды.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы ты согласилась уехать отсюда вместе со мной… я ведь не могу устроиться совсем одна, это просто не принято… то, возможно, мне представился бы удобный случай. Но пока мы торчим в этой чертовой дыре, я скорее научусь летать по воздуху, чем встречу жениха. Мне кажется, это просто подло с твоей стороны.

Обычно подобные взрывы, которыми время от времени разражалась Ида Энн, Горация пропускала мимо ушей. Но на сей раз Горация, измученная жаждой любви и мыслями о ребенке, разразилась рыданиями, бросилась через Большой Зал, вверх по Западной Лестнице и ворвалась в одну из спален для гостей. Здесь она рухнула на кровать и долго-долго рыдала.

Это была одна из самых маленьких комнат в замке, довольно темная и казавшаяся еще меньше оттого, что в ней стоял огромный гардероб красного дерева, средняя дверца которого была чуть приоткрыта и представляла собой целиком высокое зеркало в человеческий рост. Когда Горация, наконец, успокоилась, вытерла глаза рукавом и заглянула в зеркало, она увидела свое отражение. Облако рассыпавшихся волос клубилось вокруг шеи, прекрасная грудь, мокрая от бурных слез, вернула свое былое великолепие. А потом Горация увидела Джона Джозефа. Он стоял в гардеробе и с улыбкой глядел на нее.

Горация слышала прежде выражение «не чуя под собой ног», но лишь теперь она полностью поняла его смысл, когда рванулась к гардеробу и распахнула дверцу. Естественно, Джона Джозефа за ней не оказалось. Это была всего лишь его военная форма — синяя, со сверкающими пуговицами, — она висела там с тех пор, как он оставил ее в замке Саттон.

Горация порывисто прижала к себе мундир. Ее окутал незабываемый запах, который она никогда бы не перепутала ни с каким другим.

— О, дорогой мой, — проговорила она, закрыв глаза и прижавшись лицом к груди мундира. — Почему тебе было суждено умереть? Почему ты оставил меня одну?

И тут внезапно, не открывая глаз, Горация поняла, что держит в объятиях не просто мундир, когда-то забытый в платяном шкафу. Она чувствовала, что он полон жизни и тепла, что ее обнимают крепкие руки, что губы Джона Джозефа щекочут ее ухо, произнося: «Прощай, любовь моя. Теперь я покидаю тебя».

Не осмеливаясь взглянуть, Горация спросила:

— Почему, почему? Я должна остаться совсем одна?

— Мы оба должны идти вперед, — произнес тихий голос. — Верь, Горация. Когда ты услышишь, как смеется Жиль, это будет знаком.

И все исчезло. Горация снова сжимала в объятиях лишь мундир. Джон Джозеф Уэбб Уэстон ушел из ее жизни навсегда. И она осталась одна. Она стояла у платяного шкафа и растерянно смотрела на сгущающиеся сумерки.

Над землей разливалась апрельская песня: белые птицы кружились в небесах, ромашки возносили ввысь золотые алтарные чаши, деревья оделись роскошной блестящей зеленью, а среди листвы прятался сам Зеленый Человек — воплощение Весны, которого легенды прозвали Робин Гудом.

Почтовый пароход, державший путь в Дувр из Кале, появился из легкого тумана, и изумленные пассажиры смотрели на двойную радугу, повисшую над прибрежными скалами.

— Это, должно быть, знак, — произнесла веселая девушка, обнимавшая такого же веселого малыша; печально было лишь отсутствие мужа.

— Да, — отозвался мужчина, стоявший рядом с ней у поручней. — Так и есть. Если загадать желание, оно должно исполниться.

Девушка с любопытством посмотрела на своего собеседника, задержавшись взглядом на его роскошной темной шевелюре с небольшой проседью, на сверкающих темных глазах, окруженных сеточкой морщин, но не утративших юного блеска, на обветренной коже. Должно быть, ему шел уже четвертый десяток, — но до сих пор он был весьма привлекателен.

Так что девушка кокетливо улыбнулась ему и спросила:

— Вы долго не были в Англии?

— Слишком долго, — ответил он. — Но больше я не повторю этой ошибки. Благодарение Богу, дни моих странствий подошли к концу.

— Ах, это чудесно, — девушка улыбнулась еще шире. — Наверное, ваши родные соскучились по вам.

— Они считают, что я умер, — ответил он, внезапно погрустнев.

На это веселая пассажирка не нашла такого ответа, который не привел бы к долгому серьезному разговору, а так как малышу понадобилось вытереть носик, да и корабль уже причалил, она ограничилась лишь замечанием:

— В таком случае, для них будет весьма приятным сюрпризом, что они ошиблись, — и она принялась собираться на берег, одновременно вытирая ребенку нос платком. — Желаю вам удачи, — добавила она, приведя малыша в порядок. — Надеюсь, вы будете счастливы.

И с этими словами она подхватила свои сумки и спустилась по трапу, обернувшись, чтобы в последний раз взглянуть на очаровательного незнакомца.

— Мне кажется, Горация, — сказала Ида Энн, — что в последнее время ты целыми днями только и делаешь, что бродишь по часовне. Не понимаю, что с тобой происходит. По-моему, ты стала религиозной. Ты не думаешь уйти в монастырь?

— Нет, — бодро ответила Горация. — Не думаю. Но если бы мне пришла в голову такая мысль, то лишь для того, чтобы оказаться подальше от тебя. С тех пор как умерла мама, ты стала совершенно невыносимой.

Ида Энн опустила глаза:

— Извини. Ты знаешь, почему. Я ненавижу этот склеп.

— Что ж, до поры до времени мы должны с этим смириться.

— До поры до времени? Ты что же, еще надеешься выбраться отсюда?

— Да, — с неожиданной горячностью воскликнула ее сестра. — Я уверена, что вскоре что-то произойдет. Ида Энн, ты не должна над этим смеяться… но я уверена, что со мной говорил Джон Джозеф. Он сказал, что когда мы услышим смех шута Жиля, это будет знаком.

— Знаком чего?

— Этого я не знаю.

Наступило долгое молчание. Потом Ида Энн взглянула Горации в лицо и сказала:

— Уж не думаешь ли ты, что Джекдо вернется? Уж не думаешь ли ты, что Джей Блэнчард сказал правду?

— Нет… — ответила Горация. — Да… Не знаю.

— Что ж, если он вернется, ты должна будешь уйти с ним, — твердо произнесла Ида Энн. — Я больше ничего не хочу слышать о «бедном Элджи». Я смогу сама о нем позаботиться. А потом ты устроишься и возьмешь меня к себе!

— Ах, ты, хитрюга! — воскликнула Горация, шутливо толкнув в бок Иду Энн.

— Но как же проклятие? Оно тебя не остановит?

— Я каждый день молюсь о том, чтобы этого не случилось. Вот что я делаю в часовне: молюсь и слушаю Жиля.

— Ах как чудесно! — Ида Энн от радости захлопала в ладоши. — Я пойду туда с тобой и прибавлю к твоей силе свою.

Итак, наступило время окончания Большой Шахматной Партии; все фигуры стояли на своих местах. Королева и Рыцарь с честью прошли испытание, они перенесли тяжкие страдания, душевные и физические, но не сдались и не отступили. Они не согласились стать простыми прохожими на тропах Вселенной.

Великие законы действия и противодействия встретились в конечной точке, и колесо Судьбы начало замедлять свой бег. Пришла пора хозяйке поместья спастись от зловещей Судьбы, которую уготовил ей проклятый Саттон.

На следующее утро Горация и Ида Энн ступили на порог часовни, которая некогда была Длинной Галереей сэра Ричарда Уэстона и за триста лет видела столько счастья и горя. Сестры услышали Жиля. Шут сэра Ричарда, который посвятил свое преданное сердце роду Уэстонов и погиб в саттонском лесу, явился, чтобы известить свою госпожу о том, что она спасена от проклятия королевы Эдит.

Как же он смеялся! Как он прыгал и стучал по стенам своей тростью! Сестры, конечно, ничего не видели, но все поняли. Они поняли, что вот-вот свершится чудо. Они принялись плясать и смеяться вместе с ним, и все раздоры между ними были забыты в эту минуту простой радости, переполнившей их сердца.

— Скорее, — сказала Ида Энн. — Поторопись, Горри. Ты должна выйти во двор, чтобы все увидеть. А я посмотрю из окна.

И Джекдо наконец обрел свою бесценную любовь: в тот момент, когда его карета свернула в ворота замка и въехала во двор, Горация уже бежала ему навстречу по росистой траве, раскинув руки, и огненные волосы светились у нее над головой, словно нимб.

— Горация! Горация, это я, Джекдо. Я и не думал, что ты обо мне помнишь… — закричал он, выскочив из кареты на дорожку.

Он перестал болтать чепуху и бросился вперед, ей навстречу. Разве она могла забыть его? Ведь она знала его уже много-много столетий и была его супругой в Вечности.

— Джекдо! — крикнула она. — Джекдо! Ты пришел. Ты живой. Ах, Джекдо.

И они прочли в глазах друг друга связавшую их навеки любовь.

— Горация, — сказал Джекдо, когда она очутилась в его объятиях. — Не надо ничего говорить. Скажи только, ты останешься со мной навсегда?

— Ты знаешь ответ, — сказала Горация, садясь рядом с ним в карету.

— Значит, наконец, — спросила Горация, прижавшись к нему, — история проклятого саттонского поместья окончена?

Джон Уордлоу, зная, что, по крайней мере, Горация теперь в безопасности, изрек древнюю истину:

— Только время сможет дать ответ на этот вопрос.

Но когда огромные ворога замка Саттон распахнулись, чтобы выпустить их на свободу, вода в колодце святого Эдуарда блеснула, как золото Нибелунгов.

Примечания

1

Гораций Уолпол (1717–1797) — младший сын английского премьер-министра, главы партии вигов, сэра Роберта Уолпола, графа Орфордского; известный английский литератор, автор знаменитого готического романа «Замок Отранто», а также ряда исторических трудов, стихотворений и мемуаров.

2

Jackdow — «вороненок» (англ.).

3

Якобиты — сторонники изгнанного короля Якова II Стюарта и его потомков

4

Джентри — нетитулованное мелкопоместное дворянство в Англии.

5

Боксинг Дэй (Boxing Day) — день на святках, когда, по английскому обычаю, слуги, письмоносцы, посыльные получают подарки (англ.).

6

Les enfants — дети (фр.).

7

Гунтер — порода верховой лошади.

8

Чиппэендейл — стиль английской мебели XVIII века.

9

Амазонка — дамский костюм для верховой езды.

10

«Мани» (Money) — букв, «деньги» (англ.).

11

Герцог Веллингтон (1769–1852) — английский политический деятель и военачальник, одержал победу над Наполеоном в битве при Ватерлоо (1815).

12

Блубэлл (bluebell) — колокольчик (англ.).

Content

Дина Лампитт
Солдат удачи

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Примечания