Вероника Рот

«Дивергент»

Моей матери, благодаря которой на свет появилась сцена, когда Беатрис понимает, насколько сильна ее мать, и задается вопросом, как она не замечала этого так долго

Команда перевода

Перевод: Марина Самойлова, Аня Гордон, Ника Аккалаева, Андрей Кочешков, Аліса Зубко, Любовь Голованова, Галина Воробьева, Даша Немирич, Екатерина Воробьева, Юта Дягилева, Карина Абакова, Даша Ильенко, Екатерина Забродина, Катя Мерещук, Дарья Титова

Редактура: Марина Самойлова

Бета-вычитка: Denny Jaeger, Лина Алехнович

Перевод и редактура сделаны специально для группы

http://vkontakte.ru/thedivergenttrilogy

При любом копировании текста ссылка на группу, переводчиков и редакторов обязательна! Уважайте чужой труд! Спасибо!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В моем доме всего лишь одно зеркало. Оно висит в прихожей наверху за отдвижной панелью. Наша фракция позволяет мне стоять перед ним каждое второе число третьего месяца, в этот день мама подстригает меня.

Я сижу на табуретке, а мама стоит рядом и выравнивает мои волосы. Пряди падают на пол тусклым светлым кольцом.

Закончив, мама собирает мои волосы и закручивает их в узел. Я отмечаю, как спокойно и сосредоточено она выглядит. Моя мама хорошо обучена искусству погружения в себя. Чего я не могу сказать о себе.

Я украдкой рассматриваю свое отражение, когда она не замечает этого — не из-за тщеславия, а ради банального любопытства. Ведь, многое может произойти с твоей внешностью за три месяца. В отражении можно увидеть узкое лицо, широкие круглые глаза и длинный тонкий нос — я все еще похожа на маленькую девочку, хотя несколько месяцев назад мне исполнилось шестнадцать. Другие фракции празднуют дни рождения, но мы этого не делаем. Это было бы уж слишком.

— Ну, вот, — говорит она, закрепляя узел на месте. Ее глаза ловят мой взгляд в зеркале. И вот уже слишком поздно, чтобы отвести глаза, но вместо того, чтобы отчитать меня, она улыбается нашему отражению. Я немного хмурюсь. Почему она не сердиться на меня за то, что я уставилась на себя?

— Итак, сегодня тот самый день, — говорит она.

— Да, — отвечаю я.

— Волнуешься?

Я ловлю свой взгляд в отражении. Сегодня день теста на способности, который покажет, к какой из пяти фракций у меня есть предрасположенность. Завтра на Церемонии Выбора предстоит принять непростое решение. Я наконец-то определюсь, чему посвящу всю оставшуюся жизнь; буду со своей семьей или оставлю их.

— Нет, — говорю я. — Тесты не должны изменить наш выбор.

— Верно. — Она улыбается. — Вставай, пойдем завтракать.

— Спасибо за то, что подстригла меня.

Мама целует меня в щеку и задвигает панель над зеркалом. Я думаю, что ее считали бы красавицей в другом мире. Она очень стройная под этой серой одеждой. У нее высокие скулы и длинные ресницы, и когда она расплетает волосы на ночь, они спускаются волнами по ее плечам. Но это нельзя демонстрировать во фракции Отречение.

Мы вместе идем на кухню. Этим утром брат готовит завтрак, отец читает газету и его рука скользит по моим волосам, мама напевает, убирая со стола, — все это происходит именно сегодняшним утром, когда я чувствую себя такой виноватой, потому что хочу оставить их.

Автобус насквозь провонял выхлопными газами. Каждый раз, когда он проезжает по неровной дороге, меня шатает из стороны в сторону, даже притом, что я вцепилась в сиденье, чтобы хоть как-то удержатся.

Мой старший брат Калеб стоит в проходе, держась за верхние поручни, и пытается сохранить равновесие. Мы совсем не похожи друг на друга. У него темные волосы и крючковатый нос как у отца, от матери ему достались зеленые глаза и ямочки на щеках. Когда он был моложе, это выглядело странно, но теперь эти черты как никогда подходят ему. Если бы Калеб не был в Отречении, я уверена, что девочки в школе глаз бы не смогли от него оторвать.

От мамы он также унаследовал талант к самоотверженности. Брат, долго не раздумывая, уступил свое место в автобусе хмурому человеку из фракции Искренность.

Мужчина был одет в черный костюм с белым галстуком — стандартная униформа этой фракции. Ее последователи высоко ценят честность и все делят на черное и белое, поэтому одеваются они именно так.

Проезды между зданиями сужаются, и дороги становятся ровнее, когда мы подъезжаем к сердцу города. На горизонте из тумана появляется черный столб — это здание, которое раньше носило имя Сирс Тауэр, сейчас его называют Центр. Автобус переезжает железнодорожные рельсы. Я ни разу не была на поездах, несмотря на то, что они повсюду. Только Бесстрашные разъезжают на них.

Пять лет назад добровольцы-строители из фракции Отречение повторно проложили некоторые дороги. Они начали с центра города и провели пути за его пределами, до тех пор, пока материалы не закончились. Дороги там, где живу я, все еще разбиты и наспех залатаны, передвигаться по ним небезопасно. Хотя нам все равно, машины-то у нас нет.

Калеб выглядит спокойно, хотя автобус постоянно качает и трясет. Серая одежда выпадает из его рук, так как он пытается удержать равновесие. Я уверена, его глаза постоянно рассматривают кого-то, он наблюдает за людьми вокруг нас — стремится видеть только их, забывая о себе. Искренность гордится своей честностью, а наша фракция — Отречение — ценит самоотверженность.

Вот и остановка перед школой, и я встаю, пробежав мимо члена фракции Искренность. Схватившись за руку Калеба, я понимаю, что споткнулась об ботинки этого человека. Мои слаксы слишком длинные, хотя и грациозной меня тоже не назовешь.

Здание Верхних Уровней является старейшим из трех школ в городе: Низшие Уровни, Средние Уровни и Верхние Уровни. Как и все сооружения вокруг него, оно из стекла и стали. Перед ним стоит большая металлическая статуя Бесстрашного, возвышающаяся над школой, дабы мы имели смелость подниматься все выше и выше. В прошлом году можно было наблюдать, как один из таких храбрецов упал и сломал ногу. Я была той, кто побежал, чтобы позвать медсестру.

— Сегодня проверяют способности, — говорю я.

Калеб на самом деле старше меня на год, но, тем не менее, он учится со мной в одной параллели.

Брат кивает, и мы проходим через парадные двери. Я напрягаюсь, когда мы заходим. В атмосфере чувствуется голод, каждый шестнадцатилетний пытается съесть столько, сколько он мог проглотить за всю свою жизнь до этого момента. Вероятно, что мы не пройдем этим залом после Церемонии Выбора — после этого новые фракции несут ответственность за окончание нашего образования.

Сегодня занятия сократили на половину, таким образом, мы сможем все пойти на тесты, которые будут после обеда. Мое сердце ускоряется.

— Кажется, ты совсем не беспокоишься насчет того, что они скажут? спрашиваю я Калеба.

Мы останавливаемся в прихожей, где разойдемся по разным путям: мой брат пойдет на урок углубленной математики, а я — на историю фракций.

Он приподнимает бровь и спрашивает:

— А ты?

Я могла бы сказать ему, что в течение многих недель не переставала думать о том, на что укажет мне тест способностей: Отречение, Искренность, Эрудиция, Дружелюбие или Бесстрашие?

Вместо этого я улыбаюсь и говорю:

— Вообще-то нет.

Он улыбнулся в ответ.

— Ладно… тогда хорошего дня.

Я иду к своему кабинету, закусывая нижнюю губу. Он так и не ответил на мой вопрос.

Коридоры очень узкие, хотя свет, проникающий через окна, создает иллюзию пространства; эти проходы — одно из нескольких мест, где фракции смешиваются в нашем возрасте. Сегодня толпа как никогда оживлена в этот последний день помешательства.

Девушка с длинными вьющимися волосами машет своему другу вдалеке и кричит «привет» почти мне в ухо. Рукав ее куртки ударяет меня по щеке. Внезапно парень из фракции Эрудиция в синем свитере пихает меня. Я теряю равновесие и падаю, больно ударившись об пол.

— Проваливай, Стифф[1]. — Он буквально сметает меня, и продолжает спускаться по коридору.

Мои щеки горят. Я встаю и отряхиваюсь. Несколько человек остановились и заметили мое падение, но ни один из них не предложил помощь. Они следят за мной с другого конца коридора. Такое происходит и с другими членами моей фракции уже в течение многих месяцев. Эрудиция опубликовывала обличительные статьи об Отречении, и это начало сказываться на отношениях в школе. Серая одежда, простая прическа и скромное поведение моей фракции, как предполагается, должны облегчать мое существование и делать меня незаметной, так удобно всем. Но теперь все изменилось, они сделали нас мишенью.

Я остановилась у окна в Крыле E и жду Бесстрашных, которые скоро приедут. Я делаю это каждое утро. Точно в семь часов двадцать пять минут Бесстрашные демонстрируют свою храбрость, спрыгивая с движущегося поезда.

Мой отец называет Бесстрашных «хулиганами». Они все в пирсинге, татуировках и одеваются только в черное. Их основная цель в том, чтобы охранять забор, который окружает наш город. Зачем? Я не знаю.

Они пугают меня. Я должна быть удивлена, какая же в этом храбрость — которую они называют достоинством? Какое значение имеет металлическое кольцо в вашей ноздре? Вместо этого мои глаза цепляются за них везде, где бы они ни проходили.

Рев гудка, звук, отскакивающий от моей груди. Свет, падающий на дорогу, мигает, и поезд несется прочь мимо школы, скрипя рельсами. В последний момент несколько машин едва успевают проскочить, поток бегущих молодых людей в темной одежде отталкивается от движущихся автомобилей, некоторые приседают и крутятся, другие, делают несколько шагов прежде, чем окончательно вернут себе равновесие. Один из парней обхвативший девочку за плечи, смеется.

Наблюдать за ними глупо. Я отворачиваюсь от окна и шагаю сквозь толпу в класс истории фракции.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тест начинается после обеда. Мы сидим за длинными столами в кафетерии, и распорядители называют десять имен за раз, по одному для каждой тестовой комнаты. Я сижу рядом с Калебом, напротив нашей соседки Сьюзен.

Отец Сьюзен должен ездить по всему городу по работе, так что, у него есть автомобиль, и он подвозит ее с братом в школу и забирает оттуда каждый день. Он предлагал подвозить и нас, но, как сказал Калеб, мы предпочитаем выходить из дома позже и не хотели бы причинять неудобства.

Конечно же, не хотели бы.

Распорядители, в основном, — добровольцы из фракции Отречение, хотя есть один Эрудит в комнате и еще один Бесстрашный в другой для тестирования нас, Отреченных, потому что правила гласят, что нас не могут тестировать люди из наших собственных фракций. В правилах также написано, что мы не можем готовиться к тестам в любой форме, так что, я не знаю, чего стоит ожидать.

Мой взгляд переходит от Сьюзен к столам Бесстрашных на той стороне комнаты. Они смеются, кричат и играют в карты. За другой группой столов болтают Эрудиты, сидя над книгами и газетами из-за своего постоянного стремления к знаниям.

Группа девушек из фракции Дружелюбия в желтой и красной одежде сидят в кругу на полу кафетерия, играя в какую-то игру, хлопая руками и напевая при этом ритмичную песню. Каждую пару минут я слышу общий хохот, когда одна из них выбывает и, впоследствии, обязана сидеть в центре круга. За столом рядом с девушками парни из Искренности широко размахивают руками. Они, должно быть, спорят о чем-то, но вряд ли серьезно, так как некоторые из них улыбаются.

За столом Отреченных все молча ждут. Традиции нашей фракции диктуют бездействующее поведение и вытесняют собой наши личные предпочтения. Я сомневаюсь, что Эрудиты всегда желают учиться, или что каждому Искреннему нравится оживленные дискуссии, но они могут бросать вызов устоям их фракции не больше, чем я.

Калеба вызывают в следующей группе. Он уверенно направляется к выходу. Я не должна желать ему удачи или уверять его не нервничать. Он знает, к какой фракции принадлежит и, насколько знаю я, он всегда был в курсе. Мое первое воспоминание о нем — это время, когда нам было по четыре года. Он отругал меня за то, что я не хотела давать свою скакалку маленькой девочке с детской площадки, у которой не с чем было играть. Он больше не отчитывает меня, но я запомнила его взгляд, полный негодования.

Я пыталась объяснить ему, что мои инстинкты отличаются от его (мне даже в голову не приходило уступить место в автобусе Искреннему), но он не понимает. «Просто делай то, что должна», — говорит он всегда. Это так просто для него. Это должно быть просто и для меня.

У меня скрутило живот. Я закрываю глаза и открываю их только через десять минут, когда Калеб садится рядом.

Брат бледный, как штукатурка. Он водит ладонями по штанам, как делаю и я, когда хочу стереть с них пот, затем он поднимает руки: его пальцы дрожат. Я открываю рот, чтобы задать вопрос, но язык не поворачивается: мне нельзя спрашивать его о результатах, так же как ему нельзя о них говорить.

Доброволец из фракции Отреченных называет следующую партию имен. Двое Бесстрашных, двое Эрудитов, двое Дружелюбных, двое Искренних, и вот оно:

— Из Самоотверженных: Сьюзен Блэк и Беатрис Приор.

Я встаю, потому что должна, но если бы все зависело от меня, я бы осталась сидеть все оставшееся время. Я чувствую, что у меня в груди словно образовался пузырь, который все растет и растет, угрожая разорвать меня на части изнутри. Я следую за Сьюзен к выходу. Люди, мимо которых я прошла, вряд ли смогли бы нас различить. Мы носим одинаковую одежду, и у нас одинаковые прически, светлые волосы. Разница лишь в том, что Сьюзен не тошнит, и, судя по всему, ее руки не дрожат так сильно, чтобы их пришлось успокаивать, хватаясь за подол платья.

За стенами кафетерия нас ожидают десять комнат, расположенных в один ряд. Я никогда не бывала ни в одной из них, так как они используются только для тестов на способности. В отличие от других школьных комнат, эти отделены не стеклом, а зеркалами. Я вижу себя, бледную и напуганную, идущую к одной из дверей. Сьюзен нервно ухмыляется мне, заходя в комнату под номером пять, а я захожу в шестую, где меня уже ждет Бесстрашная женщина.

Ее взгляд не такой строгий, как у молодых Бесстрашных, которых я видела раньше. У нее маленькие, темные и узкие глаза, а одета она в черную спортивную куртку мужского покроя и джинсы. Только когда она поворачивается, чтобы закрыть дверь, я вижу на задней части ее шеи татуировку в виде черно-белого сокола с красным глазом. Если бы я не чувствовала себя так, словно сердце ушло в пятки, я бы спросила, что обозначает эта татуировка. Она должна была что-то символизировать.

Зеркала покрывают внутренние стены комнаты. Я вижу свое отражение со всех сторон: серая ткань, затемняющая очертание моей спины, моя длинная шея, мои покрасневшие пальцы рук. Потолок светится белым светом. В центре комнаты стоит откидной стул, как в кабинете стоматолога, с каким-то механическим устройством рядом с ним. Это выглядит как место, где происходят ужасные вещи.

— Не волнуйся, — говорит женщина, — это не больно.

Ее волосы черные и прямые, но на свету я замечаю, что они с проседью.

— Усаживайся поудобнее, — продолжает она. — Меня зовут Тори.

Я неуклюже сажусь в кресло и откидываюсь, положив голову на подголовник. Свет режет глаза. Тори занимается аппаратом справа от меня. Я пытаюсь сфокусировать взгляд на ней, а не на проводах в ее руке.

— Почему сокол? — вырывается у меня, в то время как она прикрепляет электрод к моему лбу.

— Никогда не встречала любопытных Отреченных прежде, — произносит она, приподнимая брови.

Я дрожу, и мурашки появляются на руках. Мое любопытство — ошибка, предательство ценностей Отречения.

Слегка напевая, она присоединяет еще один электрод к моему лбу и объясняет:

— В некоторых частях древнего мира сокол символизировал солнце. Когда я ее делала, представляла, что если буду иметь в себе солнце, то не буду бояться темноты.

Я пытаюсь удержаться и не задавать больше вопросов, но ничего не могу с собой поделать.

— Вы боитесь темноты?

— Боялась, — поправляет она. Следующий электрод она присоединяет к своему собственному лбу и прикрепляет к нему провод. Она пожимает плечами. — Сейчас эта татуировка напоминает мне о страхе, который я преодолела.

Она становится позади меня. Я сжимаю подлокотники так сильно, что пальцы перестают быть красными. Она подтягивает к себе провода и подсоединяет их ко мне, к себе и к аппарату за ее спиной. Затем она протягивает мне флакон с прозрачной жидкостью.

— Выпей, — произносит она.

— Что это? — В горле чувствуется припухлость. Я с трудом сглатываю. — Что произойдет?

— Не могу сказать. Просто доверься мне.

Я делаю выдох и опрокидываю содержимое флакона в рот. Мои глаза закрываются.

Когда я открываю их снова, момент упущен, а я нахожусь уже в другом месте. Я стою в школьном кафетерии, за длинными столами никого нет, и сквозь стеклянные стены я вижу, что идет снег. На столе напротив меня находятся две корзины. В одной лежит кусок сыра, в другой нож длиной с мое предплечье.

Позади меня раздается женский голос:

— Выбирай.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Выбирай, — повторяет она.

Я оглядываюсь через плечо, но позади никого нет. Я снова оборачиваюсь к корзинам. — И что мне с этим делать?

— Выбирай! — кричит она.

Когда она повышает на меня голос, мой страх исчезает и на смену ему приходит упрямство. Я хмурюсь и скрещиваю руки на груди.

— Ну, будь по-твоему, — говорит она.

Корзины исчезают. Я слышу скрип двери и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. И вижу: собака с поднятым носом стоит в нескольких метрах от меня. Она пригибается к земле и ползет в мою сторону, обнажив свои белые клыки. Из глубины ее горла раздается рычание, и я понимаю, что сыр сейчас пришелся бы кстати. Ну, или нож. Но сейчас уже поздно.

Я раздумываю над тем, чтобы бежать, но собака, скорее всего, быстрее меня. Но и оставаться я не могу. Мой разум загнан в тупик. Я должна принять решение. Если я смогу перепрыгнуть через один из столов и использовать его как щит… Нет, я не слишком высокая для прыжков через стол, и недостаточно сильная, чтобы опрокинуть его.

Собака рычит, и я почти чувствую, как этот звук вибрирует в моей голове.

В учебнике по биологии говорилось, что собаки могут учуять страх из-за особого секрета, выделяемого железами человека в состоянии принуждения, схожего с тем, что появляется у их добычи. Запах страха заставляет их нападать. Собака уже близко, когтями она царапает пол.

Я не могу бежать. Я не могу сражаться. Вместо этого я могу лишь вдыхать неприятный запах из собачьей пасти и стараться не думать, что она только что съела. В ее глазах ни капли света, лишь черный блеск.

Что еще я знаю о собаках? Не стоит смотреть им в глаза. Это признак агрессии. Я вспоминаю, что просила отца о собаке, когда была помладше, но сейчас, уставившись на землю перед ее лапами, не могу вспомнить, почему. Все еще рыча, она приближается. Если пялиться в ее глаза — это признак агрессии, то что же является признаком подчинения?

Мои вдохи громкие, но ровные. Я опускаюсь на колени. Стоять перед собакой на коленях на уровне ее зубов — последняя вещь, которую я хотела бы сейчас делать, но это лучшая идея, которая пришла мне в голову. Я растягиваю ноги и опираюсь на локти. Собака приближается все ближе и ближе, до тех пор, пока я не чувствую ее теплое дыхание на своем лице. Мои руки трясутся.

Она лает мне в ухо, и я сжимаю зубы, чтобы не закричать.

Что-то грубое и влажное касается моей щеки. Собака прекращает рычать, и я поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее снова, она пыхтит. Она лизнула меня в лицо. Я хмурюсь и сажусь на корточки. Собака опирается лапами на мои колени и облизывает подбородок. Меня передергивает, я стираю слюни со своей кожи и смеюсь.

— Ты не такой уж и страшный зверь, правда?

Я медленно поднимаюсь, чтобы не пугать ее, но кажется, что передо мной уже другое животное, нежели несколько секунд назад. Я осторожно протягиваю свою руку, так что могу отдернуть ее в нужный момент, если понадобится. Собака подталкивает руку головой. Я внезапно радуюсь, что не выбрала нож.

Я моргаю, а когда открываю глаза, вижу девочку в белом платье на другом конце комнаты. Она протягивает обе руки и визжит:

— Щеночек!

Когда она бежит к собаке в мою сторону, я открываю рот чтобы предупредить ее, но уже слишком поздно. Собака оборачивается. Вместо того чтобы ворчать, она лает и рычит, ее мышцы становятся напряженными, как проволока. Подготовка к нападением. Я не думаю, а просто прыгаю на нее сверху, обхватив руками ее толстую шею.

Моя голова ударяется о землю. Собака исчезла, также как и маленькая девочка. Вместо этого я нахожусь одна в тестовой комнате, на этот раз пустой. Я оборачиваюсь кругом, но не вижу себя ни в одном из зеркал. Я толкаю дверь и выхожу в холл, который оказывается вовсе не холлом, а автобусом, в котором заняты все места.

Я стою в проходе, держась за поручень. Рядом со мной сидит мужчина с газетой. Я не могу разглядеть его лица за газетой, но зато вижу его руки. Они покрыты шрамами, словно после ожогов, и сжимают бумагу, будто он хочет смять ее.

— Ты знаешь этого парня? — спрашивает он. Он указывает на изображение на первой странице газеты.

Заголовок гласит: «Жестокий Убийца наконец-то задержан!»

Я смотрю на слово «убийца». Много времени прошло, с тех пор как я видела его в последний раз, но даже его вид внушает мне страх.

На фотографии под заголовком изображен молодой человек с обыкновенным лицом и бородой. Мне кажется, я его знаю, но вспомнить, кто он, не могу. И в то же время я чувствую, что не стоит говорить об этом мужчине.

— Ну? — Я слышу в его голосе раздражение. — Знаешь?

Плохая идея, нет ОЧЕНЬ плохая идея. Мое сердце бьется молотом в груди, и я сцепляю руки в замок, чтобы они не тряслись и не выдали меня. Если я скажу ему, что знаю парня из статьи, со мной произойдет что-то ужасное. Но я могу убедить его, что не знаю. Я могу прочистить горло и пожать плечами, но это будет похоже на ложь.

Я прочищаю горло.

— Знаешь? — повторяет он.

Я пожимаю плечами.

— Ну?

Меня пробирает дрожь. Мой страх иррационален; это всего лишь тест, все это не по-настоящему.

— Нет, — говорю я обыденным тоном. — Даже не подозреваю, кто это.

Он встает, и я, наконец, вижу его лицо. На нем темные очки, и его рот искривлен в оскал. Его щека испещрена шрамами, также как и руки. Он подносит свое лицо близко к моему. Его дыхание отдает запахом сигарет. Не по-настоящему, напоминаю себе я. Не по-настоящему.

— Ты лжешь, — говорит он. — Ты лжешь!

— Нет.

— Я вижу это по твоим глазам.

Я выпрямляюсь.

— Вы не можете.

— Если ты его знаешь, — говорит он на тон ниже, — то сможешь меня спасти. Ты можешь меня спасти!

Я сужаю глаза.

— Ну, — говорю я, стискивая зубы. — Я не знаю.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я ощущаю потные ладони и укол совести в груди. Я лежу в кресле в зеркальной комнате. Я наклоняю голову и вижу Тори позади себя. Ее губы плотно сжаты, в то время как она убирает электроды с наших голов. Я жду, что она скажет что-нибудь по поводу теста: что все закончено, или что я сдала его хорошо, хотя, как я могу плохо пройти тест на вроде этого? Но она не произносит ни слова, лишь отсоединяет провода от моего лба.

Я выпрямляюсь и вытираю ладони о штаны. Должно быть, я сделала что-то не так, несмотря на то, что все это произошло только у меня в голове. Может, лицо Тори такое странное, потому что она не знает, как сказать мне, какой ужасный я человек? Хотела бы я, чтобы ее лицо перестало быть таким.

— Это, — говорит она, — было недоразумением. Извини, я сейчас вернусь.

Недоразумением?

Я поджимаю колени к груди и утыкаюсь в них лицом. Хочется расплакаться, слезы могли бы принести чувство облегчения, но у меня ничего не выходит. Как можно провалить тест, к которому готовиться не разрешено?

Проходит какое-то время, и я начинаю нервничать. Мне приходится вытирать ладони каждые несколько секунд, как только на них появляется пот… ну, или, может быть, я делаю это, только чтобы успокоиться. Что, если они скажут мне, что я не подхожу ни одной фракции? Я вынуждена буду жить на улице как афракционер. Я не смогу. Жить вне фракций — это не просто существовать в бедности и дискомфорте, это быть в разладе с обществом, быть отделенным от самой важной вещи в жизни — общины.

Моя мама рассказывала мне однажды, что мы не способны выжить в одиночку, и даже если бы могли, то не захотели бы этого. Без фракций у нас нет ни целей, ни причин, чтобы жить.

Я трясу головой. Не могу об этом думать. Я должна оставаться спокойной.

Наконец открывается дверь и внутрь заходит Тори. Я стискиваю подлокотники кресла.

— Прости, должна тебя огорчить, — говорит Тори. Она стоит у моих ног, держа руки карманах. И выглядит бледной и напряженной. — Беатрис, твой результат неокончателен, — продолжает она. — Обычно, каждый этап моделирования исключает одну или несколько фракций, но в твоем случае были отброшены только две.

Я уставилась на нее.

— Две? — спрашиваю я. У меня начинает сосать под ложечкой, и становится трудно говорить.

— Если бы ты подсознательно испытала отвращение к ножу и выбрала бы сыр, моделирование привело бы тебя к другому исходу, который подтвердил бы твою принадлежность к Дружелюбным. Этого не произошло, вот почему Дружба отпала. — Тори почесывает заднюю часть шеи. — Как правило, моделирование развивается в линейном порядке, оставляя только одну фракцию, посредством исключения остальных. Выбор, который ты сделала, исключает даже Искренность, следующую возможность, поэтому я была вынуждена «переместить» тебя в автобус. — И здесь твоя настойчивая ложь исключила Искренность. — Она слегка улыбается. — Не переживай по этому поводу. — Только Искренние могут говорить правду в подобных ситуациях.

Один из узлов в моей груди ослабевает. Может быть, я не такой ужасный человек.

— Я считаю, что это не совсем так. Люди, которые говорят правду, Искренние… и Отреченные, — говорит она. — Вот, в чем проблема.

У меня отвисает челюсть.

— С одной стороны, ты бросилась на собаку и не позволила ей напасть на девочку, что является признаком Отречения… но, с другой стороны, когда человек сказал тебе, что правда спасет его, ты все равно отказалась сообщить ее. — Что не соответствует принципам данной фракции, — замечает она. — Ты не сбежала от собаки и не выбрала нож, что предполагает Бесстрашие. — Она прочищает горло и продолжает: — Твой умный подход к собаке указывает на сильное соответствие Эрудитам. Я понятия не имею, что делать с твоей нерешительностью на первом этапе, но…

— Подождите, — прерываю ее я. — Значит, у вас нет никаких идей по поводу моей принадлежности?

— И да, и нет. Мой вывод, — объясняет она, — таков, что ты показываешь принадлежность к Отречению, Бесстрашию и Эрудиции в одинаковой степени. — Люди с таким результатом… — Она оглядывается, будто думает, что кто-то за ними следит. — Называются Дивергент[2]. — Она произносит последнее слово так тихо, что я почти не слышу его, и напряженный и обеспокоенный вид возвращается к ней. Она идет по направлению к стулу и наклоняется ко мне.

— Беатрис, — говорит она, — ни при каких обстоятельствах не следует делиться этой информацией ни с кем. Это очень важно.

— Мы не должны делиться нашими результатами, — киваю я. — Я знаю.

— Нет. — Тори стоит на коленях перед стулом и кладет свои руки на подлокотники. Наши лица почти соприкасаются. — Это другое. — Я не имею в виду, что ты не должна об этом говорить сейчас; я имею в виду, что ты не должна делиться этим ни с кем и никогда, ни при каких обстоятельствах. Дивергент крайне опасно. Ты понимаешь?

Я не понимаю, как неубедительные результаты теста могут быть опасными, но все равно киваю. В любом случае, я не хочу ни с кем делиться результатами теста.

— Хорошо. — Я отдираю руки от подлокотников и встаю. Чувствую я себя неустойчиво.

— Полагаю, — говорит Тори — ты идешь домой. Тебе нужно много о чем подумать, а ожидание с другими может тебе помешать.

— Я должна рассказать моему брату, куда иду.

— Я дам ему знать.

Я касаюсь лба и, уставившись в пол, выхожу из комнаты. Мне стыдно смотреть ей в глаза. Мне неприятно думать о завтрашней Церемонии инициации.

И сейчас это мой выбор, вне зависимости от результатов теста.

Отречение. Бесстрашие. Эрудиция.

Дивергент.

Я решаю не садиться в автобус. Если я рано приду домой, отец заметит, проверив систему управления домом, и мне придется объяснять, что случилось. Вместо этого я решаю прогуляться. Мне придется перехватить Калеба до того, как он проболтается нашим родителям; Калеб секреты хранить умеет.

Я иду посреди дороги. Автобусы, как правило, соблюдают движение, поэтому здесь безопасно. Иногда, на улицах возле моего дома, я вижу места, где ранее был тротуар для пешеходов. Нам он теперь ни к чему, на улицах так мало машин. Еще не нужны светофоры, но в некоторых местах они опасно свисают над дорогой, норовя рухнуть в любую минуту.

Реконструкция города, являющего собой мешанину новых аккуратных зданий и старых крошащихся строений, продвигается медленно. Большинство новых зданий стоят рядом с болотом, которое когда-то было озером. Общество Отреченных добровольцев, в котором работает моя мама, ответственно за большую часть этих реконструкций.

Когда я смотрю на Отречение как посторонняя, я думаю, что оно прекрасно. Когда я вспоминаю гармонию своей семьи: наши походы на званые обеды; как все вместе мы убирали после них, даже не спрашивая; то, как Калеб помогал незнакомцам нести тяжелые пакеты, — я влюбляюсь в эту жизнь снова и снова. Но когда я пытаюсь жить ею непосредственно, у меня возникает проблема. Эта жизнь не кажется мне настоящей.

Но выбор другой фракции вынудит меня покинуть свою семью. Навсегда.

Пройдя сектор Отреченных, я миную шеренгу зданий, от которых остались только голые каркасы, и иду по разбитым тротуарам. Тут есть места, где полностью разрушенная дорога оголяет канализационные системы и пустые станции метро, которые лучше обходить стороной, места, где сточные воды и мусор воняют так сильно, что мне приходится зажимать нос.

Здесь обитают афракционеры. Из-за того, что они провалили инициацию в выбранные ими фракции, они вынуждены жить в нищете и выполнять работу, за которую никто больше не хочет браться. Они сторожи, строители, уборщики мусора, они работают на фабриках, управляют поездами и водят автобусы. За свою работу они получают еду и одежду, но, как говорит моя мама, недостаточно ни того, ни другого.

Я вижу афракционера, стоящего на углу впереди. Он одет в обшарпанную коричневую одежду, и кожа на его подбородке обвисает. Он уставился на меня, а я, затрудняясь отвести взгляд, уставилась на него.

— Извините, — говорит он. Голос у него дребезжит. — Нету ли у вас чего-нибудь поесть?

Я чувствую комок в горле. Строгий голос разума говорит мне пригнуть свою голову и идти дальше.

Нет, качаю головой я. Я не должна бояться этого человека. Ему нужна помощь, и я та, которая должна ему помочь.

— Э… есть, — говорю я. Я лезу в свою сумку. Отец всегда говорит мне носить с собой еду, как раз для таких вот случаев. Я предлагаю ему небольшой пакетик сухих яблочных ломтиков.

Он протягивает за ними руку, но вместо пакетика хватает меня за запястье. Его лицо растягивается в ухмылке. Между передними зубами у него дыра.

— Ух, какие у нас тут симпатичные глазки, — говорит он. — Очень жаль, что остальные части такие плоские.

Мое сердце бешено колотится. Я пытаюсь выдернуть руку, но его хватка усиливается. Его дыхание едкое и противное.

— Дорогуша, ты выглядишь слишком молоденькой, чтобы ходить тут одной, — говорит он.

Я прекращаю дергаться и выпрямляюсь. Я знаю, что выгляжу молодо, и не нуждаюсь в напоминаниях.

— Я старше, чем выгляжу, — заявляю я. — Мне шестнадцать.

Его губы растягиваются в улыбке, оголяя серый коренной зуб с черной дыркой на боку. Я не могу определить, улыбается он или притворяется.

— Тогда, разве у тебя сегодня не важный день? День, когда ты должна выбирать?

— Отпусти меня, — говорю я. Я слышу звон в ушах. Мой голос звучит решительно и твердо, совсем не так, как я ожидала услышать. Он как будто бы не принадлежит мне.

Я готова. Я знаю, что нужно делать. Я представляю, как вырываю свой локоть и наношу ему удар. Вижу, как пакетик с яблоками отлетает в сторону. Я слышу звук своих убегающих шагов. Я готова действовать.

Но он внезапно отпускает мое запястье, берет яблоки и говорит:

— Выбирай с умом, девочка.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я добегаю до своей улицы на пять минут быстрее, чем обычно, согласно мои часам. Они являются единственным украшением во фракции Отречение, которое нам позволено носить, и то только потому, что это практично. У них серый ремешок и стеклянный циферблат. Если часы немного наклонить вправо, то я даже смогу увидеть свое отражение.

Все дома на моей улице одинаковой формы и размера. Они из серого цемента с несколькими окнами в минималистском стиле, простая прямоугольная рама без излишеств. На лужайках росянка, а почтовые ящики светлые, металлического цвета. Некоторые здания, может, и смотрятся мрачно, но, лично мне, их простота приятна.

Причина, по которой здания выглядят именно так, не в презрении уникальности, как объясняют другие фракции. Наши дома, одежда, прически — все это, предназначено для того, чтобы мы не думали о себе, это должно защищать нас от тщеславия, жадности и зависти, которые являются всего лишь разновидностями эгоизма. Если у нас нет многого, и мы не желаем большего, то мы равны между собой, а значит, никому не завидуем.

Я стараюсь принимать это.

Сидя на первой ступеньке, я жду, когда придет Калеб. Проходит совсем немного времени. Буквально спустя минуту я вижу, как люди в серой форме идут по улице. Я слышу смех. В школе мы стараемся не привлекать к себе внимание, но как только оказываемся дома, тут и начинается веселье. Хотя мое естественное стремление к сарказму по-прежнему не ценится. Насмешки всегда кого-нибудь задевают. Наверное, это и к лучшему, что в Отречении стремятся подавлять подобное. Возможно, я не должна оставлять свою семью. Может, если бороться за то, чтобы заставить Отречение работать на меня, мой план воплотится в жизнь.

— Беатрис! — зовет Калеб. — Что случилось? Ты в порядке?

— В порядке. — С ним Сьюзен и ее брат, Роберт. Сьюзен бросает на меня странный взгляд, будто я уже не та, что была утром. Я пожимаю плечами. — Мне стало нехорошо, когда тест кончился. Должно быть, из-за той жидкости, что они давали нам. Теперь мне, вроде, получше.

Я стараюсь выдать убедительную улыбку. Кажется, Сьюзен и Роберта я убедила, они больше не смотрят на меня, как на ненормальную. Однако Калеб прищуривается, как делает всегда, когда подозревает кого-нибудь в двуличности.

— Вы сегодня на автобусе? — Мне все равно, как Сьюзен и Роберт добирались домой из школы, мне просто необходимо сменить тему.

— Наш папа сегодня допоздна работает, — отвечает Сьюзен. — И он сказал нам, чтобы мы побыли дома и обдумали все до завтрашней церемонии.

Из-за упоминания последнего мое сердце начинает биться чаще.

— Если хотите, заходите позже, — вежливо предлагает Калеб.

— Спасибо, — отвечает Сьюзен улыбкой.

Мы с Робертом обмениваемся взглядами. Мы делаем это весь последний год, когда Сьюзен и Калеб флиртуют так, как может позволить себе только Отречение. Калеб провожает Сьюзен взглядом. Я вынуждена схватить его за руку, чтобы вывести из оцепенения. Я завожу его в дом и закрываю дверь за нами.

Брат поворачивается ко мне. Он сдвигает свои темные прямые брови и между ними залегает складка. Хмурясь, он больше похож на маму, чем на отца. На мгновение я могу увидеть его, живущего так же, как мой отец: остающегося в Отречении, изучающего торговлю, женящегося на Сьюзен, заводящего семью. Это будет замечательно.

И я могу не увидеть этого.

— А теперь ты собираешься рассказать мне правду? — спрашивает он мягко.

— Правда в том, — говорю я, — что мне не следует это обсуждать. А тебе не следует спрашивать.

— Учитывая все правила, которые ты нарушила, ты не можешь нарушить еще одно? Даже несмотря на то, что это важно? — Он сдвигает брови, прикусывая губу. Хотя его слова звучат как обвинение, похоже, он пытается выудить у меня информацию… словно он хочет знать мой ответ.

Я прищуриваюсь.

— А ты? Как прошел твой тест?

Наши глаза встречаются. Я слышу гудок поезда, такой слабый, что можно решить, будто это ветер, свистящий на дороге. Но я знаю, что слышу. Это звучит, словно Бесстрашие зовет меня к себе.

— Только… не говори нашим родителям, что случилось, ладно? — прошу я.

Его глаза останавливаются на мне на пару секунд, а затем он кивает.

Я хочу подняться наверх и лечь. Тест, прогулка и встреча с афракционером меня измотали. Но мой брат готовил завтрак сегодня утром, мама собирала нам ланч, а папа готовил ужин прошлым вечером, значит, сейчас моя очередь. Я глубоко вздыхаю и иду на кухню, чтобы начать готовить.

Спустя минуту Калеб присоединяется ко мне. Я сжимаю зубы. Он помогает во всем. Что раздражает меня больше всего, так это его доброта, его врожденная самоотверженность.

Мы с Калебом работаем молча. Я делаю горох на плите. Он размораживает четыре куска курицы. Большинство из того, что мы едим, заморожено или законсервировано, потому что в наши дни фермы слишком далеко. Мама как-то рассказывала мне, что когда-то очень давно люди не стали бы покупать такие продукты, потому что сочли бы их ненатуральными. Сейчас у нас нет другого выхода.

Когда родители приходят домой, ужин уже готов, а стол накрыт. Папа бросает сумку в коридоре и целует мои волосы. Другие люди считают его самоуверенным… возможно, слишком упрямым… но он также любящий. Я стараюсь видеть в нем только хорошее. Стараюсь.

— Как прошел тест? — спрашивает он меня. Я накладываю горох в блюдо.

— Нормально, — отвечаю я. Искренностью мне точно не быть. Я вру слишком легко.

— Я слышала, у одного из детей были какие-то проблемы с тестом, — говорит мама. Как и папа, она работает в правительстве, но руководит благоустройством города. Она набирала добровольцев для проведения теста способностей. Однако большую часть своего времени она организовывает рабочих, чтобы помочь афракционерам с едой, жильем и трудоустройством.

— Правда? — спрашивает папа. — Проблемы с тестом способностей — редкость.

— Я не особо много знаю, но моя подруга Эрин сказала, что что-то пошло не так с одним из тестов, поэтому результаты пришлось сообщить устно. — Мама раскладывает салфетки возле каждой тарелки на столе. — Видимо, ученик заболел и был отправлен домой раньше. — Пожимает она плечами. — Надеюсь, с ним все нормально. Вы что-нибудь об этом слышали?

— Нет, — отвечает Калеб. Он улыбается маме.

Моему брату Искренность тоже не светит.

Мы садимся за стол. Мы всегда передаем еду направо, и никто не ест, пока все не будет разложено. Папа протягивает руки маме и брату, а они — мне, и папа благодарит Бога за пищу, работу, друзей и семью. Не все семьи в Отречении религиозны, но папа говорит, что мы должны стараться не замечать этих различий, потому что они только разделяют нас. Я не уверена, как к этому отношусь.

— Итак, — говорит мама отцу. — Рассказывай.

Она берет отца за руку и чертит небольшой круг над его костяшками пальцев. Я смотрю на их скрепленные руки. Мои родители любят друг друга, но они редко демонстрируют это нам непосредственно. Они учили нас, что физический контакт несет в себе силу, поэтому с детства я опасаюсь его.

— Скажи мне, что тебя беспокоит, — добавляет она.

Я смотрю на свою тарелку. Интуиция матери часто поражает меня, но сейчас мне становится стыдно. Почему я была так сосредоточена на себе, что даже не заметила, что отец хмурится и напряжен?

— У меня был тяжелый день на работе, — говорит он. — Точнее, тяжелый день был у Маркуса. Не могу претендовать на его место.

Маркус — коллега моего отца, они оба политические лидеры. Город управляется советом из пятидесяти человек, полностью состоящим из людей Отречения, потому что это фракция считается не склонной к коррупции из-за наших обязательности и самоотверженности. Наши лидеры выбираются своими коллегами за идеальный характер, моральную стойкость и лидерские качества. Представители каждой фракции могут выступать по какому-то вопросу, но в конечном итоге, решение всегда за советом. И, хотя технически в совете решения принимаются коллективно, у Маркуса есть особое влияние.

Так было с самого момента формирования фракций. Думаю, система сохраняется, потому что мы боимся того, что будет в ином случае: война.

— Это из-за статьи, выпущенной Джанин Мэтьюс? — спрашивает мама. Джанин Мэтьюс — единственный представитель Эрудиции в совете, отобранный из-за ее коэффициента интеллекта. Отец часто на нее жалуется.

Я поднимаю глаза.

— Статьи?

Калеб посылает мне предупреждающий взгляд. Мы не должны говорить за обедом, если родители не задают нам прямой вопрос, чего они обычно не делают. Наша готовность слушать — подарок для них, говорит отец. После ужина в семейной комнате мы можем пользоваться тем, что услышали.

— Да, — соглашается папа. Он сужает глаза. — Эти зазнайки считают себя самыми правильными… — Он останавливается, прочищая горло. — Прошу прощение. Но она опубликовала статью с нападками на характер Маркуса.

Я поднимаю брови.

— Что в ней говорилось? — спрашиваю я.

— Беатрис, — шепчет Калеб.

Я опускаю голову, снова и снова работая вилкой, пока краска не уходит с моего лица. Не люблю, когда меня одергивают. Особенно мой брат.

— В ней говорилось, — отвечает папа, — что насилие и жестокость Маркуса по отношению к его сыну — причина, по которой тот выбрал Бесстрашие вместо Отречения.

Мало кто из рожденных в Отречении покидают его. Когда такое происходит, мы запоминаем. Два года назад сын Маркуса Тобиас ушел от нас к Бесстрашным, Маркус был раздавлен. Тобиас был его единственным сыном… И вообще его единственной семьей с тех пор, как умерла его жена во время родов второго ребенка. Малыш умер несколькими минутами позже.

Я никогда не встречала Тобиаса. Он редко присутствовал на общественных мероприятиях и никогда не приходил с отцом к нам на обед. Мой папа считал это странным, но теперь это уже не важно.

— Жестокость? Маркуса? — Мама трясет головой. — Бедняга. Неужели необходимо напоминать ему о его потерях?

— О предательстве его сына, ты имеешь в виду? — говорит отец холодно. — Я не удивлен. Эрудиция нападает на нас с такими статьями уже несколько месяцев. И это не конец. Будет еще. Гарантирую.

Мне не следует снова говорить, но я не могу остановиться. Я выпаливаю:

— Почему они это делают?

— Беастрис, почему бы тебе просто не выслушать своего отца? — говорит мама мягко. Звучит как предложение, не как команда. Я смотрю через стол на Калеба, всеми силами демонстрирующего мне свое неодобрение.

Я перевожу взгляд на свой горох. Сомневаюсь, что смогу еще хоть немного пожить такой жизнью. Я не достаточно хороша.

— Ты знаешь, почему, — отвечает отец. — Потому что у нас есть то, чего они хотят. Знание как высшая ценность в жизни приводит к жажде власти, а это ведет людей к темным и пустым местам. Мы должны радоваться, что нам это известно.

Я киваю. Я знаю, что не выбрала бы Эрудицию, даже если бы мой тест велел мне сделать это. Я дочь своего отца.

Родители убирают после ужина. Они не разрешают Калебу помочь им, потому что мы должны побыть этим вечером наедине с собой, а не собираться в общей комнате, чтобы обдумать наши результаты.

Моя семья могла бы помочь мне выбрать, если бы нам разрешалось говорить о результатах. Но нам нельзя. Предупреждение Тори появляется в моей памяти каждый раз, как мне становится сложнее держать язык за зубами.

Мы с Калебом поднимаемся по лестнице, и на самом верху, где наши пути расходятся в сторону наших спален, он кладет руку мне на плечо.

— Беатрис, — говорит он мне, глядя прямо в глаза. — Мы должны думать о нашей семье. — А затем чуть тише: — Но… Но еще мы должны думать о себе.

Мгновение я просто пялюсь на него. Я ни разу не видела, чтобы он думал о себе, никогда не видела в нем ничего, кроме Отречения.

Я настолько ошарашена его словами, что просто говорю то, что должна сказать:

— Тесты не должны влиять на наш выбор.

Он чуть-чуть улыбается.

— Думаешь, не должны?

Он сжимает мое плечо и направляется к себе в спальню. Я заглядываю в его комнату и вижу на не застеленной кровати и столе стопки книг. Он закрывает дверь. Хотела бы я сказать ему, что мы думаем об одном и том же. Хотела бы я поговорить с ним по-настоящему, а не так, как должна. Но мысль о признании того, что мне нужна помощь… это слишком для меня, поэтому я разворачиваюсь.

Я иду в свою комнату и, закрывая дверь, вдруг понимаю, что решение может быть простым. Для Отречения нужно больше самоотверженности, для Бесстрашия — храбрости, и, возможно, именно выбор между этими двумя фракциями покажет, какой из них я принадлежу. Завтра две эти особенности будут бороться во мне, и только одна сможет победить.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Автобус, в который мы садимся, чтобы добраться до места Церемонии Выбора, полон людей в серых рубашках и слаксах. Бледное кольцо солнечного света врезается в облака, словно конец зажженной сигареты. Я никогда не буду курить, курящие больше чем остальные подвержены тщеславию, однако толпа из Искренности делает это перед зданием, когда мы выходим из автобуса.

Если сейчас задрать голову, можно увидеть вершину Центра, а обычно она исчезает в облаках. Это — самое высокое здание в городе. Из окна моей спальни видны огни двух зубцов на его крыше.

Следуя за своими родителями, я выхожу из автобуса. Калеб кажется спокойным. Наверное, такой была бы и я, если бы не знала, что собираюсь сделать. Мне кажется, что мое сердце может разорваться в любой момент. Идя по крыльцу, я хватаю брата за руку, чтобы хоть как-то унять дрожь.

Лифт уже переполнен, и отец добровольно пропускает группу из Дружелюбия вместо нас. Мы поднимаемся по лестнице за папой без всяких возражений. Таким образом подаем пример для остальных членов нашей фракции, следующих за нами, и вскоре движемся в толпе серой массы, поднимающейся по цементной лестнице. Я стараюсь идти со всеми в ногу. Равномерный звук шагов и схожесть людей вокруг заставляет меня поверить, что я могу выбрать подобную жизнь. Возможно, я сошла бы за часть Отречения, которое проектировало это здания.

Вдруг мои ноги тяжелеют, я стараюсь дышать глубже, но опять сбиваюсь. Мы должны подняться на двадцать лестничных пролетов, чтобы добраться до помещения Церемонии Выбора.

На двадцатом этаже папа придерживает дверь и стоит, словно часовой. Каждый из Отречения проходит мимо него. Я подождала бы его, но толпа несет меня в комнату, где решится моя судьба.

Помещение разделено на концентрические круги. По их краям стоят шестнадцатилетние из каждой фракции. Нас еще рано называть членами фракций; сегодня благодаря нашим решениям мы станем посвященными. А если закончим процесс инициации, то тогда уже нас можно будет называть членами фракций.

Мы выстраиваемся в алфавитном порядке. Я стою между Калебом и Даниэлль Похлер, девочкой из Дружелюбия: с розовыми щечками, в желтом платье.

Ряды стульев для наших семей образуют следующий круг. Они разделены на пять секций в соответствии с фракциями. Не все приезжают на Церемонию Выбора, но все же многие места заняты, и люди продолжают подходить. Толпа выглядит огромной.

Обязанность провести церемонии каждый год переходит от фракции к фракции. В этом году к Отречению. Маркус произносит речь и зачитывает имена в обратном алфавитном порядке. Калеб сделает свой выбор как раз передо мной.

В последнем кругу стоят пять металлических шаров, настолько больших, что они могли бы полностью закрыть меня, если бы я зашла за один из них. Каждый из шаров содержит определенное вещество, представляющее каждую фракцию: серые камни — Отречение, вода — Эрудицию, земля — Дружелюбие, зажженные угли — Бесстрашие и стекло — Искренность.

Когда Маркус произнесет мое имя, я подойду к центру с тремя кругами, не произнеся ни слова. Он предложит мне нож. Я порежу руку и пролью кровь в шар той фракции, которую выберу.

Моя кровь на камнях. Моя кровь шипит на углях.

Прежде, чем мои родители садятся, они подходят ко мне и Калебу. Отец целует меня в лоб и, смеясь, хлопает брата по плечу.

— Скоро увидимся, — говорит он. Ни тени сомнения.

Мама обнимает меня. Как такое небольшое решение может причинить столько боли! Стиснув зубы, я внимательно разглядываю потолок, под которым висят фонари в виде глобусов и наполняют комнату голубым свечением. Мама обнимает меня долго, даже после того, как я опускаю свои руки. Прежде чем отойти, она поворачивает голову и шепчет мне на ухо:

— Я люблю тебя. Независимо от того, что ты выберешь.

Нахмурившись, я смотрю ей вслед. Она знает, что может произойти. Мама должна знать. Иначе она не сказала бы этого.

Калеб хватает меня за руку, сжимая мою ладонь так сильно, что мне становиться больно, но я все же не отнимаю ее. Последний раз мы держались за руки на похоронах нашего дяди, когда плакал отец. Нам нужна поддержка друг друга сейчас так же, как и тогда.

В комнате медленно наступает тишина. Я должна наблюдать за Бесстрашными; необходимо собрать как можно больше информации, но вместо этого мой взгляд упрямо остановился на фонарях в другом конце комнаты. Будто я пытаюсь потеряться в этом синем свечении.

Маркус встает на подиум между Эрудицией и Бесстрашием и откашливается в микрофон.

— Добро пожаловать, — говорит он. — Добро пожаловать на Церемонию Выбора. Вот и пришел этот день. Каждый год мы придерживаемся демократической философии наших предков, которая говорит нам, что каждый человек имеет право выбрать свой собственный путь в этом мире.

Неужели это происходит со мной? Один из пяти предопределенных путей. Я сжимаю пальцы Калеба так же сильно, как он мои.

— Нашим детям уже шестнадцать лет. Они стоят в начале пути во взрослую жизнь, и теперь их черед решать, каким он будет. — Голос у Маркуса торжественный, он взвешивает каждое слово. — Несколько десятилетий назад наши предки поняли, что политическая идеология, религия, соревнования или национализм не виноваты во враждебности мира. Вскоре они решили, что причина в человеческой индивидуальности — склонности людей к злу в любой его форме. Они разделились на фракции, которые стремились уничтожить все те качества, которые виновны в мировом беспорядке.

Мой взгляд плавно переходит от фонарей к центру комнаты. Во что я верю? Я не знаю. Не знаю. Не знаю.

— Те, кто винил агрессию, сформировали фракцию Дружелюбие. — Обмен улыбками с фракцией. Они хорошо выглядят, одетые в своей традиционной красно-желтой гамме. Каждый раз, когда я смотрю на них, они кажутся такими добрыми, любящими и свободными. Но даже речи не может быть о том, чтобы присоединиться к ним. — Те, кто обвинял невежество, объединились во фракцию Эрудиция. Эрудицию из своего выбора я исключила сразу, это было легко. — Те, кто обвинял двуличность, создали фракцию Искренность. — Мне они никогда не нравились. — Те, кто обвинял эгоизм, объединились во фракцию Отречение. — Я виню эгоизм. Абсолютно согласна. — А те, кто винил трусость, стали Бесстрашными. — Но я не особо самоотверженна. Пытаться в течение шестнадцати лет явно недостаточно.

Мои ноги окаменели, словно в них нет жизни, совсем. Интересно, как же я пойду, когда меня вызовут.

— Работая вместе, пять фракций жили в мире много лет, каждой был отведен определенный сектор. Отречение восполнило нашу потребность в самоотверженных лидерах на верхушках власти; Искренность предоставила нам верных и надежных лидеров в законе; Эрудит снабдил нас умными учителями и исследователями; Дружелюбие дало нам понимающих адвокатов и смотрителей; а Бесстрашие предоставляет нам защиту от угроз, как в пределах нашей территории, так и вне ее. Но пространство каждой фракции не ограничено. Мы даем друг другу намного больше, чем можем получить по отдельности. В наших фракциях мы находим смысл, мы находим цель, мы находим жизнь.

Я думаю о девизе, который прочла в своем учебнике по Истории Фракций: «Фракция превыше крови». Мы принадлежим нашим фракциям, они значат больше чем семья. Неужели это правильно?

Маркус добавляет:

— Без этого, мы бы не выжили.

Тишина, которая образовалась после его слов, тяжелее, чем любая другая. Она наполнена нашим самым большим страхом, того чего мы боимся больше смерти: стать афракционерами.

Маркус продолжает:

— Поэтому этот день является прекрасным поводом. Сегодня мы принимаем новых посвященных, которые будут работать с нами над улучшением общества и мира.

Раздаются аплодисменты, которые кажутся слегка приглушенными. Я пытаюсь твердо стоять на месте, потому что мои колени окаменели и тело застыло. Стараюсь не дрожать. Маркус зачитывает имена, но я не могу отличить один слог от другого. Как узнать, когда он назовет мое имя?

Один за другим каждый шестнадцатилетний выходит из шеренги и подходит к середине комнаты. Первая девочка, которую вызывают, выбирает Дружелюбие, ту же фракцию, в которой она родилась и живет. Я вижу, как капельки ее крови падают на землю, и она встает за нами в одиночестве.

Комната постоянно крутится, новое имя и уже другой человек, который берет нож и делает свой выбор. Я узнаю большинство из них, но сомневаюсь, что они помнят меня.

— Джеймс Такер, — говорит Маркус.

Джеймс Такер из Бесстрашия — первый человек, который запинается на пути к шарам. Он опирается на руки и возвращает равновесие себе прежде, чем падает на пол. Его лицо краснеет. Он быстро идет к середине комнаты. Пока Джеймс стоит в центре, он переводит взгляд с шара Бесстрашия к шару Искренности — оранжевое пламя поднимается все выше и выше, а стекло отражает голубой свет.

Маркус предлагает ему нож. Он дышит глубоко — я вижу, как вздымается его грудь. Парень выдыхает и принимает нож. Затем он резко протягивает ладонь и отодвигает руку в сторону. Его кровь капает в стакан, и он первый из нас, кто поменял фракцию. Первая передача фракции. Бормотание усиливается в секции Бесстрашия, а я смотрю в пол.

С этого времени они будут считать его предателем. Семье Такеров решать, посещать Джеймса в новой фракции или нет. Спустя полторы недели с этого момента вводится День Посещений. Хотя они не будут этого делать, потому что он оставил их. Его отсутствие будет преследовать их в коридорах. Пустоту, которая образуется после его ухода, не заполнить. Конечно, потом пройдет время, и рана затянется. Так бывает когда удаляют орган и кровь вытекает, а потом и вовсе покидает тело. Люди не могут долго терпеть пустоту.

— Калеб Приор, — вызывает Маркус.

Брат сжимает мою руку в последний раз и, уходя, бросает долгий взгляд мне за плечо. Я вижу, как его ноги двигаются к центру комнаты, а руки не дрожат, когда Маркус передает ему нож. Калеб ловко справляется со своей задачей, ведь каждый режет по-разному. Затем он поддерживает свою ладонь с кровоточащей раной и кусает губы.

Он выдыхает. А потом… А потом ведут руку к шару Эрудиции, и капли его крови стекают в воду, придавая ей глубокий красный оттенок.

Слышится бормотание, которое превращается в оскорбительные крики. Я не могу сосредоточиться. Мой брат, мой самоотверженный брат, перешел в другую фракцию? Калеб, родившийся в Отречении, уходит в Эрудицию?

Когда я закрываю глаза, я вижу стопку книг на столе брата, и его дрожащие руки после теста. Почему я не поняла этого? Когда он просил подумать о себе вчера, он давал этот совет не только мне.

Я всматриваюсь в толпу Эрудиции: на их лицах самодовольные улыбки, они толкают локтями друг друга. В Отречении обычно такие спокойные люди. Теперь же они разговаривают напряженным шепотом и недовольно поглядывают через комнату в строну фракции, которая стала их врагом.

— Прошу прощения, — говорит Маркус, но толпа не слушает его. Тогда он кричит: — Тише, пожалуйста!

Комната успокаивается. Но остается какой-то звон.

И вот я слышу свое имя, и дрожь заставляет меня идти вперед. На половине пути к шарам я почти уверена, что выберу Отречение. Нет, абсолютно уверена. Я уже вижу, как становлюсь женщиной в этих серых одеждах Отречения, выйдя замуж за брата Сьюзен, Роберта, добровольно работаю в выходные, целиком окунаюсь в мир рутины, тихих ночей, проведенных перед камином, уверенная в собственной безопасности. Даже если я сейчас не достаточно хороша для своей фракции, то стану лучше.

Звон, похоже, слышен только в моих ушах.

Я смотрю на Калеба, который теперь в Эрудиции. Он оглядывается и кивает мне, как будто он читает мои мысли и соглашается. Теперь я иду неуверенно, мои ноги дрожат. Если Калеб не был предназначен Отречению, то что говорить обо мне? Какой выбор у меня теперь, когда брат ушел от нас? Я единственная, кто останется? Он не дал мне выбора.

Стиснув зубы, я понимаю, что мне предстоит быть тем ребенком, который останется; я должна сделать это ради своих родителей. Нет, обязана.

Маркус предлагает мне нож. Я смотрю в его глаза — они темно-синие, странный цвет — и беру нож. Он кивает, и я поворачиваюсь к шарам. Огонь Бесстрашия и камни Отречения. Оба слева от меня, один прямо передо мной, второй чуть в стороне. Я держу нож в правой руке и режу ладонь. Скрепя зубами, останавливаю лезвие. Жжет, но я едва это замечаю. Держа обе руки у груди, я выдыхаю, дрожа.

Я открываю глаза и протягиваю руку. Моя кровь капает на ковер между двумя шарами. Задыхаясь, я понимаю, что не могу сдержаться, передвигаю руку вперед и слышу шипение своей крови на углях.

Я эгоистка. Я храбрая.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я перевожу взгляд на пол и становлюсь за посвященными, рожденными в Бесстрашии, которые сделали выбор вернуться в свою собственную фракцию. Все они выше меня, поэтому, даже когда я поднимаю голову, я вижу только облаченные в черное плечи. Когда последняя девушка делает свой выбор — Дружелюбие — настает время уходить. Бесстрашные выходят первыми. Я решительно впиваюсь взглядом в чей-то затылок и прохожу мимо одетых в серое мужчин и женщин, которые были моей фракцией.

Но мне просто необходимо еще раз увидеть родителей. В последнюю секунду, перед тем как пройти мимо них, я поднимаю взгляд и мгновенно начинаю жалеть об этом. Глаза отца, полные осуждения, обжигают меня. Сначала, когда я чувствую жжение в своих глазах, я думаю, что он нашел способ сжечь меня, наказать за то, что я сделала, но нет — я просто готова расплакаться.

Моя мать рядом с ним улыбается.

Сзади меня проталкивают вперед, подальше от моей семьи, которая уйдет последней. Возможно, они даже останутся, чтобы сдвинуть стулья и очистить шары. Я выворачиваю голову, чтобы найти Калеба в толпе Эрудитов позади меня. Он стоит среди других новопосвященных, пожимая руку парню, который перевелся из Искренних. Легкая улыбка на его губах просто предательство. Мой желудок скручивает, и я отворачиваюсь. Если для него это так легко, может, для меня должно быть так же?

Я бросаю взгляд на парня слева от меня, бывшего Эрудита, сейчас он выглядит таким бледным и взволнованным, так и мне следует себя чувствовать. Все это время я волновалась о том, какую из фракций выбрать, и никогда не задумывалась о том, что будет, если я выберу Бесстрашных. Что ждет меня там, где они живут?

Толпа Бесстрашных ведет нас к лестнице вместо лифта. Я думала, что только Отреченные пользуются лестницей.

А затем все начинают бежать. Вокруг себя я слышу гомон, выкрики, смех и десятки грохочущих ног, движущихся в различном ритме. Бесстрашные выбрали идти по лестнице не в качестве акта самоотверженности, а в качестве сумасбродности.

— Что, черт побери, происходит? — выкрикивает парень рядом со мной.

Я просто качаю головой и продолжаю бежать. Я задыхаюсь, когда мы достигаем первого этажа, и Бесстрашные проносятся через двери. Воздух снаружи свежий и холодный, небо оранжевого цвета из-за заходящего солнца. Оно отражается в черном стекле Центра.

Бесстрашные растягиваются по улице, перегораживая дорогу автобусу, и я прибавляю шаг, чтобы догнать их. Пока я бегу, мое замешательство рассеивается. Я уже долгое время никуда не бегала. Отреченные препятствуют всему, что только может привести к удовольствию, а именно этим бег и является: мои легкие жжет, мои мускулы ноют, потрясающее наслаждение от простой пробежки. Я следую за Бесстрашными вдоль по улице, заворачивая за угол, и слышу знакомый звук: гудок поезда.

— О нет, — бормочет парень из Эрудиции. — Мы должны запрыгнуть на эту штуку?

— Да, — говорю я, задыхаясь.

Хорошо, что я проводила столько времени, наблюдая за тем, как Бесстрашные приезжают в школу. Толпа растягивается в длинную линию. Поезд скользит по стальным рельсам в нашу сторону, его огни вспыхивают, гудок ревет. Двери каждого вагона открыты, ожидая Бесстрашных, которые, группа за группой, запрыгивают внутрь, пока снаружи не остаются только новопосвященные. К этому моменту новички, рожденные в Бесстрашных, уже знают, что делать, поэтому, через секунду остаются только те, кто перешел из других фракций.

Я делаю шаг вперед вместе с несколькими другими и начинаю бежать. Мы недолго бежим за вагоном и бросаемся в его сторону. Я не такая высокая или сильная, как некоторые из них, поэтому я не могу подтянуть себя внутрь вагона. Я цепляюсь за ручку у двери, ударяясь плечом о вагон. Мои руки трясутся, и наконец девушка из Искренних хватает меня и затаскивает внутрь. С трудом дыша, я благодарю ее.

Я слышу крик и оглядываюсь через плечо. Невысокий парень с рыжими волосами из Эрудиции поднимает руки, пытаясь угнаться за поездом. Какая-то девушка из Эрудиции у дверей наклоняется вперед, пытаясь ухватить его за руку, но он слишком далеко. Он падает на колени рядом с железнодорожными путями и закрывает лицо руками, пока мы движемся все дальше.

Я чувствую себя неловко. Он только что провалил посвящение Бесстрашных. Теперь он афракционер. Это может случиться в любой момент.

— Ты в порядке? — спрашивает оживленно девушка из Искренности, которая помогла мне. Она высокая с темно-коричневой кожей и короткими волосами. Красивая.

Я киваю.

— Я Кристина, — говорит она, протягивая мне свою руку.

Я так давно не пожимала ничью руку. Отреченные приветствуют друг друга кивком головы — знаком уважения. Я неуверенно беру ее руку и дважды встряхиваю, надеясь, что я не слишком сильно ее сжала, или наоборот, не слишком слабо.

— Беатрис, — отвечаю я.

— Ты знаешь, куда мы едем? — Ей приходится перекрикивать ветер, который с каждой секундой дует все сильнее в открытые двери. Поезд набирает скорость. Я сажусь. Ближе к земле легче будет сохранять баланс. Она поднимает бровь.

— Быстрый поезд значит ветер, — говорю я. — Ветер может заставить тебя выпасть. Садись.

Кристина садится рядом со мной, медленно двигаясь назад, чтобы облокотиться спиной о стену.

— Думаю, мы едем в центр Бесстрашных, — говорю я. — Но я не знаю где это.

— А кто знает? — она качает головой и улыбается. — Может, они просто вырыли нору где-нибудь или что-то вроде того.

Внезапно ветер резко врывается в вагон, и остальные под его напором падают друг на друга. Я наблюдаю, как смеется Кристина, хотя и не слышу ее, и сама выжимаю улыбку.

За моим левым плечом оранжевый свет заходящего солнца отражается в стеклах домов, и я едва различаю ряды серых зданий, которые были моим домом.

Сегодня очередь Калеба готовить ужин. Кто займет его место — моя мать или мой отец? И когда они будут убирать в его комнате, что они обнаружат? Я представляю книги, спрятанные между шкафом и стеной, книги под матрасом. Жажду знаний Эрудита, заполнившую все потайные углы в его комнате. Всегда ли он знал, что выберет Эрудицию? И если да, как я этого не заметила?

Каким же отличным актером он был. От этой мысли меня подташнивает, потому что, хотя я тоже их оставила, по крайней мере, мне никогда не удавалось хорошо притворяться. По крайней мере, они все знали, что я не была самоотверженной.

Я закрываю глаза и представляю своих мать и отца, сидящими в тишине за обеденным столом. Эта привычка самоотверженности, которая заставляет мое горло сжиматься при мысли о них? Или же это эгоизм, потому что я знаю, что я больше никогда не буду их дочерью?

— Они спрыгивают!

Я поднимаю голову. Моя шея болит. Я сидела скорчившись у стены по меньшей мере полчаса, слушая завывание ветра и наблюдая, как город пролетает мимо нас. Я выпрямляюсь. За последние несколько минут поезд сбавил скорость, и я вижу, что парень, который это прокричал, прав: Бесстрашные из передних вагонов выпрыгивают на крышу, мимо которой проезжает поезд. Железнодорожные пути находятся на высоте семи этажей.

Мысль о том, что нужно выпрыгнуть из движущегося поезда, зная, что между краем крыши и путями пропасть, вызывает тошноту. Я поднимаюсь и ковыляю к противоположной стороне вагона, где в линию стоят остальные, кто также перешел из других фракций.

— Тогда нам тоже нужно спрыгнуть, — говорит девушка из Искренних. У нее большой нос и неровные зубы.

— Замечательно, — отвечает парень из той же фракции, — отличная идея, Молли. Спрыгнуть с поезда на крышу.

— Это то, на что мы подписались, Питер, — парирует девушка.

— Ну, я не собираюсь этого делать, — говорит парень из Дружелюбных позади меня. У него оливкового цвета кожа, и он одет в коричневую рубашку. Он единственный, кто перевелся из Дружелюбия. Его щеки блестят от слез.

— Ты должен, — говорит Кристина. — Или ты провалишься. Давай, все будет в порядке.

— Нет, я не буду. Я лучше буду афракционером, чем мертвым, — парень из Дружелюбных качает головой. Паника слышится в его голосе. Он продолжает качать головой и смотреть на крышу, которая приближается с каждой секундой.

Я с ним не согласна. Я уж лучше буду мертвой, чем пустой, как афракционеры.

— Ты не можешь его заставить, — говорю я, кидая взгляд на Кристину. Ее карие глаза распахнуты, она сжимает губы так сильно, что они меняют цвет. Она предлагает мне свою руку.

— Вот, — говорит она. Я поднимаю бровь в ответ на ее руку и хочу сказать, что мне не нужна помощь, но она добавляет: — Я просто… не могу это сделать, если кто-нибудь меня не потащит за собой.

Я беру ее руку, и мы становимся на краю вагона. Как только мы достигаем крыши, я считаю:

— Один… два… три!

На счет три мы выпрыгиваем из вагона поезда. Момент невесомости, и затем мои ноги со стуком ударяются о твердую почву, что вызывает колющую боль в голенях. Неловко приземлившись, я расстилаюсь на крыше и царапаю гравием щеку. Я отпускаю руку Кристины. Она смеется.

— Это было весело, — говорит она.

Кристина отлично вольется в коллектив Бесстрашных — любителей острых ощущений. Я стряхиваю мелкие камешки со своей щеки. Все новопосвященные, кроме парня из Дружелюбия, удачно или не очень спрыгнули на крышу. Молли, девушка с кривыми зубами из Искренних, держится за лодыжку и морщится, а Питер, парень с блестящими волосами из той же фракции гордо улыбается — должно быть, он приземлился на ноги.

Внезапно я слышу вопль. Я поворачиваю голову в поисках источника звука. Какая-то девушка из Бесстрашных стоит на краю крыши, смотрит вниз на землю и кричит. Позади нее парень из Бесстрашных держит ее за талию, не давая ей упасть.

— Рита, — говорит он. Рита, успокойся. — Рита…

Я подхожу к краю и смотрю вниз. На земле под нами чье-то тело. Девушка, ее руки и ноги согнуты под неправильным углом, волосы разметаны вокруг головы. Мой желудок скручивает, и я смотрю на пути. Не все справились с прыжком. И даже Бесстрашные не застрахованы от падений.

Рита плачет и опускается на колени. Я отворачиваюсь. Чем больше я сморю на нее, тем сильнее мне хочется плакать, а я не могу плакать перед этими людьми.

Я уверяю себя, насколько это возможно, что именно так все здесь и происходит. Мы делаем опасные вещи, и люди погибают. Люди погибают, а мы движемся дальше, к следующей опасности. Чем быстрее я усвою урок, тем больше у меня шансов пережить обряд посвящения.

Только вот я совсем не уверена, что смогу пережить его.

Я говорю себе, что досчитаю до трех и все, просто забуду об этом. Один. Я представляю тело девушки на земле, и сквозь меня пробегает дрожь. Два. Я слышу рыдания Риты и успокоительные слова парня. Три.

Мои губы сжаты, и я отхожу подальше от края крыши и от Риты.

Мой локоть саднит. Я задираю рукав, чтобы его осмотреть, мои руки трясутся. Я содрала кожу, но рана не кровоточит.

— О. Скандал! Стифф показал немного кожи!

Я поднимаю голову. «Стифф» — это прозвище для Отреченных, и я здесь единственная. Питер указывает на меня, ухмыляясь. Я слышу смех. Мои щеки горят, я опускаю рукав на место.

— Внимание! Меня зовут Макс! Я один из лидеров вашей новой фракции, — кричит мужчина с другого конца крыши. С глубокими складками на его смуглой коже и сединой на висках, он выглядит старше других, и стоит на краю, как будто на тротуаре. Как будто никто только что не разбился насмерть. — Несколько этажей вниз — вход для членов фракции в наш лагерь. Если вам не хватит духу спрыгнуть, вам тут не место. Нашим новопосвященным предоставляется право стать первыми.

— Вы хотите, чтобы мы спрыгнули отсюда? — спрашивает девушка из Эрудиции. Она немного выше меня с редкими каштановыми волосами и крупными губами. Она открывает рот от удивления.

Я не знаю, почему ее это так шокирует.

— Да, — говорит Макс. Его это забавляет.

— Там на дне вода или что-то вроде?

— Кто знает? — поднимает он брови.

Толпа перед новопосвященными расступается, образуя для нас широкий проход. Я оглядываюсь вокруг. Никто не рвется прыгать с крыши дома — их глаза где угодно, кроме Макса. Некоторые из них осматривают небольшие царапины или стряхивают камешки с одежды. Я кидаю взгляд на Питера. Он сосредоточен на своей кутикуле. Пытается выглядеть небрежным.

Я заносчива. Когда-нибудь это приведет меня к неприятностям, сегодня это придает мне храбрости. Я подхожу к краю и слышу смешки позади меня.

Макс отходит в сторону, освобождая мне путь. Я подхожу к краю и смотрю вниз. Ветер пробирается сквозь одежду, заставляя ткань трепыхаться. Здание, на котором я стою, составляет одну из сторон квадрата с тремя другими зданиями. В центре квадрата огромная дыра в земле. Я не вижу, что там.

Это тактика запугивания. Я приземлюсь на дне в полной безопасности. Эта мысль — единственное, что помогает мне шагнуть к краю. Мои зубы стучат. Я не могу теперь отступить. Теперь… со всеми этими людьми позади меня, уверенными, что я не смогу это сделать. Мои руки шарят вокруг воротника на моей рубашке и находят пуговицу, на которую она застегнута. После нескольких попыток, я расстегиваю петли и стягиваю рубашку с плеч.

Под ней на мне надета серая футболка. Она уже, чем моя остальная одежда и прежде меня никто в ней не видел. Я комкаю свою верхнюю рубашку и смотрю через плечо на Питера. Сжимая зубы, я, что есть духу, кидаю комок ткани в него. Он ударяет его в грудь. Он пристально на меня смотрит. Я слышу свист и крики позади себя.

Я снова смотрю на дыру. Мурашки бегут по коже и мой желудок сводит. Если я не сделаю это сейчас, я вообще не смогу это сделать. Я проглатываю ком в горле.

Я не думаю. Я просто сгибаю колени и прыгаю.

Ветер звенит у меня в ушах, земля приближается, разрастаясь и увеличиваясь, мое сердце бешено колотится в груди, каждый мускул напряжен, пока чувство падения стягивает желудок. Достигнув дыры, я проваливаюсь в темноту.

Я обо что-то сильно ударяюсь. Оно проседает подо мной и обволакивает мое тело. Удар выбивает из меня весь воздух, я хриплю, пытаясь снова дышать. Я чувствую острую боль в руках и ногах.

Сетка. На дне была сетка. Я смотрю вверх на здание и смеюсь, наполовину облегченно, наполовину истерически. Меня трясет, и я закрываю лицо руками. Я только что спрыгнула с крыши.

Мне нужно встать на твердую почву. Я замечаю несколько протянутых рук у края сетки и хватаюсь за первую, до которой могу дотянуться, подтягиваясь. Я скатываюсь. Вероятно, я упала бы лицом вперед на деревянный пол, если бы он меня не поймал.

«Он» — молодой обладатель руки, за которую я ухватилась. Его верхняя губа ярко выражена, а нижняя полнее. Глаза так глубоко посажены, что ресницы касаются нижней части бровей, они темно-голубые, мечтательного, дурманящего, обещающего цвета.

Его руки хватают меня за локти, но он отпускает меня, как только я снова стою прямо.

— Спасибо, — говорю я.

Мы стоим на платформе в трех метрах над землей. Вокруг нас открытая пещера.

— Не могу поверить, — произносит голос позади него. Он принадлежит черноволосой девушке с тремя кольцами в правой брови. Она мне ухмыляется. — Первым прыгнул Стифф? Неслыханно.

— У нее была причина, по которой она оставила их, Лорен, — говорит он. Его голос глубок и громок. — Как тебя зовут?

— Хм… — Понятия не имею, почему я колеблюсь. Но «Беатрис» больше не кажется верным.

— Подумай об этом, — говорит он со слабой улыбкой на губах. — Потом ты не сможешь выбрать заново.

Новое место, новое имя. Я могу стать другой здесь.

— Трис, — говорю я уверенно.

— Трис, — повторяет Лорен, улыбаясь. — Четыре, объявляй.

Парень — Четыре — смотрит через плечо и выкрикивает:

— Первый прыгнувший — Трис.

Когда мои глаза привыкают к темноте, я замечаю толпу. Она одобрительно приветствует меня, а затем другой человек падает в сетку. Ее падение сопровождается криком. Кристина. Все смеются, но за смехом следуют приветствия.

Четыре кладет руку мне на спину и говорит:

— Добро пожаловать в Бесстрашие.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда все инициированные снова становятся на твердую землю, Лорен и Четыре ведут нас вниз по узкому туннелю.

Стены здесь каменные, с наклонным потолком, и мне кажется, будто я спускаюсь к центру Земли.

Туннели освещены слабо, с большими промежутками, так что между каждой тусклой лампочкой есть темное пространство, и я боюсь потеряться.

Я ударяюсь обо что-то плечом.

В кругах света я снова в безопасности.

Парень-Эрудит, идущий впереди меня, резко останавливается, и я врезаюсь в него, ударяясь носом о его плечо.

Я отшатываюсь и пытаюсь прийти в себя.

Толпа остановилась, и трое наших лидеров встают перед нами, сложив руки на груди.

— Тут мы разделимся, — говорит Лорен. — Рожденные Бесстрашные идут со мной. Думаю, вам не нужно проводить здесь экскурсию. — Она улыбается и кивает им. Они отделяются от группы и растворяются в темноте.

Я наблюдаю за тем, как последние ноги исчезают из промежутке света, и смотрю на тех из нас, кто остался.

Большинство инициированных были из Бесстрашия, так что, осталось только девять человек.

Я единственная, кто перевелся из Отречения, а из Дружелюбия нет никого.

Остальные из Эрудиции и, как ни удивительно, из Искренности.

Наверное, быть все время честным, требует мужества.

Я не знаю.

Четыре обращается к нам следующим:

— Большую часть времени я работаю в комнате контроля, но в течение следующих нескольких недель я ваш инструктор, — говорит он. — Меня зовут Четыре.

Кристина спрашивает:

— Четыре? Как число?

— Да, — отвечает он. — Проблемы?

— Нет.

— Отлично. Мы собираемся войти в Яму, которую вам придется научиться любить. Это…

Кристина хихикает:

— Яма? Гениальное название.

Четыре приближается к Кристине и нависает над ней. Его глаза сужаются, и в течение секунды он просто смотрит на нее.

— Как тебя зовут? — спрашивает он спокойно.

— Кристина, — пищит она.

— Хорошо, Кристина, если бы я хотел выслушивать умные речи Искренности, я бы присоединился к их фракции, — шипит он. — Первый урок, который ты получишь от меня: ты должна держать свой рот на замке. Ясно?

Она кивает.

Четыре идет к тени в конце туннеля.

Толпа инициированных молча двигается за ним.

— Что за ублюдок? — бормочет она.

— Думаю, ему не нравится, когда над ним смеются, — отвечаю я.

Вероятно, мудрым решением будет быть настороже с Четыре, поняла я.

Он казался мне спокойным на платформе, но что-то было в нынешней тишине, что-то, что заставило меня опасаться его теперь.

Четыре толчком открывает двойные двери, и мы входим в то место, которое он назвал Ямой.

— О, — шепчет Кристина. — Понятно.

«Яма» — самое подходящее название для него.

Эти подземные пещеры настолько велики, что я не вижу другого конца коридора оттуда, где стою.

Несколько этажей с неравной высотой стен над моей головой. С встроенными в них комнатами для еды, отдыха, развлечений. Узкие тропинки для проходов вырезаны из камня, они соединяют помещения. Нет ничего, что может удержать людей от падения. Оранжевый свет льется на скалы. Сделанная из стекла крыша Ямы пропускает солнечные лучи.

Это, должно быть, выглядело, как одна из городских построек, когда мы проезжали мимо на поезде. Синие фонари, похожие на те, что освещали Комнату Выбора, свисают над каменными дорожками через неравные промежутки. Они становятся ярче, когда солнце начинает садиться.

Все здесь одеты в черное, все кричат и размахивают руками. Я не вижу в толпе пожилых людей. Есть ли среди Бесстрашных старики? Они здесь так долго не выживают? Или же их просто отсылают прочь, когда они больше не могут спрыгивать с движущегося поезда?

Группа детей бежит вниз по узкой тропинке без перил, так быстро, что мое сердце становится на пару фунтов тяжелее, и я хочу закричать им, чтобы они бежали медленнее, пока ничего себе не повредили.

Воспоминание об упорядоченных улицах Отречения всплывает в моей голове: очередь людей, идущая с правой стороны, и очередь людей, идущая с левой, небольшие улыбки и наклоны головы знакомым, и тишина.

Мой желудок скручивает.

Но есть нечто удивительное в хаосе Бесстрашных.

— Если вы пойдете следом за мной, — говорит Четыре, — я покажу вам пропасть.

Он машет нам впереди.

Внешний вид Четыре кажется слишком обычным по параметрам Бесстрашных, но, когда он оборачивается, я вижу татуировку, выглядывающую из воротника рубашки.

Он ведет нас к правой стороне Ямы, которая заметно темнее.

Я опускаю глаза и вижу, что пол, на котором я сейчас стою, заканчивается железным ограждением. Когда я приближаюсь к перилам, я слышу рев — вода… быстро двигающаяся вода, разбивающаяся о скалы.

Я смотрю за ограждение. В расстоянии нескольких этажей ниже нас находится река. Фонтаном вода ударяет о стену подо мной и разлетается брызгами. Слева от меня поток спокойнее, но справа вода сражается с камнями.

— Бездна напоминает нам, что есть большая разница между храбростью и идиотизмом! — выкрикивает Четыре. — Смельчак, который спрыгнет с этого выступа, найдет только свой конец. Это случалось раньше и случится в будущем. Вы предупреждены.

— Это невероятно, — говорит Кристина, когда мы отходим от перил.

— Невероятно — не то слово — соглашаюсь я.

Четыре ведет группу инициируемых через Яму к зияющей в стене дыре.

Проход хорошо освещен, так что я вижу, куда мы идем: в столовую, полную людей, в которой я слышу стук приборов.

Когда мы входим, Бесстрашные встают.

Они аплодируют.

Они топают ногами.

Они кричат.

Шум окружает меня, заполняет меня.

Кристина улыбается, спустя секунду улыбаюсь и я.

Мы осматриваем свободные места. Мы с Кристиной находим практически пустой стол около стены, и тогда я осознаю, что сажусь между Кристиной и Четыре.

Посередине стола большое блюдо с едой, названия которой я не знаю: круглые куски мяса, расположенные между круглых кусков хлеба.

Я отщипываю от одного из них, не зная, как это есть.

Четыре толкает меня локтем.

— Это говядина, — говорит он. — Намажь ее этим.

Он передает мне маленькую тарелку, наполненную красным соусом.

— Ты никогда раньше не ела гамбургер? — спрашивает Кристина, ее глаза становятся большими от удивления.

— Нет, — говорю я. — Это так называется?

— Стиффы едят пищу попроще, — говорит Четыре, кивая Кристине.

— Почему? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Несдержанность считается потворством собственным слабостям и излишеством.

Она самодовольно улыбается.

— Неудивительно, что ты ушла.

— Да, — говорю я, закатывая глаза. — Это было именно из-за еды.

Уголки губ Четыре приподнимаются.

Двери кафетерия открываются, и комната погружается в тишину.

Я оглядываюсь через плечо.

Входит молодой человек, и становится так тихо, что я могу услышать его шаги.

Его лицо проколото во стольких местах, что я сбиваюсь со счета, его волосы длинные, темные и сальные.

Но не это заставляет его выгладить грозно, а холодность в его глазах, осматривающих комнату.

— Кто это? — шепчет Кристина.

— Это Эрик, — говорит Четыре. — Он лидер Бесстрашных.

— Серьезно? Но он так молод.

Четыре кидает на нее тяжелый взгляд.

— Возраст здесь не имеет значения.

Я знаю, что она собирается спросить то же, что и я: «Что тогда имеет?» Но Эрик заканчивает осматривать комнату и идет к столу. К нашему столу. Подойдя, он усаживается на стул возле Четыре. Он не здоровается, и мы тоже.

— Ну что, не собираешься представить меня? — спрашивает он, кивком указывая на меня и Кристину.

— Это Кристина и Трис, — отвечает Четыре.

— Ох, Стифф, — говорит Эрик, ухмыляясь мне. Его улыбка растягивает губы, и дыра от пирсинга становится более широкой. Я вздрагиваю. — Посмотрим, сколько ты продержишься.

Я хочу сказать что-нибудь… возможно, уверить его, что я буду тут до конца… но мне не хватает слов. Я не понимаю почему, но я не хочу, чтобы Эрик смотрел на меня и дальше. Я хочу, чтобы он больше вообще никогда на меня не смотрел.

Он постукивает пальцем по столу. Его суставы более кривые в тех местах, где они, вероятно, были сломаны, как если бы он ударил по чему-то очень твердому.

— Чем ты занимался в последнее время, Четыре? — спрашивает он.

Четыре пожимает плечами.

— Ничем, на самом деле, — говорит он.

Они друзья? Мои глаза мечутся между Эриком и Четыре.

Эрик расспрашивает Четыре… можно решить, что они друзья, но по тому, как Четыре сидит, напряженный, словно выгнутая проволока, можно сделать вывод, что они являются друг другу кем-то еще.

Может быть, соперниками. Но как такое может возможно, если Эрик — лидер, а Четыре — нет?

— Макс рассказывал мне, что хотел встретиться с тобой, а ты не появился, — говорит Эрик. — Он спросил об этом, чтобы узнать, что с тобой происходит.

Четыре смотрит на Эрика в течение нескольких секунд, прежде чем сказать:

— Передай ему, что я доволен позицией, которую сейчас занимаю.

— Значит, он хочет предложить тебе работу?

Кольцо в брови Эрика отражает свет.

Быть может, Эрик воспринимает Четыре как потенциальную угрозу для своего положения? Отец говорил, что те, кто жаждут власти и получают ее, живут в постоянном страхе ее потерять. Поэтому мы должны давать власть тем, кто ее не желает.

— Похоже на то, — отвечает Четыре.

— И ты не заинтересован в этом?

— Я не был заинтересован в этом в течение двух лет.

— Ну, — говорит Эрик, — будем надеяться, что ты получил то, что хотел.

Он хлопает Четыре по плечу… слишком сильно, и встает.

Когда он уходит, я сразу же расслабляюсь. Я и не заметила, как прямо сидела.

— Вы двое… друзья? — спрашиваю я, не в силах сдерживать свое любопытство.

— Мы были в одной группе инициированных. Он перевелся из Эрудиции.

Все мысли об осторожности с Четыре вылетают у меня из головы.

— Ты тоже перевелся?

— Я думал, проблемы только с Искренними, задающими так много вопросов, — холодно говорит он. — Теперь они есть и со Стиффами?

— Должно быть, дело в том, что ты выглядишь таким простым, — говорю я прямо. — Ну, ты понимаешь.

В меня словно гвозди воткнули. Он смотрит на меня, но я не отвожу взгляд. Он, конечно, не тот пес, но здесь работают те же правила: отвести глаза — сдаться. Смотреть — вызов.

Это мой выбор.

Кровь приливает к моим щекам. Что случится, когда это напряжение уйдет?

Но он просто говорит:

— Осторожнее, Трис.

Мой желудок опускается, словно я только что проглотила камень.

Бесстрашный с другого стола окликает Четыре, и я поворачиваюсь к Кристине.

Она приподнимает брови.

— Что? — спрашиваю я.

— У меня есть теория.

— И какая же?

Она берет свой гамбургер, улыбается и говорит:

— Что ты ищешь смерти.

Четыре без слов исчезает после ужина. А Эрик ведет нас по множеству коридоров, не сообщая, куда именно.

Не знаю, почему лидер Бесстрашных ответственен за группу инициированных, может быть, это только сегодня.

В конце каждого коридора синяя лампа, но в пространстве между ними темно, и мне приходится быть очень осторожной, чтобы не споткнуться на неровной поверхности.

Кристина молча идет рядом со мной. Никто не приказывал нам хранить молчание, но мы не говорим. Эрик останавливается перед деревянной дверью и складывает руки на груди.

Мы собираемся вокруг него.

— Тем, кто не в курсе, сообщаю: меня зовут Эрик, — говорит он. — Я один из пяти лидеров Бесстрашных. Мы весьма серьезно воспринимаем процесс инициации, так что, я вызвался наблюдать за большей частью ваших тренировок.

Меня тошнит от этой мысли. Идея того, что лидер Бесстрашных будет наблюдать за нашей инициацией, ужасна, но то, что это Эрик, делает ее еще хуже.

— Основные правила, — продолжает он. — Вы должны быть в тренировочном зале каждый день в восемь утра. Занятия проводятся каждый день с восьми до шести с перерывом на обед. После шести вы можете заниматься всем, чем заблагорассудится. У вас также будет свободное время между этапами инициации.

Фраза «вы можете заниматься всем, чем заблагорассудится» не выходит у меня из головы. Дома, я не могла делать то, что хочу, даже вечером. Сначала я должна была думать о нуждах других. Я даже не знаю, чем мне нравиться заниматься в свободное время.

— Вам разрешается покидать лагерь только в сопровождение старших Бесстрашных, — добавляет Эрик. — За этой дверью комната, в которой вы будете спать следующие несколько недель. Думаю, вы заметите, что вас девять, а кроватей десять. Мы ожидали большее количество инициированных на этой стадии.

— Но изначально нас было двенадцать, — возражает Кристина.

Я закрываю глаза в ожидании выговора. Ей надо научиться молчать.

— Всегда есть хотя бы один перешедший, который не запрыгивает в поезд, — говорит Эрик, рассматривая свои руки. Он пожимает плечами. — Как бы то ни было, на первом этапе инициации перешедшие и рожденные Бесстрашные занимаются не вместе, но это не значит, что и оцениваться вы будете отдельно. В конце инициирования ваш рейтинг будет определяться в сравнении с результатами Бесстрашных по рождению. А они уже сейчас лучше вас. Таким образом, я ожидаю…

— Рейтинг? — спрашивает девушка с волосами мышиного цвета из Эрудиции слева от меня. — Зачем он?

Эрик улыбается, и в синем свете улыбка выглядит жестокой, словно ее вырезали на его лице ножом.

— У рейтинга два назначения, — говорит он. — Во-первых, он определяет порядок, в котором вам будет предложено выбрать работу после инициации. Есть только несколько желаемых вакансий. — Мой желудок скручивает. Я смотрю на его улыбку и чувствую себя так же, как тогда, когда я входила в комнату теста на способности: должно произойти что-то плохое. — Во-вторых, — продолжает он, — только десять инициированных станут членами фракции.

Боль пронзает мой живот. Мы все стоим неподвижно, как статуи.

А затем Кристина говорит:

— Как это?

— Бесстрашных по рождению одиннадцать, вас девять, — продолжает Эрик. — Четыре инициированных уйдут после первого этапа. Остальных отсеют на финальном тесте.

Это значит, что даже если больше ничего не произойдет, все равно шесть из нас не будут членами Бесстрашных.

Я вижу, что Кристина смотрит на меня, но я не могу посмотреть на нее в ответ.

Мои глаза фокусируются на Эрике и замирают.

Мои шансы как самого маленького новичка совсем без опыта, да еще и перешедшего из Отречения, оставляют желать лучшего.

— Что нам делать, если мы провалимся? — спрашивает Питер.

— Выходить из состава Бесстрашных, — равнодушно отвечает Эрик, — и жить афракционером.

Девушка с мышиными волосами зажимает рот рукой и глубоко вдыхает.

Я вспоминаю афракционера с ужасными зубами, выхватывающего пакет яблок из моих рук. Его тусклые глаза.

Но вместо того, чтобы плакать, как девушка из Эрудиции, я чувствую холод.

Будет тяжело.

Но я стану их членом.

Я буду им.

— Но это… нечестно! — говорит широкоплечая девушка из Искренности. Несмотря на сердитый голос, она выглядит напуганной. — Если бы мы знали…

— Ты хочешь сказать, что если бы знала это заранее, то на Церемонии Выбора не выбрала бы Бесстрашных? — резко перебивает Эрик. — Если так, ты должна убраться отсюда прямо сейчас. Если ты действительно одна из нас, возможная неудача не должна иметь для тебя значения. А если нет, ты трусиха.

Эрик толчком открывает дверь в спальню.

— Вы выбрали нас, — говорит он. — Теперь наша очередь выбрать вас.

Я лежу на кровати, слушая дыхание девятерых людей.

Я никогда не спала в одной комнате с парнями, но сейчас у меня нет выбора, разве что поспать в коридоре.

Все остальные переоделись в одежду Бесстрашных, принесенную для нас, но я сплю в своей одежде Отреченных, которая пахнет мылом и свежим воздухом… домом.

Я привыкла иметь свою комнату.

Я привыкла видеть лужайку перед домом из окна и туманный горизонт за ее приделами.

Я привыкла спать в тишине.

Тепло появляется в моих глазах, и, когда я моргаю, слезы сами выскальзывают. Я прикрываю рот, чтобы подавить всхлип. Я не могу плакать, не здесь. Я должна успокоиться. Все будет хорошо. Я могу смотреть на себя в зеркало, когда захочу. Я могу подружится с Кристиной, сделать короткую стрижку и предоставить людям самостоятельно решать свои проблемы.

У меня начинают трястись руки, и слезы текут еще быстрее, так, что все вокруг становится размытым.

И не имеет значения, что в следующий раз, когда я увижу своих родителей, в День Посещений, они с трудом смогут меня узнать, если вообще придут.

И не имеет значения, что даже секундное воспоминание об их лицах причиняет мне боль… даже Калеба, несмотря на то, как ранил меня его секрет.

Вдыхаю и выдыхаю в такт другим инициированным. Это не имеет значения. Сдавленный звук прерывает одно из дыханий, он переходит в тяжелый всхлип.

Матрас скрипит, когда поворачивается большое тело, и подушка приглушает рыдания, но не до конца. Звуки идут от кровати около меня: на ней парень из Искренности, Ал, самый большой и рослый среди инициированных.

Никогда бы не подумала, что он сломается. Его ноги всего в нескольких дюймах от моей головы. Я должна успокоить его… я должна хотеть успокоить его, ведь меня так воспитали.

Вместо этого я чувствую отвращение.

Тот, кто выглядит таким сильным, не должен быть таким слабым.

Почему он не может плакать тихо, как остальные?

Я с трудом сглатываю. Я знаю, как бы посмотрела на меня мама, если бы узнала, о чем я думаю. Уголки ее рта поползут вниз, брови практически опустятся на глазах, это она не хмурится, это она устала. Я поднимаю пальцы к щекам.

Ал снова всхлипывает. Я почти слышу грохот в моей голове. Он всего в нескольких дюймах от меня, я должна коснуться его.

Нет.

Я опускаю руку и поворачиваюсь на бок лицом к стене. Никто не должен знать, что я не хочу помогать ему. Я могу похоронить в себе эту тайну.

Мои глаза закрыты, и я чувствую, что засыпаю, но каждый раз, как это происходит, я снова слышу Ала.

Может, моя проблема не в том, что я не могу пойти домой.

Я буду скучать по маме, папе, Калебу, по вечерам у костра и щелканью спиц для вязания матери, но это не единственная причина для боли в желудке.

Моя проблема может быть в том, что даже если бы я была дома, то я бы не принадлежала к тем людям, среди которых была, людям, которые отдают, не задумываясь, и не уходят, не попытавшись помочь.

Эта мысль заставляет меня стиснуть зубы.

Я сжимаю подушку вокруг моих ушей, чтобы не слышать плач Ала, и засыпаю с мокрыми разводами на своих щеках.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Первое, чему вы научитесь сегодня, — стрелять из оружия. Второе — побеждать в поединке. — Четыре сжимает пистолет в своей ладони и продолжает ходить, смотря на меня. — К счастью, то, что вы здесь, означает, что вы уже умеете спрыгивать с движущегося поезда, так что, мне не нужно учить вас этому.

Мне не стоило бы удивляться тому, что Бесстрашные ожидают, что мы сразу возьмемся за дело, но я надеялась больше, чем на шесть часов отдыха перед тем, как все начнется. Мое тело все еще не отошло ото сна.

— Инициация делится на три этапа. Мы проследим за вашим прогрессом и оценим его, в зависимости от вашей работы на каждом этапе. Этапы не одинаково влияют на итоговую оценку, поэтому возможно, хотя это и нелегко, значительно улучшить ваш рейтинг с течением времени.

Я пристально смотрю на оружие в своих руках.

Никогда за всю свою жизнь я не представляла себя, держащей пистолет, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него. Это кажется мне опасным, как будто прикасаясь к нему, я кому-то наврежу.

— Мы верим, что подготовка избавит вас от трусости, которую мы относим к реакции бездействия в условиях страха, — говорит Четыре. — Поэтому каждый этап инициации включает в себя разностороннюю подготовку. Первый этап преимущественно физический, второй — эмоциональный, третий — умственный.

— Но какое… — зевая, начинает Питер.

— Какое отношение имеет стрельба… к храбрости? — Четыре переворачивает пистолет в руке, вдавливая ствол в лоб Питера и с щелчком заряжает его.

Питер застывает, его рот приоткрыт, зевок застрял в горле.

— Проснись, — резко произносит Четыре. — Ты держишь заряженный пистолет, идиот. Веди себя соответственно.

Он опускает оружие.

Когда непосредственная угроза исчезает, зеленые глаза Питера вновь становятся жесткими. Я удивлена, что он воздерживается от комментариев после того, как всю жизнь провел в Искренности, высказывая вслух все, что думает; лишь его щеки слегка краснеют.

— И отвечая на твой вопрос… ты меньше будешь пачкать свои штанишки и плакаться мамочке, если будешь готов защищаться. — Четыре останавливается в конце строя и разворачивается на каблуках. — Это знание может пригодиться вам на первом этапе. Так что, наблюдайте.

Он встает лицом к мишени на стене: квадрату фанеры с тремя красными кругами, такой висит там для каждого из нас. Он стоит, широко расставив ноги, держа пистолет в обеих руках, и стреляет. Выстрел такой громкий, что бьет по ушам. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на мишень. Пуля прошла через средний круг. Я смотрю на собственную цель.

Моя семья никогда бы не одобрила стрельбу из пистолета. Они бы сказали, что оружие используется для самообороны, а не для насилия, поэтому оно корыстно. Я отгораживаюсь от мыслей о семье, ставлю ноги на ширину плеч и осторожно обхватываю обеими руками рукоятку пистолета.

Тяжело и сложно поднять его над своим телом, но я хочу, чтобы он был как можно дальше от моего лица.

Я нажимаю на спусковой механизм, сначала нерешительно, а затем сильнее, отодвинувшись от оружия. Звук бьет по ушам, и отдача отбрасывает мои руки к носу. Я спотыкаюсь и опираюсь руками на стену позади себя, чтобы устоять. Я не знаю, куда полетела моя пуля, но уверена, что не в цель. Я стреляю еще раз, и еще, и еще, но ни одна пуля не пролетает даже близко от цели.

— Согласно статистике, — насмешливо сообщает мне Эрудит, стоящий рядом со мной (его зовут Уилл), — в конце концов, ты попадешь в цель, хотя бы случайно.

У него золотистые растрепанные волосы и складка между бровями.

— Серьезно? — спрашиваю я без интонаций.

— Ага, — отвечает он. — Мне кажется, ты фактически бросаешь вызов природе.

Я стискиваю зубы и поворачиваюсь к цели, решая по хотя бы устоять на месте. Если я не могу справиться с первым заданием, как я собираюсь пройти весь первый этап?

Я с силой нажимаю на спусковой механизм, и в этот раз я готова к отдаче.

Мои руки отлетают назад, но я остаюсь на ногах.

Пулевое отверстие появляется на краю мишени, и я поднимаю брови, глядя на Уилла.

— Ну, вот видишь, я был прав. Статистика не врет, — говорит он.

Я слегка улыбаюсь. После пяти попыток я поражаю центр мишени, и тогда во мне происходит выброс энергии. Я проснулась, мои глаза широко раскрыты, руки тверды. Я опускаю пистолет.

Есть какая-то мощь во владении чем-то таким, что может принести столько разрушения. Иногда.

Может быть, здесь мое место.

Через некоторое время мы прерываемся на обед. Мои ладони пульсируют из-за пистолета, а пальцы с трудом распрямляются. Я массирую их, идя к столовой.

Кристина предлагает Алу сесть с нами.

Я стараюсь не смотреть на него. Каждый раз, когда я вижу его, я снова слышу его плач.

Я размазываю горох вилкой, а мои мысли по-прежнему возвращаются к тесту на способности. Когда Тори предупредила меня об опасности быть Дивергент, я почувствовала, как это отпечаталось клеймом на моем лице. Если бы я выбрала неверный путь, кто-нибудь обязательно бы это увидел.

До сих пор это не было проблемой, но я не чувствую себя в безопасности. Что, если я ослаблю защиту и случится что-то ужасное?

— О, да ладно. Ты не помнишь меня? — спрашивает Кристина Ала, делая сэндвич. — Всего несколько дней назад мы вместе ходили на математику. И я не тихоня.

— Большую часть математики я спал, — отвечает Ал.

— Это же было в первом часу!

Что, если опасность не так уж близко, и она ударит спустя много лет, а я могу это даже не увидеть?

— Трис, — зовет Кристина. — Она щелкает пальцами у меня перед лицом. — Ты здесь?

— Что? Что такое?

— Я спросила, запомнила бы ты меня, если бы мы учились вместе? — объясняет она. — Я имею в виду, только без обид, я, скорее всего, не запомнила бы тебя. Все Отреченные для меня на одно лицо. То есть… до сих пор, но сейчас ведь ты уже не одна из них.

Я смотрю на нее. Как будто мне нужны напоминания.

— Извини, я была груба? — спрашивает она. — Я привыкла говорить то, что думаю. Мама обычно заявляет, что вежливость — это обман в красивой упаковке.

— Полагаю, именно поэтому наша фракция не общается с другими, — говорю я с коротким смешком.

Искренность и Отречение не ненавидят друг друга, как, например, Отречение и Эрудиция, но они избегают друг друга.

У Искренности серьезные проблемы с Дружелюбием. Те, кто больше всего стремятся к миру, говорят, что будут продолжать обманывать, чтобы поддерживать видимое спокойствие.

— Можно мне здесь сесть? — говорит Уилл, постукивая пальцем по столу.

— Что, не хочешь общаться с приятелями из Эрудиции? — интересуется Кристина.

— Они не мои приятели, — отвечает Уилл, опуская поднос. — То, что мы из одной фракции, не значит, что мы вместе. Плюс, Мира и Эдвард встречаются, и я не хочу быть третьим лишним.

Эдвард и Мира, другие новички, перешедшие из Эрудиции, сидят в двух столах от нашего и так близко, что их локти касаются друг друга, когда они режут еду. Мира останавливается, чтобы поцеловать Эдварда. Я внимательно наблюдаю за ними. За всю свою жизнь я видела лишь несколько поцелуев.

Эдвард поворачивает голову и прижимает свои губы к ее.

Я резко выдыхаю и отвожу глаза. Часть меня желает, чтобы они перестали. Другая часть представляет, с легким отчаянием, какого это — чувствовать чьи-то губы на своих.

— Им просто необходимо быть столь демонстративными? — спрашиваю я.

— Она всего лишь целует его. — Ал бросает на меня неодобрительный взгляд. Когда он хмурится, его ресницы достают до густых бровей. — Они же не раздеваются.

— Поцелуй не предназначен для всеобщего обозрения.

Ал, Уилл и Кристина — все посылают мне одинаковые понимающие улыбки.

— Что? — спрашиваю я.

— Твое мировоззрение Отреченной, — поясняет Кристина. — У остальных из нас нет проблем с небольшой демонстрацией своих чувств на людях.

— А… — Я пожимаю плечами. — Ну… Полагаю, мне придется поработать над этим.

— Или ты можешь оставаться такой же холодной, — предлагает Уилл, в его зеленых глазах вспыхивает озорной огонек. — Ну, знаешь… Если хочешь.

Кристина бросает в него булочкой. Он ловит ее и надкусывает.

— Не приставай к ней, — говорит она. — Холодность — часть ее натуры. Типа как у тебя «знаю все обо всем».

— Я не холодная! — восклицаю я.

— Не беспокойся об этом, — говорит Уилл. — Это мило. Смотри-ка, как ты покраснела.

Такой комментарий заставляет меня покраснеть еще сильнее. Все остальные хихикают. Сначала я смеюсь через силу, а спустя несколько секунд уже от души.

Как здорово снова смеяться.

После обеда Четыре отводит нас в новую комнату. Огромную, с потрескавшимся скрипучим деревянным полом и большим нарисованным кругом в центре.

На левой стене зеленая доска… Доска для мела. Мой учитель с Нижнего Уровня использовал одну, но с тех пор я таких не видела. Возможно, это как-то связано с приоритетами Бесстрашных: тренировки на первом месте, технологии — на втором.

Наши имена написаны на доске в алфавитном порядке.

На другом конце комнаты на расстоянии трех футов развешены тусклые черные боксерские груши.

Мы выстраиваемся в ряд позади них, а Четыре встает в центре, там, где мы все можем его видеть.

— Как я и говорил сегодня утром, — начинает он, — следующее, что вы будете изучать, — это искусство боя. Целью данного обучения является подготовка вас к действиям; подготовка вашего тела к реакциям на угрозы и вызовы… Это все необходимо, если вы собираетесь выжить в Бесстрашии.

Я даже не могу думать о жизни в Бесстрашии. Все, чем заняты мои мысли, — это то, как не провалить инициирование.

— Сегодня мы пробежимся по технике, а завтра вы уже будете бороться друг с другом, — продолжает Четыре. — Так что, я рекомендую вам быть внимательнее. Тем, кто медленно учится, будет больно.

Четыре перечисляет несколько названий различных ударов, демонстрируя нам каждый из них: сначала сам по себе, а потом при помощи боксерской груши.

Я разбираюсь с этим, когда мы начинаем практиковаться. Как и с оружием, мне нужно несколько попыток, чтобы понять, как держать себя, как двигать телом, чтобы оно выглядело так же, как его.

С ударами сложнее, хотя Четыре учит нас только основам. Боксерская груша причиняет боль моим рукам и ногам, заставляя кожу краснеть, но при этом едва ли сдвигается с места, как бы я по ней не била.

Меня окружают звуки ударов о жесткую материю. Четыре ходит между посвященными, наблюдая за нами, за тем, как мы снова и снова повторяем движения.

Когда он останавливается передо мной, мои внутренности скручивает, как будто кто-то помешал их ложкой.

Он осматривает меня с головы до пят, не останавливаясь ни на чем… Исключительно научным взглядом.

— У тебя маловато мускулов, — говорит он, — значит, тебе лучше использовать колени и локти. Стоит вложить в них побольше силы.

Внезапно он нажимает рукой мне на живот. Его пальцы так длинны, что, хотя он касается одной стороны моей грудной клетки, его ладонь достает и до другой. Мое сердце бьется так сильно, что я чувствую боль в груди, и я смотрю на него широко распахнутыми глазами.

— Никогда не забывай держать напряжение здесь, — говорит он тихим голосом.

Четыре убирает руку и отходит. Я чувствую тяжесть его ладони даже после того, как он ушел. Странно, но я вынуждена на пару секунд остановиться и отдышаться, прежде чем смогу снова приступить к упражнениям.

Когда Четыре отпускает нас на ужин, Кристина толкает меня локтем.

— Странно, что он не переломил тебя пополам, — замечает она, морща нос. — Он пугает меня до чертиков. Этот его тихий голос.

— Да уж. Он такой… — Я смотрю на Четыре через плечо. Он спокоен и поразительно хладнокровен. Но я не боялась, что он навредит мне. — Безусловно пугающий, — говорю я наконец.

Ал, идущий перед нами, оборачивается, когда мы доходим до Ямы, и заявляет:

— Я хочу сделать татуировку.

Уилл позади нас спрашивает:

— Какую?

— Не знаю, — смеется Ал. — Я просто хочу чувствовать себя так, как будто действительно покинул старую фракцию. Прекратить плакать из-за них. — Когда мы не отвечаем, он добавляет: — Я знаю, что вы меня слышали.

— Да уж. Научишься успокаиваться, да? — Кристина тыкает Ала в его толстую руку. — Думаю, ты прав. Сейчас мы наполовину здесь, наполовину там. Если мы хотим идти вперед, надо выбрать сторону.

Она бросает на меня взгляд.

— Нет. Я не буду стричь волосы, — говорю я. — Или красить их в какой-нибудь странный цвет. Или прокалывать что-нибудь на лице.

— Что насчет пупка? — предлагает она.

— Или сосков? — усмехается Уилл.

Я издаю стон.

Теперь, когда сегодняшние тренировки закончились, до сна мы можем делать все, что захотим. Такая мысль фактически кружит мне голову, хотя, возможно, это от усталости.

Яма переполнена людьми. Кристина объявляет Алу и Уиллу, что мы встретим их в кабинете, где делают татуировки, а сама тащит меня в вещевую комнату. Мы постоянно спотыкаемся, поднимаясь наверх по неровной поверхности Ямы, раскидывая камни нашей обувью.

— Чем тебе не нравится моя одежда? — спрашиваю я. — Ведь я больше не ношу серое.

— Она уродливая и огромная, — вздыхает она. — Может, просто позволишь мне помочь тебе? Если тебе не понравится то, что я предложу, тебе никогда больше не придется это надевать, обещаю.

Спустя десять минут я стою в вещевой комнате, облаченная в черное платье до колен. Юбка не широкая, но и не прилипающая к бедрам… В отличие от первого варианта, от которого я отказалась.

По моим голым рукам пробегают мурашки. Она вплетает мне в волосы ленту, и я взмахиваю головой, чтобы пряди легли волнами мне на плечи.

Затем Кристина берет черный карандаш.

— Подводка, — объясняет она.

— Ты не сможешь сделать из меня красотку, ты же знаешь.

Я закрываю глаза и сижу неподвижно. Она проводит кончиком карандаша по линии ресниц.

Я представляю, как стою в этом наряде перед своей семьей, и мой желудок скручивает, словно меня мутит.

— Да кого волнует красота? Я собираюсь сделать тебя заметной.

Я открываю глаза и впервые смело смотрю на свое отражение. Мой пульс ускоряется: я нарушаю правила, меня будут ругать за это.

Будет непросто избавиться от привычек, привитых мне Отречением… как выдернуть одну нить из сложной вышивки.

Но я найду новые привычки, новые мысли, новые правила.

Я стану кем-то другим.

Мои глаза и раньше были голубыми, но скучного, сероватого цвета… Подводка сделала их пронзительными. Волосы обрамляют мое лицо, черты стали более мягкими и яркими. Я не особо симпатичная… мои глаза слишком большие, а нос слишком длинный… но я вижу, что Кристина права. Мое лицо заметно.

Я смотрю на себя сейчас, и мне впервые нравится то, что я вижу, словно передо мной кто-то незнакомый, кого я встретила первый раз.

Беатрис была девушкой, которую я видела в украденные мгновения перед зеркалом, той, которая молчала за обеденным столом.

А та, чьи глаза сейчас поймали мои и не отпускают, — это Трис.

— Видишь? — спрашивает Кристина. — Ты… выделяешься.

В данных условиях это лучший комплимент, который она могла мне сделать.

Я улыбаюсь ей в зеркале.

— Тебе нравится? — спрашивает она.

— Ага, — киваю я. — Я выгляжу… как кто-то другой.

Она смеется.

— Это хорошо или плохо?

Я вновь смотрю на себя. Впервые мысль о том, что я могу оставить свою принадлежность к Отречению позади, не заставляет меня нервничать, она дает мне надежду.

— Хорошо, — киваю я. — Извини. Просто раньше мне не позволялось так долго смотреть на свое отражение.

— Серьезно? — Кристина встряхивает головой. — Должна тебе сказать, Отречение — странная фракция.

— Пошли, посмотрим, как Алу делают татуировку, — предлагаю я.

Несмотря на то, что я оставила свою старую фракцию, я все же не хочу критиковать ее.

Дома мы с мамой набирали почти одинаковые кипы одежды каждые шесть месяцев, или около того. Легко распределять ресурсы, когда все получают одинаковые вещи. Но в Бесстрашии все совсем по-другому. Каждому Бесстрашному выдается определенное количество талонов на месяц, и цена платья — один из них.

Мы с Кристиной бежим по узкому коридору к месту, где делают татуировки. Когда мы туда добираемся, Ал уже сидит в кресле, и маленький человек, чье тело в большей степени покрыто чернилами, чем кожей, рисует паука на его руке.

Уилл и Кристина листают альбомы с фотографиями татуировок, пихая другу друга локтями, найдя хороший вариант.

Когда они вот так сидят рядом, я замечаю, насколько они разные: темная и худая Кристина, бледный и крепкий Уилл. Но они похожи своими улыбками.

Я брожу по комнате, рассматривая рисунки на стенах. В наши дни художники есть только в Дружелюбии. Отречение рассматривает искусство как нечто непрактичное, они оценивают его как время, которое можно было потратить на помощь другим, так что, хотя я и видела произведения искусства в учебниках истории, побывать в декорированной комнате до этого момента мне не доводилось.

Это заставляет воздух потеплеть и стать плотнее, я могла бы бродить тут часами, даже не замечая времени. Я провожу по стене кончиками пальцев.

Изображение ястреба на одной из стен напоминает мне о татуировке Тори. Под ним эскиз летящей птицы.

— Это ворон, — звучит голос за моей спиной. — Хорош, не правда ли?

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть стоящую за мной Тори. Я ощущаю себя так, словно вернулась в комнату теста способностей: с зеркалами вокруг меня и проводами, прикрепленными к моему лбу. Не ожидала увидеть ее еще раз.

— Ну что ж, привет тебе отсюда, — улыбается она. — Не думала, что увижу тебя снова. Беатрис, верно?

— Трис, вообще-то, — отвечаю я. — Ты здесь работаешь?

— Да. Я просто брала перерыв, чтобы провести тесты. Обычно я работаю здесь. — Она приподнимает подбородок. — Я узнаю это имя. Ты была первым прыгуном, да?

— Да, была.

— Отличная работа.

— Спасибо. — Я касаюсь рисунка птицы. — Послушай… Мне нужно поговорить с тобой… — Я бросаю взгляд на Уилла и Кристину. Я не могу сейчас загнать Тори в угол, они будут задавать вопросы. — Кое о чем. Когда-нибудь.

— Не уверена, что это хорошая идея, — тихо отвечает она. — Я сделала для тебя все, что могла, теперь ты должна разобраться с этим сама.

Я поджимаю губы. У нее есть информация, я знаю это. Если она не хочет поделиться ею сейчас, я должна найти способ поговорить с ней позже.

— Не хочешь сделать татуировку? — спрашивает она.

Мое внимание привлекает набросок птиц.

Когда я сюда вошла, я не собиралась делать татуировку или прокалывать что-либо.

Я знаю, что если поступлю так, это вобьет новый клин между мной и моей семьей, тот, который я никогда не смогу уничтожить. И если так будет и дальше продолжаться, вскоре клиньев между нами будет еще больше.

Но теперь я понимаю, что имела в виду Тори, говоря о том, что татуировка символизирует страх, который она преодолела… напоминание о том, где она была, и о том, где она сейчас.

Возможно, есть способ почтить мою старую жизнь, пока я привыкаю к новой.

— Да, — отвечаю я. — Эти три взлетающие птицы.

Я прикасаюсь к своей ключице, показывая путь их полета… к моему сердцу.

Одна на каждого члена семьи, оставленного мной.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— До тех пор, пока вас нечетное количество, один из вас драться не будет, — говорит Четыре, отходя от доски в тренажерном зале. Он смотрит на меня. Рядом с моим именем ничего нет. Узел в моем животе слабеет. Передышка.

— Фигово, — произносит Кристина, пихая меня локтем.

Ее локоть попадает прямо по ноющей мышце (этим утром у меня больше больных мышц, чем здоровых), и я вздрагиваю.

— Ой.

— Прости, — произносит она. — Смотри, я в паре с Танком.

Мы с Кристиной сидели вместе на завтраке, а до этого она ограждала меня от остальной части комнаты, пока я переодевалась.

У меня никогда не было такой подруги, как она.

Сьюзен скорее была подругой Калеба, а не моей, Роберт же и вовсе общался только с ней. Думаю, у меня вообще никогда не было друзей до этого момента. Невозможно иметь настоящие близкие отношения с людьми, которые не могут принимать помощь, или даже говорить о себе. Здесь такого не будет. Я знакома с Кристиной всего два дня, а знаю ее уже лучше, чем Сьюзен.

— Танком? — Я нахожу имя Кристины на доске, напротив него написано «Молли».

— Именно. У Питера и то намного более изящный вид, — говорит она, кивая на группу людей с другой стороны комнаты. Молли высока, как и Кристина, но на этом их сходство заканчивается. У нее широкие плечи, загорелая кожа и нос картошкой.

— Эти трое, — Кристина отмечает в толпе Питера, Дрю и Молли, — похоже, были неразлучны с тех пор, как выползли из матки. Ненавижу их.

Уилл и Ал стоят напротив друг друга на арене. Они держат руки возле лица, чтобы защитить себя, как учил нас Четыре, и перемещаются по кругу. Ал на полфута выше Уилла и вдвое шире.

Чем дольше я на него смотрю, тем отчетливее понимаю, что даже черты его лица огромны: большой нос, большие губы, большие глаза. Драка не продлится долго.

Я перевожу взгляд на Питера и его друзей. Дрю ниже Питера и Молли, но он крепко сложен, плечи его всегда сгорблены. У него красновато-рыжие волосы цвета старой моркови.

— Да что с ними не так? — спрашиваю я. — Питер — чистое зло.

— Когда мы были детьми, он устраивал драки с членами других фракций, а затем, когда взрослые приходили разбираться, плакал и выдумывал историю о том, что все начал другой ребенок. И, конечно, они верили ему, он же был из Искренности и не мог солгать. Какая ирония. — Кристина морщит нос и продолжает: — Дрю всего лишь его подпевала. Сомневаюсь, что он способен думать самостоятельно. А Молли… она из тех людей, которые поджигают муравьев с помощью лупы лишь для того, чтобы посмотреть, как те мучаются.

На арене Ал сильно ударяет Уилла в челюсть. Я вздрагиваю. В другом конце комнаты Эрик ухмыляется Алу, теребя один из гвоздиков в брови. Уилл отшатывается в сторону, прижимая к лицу одну руку и блокируя следующий удар Ала другой. Судя по его гримасе, блокировать удар столь же мучительно, сколь и получать его. Ал медленнее, но сильнее.

Питер, Дрю и Молли украдкой поглядывают в нашу сторону, а затем, склонив головы, начинают перешептываться.

— Думаю, они знают, что мы их обсуждаем, — говорю я.

— Ну и? Они и так в курсе, что я их ненавижу.

— В курсе? С чего бы?

Кристина изображает фальшивую улыбку и машет им. Я опускаю взгляд; на щеках появляется румянец. В любом случае, я не должна сплетничать. Сплетни — потворствование собственным желаниям.

Уилл ударяет Ала по ноге и тянет того вниз, сбивая на пол. Ал пытается высвободить ногу из захвата.

— Я сама им об этом сказала, — говорит она, улыбаясь сквозь стиснутые зубы.

Она смотрит на меня.

— Мы — Искренние — стараемся быть честными в своих чувствах. Много людей говорили мне, что я им не нравлюсь. И много, что нравлюсь. Кого это волнует?

— Просто… мы ведь не должны причинять людям боль, — говорю я.

— Мне нравится думать, что я помогаю им, ненавидя, — произносит она. — Я просто напоминаю им, что они далеко не подарок для человечества.

Я немного смеюсь над этим и снова сосредотачиваюсь на арене.

Уилл и Ал смотрят друг на друга чуть больше секунды… На их лицах написано сомнение. Уилл убирает светлые волосы с глаз. Они смотрят на Четыре так, будто ждут, когда он скажет им остановиться, но тот просто стоит, скрестив руки на груди, не реагируя.

В нескольких метрах от него Эрик сверяется со своими часами. После нескольких секунд ожидания он выкрикивает:

— По-вашему, это просто развлечение? Может нам еще перерыв на сон сделать? Деритесь друг с другом!

— Но… — Ал выпрямляется, опуская руки, и произносит: — Это что, будет оцениваться? После того, как мы закончим?

— Поединок завершится только тогда, когда один из вас не сможет продолжить, — изрекает Эрик.

— В соответствии с правилами Бесстрашия, — говорит Четыре, — также один из вас может сдаться.

Эрик прищуривается.

— В соответствии со старыми правилами, — произносит он. — По новым правилам сдаться не может никто.

— Храбрый человек признает чужую силу, — замечает Четыре.

— Храбрый человек не отступает.

Четыре и Эрик сверлят друг друга взглядами в течение нескольких секунд. Мне кажется, я смотрю на два типа Бесстрашных: благородного и безжалостного.

Но даже я понимаю, что в этой комнате Эрик — самый молодой лидер Бесстрашия, у которого есть авторитет.

Капли пота выступают на лбу Ала; он вытирает их тыльной стороной ладони.

— Это нелепо, — произносит он, качая головой. — Зачем мне его бить? Мы из одной фракции!

— О, ты думаешь, все будет так просто? — говорит Уилл, ухмыляясь. — Давай. Попробуй достать меня, копуша.

Уилл вновь поднимает руки. Я вижу решимость в его глазах, которой не было до этого. Он действительно верит, что может победить? Один удар, и Ал нокаутирует его. В смысле, если он, конечно, сможет задеть Уилла. Ал пытается ударить, и Уилл уклоняется, его лоб блестит от пота. Он пропускает другой удар, скользя вокруг Ала, и пинает его в спину. Ал наклоняется вперед и поворачивается.

В детстве я читала книгу о медведях гризли. Была там картинка, на которой один из них ревел, стоя на задних лапах, растопырив передние. Ал выглядит сейчас точно так же.

Он атакует Уилла, хватая его за руку, так, что тот не может вывернуться, и сильно ударяет в челюсть. Я вижу, как свет исчезает из глаз Уилла: светло-зеленых, цвета сельдерея.

Они закатываются, и напряжение покидает тело. Он выскальзывает из захвата Ала и мертвым грузом валится на пол.

Холод расползается вниз по моей спине и наполняет грудь. Глаза Ала расширяются, и он приседает рядом с Уиллом, рукой похлопывая его по щекам.

Комната затихает, поскольку мы ждем ответной реакции Уилла. Ее нет на протяжении нескольких секунд. Он просто лежит на полу с изогнутыми руками.

А затем он начинает шокировано моргать.

— Поднимай его, — велит Эрик. Он жадно смотрит на упавшее тело Уилла, будто это еда, а он голодал неделями. Его губы жестоко изгибаются.

Четыре поворачивается к доске и обводит имя Ала.

Победа.

— Следующие Молли и Кристина! — выкрикивает Эрик.

Ал закидывает руку Уилла себе на плечо и стаскивает его с арены.

Кристина хрустит суставами. Я желаю ей удачи, но не понимаю, как она может ей помочь. Кристина не слабая, но она намного худее Молли. Надеюсь, ее рост поможет.

На другом конце комнаты Четыре поддерживает Уилла, выводя его из комнаты.

Ал на мгновение замирает в дверях, смотря на то, как они уходят.

Я нервничаю из-за того, что Четыре ушел. Оставить нас наедине с Эриком — все равно, что нанять няню, у которой хобби — затачивание ножей.

Кристина забирает волосы. Они у нее длинной до подбородка, черные, заколотые сзади серебряной заколкой.

Она снова хрустит суставами, выглядя обеспокоенной: еще бы, кто бы ни нервничал, увидев, как Уилла утаскивают, словно тряпичную куклу.

Если противостояние в Бесстрашии заканчивается только одним стоящим на ногах, то я не думаю, что эта часть инициации для меня.

Была бы я Алом, возвышающимся над телом человека, зная, что это я уложила его на лопатки, или была бы Уиллом, лежащим беспомощной кучей? Эгоистично ли жаждать победы, или это храбро? Я вытираю потные ладони о штаны.

Я смотрю очень внимательно, когда Кристина ударяет Молли в бок. Молли ахает и скрипит зубами, как будто она вот-вот зарычит. Прядь черных волос падает ей на лицо, но она не убирает ее.

Ал стоит рядом со мной, но я слишком сосредоточенна на новой драке, чтобы смотреть на него или поздравлять с победой. Полагаю, именно этого он и ждет. Хотя не уверена.

Молли ухмыляется и без предупреждения ныряет вниз, руки ее вытянуты к животу Кристины. Она наносит сильный удар, сбивая ее, и прижимает к земле. Кристина сопротивляется, но Молли тяжелая, она даже не двигается с места. Она вновь наносит удар, и Кристина перемещает голову в сторону, но Молли только бьет снова и снова, пока ее кулак не попадает Кристине в челюсть, в нос и в рот.

Не задумываясь, я хватаю руку Ала и сжимаю ее так сильно, как только могу. Мне просто нужно нечто, за что я могу держаться.

Кровь стекает по лицу Кристины, на землю рядом с ее щекой. Это первый раз, когда я молюсь о том, чтобы кто-то потерял сознание. Но она не теряет. Кристина кричит и освобождает одну руку. Она ударяет Молли в ухо, лишая ее равновесия, и вырывается на свободу.

Кристина встает на колени, прикасаясь к своему лицу одной рукой. Кровь, текущая у нее из носа, густая и темная, покрывает ее пальцы за считанные секунды.

Она кричит снова и уползает подальше от Молли. По ее плечам я могу сказать, что она рыдает, но я еле слышу ее из-за пульсации в моих ушах.

Пожалуйста, потеряй сознание.

Молли бьет Кристину в бок, заставляя ее растянуться на спине. Ал освобождает руку и тянет меня к себе. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать.

У меня не было сочувствия к Алу в первую ночь, но я не настолько жестокая; вид Кристины, которая сжимает грудную клетку, заставляет меня хотеть встать между ней и Молли.

— Стоп! — вопит Кристина, когда Молли тянет ее за ногу назад, чтобы ударить снова. Она протягивает руку. — Стоп! Я… — она закашливается. — Я побеждена.

Молли улыбается, а я облегченно выдыхаю. Ал тоже вздыхает, его грудная клетка подымается и опадает рядом с моим плечом. Эрик идет к центру арены, его движения медленные, и останавливается над Кристиной, скрестив руки.

— Извини, что ты сказала? Ты побеждена? — спрашивает он тихо.

Кристина с усилием встает на колени. Когда она убирает свою руку с земли, там остается красный отпечаток ее ладони. Она зажимает нос, чтобы остановить кровотечение, и кивает.

— Вставай, — говорит он.

Если бы он кричал, я бы не чувствовала, что все внутри моего желудка так и просится наружу. Если бы он кричал, я бы знала, что крик — это худшее, что он планирует сделать. Но его голос тихий и спокойный. Он хватает Кристину за руку, рывком ставя ее на ноги, и тащит за дверь.

— За мной, — приказывает он остальным. И мы слушаемся.

Я чувствую рев реки, болью отдающийся в моей груди.

Мы стоим возле перил. Яма почти пуста, сейчас середина дня, хотя такое чувство, будто это ночь, и длится она уже несколько дней.

Если бы вокруг были люди, я сомневаюсь, что кто-нибудь из них помог бы Кристине.

Во-первых, мы с Эриком, а во-вторых, Бесстрашные имеют иные правила — правила, где жестокость не считается нарушением.

Эрик толкает Кристину к перилам.

— Залезай, — приказывает он.

— Что? — говорит она так, будто ожидая, что он смягчится, но ее широко открытые глаза и пепельного цвета лицо свидетельствуют о том, что она понимает: этого не будет. Эрик не отступит.

— Хватайся за перила, — повторяет Эрик, произнося каждое слово медленно и четко. — Если ты сможешь провисеть над пропастью пять минут, я забуду твою трусость. Если нет, я не позволю тебе продолжить посвящение.

Перила узкие и сделаны из металла. Брызги реки настигают их, делая скользкими и холодными. Даже если Кристина достаточно храбра, чтобы висеть на перилах в течение пяти минут, она не сможет удержаться. Либо она решит стать афракционером, либо рискнет жизнью.

Когда я закрываю глаза, я представляю, как она падает на острые камни внизу, и содрогаюсь.

— Хорошо, — говорит она, ее голос дрожит.

Она достаточно высокая, чтобы перекинуть ногу через перила. Свою дрожащую ногу. Она ставит ее на выступ и поднимает другую.

Повернувшись лицом к нам, она вытирает руки о штаны и держится за перила так крепко, что ее пальцы становятся белыми. Потом она спускает одну ногу с выступа. Затем вторую. Я вижу ее лицо между прутьями перил, полное решимости, губы сжаты. Рядом со мной Aл засекает время.

Первые полторы минуты Кристина справляется хорошо. Ее хватка вокруг перил тверда, руки не дрожат. Я начинаю думать, что она может сделать это и показать Эрику, как глупо было то, что он сомневался в ней. Но затем река бьется о стену, и белые брызги воды попадают на спину Кристины. Ее лицо ударяется о барьер, и она кричит.

Ее руки соскальзывают, и она удерживается лишь кончиками пальцев. Она пытается ухватиться поудобнее, но теперь ее руки влажные.

Если я помогу ей, Эрик позаботится о том, чтобы моя судьба была такой же, как и ее. Смогу ли я дать ей упасть, или я смирюсь с судьбой афракционера? И что хуже: сидеть, сложа руки, в то время как кто-то умирает, или быть изгнанной, но боровшейся. У моих родителей бы никогда не возникло проблем с ответом на этот вопрос.

Но я не мои родители.

Насколько мне известно, Кристина не плакала с тех пор, как мы сюда попали, но теперь ее лицо исказилось, а ее всхлипы громче, чем река.

Еще одна волна ударяет о стену, и брызги покрывают ее тело. Одна капля попадает мне на щеку. Руки Кристины вновь скользят, и на этот раз, одна из них падает с перил. Теперь она висит на четырех пальцах.

— Давай, Кристина, — говорит Ал, и его обычно тихий голос звучит неожиданно громко. Она переводит взгляд на него. Он продолжает: — Давай, хватайся заново. Ты можешь это сделать. Хватайся.

Буду ли я достаточно сильна, чтобы удержать ее? Будет ли стоить моих усилий попытка помочь ей, если я понимаю, что я слишком слаба, чтобы вытащить ее? Я знаю, что это за вопросы, — это оправдания. Причина, выдуманная человеком, может оправдать любое зло, вот почему так важно не полагаться на нее. Так говорил мой отец.

Кристина размахивается рукой, хватаясь за перила. Никто больше ее не подбадривает, но Ал складывает свои большие руки вместе и кричит, его глаза смотрят только на нее. Хотела бы и я так, хотела бы я хотя бы сдвинуться, но я лишь смотрю на нее и удивляюсь, как давно я стала настолько отвратительно эгоистичной.

Я смотрю на часы Ала. Прошло четыре минуты.

Он сильно толкает меня локтем в плечо.

— Давай же, — говорю я. Я могу лишь шептать. Я прочищаю горло. — Осталась одна минута, — произношу я снова, на этот раз громче.

Ладонь Кристины крепче хватает перила. Ее руки трясутся, и я удивляюсь, почему я до сих пор не замечала, как дрожит подо мной земля, размывая обзор.

— Давай, Кристина! — Мы с Алом говорим одновременно.

Я верю, я могу быть достаточно сильной, чтобы помочь ей. Я помогу ей. Если она еще раз соскользнет, я сделаю это. Еще одна волна брызгает на спину Кристины, и она вскрикивает, когда обе ее руки соскальзывают.

Крик вырвался из моего рта. Он звучит так, будто принадлежал кому-то другому.

Но она не падает. Она хватается за перекладины. Ее пальцы скользят вниз, до тех пор, пока я не перестаю видеть ее голову, видны только руки.

На часах Ала ровно пять минут.

— Пять минут уже прошли, — говорит он, практически выплевывая слова Эрику в лицо. Эрик проверяет собственные часы. Он наклоняет запястье, пока мой живот скручивает так, что я не могу дышать.

Когда я моргаю, я вижу, сестру Риты на тротуаре перед железнодорожными путями, чьи ноги согнуты под странным углом, я вижу Риту, кричащую и рыдающую, я вижу себя, вижу то, как я отворачиваюсь.

— Хорошо, — соглашается Эрик.

— Ты можешь подняться, Кристина, — говорит Ал, подходя к перилам.

— Нет, — останавливает его Эрик. — Она должна сделать это сама.

— Нет, не должна, — рычит Ал. — Она сделала то, что ты велел. Она не трусиха. Она доказала это, сделав то, что ты велел.

Эрик не отвечает.

Ал склоняется над перилами: он настолько высок, что может достать запястье Кристины. Она хватается за его предплечье. Ал тянет ее вверх. Его лицо напряженное и покрасневшее. Я подбегаю, чтобы помочь.

Я слишком низкая, чтобы сделать хоть что-то, как я и подозревала, но я хватаю Кристину под плечи, как только она достаточно высоко, а потом мы с Алом тащим ее через барьер.

Она падает на землю. Ее лицо все еще измазано в крови после боя, спина мокрая, а тело дрожит. Я встаю на колени около нее.

Она смотрит на меня, затем на Ала, и мы все облегченно выдыхаем.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Этой ночью я вижу сон, в котором Кристина вновь свисает с перил, в этот раз, держась пальцами ног, и кто-то кричит, что только Дивергент может ей помочь. Поэтому я бегу вперед, чтобы втянуть ее обратно, но кто-то пихает меня к краю, и я просыпаюсь прежде, чем разбиваюсь о скалы.

Вся в поту, шатаясь ото сна, я иду к ванной для девочек, чтобы принять душ и переодеться.

Когда я возвращаюсь, поперек моего матраса красным распылителем написано «Стифф». Это же написано буквами поменьше на кроватной раме и еще на подушке. Я смотрю вокруг, мое сердце бешено колотится от гнева. Питер стоит позади меня и, насвистывая, взбивает свою подушку. Тяжело поверить, что я могу ненавидеть кого-то, кто выглядит таким добрым: у него брови домиком и широкая белоснежная улыбка.

— Симпатично оформлено, — произносит он.

— Да что я тебе сделала? — требую я. Я хватаю простынь и сдергиваю ее с матраса. — Не знаю, заметил ли ты, но мы теперь в одной фракции.

— Не понимаю, о чем ты, — серьезно говорит он. Затем он переводит взгляд прямо на меня. — Но мы с тобой никогда не будем в одной фракции.

Меня трясет, пока я снимаю наволочку с подушки. Не злиться. Он хочет вывести меня из себя, он этого не получит. Но каждый раз, когда он взбивает свою подушку, я думаю о том, чтобы ударить его так же в живот.

Входит Ал, и я даже не прошу его: он просто подходит и разбирает постель вместе со мной. Позже мне придется еще оттереть саму кровать.

Ал несет стопку простыней к мусорному ведру, и затем мы вместе идем в тренажерный зал.

— Не обращай на него внимания, — советует Ал. — Он идиот, и если ты не будешь злиться, он перестанет, в конце концов.

— Да уж. — Я касаюсь щек. Они до сих пор горят сердитым румянцем. Я пытаюсь отвлечься. — Ты говорил с Уилом? — спокойно спрашиваю я. — После… Ну, ты знаешь.

— Да. С ним все в порядке. Он не сердится. — Ал вздыхает. — Теперь я навсегда запомнюсь, как первый парень, который холодно нокаутировал другого.

— Есть и худшие способы запомниться. По крайней мере, они не будут тебя наказывать.

— Но есть и лучшие способы. — Он подталкивает меня локтем и улыбается. — Например, будучи первым прыгуном.

Может, я и была первой прыгнувшей, но я подозреваю, что на том моя слава Бесстрашной и закончится.

Я прочищаю горло.

— Один из вас должен был проиграть, ты же знаешь. Если бы это был не он, это был бы ты.

— Но все же, я больше не хочу делать этого. — Ал качает головой, слишком много раз, слишком быстро. Он фыркает. — Правда не хочу.

Когда мы подходим к дверям тренировочной комнаты, я говорю:

— Но ты должен.

У него доброе лицо. Может, он слишком добр для Бесстрашных. Когда я вхожу, я бросаю взгляд на доску. Вчера мне не пришлось драться, но сегодня это неизбежно.

Когда я вижу свое имя, я замираю на полпути. Мой противник — Питер.

— О, нет, — говорит Кристина, которая присоединяется к нам позади. Ее лицо в синяках, и она выглядит так, будто изо всех сил старается не хромать. Когда она видит доску, она сминает обертку от кекса в своей руке. — Они это серьезно? Они действительно заставят тебя с ним бороться?

Питер почти на фут выше меня, и вчера он победил Дрю меньше чем за пять минут. Сегодня лицо Дрю скорее черно-синее, чем нормального цвета.

— Возможно, ты могла бы просто выдержать несколько ударов и сделать вид, что ты потеряла сознание? — предлагает Ал. — Никто тебя не осудит.

— Ага, — отвечаю я. — Возможно.

Я пристально разглядываю свое имя на доске. Я чувствую, как мои щеки становятся горячими. Ал и Кристина просто пытаются помочь мне, но тот факт, что они не верят, даже крошечным уголком своего сознания, что у меня есть шанс против Питера, раздражает меня.

Я стою в стороне, наполовину слушая Ала и Кристину, наполовину следя за поединком Молли и Эдварда. Он намного быстрее ее, поэтому, без сомнений, Молли сегодня не победит. Пока борьба продолжается, мое раздражение исчезает, и я начинаю нервничать.

Четыре велел нам вчера использовать слабости нашего противника, но, кроме его чрезвычайной нехватки привлекательных черт характера, у Питера их нет. Он достаточно высок, чтобы быть сильным, но не настолько большой, чтобы быть медлительным; он прекрасно подмечает чужие слабости; он порочен и не пожалеет меня.

Мне бы хотелось сказать, что он недооценивает меня, но это будет ложью. Как он и предполагает, я неопытна. Может, Ал прав, и я должна пропустить парочку ударов, и изобразить отключку? Но я не могу сдаться. Я не могу позволить себе стать последней в рейтинге.

К тому времени, когда Молли поднимается с пола, благодаря Эдварду выглядя полуживой, мое сердце бьется настолько сильно, что я чувствую его стук даже кончиками пальцев.

Я не могу вспомнить, как стоять.

Я не могу вспомнить, как драться.

Я иду к центру арены, и мои внутренности скручивает, когда Питер подходит ко мне. Он выше, чем я думала, мышцы рук напряжены. Он улыбается мне. Интересно, будет ли лучше, если он вырубит меня? Сомневаюсь.

— С тобой все в порядке, Стифф? — интересуется он. — Ты выглядишь так, как будто сейчас заплачешь. Буду с тобой поласковее, если разревешься.

За плечами Питера я вижу Четыре, стоящего в дверях со скрещенными руками. Его лицо кривится, будто он только что проглотил что-то кислое. Рядом с ним Эрик, постукивающий ногой по полу быстрее, чем бьется мое сердце.

Секунду мы с Питером стоим, уставившись друг на друга, и в следующее мгновение Питер сгибает локти, поднимая руки к лицу. Колени также согнуты, будто он готов к прыжку.

— Давай же, Стифф, — говорит он, сверкая глазами. — Всего одна маленькая слезинка. Может, чуть-чуть мольбы.

Мысль о том, чтобы умолять Питера о пощаде, вызывает у меня во рту вкус желчи, и, действуя импульсивно, я ударяю его в бок. Я бы достала его, если бы он не перехватил мою ногу и не дернул вперед, выводя меня из равновесия. Я шлепаюсь на спину и подтягиваю освобожденную ногу, с трудом поднимаясь. Я должна остаться стоять, чтобы он не мог пнуть меня по голове. Это единственное, о чем я могу думать.

— Хватит с ней в игрушки играть, — резко говорит Эрик. — У меня нет в запасе целого дня.

Озорной взгляд Питера исчезает. Его рука дергается, и я чувствую боль удара по челюсти, которая распространяется по всему лицу. Обзор по краям темнеет, в ушах стоит звон.

Я моргаю и клонюсь в сторону, пока комната вертится и покачивается. Я не запоминаю момент, когда он подходит ко мне снова. Я слишком шокирована, чтобы сделать хоть что-то, но все же я держусь от него на расстоянии… на том, какое позволяет арена.

Он бросается ко мне и сильно ударяет в живот. Его нога выталкивает воздух из моих легких, и это больно. Больно настолько, что я не могу дышать, хотя, скорее всего, это от удара… Не знаю, я просто падаю.

Нужно встать — единственная моя мысль. Я поднимаюсь, но Питер уже здесь. Он сгребает меня за волосы одной рукой, а другой ударяет в нос. Эта боль иная, меньше похожа на вспышку, больше на треск, отдающий в мозг, окрашивающий мир в разнообразные цвета: синий, зеленый, красный. Я стараюсь прогнать ее, моя рука ударяется об его, и он бьет меня снова, на этот раз по ребрам.

Мое лицо становится мокрым. Нос в крови. Наверное, кровь сильно течет, но у меня слишком кружится голова, чтобы посмотреть вниз.

Он пихает меня, и я вновь падаю, скребя руками по земле, моргая… Вялая, медлительная, разгоряченная.

Я кашляю и подтягиваю к себе ноги. Мне действительно нужно полежать, потому что комната вращается слишком быстро. А Питер вращается вокруг меня. Я центр вращения планеты, единственное, что неподвижно.

Что-то ударяет меня в бок, и я опять едва не падаю.

Держись на ногах, на ногах!

Я вижу твердую массу напротив меня — тело. Я бью изо всех сил, и мой кулак поражает что-то мягкое. Питер едва ли охает и, тихонько посмеиваясь, ударяет ладонью по моему уху. Я слышу звон и пытаюсь сморгнуть черные пятна с глаз. Как они вообще туда попали?

Боковым зрением я вижу, как Четыре толкает дверь и выходит. Очевидно, этот поединок недостаточно интересен для него. Или, может, он собирается узнать, почему все вертится, словно волчок, и я не виню его. Я тоже хочу знать ответ.

Мои колени подгибаются, и я чувствую прохладу пола на своей щеке. Что-то врезается в мой бок, и я впервые кричу. Этот высокий пронзительный визг принадлежит кому-то другому, не мне. Что-то вновь врезается в мой бок, и я совсем перестаю видеть. Все, что у меня перед глазами, — огоньки.

Кто-то кричит:

— Достаточно!

И я думаю слишком о многом и ни о чем одновременно.

Когда я прихожу в себя, я почти ничего не чувствую, но голова как в тумане, будто ее набили хлопковыми шариками.

Я знаю, что проиграла, и единственная вещь, держащая боль в рамках разумного, состоит в том, что она мешает думать ясно.

— Ее глаза уже почернели? — спрашивает кто-то.

Я открываю глаз, другой остается закрытым, как будто его склеили.

Справа от меня сидят Уилл и Ал. Кристина сидит слева на кровати с пачкой льда у своего подбородка.

— Что у тебя с лицом? — спрашиваю я. Мои губы кажутся мне неуклюжими и слишком большими.

Она смеется.

— Кто бы говорил. Нам заказать повязку на глаз?

— Ну, что случилось с моим лицом, я уже в курсе, — произношу я. — Я ведь там была. Вроде того.

— Неужели ты только что пошутила, Трис? — ухмыляясь, произносит Уилл. — Мы должны чаще давать тебе болеутоляющее, если ты от него такая забавная. Кстати, ответ на твой вопрос: я побил ее.

— Поверить не могу, что ты не смогла победить Уилла, — говорит Ал, качая головой.

— Что? Он хорош, — пожимая плечами, отвечает Кристина.

— Плюс, я, похоже, наконец-то научился, как перестать проигрывать. Просто не надо давать людям бить себя в челюсть. Я думал, ты тоже должна быть в курсе. — Уилл подмигивает Кристине. — Теперь я знаю, почему ты не выбрала Эрудицию. Напряг с мозгами, да?

— Как себя чувствуешь, Трис? — спрашивает Ал. Его глаза темно-коричневые, почти в цвет кожи Кристины. Щека выглядит жесткой, будто бы он не брился, и у него теперь есть бородка. Трудно поверить, что ему всего шестнадцать.

— Ну, — говорю я, — я просто хочу остаться здесь навечно и никогда больше не видеть Питера.

Но я не знаю, где это — «здесь». Я нахожусь в большой узкой комнате с рядом кроватей по обеим сторонам. Между некоторыми кроватями есть занавески. С правой стороны комнаты медсестринский пункт.

Должно быть, сюда отправляют больных и раненых Бесстрашных. Женщина сбоку смотрит на нас через стекло. Никогда не видела медсестер с таким количеством пирсинга в ушах. Некоторые Бесстрашные вызываются волонтерами в работах, обычно предназначенных другим фракциям. В конце концов, Бесстрашным нет смысла идти в городскую больницу каждый раз, когда они ранены.

Мне было шесть лет, когда я впервые побывала в больнице. Моя мать упала на тротуар перед нашим домом и сломала руку. Я расплакалась, услышав ее крик, а Калеб, ни сказав не слова, просто побежал за отцом.

В больнице женщина из Дружелюбия в желтой рубашке и с чистыми ногтями измерила давление матери и с улыбкой вправила ей кость. Я помню, как Калеб говорил ей, что на поправку уйдет всего лишь месяц, потому что у нее была трещина. Я думала, что он заверял ее, потому что это то, что делают самоотверженные люди, но теперь мне интересно, может быть, он это где-то вычитал? Все ли его склонности Отреченного были скрытыми способностями Эрудита?

— Не беспокойся о Питере, — говорит Уилл. — Его, в конце концов, побьет Эдвард, который изучал рукопашный бой с тех пор, как нам исполнилось по десять лет. Для развлечения.

— Хорошо, — говорит Кристина. Она переводит взгляд на часы. — Я думаю, что мы опаздываем ужин. — Хочешь, чтобы мы остались здесь, Трис?

Я мотаю головой.

— Со мной все в порядке.

Кристина и Уилл встают, но Ал машет им вперед. От него приятно пахнет: чем-то сладким и свежим, похожим на шалфей и лимонную траву. Когда он мечется и ворочается ночью, я улавливаю отзвук этого запаха и знаю, что его мучают кошмары.

— Я просто хотел сказать, что ты пропустила объявление Эрика. Мы идем на практику завтра… к забору, чтобы узнать о работе Бесстрашных, — говорит он. — Мы должны быть в поезде в восемь пятнадцать.

— Хорошо, — говорю я. — Спасибо.

— И не обращай внимания на Кристину. Твое лицо выгляди не так уж плохо. — Он слегка улыбается. — Я хочу сказать, что оно выглядит хорошо. Оно всегда выглядит хорошо. Я имею в виду… ты выглядишь храброй. Бесстрашной. — Его глаза избегают моих, и он чешет затылок. Кажется, тишина заполняет все пространство между нами.

Это все, конечно, мило… то, что он сказал, но все его действия, похоже, говорят громче его слов. Надеюсь, я ошибаюсь.

Ал не должен мне нравиться, мне никто не должен нравиться — это слабость.

Я растягиваю рот в улыбке настолько, насколько позволяют мне мои израненные щеки, надеясь, что это разрядит обстановку.

— Надо дать тебе отдохнуть, — произносит Ал. Он встает, чтобы уйти, но я успеваю схватить его за запястье.

— Ал, ты в порядке? — говорю я. Он молча смотрит на меня, и я добавляю: — В смысле, становится легче?

— Ох… — Он пожимает плечами. — Немного.

Он высвобождает свою руку и запихивает ее в карман. Вопрос, должно быть, смутил его, так как я никогда раньше не видела его таким покрасневшим.

Если бы я проводила ночи, рыдая в подушку, я бы тоже была слегка смущена. По крайней мере, когда я плачу, я знаю, как это скрыть.

— Я проиграл Дрю. После твоего поединка с Питером. — Он смотрит на меня. — После нескольких ударов я упал и не поднимался. Даже тогда, когда должен был. Я полагаю… Я полагаю, после того, как я побил Уилла, если я проиграю всем остальным, то не буду последним в рейтинге, но при этом никогда и никому больше не буду причинять боль.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

Он смотрит вниз.

— Я просто не могу сделать это. Наверное, это значит, что я трус.

— Ты не трус из-за того, что просто не хочешь причинять людям боль, — говорю я, потому что знаю, что это правильные слова, даже если я не уверена в них. На мгновение мы оба смотрим друг на друга. Возможно, я хотела сказать именно это. Если он трус, то не потому, что не наслаждается причиненной болью. А потому, что отказывается действовать.

Он кидает на меня полный боли взгляд и говорит:

— Думаешь, наши семьи навестят нас? Они говорят, что семьи перешедших никогда не приходят в День Посещений.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Я все думаю, хорошо или плохо будет, если они придут.

— Мне кажется, плохо.

Он кивает.

— Да, это слишком трудно.

Он еще раз кивает, как будто подтверждая сказанное, и уходит.

Меньше чем через неделю инициированные в Отречении будут в состоянии посетить свои семьи впервые после Церемонии Выбора. Они пойдут домой, сядут в гостиной и смогут впервые пообщаться со своими родителями как взрослые.

Я всегда ждала этого дня. Я всегда думала о том, что скажу матери и отцу, когда мне будет позволено задавать вопросы за обеденным столом.

Меньше чем через неделю, инициированные, рожденные в Бесстрашии, найдут свои семьи в Яме или в застекленном здании, возвышающемся над остальными строениями, и будут делать то, что делают Бесстрашные, когда они воссоединяются. Не удивлюсь, если они по очереди кидают ножи в головы друг друга.

А перешедшие инициированные смогут снова увидеть своих простивших их родителей. Подозреваю, что моих среди них не будет. Не после слез моего отца из-за случившегося на церемонии. Не после того, как оба их ребенка бросили их.

Может, если бы я рассказала им, что я Дивергент, что я запуталась в своем выборе, они бы поняли. Может, они бы помогли мне разобраться в том, что такое быть Дивергент, в том, что это значит и почему это опасно.

Но я не доверю им эту тайну, так что, я никогда этого не узнаю. Я стискиваю зубы, поскольку глаза начинают слезиться. Я сыта этим по горло. Я сыта по горло слезами и слабостью. Но я не могу ничего сделать, чтобы прекратить их. Кажется, я начинаю дремать, а возможно и нет. Тем не менее, позже этой ночью я выскальзываю из комнаты и возвращаюсь в общую спальню. Хуже того, что из-за Питера я попала в больницу, было бы только остаться там из-за него на всю ночь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Следующим утром я не слышу сигнала подъема, шарканья ног и разговоров, пока остальные посвященные собираются. Я просыпаюсь, когда Кристина трясет меня за плечо одной рукой и похлопывает по щеке другой.

Она уже одета в черную куртку, под горло застегнутую на молнию. Если у нее и остался синяк после вчерашней драки, из-за ее темной кожи его сложно рассмотреть.

— Пошли, — говорит она. — Встаем и в атаку.

Мне снилось, что Питер привязал меня к стулу и пытает, спрашивая, не Дивергент ли я. Я ответила, что нет, и он бил меня, пока я не сказала правду. Я проснулась с мокрыми щеками.

Я хочу что-нибудь сказать, но в состоянии лишь застонать. Мое тело болит так сильно, что невозможно дышать. Не помогает и то, что ночные рыдания сделали мои глаза опухшими.

Кристина протягивает мне руку. На часах восемь утра. В восемь пятнадцать нам велели быть на путях.

— Я сбегаю и принесу что-нибудь на завтрак. А ты просто… собирайся. Похоже, это займет некоторое время, — говорит она.

Я ворчу. Стараясь не сгибаться в талии, я нащупываю в прикроватном ящике чистую рубашку. К счастью, чтобы насладиться моими усилиями, Питера рядом нет.

С уходом Кристины спальня оказывается пустой. Я расстегиваю рубашку и рассматриваю свой бок, покрытый синяками. На секунду цвета завораживают меня: ярко-зеленый, темно-синий и коричневый.

Я переодеваюсь так быстро, как только могу, и оставляю волосы распущенными, я не могу поднять руку, чтобы завязать их сзади. Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале на задней стенке и вижу незнакомку.

Она такая же светловолосая, как и я, у нее такое же узкое лицо, но на этом сходство заканчивается. У меня нет черных глаз, растрескавшейся губы и кровоподтека на подбородке. Я не бледна, словно простыня. Она никак не может быть мной, невзирая на то, что движется тогда же, когда и я.

К тому времени, когда Кристина возвращается, держа в обеих руках по маффину, я сижу на кровати, глядя на свои незашнурованные кроссовки. Чтобы завязать их, мне нужно нагнуться. Когда я нагнусь, будет больно. Но Кристина просто передает мне маффин и приседает передо мной, чтобы завязать шнурки.

Благодарность зарождается в моей груди, теплая и немного мучительная. Наверное, в каждом есть немного от Отречения, даже если они не знают об этом.

Во всех, кроме Питера.

— Спасибо, — благодарю я.

— Ну, мы бы так и не убрались отсюда вовремя, если бы тебе пришлось завязывать их самой. Давай уже. Ты же можешь идти и есть одновременно?

Мы быстро шагаем по Яме. Я кусаю маффин со вкусом банана и орехов. Моя мама когда-то пекла типа таких для афракционеров, но я никогда их не пробовала. В тот момент я была уже слишком взрослая, чтобы меня баловали.

Я не обращаю внимания на то, как что-то сжимается у меня в животе каждый раз, когда я думаю о матери, и я наполовину иду, наполовину бегу за Кристиной, которая забывает, что ее ноги длиннее моих.

Мы поднимаемся из Ямы к застекленному зданию и бежим к выходу. Каждый шаг отдается болью в ребрах, но я не замечаю этого. Мы добираемся до путей тогда же, когда прибывает поезд, сопровождаемый ревущим гудком.

— Почему так долго? — спрашивает Уилл, стараясь перекричать оглушительный звук.

— Коротконожка тут за ночь резко постарела, — говорит Кристина.

— Ой, заткнись.

Это только наполовину шутка.

Четыре стоит перед группой так близко к рельсам, что, если бы он двинулся вперед хотя бы на дюйм, поезд прихватил бы его нос с собой. Он отступает назад, позволяя другим прыгнуть первыми.

Уилл забирается в поезд с некоторым трудом, приземляясь сначала на живот, а затем подтягивая ноги. Четыре хватается за поручень на боку вагона и с легкостью втягивает себя, будто ему не приходится иметь дело с шестью футами. Я бегу рядом с поездом, дрожа, а затем стискиваю зубы и хватаюсь за поручень. Это будет больно. Ал хватает меня под руки и легко втягивает в вагон. Боль простреливает бок, но это длится лишь секунду.

За ним я вижу Питера, и мои щеки пылают. Ал просто хотел помочь, поэтому я улыбаюсь ему, но я мечтаю о том, чтобы люди не желали быть такими милыми. Как будто у Питера и так уже не достаточно причин доставать меня.

— Как себя чувствуешь? — интересуется Питер, даря мне взгляд полный ложного сочувствия: уголки его губ опущены, брови домиком. — Может, ты немного… Стифф[3]?

Он взрывается хохотом от своей собственной шутки, и Молли с Дрю присоединяются к нему. Молли смеется отвратительно, все время фыркая и тряся плечами, а Дрю тихонько, потому что, похоже, он страдает от боли.

— Нам всем внушает страх твое невероятное остроумие, — произносит Уилл.

— Ага, ты уверен, что не принадлежишь Эрудиции, Питер? — добавляет Кристина. — Я слышала, что они не возражают против маменькиных сынков.

Четыре, стоящий в дверном проеме, начинает говорить прежде, чем Питер успевает ответить:

— Мне придется слушать ваши препирательства на протяжении всего пути до забора?

Все затихают, и Четыре поворачивается обратно к двери состава. Он держится за поручни с обеих сторон, его руки широко расставлены, и он наклоняется вперед, так, что его тело, по большей части, вне поезда, хотя ноги остаются внутри. Ветер прижимает его рубашку к груди.

Я стараюсь смотреть не на него, а на то, мимо чего мы проезжаем: моря, обломков заброшенных зданий, которые становятся меньше, когда мы оставляем их позади. Но примерно каждую пару секунд мои глаза возвращаются к Четыре. Я не знаю, что я ожидаю увидеть, или что хочу увидеть… или чего не хочу. Это получается непроизвольно.

Я спрашиваю Кристину:

— Как думаешь, что там? — Я киваю на дверной проем. — В смысле, за забором?

Она пожимает плечами.

— Фермы, наверное.

— Да, но я имею в виду… за фермами. От чего мы защищаем город?

Она таинственно шевелит пальцами около моего лица.

— От монстров!

Я закатываю глаза.

— У нас даже не было охраны у забора пять лет назад, — говорит Уилл. — Помните, как охранники из Бесстрашных патрулировали секцию афракционеров?

— Да, — отвечаю я. А еще я помню, что мой отец был среди тех, кто голосовал за то, чтобы убрать Бесстрашных с территории афракционеров в городе. Он говорил, что за бедными нет необходимости присматривать, они нуждаются только в помощи, и мы можем им помочь. Но мне лучше не упоминать об этом здесь и сейчас.

Это одна из многих вещей, которые Эрудиты бросают нам в лицо в качестве доказательств некомпетентности Отреченных.

— Да, — говорит он. — Полагаю, ты часто их видела.

— Почему ты так думаешь? — спрашиваю я немного резко. Я не хочу, чтобы меня ассоциировали с афракционерами.

— Потому что вы вынуждены были проезжать мимо сектора афракционеров, когда отправлялись в школу, разве нет?

— Ты что, запоминал карту города просто забавы ради? — спрашивает Кристина.

— Ну, да, — отвечает Уилл, выглядя озадаченным. — А вы разве нет?

Поезд тормозит, издавая резкий визг, и все мы накреняемся вперед, когда он замедляется. Я благодарна этому движению, оно разряжает обстановку. Обветшалые здания исчезли, их сменили желтые поля и железнодорожные пути.

Поезд останавливается под навесом. Я спускаюсь на траву, держась за поручень, чтобы не упасть. Передо мной витиеватый железный забор с колючей проволокой наверху. Когда я прохожу немного вперед, я замечаю, что он продолжается дальше, чем я могу видеть, скрываясь за горизонтом. За забором деревья. Большинство из них мертвы, но есть и зеленые. С другой стороны забора на мили вокруг растянулась вооруженная охрана Бесстрашных.

— Идите за мной, — говорит Четыре.

Я шагаю возле Кристины. Я не хочу признаться в этом даже себе, но мне спокойнее рядом с ней. Если Питер начнет издеваться надо мной, она встанет на мою защиту. Я ругаю себя за такую трусость. Нападки Питера не должны меня задевать, мне необходимо сосредоточиться на том, чтобы стать лучше в сражениях, а не думать, как плохо у меня получилось вчера. И я должна быть готова и способна защитить себя самостоятельно, а не полагаться на других людей, которые сделают это за меня.

Четыре отводит нас к воротам, распахнутым на ширину дома, и открывающим вид на широкую дорогу, которая ведет в город. Когда я в детстве приезжала сюда со своей семьей, мы добирались на автобусе до ферм Дружелюбия, где проводили целый день все в поту, собирая помидоры. Мой желудок сворачивается.

— Если в конце посвящения вы не войдете в пятерку лучших, то, скорее всего, окажетесь здесь, — говорит Четыре, подходя к воротам. — В качестве охранников периметра. Есть, конечно, надежда на повышение, но совсем крошечная. Вам позволят патрулирование за пределами ферм Дружелюбия, но…

— А зачем вообще нужны охранники? — спрашивает Уилл.

Четыре пожимает плечами.

— Полагаю, ты узнаешь, если окажешься в их числе. Как я уже сказал, по большей части те, кто в молодости охранял забор, так и охраняют забор. Если тебе станет легче, некоторые из них настаивают на том, что это не так плохо, как кажется.

— Ну да. По крайней мере, им не приходится водить автобусы или убирать за другими людьми мусор, как афракционерам, — шепчет Кристина мне в ухо.

— Какой рейтинг был у тебя? — спрашивает Питер Четыре.

Я не ожидаю от Четыре ответа, но он невозмутимо смотрит на Питера и говорит:

— Я был первым.

— И ты выбрал это? — Темно-зеленые глаза Питера широко распахнуты. Я бы могла подумать, что они невинны, если бы не знала, какой он ужасный человек. — Почему ты не выбрал работу в правительстве?

— Я не хотел, — ровным голосом отвечает Четыре.

Я вспоминаю, что он говорил в первый день о работе в диспетчерской, где Бесстрашные следят за безопасностью города. Но мне нелегко представить его там, в окружении компьютеров. По мне, так он принадлежит тренировочной комнате.

Мы изучали работы фракций в школе. У Бесстрашных небольшой выбор. Мы можем патрулировать забор или работать над охраной нашего города. Мы можем обслуживать других Бесстрашных, нанося татуировки или изготавливая оружие, а иногда и сражаясь друг с другом для развлечения. Еще мы можем работать на лидеров Бесстрашных. Это звучит, как самый лучший вариант для меня. Единственная проблема — мой рейтинг ужасен. И я могу стать афракционером уже к концу первого этапа.

Мы останавливаемся рядом с воротами. Несколько охранников Бесстрашных смотрят в нашу сторону. Но большинство слишком заняты открытием дверей, которые в два раза выше их и в несколько раз шире, чтобы пропустить грузовик.

На голове водителя шляпа, на лице борода и улыбка. Он останавливается прямо у ворот и выходит из кабины. Задняя часть грузовика открыта, и там, среди ящиков, сидит несколько Дружелюбных.

Я присматриваюсь к ящикам: в них лежат яблоки.

— Беатрис? — спрашивает парень из Дружелюбных. Я рывком поворачиваю голову на звук своего имени. Один из Дружелюбных стоит в задней части грузовика. Кудрявый блондин со знакомым мне носом: широким на конце и узкий у переносицы.

Роберт.

Я пытаюсь вспомнить его на Церемонии Выбора, но в голове лишь звук моего сердца. Кто еще перешел? Сьюзен? Еще какие-нибудь Отреченные? Если у Отречения проблемы, то это наша вина… Роберта, Калеба и моя. Моя. Я прогоняю эту мысль из головы.

Роберт прыгает с грузовика. Он одет в серую футболку и голубые джинсы. После секундного колебания он идет ко мне и заключает меня в объятья. Я напрягаюсь. Только Дружелюбные обнимают друг друга в знак приветствия. Я не шевелюсь, пока он не отпускает меня. Его улыбка исчезает, когда он смотрит на меня снова.

— Беатрис, что с тобой случилось? Что с твоим лицом?

— Просто тренировка. Ничего особенного.

— Беатрис? — спрашивает гнусавый голос рядом со мной. Молли скрещивает руки на груди и смеется. — Это твое настоящее имя, Стифф?

Я смотрю на нее.

— А от чего, по-твоему, сокращение «Трис»?

— Ой, даже не знаю… от «слабачка»? — Она наигранно задумчиво касается своего подбородка. Если бы ее подбородок был больше, он мог бы уравновесить огромный нос, но он слабо выражен и почти сливается с шеей. — А, нет, извини, оно не начинается с «Трис». Ошибочка.

— Нет смысла ругаться, — тихо говорит Роберт. — Я Роберт, а ты?..

— Кое-кто, кого совершенно не волнует, как тебя зовут. Почему бы тебе не вернуться обратно в грузовик? Нам запрещено брататься с членами других фракций.

— Почему бы тебе просто не отойти от нас?

— Ой, и правда. Не хочу вставать между тобой и твоим парнем, — говорит она, отходя и улыбаясь.

Роберт смотрит на меня печально.

— Не похоже на то, что они очень милые люди.

— Некоторые из них такие.

— Знаешь, ты можешь вернуться домой. Я уверен, Отреченные сделают исключение для тебя.

— С чего ты решил, что я хочу домой? — спрашиваю я, мои щеки пылают. — Думаешь, я не могу справиться с этим?

— Нет, я имел в виду не это, — качает он головой. — Дело не в том, что ты не можешь, просто ты не должна. Ты должна быть счастливой.

— Это то, что я выбрала. Именно это. — Я смотрю Роберту за спину. Бесстрашные охранники, похоже, закончили исследовать грузовик. Бородатый мужчина залезает обратно в кабину и закрывает за собой дверь. — Кроме того, Роберт, цель моей жизни не просто… быть счастливой.

— А не было бы проще, если бы она была такой? — спрашивает он.

Прежде чем я успеваю ответить, он касается моего плеча и отходит к грузовику. Девушка в кузове держит банджо на коленях. Она начинает бренчать, пока Роберт поднимается. Как только он оказывается внутри, грузовик трогается с места, унося с собой звуки ее игры и голоса.

Роберт поворачивается ко мне, и вновь я вижу в своем воображении другой вариант возможной жизни. Я вижу себя, сидящей в кузове грузовика, подпевающей этой девушке, хотя до этого я никогда не пела, смеющейся над собой, непопадающей в ноты, лазающей по деревьям за яблоками… всегда в мире, всегда в безопасности.

Бесстрашные охранники закрывают за собой ворота, запираясь снаружи. Я закусываю губу. Зачем им охранять ворота снаружи, а не внутри? Больше похоже на то, что они не хотят не впустить кого-то, они хотят удержать нас внутри. Я выбрасываю эту мысль с головы. Это глупо.

Спустя мгновение Четыре отходит от забора, у которого он разговаривал с Бесстрашной женщиной-стражем с ружьем на плече.

— Я беспокоюсь, что у тебя есть склонность к принятию неразумных решений, — говорит он, поравнявшись со мной.

Я скрещиваю руки на груди.

— Это был двухминутный разговор.

— Не думаю, что краткость вашей беседы влияет на мое беспокойство. — Он хмурится и касается кончиками пальцев моего синяка у глаза. Я чуть отстраняюсь, но он не убирает руку. Вместо этого он наклоняет голову и вздыхает.

— Знаешь, если бы ты научилась атаковать первой, ты могла бы справиться лучше.

— Атаковать первой? Как это поможет?

— Ты быстрая. Если ты сможешь сделать несколько хороших ударов, прежде чем они поймут, что происходит, ты могла бы победить. — Он пожимает плечами, и опускает руку.

— Я удивлена, что ты вообще в курсе, — отвечаю я спокойно. — Ты ведь ушел на середине моего первого и единственного боя.

— Это не было тем, на что я хотел смотреть, — говорит он.

Что это должно означать?

Он прочищает горло:

— Похоже, следующий поезд уже здесь. Пора идти, Трис.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Я заползаю на матрас и вздыхаю. Прошло уже два дня с момента моей схватки с Питером, и мои синяки становятся фиолетовым. Раньше каждое движение причиняло боль, сейчас же мне стало намного легче, но я все еще далека от исцеления.

Несмотря на то, что я ранена, сегодня мне пришлось драться снова. К счастью, в этот раз моим соперником была Мира, которая не может нанести хороший удар, пока противник следит за ее рукой. В течение первых двух минут я неплохо ее стукнула. Она упала и не смогла продолжить из-за головокружения. Я должна бы была ликовать, но нет ничего похвального в победе над девушкой, вроде Миры.

Когда моя голова касается подушки, дверь спальни открывается, и комнату наводняют люди с фонариками. Я сажусь, чуть не ударившись головой о спинку кровати надо мной, и щурюсь, пытаясь понять в темноте, что происходит.

— Подъем! — кричит кто-то. Из-за света фонаря за его головой кольца в ушах начинают блестеть. Эрик. Он в окружении других Бесстрашных, некоторых я видела в Яме, другие мне неизвестны. Четыре стоит среди них.

Его глаза перемещаются к моим и останавливаются. В ответ я пялюсь на него и не замечаю, что все посвященные вокруг меня поднимаются с кроватей.

— Ты оглохла, Стифф? — спрашивает Эрик.

Я прихожу в себя и выскальзываю из-под одеяла. Хорошо, что я сплю полностью одетой, а вот Кристина стоит рядом с нашими койками в одной рубашке, ее длинные ноги оголены. Она складывает руки на груди и пристально смотрит на Эрика. Неожиданно мне хочется научиться так же нагло смотреть на кого-то, будучи едва одетой, но я никогда не буду на это способна.

— У вас пять минут, чтобы одеться и встретить нас на путях, — говорит Эрик, — у нас новое путешествие.

Я обуваюсь и, морщась, бегу за Кристиной по пути, ведущему к поезду. Капля пота катится по моему затылку, когда мы бежим вдоль стен Ямы, расталкивая проходящих мимо участников на нашей дороге. Не похоже, чтобы они были удивлены видеть нас. Интересно, сколько безумных, бегущих куда-то людей, они видят в неделю?

Мы несемся прямо за остальными Бесстрашными. Рядом с путями навалена черная куча…

— Мы собираемся стрелять в кого-то? — шипит мне в ухо Кристина.

Рядом с кучей стоят коробки с чем-то, похожим на боеприпасы. Я осторожно приближаюсь, чтобы прочитать надпись на коробке. «Пейнтбол», вижу я.

Никогда не слышала ни о чем подобном, но название говорит само за себя. Я смеюсь.

— Каждый должен взять оружие! — кричит Эрик.

Мы устремляемся к куче. Я стою ближе всех и беру первое попавшееся ружье, оно тяжелое, но не настолько, чтобы я не могла его поднять, и хватаю коробку с шариками. Пихаю коробку в карман и перебрасываю ружье через спину: ремень перекрещен на груди.

— И когда? — спрашивает Эрик Четыре.

Четыре проверяет часы.

— С минуты на минуту. Сколько времени тебе понадобится, чтобы запомнить расписание поезда?

— Зачем мне это, если у меня есть ты? — говорит Эрик, толкая Четыре в плечо.

Свет огней появляется вдали слева от меня. Становясь ярче по мере приближения, он освещает лицо Четыре, отбрасывая тень на его небольшие ямочки на щеках.

Четыре первый взбирается на поезд, а я бегу за ним, не дожидаясь, когда Кристина, Уилл или Ал догонят меня. Четыре оборачивается, когда я падаю на ступени и протягивает мне руку. Я хватаю ее, и он затаскивает меня внутрь. Даже мышцы его предплечья тугие, сильные.

Я быстро прохожу, не глядя на него, и сажусь с другой стороны вагона.

Когда все собираются, Четыре начинает говорить.

— Мы разделимся на две команды для игры в захват флага. В каждой команде будет равное количество участников: рожденных и перешедших. Одна команда выйдет первой и найдет место, чтобы спрятать свой флаг. Затем вторая команда сделает то же самое. — Вагон качается, и Четыре хватается за дверной проем, чтобы удержать равновесие. — Это традиция Бесстрашных, поэтому советую воспринимать все всерьез.

— Что мы получим в случае победы? — выкрикивает кто-то.

— Это звучит, как вопрос, который настоящий Бесстрашный задавать бы не стал, — говорит Четыре, приподнимая бровь. — Конечно же, вы получите победу.

— Мы с Четыре будем вашими капитанами, — говорит Эрик. Он смотрит на Четыре: — Сначала поделим перешедших?

Я откидываюсь назад. Если они будут выбирать нас, я стану последней, могу поспорить.

— Начинай, — говорит Четыре.

Эрик пожимает плечами:

— Эдвард.

Четыре опирается на дверь и кивает. Его глаза становятся ярче из-за лунного света. Он быстро просматривает группу перешедших и без раздумий говорит:

— Стифф.

Слабый скрытый смех наполняет вагон. Кровь приливает к моим щекам. Даже не знаю, злиться на людей, смеющихся надо мной, или гордиться тем, что меня он выбрал первой.

— Объяснишь? — спрашивает Эрик со своей фирменной ухмылкой. — Или ты просто подбираешь слабых, чтобы в случае поражения найти виноватых?

Четыре пожимает плечами:

— Типа того.

Разозлиться. Мне, определенно, стоит разозлиться. Я сердито смотрю на свои руки. Какой бы ни была стратегия Четыре, она основана на том, что я слабее других посвященных. Из-за этого я чувствую горечь во рту. Я должна доказать ему обратное… Я должна!

— Твоя очередь, — говорит Четыре.

— Питер.

— Кристина.

Этот выбор не соответствует его стратегии. Кристина не из слабаков. Что же он задумал?

— Молли.

— Уилл, — говорит Четыре, покусывая ноготь на большом пальце.

— Ал.

— Дрю.

— Осталась только Мира. Значит, она моя, — говорит Эрик. — Теперь рожденные.

Я перестаю вслушиваться после того, как они закончили с нами. Если Четыре не пытается доказать что-то, выбирая слабых, то что он делает? Я смотрю на каждого из тех, кого он выбрал. Что у нас общего?

Когда они уже распределили половину рожденных, у меня зарождается идея. За исключением Уилла и пары других ребят, у всех нас похожий тип фигуры: узкие плечи, миниатюрные тела. Все люди из команды Эрика широкие и сильные. Только вчера Четыре сказал, что я быстрая. Мы будем намного быстрее команды Эрика, что, вероятно, поможет захватить флаг. Я никогда не участвовала в таких мероприятиях до этого, но знаю, что это игра на скорость, в ней не нужна грубая сила. Я прикрываю улыбку рукой. Эрик беспощаднее, но Четыре умнее.

Они заканчивают с распределением, и Эрик ухмыляется.

— Твоя команда может выйти второй, — говорит Эрик.

— Не надо мне одолжений, — отвечает Четыре. Он слегка улыбается. — Ты знаешь, мне не нужна их победа.

— Да, и я знаю, что они проиграют, вне зависимости от того, когда начнут, — говорит Эрик, прикусывая одно из колец в губе: — Так что, бери свою костлявую команду и начинай.

Мы все встаем. Ал бросает на меня несчастный взгляд, я улыбаюсь в ответ, в надежде его подбодрить. Если кому-то из нас четверых пришлось бы дополнить команду Эрика, Питера и Молли, то лучше пусть это будет он. Обычно они не трогают его.

Поезд идет на спуск. Я полна решимости приземлиться на ноги.

Перед прыжком кто-то пихает меня в плечо, и я чуть не выпадаю из вагона. Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это — Молли, Дрю или Питер — неважно, кто из них. Прежде, чем они повторят свою попытку, я прыгаю. В этот раз я использую ускорение, которое придает мне поезд, пробегаю несколько метров, чтобы остановиться и сохранить равновесие. Чувствуя удовлетворение, я улыбаюсь. Хоть это и небольшое достижение, я ощущаю себя Бесстрашной.

Кто-то из рожденных трогает Четыре за плечо и говорит:

— Когда твоя команда выиграет, куда повесишь флаг?

— Раскрывать тебе карты не входит в программу занятия, Марлен, — прохладно отвечает он.

— Да ладно, Четыре, — жалуется она и дарит ему кокетливую улыбку. Он убирает ее ладонь со своей руки, и я понимаю, что по какой-то причине это вызывает у меня усмешку.

— Пристань, — замечает другой рожденный. Он высокий, загорелый, с темными глазами. Красивый. — В прошлом мой брат был в победившей команде. Они прятали флаг на карусели.

— Тогда пошли туда! — предлагает Уилл.

Никто не возражает, и мы идем на восток в направлении болота, которое когда-то было озером. В детстве я пыталась представить, как оно выглядело раньше: без забора, поставленного прямо в грязи, чтобы обезопасить город. Но трудно представить так много воды в одном месте.

— Мы недалеко от штаба Эрудитов, так ведь? — спрашивает Кристина, толкая плечо Уилла своим.

— Да, он к югу отсюда, — отвечает тот. Он смотрит назад, и на секунду его взгляд полон тоски. Потом это исчезает.

Меньше мили отделяет меня от брата. Прошла неделя с тех пор, как мы последний раз были так близко друг к другу. Качаю головой, пытаясь отвлечься. Я не могу думать о нем сегодня, когда мне надо сосредоточиться на прохождении первого этапа. Я вообще не могу думать о нем.

Мы идем через мост. Нам до сих пор нужны мосты, потому что грязь под ними слишком вязкая, чтобы можно было по ней ходить. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как река высохла?

Город выглядит иначе на другой стороне моста. За нами большая часть домов жилые, а если и нет, они все равно выглядят ухоженными. Впереди — груды потрескавшегося бетона и разбитого стекла. Тишина этой части города так ужасна, что кажется, ты попадаешь в ночной кошмар. Трудно разобрать, куда мы идем, так как уже больше полуночи, и ни один городской фонарь не горит.

Марлен достает фонарик и освещает улицу перед нами.

— Боишься темноты, Мар? — дразнит ее темноглазый Бесстрашный.

— Хотите ходить по разбитым стеклам, милости просим! — язвит она. Но тут же выключает фонарь.

Я осознаю: быть Бесстрашным, значит быть готовым усложнить себе жизнь лишь для того, чтобы стать более самодостаточным. Нет ничего смелого в блуждании по темным улицам без фонаря, но, по идее, мы не нуждаемся в помощи, даже если речь идет о свете. Мы должны быть способны на все.

И мне это нравится. Потому что, возможно, настанет день, когда не будет ни фонарика, ни оружия, ни направляющего. И я хочу быть готовой к такому повороту событий.

Здания заканчиваются прямо перед болотом. Над островком, выступающим над грязью, возвышается гигантское белое колесо с множеством красных пассажирских кабинок, удаленных друг от друга на равное расстояние. Колесо обозрения.

— Только подумайте. Люди катались на этой штуковине. Для развлечения, — говорит Уилл, качая головой.

— Должно быть, они были Бесстрашными, — говорю я.

— Да, но это была их примитивная версия, — смеется Кристина. — На Колесе обозрения Бесстрашных не было бы никаких кабинок. Тебе пришлось бы просто крепко держаться руками, а там будь, что будет.

Мы идем вниз вдоль пристани. Все здания слева от меня пусты, вывески сорваны, окна закрыты, но это какая-то чистая пустота. Кто бы ни покинул эти места, они сделали это по доброй воле, не в спешке. Большинство мест в городе не похоже на это.

— Отважишься прыгнуть в болото? — спрашивает Кристина Уилла.

— Только после тебя.

Мы добираемся до карусели. Некоторые лошадки поцарапаны и обшарпаны, со сломанными хвостами и расколотыми седлами. Четыре достает флаг из кармана.

— Через десять минут вторая команда подберет для себя дислокацию, — говорит он, — предлагаю вам воспользоваться этим временем для составления плана действий. Мы, конечно, не Эрудиты, но умственная подготовка — один из аспектов тренировки Бесстрашных. Возможно, это даже важнейший аспект.

Он прав. Какая польза от натренированного тела, если ума нет?

Уилл забирает флаг у Четыре.

— Кто-то должен остаться здесь на карауле, а другим следует пойти в разведку для определения дислокации соперников, — говорит Уилл.

— Серьезно? Думаешь? — Марлен выдергивает флаг у Уилла из пальцев. — А кто умер и сделал тебя главным, перешедший?

— Никто, — отвечает Уилл, — но кому-то надо принять решение.

— Может, стоит выбрать более оборонительную стратегию? Дождаться, когда они придут за нами, или выманить их? — предлагает Кристина.

— Какой-то девчачий план, — комментирует Юрай, — Я за то, чтобы мы все выдвинулись. Только надо спрятать флаг хорошенько, чтобы его не нашли.

Все члены команды подключаются к обсуждению, их голоса становятся все громче с каждой секундой. Кристина поддерживает план Уилла, рожденные в Бесстрашии голосуют за нападение, и все спорят о том, кто должен принять решение. Четыре сидит на краю карусели, опершись на пластмассовую ногу лошади. Его глаза устремлены в небо, на котором нет ни одной звезды, лишь круглая луна, выглядывающая из-за полупрозрачных облаков. Его мышцы расслаблены; руки сложены на затылке. Он выглядит почти спокойным, прижимая оружие к плечу.

Я резко закрываю глаза. Почему он так легко отвлекает меня? Мне надо собраться.

Что бы я сказала, если бы могла перекричать их всех? Мы не можем действовать, пока не узнаем расположение другой команды. Они могут находиться, где угодно в радиусе трех километров, хотя болото можно исключить. Самый лучший вариант найти их — перестать спорить о способах поиска и количестве необходимых людей для этого.

Надо просто забраться повыше.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что за мной не наблюдают. Никто не смотрит на меня, и я иду в сторону Колеса обозрения легкими, тихими шажками, прижимая ружье к спине, чтобы не шуметь.

Когда я смотрю на Колесо обозрения с земли, горло у меня перехватывает. Оно намного выше, чем я думала, такое огромное, что я едва могу разглядеть кабинки, качающиеся на самом верху. Единственный плюс высоты — это вес конструкции, которая ее поддерживает. Если заберусь высоко, колесо не развалится подо мной.

Сердце учащенно бьется. Смогу ли я действительно рискнуть жизнью ради этого… ради победы в игре, которую так любят Бесстрашные?

Из-за темноты они едва различимы, но приглядевшись к огромным ржавым опорам, удерживающим колесо на месте, я замечаю ступени лестницы. Каждая опора шириной с мое плечо, и нет перил, за которые я могла бы держаться, но лучше уж забираться по лестнице, чем по спицам колеса.

Я цепляюсь за ступеньку. Она ржавая и тоненькая и, кажется, может раскрошиться у меня в руках. Для проверки я становлюсь на самую низкую ступеньку и подпрыгиваю, чтобы убедиться в ее надежности. Движение приносит боль в ребрах, и я вздрагиваю.

— Трис, — слышу я тихий голос за собой. Удивительно, но он меня не пугает. Может, я становлюсь бесстрашной, и находчивость — это то, что мне следует развивать? А может, это потому, что его голос тихий и мягкий, почти успокаивающий. Какой бы ни была причина, я оборачиваюсь. Четыре стоит за моей спиной с оружием, перекинутым через плечо совсем как у меня.

— Да? — говорю я.

— Я решил выяснить, что же ты делаешь.

— Я ищу площадку повыше, — отвечаю я, — ничего особенного.

Я вижу его улыбку в темноте:

— Хорошо, я тоже пойду.

Я останавливаюсь на секунду. Он не смотрит на меня, как на маленькую, слабую и бесполезную и не жалеет меня за эти мои особенности, как это иногда делают Уилл, Кристина и Ал. Но если он настаивает на том, чтобы пойти со мной, значит, не уверен во мне.

— Со мной все будет в порядке, — говорю я.

— Не сомневаюсь, — отвечает он. Я не слышу сарказма, но знаю, что он точно присутствует. Его не может не быть.

Я поднимаюсь, и когда я останавливаюсь в паре метров от земли, он следует за мной. Он движется быстрее, поэтому вскоре его руки цепляются за те ступени, которые мои ноги только что покинули.

— Скажи мне, — говорит он тихо, пока мы карабкаемся. Кажется, он запыхался. — Какова, по-твоему, цель этой тренировки? Я имею в виду, игру, а не восхождение.

Я смотрю вниз на землю. Кажется, она очень далеко, хотя я и на треть не продвинулась. Надо мной платформа, расположенная под центром колеса. Вот моя цель. Я даже не задумываюсь о том, как буду спускаться. Ветерок, до этого приятно обдувавший мои щеки, теперь только мешает. Чем выше мы поднимаемся, тем сильнее он становится. Надо быть готовой.

— Обучение стратегии, — отвечаю я, — работе в команде, возможно.

— Работе в команде, — повторяет он. Смешок застревает у него в горле. Это похоже на учащенное дыхание.

— Ну, может и нет, — говорю я, — командный дух не в числе приоритетов Бесстрашных.

Ветер стал намного сильнее. Я прижимаюсь ближе к белому каркасу, чтобы не упасть, но так труднее карабкаться. Подо мной карусель кажется маленькой. Я едва различаю свою команду под навесом. Некоторые отсутствуют, наверное, поисковый отряд ушел.

Четыре говорит:

— По идее, он должен быть приоритетом. Во всяком случае, так было раньше.

На самом деле, я даже не слушаю, потому что от высоты кружится голова. Руки ломит от боли из-за того, что приходится держаться за ступеньки, ноги дрожат, почему, я и сама не знаю. Это не высота меня пугает… Высота наполняет меня живой силой, которую я чувствую каждым органом, сосудом и мускулом.

И вдруг я понимаю, в чем причина. Это он. Есть в нем что-то, что заставляет меня ощущать, будто я вот-вот упаду. Или растаю. Или сгорю.

Я чуть не промахиваюсь мимо следующей ступени.

— Теперь скажи мне, — говорит он, тяжело дыша, — что, по-твоему, изучение стратегии имеет общего с храбростью?

Вопрос напоминает мне, что он мой инструктор и должен меня обучать. Облако проплывает перед луной, и свет скользит по моей руке.

— Ну, это как подготовка к действиям, — в конце концов, отвечаю я, — изучил стратегию, используй ее. — Я слышу его громкое и частое дыхание за своей спиной. — Ты в порядке, Четыре?

— Ты вообще человек, Трис? Так высоко над землей… — Он глотает воздух. — Неужели, тебе совсем не страшно?

Я смотрю вниз через плечо. Если я упаду, то погибну. Но, надеюсь, все-таки не упаду.

Порыв ветра раскачивает меня из стороны в сторону. Я задыхаюсь и цепляюсь за ступеньку, теряя равновесие. Холодная рука Четыре хватает меня за бедро, один из пальцев касается оголенного участка кожи прямо под кромкой моей футболки. Он сжимает меня и осторожно подталкивает влево, восстанавливая мое равновесие.

Теперь я не могу дышать. Я останавливаюсь, уставишься на свои руки, во рту пересохло. Я чувствую след там, где была его рука, его длинные узкие пальцы.

— Ты в порядке? — спрашивает он тихо.

— Да, — отвечаю я напряженным голосом.

Я продолжаю молча взбираться, пока не достигаю платформы. Судя по затупленным концам металлических стержней, раньше здесь были рельсы, но сейчас их нет. Я сажусь и продвигаюсь к краю, чтобы Четыре поместился. Не раздумывая, я свешиваю ноги в пустоту. Четыре, однако, усаживаясь, прижимается спиной к металлической опоре, тяжело дыша.

— Ты боишься высоты, — говорю я, — как ты выживаешь среди Бесстрашных?

— Я игнорирую свой страх, — отвечает он. — Когда я принимаю решение, я забываю о его существовании.

Я пристально смотрю на него. Не могу понять. Для меня существует разница между отсутствием чувства страха и игнорированием его.

Судя по всему, я слишком долго на него смотрю.

— Что? — спокойно спрашивает он.

— Ничего.

Я отворачиваюсь от него и смотрю на город. Надо сосредоточиться. У меня была причина забраться сюда.

Город черный как смоль, но даже не будь он таким, я бы не смогла увидеть что-нибудь совсем вдалеке. Здание перекрывает обзор.

— Мы недостаточно высоко забрались, — говорю я, оглядываясь: надо мной множество балок — подмостки колеса. Если буду осторожна, смогу поставить ногу между опорами и балками и остаться жива. Ну, или, по крайней мере, с шансами на это.

— Я собираюсь лезть дальше, — говорю я, поднимаясь, цепляюсь за одну из балок над головой и подтягиваюсь. Резкая боль пронизывает мои побитые бока, но я ее игнорирую.

— Ради Бога, Стифф! — восклицает он.

— Тебе необязательно следовать за мной, — говорю я, оценивая лабиринт из балок над головой. Я ставлю ногу на место пересечения двух балок и толкаю себя вверх, в процессе цепляясь за следующую. Я шатаюсь секунду, мое сердце бьется так громко, что я не слышу ничего другого. Каждая мысль в моей голове сосредоточена на сердечном ритме, бьется с ним в унисон.

— Обязательно! — говорит он.

Я знаю, это безумие. Одна маленькая ошибка, полсекунды сомнения и моей жизни конец. В груди все горит, а я улыбаюсь, ухватившись за следующую балку. Дрожащими руками я подтягиваю себя вверх, и поднимаю ноги, чтобы забраться на другую балку. Когда я чувствую себя устойчиво, я смотрю вниз на Четыре. Но вместо него вижу землю.

Не могу дышать.

Я представляю свое тело падающим вниз, ударяющимся о балки в полете и мои переломанные конечности на мостовой, совсем как у сестры Риты, когда она упала с крыши. Четыре хватается за балки обеими руками и подтягивается так просто, будто сидит на кровати. Но он не чувствует себя здесь ни уютно, ни уверено — на его руке выпирает каждая мышца. И глупо было бы чувствовать себя иначе на высоте тридцати метров над землей.

Цепляюсь за следующую балку, нахожу другое место, куда поставить ногу. Когда я снова смотрю на город, здание уже не перекрывает обзор. Я достаточно высоко залезла, чтобы видеть линию горизонта. Большинство зданий кажутся черными на фоне темно-синего неба, но вершину Центра освещают красные огни. Они мигают так же быстро, как бьется мое сердце.

Под зданиями улицы похожи на туннели. Несколько секунд я вижу лишь темный покров перед собой, с небольшими различиями между зданиями и небом, улицами и землей. Затем я различаю крошечный мигающий свет на земле.

— Видишь? — указывая в том направлении, говорю я.

Четыре останавливается справа от меня и глядит мне через плечо, его подбородок напротив моей головы. Его дыхание рядом с моим ухом, и я чувствую, что меня снова трясет, как когда я забиралась по лестнице.

— Да, — говорит он. Улыбка озаряет его лицо. — Свет из парка в конце пирса, — произносит он. — Смотри. Они окружены открытым пространством, но деревья обеспечивают им некоторый камуфляж. Очевидно, недостаточный.

— Хорошо, — отвечаю я. Я смотрю на него через плечо. Мы так близко, что я забываю, где нахожусь, зато замечаю, что уголки его рта естественно изогнуты, как мои, и у него шрам на подбородке.

— Хм… — говорю я, откашливаясь. — Спускайся вниз, а я за тобой.

Четыре кивает и лезет по колесу. У него такие длинные ноги, что он легко находит место для опоры и опускается между балок. Даже в темноте я вижу, что его руки ярко-красные и дрожат.

Я тянусь вниз ногой, перенося свой вес на одну из перекладин. Она скрипит подо мной и отваливается, с грохотом ударяясь о полдюжины стержней на пути вниз, и, подскакивая, падает на тротуар. Я вишу на подмостках, а мои ноги болтаются в воздухе. У меня вырывается приглушенный вздох.

— Четыре!

Я пытаюсь найти другое место, куда можно поставить ноги, но ближайший выступ находится в нескольких футах: дальше, чем я могу дотянуться. Мои руки вспотели. Я вспоминаю, как вытирала их о брюки перед Церемонией Выбора, перед тестом на способности, перед каждым важным событием. Я подавляю крик. Я соскользну. Я соскользну.

— Держись! — кричит Четыре. — Только держись. У меня идея.

Он спускается вниз. Он движется в неправильном направлении: он должен иди ко мне, а не от меня. Я пристально смотрю на свои руки, которые обхватывают узкую перекладину так плотно, что суставы белеют. Мои руки темно-красные, почти бордовые. Они долго не протянут.

Я сама долго не протяну.

Я зажмуриваюсь. Лучше не смотреть. Лучше представить, что ничего этого не существует. Я слышу скрип кроссовок Четыре о металл и быстрые шаги по ступеням лестницы.

— Четыре! — воплю я. Может, он ушел? Может, он оставил меня? Может, это тест на храбрость? Я вдыхаю через нос и выдыхаю ртом. Я считаю свои вдохи, чтобы успокоиться. Один, два. Вдох, выдох. Ну, давай же, Четыре. Это все, о чем я могу думать. Давай же, сделай что-нибудь.

Тут, я слышу странный звук и хруст. Балка, за которую я держусь, дрожит, и я кричу сквозь сжатые зубы, пока борюсь за то, чтобы удержать хватку.

Колесо двигается.

Воздух обвивается вокруг лодыжек и запястий, ветер бьет, будто из гейзера. Я двигаюсь по направлению к земле. Я начинаю смеяться с истерическими нотками в голосе, потому что земля все ближе и ближе. Но я набираю скорость. Если я не спрыгну вовремя, кабина и металлические леса заволокут мое тело под себя, и тогда я уж точно погибну.

Каждая мышца моего тела напрягается, пока я мчусь к земле. Когда я могу увидеть трещины в тротуаре, я спрыгиваю, и мое тело обрушивается на землю. Ноги подгибаются, я группируюсь и откатываюсь в сторону так быстро, как только могу. Асфальт обдирает лицо, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, что колесо надвигается на меня, как гигантский ботинок, собирающийся меня пришлепнуть. Я вновь качусь, и дно кабинки проносится над моими плечами.

Я в безопасности.

Я прижимаю ладони к своему лицу. Я не пытаюсь встать. Если я попробую, уверена, я просто упаду обратно на землю. Я слышу шаги, и руки Четыре берут меня за запястья. Я позволяю ему оторвать мои ладони от глаз.

Он вкладывает одну из моих рук между своими. Тепло его кожи подавляет боль в пальцах.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он, сложив наши руки вместе.

— Да.

Он начинает смеяться.

Секунду спустя я тоже смеюсь. Свободной рукой, я помогаю себе сесть. И осознаю, какой маленький промежуток сейчас между нами — шесть дюймов, не больше. Кажется, что это расстояние заряжено электричеством. Я чувствую, что оно должно быть меньше.

Он поднимается, потянув меня за собой. Колесо еще двигается, создавая ветер, отбрасывающий мои волосы назад.

— Ты мог бы сказать, что колесо обозрения работает, — говорю я. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал обыденно. — Нам бы не пришлось тащиться на площадку.

— Я бы сказал, если бы знал, — отвечает он. — Я не мог просто позволить тебе висеть там, вот и рискнул. Пошли, время захватить их флаг.

Четыре колеблется на мгновении, а затем берет меня за руку, кончики его пальцев прижимаются к внутренней части моего локтя. В других фракциях он дал бы мне время, чтобы оправиться, но он Бесстрашный, поэтому он лишь улыбается мне, и мы идем к карусели, где члены нашей команды охраняют флаг. И я наполовину бегу, наполовину хромаю рядом с ним. Я все еще слаба, но мой разум уже просыпается, особенно, учитывая, что я чувствую, как он держит свою руку на моей.

Кристина взгромоздилась на одну из лошадей, ее длинные ноги скрещены, а рука обвита вокруг столба, удерживающего пластиковое животное в вертикальном положении. Наш флаг находится позади нее, пылающий треугольник в темноте. Трое рожденных в Бесстрашии инициированных стоят среди других потертых и грязных пластмассовых животных. Один из них держит свою руку на лошадиной голове, и поцарапанный глаз лошади смотрит на меня сквозь его пальцы. Сидящая на краю карусели Бесстрашная постарше чешет свою четырежды проколотую бровь большим пальцем.

— Куда пошли остальные? — спрашивает Четыре.

Мне кажется, что он выглядит взволнованно, его глаза полны энергии.

— Ребятки, это вы колесо раскрутили? — говорит девушка. — Какого черта? О чем вы только думали? Вы могли с таким же успехом просто закричать: «Мы здесь! Идите и заберите флаг!» — Она качает головой. — Я не вынесу позора, если опять проиграю в этом году. Три года подряд?

— К черту колесо, это неважно, — говорит Четыре. — Мы знаем, где они.

— Мы? — спрашивает Кристина, переводя взгляд с Четыре на меня.

— Ну да, пока вы все сидели, сложа руки, Трис поднялась на колесо обозрения, чтобы найти другую команду, — отвечает он.

— И что нам теперь делать? — зевая, спрашивает один из Бесстрашных.

Четыре смотрит на меня. Глаза других инициированных, включая Кристину, медленно перемещаются от него ко мне. Я пожимаю напряженными плечами, как бы говоря, что не знаю, и тогда изображение пирса, растянувшегося подо мной, появляется у меня в голове. У меня есть идея.

— Разделимся на две группы, — говорю я. — Четверо из нас пойдут прямо к пирсу, трое — налево. Люди Эрика будут в парке в конце пирса, так что, команда из четырех человек будет атаковать их, тогда как группа из трех зайдет сзади соперников и захватит флаг.

Кристина смотрит на меня, будто не узнавая. И я ее не виню.

— Звучит хорошо, — говорит девушка постарше, хлопнув руками. — Давайте закончим с этой ночью, а?

Кристина присоединяется ко мне в группу, наряду с Юраем, чья улыбка выглядит белоснежной на фоне его бронзовой кожи. Я раньше не замечала, что у него за ухом есть тату в форме змеи. Я мгновение разглядываю ее хвост, обвивающийся вокруг мочки уха, но Кристина переходит на бег и я должна следовать за ней.

Я должна бежать в два раза быстрее, чтобы мои короткие шаги соответствовали ее длинным. Пока я бегу, я осознаю, что только один из нас доберется до флага, и не будет иметь значения, что это был мой план и что добытая мной информация привела нас к нему, если я сама не схвачу его. И, хотя я тяжело дышу, я бегу быстрее, наступая Кристине на пятки. Я снимаю оружие с тела и держу палец на спусковом механизме.

Мы достигаем конца пирса, и я закрываю рот, чтобы не выдать себя громким дыханием. Мы замедляемся, поэтому наши шаги не слишком шумные, и я ищу мигающий свет снова. Сейчас, когда я на земле, он ярче и его легче увидеть. Я указываю на него, и Кристина пригибается, направляясь к нему.

И тут я слышу громкий хор голосов. А затем соответствующий звук, когда пейнтбольные шарики отправлялись в дело, а также хлюпанье, когда они достигают цели. Наша команда напала, другая — рванулась сражаться с нами, а флаг почти никто не охраняет. Юрай прицеливается и выстреливает в бедро последнему охраннику. Охранник, низкая девушка с фиолетовыми волосами, в истерике бросает оружие на землю.

Я бегу, чтобы догнать Кристину. Флаг висит на ветке дерева, высоко над моей головой. Мы с Кристиной тянемся к нему.

— Да ладно тебе, Трис, — произносит она. — Ты уже и так герой дня. И ты ведь знаешь, что все равно не сможешь его достать.

Она смотрит на меня так, как люди иногда смотрят на детей, делающих что-то, предназначенное только для взрослых, и срывает флаг с ветки. Не глядя на меня, она поворачивается и издает победный клич. Голос Юрая присоединяется к ней, а затем я слышу целый хор.

Юрай хлопает меня по плечу. Я пытаюсь забыть о взгляде, которым одарила меня Кристина. Возможно, она права. Сегодня я уже показала, на что способна. Я не хочу быть жадной. Не хочу быть, как Эрик, бояться силы других людей.

Крики триумфа становятся заразительными. Я начинаю кричать вместе с ликующими. Кристина держит флаг высоко, и все окружают ее, хватая за руку, чтобы поднять его еще выше. Я не могу приблизиться к ней, так что, я стою в стороне и улыбаюсь.

Чья-то рука касается моего плеча.

— Очень хорошо, — тихо говорит Четыре.

— Не могу поверить, что я пропустил это! — Уилл повторяет снова и снова, качая головой. Ветер проникает сквозь двери вагона и раздувает его волосы во всех направлениях.

— Ты выполнял очень важную работу… не мешал нам, — сияя, произносит Кристина.

Ал стонет.

— Почему я должен был быть в другой команде?

— Потому что жизнь несправедлива, Альберт. И весь мир в сговоре против тебя, — отвечает Уилл. — Эй, можно еще раз посмотреть на флаг?

Питер, Молли и Дрю сидят напротив остальных участников в углу. Они забрызганы синей и розовой краской и выглядят расстроенными. Они перешептываются, тайком поглядывая на остальных, особенно на Кристину. Сейчас, не являясь тем, кто взял флаг, я чувствую преимущество. Я не чья-то цель. Или, по крайней мере, не больше, чем обычно.

— Значит, ты поднялась на колесо обозрения, да? — спрашивает Юрай. Он прислоняется к стене вагона и садится рядом со мной. Марлен, девушка с кокетливой улыбкой, делает то же самое.

— Да, — говорю я.

— Ты очень умна. Как… Эрудит, — произносит она. — Я Марлен.

— Трис, — отвечаю я. Если бы дома меня сравнили с Эрудитом, это было бы оскорблением, но здесь то, что она сказала, звучит как комплимент.

— Да, я знаю, кто ты, — произносит она. — Тот, кто прыгнул первым, всегда запоминается надолго.

Кажется, прошли годы с того момента, когда я прыгнула со здания в своей одежде Отреченной, кажется, что это было десятилетия назад.

Юрай вынимает один из шаров из пистолета и сжимает его между большим и указательным пальцами. Поезд кренится влево, и Юрай падает на меня, его пальцы сжимают шарик, освобождая поток дурно пахнущей краски розового цвета, который забрызгивает мое лицо.

Марлен загибается от смеха. Я медленно стираю немного краски со своего лица, а затем мажу ее на щеку Юрая. Запах рыбьего жира заполняет весь вагон.

— Фу! — Он снова протягивает шарик ко мне и нажимает, но тот лопается под неправильным углом, и брызги краски летят ему в рот. Он кашляет и весело разыгрывает звуки тошноты.

Я вытираю лицо рукавом и смеюсь до боли в животе.

Если вся моя жизнь будет вот такой: громкий смех, храбрые поступки и чувство усталости, которое ты ощущаешь после тяжелого, но хорошего дня, — то я буду довольна. Пока Юрай скребет свой язык ногтями, я понимаю, что все, что мне нужно сделать, — это пройти инициацию, и эта жизнь будет моей.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На следующий день, когда я приплетаюсь, зевая, в тренажерный зал, я вижу, что на другом конце комнаты стоит большая мишень, а рядом с дверью — стол с раскиданными по нему ножами. Снова практика на попадание в цель. Ну, по крайней мере, больно не будет.

Эрик встает в центре комнаты, его поза такая жесткая, что кажется, будто кто-то заменил его позвоночник металлическим стержнем. Его вид заставляет меня чувствовать, что весь воздух в комнате тяжелеет и надвигается на меня. Когда он разваливается у стены, по крайней мере, можно притворяться, будто его здесь нет. Сегодня так не получится.

— Завтра последний день первого этапа, — говорит Эрик. — Именно тогда вы возобновите борьбу. Сегодня же вы будете учиться, как попадать в цель. Возьмите по три ножа каждый. — Его голос становится глубже. — И внимательно следите за Четыре, когда он будет показывать вам технику их метания.

Поначалу никто не двигается.

— Живо!

Мы хватаемся за ножи. Они не такие тяжелые, как пистолеты, но держать их в руках все равно непривычно, как будто у меня запрет на это.

— Он сегодня не в настроении, — бормочет Кристина.

— А что, бывает иначе? — шепчу я в ответ.

Но я понимаю, что она имеет в виду. Судя по злобному взгляду Эрика, которым он одаривает Четыре, когда тот не замечает, вчерашний проигрыш, должно быть, задел Эрика больше, чем он хочет показать. Захват флага — это гордость, а гордость важна для Бесстрашных. Важнее, чем разум или чувства.

Я слежу за рукой Четыре, когда он бросает нож. В следующий его бросок, я слежу за его позицией. Он попадает в мишень каждый раз, выдыхая, когда бросает нож.

— Вставайте в ряд! — приказывает Эрик.

Думаю, поспешность тут не поможет. Моя мать говорила так, когда я училась вязать. Я должна думать об этом, как об умственном упражнении, а не физическом. Поэтому я трачу первые несколько минут, тренируясь без ножа, находя верную позицию, заучивая правильное движение руки.

Эрик очень быстро ходит за нами.

— Похоже, Стифф напропускал слишком много ударов в голову, — замечает Питер, обращаясь к нескольким людям вокруг него. — Эй, Стифф! Помнишь, что такое нож?

Не обращая на него внимания, я опять тренирую броски уже с ножом в руке, но не осуществляю их. Я отгораживаюсь от шагов Эрика, насмешек Питера и ноющего ощущения того, что Четыре внимательно следит за мной. Я бросаю нож. Он, вращаясь, врезается в доску. Лезвие не втыкается, но я первая, кто достигает мишени.

Я хмыкаю, когда Питер снова не попадает. Я ничего не могу с собой поделать.

— Эй, Питер, — говорю я, — помнишь, что такое цель?

Кристина фыркает рядом со мной, и следующий брошенный ей нож попадает в мишень.

Полчаса спустя, Ал — единственный инициированный, который еще не попал в цель. Его нож гремит по полу или ударяется о стену. Пока остальные из нас подходят к мишени, чтобы собрать свое оружие, он ползает по всему полу комнаты.

В следующий раз, когда он пробует и промахивается, Эрик идет к нему и спрашивает:

— Насколько ты туп, Искренний? Тебе нужны очки? Может мне пододвинуть мишень поближе? — Лицо Ала краснеет. Он бросает другой нож, и тот пролетает на несколько футов правее мишени. Он вращается, а затем ударяется о стену. — Что это было, посвященный? — тихо спрашивает Эрик, наклонившись ближе к Алу.

Я закусываю губу. Это нехорошо.

— Он… Он соскользнул, — говорит Ал.

— Так, я думаю, ты должен пойти и достать его, — говорит Эрик. Он сканирует лица других инициированных — все прекратили бросать — и произносит: — Разве я велел остановиться?

Ножи вновь начинают ударяться о доску. Мы и раньше видели Эрика разозленным, но в этот раз все по-другому. В его глазах бешенство.

— Пойти и достать? — Глаза Ала широко распахнуты. — Но все еще бросают.

— И?

— Я не хочу, чтобы в меня попали.

— Думаю, тебе следует надеяться, что твои приятели попадают в цель лучше тебя, — улыбается Эрик, но в его глазах жестокость. — Иди, принеси свой нож.

Обычно Ал не спорит, что бы Бесстрашные ему ни велели делать. Не думаю, что он боится, просто знает, это бесполезно. В этот раз у Ала отвисает челюсть. Его терпение иссякло.

— Нет, — говорит он.

— Почему нет? — глаза-бусинки Эрика смотрят на Ала. — Ты боишься?

— Быть пронзенным летящим ножом? — спрашивает Ал. — Да, боюсь!

Искренность — его ошибка. Отказ Эрик мог бы принять.

— Все остановились! — кричит Эрик. Ножи прекращают летать, разговоры затихают. Я крепко сжимаю свой кинжал. — Все вышли из круга. — Эрик переводит взгляд на Ала: — Все, кроме тебя!

Я кидаю кинжал, и он ударяется о пыльный пол с глухим звуком. Я иду за посвященными в другой конец комнаты, они встают передо мной, готовые смотреть на то, от чего у меня внутри все выворачивается: на Ала, столкнувшегося с гневом Эрика.

— Встань перед целью, — приказывает Эрик.

Большие руки Ала дрожат. Он идет к мишени.

— Эй, Четыре. — Эрик смотрит на него через плечо. — Не поможешь, а?

Четыре чешет свою бровь острием ножа и приближается к Эрику. У него темные круги под глазами, а рот напряжен — он так же устал, как и мы.

— Ты будешь стоять там, пока он не бросит все ножи, — говорит Эрик Алу, — пока ты не научишься не бояться.

— Это действительно необходимо? — спрашивает Четыре. Хоть это и сказано скучающим голосом, сам он таким не выглядит. Его лицо и тело напряжены, встревожены.

Я сжимаю кулаки. Неважно, каким невозмутимым кажется Четыре, его вопрос — это вызов. А Четыре нечасто бросает вызов Эрику напрямую.

Сначала Эрик молча смотрит на Четыре. Четыре не отводит взгляд. Проходят секунды, и я впиваюсь ногтями в ладони.

— Здесь власть у меня, ты не забыл? — Эрик говорит так тихо, что я едва могу различить его слова. — Здесь и везде.

Лицо Четыре меняет цвет, хотя выражение остается таким же. Он крепче сжимает нож, и его суставы белеют, когда он поворачивается к Алу.

Я смотрю на Ала, на его темные глаза и дрожащие руки, а потом на лицо Четыре. Гнев закипает в моей груди, и у меня вырывается:

— Хватит!

Четыре поворачивает нож в руке, его пальцы аккуратно двигаются по металлу лезвия. Он одаривает меня таким тяжелым взглядом, что мне кажется, я превращаюсь в камень. И я знаю почему. Глупо начинать протестовать, когда здесь Эрик. Мне вообще не стоило ничего говорить.

— Любой идиот может стоять перед мишенью, — говорю я, — это не доказывает ничего, кроме того, что ты нас запугиваешь. А это, если мне не изменяет память, признак трусости.

— Значит это нетрудно и для тебя, — говорит Эрик, — Можешь занять его место.

Последнее, чего я хочу, это стоять перед мишенью, но я не могу теперь отступить. Я не оставила себе выбора. Я пробираюсь через толпу посвященных, и кто-то толкает меня в плечо.

— Попрощайся со своим прелестным личиком! — шипит Питер. — Ой, подожди-ка, у тебя его и так не было.

Я восстанавливаю равновесие и иду в сторону Ала. Он кивает мне. Пытаюсь ободряюще улыбнуться, но не выходит. Я становлюсь перед доской, моя голова не достает даже до центра мишени, но это неважно. Смотрю на ножи Четыре: один в правой руке, два — в левой.

В горле сухо. Я пытаюсь сглотнуть, а затем смотрю на Четыре. Он ни разу не промахнулся. Он не хочет попасть в меня. Я буду в порядке.

Я поднимаю подбородок. Я не сдвинусь с места. Если начну уклоняться, докажу Эрику, что это не так просто, как я сказала, докажу, что я трусиха.

— Если вздрогнешь, — говорит Четыре медленно и спокойно, — Ал займет твое место. Понятно?

Я киваю.

Четыре смотрит на меня, поднимая руку, он откидывает локоть и бросает нож. Всего лишь вспышка в воздухе, и я слышу удар. Нож в доске, всего в половине фута от моей щеки. Закрываю глаза. Слава Богу.

— Что, достаточно, Стифф? — спрашивает Четыре.

Я вспоминаю широко распахнутые глаза Ала, его тихие рыдания по ночам и качаю головой.

— Нет.

— Тогда открывай глаза. — Он постукивает по месту между бровями.

Я смотрю на него, прижав руки к бокам, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Он перекладывает нож из левой руки в правую, и я ничего не вижу, кроме его глаз, когда второй нож достигает цели прямо над моей головой. Этот намного ближе, я чувствовала, как он пролетел над моими волосами.

— Ну, давай же, Стифф, — говорит он. — Пусть кто-нибудь другой встанет там.

Почему он принуждает меня сдаться? Хочет, чтобы я провалилась?

— Заткнись, Четыре!

Я задерживаю дыхание, а он вертит последний нож в руке. Вижу огонек в его глазах, когда он отводит руку и кидает нож. Он летит прямо в меня, вращаясь, лезвие — рукоять. Тело тяжелеет. Когда он в этот раз достигает цели, ухо колет, кровь щекочет кожу. Я прикасаюсь к ране. Он порезал меня.

И, судя по его взгляду, он четко дает мне понять, что сделал это нарочно.

— Я бы посмотрел, все ли здесь такие смелые, как она, — говорит Эрик спокойно, — но на сегодня хватит. — Он сжимает мое плечо. У него сухие холодные пальцы, а взгляд, которым он окидывает меня, говорит, что он оценил мой поступок. Я не улыбаюсь в ответ. То, что я сделала, не имело к нему никакого отношения. — Надо за тобой присматривать, — добавляет он.

Я чувствую уколы страха в груди, в голове, в руках. Мне начинает казаться, что на лбу у меня надпись «Дивергент», и, если он долго будет смотреть, то сможет прочитать ее. Но он просто убирает свои руки и уходит.

Мы с Четыре остаемся. Я жду, пока комната опустеет, и дверь закроется, прежде чем опять взглянуть на него. Он подходит ко мне.

— Твой… — начинает он.

— Ты сделал это нарочно! — кричу я.

— Да, — тихо говорит он. — И ты должна благодарить меня за помощь.

Я облизываю губы:

— Благодарить тебя? Ты мне чуть ухо не отрезал, и все время меня достаешь. За что тебя благодарить?

— Знаешь, мне уже надоедает ждать, когда до тебя дойдет.

Он гневно смотрит на меня, но даже сейчас у него такой задумчивый взгляд. Его глаза необычного синего цвета, они настолько темные, что кажутся почти черными с маленькими голубыми участками на радужной оболочке.

— Дойдет? Дойдет что? Что ты хочешь доказать Эрику, насколько ты жесток? Что ты такой же садист, как и он?

— Я не садист, — он не кричит. Лучше бы кричал. Было бы не так страшно. Он наклоняется близко к моему лицу, что напоминает мне о клыках собаки в дюймах от меня на тесте способностей, и говорит: — Если бы я хотел навредить тебе, думаешь, я не сделал бы этого раньше?

Он пересекает комнату, кидает нож в стол с такой силой, что он вонзается в него и стоит прямо рукояткой вверх.

— Я… — начинаю я орать, но он уже ушел. Я разочаровано кричу и вытираю кровь с уха.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Завтра День Посещений. Я думаю об этом, как о конце света. Неважно, что будет дальше. Все, что я делаю, связано с этим днем. Я смогу снова увидеть своих родителей. А может и нет. Что хуже? Я не знаю.

Я пытаюсь стянуть штаны, но они застревают где-то в районе коленей. Нахмурившись, я смотрю на свою ногу. Ткань зацепилась за выпуклость мускула. Я позволяю брюкам соскользнуть и смотрю через плечо на заднюю часть бедер. И обнаруживаю там другие мускулы.

Я делаю шаг в сторону, чтобы оказаться прямо перед зеркалом. Я вижу мускулы, которых прежде не было: на руках, ногах, животе. Поворачиваюсь боком: там, где был небольшой жирок, — малейший намек на неровности тела. И ничего. Бесстрашие избавило меня от любой мягкости тела. Хорошо это или плохо?

По крайней мере, я стала сильнее, чем была. Я снова заворачиваюсь в полотенце и выхожу из ванной для девочек. Надеюсь, никто в комнате не увидит меня, разгуливающую в одном полотенце, но не могу же я надеть эти штаны.

Когда я открываю дверь в общую комнату, мое сердце проваливается в желудок. Питер, Молли, Дрю и несколько новообращенных стоят в дальнем углу, над чем-то посмеиваясь. Они поднимают глаза, когда я вхожу, и начинают хихикать. Молли фыркает громче остальных.

Я иду к своей койке, пытаясь сделать вид, что их вовсе нет в комнате; роюсь в ящике под кроватью в поисках платья, которое заставила меня взять Кристина. Одной рукой держу полотенце, другой — платье. Я поднимаюсь. Прямо за мной стоит Питер.

Я отскакиваю назад, чудом не ударяясь головой о койку Кристины. Я пытаюсь проскользнуть мимо него, но он хлопает рукой по ее койке, отрезая мне путь к отступлению. Следовало догадаться, что он не даст мне так просто уйти.

— Кто бы мог подумать, что ты еще костлявей, чем кажешься на первый взгляд, Стифф.

— Отойди от меня. — Мой голос, как ни странно, звучит твердо.

— Это не Центр, знаешь ли. Никто здесь не обязан выполнять приказы Стиффа. Его глаза рыскают по моему телу, но не жадно, как мужчина смотрит на женщину, а скорее жестоко, рассматривая каждый изъян. Я слышу стук собственного сердца у себя в ушах, пока остальные все приближаются, окружая Питера.

Плохо дело.

Нужно сматываться отсюда.

Краем глаза я вижу, что путь к двери свободен. Если я смогу поднырнуть под руку Питера и добежать до двери, то все получится.

— Только гляньте на нее, — говорит Молли, скрестив руки. Она ухмыляется мне. — Она еще совсем ребенок.

— Ой, даже не знаю, — произносит Дрю. — Возможно, ей есть, что скрывать под полотенцем. Почему бы нам не взглянуть?

Пора.

Я ныряю под руку Питера и бросаюсь к двери. Что-то хватает и тянет на себя мое полотенце, пока я бегу, а затем резко сдергивает его с меня… рука Питера собирает ткань в кулак. Полотенце выскальзывает из моих рук, холодный воздух касается моего обнаженного тела, и даже волосы на затылке встают дыбом.

Раздается хохот, и я бегу к двери настолько быстро, насколько могу, прикрыв платьем тело. Я несусь вниз по холлу, забегаю в ванную и прислоняюсь к двери с обратной стороны, тяжело дыша. Я закрываю глаза.

Неважно. Мне плевать.

Рыдания подкатывают к горлу, и я ударяю ладонью по губам, чтобы сдержать их. Неважно, что они видели. Я трясу головой, будто бы это движение по-настоящему заставит меня взглянуть на все безразлично.

Я начинаю одеваться трясущимися руками. Платье простого черного цвета с V-образным вырезом на груди, который демонстрирует мои татуировки на ключице, длиной оно до колен.

Как только я одеваюсь, желание плакать пропадает, уступая место чему-то вскипающему и яростному в моем животе. Я хочу причинить им боль.

Я смотрю на свои глаза в зеркале. Я хочу, и я сделаю.

Я не могу драться в платье, поэтому мне придется достать новую одежду в Яме до начала тренировки и моей новой драки. Надеюсь, что с Питером.

— Эй, где ты пропадала все утро? — спрашивает Кристина, когда я захожу в тренировочную. Я щурюсь, в попытке разглядеть доску через всю комнату. Строчка рядом с моим именем пуста… у меня все еще нет противника.

— Я уже в порядке, — говорю я.

Четыре встает напротив доски и пишет чье-то имя напротив моего. Пожалуйста, пусть это будет Питер, пожалуйста…

— Ты точно в порядке, Трис? Ты выглядишь слегка… — начинает Ал.

— Слегка какой?

Четыре отходит от доски. Имя рядом с моим — Молли. Не Питер, конечно, но тоже неплохо.

— Не в себе, — договаривает Ал.

Мой бой последний в списке, перед ним еще три, а потом я встречусь с ней лицом к лицу. Эдвард и Питер дерутся предпоследними… Отлично. Эдвард — единственный, кто может побить Питера. Кристина будет драться с Алом, что означает, что Ал быстро проиграет, сражаясь вполсилы.

— Будь со мной помягче, ладно? — говорит Ал Кристине.

— Не могу ничего обещать, — отвечает она.

Первая пара — Уилл и Мира — стоят друг напротив друга на арене. Несколько секунд они оба перемещаются взад и вперед, один выбрасывает руку перед собой, затем отводит ее обратно, другой — пинает и промахивается. На противоположном конце комнаты Четыре прислоняется к стене и зевает.

Я смотрю на доску и пытаюсь предугадать исход каждого поединка. Долго они не продлятся. Я стою, кусая ногти, и думаю о Молли. Кристина ей проиграла, из чего следует, что она хороша. У нее сильный удар, но она почти не использует свои ноги. Если она не сможет меня достать, то не сможет сделать мне больно.

Как и следовало ожидать, следующий поединок Кристины и Ала заканчивается быстро и безболезненно. Ал падает после нескольких сильных ударов по лицу и больше не встает, на что Эрик лишь качает головой.

Эдвард и Питер дерутся чуть дольше. Несмотря на то, что оба они лучшие бойцы, разница все же заметна. Кулак Эдварда врезается точно Питеру в челюсть, и я вспоминаю, что Уилл рассказывал о нем — тот изучает борьбу с десяти лет. Это заметно. Он гораздо быстрее и умнее, чем тот же Питер.

К тому времени, как завершаются все три поединка, мои ногти обкусаны до крови, и я хочу есть. Я выхожу на арену, не обращая внимания ни на что, кроме центра зала. Гнев поостыл, но его еще можно вернуть. Всего лишь нужно вспоминать, как холоден был воздух и громок смех. «Гляньте на нее. Она еще совсем ребенок».

Молли стоит напротив меня.

— Мне показалось, или у тебя действительно есть родинка на левой ягодице? — говорит она, ухмыляясь. — Боже, да ты побледнела, Стифф.

Она нанесет первый удар. Она всегда так делает.

Молли двигается по направлению ко мне и вкладывает всю свою силу в удар. Увидев, как она перемещается вперед, я увертываюсь и бью кулаком ей в живот, чуть выше пупка. Прежде чем она успевает положить на меня свои руки, я снова уворачиваюсь, готовая к следующей атаке.

Ухмылка исчезает с ее лица. Она бежит на меня и почти хватает, но я бросаюсь в сторону. Я слышу голос Четыре в голове, утверждающий, что самое сильное оружие в моем арсенале — локти. Мне просто нужно придумать, как их использовать.

Я блокирую ее следующий удар предплечьем. Удар обжигает, но я почти не замечаю этого. Она скрипит зубами и издает разочарованный стон, больше похожий на звериный рык. Она делает небрежный удар в мою сторону, от которого я успеваю увернуться, и, когда ее равновесие нарушается, бегу вперед и бью локтем в лицо. Она отдергивает голову как раз вовремя — мой локоть лишь задевает ее подбородок.

Она ударяет меня в бок; я отшатываюсь в сторону, восстанавливаю дыхание. Должно же быть место, которое она не защищает. Я хочу ударить ее в лицо, но, возможно, это не слишком умный поступок. Я смотрю на нее несколько секунд. Ее руки слишком высоко; они защищают нос и щеки, оставляя живот и ребра открытыми для удара. У Молли такая же ошибка в бою, как и у меня.

Наши глаза встречаются всего на секунду.

Я делаю низкий апперкот в район пупка. Кулак погружается в ее плоть, и я слышу ее тяжелое дыхание возле моего уха. В то время как она ловит ртом воздух, я подсекаю ее ноги, и она тяжело падает на землю, поднимая за собой облако пыли. Я отрываю от пола ногу и изо всех сил пинаю ее по ребрам.

Мои мать и отец не одобрили бы, что я бью лежачего.

Плевать.

Она сворачивается калачиком, чтобы защитить бок, и я опять пинаю ее, на этот раз в живот. «Совсем еще ребенок». Я ударяю вновь, на этот раз по лицу. Кровь вытекает из ее носа и струится по ее физиономии. «Гляньте на нее». Другой пинок достается груди.

Я снова заношу ногу для удара, но Четыре хватает меня за руки и тянет от нее прочь с силой, не позволяющей сопротивляться. Я дышу сквозь сжатые зубы, глядя на залитое кровью лицо Молли. Ее цвет красив и богат.

Она стонет, и я слышу бульканье в ее горле, вижу кровь, стекающую по губам.

— Ты победила, — шепчет Четыре. — Хватит.

Я утираю пот со лба. Он пристально на меня смотрит. Его глаза широко распахнуты; он выглядит встревоженным.

— Думаю, тебе стоит уйти, — говорит он. — Прогуляйся.

— Я в порядке, — отвечаю я. — Теперь я в порядке, — повторяю я снова, на этот раз скорее для себя.

Хотела бы я почувствовать себя виноватой за то, что сделала.

Но не могу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

День Посещений. Я вспоминаю об этом, как только открываю глаза. Мое сердце подскакивает, а затем резко опускается, когда я вижу Молли, хромающую по комнате, с фиолетовым носом, заклеенным пластырем.

Как только она уходит, я оглядываюсь в поисках Питера и Дрю. Я не вижу в комнате ни одного из них, поэтому быстро переодеваюсь. Пока их тут нет, мне все равно, кто видит меня в нижнем белье. Все остальные одеваются в тишине. Даже Кристина не улыбается.

Мы все знаем, что можем спуститься в холл Ямы и не найти там тех, кто пришел к нам. Я заправляю кровать так, как учил меня отец. Когда я убираю несколько волосков, оставшихся на подушке, в комнату выходит Эрик.

— Внимание! — объявляет он, откидывая темные волосы с глаз. — Я хочу дать вам несколько советов по поводу сегодняшнего дня. Если каким-то чудом ваши семьи придут навестить вас… — Он рассматривает наши лица и ухмыляется. — В чем я сильно сомневаюсь, вам лучше постараться выглядеть не заботящимися об этом. Так будет проще для вас и так будет проще для них. К правилу «фракция важнее крови» здесь относятся очень серьезно. Привязанность к семье демонстрирует окружающим то, что вы недовольны своей нынешней фракцией, и это ведет нас к позору. Поняли?

Я поняла. Я слышу угрозу в голосе Эрика. Главная часть его речи — последняя: мы Бесстрашные, и мы должны вести себя соответственно.

Когда я направляюсь к выходу из комнаты, Эрик останавливает меня.

— Похоже, я недооценил тебя, Стифф, — говорит он. — Вчера ты была на высоте.

Я смотрю на него. Впервые с тех пор, как я ударила Молли, у меня внутри все переворачивается. Если Эрик считает, что я сделала что-то правильно, скорее всего, я напортачила.

— Спасибо, — говорю я.

Я выскальзываю из комнаты. Как только мои глаза приспосабливаются к тусклому свету прихожей, я вижу Кристину и Уилла перед собой, Уилл смеется, вероятно, над шуткой Кристины. Я не пытаюсь их догнать. Почему-то мне кажется, что было бы неправильным прерывать их. Ала нет. Я не видела его в спальне, и сейчас он не идет в Яму. Возможно, он уже там. Пробегаю пальцами по волосам и забираю их в пучок. Проверяю одежду. На мне обтягивающие брюки, ключица оголена. Они не одобрят. Да кого это волнует? Я сжимаю челюсть. Теперь это моя фракция. А это одежда, которую носят в моей фракции.

Я останавливаюсь в конце прихожей. Многие семьи стоят здесь, большинство из них Бесстрашные, пришедшие к рожденным посвященным. Они до сих пор кажутся мне странными — мать с пирсингом в брови, отец с татуированной рукой, посвященный с фиолетовыми волосами — вся семья.

Я замечаю одиноких Дрю и Молли в другом конце комнаты и подавляю улыбку. По крайней мере, их семьи не пришли. Но пришла семья Питера. Он стоит рядом с высоким мужчиной с густыми бровями и невысокой рыжеволосой женщиной. Он не похож ни на одного из родителей. Они оба одеты в черные брюки и белые рубашки, типичную одежду Искренних, и его отец говорит так громко, что я почти слышу его со своего места. Знают ли они, кем на самом деле является их сын?

Тогда… кем являюсь я?

В другом конце комнаты Уилл стоит рядом с женщиной в голубом платье. Она слишком молода, чтобы быть его матерью, но у нее та же складка меж бровей и такие же золотые волосы, как у него. Как-то он рассказывал о своей сестре, наверное, это она.

Рядом с ними Кристина обнимает темнокожую женщину в черно-белой одежде Искренних. За Кристиной стоит девочка. Тоже Искренняя. Ее младшая сестра.

Может, мне даже не стоит пытаться разглядеть родителей в этой толпе? Я могла бы развернуться и уйти в спальню.

И тут я вижу ее. Мама в одиночестве стоит рядом с перилами, ее руки вытянуты вперед. Она никогда и нигде еще не выглядела более неуместной в своих серых брюках, куртке, застегнутой до самого горла, волосами, уложенными в простой пучок, и спокойным лицом.

Я иду к ней, слезы наворачиваются на глаза. Она пришла. Пришла ради меня. Я ускоряюсь. Она видит меня, и на секунду выражение ее лица становится пустым, как будто она не узнает меня. Затем ее глаза светлеют, и она раскрывает объятия. Она пахнет мылом и чистящим средством.

— Беатрис, — шепчет мама. Она проводит рукой по моим волосам.

Не плачь, твержу я себе.

Я обнимаю ее до тех пор, пока не избавляюсь от слез, а затем отодвигаюсь, чтобы взглянуть на нее еще раз. Улыбаюсь сомкнутыми губами, совсем как она.

Она касается моей щеки.

— Что ж, посмотри на себя, — говорит она. — Ты вписалась в общество. — Она кладет руку мне на плечо. — Расскажи, как ты.

— Сперва ты.

Старые привычки возвращаются. Я должна сначала выслушать ее. Нельзя, чтобы мы обсуждали меня слишком долго. Надо убедиться, что она ни в чем не нуждается.

— Сегодня особый случай, — произносит она. — Я пришла навестить тебя, поэтому поговорим о тебе. Это мой подарок.

Моя самоотверженная мама. Она не должна делать мне подарков, не после того, как я ушла.

Я прогуливаюсь с ней вдоль перил, за которыми открывается вид на бездну, я счастлива быть рядом. Внезапно я осознаю, что последние полторы недели я не чувствовала ни капельки любви. Дома мы редко прикасались друг к другу, самое большое проявление чувств, которое я видела — это то, как мои родители иногда держались за руки за ужином, но сейчас все иначе.

— Один вопрос. — Я чувствую ком в горле. — Где отец? Он у Калеба?

Она качает головой.

— Ему пришлось остаться на работе.

Я опускаю глаза.

— Ты можешь сказать мне, если он не захотел прийти.

Ее глаза скользят по моему лицу.

— Твой отец поступил эгоистично. Но это не значит, что он тебя не любит.

Я смотрю на нее, ошеломленная. Мой отец — эгоист? Поразительнее смысла этих слов только тот факт, что их произнесла моя мама. Я не могу понять, злится ли она. Не думала я, что она вообще на это способна. Но, должно быть, она все же немного вышла из себя, раз уж назвала отца эгоистом.

— Что насчет Калеба? Ты навестишь его позже?

— Если бы я могла, — говорит она. — Но Эрудиты ввели запрет на посещение их территории Отреченными. Если бы я попыталась, меня бы выгнали.

— Что? — удивляюсь я. — Это ужасно. Зачем им это нужно?

— Отношения между нашими фракциями напряжены, как никогда, — отвечает она. — Я не хочу этого, но ничего не могу поделать.

Я думаю о Калебе, стоящем среди посвященных Эрудитов, ищущем маму в толпе, и чувствую острую боль в животе. Часть меня все еще злится на него за то, что хранил секреты от меня, но я не хочу, чтобы он страдал.

— Это ужасно, — повторяю я.

Я смотрю прямо в бездну. Четыре стоит один у перил. Он, конечно, не новичок, но большинство Бесстрашных используют этот день, чтобы встретиться с семьей. Либо его семья не любит собираться вместе, либо он не рожден в Бесстрашии. Интересно, из какой фракции он перешел?

— Это один из моих инструкторов. — Я придвигаюсь к маме и говорю: — Он немного пугающий.

— Он красивый, — отвечает она.

Я непроизвольно киваю.

Она смеется и убирает руку с моего плеча. Я хочу увести ее подальше от него, но как только я собираюсь предложить ей пойти в другое место, он оборачивается.

Его глаза расширяются при виде моей матери. Она протягивает ему руку.

— Здравствуй. Меня зовут Натали, — представляется она. — Я мама Беатрис.

Первый раз вижу, как мама пожимает кому-то руку. Четыре уверенно протягивает руку ей в ответ и пожимает ее дважды.

Их жесты выглядят неестественно.

Нет, Четыре не был рожден в Бесстрашии, если ему так непросто даются рукопожатия.

— Четыре, — отвечает он. — Приятно познакомиться.

— Четыре, — повторяет мама, улыбаясь. — Прозвище?

— Да. — Он не уточняет свое настоящее имя. — Ваша дочь хорошо справляется. Я курирую ее занятия.

Интересно, давно ли понятие «курирование» включает в себя «метание в нее ножей и выговоры при любой возможности»?

— Это хорошо, — отвечает она. — Я знаю кое-что о посвящении Бесстрашных и переживала за нее.

Он смотрит на меня, его глаза перемещаются вниз по моему лицу: от носа ко рту и подбородку. И затем он говорит:

— Можете не волноваться.

Я не могу остановить кровь, приливающую к моим щекам. Надеюсь, они не заметят.

Он просто успокаивает ее, потому что она моя мать, или и правда думает, что я способная? И что значил этот взгляд?

Мама наклоняет голову.

— Ты кажешься мне знакомым, Четыре.

— Понятия не имею, с чего бы это, — отвечает он, его голос вдруг холодеет. — Не имею привычки связываться с Отреченными.

Моя мать смеется. У нее легкий смех, воздушный и звучный.

— Мало кто имеет в наше время. Я не принимаю это близко к сердцу.

Кажется, он немного расслабляется.

— Ну, я оставлю вас, чтобы не мешать воссоединению.

Мы с мамой смотрим ему вслед. Шум реки заполняет мои уши.

Возможно, Четыре был одним из Эрудитов, это объясняет, почему он так ненавидит Отреченных. Или он верит статьям, которые пишет о нас Эрудиция…

О них, напоминаю я себе.

Хоть он и сказал, что я хорошо справляюсь, я знаю, что он не верит в меня.

— Он всегда такой? — интересуется мама.

— Хуже.

— Ты нашла друзей? — спрашивает она.

— Немного, — говорю я.

Я смотрю через плечо на Уилла и Кристину, на их семьи.

Когда Кристина ловит мой взгляд, она жестом приглашает нас, улыбаясь, так что, мы с мамой пересекаем холл Ямы, направляясь к ним. Прежде чем мы добираемся до Кристины, невысокая круглая женщина в черно-белой полосатой рубашке касается моей руки. Я дергаюсь, борясь с желанием убрать ее руку.

— Прости, — говорит она. — Ты не знаешь моего сына? Альберта?

— Альберта? — повторяю я. — Ох, вы имеете в виду Ала? Да, я его знаю.

— Не подскажешь, где мне его найти? — говорит она, жестом подзывая мужчину, стоящего позади нее. Он высокий и большой, как гора. Отец Ала, очевидно.

— К сожалению, я не видела его этим утром. Может, вам стоит поискать его повыше? — Я указываю на стеклянный потолок над нами.

— О нет, — говорит мама Ала, прикрывая лицо рукой. — Не хотелось бы мне повторять это восхождение. У меня чуть не началась паника, пока я добиралась сюда. Почему нет никаких перил вдоль путей? Вы сумасшедшие?

Я улыбаюсь. Несколько недель назад я бы сочла такой вопрос оскорбительным, но сейчас я достаточно много времени провожу в компании Искренних, чтобы не удивляться подобной бестактности.

— Мы не сумасшедшие, — отвечаю я. — Мы Бесстрашные. Если я его увижу, то передам, что вы его ищете.

Мама улыбается так же, как и я. Она ведет себя не так, как родители других перешедших: не вертит головой, не разглядывает стены и потолок Ямы, не пялится в бездну.

Конечно, она не любопытна — она Отреченная. Любопытство чуждо ей.

Я представляю маму Кристине и Уиллу, а Кристина знакомит меня с сестрой и матерью. Но когда Уилл представляет мне свою старшую сестру Кару, она одаривает меня таким взглядом, от которого завяли бы цветы, и не протягивает руку для пожатия.

Она смотрит на мою мать.

— Поверить не могу, что ты дружишь с одной из них, Уилл, — говорит она.

Мама сжимает губы, но не говорит ни слова.

— Кара, — протестует Уилл, хмурясь, — нет необходимости быть грубой.

— Ну, конечно же нет. Ты знаешь, кто она? — Она указывает на мою мать. — Она жена члена правительства! Она руководит «обществом добровольцев», которое, предположительно, помогает афракционерам. Думаете, я не знаю, что вы просто накапливаете еду, чтобы раздавать своей фракции, когда мы не получаем свежую еду месяцами? «Еда для афракционеров».

— Прости, — мягко говорит мама. — Но ты ошибаешься.

— Ошибаюсь, ну-ну, — фыркает Кара. — Что вы! Уверена, вы именно такие, какими кажетесь. Фракция беспечных добродетелей без доли эгоизма. Точно.

— Не смей так разговаривать с моей мамой! — обрываю ее я, мое лицо горит. Я сжимаю руки в кулаки. — Не говори ей ни слова, или, клянусь, я сломаю твой нос.

— Отвали, Трис, — говорит Уилл. — Ты не посмеешь ударить мою сестру

— Да? — говорю я, подняв брови. — Ты так думаешь? Посмотрим.

Мама касается моего плеча.

— Ну же, Беатрис. Ты ведь не обидишь сестру своего друга?

Она выглядит очень мягкой, но так сильно сжимает мою руку, что я едва сдерживаю слезы боли, когда она уводит меня. Она быстро идет со мной в сторону столовой. Но, не дойдя до нее, сворачивает налево и заходит в темный коридор, который я еще не успела исследовать.

— Мама, — говорю я. — Откуда ты знаешь, куда идти?

Она останавливается у закрытой двери и становится на цыпочки, разглядывая основание голубой лампы на потолке. Через несколько секунд она кивает и снова поворачивается ко мне.

— Я же сказала, никаких вопросов обо мне. Значит, никаких вопросов. Как ты на самом деле справляешься, Беатрис? Как прошли схватки? Как тебя оценили?

— Оценили? — повторяю я. — Ты знаешь про борьбу? Знаешь про рейтинг?

— Это не такая уж секретная информация. То, как проходит процесс посвящения у бесстрашных.

Понятия не имею, насколько трудно узнать, как другая фракция проводит посвящение, но, подозреваю, что не так уж просто.

Я медленно отвечаю:

— Я ближе к концу списка, мам.

— Хорошо. — Она кивает. — Нет ничего зазорного, быть в конце. А теперь… Это очень важно, Беатрис. Каким был результат твоего теста?

Предупреждение Тори пульсирует в моей голове. Никому не говори.

Надо сказать, про Отречение, потому что именно этот результат Тори зафиксировала в системе. Я смотрю маме в глаза, они светло-зеленые, обрамленные темными ресницами. У нее морщины вокруг рта, но кроме них ничто не выдает ее возраст.

Эти линии становятся глубже, когда она говорит. Она всегда напевает, когда моет тарелки. Это моя мама. Я могу доверять ей.

— Он был… неокончательным, — тихо говорю я.

— Я так и думала. — Она вздыхает. — Многие дети, рожденные в Отречении, получают такой результат. Мы не знаем почему. Но ты должна быть очень осторожна на следующем этапе инициации, Беатрис. Оставайся в середине списка, независимо от того, каковы твои успехи. Не привлекай к себе внимание. Поняла?

— Мама, что происходит?

— Мне все равно, какую фракцию ты выбрала, — говорит она, касаясь рукой моей щеки. — Я твоя мама и хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Это потому что я… — Я начинаю говорить, но она прижимает руку к моему рту.

— Не произноси это слово, — шипит она. — Никогда.

Так Тори была права. Быть Дивергент опасно. Я просто до сих пор не знаю почему. Да я даже не знаю, что это означает.

— Почему?

Мама качает головой.

— Я не могу сказать.

Она смотрит через плечо, свет из Ямы почти невидим. Я слышу крики и разговоры, смех и шаркающие шаги. Запах из столовой добирается досюда: сладкий и дрожжевой — выпеченного хлеба.

Она поворачивается ко мне, ее челюсть напряжена.

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделала, — говорит она. — Я не могу посетить твоего брата, но ты сможешь, когда инициация закончится. Ты сможешь пойти и найти его, попроси его исследовать информацию о сыворотке моделирования. Хорошо? Сделаешь это для меня?

— Если ты не объяснишь мне хоть что-то из этого, мам, то нет! — Я скрещиваю руки на груди. — Если ты хочешь, чтобы я околачивалась в корпусе Эрудитов целый день, ты должна назвать мне серьезную причину!

— Я не могу. Прости. — Она целует меня в щеку и заправляет мне за ухо выбившуюся из пучка прядь волос. — Я должна идти. Будет лучше, если бы сделаем вид, что не слишком привязаны друг к другу.

— Мне плевать на то, что они подумают, увидев, — говорю я.

— А не должно, — говорит она. — Подозреваю, что они уже следят за тобой.

Мама отходит от меня, и я слишком ошеломлена, чтобы пойти за ней. В конце коридора, она поворачивается и говорит:

— Съешь кусок торта за меня, ладно? Шоколадного. Они восхитительны. — Она улыбается странной, кривоватой улыбкой и добавляет: — Я люблю тебя, ты же знаешь.

И затем она уходит.

Я стою одна в голубом свете ламп и понимаю:

Она была в корпусе раньше.

Она помнила этот коридор.

Она знает о процессе инициации.

Моя мать была Бесстрашной.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В полдень я возвращаюсь в спальню, пока остальные проводят время со своими семьями, и нахожу Ала, сидящего на кровати и уставившегося на голую стену: в то место, где обычно висит классная доска. Четыре снял ее вчера, ему нужно подсчитать результаты первого этапа.

— Вот ты где! — говорю я. — Твои родители тебя обыскались. Нашли?

Он качает головой. Я сажусь возле него на кровать. Моя нога по ширине лишь половина его, даже сейчас, когда я стала более мускулистой, чем была. Он одет в черные шорты. Колени фиолетово-синие, все в синяках, их пересекает шрам.

— Ты не хочешь видеть их? — спрашиваю я.

— Не хочу, чтобы они спрашивали, как мои дела, — говорит он. — Мне придется рассказать им, они же поймут, если я солгу.

— Ну… — Я изо всех сил пытаюсь придумать, что сказать. — А что с тобой не так?

Ал резко смеется.

— Я проиграл все поединки, кроме того… с Уиллом. Ничего хорошего.

— Это был твой выбор. Разве ты не можешь им это сказать?

Он качает головой.

— Папа всегда хотел, чтобы я попал сюда. То есть, они хотели, чтобы я остался в Искренности, но только потому, что они должны так говорить. Они оба всегда восхищались Бесстрашием. Они не поймут, если я попробую им это объяснить.

— Ох. — Я барабаню пальцами по коленям. А потом смотрю на него. — Так вот, почему ты выбрал Бесстрашие? Из-за родителей?

Ал качает головой.

— Нет. Я полагаю, что это из-за того… Я думаю, что важно защищать людей. Поддерживать их. Как то, что ты сделала для меня. — Он улыбается мне. — Это то, что Бесстрашные должны делать, правильно? Это и значит мужество… Не причинять боль людям без причины.

Я помню, как Четыре говорил мне, что раньше у Бесстрашных приоритет отдавался работе в команде. Какими были Бесстрашные, когда было так? Что бы я изучала, если бы была здесь, когда моя мать была здесь? Быть может, я бы не сломала нос Молли. Или не угрожала бы сестре Уилла. Я ощущаю острый приступ вины.

— Может, станет лучше, когда инициализация закончится?

— Все уже плохо… я могу оказаться последним в рейтинге, — говорит Ал.

— Ну, вечером узнаем.

Мы сидим бок о бок какое-то время. Лучше уж сидеть здесь в тишине, чем в Яме, и наблюдать, как все веселятся со своими семьями.

Мой отец говорил, что иногда лучший способ помочь кому-то — это просто быть рядом. Я чувствую себя лучше, делая что-то, за что, знаю, он стал бы мной гордиться, будто это компенсирует все те вещи, которые я натворила, которыми он гордиться точно бы не стал.

— Знаешь, когда ты рядом, я чувствую себя храбрее, — говорит он. — Будто я могу вписаться сюда, так же, как и ты.

Я собираюсь что-нибудь ответить, когда он кладет руку мне на плечо. Я вдруг замираю, мои щеки пылают. Хотела бы я ошибаться насчет чувств Ала ко мне.

Но я права.

Я не наклоняюсь к нему. Вместо этого я продвигаюсь вперед, так, что его ладонь соскальзывает. Затем я кладу руки себе на колени.

— Трис, я… — начинает он. Его голос напряжен. Я смотрю на него. У него лицо такое же красное, как и, по ощущениям, мое, но он не плачет — просто выглядит смущенным. — Эмм… извини, — говорит он. — Я хотел… эм. Извини.

Жаль, я не могу сказать ему, чтобы он не принимал это на свой счет. Я могу рассказать ему, что мои родители редко держатся за руки, даже в нашем собственном доме, таким образом, я отучила себя от всех жестов привязанности, потому что они воспитывали меня так, чтобы я воспринимала их серьезно.

Может, если бы я рассказала ему, не было бы отзвука боли за его смущенным румянцем. Но это, конечно, личное. Он мой друг, но это все. Что может быть более личным, чем это? Я вдыхаю воздух, а когда выдыхаю, заставляю себя улыбнуться.

— За что извинить? — спрашиваю я, стараясь казаться непринужденной. Я отряхиваю джинсы, хотя на них ни пылинки, и встаю. — Я пойду, — говорю я. Он кивает, не глядя на меня. — С тобой все будет в порядке? — спрашиваю я. — Ну, в смысле, из-за родителей. Не из-за того, что… — я обрываю фразу. Я не знаю, что бы я сказала если бы не остановилась.

— Ага. — Он снова кивает, слишком энергично. — Увидимся позже, Трис.

Я стараюсь выходить из комнаты не слишком быстро. Когда дверь спальни закрывается за мной, я прикасаюсь своего лба и слегка усмехаюсь. Если забыть о неловкости, приятно кому-то нравиться.

Обсуждение посещений наших семей было бы слишком болезненным, таким образом, наш итоговый рейтинг первого этапа — это все, о чем мы можем говорить этим вечером. Каждый раз, когда кто-то поднимает эту тему, я смотрю в одну и ту же точку на другом конце комнаты и игнорирую его.

Мой рейтинг не может быть таким же ужасным, каким он был раньше, особенно после того, как я побила Молли, но я не могу быть настолько хороша, чтобы оказаться в первой десятке по окончанию инициации, особенно, учтивая, что есть еще новички, рожденные в Бесстрашии.

Во время ужина я сижу с Кристиной, Уиллом и Алом за столом в углу. Мы на не вполне комфортном расстоянии от Питера, Дрю и Молли, которые сидят за следующим столом. Когда наша беседа затихает, я слышу каждое сказанное ими слово. Они обсуждают рейтинг. Какая неожиданность.

— Тебе не разрешали заводить домашних животных? — требовательно спрашивает Кристина, похлопывая ладонью по столу. — Почему нет?

— Потому что они бессмысленны, — говорит Уилл, констатируя факт. — Ну, зачем обеспечивать едой и крышей над головой животное, которое только пачкает твою мебель, заставляет дом плохо пахнуть, и, в конечном счете, умирает?

Мы с Алом переглядываемся, как делаем всегда, когда Уилл и Кристина начинают препираться. Но теперь, когда наши глаза встречаются, мы оба быстро отводим их. Я надеюсь, что эта неловкость между нами не продлится долго. Я хочу своего друга назад.

— Дело в том… — Кристина умолкает, склонив голову. — В общем, они прикольные. У меня был бульдог, его звали Чанкер. Однажды мы оставили жареного цыпленка на подоконнике, чтобы охладить, и, когда мама отошла в ванную, он стянул его вниз и съел, кости, кожа — все валялось на полу. Мы так смеялись.

— Да, это, безусловно, изменит мое мнение. Естественно, я хочу жить с животным, которое лопает мою еду и разрушает кухню, — кивает Уилл. — А почему бы тебе не завести собаку после инициации, раз уж у тебя такая ностальгия?

— Потому что… — Улыбка Кристины исчезает, и она тыкает викой лежащий на ее тарелке картофель. — Собаки теперь меня напрягают. После… после теста на способности.

Мы обмениваемся взглядами. Мы все знаем, что не должны говорить о тесте даже сейчас, после того, как выбор сделан, но для них это правило не столь не нарушаемо, как для меня. Сердце в моей груди бьется с сумасшедшей скоростью. Для меня это правило — защита. Благодаря ему я не обязана лгать своим друзьям о результатах. Каждый раз, как я думаю о слове «Дивергент», я слышу предостережение Тори… А теперь и мамино.

Не говори никому. Это опасно.

— Ты имеешь в виду… убийство собаки, правильно? — спрашивает Уилл.

Я совсем забыла. Те, кто имеют предрасположенность к Бесстрашным, в моделировании должны были взять нож и ударить пса, когда он начал нападать. Ничего удивительного, что теперь Кристина не хочет собаку в качестве домашнего любимца.

Я практически прячу ладони в рукава и складываю пальцы в замок.

— Ну, да, — произносит Кристина. — В смысле, все мы через это прошли, верно? — Она сначала смотрит на Ала, а затем на меня. Ее темные глаза сужаются, и она говорит: — Кроме тебя.

— Эм?

— Ты что-то скрываешь, — поясняет она. — Ты нервничаешь.

— Что?

— В Искренности, — говорит Ал, подталкивая меня плечом. Вот оно. Теперь все нормально, — нас учат, как читать язык тела, поэтому мы знаем, когда кто-то врет или скрывает что-то от нас.

— Ох… — Я почесываю шею. — Ну…

— Вот! Опять! — вскрикивает Кристина, указывая на мою руку.

Я ощущаю, как сердце стучит все быстрее и быстрее. Как я смогу и дальше лгать о результатах, если они видят, когда я вру? Надо следить за языком тела. Я опускаю руки и кладу их на колени. Так себя ведут честные люди? В любом случае, про собаку мне врать необязательно.

— Да, я не убивала собаку.

— Как же ты получила в результате Бесстрашие, если не выбрала нож? — Уилл смотрит на меня, прищуриваясь.

Я спокойно смотрю на него в ответ.

— А я и не получила. Мой результат — Отречение.

Это полуправда. Тори записала меня в «Отречение», следовательно, именно оно значится в системе. Любой, кто имеет доступ к информации о тестах, может его увидеть. Я еще пару секунд смотрю ему в глаза. Если я отведу их, это может вызвать подозрение. Затем я пожимаю плечами и накалываю кусок мяса на вилку. Я надеюсь, они мне поверят. Они должны мне поверить.

— Но ты все равно выбрала Бесстрашие? — говорит Кристина. — Почему?

— Я уже говорила тебе, — отвечаю я, ухмыляясь. — Из-за еды.

Она смеется.

— Ребят, вы знали, что Трис никогда не видела гамбургеров до того, как попала сюда?

Она рассказывает историю нашего первого дня, и мое тело расслабляется, хотя внутри я все еще чувствую себя напряженно. Я не должна врать друзьям. Это создает барьеры между нами, а у нас их и так уже предостаточно.

Кристина хватает флаг.

Я отказываю Алу.

После ужина мы идем в сторону спальни, и я с трудом удерживаю себя от того, чтобы начать бежать, потому что, как только мы поднимемся, нам объявят рейтинг. Хочу уже покончить с этим.

У двери в спальню Дрю пихает меня к стене, чтобы пройти. Мое плечо оцарапано, но я не останавливаюсь.

Я слишком низкая, чтобы увидеть что-то сквозь толпу посвященных, собравшихся у задней части комнаты, но, когда я нахожу место, где могу хоть что-нибудь разглядеть, я замечаю на полу доску, развернутую к нам задней частью, прислоненную к ноге Четыре.

Он стоит с куском мела в руке.

— Для тех, кто только пришел, объясняю, как считают рейтинг. После первого периода сражений, мы оценили вас, основываясь на вашем уровне мастерства. Количество заработанных балов зависит от вашего уровня и уровня соперника. За улучшение и за победу над более сильными соперниками вы получаете больше баллов. Я не награждаю за победу над слабыми. Это трусость.

Мне показалось, что на последних словах его взгляд упал на Питера, но он так быстро перевел его, что я не уверена.

— Если у вас высокий уровень, вы теряете баллы за поражение от слабых соперников. — Молли издает неприятный звук, похожий ни то на храп, ни то на брюзжание. — Второй период тренировок оценивается намного серьезнее, так как напрямую связан с преодолением трусости, — продолжает Четыре. — Следовательно, невероятно сложно подняться выше в конце посвящения, если у вас низкий рейтинг первого уровня.

Я скачу с одной ноги на другую, пытаясь получше его разглядеть. Когда мне это удается, я, в итоге, отворачиваюсь. Он смотрит на меня, наверное, я привлекла его внимание своими нервными движениями.

— Мы объявим тех, кто выбывает, завтра, — продолжает Четыре. Здесь деление вас на перешедших и рожденных не будет учитываться. Четверо из вас, перешедших, могут стать афракционерами, а из них может не уйти никто. Или же наоборот. Возможен любой вариант. На этом все, вот ваш рейтинг.

Он вешает доску на крючок и отходит назад, чтобы мы могли увидеть список.

1. Эдвард

2. Питер

3. Уилл

4. Кристина

5. Молли

6. Трис

Шестая? Я не могу быть шестой! Должно быть, победа над Молли повысила мой рейтинг намного больше, чем я ожидала. А проигрыш мне, похоже, понизил ее.

Я смотрю дальше.

7. Дрю

8. Ал

9. Мира

Ал не совсем последний, но если рожденные Бесстрашные не завалили полностью первый этап инициации, он — афракционер. Я смотрю на Кристину. Она качает головой и хмурится, глядя на доску. И она не одна такая.

В комнате поразительно тихо. Ощущение, что ты, шатаясь, стоишь на канате. А затем все заканчивается.

— Что? — недоумевает Молли. Она показывает на Кристину. — Я побила ее! Я ее побила за минуту, и ее оценили выше меня?

— Да, — говорит Кристина, скрещивая руки на груди. Она самодовольно улыбается.

— Почему?

— Если хочешь сохранить высокий рейтинг, не советую, проигрывать более слабым соперникам, — говорит Четыре, его голос прорезается сквозь бормотание и ворчание других посвященных.

Он кладет мел в карман и проходит мимо меня, даже не взглянув в мою сторону. Его слова немного задевают меня, напоминая, что именно я тот слабый соперник, упомянутый им. Очевидно, они и Молли напоминают об этом.

— Ты, — говорит она, вперившись в меня своими узкими глаза. — Ты за это заплатишь.

Я ожидаю какого-то выпада с ее стороны, или удара, но она просто разворачивается на каблуках и выходит из спальни, и это гораздо хуже. Если бы она взорвалась, ее гнев быстро прошел бы после пары ударов. Ее уход означает, что она теперь будет что-то планировать. Ее уход означает, что я должна быть начеку.

Питер не сказал ни слова с момента объявления списка, что удивительно, учитывая его склонность жаловаться, когда что-то идет не по его плану. Он просто подходит к кровати, садится и развязывает шнурки. Из-за этого я чувствую себя еще неспокойнее. Он вряд ли будет рад второму месту. Только не Питер.

Уилл и Кристина обнимаются, и Уилл хлопает меня по спине ладонью, которая больше моей лопатки.

— Посмотри на себя. Шестая, — говорит он, улыбаясь.

— И все же этого недостаточно, — напоминаю я ему.

— Достаточно, не волнуйся, — подбадривает меня он. — Надо отпраздновать.

— Ну, так давайте, — говорит Кристина, хватая меня одной рукой, а Ала другой. — Пошли, Ал. Ты же не знаешь, как справились рожденные Бесстрашные. Ты ничего не знаешь наверняка.

— Я лучше пойду спать, — бормочет он, отнимая руку.

В холле легко забыть об Але, мести Молли и подозрительном спокойствии Питера, легко притвориться, что ничего не мешает нашей дружбе. Но где-то в голове вертится мысль, что Уилл и Кристина — мои соперники. И если я хочу попасть в итоговую десятку, надо, в первую очередь, обогнать их. Надеюсь, мне не придется предавать их в процессе.

Этой ночью я не могу заснуть. Обычно спальня всегда была для меня слишком шумной, со всеми этими дыханиями и шорохами, а сейчас слишком тихо.

Когда все смолкает, я думаю о семье. Слава Богу, Бесстрашные почти всегда ведут себя шумно. Если мама была Бесстрашной, почему выбрала Отречение? Ей нравились мир, рутина и доброта Отречения? Все те вещи, которых мне так не хватает, когда я позволяю себе об этом задуматься? Интересно, знал ли ее кто-нибудь здесь, когда она была молодой, и смог бы он рассказать мне, какой она была?

Даже если такие люди и есть, то вряд ли они станут обсуждать ее. Так же, как перешедшие не обсуждают свою старую фракцию. Должно быть, так проще сменить преданность семье на преданность фракции, принять закон «фракция важнее крови».

Я прячу лицо в подушку. Мама попросила меня передать Калебу, чтобы он исследовал сыворотку моделирования… Зачем? Это как-то связано с тем, что я Дивергент, с тем, что я в опасности? Или с чем-то еще? Я вздыхаю. У меня тысяча вопросов, а она ушла прежде, чем я смогла задать хоть один из них. Теперь они носятся в моей голове, и я сомневаюсь, что смогу заснуть, пока не найду на них ответы.

Я слышу шорох на другом конце комнаты и отрываю голову от подушки. Мои глаза еще не привыкли к темноте, поэтому я вижу перед собой исключительно черные цвета, словно бы и не поднимала веки.

Я слышу шарканье и скрип ботинок. Тяжелый удар. А затем вопль, от которого моя кровь замирает, а волосы становятся дыбом. Я отбрасываю одеяло и становлюсь на каменный пол голыми ногами. Я все еще недостаточно хорошо вижу, чтобы понять, кто кричит, но все же замечаю темную кучу на полу между койками.

Другой крик пронзает мои уши.

— Включите свет! — кричит кто-то.

Я медленно, чтобы ни обо что не споткнуться, иду на звук. Я действую, как будто в трансе. Я не хочу знать, откуда раздается этот крик. Такой крик может означать только кровь, кости и боль, такой крик идет глубоко изнутри, из пораженной области и распространяется на каждый дюйм тела.

Зажигается свет. Эдвард лежит на полу рядом со своей кроватью, вцепившись в собственное лицо. Его голова обрамлена кровавым нимбом, а между его скребущими пальцами торчит рукоятка ножа. Я слышу стук своего сердца в ушах, когда признаю нож для масла из столовой. Лезвие застряло у Эдварда в глазу.

Мира, стоящая в ногах Эдварда, кричит. В комнате слышны и другие крики, а кто-то зовет на помощь, Эдвард же, корчась, лежит на полу и воет. Я приседаю, коленями зажимая его голову, а руки кладу на плечи.

— Не двигайся, — говорю я. Я ощущаю спокойствие, даже несмотря на то, что ничего не слышу: моя голова словно погружена в воду. Эдвард снова начинает дергаться, и я говорю громче и строже: — Я сказала, не двигайся. Дыши.

— Мой глаз! — кричит он. Я ощущаю неприятный запах. Кого-то вырвало. — Убери его! — вопит он. — Вытащи его! Вытащи его из меня! Вытащи!

Я качаю головой, а потом понимаю, что он не может меня видеть. Смех зарождается где-то в глубине моего желудка. Истерика. Я должна подавить ее, если хочу ему помочь. Я должна забыть о себе.

— Нет, — говорю я. — Ты должен позволить доктору достать его. Слышишь? Доктор вытащит его. Главное, дыши.

— Больно, — всхлипывает он.

— Я знаю. Больно.

Вместо своего голоса я слышу мамин. Я вижу ее, склонившейся надо мной, пока я сижу на крыльце нашего дома с расцарапанным коленом. Мне тогда было пять.

— Все будет хорошо. — Я стараюсь, чтобы мои слова звучали твердо, как будто я не собираюсь зря его обнадеживать, но все равно я делаю именно это. Я не знаю, будет ли все хорошо. Подозреваю, что нет.

Когда медсестра появляется, она велит мне отойти, что я и делаю. Мои руки и колени все пропитаны кровью.

Я смотрю вокруг, и вижу, что нет здесь только двоих. Дрю. И Питера.

После того, как Эдварда забирают, я хватаю сменную одежду и бегу в ванную, где отмываю руки. Кристина идет за мной и встает у двери, ничего не говоря, и я этому рада. Существует не так много слов, которые я сейчас могу выдержать.

Я оттираю красные полосы от ладоней и запускаю один ноготь под другие, чтобы достать из-под них кровь. Я переодеваюсь в штаны, которые принесла, а грязные бросаю в мусор. Я набираю столько бумажных полотенец, сколько могу удержать. Кому-то придется убрать в комнате, и, так как я сомневаюсь, что в смогу уснуть, это, скорее всего, буду я.

Когда я хватаюсь за ручку двери, Кристина говорит:

— Ты ведь знаешь, кто это сделал, верно?

— Да.

— Мы должны сказать кому-нибудь?

— Ты правда думаешь, что Бесстрашные сделают что-нибудь? — спрашиваю я. — После того, как они подвесили тебя над пропастью? После того, как они заставили нас избивать друг друга до потери сознания?

Она молчит.

Полчаса спустя я в одиночестве сажусь на колени в общежитии и оттираю кровь Эдварда. Кристина выбрасывает грязные полотенца и приносит мне чистые. Миры нет, наверное, она пошла в госпиталь с Эдвардом. Мало, кто спит этой ночью.

— Это прозвучит странно, — говорит Уилл, — но я бы хотел, чтобы у нас не было сегодня свободного дня.

Я киваю. Я знаю, что это значит. Хотелось бы мне иметь возможность сделать что-то, что отвлекло бы меня, и я могла бы использовать это прямо сейчас.

До этого я не проводила много времени наедине с Уилом, но Кристина и Ал дремлют в общежитии, а никто из нас не хочет оставаться в этой комнате дольше, чем необходимо. Уилл не говорит мне этого, я просто знаю.

Я вновь провожу одним ногтем под другими. Я вымыла руки после того, как отмыла кровь Эдварда, но я все еще чувствую, будто она на моих ладонях.

Мы с Уиллом просто бесцельно бродим по Яме. Здесь некуда идти.

— Мы можем проведать его, — предлагает Уилл. — Но что мы ему скажем? Мы плохо тебя знали, но нам жаль, что тебе воткнули нож в глаз? Это смешно.

Я понимаю, что это не так, но смех все равно поднимается у меня в горле, и я, выпускаю его, потому что удержать его гораздо труднее. Уилл смотрит на меня пару секунд и тоже смеется. Иногда смех и плач — единственное, что нам остается, и смех сейчас как-то логичнее.

— Извини, — говорю я. — Это так нелепо.

Я не хочу плакать из-за Эдварда, по крайней мере, не от души, не так, как ты плачешь из-за друга или из-за того, кого любишь. Я хочу плакать, потому что произошло нечто ужасное, и я видела это собственными глазами и не нахожу способа это исправить.

Никто из тех, кто хотел бы наказать Питера, не решатся на это, и никто из тех, кто может это сделать, этого не хочет.

У Бесстрашных, наверняка, есть закон, запрещающий подобные нападения, но с такими людьми, которые отвечают за нас… такими, как Эрик, подозреваю, эти правила не действуют.

Я говорю уже совершенно серьезно:

— Но еще более нелепо то, что в любой другой фракции считалось бы храбрым рассказать кому-нибудь о том, что случилось. Но здесь… у Бесстрашных… смелость не принесет нам ничего хорошего.

— Ты когда-нибудь читала манифесты фракций? — спрашивает Уилл.

Манифесты фракций были написаны, когда их только основали. Нам рассказывали об этом в школе, но я никогда их не читала.

— А ты? — хмурюсь я. А затем вспоминаю, что однажды Уилл сказал, что выучил карту города только ради развлечения, и говорю: — Ох. Ну конечно. Забудь.

— Одна из строчек, которую я помню из манифеста Бесстрашных: «Мы верим, что в подвигах и храбрости важно, чтобы один человек поддерживал другого», — Уилл вздыхает. Ему не надо больше ничего говорить. Я знаю, что он имеет в виду. Вероятно, Бесстрашие основывалось с хорошими намерениями, с правильными идеалами и целями. Но они пошли другим путем.

Так же, как и Эрудиция, осознаю я. Когда-то Эрудиты получали знания и развивали мастерство ради того, чтобы творить добро. Теперь же они делают это из-за жадности.

Интересно, страдают ли от этой же проблемы другие фракции? Я не задумывалась над этим раньше. Несмотря на пороки, которые я вижу в Бесстрашных, я все равно не смогу оставить их. Это не только потому, что мысль о жизни в качестве афракционера — в полной изоляции — для меня хуже смерти. Это потому, что в редкие моменты, когда я вижу положительные стороны нашего мира, я понимаю, что фракции стоят того, чтобы их охранять. Возможно, мы могли бы вновь стать храбрыми и уважаемыми.

— Пошли в кафетерий, — предлагает Уилл, — съедим тортик.

— Хорошо, — улыбаюсь я.

Пока мы идем, я повторяю в уме строчку Уилла, чтобы не забыть.

Я верю в то, что в подвигах и храбрости важно, чтобы один человек поддерживал другого.

Красивая мысль.

Позже, когда я возвращаюсь в общежитие, я вижу, что двухъярусная кровать Эдварда очищена, ящики его тумбочки открыты и пусты. На другом конце комнаты с вещами Миры дело обстоит точно так же.

Когда я спрашиваю Кристину, что происходит, она отвечает:

— Они ушли.

— И Мира?

— Она сказала, что не хочет быть тут без него. Да и все равно она вылетела. — Кристина пожимает плечами, будто она и не ожидала ничего другого.

Если это правда, я могу понять Миру. По крайней мере, Ал остался. В смысле, он бы вылетел, но уход Эдварда его спас. Бесстрашные решили пощадить его до следующего этапа.

— Кто еще вылетел? — спрашиваю я.

Кристина снова пожимает плечами.

— Двое Бесстрашных по рождению. Я не помню их имен.

Я киваю и смотрю на доску. Кто-то поставил прочерк напротив имен Эдварда и Миры и поменял нумерацию у остальных.

Теперь Питер на первом месте.

Уилл второй.

Я пятая.

Мы начали первый этап с девятью инициированными. Теперь нас семь.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Уже полдень. Время ланча. Я сижу в незнакомом коридоре. Я пришла сюда, потому что мне просто нужно было уйти из общежития. Может, если принести с собой свои постельные принадлежности, мне никогда больше не придется возвращаться в общежитие. Возможно, это все мое воображение, но там все еще пахнет кровью, хотя я терла пол, пока мои руки не стали воспаленными, и кто-то налил туда отбеливатель сегодня утром.

Я почесываю переносицу. Оттирать пол, когда никто больше не хочет этого делать, — это именно то, что сделала бы моя мама. Если я не могу быть с ней, то я хотя бы могу иногда вести себя, как она.

Я слышу приближение людей, их шаги по каменному полу раздаются эхом, и я смотрю на свои ботинки. Я сменила серые кроссовки на черные неделю назад, но серые все еще лежат в одном из моих ящиков. Я не могу их выбросить, хотя и понимаю, что это глупо — быть привязанной к кроссовкам, словно они могут перенести меня домой.

— Трис? — Я смотрю наверх. Передо мной стоит Юрай. Он машет рожденным Бесстрашным, с которыми идет. Они переглядываются, но продолжают путь. — Ты в порядке? — спрашивает он.

— У меня была непростая ночь.

— Да, я слышал о том парне, Эдварде.

Юрай осматривает коридор. Рожденные Бесстрашные исчезают за углом. Он немного улыбается.

— Хочешь выбраться отсюда?

— Что? — спрашиваю я. — Куда вы идете?

— На один ритуал инициации, — отвечает он. — Пошли. Нам надо поторопиться.

Я мысленно обдумываю свой выбор. Я могу сидеть здесь. Или могу покинуть корпус. Я поднимаюсь на ноги и бегу рядом с Юраем, чтобы догнать рожденных Бесстрашных.

— Инициируемым разрешается пойти туда только со взрослыми братьями и сестрами из Бесстрашных, — говорит он. — Но они могут и не заметить. Просто веди себя, будто ты одна из нашей компании.

— Что на самом деле мы планируем делать?

— Кое-что опасное, — отвечает он.

Такой взгляд на вещи я могу описать только как «мания Бесстрашия», но вместо того, чтобы оттолкнуть его, как я, вероятно, сделала бы несколько недель назад, я ловлю его, как будто он заразен.

Азарт заменяет тяжелое чувство внутри меня. Мы сбавляем темп, когда приближаемся к рожденным Бесстрашным.

— Что здесь делает Стифф? — спрашивает парень с металлическим кольцом между ноздрей.

— Она только что видела парня, который получил ножом в глаз, Гейб, — отвечает Юрай. — Дай ей передышку, ладно?

Гейб пожимает плечами и отворачивается. Больше никто ничего не говорит, хотя несколько человек бросают косые взгляды на меня, рассматривая. Бесстрашные похожи на стаю собак. Если я буду вести себя неправильно, они не позволят мне бежать с ними. Но пока я в безопасности.

Мы снова заворачиваем за угол и видим группу людей, которая стоит в конце следующего коридора. Их слишком много, чтобы все они были связаны с рожденными в Бесстрашии посвященными, но я вижу нечто общее в их лицах.

— Пошли, — говорит один из них. Он поворачивается и ныряет в темный дверной проем. Остальные спешат за ним, я за всеми.

Я иду позади Юрая, периодически ударяясь носком кроссовка о его ногу, когда он делает шаг. Я останавливаю себя, прежде чем упасть, и начинаю идти вверх.

— Задняя лестница, — говорит Юрай еле слышно. — Обычно заперта.

Я киваю, хотя он и не может меня видеть, и поднимаюсь, пока ступеньки не кончаются. К тому времени дверь в верхней части лестницы уже открыта, впуская дневной свет. Мы выходим из-под земли в нескольких сотнях ярдов от стеклянного здания выше Ямы, недалеко от железнодорожных путей.

Мне кажется, будто я делала это уже тысячу раз. Я слышу гудок поезда. Я чувствую, как дрожит земля. Вижу огни основного вагона. Я щелкаю суставами пальцев, побаливающими после одного из моих ударов. Мы бежим все вместе рядом с поездом, и волнами члены фракции и посвященные, мы все готовимся запрыгнуть в вагон.

Передо мной Юрай уже забрался в состав, а сзади толкаются другие. Я не могу допустить ошибку, я кидаюсь боком, хватаясь за ручку, и подтягиваю себя внутрь вагона. Юрай берет меня за руки и удерживает. Поезд набирает скорость. Мы с Юраем садимся напротив одной из стен.

Я кричу сквозь ветер:

— Куда мы едем?

Юрай пожимает плечами.

— Зик никогда мне не говорит.

— Зик?

— Мой старший брат, — отвечает Юрай. Он показывает через вагон на парня, сидящего в дверном проеме и свесившего ноги наружу. Он худощавый и низкий, ничем, кроме цвета волос, не похож на Юрая.

— Вам и не надо знать. Это испортит сюрприз, — кричит девушка слева от меня. Она протягивает руку. — Я Шона.

Я пожимаю ее, но слишком сильно и поспешно отпускаю. Сомневаюсь, что когда-нибудь я улучшу свои рукопожатия. Это неестественно — сжимать руки незнакомцам.

— А я… — начинаю я говорить.

— Я знаю, кто ты, — говорит она. — Ты Стифф. Четыре рассказывал мне о тебе.

Я молюсь, чтобы никто не заметил, что мои щеки горят.

— Да? И что именно он рассказывал?

Она ухмыляется.

— Что ты Стифф. А ты почему интересуешься?

— Ну, если мой инструктор что-то говорит обо мне, — произношу я так спокойно, как только могу, — мне бы хотелось быть в курсе, что именно. — Надеюсь, я убедительно лгу. — Ведь он не едет с нами?

— Нет. Он больше не участвует в этом, — говорит она. — Он потерял к нему интерес. Ну, понимаешь, оно больше не пугает его.

Его не будет. Внутри меня что-то сдувается, как не завязанный воздушный шарик. Я игнорирую это чувство и киваю. Ведь я знаю, Четыре не трус. Но я также знаю, что, по крайней мере, одного он точно боится — высоты. Что бы мы ни собирались сделать, мы, наверняка, будем очень высоко, раз он избегает этого.

Вряд ли она в курсе, раз говорит о нем с таким почтением в голосе.

— Ты хорошо его знаешь? — спрашиваю я. Я слишком любопытна, я всегда была такой.

— Все знают Четыре, — отвечает она. — Мы вместе проходили посвящение. Я плохо дралась, и он тренировал меня каждую ночь, пока все спали. — Она чешет затылок, и выражение ее лица вдруг становится серьезным. — Это было мило с его стороны.

Она встает и становится за участниками, сидящими в проходе. Через мгновение ее серьезность исчезает, но я до сих пор чувствую себя шокированной этими словами: наполовину смущенной мыслью о том, что Четыре может быть милым, наполовину желающей избить ее без видимой причины.

— Мы на месте! — кричит Шона.

Поезд не останавливается, но она выпрыгивает из вагона. Остальные участники следуют за ней — поток пирсингованных, одетых в черное людей, немногим старше меня. Я стою в дверном проеме рядом с Юраем. Поезд движется намного быстрее, чем раньше, но я не должна показывать, что нервничаю, сейчас, перед всеми этими Бесстрашными.

Я прыгаю, сильно ударяясь о землю, и лечу вперед на несколько шагов, прежде чем восстанавливаю равновесие. Мы с Юраем бежим, чтобы догнать Бесстрашных, вместе с другими посвященными. Никто из них не смотрит в мою сторону.

Я осматриваюсь, пока иду. Яма за нами чернеет на фоне облаков, а здания вокруг — мрачные и тихие. Следовательно, мы к северу от моста в заброшенной части города. Мы поворачиваем за угол и расползаемся по Мичиган-авеню. С южной стороны моста, это очень оживленная улица, наполненная людьми, но здесь пешеходы — редкость.

Когда я поднимаю глаза, чтобы осмотреть строения, я понимаю, куда мы идем: в пустое здание Хэнкока, черное, с колоннами и перекрестными балками, самое высокое здание к северу от моста. Но что мы будем там делать? Карабкаться по нему?

Когда мы приближаемся, Бесстрашные начинают бежать, и мы с Юраем несемся, чтобы их догнать. Толкаясь локтями, они прорываются через несколько дверей у основания здания. В одной из них разбито стекло, так что она стала просто аркой. Пробегаю сквозь нее, вместо того чтобы открыть раму, и следую за другими Бесстрашными через мрачный темный лестничный проем. Стекло хрустит у нас под ногами. Я думала, мы побежим наверх, но мы останавливаемся у кабинки лифта.

— Лифты работают? — спрашиваю я Юрая, настолько тихо, насколько это возможно.

— Конечно, работают, — отвечает Зик, моргая. — Думаете, я настолько глуп, чтобы не прийти сюда заранее и не включить запасной генератор?

— Да, — отвечает Юрай. — Именно так я и думаю.

Зик мгновение смотрит на брата, а затем захватывает его шею и трет костяшками пальцев голову. Зик меньше Юрая, но сильнее. Или, по крайней мере, быстрее. Юрай отталкивает его в сторону и высвобождается. Я смеюсь над видом взъерошенных волос Юрая, когда двери лифта открываются. Мы забираемся внутрь, Бесстрашные в одну кабину, посвященные — в другую.

Девушка с бритой головой наступает мне на ногу при входе в кабину и не извиняется. Я поднимаю ногу, морщась, и думаю, не ударить ли ее по голени. Юрай смотрит в зеркало на двери лифта и поправляет волосы.

— Этаж какой? — спрашивает бритоголовая.

— Сотый, — говорю я.

— А тебе-то откуда знать?

— Линн, успокойся, — говорит Юрай. — Будь добрее.

— Ну, просто мы в стоэтажном заброшенном здании с кучкой Бесстрашных, — отвечаю я. — Так трудно догадаться?

Линн не отвечает. Она просто нажимает большим пальцем нужную кнопку. Лифт движется так быстро, что у меня сводит желудок и закладывает уши. Я держусь за перила, наблюдая за номерами этажей.

Двадцатый, тридцатый… Волосы Юрая наконец стали гладкими. Пятидесятый, шестидесятый… мои пальцы дрожат. Девяносто восьмой, девяносто девятый, на сотом лифт останавливается. Я рада, что мы не воспользовались лестницей.

— Интересно, как мы доберемся до крыши здания… — голос Юрая умолкает.

Сильный ветер бьет по лицу, развевая волосы. На потолке сотого этажа зияющая дыра. Зик подставляет алюминиевую лестницу к ее краю и начинает подниматься. Лестница скрипит и качается под его ногами, но он, насвистывая, продолжает лезть. Добравшись до крыши, он поворачивается к проему и держит верх лестницы для следующего человека.

Часть меня думает, не является ли это все самоубийством, замаскированным под игру. Ну, этот вопрос не в первый раз возникает в моей голове после Церемонии Выбора. Лезу наверх, вслед за Юраем. Это чем-то напоминает мне восхождение на колесо обозрения, когда Четыре шел за мной.

Я снова вспоминаю его пальцы на моем бедре, как они не дали мне упасть, и чуть не промахиваюсь мимо перекладины. Глупо.

Кусая губы, я поднимаюсь наверх и оказываюсь на крыше здания Хэнкока. Ветер такой сильный, что кроме него, я ничего не чувствую и не вижу. Приходится опереться на Юрая, чтобы не упасть. Первое, что бросается в глаза, — это болото, широкое и коричневое, оно повсюду, лишенное жизни, прячется за горизонтом. В противоположном направлении город, во многом похожий на болото — своей безжизненностью и неизвестными мне местами.

Юрай показывает на что-то. Стальной кабель шириной с мое запястье прикреплен к одному из полюсов верхушки башни. На земле лежит куча черных плотных веревок, изготовленных из жесткой ткани, достаточно больших, чтобы удержать человека Зик хватает один из канатов и присоединяет его к шкиву, который висит на стальном тросе.

Я прослеживаю путь кабеля над скоплением зданий и вдоль берега озера. Не знаю, где он заканчивается, но уверена: если я не провалюсь, то узнаю. Мы собираемся спускаться на стальном кабеле, держась за черную петлю, с высоты трехсот метров.

— О Боже, — говорит Юрай.

Мне остается только кивнуть. Шона первая, кто лезет в петлю. Она обвязывает свой живот, пока большая часть ее тела не покрывается черной тканью. Затем Зик обвязывает ее плечи, часть спины и бедра ремнем. Он подталкивает ее вместе с петлей к краю здания и начинает обратный отсчет с пяти.

Шона поднимает большой палец вверх, когда он пихает ее вперед в неизвестность. Линн задыхается, когда Шона несется к земле под острым углом вперед головой.

Я проталкиваюсь сквозь людей, чтобы лучше разглядеть, что происходит. Пока я могу ее видеть, Шона в безопасности в петле, а потом она уже слишком далеко, — черное пятнышко над озером.

Участники вопят, машут кулаками и встают в очередь, иногда выталкивая друг друга, чтобы занять место получше. Как-то так получается, что я первая из посвященных в этой очереди. Прямо перед Юраем. Меня от заветной линии отделяет семь человек. Часть меня стонет из-за того, что придется ждать еще семерых. Это странная смесь ужаса и стремления, раннее мне незнакомая.

Следующий участник, парень, который выглядит младше своих лет, с волосами до плеч, завязывает петлю на спине, а не на животе. Он широко расставляет руки, пока Зик толкает его вниз по стальному кабелю.

Кажется, что никто из участников не испуган. Они ведут себя так, будто делали это тысячу раз, может, так оно и есть. Но когда я оглядываюсь, то замечаю, что большинство посвященных выглядят бледными и взволнованными, даже несмотря на то, что оживленно беседуют друг с другом.

Что же происходит между посвящением и самим участием, что превращает панику в восторг? Или людям становится легче прятать свой страх?

Осталось три человека передо мной. Новая петля: участница сперва просовывает ноги, а руки скрещивает на груди.

Два человека. Высокий, плотный парень скачет вниз и вверх как ребенок, прежде чем забраться в петлю, и визжит, когда исчезает, рассмешив этим девушку передо мной.

Один человек. Она ныряет в узел вперед головой и держит руки перед собой, пока Зик затягивает ремни.

А теперь моя очередь.

Меня трясет, пока Зик подвешивает мою петлю на кабель. Пытаюсь забраться, но у меня проблема, мои руки слишком сильно дрожат.

— Не волнуйся, — говорит Зик мне прямо в ухо. Он берет мою руку и помогает залезть лицом вниз. Ремни затягиваются вокруг моей талии, и Зик подталкивает меня к краю крыши.

Я смотрю вниз на стальные балки здания и черные окна, вплоть до треснувшего тротуара. Какая же я дура, раз согласилась на такое. И дура, раз наслаждаюсь тем, что мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а ладони мокрые от пота.

— Готова, Стифф? — ухмыляется Зик, стоя за мной. — Должен признать, что впечатлен: ты до сих пор не кричишь и не плачешь.

— Я говорил тебе, — сказал Юрай. — Она насквозь Бесстрашная. Теперь покончи с этим.

— Осторожнее, брат, а то я могу недостаточно туго затянуть твой ремень, — говорит Зик. Он хлопает себя по колену. — И все, тебе конец.

— Ну-ну, — говорит Юрай. — А потом мама тебя заживо сварит.

Разговоры о матери, об их дружной семье вызывают у меня острую боль в груди, как будто кто-то проткнул меня иглой.

— Только если она узнает.

Зик дергает блок, с которым связан кабель. К счастью, он держится, потому что в случае поломки, быстрая смерть мне обеспечена. Он смотрит на меня и говорит:

— На старт, внимание, ма…

Прежде, чем закончить слово «марш» он отпускает петлю, и я забываю о нем, о Юрае, о семье, и обо всем, что может сломаться и привести к моей смерти. Я слышу, как металл скользит по металлу и чувствую такой сильный ветер, что глаза начинают слезиться, пока я несусь вниз.

Мне кажется, у меня нет тела, я невесома. Болото передо мной выглядит огромным, его коричневые топи растянулись даже дальше, чем я могу рассмотреть с этой высоты.

Воздух такой холодный, такой быстрый, что у меня начинает болеть лицо. Я набираю скорость, и возбужденный крик поднимается внутри меня, останавливаемый только ветром, который наполняет мой рот, когда я размыкаю губы.

Петля крепко держит меня, и я раскидываю руки и представляю, что лечу. Я несусь в сторону улицы, которая словно бы треснута и оборвана, она в точности повторяет форму болота. Теперь я могу представить болото таким, каким оно было, когда в нем была вода, разливающаяся подобно жидкой стали, отражающей цвет неба.

Сердце бьется так часто, что начинает болеть, я не могу кричать, не могу дышать, но я чувствую все: каждую вену и каждую клеточку кожи, каждую кость и каждый нерв — все проснулось и вибрирует в моем теле, как будто меня зарядили электричеством.

Я сплошной адреналин. Земля приближается, и я замечаю крошечных людей, стоящих на мостовой внизу. Я должна в ужасе вопить, как любое разумное человеческое существо, но когда я открываю рот, я издаю лишь радостный крик. Я кричу еще громче, и все фигурки на земле машут руками и орут в ответ, но они так далеко, что я едва слышу их.

Смотрю вниз, и все на земле сливается: серое, белое, черное, стекло, мостовая, сталь. Мягкие порывы ветра окутывают мои пальцы и отбрасывают руки назад. Я стараюсь переместить руки к груди, но я недостаточна сильна.

Земля становится все ближе и ближе. Я не останавливаюсь ни на минуту, я парю здесь, как птица. Когда я начинаю замедляться, я провожу руками по волосам. Ветер запутал их в узлы. Я сейчас примерно на высоте шести футов над землей, но это ничего для меня не значит.

Я тянусь за спину, чтобы развязать ремни, которые меня держат. Пальцы дрожат, но мне удается ослабить петлю. Толпа участников стоит внизу. Они берут друг друга за локти, формируя сеть из рук подо мной. Чтобы спуститься, мне придется довериться им, надеяться, что они меня поймают. Надо принять то, что эти люди мои, а я их. Это намного более смелый поступок, чем скольжение по кабелю. Я ныряю вперед и падаю. И падаю им на руки. Запястья и предплечья удерживают мою спину, затем чьи-то ладони хватают меня и ставят на ноги. Я не знаю, чьи руки меня держали, а чьи помогли опуститься на землю; я вижу ухмылки и слышу смех.

— Ну, что скажешь? — говорит Шона, похлопывая меня по плечу.

— Эм… — все участники смотрят на меня. Они выглядят совсем, как я: такими обветренными, с безумными от адреналина глазами и взъерошенными волосами.

Теперь я знаю, почему отец считал Бесстрашных кучкой психов. Он не понимал, не мог понять этот дух товарищества, который формируется только тогда, когда люди вместе рискуют жизнью.

— Можно повторить? — говорю я. Моя широкая улыбка демонстрирует им зубы, и, когда они начинают смеяться, я смеюсь вместе с ними.

Я думаю о том, как Отреченные поднимаются по лестнице, нога в ногу, все одинаковые. У Бесстрашных все иначе. Мы не одинаковые. Но мы одно целое.

Смотрю перед собой на здание Хэнкока, которое теперь так далеко, и не вижу людей на крыше.

— Смотрите! Вон он! — говорит кто-то, показывая за мое плечо.

Посмотрев в том направлении, я вижу темную фигуру, скользящую по стальному тросу. Через несколько секунду я слышу душераздирающий крик.

— Спорим, он заплачет?

— Брат Зика заплачет? Да не может быть! Он же его изобьет.

— У него руки трясутся!

— Он пищит как задушенный котенок! — говорю я.

Все вновь смеются. Я ощущаю угрызения совести из-за того, что дразню Юрая, когда он не может меня услышать, но я бы сказала то же самое, если бы он был здесь. Надеюсь.

Когда он, наконец, останавливается, я подхожу к другим участникам, чтобы его поймать. Мы выстраиваемся под ним и заполняем руками место между нами.

Шона держит меня за локоть. Я беру другую руку, не знаю чью, они все переплетены, и смотрю на нее.

— Я вполне уверена, что тебя больше нельзя называть Стиффом, — говорит Шона. Она кивает. — Трис.

Я все еще пахну ветром, когда вечером захожу в кафе. Войдя, я стою среди Бесстрашных и чувствую себя одной из них. Затем Шона машет мне и растворяется в толпе, а я иду к столу, где сидят Кристина, Ал и Уилл, которые удивленно смотрят на меня.

Я не думала о них, принимая предложение Юрая. В каком-то смысле, очень приятно видеть их ошарашенные лица. Но я не хочу их расстраивать.

— Где ты была? — спрашивает Кристина. — Что ты делала с ними?

— Юрай, ну, тот рожденный Бесстрашный, который был в нашей команде по захвату флага, — говорю я. — Он шел с Бесстрашными и попросил их взять меня с собой. Они были против. Одна девушка по имени Линн оттоптала мне ногу.

— Может, они и были против, но теперь ты им нравишься, — тихо говорит Уилл.

— Да, — соглашаюсь я. Я не могу этого отрицать. — Но я рада, что вернулась.

Надеюсь, они не распознают мою ложь, но подозреваю, что напрасно. Я видела себя в отражении по пути назад: щеки красные, глаза блестят, волосы растрепаны. Очевидно, что я испытала нечто незабываемое.

— Ты пропустила то, как Кристина чуть не побила Эрудита. — Голос Ала звучит энергично. Думаю, он пытается снять напряжение. — Он спрашивал, что мы думаем о лидерстве Отреченных, а Кристина сказала, что ему надо заняться более важными делами.

— И, кстати, была совершенно права, — добавил Уилл. — Он начал с ней перепираться. В этом и была его большая ошибка.

— Огромная, — говорю я, кивая. Если я буду смеяться, может, они забудут о своей зависти или обиде, или что-то там я увидела в глазах Кристины?

— Да, — говорит она. — Пока ты развлекалась, я выполняла всю грязную работу, защищая твою старую фракцию и устраняя межфракционный конфликт…

— Да ладно, мы знаем, что тебе это понравилось, — говорит Уилл, подталкивая ее плечом. — А если ты не собираешься рассказывать всю историю целиком, это сделаю я. Он стоял…

Уилл углубляется в рассказ, а я делаю вид, что слушаю, кивая, но все, о чем я могу думать, — это вид со здания Хэнкока и восстановленный моим воображением образ озера, полного воды, в его былом величии.

Через плечо Уилла я вижу Бесстрашных, которые теперь при помощи вилок кидаются друг в друга кусочками еды. Впервые в жизни мне действительно хочется стать одной из них. Значит, придется пережить следующий этап посвящения.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Видимо, второй этап посвящения включает в себя ожидание в темной прихожей вместе с другими посвященными и гадание о том, что же происходит за закрытыми дверями.

Юрай сидит напротив меня, Марлен слева от него, Линн — справа. На первом этапе рожденных Бесстрашных и перешедших оценивали отдельно, но с этого момента мы будем тренироваться вместе. Четыре сказал нам об этом, прежде чем исчез за дверью.

— Ну, — говорит Лин, что-то чертя на полу кроссовками. — Кто из вас первый в рейтинге?

В ответ ей слышна гробовая тишина, но потом Питер откашливается.

— Я, — произносит он.

— Спорим, я бы тебя победила? — Она говорит это обычным голосом, поворачивая пальцами кольцо в брови. — Я вторая, но бьюсь об заклад, любой из нас победит тебя, перешедший.

Я почти смеюсь. Если бы я была Отреченной, ее слова звучали бы грубо и неуместно, но среди Бесстрашных бросить вызов — обычное дело. Я уже почти жду этого.

— На твоем месте, я не был бы так в этом уверен, — отвечает Питер, его глаза блестят. — А первый кто?

— Юрай, — отвечает она. — И я уверена. Знаешь, сколько лет мы потратили на подготовку к этому?

Если она хочет нас запугать, ей это удается. Я уже чувствую холодок, пробегающий по телу. Прежде чем Питер успевает хоть что-то ответить, Четыре открывает дверь и говорит:

— Линн.

Он зовет ее, и она идет вдоль прихожей, в конце которой висят синие лампы, заставляющие ее бритую голову блестеть.

— Итак, ты первый, — говорит Уилл Юраю.

Юрай пожимает плечами.

— Ну, да. И что?

— Тебе не кажется несправедливым то, что ты всю свою жизнь занимался подготовкой к этому моменту, а от нас ждут, что мы все освоим за несколько недель? — говорит Уилл, глаза его сужаются.

— Не кажется. Согласен, первый уровень был основан на подготовке, но ко второму подготовиться невозможно, — отвечает он. — Во всяком случае, так мне говорили.

На это никто ничего не отвечает. Мы сидим в тишине на протяжении двадцати минут. Я слежу за каждой минутой по часам. Дверь открывается снова, и Четыре называет другое имя.

— Питер, — говорит он.

Каждая минута для меня как наждачная бумага. Постепенно нас становится все меньше и меньше, в итоге остаемся лишь мы с Юраем и Дрю. У Дрю подергиваются ноги, Юрай стучит пальцами по коленям, а я стараюсь сидеть идеально прямо.

Я слышу какие-то вскрики из комнаты на другом конце прихожей, и подозреваю, что это лишь часть игры, в которую они любят с нами играть. Запугивание нас при любой возможности. Дверь открывается, и Четыре зовет меня.

— Заходи, Трис.

Я встаю, моя спина болит из-за того, что я так долго сидела прямо, и прохожу мимо других посвященных. Дрю ставит мне подножку, но в самый последний момент мне удается перепрыгнуть через его ногу.

Четыре касается моего плеча, чтобы провести в комнату, и закрывает дверь. Когда я вижу, что внутри, то отскакиваю назад, ударяясь плечом о его грудь. В комнате металлический стул, похожий на тот, который был на тесте способностей. За ним — знакомая машина. В комнате нет зеркал, она едва освещена. В углу на столе монитор компьютера.

— Садись, — говорит Четыре. Он отпускает мою руку и толкает вперед.

— Это моделирование? — спрашиваю я, пытаясь сохранить свой голос спокойным. Безуспешно.

— Когда-нибудь слышала фразу «встретиться лицом к лицу со страхом»? Мы воспринимаем ее буквально. Моделирование научит тебя управлять собой, когда ты столкнешься с пугающей тебя ситуацией.

Дрожащей рукой я касаюсь лба. Моделирование нереально; оно не может угрожать мне, следовательно, мне не надо бояться, но моя реакция инстинктивна. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы направить себя к стулу и сесть в него снова, положив голову на подголовник. Холод металла проходит сквозь мою одежду.

— Ты когда-нибудь курировал тест способностей? — спрашиваю я. Он кажется компетентным.

— Нет, — отвечает он. — Я, по возможности, избегаю Стиффов.

Не понимаю, зачем кому-то избегать Отреченных. Ладно Бесстрашных или Искренних, смелость и честность толкают людей на странные поступки, но Отреченные…

— Почему?

— Ты что, действительно надеешься услышать ответ?

— Зачем ты тогда говоришь странные, неопределенные вещи, если не хочешь, чтобы тебя о них спрашивали?

Его пальцы на моей шее. Мое тело напрягается. Нежный жест? Как бы ни так — ему просто надо убрать волосы в сторону. Он что-то держит в руках, и я наклоняю голову, чтобы посмотреть, что именно. В руках у Четыре шприц с длинной иглой, большой палец у спуска. Жидкость в нем оранжевого цвета.

— Укол? — У меня во рту пересыхает. Обычно я ничего не имею против иголок, но эта просто огромная.

— У нас здесь более продвинутое моделирование, — говорит он, — с сывороткой. Никаких проводов или электродов на тебе.

— Как это работает без проводов?

— Ну, у меня-то провода есть, так я могу видеть, что происходит, — говорит он. — А в тебе… специальный передатчик в сыворотке, который отправляет данные в компьютер.

Он разворачивает мою руку и вводит конец иглы в нежную кожу шеи. По горлу расползается жуткая боль. Я вздрагиваю и пытаюсь сосредоточиться на его спокойном лице.

— Сыворотка начнет действовать в течение шестидесяти секунд. Такое моделирование отличается от того, что было на тесте способностей, — поясняет он. — В дополнение к содержанию передатчиков сыворотка стимулирует миндалину, которая является частью мозга, участвующего в обработке отрицательных эмоций, таких, как страх, а затем вызывает галлюцинации. Электрическая активность мозга, передается на наш компьютер, преобразующий твои галлюцинации на моделируемый образ, который я могу видеть и контролировать. Затем я посылаю запись администраторам Бесстрашных. Ты остаешься в галлюцинациях пока не успокоишься. То есть, пока не снизишь частоту сердечных сокращений и не сможешь контролировать свое дыхание.

Я стараюсь следить за его словами, но мои мысли спутаны. Я чувствую себя наглядным примером симптомов страха: потные ладони, быстрое сердцебиение, затрудненное дыхание, сухость во рту, комок в горле.

Он кладет руки по обе стороны от моей головы и склоняется надо мной.

— Будь храброй, Трис, — шепчет он. — Первый раз самый тяжелый.

Его глаза — это последнее, что я вижу.

Я стою в поле с сухой травой, которая достает мне до талии. Воздух пахнет дымом и обжигает мои ноздри. Надо мной небо цвета желчи, и при его виде меня наполняет тревога, мое тело замирает.

Я слышу трепетание, словно ветер переворачивает страницы книги, но ветра здесь нет. Воздух беззвучный, если не считать этого шороха, ни жаркий, ни холодный — вообще ни как воздух, но я все еще могу дышать.

Тень летит над моей головой. Что-то приземляется на мои плечи. Я чувствую ее вес и укол когтей и стремительно отодвигаю руку вперед, чтобы избавиться от этого, моя рука задевает что-то. Я чувствую нечто мягкое и тонкое. Перо.

Я кусаю губы и смотрю в ту сторону. Черная птица размером с мое предплечье поворачивает голову и вперивает в меня один крошечный глаз.

Я стискиваю зубы и снова ударяю ворону рукой. Она вцепилась в меня когтями и не двигается. Я вскрикиваю, скорее разочарованно, чем от боли, и ударяю ворону обеими руками, но она остается на месте, один глаз смотрит на меня, перья сверкают желтым светом.

Гром грохочет, и я слышу стук дождя о землю, но это не дождь. Небо темнеет, будто туча заслоняет солнце. Все еще сталкивая птицу, я смотрю вверх. Стая ворон несется на меня: наступающая армия с вытянутыми когтями и открытыми клювами, каждый из которых пронзительно кричит, наполняя воздух шумом. Вороны спускаются к земле единой массой, сотни черных глаз-бусинок сверкают.

Я пытаюсь бежать, но ноги будто прирастают к земле и отказываются двигаться, как и ворона на моем плече. Я кричу, пока они окружают меня, машут крыльями около моих ушей, клюют мои плечи, цепляются когтями за одежду.

Я кричу, размахивая руками, слезы выступают на моих глазах. Мои ладони ударяют по твердым телам, но я ничего не могут поделать, их слишком много. А я одна. Они давят на кончики пальцев и прижимают их к моему телу, крылья скользят сзади по шее, их лапы раздирают мои волосы.

Я изгибаюсь и выворачиваюсь. Падаю на землю и закрываю голову руками. Они кричат на меня. Я чувствую, шевеление в траве, ворона прокладывает путь мне под руку. Я открываю глаза, и она клюет мое лицо, клювом бьет меня прямо в нос. Кровь капает на траву, я всхлипываю, ударяя по птице ладонью, а другая ворона вклинивается под мою вторую руку и когтями цепляется за переднюю часть моей рубашки. Я кричу, я рыдаю.

— Помогите! — плачу я. — Помогите!

Вороны машут крыльями сильнее, рев стоит у меня в ушах. Мое тело горит, они повсюду, я не могу думать, я не могу дышать. Я задыхаюсь, и мой рот наполняется перьями, перья лезут мне в горло, в легкие, заменяют мою кровь мертвым грузом.

— Помогите, — рыдаю я. Я кричу, даже не осознавая, что делаю.

Я умираю, я умираю, я умираю.

Моя кожа иссушается, у меня кровотечение, и эти пронзительные крики, слишком громкие для моих ушей… Но ведь я не умираю, я вспоминаю, что это все неправда, хотя и кажется таким реальным… таким реальным.

«Будь храброй», — кричит Четыре в моей памяти.

Я отвечаю ему, вдыхая и выдыхая перья: «Помоги!»

Но здесь не будет помощи, я одна.

«Ты останешься в галлюцинации, пока не сможешь успокоиться», — его голос продолжает у меня в голове.

Я кашляю, мое лицо мокрое от слез, а одна из ворон извивается под моими руками, и я чувствую край ее острого клюва у моего рта. Ее клюв вклинивается в мои губы и царапает зубы. Ворона толкает голову в мой рот, и я с силой сжимаю челюсть, на вкус это что-то сырое. Я сплевываю и сжимаю зубы, образуя барьер, но теперь новая ворона толкает мои ноги, а другая клюет мои ребра.

Успокойся.

Я не могу, я не могу. Моя голова пульсирует.

Дыши.

Я держу свой рот закрытым и вдыхаю через нос.

Кажется, прошли часы с тех пор, как я была одна в поле, прошли дни. Я выпускаю воздух через нос. Мое сердце тяжело бьется в груди. Мне нужно замедлить сердцебиение. Я опять вдыхаю, мое лицо мокрое от слез. Я снова всхлипываю и, заставляя себя податься вперед, вытягиваюсь на траве, которая колет мою кожу.

Я развожу руки и дышу. Вороны тыкают и подталкивают меня в бок, ползают подо мной, и я позволяю им. Я позволяю хлопанью крыльев и пронзительным крикам, укусам и ударам продолжаться, расслабляю мышцы одну за другой, чтобы уйти, чтобы не стать заклеваной тушкой.

Боль переполняет меня. Я открываю глаза и понимаю, что сижу на металлическом стуле. Я кричу и стучу руками, головой, ногами, чтобы согнать птиц, но они ушли, хотя я все еще могу чувствовать, как их перья дотрагиваются до задней части моей шеи, как когти цепляются за плечо, и кожу жжет.

Я стону, притягиваю колени к груди и прячусь в них лицом. Рука касается моего плеча, и я замахиваюсь кулаком, попадая во что-то плотное, но, в то же время, мягкое.

— Не трогай меня! — рыдаю я.

— Все закончилось, — говорит Четыре.

Рука неловко сдвигает мои волосы, и я вспоминаю, как отец гладил их, как он целовал меня, желая спокойной ночи, как мама, касалась моих волос, когда обрезала их.

Я вожу ладонями по рукам, стряхивая перья, хоть и знаю, что их там нет.

— Трис. — Я качаюсь взад и вперед на металлическом стуле. — Трис, я отведу тебя обратно в общежитие, хорошо?

— Нет! — отвечаю я поспешно. Я поднимаю голову и смотрю на него, хотя и не вижу сквозь пелену слез.

— Им нельзя меня видеть… в таком…

— Ох, успокойся, — он прерывает меня, закатывая глаза. — Я выведу тебя через заднюю дверь.

— Мне не нужно, чтобы ты… — Я трясу головой. Мое тело дрожит, я чувствую себя слабой. Я не совсем уверена, смогу ли стоять, но я должна попытаться. Я не хочу быть единственной, кого требуется отвести обратно в общежитие. Даже если они меня не увидят, все об этом узнают и будут сплетничать. — Ерунда.

Он хватает меня за руку и стягивает со стула. Я смаргиваю слезы с глаз, вытираю их ладонью и позволяю ему отвести меня к двери за экраном компьютера. Мы спускаемся в прихожую в тишине. Когда до комнаты остается несколько сотен ярдов, я выдергиваю руку и останавливаюсь.

— Почему ты сделал это со мной? — спрашиваю я. — В чем был смысл, а? Меня не осведомили, что выбрав Бесстрашие, я буду записана на недели пыток!

— А ты думала, что перебороть трусость будет просто? — спокойно отвечает он вопросом на вопрос.

— Это не преодоление трусости! Трусость — это то, как вы решаете действовать в реальной жизни, а в реальной жизни меня не заклевывают до смерти вороны, Четыре! — Я прижимаю ладони к лицу и рыдаю в них.

Он ничего не говорит, а просто стоит там, пока я плачу. На то, чтобы прекратить, уходит всего пара секунд, и я снова вытираю лицо.

— Я хочу домой, — обессилено говорю я. Но возвращение теперь не выход. Сейчас у меня есть выбор между Бесстрашием и трущобами афракционеров.

Симпатия в его взгляде полностью отсутствует. Он просто смотрит на меня. В тусклом коридоре его глаза выглядят черными, рот плотно сжат.

— То, как думать и вести себя, когда тебе страшно, — говорит он, — это урок, который надо выучить всем, даже семьям Стиффов. Это то, чему мы пытаемся научить вас. Если ты не можешь усвоить это, выметайся отсюда, потому что такие, как ты, нам не нужны.

— Я пытаюсь. — Моя нижняя губа дрожит. — Но я провалилась. Я потерпела неудачу.

Он вздыхает.

— Как думаешь, сколько времени ты провела в этой галлюцинации, Трис?

— Не знаю. — Я трясу головой. — Полчаса?

— Три минуты, — отвечает он. — Ты выбралась в три раза быстрее, чем другие инициированные. Неважно, кто ты, но ты точно не неудачница.

— Три минуты?

Он немного улыбается.

— Завтра у тебя выйдет гораздо лучше. Вот увидишь.

— Завтра?

Он касается моей спины и ведет меня к спальне. Я чувствую кончики его пальцев сквозь футболку. Его мягкие прикосновения заставляют меня на мгновение забыть о птицах.

— Что было твоей первой галлюцинацией? — спрашиваю я, глядя на него.

— Это было не совсем «что», скорее «кто». — Он пожимает плечами. — Это неважно.

— Ты переборол этот страх?

— Пока нет. — Мы доходим до двери в спальню, и он облокачивается на стену, засовывая руки в карманы. — Возможно, я никогда с ним не справлюсь.

— Так страхи не уходят?

— Только иногда. А иногда их заменяют новые. — Он просовывает большие пальцы в шлевки джинсов. — Но смысл не в становлении бесстрашным. Это невозможно. Смысл в том, чтобы научиться контролировать свой страх и быть свободным от него.

Я киваю. Я привыкла думать, что Бесстрашные ничего не боялись. По крайней мере, такими они выглядели. Но, возможно, то, что я принимала за бесстрашие, было просто управлением своим страхом.

— В любом случае, твои страхи редко совпадают с тем, что ты видишь в моделировании, — добавляет он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, разве ты боишься ворон? — говорит он, наполовину улыбаясь. Выражение его лица достаточно теплое для того, чтобы я забыла, что он мой инструктор. Он просто парень, небрежно беседующий со мной, провожающий меня до двери. — Когда ты видишь птицу, ты с воплями убегаешь прочь?

— Нет. Полагаю, нет.

Я размышляю над тем, чтобы подойти ближе к нему, безо всякой видимой на то причины. Просто, чтобы понять, каково это — стоять так близко к нему. Просто потому, что я хочу.

«Глупо», — говорит голос в моей голове.

Я подхожу ближе и тоже облокачиваюсь о стену, поворачивая голову в сторону, чтобы видеть его. Как и на колесе обозрения, я знаю, сколько пространства между нами. Шесть дюймов. Я наклоняюсь. Меньше шести дюймов. Я чувствую тепло, словно он испускает что-то вроде энергии, которую я могу почувствовать только на таком расстоянии.

— Так чего я на самом деле боюсь?

— Я не знаю, — отвечает он. — Только ты можешь это понять.

Я медленно киваю. Есть тысяча вещей, которые могли бы оказаться этим страхом, но я не знаю, какая из них верная, если вообще что-то из них может быть верным.

— Я и подумать не могла, что становление Бесстрашным будет настолько тяжелым, — говорю я, а секундой позже удивляюсь, что сказала такое. Удивляюсь, что признала это вслух. Я прикусываю внутреннюю часть щеки и внимательно смотрю на Четыре. Было ли ошибкой говорить ему подобное?

— Это не всегда было таким, — говорит он, пожимая плечами. Кажется, мое признание его не беспокоит. — Быть в Бесстрашии, я имею ввиду.

— Что изменилось?

— Руководство. Человек, который контролирует обучение, устанавливает норму поведения Бесстрашных. Шесть лет назад Макс и другие лидеры изменили метод обучения, чтобы сделать его более конкурентоспособным и жестоким, утверждая, что это должно проверить силу людей. И это в корне изменило приоритеты Бесстрашия. Готов поспорить, ты можешь догадаться, кто пользуется покровительством руководства.

Ответ очевиден — Эрик. Они учили его быть своенравным, а теперь он учит нас быть такими же. Я смотрю на Четыре. Их обучение не подействовало на него.

— Так, если ты был первым в рейтинге инициации, — говорю я, — на каком месте был Эрик?

— На втором.

— Значит, он был их вторым выбором на позицию лидера. — Я медленно киваю. — А ты первым.

— К чему ты это?

— То, как Эрик вел себя на ужине в первую ночь. Зависть, хотя у него есть все, что он хочет.

Четыре не отрицает. Должно быть, я права. Я хочу спросить, почему он отказался от позиции лидера, которую ему предложили. Почему он не хочет быть им, когда у него врожденный талант. Но я знаю, как Четыре относится к личным вопросам. Я вдыхаю, вытираю лицо еще раз и приглаживаю волосы.

— Видно, что я плакала?

— Хмм… — Он наклоняется ближе, сужая глаза, словно осматривая меня. Улыбка трогает край его губ. Еще ближе, и мы бы дышали одним и тем же воздухом. Если бы я помнила, как это делать. — Нет, Трис, — говорит он. Улыбку сменяет серьезное выражение лица, и он добавляет: — Ты выглядишь очень сильной.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Когда я захожу внутрь, большинство других посвященных — как рожденных Бесстрашных, так и перешедших — столпились между рядами двухъярусных кроватей с Питером посередине. Он держит листовку двумя руками.

— Массовый уход детей лидеров Отречения из фракции нельзя игнорировать или объяснять совпадением, — читает он. — Недавний переход Беатрис и Калеба Приоров, детей Эндрю Приора, в другие фракции ставит под вопрос устойчивость ценностей Отречения и их обучения.

Холодок бежит у меня по спине. Кристина, стоящая у края толпы, оглядывается через плечо и замечает меня. Она обеспокоенно смотрит в мою сторону. Я не могу пошевелиться. Мой отец. Теперь Эрудиты нападают на моего отца.

— Почему бы еще детям столь важного человека решать, что стиль жизни, установленный их отцом, не самый подходящий для них? — продолжает Питер. — Молли Этвуд, товарищ Беатрис из перешедших Бесстрашных, предполагает, что виной всему жестокое и оскорбительное воспитание. «Я слышала, как однажды она разговаривала во сне, — говорит Молли. — Она просила отца перестать делать что-то. Я не знаю, о чем шла речь, но это породило ее ночные кошмары».

Так это месть Молли. Должно быть, она говорила с репортером из Эрудитов, на которого кричала Кристина. Она улыбается, демонстрируя мне свои кривые зубы. Если бы я их выбила, то сделала бы ей одолжение.

— Что? — спрашиваю я. Или пытаюсь спросить. Мой голос похож на скрип, словно мне не хватает воздуха, поэтому я прочищаю горло и задаю вопрос снова: — Что?

Питер прекращает читать, и несколько людей оборачиваются. Некоторые, как Кристина, смотрят на меня с сочувствием, их брови сдвинуты, а уголки рта опущены вниз. Но большинство ухмыляются, поглядывая друг на друга, словно намекая на что-то. Питер поворачивается последним с широкой улыбкой на лице.

— Дай мне это, — говорю я, протягивая руку. Мое лицо горит.

— Но я еще не закончил читать, — он отвечает со смехом в голосе. Его глаза пробегаются по бумаге снова. — Однако, возможно, ответ лежит не в моральных проблемах одного человека, а в поврежденных идеалах всей фракции. Возможно, ответ в том, что мы доверили наш город группе тиранов, желающих обратить всех в свою веру, которые не знают, как вывести нас из бедности, как привести к процветанию.

Я подлетаю к нему, пытаясь вырвать листовку из рук, но он поднимает ее выше моей головы, поэтому я не могу достать до нее без прыжка. Но я не буду прыгать. Вместо этого, я со всей силы наступаю ему пяткой на место, где кости соединяются с пальцами. Он стискивает зубы, чтобы подавить стон.

Затем я бросаюсь на Молли, надеясь, что сила толчка ее удивит, и она упадет на пол, но прежде чем я успеваю нанести хоть какой-то вред, холодные руки обвиваются вокруг моей талии.

— Это мой отец! — кричу я. — Мой отец, ты трусливая…

Уилл оттаскивает меня от нее, отрывая от земли. Я тяжело дышу, пытаясь схватить листовку, прежде чем кто-то сможет прочитать еще хоть слово. Я должна сжечь ее, уничтожить, я обязана.

Уилл уводит меня из комнаты в коридор, его ногти впиваются в мою кожу. Он отпускает меня, как только дверь закрывается, а я отталкиваю его со всей своей силой.

— Что? Ты думаешь, я не могу защитить себя от куска Искреннего дерьма?

— Нет, — говорит Уилл. Он стоит перед дверью. — Я планировал увести тебя от драки в спальне. Успокойся.

Я посмеиваюсь.

— Успокоиться? Успокоиться?! Они говорят о моем отце, о моей фракции!

— Это не так. — У него темные круги под глазами, он выглядит изнуренным. — Это твоя бывшая фракция, и ты ничего не можешь поделать с тем, что они говорят, так что, тебе стоит просто игнорировать их.

— Ты вообще слушал? — Жар уходит от моих щек, и дыхание замедляется. — Твоя идиотская бывшая фракция не просто оскорбляет Отречение. Они призывают к свержению правительства в целом.

Уилл смеется.

— Нет, не призывают. Они высокомерные и скучные, именно поэтому я оставил их, но они не революционеры. Они просто хотят запускать пустые речи, вот и все, и они злятся на Отречение за отказ прислушиваться к ним.

— Они не хотят, чтобы люди слушали, они хотят, чтобы они соглашались, — отвечаю я. — Не обязательно запугивать людей, чтобы они принимали твою точку зрения. — Я прижимаю ладони к щекам. — Не могу поверить, что мой брат присоединился к ним.

— Эй. Они не все плохие, — говорит он резко.

Я киваю, но не верю ему. Я не могу представить себе человека, вышедшего из Эрудитов адекватным, хоть и кажется, что с Уиллом все в порядке.

Дверь снова открывается, и выходят Ал с Кристиной.

— Моя очередь делать тату, — говорит она. — Хотите пойти со мной?

Я приглаживаю волосы. Я не могу отправиться обратно в общежитие. Даже если Уилл мне позволит, я там буду лишней. Мой единственный выбор — пойти с ними и попытаться забыть то, что происходит за пределами здания Бесстрашных. У меня есть достаточно поводов для беспокойства и без волнений о моей семье.

Впереди меня Ал похлопывает Кристину по спине, поторапливая. Она вскрикивает, пока он пробирается через толпу. Люди отходят от него так далеко, как только могут.

Мое плечо до сих пор горит. Кристина уговаривает меня присоединиться к ней, и сделать тату знака Бесстрашных. Это круг с пламенем внутри. Моя мама даже не отреагировала на тот рисунок, который у меня на ключице, так что, меня ничего не сдерживает от получения другой татуировки. Они часть жизни здесь, как неотъемлемая часть моего посвящения, как обучение бороться.

Кристина также уговаривает меня приобрести рубашку, которая открыта на плечах и ключицах, и она снова подводит мне глаза черным карандашом. Я больше не против ее попыток меня накрасить. Особенно с тех пор, как поняла, что наслаждаюсь этим.

Мы с Уиллом идем за Кристиной и Алом.

— Не могу поверить, что ты сделала еще одну тату, — говорит он, качая головой.

— Почему? — спрашиваю я. — Потому что я Стифф?

— Нет. Потому что ты… чувствительная. — Он улыбается. Его зубы белые и ровные. — Ну, и каким был твой сегодняшний страх, Трис?

— Слишком много ворон, — отвечаю я. — А у тебя?

Он смеется.

— Слишком много кислоты. — Я не спрашиваю, что это значит. — Это и правда увлекательно — знать, как оно работает, — говорит он. — Это, в основном, борьба между частью таламуса, которая производит страх, и лобной долью, которая принимает решения. Но моделирование полностью в твоей голове, так что, даже если ты чувствуешь, будто кто-то делает все за тебя, это только ты, ты делаешь все это с собой, и… — Он умолкает. — Извини. Я говорю как Эрудит. Привычка.

Я пожимаю плечами.

— Это интересно.

Ал почти роняет Кристину, и она хватается рукой за первое, до чего может дотянуться, этим оказывается его лицо. Он съеживается и крепче хватается за ее ноги. На первый взгляд, Ал кажется счастливым, но есть что-то напряженное даже в его улыбке. Я волнуюсь за него.

Я вижу Четыре у пропасти, и группу людей возле него. Он смеется, хотя и вынужден вцепится в перила, чтобы удержать равновесие. Судя по бутылке в руке и блеске его глаз, он пьян, ну или уже на полпути к этому.

Я стала думать о Четыре, как о ком-то суровом, как о солдате, и забыла, что ему всего лишь восемнадцать.

— Ой-е-ей, — говорит Уилл. — Учебная тревога.

— Ну, по крайней мере, это не Эрик, — отвечаю я. — Он, наверное, заставил бы нас сыграть в «Цыпленка», [4]или что-то в этом роде.

— Согласен, но Четыре пугает. Помнишь, как он приложил пистолет к голове Питера? По-моему, Питер тогда обмочился.

— Питер это заслужил, — говорю я твердо.

Уилл не спорит. Несколько недель назад он, скорее всего, стал бы, но теперь мы все видели, на что способен Питер.

— Трис! — зовет Четыре.

Уилл и я обмениваемся взглядами, наполовину удивленными, наполовину настороженными. Четыре шагает от перил ко мне. Впереди нас Ал и Кристина прекращают свой бег, и Кристина внимательно смотрит в нашу сторону. Я не виню их за то, что они так глазеют. Нас четверо, но Четыре говорит именно со мной.

— Ты выглядишь иначе. — Его слова всегда четкие, сейчас звучат лениво.

— Так же как и ты, — говорю я. И это правда, он выглядит более расслабленным, более юным. — Что ты делаешь?

— Играю со смертью, — отвечает он, смеясь. — Пью возле пропасти. Не самая лучшая идея.

— Да, не самая.

Я не уверена, что Четыре нравится мне таким. Есть что-то тревожное в нем.

— Не знал, что у тебя есть тату, — говорит он, смотря на мою ключицу. Он отпивает из бутылки. Его дыхание отдает чем-то густым и острым. Как дыхание того афракционера. — Точно. Вороны, — говорит он. Он смотрит через плечо на своих друзей, которые преспокойно веселятся без него, не то что мои. Он добавляет: — Я бы пригласил тебя поотрываться с нами, но ты не должна видеть меня таким.

Мне хочется спросить его, что он имеет в виду, но я подозреваю, что ответ как-то связан с бутылкой в его руке.

— Каким? — спрашиваю я. — Пьяным?

— Да… хотя, нет. — Его голос смягчается. — Настоящим, полагаю.

— Я притворюсь, что не видела.

— Как это мило с твоей стороны. — Он наклоняется, почти касаясь губами моего уха, и говорит: — Ты хорошо выглядишь, Трис.

Его слова застают меня врасплох, и мое сердце замирает. Я хочу, чтобы это было не так, потому что, судя по тому, как его глаза скользят по мне, он представления не имеет, о чем говорит.

Я смеюсь.

— Сделай мне одолжение, держись подальше от пропасти, ладно?

— Конечно, — подмигивает он мне.

Ничего не могу с собой поделать. Я улыбаюсь.

Уилл прочищает горло, но я не хочу отворачиваться от Четыре, даже когда он идет назад к своим друзьям. Затем Ал приближается ко мне, словно ходячий валун, и забрасывает меня себе на плечо. Я визжу, мое лицо краснеет.

— Давай, пошли, малявка, — говорит он. — Я забираю тебя на обед. — Я опираюсь локтями ему на спину и машу Четыре, пока Ал несет меня. — Полагаю, я тебя спас, — говорит Ал, когда мы уходим прочь. Он опускает меня. — Что это было? — Ал старается казаться беззаботным, но задает вопрос почти печально. Он до сих пор слишком интересуется мной.

— Да, я думаю, мы все хотели бы знать ответ на этот вопрос, — произносит Кристина нараспев. — Что он тебе сказал?

— Ничего. — Я качаю головой. — Он был пьян. Он не понимал, что говорит. — Я прочищаю горло. — Вот, почему я улыбалась. Это… забавно… видеть его таким.

— Точно, — говорит Уилл. — Это не может быть потому, что…

Я толкаю Уилла локтем под ребра до того, как он закончит предложение. Он был достаточно близко, чтобы услышать, что Четыре сказал мне о том, как я выгляжу. Не нужно сообщать об этом всем, особенно Алу. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя еще хуже.

Дома я проводила спокойные, приятные вечера со своей семьей. Моя мама вязала шарфы соседским детям. Отец помогал Калебу с домашними заданиями. Огонь горел в камине, и в сердце были мир и покой, я делала именно то, что должна была, и все было тихо. Меня никогда не носил на спине большой парень, и я не смеялась до колик в животе за обеденным столом, не слушала шум голосов сотен людей одновременно. Мира здесь немного, но здесь свобода.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Я дышу через нос. Вдох. Выдох. Вдох.

— Это просто моделирование, Трис, — тихо говорит Четыре.

Он не прав. Последнее моделирование прочно поселилось в моей жизни: во сне и наяву. Ночные кошмары. Не только с образами ворон, но и с ощущениями, которые я испытала в моделирование — ужас и беспомощность, и я подозреваю, что это то, чего я действительно боюсь.

Внезапные приступы паники в душе, за завтраком, по пути сюда. Ногти обкусаны до крови, пальцы болят. И я не единственная, кто чувствует себя таким образом. Я могу сказать об этом с уверенностью. Но я киваю и закрываю глаза.

Я нахожусь в темноте. Последнее, что я помню, — металлическое кресло и иглу в моей руке. На этот раз нет поля, нет никаких ворон. Мое сердце бьется в ожидании. Что за монстры на сей раз появятся из темноты и поглотят мой разум? Как долго мне придется ждать их? Синие огни вспыхивают в нескольких футах передо мной, затем еще один наполняет комнату светом.

Я нахожусь на одном из этажей. На том, где Яма рядом с пропастью, и инициируемые стоят вокруг меня, скрестив руки на груди, их лица выглядят пустыми. Я ищу глазами Кристину и нахожу ее, стоящей среди них. Никто из них не двигается.

Эта тишина сдавливает мое горло. Я вижу нечто перед собой — мое собственное отражение. Я прикасаюсь к нему, и мои пальцы находят стекло, прохладное и гладкое. Я смотрю вверх. Выше меня панель, я в стеклянном ящике. Я давлю на панель над головой, чтобы посмотреть, смогу ли я открыть ящик. Она не двигается с места. Я заперта там.

Мое сердце бьется быстрее. Я не хочу быть пойманной в ловушку. Кто-то открывает кран на стене передо мной. Четыре. Он указывает вниз, ухмыляясь. Несколько секунд назад, мои ноги были сухими, но теперь я стою в воде, и мои носки сырые. Я наклоняюсь, чтобы понять, откуда появляется вода, но она, кажется, течет из ниоткуда, поднимаясь от стеклянного дна ящика.

Я перевожу глаза наверх, на Четыре, он пожимает плечами и присоединяется к толпе инициированных. Вода быстро поднимается. Она уже по щиколотку. Я бью кулаком по стеклу.

— Эй! — кричу я. — Выпустите меня отсюда!

Вода скользит по моим голым икрам, холодная и мягкая, по мере того, как ее становится все больше. Я колочу по стеклу еще сильнее.

— Выпустите меня отсюда!

Я смотрю на Кристину. Она наклоняется к Питеру, который стоит рядом с ней, и шепчет что-то ему на ухо. Они оба смеются.

Вода накрывает мои бедра. Я бью обоими кулаками по стеклу. Я больше не пытаюсь привлечь их внимание, я пытаюсь вырваться. Не раздумывая, я ударяю по стеклу так сильно, как только могу. Я делаю шаг назад и толкаю плечом стену. Один раз, второй, третий… четыре раза. Я бьюсь об стену до боли в плечах, крича о помощи, наблюдая, как вода поднимается выше, до талии, до грудной клетки, до груди.

— Помогите! — кричу я. — Пожалуйста! Пожалуйста, помогите!

Я бьюсь о стекло. Я умру в этом резервуаре. Я запускаю пальцы в волосы и вижу Уилла, стоящего среди инициируемых, и что-то щелкает в глубине моего сознания. Он что-то говорил об этом. Давай, думай.

Я больше не пытаюсь разбить стекло. Трудно дышать, но я должна попробовать. Мне нужно так много воздуха, сколько я смогу набрать в легкие. Мое тело поднимается, невесомое в воде. Я подплываю ближе к потолку и запрокидываю голову, пока вода покрывает мой подбородок. Задыхаясь, я жмусь лицом к стеклу надо мной, вбирая столько кислорода, сколько могу. А затем вода скрывает меня, запечатывая внутри ящика.

Не паникуй. Это бесполезно — мое сердце колотится, а мысли разбегаются. Я барахтаюсь в воде, ударяясь о стену. Я бью по стеклу так сильно, как только могу, но вода замедляет удар моей ноги.

Моделирование только у тебя в голове. Я кричу, и вода заливается в рот. Если это в моей голове, значит, я управляю им. Вода обжигает мои глаза. Инициируемые безразлично смотрят на меня. Их это не волнует. Я кричу снова и пихаю стену ладонью. Я слышу что-то. Треск. Когда я убираю руку, я вижу трещину на стекле. Я хлопаю другой рукой рядом с первой, и на стекле появляется еще один раскол, на этот раз он распространяется от моей ладони вдоль длинных, изогнутых пальцев.

Мою грудь жжет, будто я только что проглотила огонь. Я снова ударяю в стену. Мои руки болят от ударов, и я слышу длинный, низкий стон. Панель разбивается, и вода с силой бьет меня в спину, выбрасывая вперед.

Воздух.

Я ахаю и сажусь. Я в кресле. Я сглатываю, мои руки трясутся. Четыре стоит справа от меня, но вместо того чтобы помочь мне, он просто смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю я.

— Как ты это сделала?

— Что именно?

— Трещину в стекле.

— Я не знаю.

Четыре наконец предлагает мне руку. Я убираю ноги с кресла, и, когда я встаю, я ощущаю себя не вполне устойчиво. Успокойся.

Четыре вздыхает и хватает меня за локоть, наполовину ведя, наполовину таща из комнаты. Мы быстро идем по коридору, а потом я останавливаюсь, вырвав у него свою руку. Он молча смотрит на меня. Если я не задам вопрос, он ничего не скажет.

— Да что такое? — требую я.

— Ты Дивергент, — отвечает он.

Я смотрю на него, страх пульсирует во мне, как электричество. Он знает. Откуда он знает? Должно быть, я где-то ошиблась. Сказала что-то неправильно. Я должна вести себя как не в чем ни бывало. Я откидываюсь назад, прижимая плечи к стене, и говорю:

— Какой еще Дивергент?

— Не прикидывайся, — произносит он. — Я уже догадывался об этом, но в этот раз все совершенно ясно. Ты управляла моделированием. Ты Дивергент. Я удалю запись, но если не хочешь закончить свои дни на дне пропасти, научись контролировать себя во время моделирования! А сейчас, с твоего позволения.

Он возвращается в комнату, хлопая дверью за собой. Я чувствую стук сердца в своем горле. Я управляла моделированием. Я разбила стекло. Я не знала, что Дивергент способны на это. Откуда он?

Я отлепляю себя от стены и начинаю спускаться вниз к холлу. Мне нужны ответы, и я знаю, у кого они есть. Я иду прямо к тому месту, где делают татуировки, и где я в последний раз видела Тори. Здесь не так уж много людей, потому что сейчас лишь немного за полдень, и большинство на работе или в школе.

Здесь только трое: татуировщик, который рисует льва на руке человека, и Тори, которая перебирает стопку бумаг на прилавке. Она поднимает голову, когда я вхожу.

— Здравствуй, Трис, — говорит она, переводя взгляд на татуировщика, который слишком сосредоточен на том, что он делает, чтобы заметить нас. — Идем.

Я следую за ней за занавес, который отделяет две комнаты. Здесь несколько стульев, запасные иглы для татуировок, чернила, блокноты и произведения искусства.

Тори задергивает занавеску и садится на один из стульев. Я сижу рядом с ней, постукивая ногой, чтобы хоть чем-то себя занять.

— Что происходит? — спрашивает она. — Как прошло моделирование?

— На самом деле, хорошо. — Я несколько раз киваю. — Я даже могу сказать, что слишком хорошо.

— Ох.

— Пожалуйста, помогите мне понять, — говорю я спокойно. — Что значит быть… — Я колеблюсь. Я не должна произносить слово «Дивергент» здесь. — Что я такое, черт возьми? Какое отношение это имеет к моделированию?

Поведение Тори резко меняется. Она откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Выражение ее лица становится настороженным.

— Помимо всего остального, ты… Ты та, кто знает, что, когда находишься в моделировании, то, что ты испытываешь, нереально, — произносит она. — Та, кто может управлять моделированием или даже выключать его. А также… — Она наклоняется вперед и смотрит мне в глаза. — Ты одна из тех, кто в Бесстрашии, как правило… умирает.

Тяжесть наполняет мою грудь, каждое предложение, которое она говорит, собирается там. Напряженность накапливается внутри меня до тех пор, пока я не могу ее больше сдерживать: хочется плакать, или кричать, или…

Я издаю резкий смешок, который почти сразу же прерывается, и говорю:

— Так что, я умру?

— Не обязательно, — отвечает она. — Лидеры Бесстрашных еще не знают о тебе. Я сразу же удалила твои результаты теста способностей из системы и вручную зарегистрировала тебя как Отреченную. Но не ошибись. Если они обнаружат, кто ты, они убьют тебя.

Я молча смотрю на нее. Она не выглядит сумасшедшей. Она кажется нормальной, может, слегка настойчивой, но я никогда не подозревала ее в том, что она неуравновешенная… А должна бы. Убийств в нашем городе никогда не было, сколько я себя помню. Даже если отдельные личности и способны на это, то лидеры фракций точно нет.

— Вы параноик, — говорю я. — Лидеры Бесстрашных не убьют меня. Люди так не поступают. Больше не поступают. В этом и есть смысл всего этого… всех фракций.

— О, ты так считаешь? — Она кладет руки на колени и смотрит прямо на меня, черты ее лица внезапно искажает злость. — Они забрали моего брата, что мешает им сделать это с тобой, а? Ты, что, особенная?

— Вашего брата? — говорю я, сужая глаза.

— Да. Моего брата. Мы с ним оба перешли из Эрудиции, только его тест на способности был неокончательным. В последний день моделирования, они нашли его тело в пропасти. Сказали, что это самоубийство. Только мой брат преуспевал в обучении, он встречался с другой инициированной, он был счастлив. — Она трясет головой. — У тебя ведь тоже есть брат, верно? Как думаешь, ты могла бы понять, самоубийца он или нет?

Я пытаюсь представить Калеба, убивающего себя. Даже мысль об этом кажется мне нелепой. Даже если бы Калеб был несчастен, он бы не выбрал этого.

Ее рукава закатаны, так, что я могу видеть татуировку реки на ее правой руке. Она сделала ее после того, как умер ее брат? Река была другим страхом, который она преодолела?

Тори понижает голос:

— На втором этапе тренировок Джорджи стал лучшим довольно быстро. Он сказал, что моделирование не страшно ему… что оно как игра. Именно поэтому руководство проявило к нему особый интерес. Когда он был под действием сыворотки, они сидели в комнате, вместо того, чтобы просто позволить инструктору представить его результаты. Шептались о нем все время. В последний день моделирования один из лидеров Бесстрашных пришел посмотреть сам. А на следующий день Джорджи не стало.

Похоже, я могла бы стать хороша в моделировании, раз уж я освоила силы, которые помогли мне разбить стекло. Я могла бы стать так хороша, что все руководство обратило бы на меня внимание. Я могла бы, но стану ли?

— Это все? — говорю я. — Просто изменение моделирования?

— Сомневаюсь в этом, — говорит она, — но это все, что я знаю.

— Как много людей в курсе этого? — спрашиваю я, думая о Четыре.

— Об управлении моделированием? Два типа людей, — отвечает она. — Люди, которые хотят, чтобы ты была мертва. И люди, которые испытали это на себе. Те, кто сами являются Дивергент. Или те, кто узнали об этом, как я.

Четыре сказал мне, что он удалит запись того, что я пробила брешь в стекле. Он не хочет моей смерти. Он Дивергент? Или кто-то из его семьи? Друг? Девушка?

Я пытаюсь об этом не думать. Я не могу позволить ему отвлечь меня.

— Я не понимаю, — медленно произношу я, — почему лидеров Бесстрашных заботит то, что я могу управлять моделированием.

— Если бы я знала, я бы сказала тебе об этом прямо сейчас. — Она поджимает губы. — Единственное, о чем я могу сказать тебе с уверенностью, — это то, что контроль моделирования, вовсе не то, что их волнует; это лишь часть чего-то большего. Что-то, о чем они действительно заботятся. — Тори берет мою руку и сжимает между своими ладонями. — Сама подумай, — произносит она. — Эти люди научили тебя пользоваться оружием. Они научили тебя, как надо драться. Ты считаешь, они выше того, чтобы причинить тебе вред? Выше того, чтобы убить тебя? Я должна идти, иначе Бад будет задавать вопросы. Будь осторожнее, Трис.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Дверь в Яму закрывается за мной, и теперь я одна. Я не ходила в этот туннель со дня Церемонии Выбора. Я помню, как тогда пробиралась по нему, мои шажки были неустойчивыми из-за нехватки света. Теперь я иду уверенными шагами. Мне больше не нужен свет.

Прошло четыре дня с нашего с Тори разговора. С тех пор Эрудиция выпустила две статьи об Отречении. Первая обвиняет Отречение в сокрытии предметов роскоши, таких как автомобили и свежие фрукты, от других фракций, с целью заставить их верить, что жить так, как живут Отреченные, необходимо всем. Когда я прочитала это, я вспомнила о сестре Уилла. Кара тоже обвиняла мою мать в накоплении товаров.

Вторая статья перечисляет недостатки выбора правительственных чиновников на основе их фракции, спрашивая, почему только считающие себя самоотверженными людьми должны быть в правительстве. Они призывают к возвращению демократических политических систем прошлого. В этом смысла больше, и именно это заставляет меня подозревать, что данная статья — призыв к революции, упакованный в оберточную бумагу из рациональности.

Я достигаю конца туннеля. Сеть простирается над зияющей дырой так же, как это было, когда я последний раз видела ее. Я поднимаюсь по лестнице на деревянную платформу, откуда Четыре вытянул меня на землю, и хватаюсь за перекладину, к которой присоединена сеть. Я бы не смогла подтянуться на руках, когда впервые попала сюда, но сейчас я это делаю почти без усилий. Я перекатываюсь в центр сети.

Надо мной пустующие здания, стоящие на краю дыры, и небо. Оно темно-синее и беззвездное. Луны не видно.

Статьи обеспокоили меня, но со мной были друзья, которые всегда рядом, чтобы подбодрить меня. Когда вышла первая статья, Кристина очаровала одного из поваров на кухне Бесстрашных, и он позволил нам попробовать кусочек торта. После второй статьи Юрай и Марлен научили меня одной карточной игре, и мы часа два играли в столовой.

Но сегодня вечером я хочу побыть одна. Более того, я хочу вспомнить, почему я пришла сюда и почему я решила остаться здесь, для чего я прыгнула с крыши здания даже прежде, чем поняла, что значит быть Бесстрашной. Мои пальцы перебирают отверстия сети подо мной.

Я хотела походить на Бесстрашных, которых видела в школе. Я хотела быть громкой, смелой и свободной, как они. Но они еще не были членами фракции; они просто играли в Бесстрашных. Так же, как и я, когда спрыгнула с той крыши. Я не знала, что такое настоящий страх.

За последние четыре дня я столкнулась с четырьмя страхами. В одном я была привязана к столбу, и Питер разжигал у моих ног костер. В другом я тонула, на этот раз — посреди океана, волны бушевали вокруг меня. В третьем я наблюдала, как моя семья медленно умирает от потери крови. И в четвертом я стояла под прицелом и была вынуждена стрелять в них. Теперь я знаю, что такое страх.

Ветер прорывается в дыру и окутывает меня, я закрываю глаза. Я представляю, что я снова стою на краю крыши. Я расстегиваю пуговицы на своей серой рубашке Отречения, выставляя руки на всеобщее обозрение, показывая больше своего тела, чем когда-либо до этого. Я комкаю рубашку и швыряю ее в грудь Питера.

Я открываю глаза. Нет, я была неправа. Я спрыгнула с крыши не потому, что хотела быть похожей на Бесстрашных. Я спрыгнула потому, что я уже была такой, как они, и я хотела доказать им это. Я хотела признать ту часть себя, которую Отречение требовало скрывать.

Я поднимаю руки над головой и снова погружаю их в сеть. Я тянусь пальцами так далеко, как могу, занимая как можно больше сети. Ночное небо пусто и тихо, и в первый раз за четыре дня в голове у меня точно так же.

Я кладу руки на голову и глубоко дышу. Сегодня моделирование было таким же, как и вчера: кто-то держал меня под дулом пистолета и приказывал стрелять в мою семью. Когда я подняла голову, я увидела, что Четыре наблюдает за мной.

— Я знаю, что моделирование нереально, — говорю я.

— Тебе не нужно объяснять это мне, — отвечает он. — Ты любишь свою семью. Ты не хочешь стрелять в них. Не самая нелогичная вещь в мире.

— Только в моделировании я могу видеть их, — произношу я. Даже если он говорит, что понимает, почему я не хочу стрелять, я чувствую, что должна объяснить, почему именно этот страх настолько труден для меня, почему мне тяжело смотреть ему в лицо. Я складываю пальцы вместе и разнимаю их. Мои ногти обкусаны до мяса. Я грызу их во сне. Я просыпаюсь с руками в крови каждое утро. — Я скучаю по ним. Ты когда-нибудь… скучал по своей семье?

Четыре опускает глаза.

— Нет, — говорит он в конце концов. — Не скучал. Но это нетипично.

Нетипично. Настолько нетипично, что это отвлекает меня от воспоминаний, где я держу пистолет у груди Калеба. Какой была его семья, раз уж он больше не беспокоится о ней?

Я останавливаюсь, держа ладонь на ручке двери, и смотрю на него.

Ты такой же, как и я? Спрашиваю я его про себя. Ты Дивергент?

Даже мысленно произносить это слово кажется опасным. Он смотрит мне в глаза, и несколько секунд проходят в молчании, он выглядит все менее и менее суровым. Я слышу свое сердцебиение. Я смотрю на него слишком долго, а он отвечает мне таким же взглядом, и я чувствую, что мы оба пытаемся сказать что-то, чего другие не слышат, хотя, может, мне это только кажется. Слишком долго… а теперь еще дольше. Мое сердце бьется все громче, его спокойные глаза поглощают меня целиком.

Я толкаю дверь и торопливо выхожу в коридор.

Я не должна так легко отвлекаться на него. Я не должна думать ни о чем, кроме инициации. Я должна волноваться о моделировании; должна волноваться о том, чтобы руководство не обратило на меня больше внимания, чем на остальных инициируемых. Дрю не спит — он просто смотрит в стену, свернувшись в клубок. Ал кричит каждую ночь из-за кошмаров и плачет в подушку. Мои ночные кошмары и покусанные ногти меркнут в сравнении с этим.

Крики Ала будят меня каждый раз. Я смотрю на их источник надо мной и размышляю, что со мной не так, почему я все еще чувствую себя сильной, в то время как остальные ломаются? В том ли дело, что я Дивергент, или, быть может, в чем-то еще?

Когда я возвращаюсь в общежитие, я ожидаю найти там то же, что видела и накануне: нескольких инициируемых, лежащих на кровати или смотрящих в пустоту. Вместо этого все стоят на другом конце комнаты. Перед ними Эрик с доской в руках, расположенной исписанной стороной к нему, поэтому я не могу видеть, что на ней. Я встаю рядом с Уиллом.

— Что происходит? — шепчу я. Я надеюсь, что это не очередная статья, потому что я не уверена, что смогу справиться с еще одной враждебной писаниной, направленной на меня.

— Рейтинг за второй этап, — отвечает он.

— Я думала, после второго этапа нет сокращений, — шепчу я.

— Так и есть. Это просто своего рода доклад о ходе работы.

Я киваю.

Вид доски заставляет меня чувствовать себя неловко, будто что-то плавает в желудке. Эрик поднимает доску над головой и вешает ее на гвоздь. Когда он отходит в сторону, комната замолкает, и я вытягиваю шею, чтобы разобрать, что там написано.

Мое имя в первой строке.

Все головы поворачиваются в мою сторону. Я смотрю вниз списка. Кристина седьмая, Уилл — девятый. Питер второй, но, когда я смотрю на время, приписанное к его имени, я понимаю, что между нами значительная разница.

Среднее время моделирования Питера восемь минут. Мое — две минуты сорок пять секунд.

— Молодец, Трис, — тихо говорит Уилл.

Я киваю, не переставая смотреть на доску. Я должна быть рада первому месту, но я знаю, что это значит. Если Питер с друзьями ненавидели меня раньше, то теперь они будут меня изводить. Я стала Эдвардом. Возможно, следующий выколотый глаз станет моим. Или еще хуже.

Я ищу имя Ала и нахожу его на последней строчке. Толпа начинает медленно расходиться, оставляя только меня, Питера, Уилла и Ала. Я хочу утешить Ала. Сказать ему, что единственная причина, по которой я делаю все так успешно, это какие-то отклонения у меня в мозгу.

Питер медленно поворачивается, все его конечности напряжены. Блеск в глазах был бы менее опасен, чем тот взгляд, который он бросает на меня, — взгляд абсолютной нескрываемой ненависти. Он идет к своей койке, но в последнюю секунду резко поворачивается и толкает меня к стене, прижимая руки к моим плечам.

— Стиффу меня не обойти, — шипит он, его лицо слишком близко к моему. Я могу чувствовать запах его несвежего дыхания. — Как ты это сделала? Как, черт возьми, ты это сделала?

Он тянет меня на себя, а затем снова толкает к стене. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать, хотя боль от удара проходит по всей спине. Уилл хватает Питера за воротник рубашки и оттаскивает его от меня.

— Оставь ее в покое, — говорит он, — только трус задирает маленьких девочек.

— Маленьких девочек? — усмехается Питер, сбрасывая руки Уилла. — Ты слепой или просто тупой? Она опускает вас в конец рейтинга, выгоняя из Бесстрашных, и, в итоге, вы не получите ничего, а все потому, что она знает, как манипулировать людьми, а вы этого не понимаете. Так что, когда до вас дойдет, что она погубит нас всех, дайте мне знать.

Питер вылетает их общежития. Молли и Дрю следуют за ним, смотря на меня с отвращением.

— Спасибо, — говорю я, кивая Уиллу.

— Он прав? — тихо спрашивает Уилл. — Ты пытаешься нами манипулировать?

— И каким же образом? — Я сердито смотрю на него. — Я просто делаю все от меня зависящее, как и все остальные.

— Ну, не знаю. — Он слегка пожимает плечами. — Кажешься слабой, чтобы мы тебя жалели? А потом вдруг начнешь действовать жестко, выбивая нас из рейтинга?

— Выбивая вас из рейтинга? — пораженно повторяю я. — Я ваш друг. Я бы так не поступила.

Он ничего не говорит. И я могу сказать, что он мне не верит, не до конца.

— Не будь идиотом, Уилл, — говорит Кристина, спрыгивая с верхнего яруса своей кровати. Она смотрит на меня без сочувствия и добавляет: — Она не притворяется.

Кристина поворачивается и уходит, не закрывая дверь. Уилл идет за ней. Я остаюсь наедине с Алом. Первая и последний.

Ал никогда раньше не выглядел маленьким, до этого момента: плечи его опущены, тело съеживается, словно смятая бумага. Он садится на край своей кровати.

— Ты в порядке? — спрашиваю я у него.

— Конечно, — отвечает он.

Он краснеет. Я смотрю вдаль. Мой вопрос лишь формальность. Любой, у кого есть глаза, может увидеть, что с ним не все в порядке.

— Это не конец, — говорю я. — Ты можешь повысить свой рейтинг, если ты…

Мой голос умолкает, когда он смотрит на меня. Я даже не знаю, что сказала бы ему, если бы закончила предложение. Не существует никакой стратегии для второго этапа. Он заглядывает глубоко в наши сердца, туда, где видно, кто мы на самом деле, и оценивает всю смелость, которая в нас имеется.

— Видишь? — говорит он. — Это не так-то просто.

— Я знаю, что не просто.

— Сомневаюсь, — говорит он, качая головой. Его подбородок дрожит. — Для тебя это легко. Для тебя все легко.

— Неправда.

— Нет, правда. — Он закрывает глаза. — Ты не помогаешь мне, делая вид, что это не так. Я не… Я не уверен, что ты вообще можешь мне помочь.

Я чувствую себя, как будто только что попала в ливень, и вся моя одежда отяжелела от воды. Вот такая же и я: тяжелая, ненужная, бесполезная. Не знаю, имеет ли он в виду, что вообще никто не может помочь ему, или он говорит только обо мне, но, в любом случае, мне от этого не легче. Я хочу ему помочь. Но я бессильна.

— Я… — начинаю я, собираясь извиниться. Но за что? За то, что я более Бесстрашна, чем он? За то, что не знаю, что сказать?

— Я просто… — Слезы, застилавшие его глаза, все-таки потекли по щекам. — Хочу побыть один.

Я киваю и отворачиваюсь от него. Бросить его — не самая лучшая идея, но я не могу остановить себя. Дверь хлопает у меня за спиной, и я продолжаю идти.

Я шагаю мимо питьевого фонтанчика, сквозь туннели, которые в день, когда я попала сюда, казались бесконечными, но теперь они уже давно сложились в карту у меня в голове.

С тех пор, как я здесь оказалась, это далеко не первый раз, когда я чувствую, что теряю свою семью, но почему-то сейчас это ощущается особенно остро. Каждый раз, когда я чувствовала это в прошлом, я знала, как должна была поступить, но избегала действий. Сегодня же я не имела ни малейшего понятия, что делать. Неужели я потеряла способность видеть, в чем нуждаются люди? Неужели я потеряла часть себя?

Я продолжаю идти.

Каким-то образом я нахожу тот коридор, в котором я сидела в день, когда ушел Эдвард. Я не хочу быть одна, но не думаю, что у меня есть выбор. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на холодном камне подо мной, дыша затхлым подземным воздухом.

— Трис! — кричит кто-то в конце коридора. Юрай подбегает ко мне. Линн и Марлен остаются стоять. Линн держит в руке мафин.

— Я так и думал, что найду тебя здесь. — Он садится у моих ног. — Я слышал, ты на первом месте.

— А, так ты хотел поздравить меня? — я ухмыляюсь. — Ну, спасибо.

— Кто-то же должен, — отвечает он. — Я понимаю, что твои друзья не могут быть в отличном настроении, так как их результаты невысоки. Бросай хандрить и идем с нами. Я собираюсь стрелять в мафин на голове Марлен.

Идея настолько нелепа, что я не могу удержаться от смеха. Я встаю и иду за Юраем до конца коридора, где нас ждут Марлен и Линн. Линн сужает глаза, глядя на меня, а Марлен ухмыляется.

— Почему ты не празднуешь? — спрашивает она. — Тебе же практически гарантировано место в первой десятке, если ты продолжишь в том же духе.

— Она слишком Бесстрашная для остальных перешедших, — говорит Юрай.

— И слишком Отреченная чтобы «праздновать», — замечает Линн.

Я не обращаю на нее внимания.

— И зачем тебе стрелять в мафин на голове Марлен?

— Она поспорила со мной, что я не смогу попасть в небольшую мишень с расстояния в сто футов, — объясняет Юрай. — А я поспорил с ней, что ей не хватит смелости стоять около цели, пока я буду пытаться. Будет интересно, правда.

Тренировочная, где я впервые стреляла из пистолета, как раз рядом с моим коридором для укрытия. Мы добираемся до нее меньше, чем за минуту, и Юрай щелкает выключателем. Комната выглядит точно так же, как в прошлый раз, когда я здесь была: мишени на одной стороне, стол с пистолетами — на другой.

— Они что, просто бросили их здесь? — спрашиваю я.

— Да, но они не заряжены. — Юрай приподнимает рубашку, демонстрируя нам торчащий из-за пояса штанов пистолет, прямо под тату. Я смотрю на рисунок, пытаясь понять, что это, но Юрай уже опускает рубашку. — Так, — говорит он. — Иди к цели.

Марлен бодрым шагом направляется к мишеням.

— Ты действительно собираешься стрелять в нее? — спрашиваю я Юрая.

— Это ненастоящий пистолет, — говорит Линн тихо. — В нем пластиковые пули. Худшее, что может случиться, — Юрай попортит ей лицо. Что, мы, по-твоему, идиоты?

Марлен встает перед мишенью и устраивает мафин у себя на голове. Юрай прицеливается, закрывая один глаз и наводя на нее пистолет.

— Стойте! — кричит Марлен. Она отрывает кусочек мафина и засовывает его в рот. — Ммдафай! — снова кричит она, ее слова искажены из-за набитого рта. Она показывает Юраю поднятый большой палец.

— Полагаю, здесь вы показывали хорошие результаты, — говорю я Линн.

Она кивает.

— Юрай второй, я первая, Марлен четвертая.

— Ты первая только из-за своей прически, — говорит Юрай, прицеливаясь. Он нажимает на курок. Мафин падает с головы Марлен, она даже не мигает.

— Мы оба выиграли! — выкрикивает она.

— Ты скучаешь по старой фракции? — спрашивает Линн меня.

— Иногда, — отвечаю я. — Там было спокойней. Не так изнурительно.

Марлен поднимает с пола мафин и впивается в него зубами. Юрай кричит:

— Фу!

— Инициация, как предполагается, должна показать, кто мы есть на самом деле. Во всяком случае, так утверждает Эрик, — произносит Линн, поднимая бровь.

— А Четыре говорит, что она нужна для того, чтобы подготовить нас.

— Ну, они редко сходятся во мнениях.

Я киваю. Четыре говорил мне, что у Эрика видение Бесстрашных не такое, каким должно быть. Но я не припомню, чтобы он хоть раз упоминал о своем понимании. Я сама ни раз сталкивалась с ним: аплодисменты Бесстрашных, когда я спрыгнула с крыши, их одобрение, когда я стояла перед мишенью, а Четыре кидал в меня ножи… Но этого недостаточно. Читал ли он манифест Бесстрашных? Именно в это он верит? В подвиги и храбрость?

Дверь в тренировочную открывается. Шона, Зик и Четыре входят как раз в тот момент, когда Юрай поражает другую цель. Пластиковая пуля отскакивает от центра мишени и катится по полу.

— Мне показалось, я слышал какие-то звуки отсюда, — говорит Четыре.

— Оказывается, это мой брат-идиот, — произносит Зик. — Тебя не должно быть здесь после занятий. Осторожней, а то Четыре расскажет Эрику, и тот с тебя скальп снимет.

Юрай строит брату недовольную рожицу и откладывает пистолет. Марлен пересекает комнату, продолжая жевать свой мафин. Четыре отходит от двери, чтобы пропустить нас.

— Ты бы не сдал нас Эрику, — предполагает Линн, смотря на Четыре с подозрением.

— Нет, не сдал бы, — отвечает он. Когда я прохожу мимо него, он кладет руку на верхнюю часть моей спины, как бы провожая, он прижимает ладонь к моим лопаткам. Я дрожу. Надеюсь, он не заметит.

Остальные идут дальше по коридору, Зик и Юрай толкают друг друга, Марлен делится мафином с Шоной, Линн шагает впереди. Я собираюсь последовать за ними.

— Подожди секунду, — говорит Четыре. Я поворачиваюсь к нему, задаваясь вопросом, какую его версию я сейчас увижу: ту, что ругает меня, или ту, что лезет за мной на вершину колеса обозрения. Он немного улыбается, но улыбка не распространяется на его глаза, которые выглядят напряженными и взволнованными.

— Ты принадлежишь этому месту, ты заешь об этом? — произносит он. — Ты подходишь нам. И скоро все кончится, ты только держись, ладно?

Он чешет за ухом и отводит взгляд, как будто смущен тем, что сказал.

Я смотрю на него. Я чувствую пульсацию по всему своему телу, даже в пальцах ног. Я испытываю желание сделать что-то смелое, но я могу также легко уйти. Не уверена, какой вариант мудрее или просто лучше. И я не уверена, что меня это волнует.

Я тянусь и беру его за руку. Его пальцы переплетаются с моими. Я не могу дышать.

Мы смотрим друг на друга. Мы стоим так довольно долго. А затем я разделяю наши руки и бегу за Юраем, Линн и Марлен. Наверное, теперь он думает, что я глупая или странная. Наверное, это того стоило.

Я возвращаюсь в общежитие раньше всех, и когда остальные начинают приходить, ложусь в постель и делаю вид, что сплю. Мне никто из них сейчас не нужен… если они и дальше будут вести себя так, когда у меня что-то хорошо получается… Если я пройду через инициацию, я буду Бесстрашной, и мне не нужно будет видеть их больше.

Я в них не нуждаюсь… Но нужны ли они мне? Каждая татуировка, которую мы сделали вместе, — знак нашей дружбы… Почти всякий раз, когда я смеялась здесь, — это было из-за них. Я не хочу их терять. Но чувствую, что уже поздно.

После примерно получаса бодрствования и скачущих в моей голове мыслей я перекатываюсь на спину и открываю глаза. В общежитии темно. Все легли спать. Наверное, жутко обиженные на меня, думаю я с кривой улыбкой. Мало того, что я заявилась из самой ненавистной фракции, так теперь еще и обхожу их.

Я встаю с постели, чтобы попить. Не то чтобы меня мучила жажда, но мне необходимо что-то сделать. Мои босые ноги громко шлепают по полу, и я иду, держась рукой за стену, чтобы не заплутать. Лампа над питьевым фонтанчиком мигает синим светом.

Я закидываю свои волосы на плечо и наклоняюсь. Как только вода касается моих губ, я слышу голоса в конце коридора. Я подкрадываюсь к ним, надеясь, что темнота меня сокроет.

— До сих пор не было никаких признаков.

Голос Эрика.

Признаков чего?

— Ну, ты и не мог увидеть их раньше, — отвечает женский голос, холодный и знакомый, но знакомый, скорее, как сон, чем как реальный человек. — Боевая подготовка ничего не показывает. А вот моделирование как раз открывает нам повстанцев Дивергент, если таковые имеются. Поэтому нам надо просматривать результаты по несколько раз, чтобы быть уверенными.

Слово «Дивергент» заставляет меня застыть. Я наклоняюсь вперед, хотя моя спина все еще прижата к камню, и пытаюсь рассмотреть, кому принадлежит знакомый голос.

— Не забывай, почему Макс назначил тебя главным, — продолжает голос. — Твой приоритет — всегда находить их. Всегда.

— Не забуду.

Я сдвигаюсь на несколько дюймов вперед, надеясь, что меня по-прежнему не видно. Кому бы ни принадлежал голос, именно она дергает за ниточки, и именно она ответственна за то, что Эрик стал лидером. И, главное, именно она хочет, чтобы я умерла. Я наклоняю голову, надеясь увидеть их, прежде чем они повернут за угол.

И затем кто-то хватает меня сзади.

Я начинаю кричать, но ладонь зажимает мне рот. От нее пахнет мылом, и она достаточно большая, чтобы закрыть половину моего лица. Я борюсь, но рука, держащая меня, слишком сильна. Я кусаю один из пальцев.

— Ай! — вскрикивает грубый голос.

— Заткнись и держи ее рот закрытым. — Этот голос выше, чем первый, и яснее. Питер.

Полоса темной ткани закрывает мне глаза, и новая пара рук завязывает ее на затылке. Я борюсь за то, чтобы дышать. Как минимум две ладони на моих руках тащат меня вперед, одна лежит на спине, толкая меня в том же направление, и еще одна у меня на рту — удерживает от криков. Три человека. В груди у меня появляется боль. Я не справлюсь с тремя людьми в одиночку.

— Интересно, на что это похоже, когда Стифф молит о пощаде? — говорит Питер, усмехаясь. — Быстрее.

Я пытаюсь сфокусироваться на руке у меня на рту. Должно в ней быть что-то примечательное, что-то, благодаря чему я пойму, кому она принадлежит. Хотя бы проблему определения личности похитителя я смогу решить. Мне нужно решить ее прямо сейчас, иначе я начну паниковать.

Ладонь потная и мягкая. Я сжимаю зубы и дышу через нос. Знакомый запах мыла. Лимонная трава и шалфей. Запах, окружавший кровать Ала. Мое сердце уходит в пятки.

Я слышу удары воды о камни. Мы почти у пропасти. Судя по глубине звука, мы должны быть выше нее. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Если мы над пропастью, я знаю, что они собираются сделать со мной.

— Давайте, поднимайте ее.

Я сопротивляюсь, их грубая кожа трется о мою, и я понимаю, что это бесполезно. Я пытаюсь кричать, хотя также знаю, что никто меня здесь не услышит.

Я доживу до завтра. Доживу.

Руки поднимают мое тело, и кто-то толкает меня спиной на что-то твердое и холодное. Судя по ширине и кривизне — это металлические перила. Металлические перила… Те, что отгораживают лагерь от пропасти. Я судорожно вздыхаю, и холод влаги касается задней части моей шеи. Туман. Руки сильнее прижимают меня к перилам. Мои ноги отрываются от земли, и теперь похитители — единственное, что удерживает меня от падения в воду.

Тяжелая рука скользит по моей груди.

— Ты уверена, что тебе шестнадцать, Стифф? На ощупь тебе не больше двенадцати.

Другие парни смеются.

Желчь поднимается из желудка к горлу, и я сглатываю горький вкус.

— Подождите-ка, кажется, я что-то нашел!

Чьи-то руки сжимают меня. Я прикусываю язык, чтобы удержаться от крика. Еще больше смеха.

Рука Ала соскальзывает с моего рта.

— Прекратите, — огрызается он. Я узнаю его низкий отчетливый голос.

Когда Ал отпускает меня, я начинаю падать и снова соскальзываю на землю. На этот раз я кусаю так сильно, как только могу, первую же попавшуюся мне руку. Я слышу крик и сжимаю челюсти сильнее, чувствую вкус крови. Что-то ударяет меня по лицу. Моя голова в тумане. Это было бы больно, если бы не адреналин, бегущий по венам, словно кислота.

Парень освобождает свою поврежденную руку и бросает меня на землю. Я ударяюсь локтем о камень и поднимаю свои руки к голове, чтобы сорвать повязку с глаз. Чьи-то ноги ударяют меня, выбивая из легких весь воздух. Я задыхаюсь и кашляю. Я запускаю пальцы себе в волосы. Кто-то хватает меня за них и бьет головой обо что-то твердое. Крик боли вырывается из моего рта, и я чувствую головокружение.

Неуклюжими движениями я вожу рукой по голове, пытаясь найти край повязки. Наконец у меня это получается, и отяжелевшей рукой я сдергиваю ее с глаз, моргая. Земля передо мной наклоняется и качается туда-сюда. Я вижу, как кто-то бежит к нам и как кто-то убегает. Кто-то большой. Ал. Я хватаюсь за перила рядом с собой и встаю на ноги.

Питер обхватает руками мое горло и поднимает меня. Его волосы, обычно гладкие и блестящие, теперь взъерошены и прилипли ко лбу. Его бледное лицо искажено, а зубы стиснуты, он держит меня над пропастью, так, что пятна появляются у меня перед глазами, они роятся перед моим лицом: зеленые, розовые, голубые. Питер ничего не говорит. Я стараюсь ударить его, но мои ноги слишком коротки. Легкие нуждаются в воздухе.

Я слышу чей-то крик, а затем Питер меня освобождает.

Я вытягиваю руки, падая на землю. Я задыхаюсь, а мои подмышки врезаются в перила. Я цепляюсь локтями за них, и стону. Туман касается лодыжек. Мир кружится и качается около меня. Кто-то еще здесь, в Яме… Кричащий Дрю. Я слышу удары. Пинки. Стоны.

Я несколько раз моргаю и сосредоточиваюсь так упорно, как только могу, на единственном лице, которое у меня получается рассмотреть. Оно искаженное гневом. Глаза темно-синие.

— Четыре, — хрипло шепчу я.

Я закрываю глаза, а его руки касаются моих плеч. Он притягивает меня к своей груди, снимая с перил, обнимает и пропускает руку под моими коленями. Я утыкаюсь лицом в его плечо, и все вокруг внезапно погружается в гробовую тишину.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я открываю глаза и прямо перед собой вижу слова «Бойтесь Бога в одиночестве», написанные на чистой белой стене. Я слышу звук журчащей воды, но на этот раз он раздается из крана, а не из пропасти. Секунды проходят, прежде чем я начинаю четко видеть то, что меня окружает: линии дверной рамы, столешницу, потолок.

Непрерывная боль пульсирует в голове, щеках и ребрах. Я не должна двигаться, от этого будет только хуже. Я вижу синее лоскутное одеяло, подложенное мне под голову, и вздрагиваю, когда поворачиваюсь, чтобы понять, откуда идет звук воды.

Четыре стоит в ванной комнате, опустив руки в раковину. Кровь из костяшек пальцев окрашивает воду в розовый цвет. У него порез в углу рта, но он, кажется, цел и невредим. Его лицо выглядит спокойным, пока он рассматривает свои порезы, выключает воду, и вытирает руки полотенцем.

У меня только одно воспоминание о том, как я здесь очутилась, и даже это всего лишь образ: черные чернила на шее, кусочек татуировки и нежное прикосновение, что может означать лишь то, что он нес меня.

Он выключает свет в ванной и достает лед из холодильника в углу комнаты. Когда он идет ко мне, я решаю, что лучше закрыть глаза и сделать вид, что сплю, но потом наши глаза встречаются, и уже слишком поздно.

— Твои руки, — говорю я хрипло.

— Мои руки не должны тебя беспокоить, — отвечает он. Он встает коленом на матрас и склоняется надо мной, подкладывая мне лед под голову. Прежде чем он начинает отстраняться, я протягиваю руку, чтобы коснуться пореза на его губе, но останавливаюсь, когда понимаю, что собираюсь сделать, моя рука замирает в воздухе.

Да что мне терять? Спрашиваю я себя. Я легко дотрагиваюсь подушечками пальцев до его рта.

— Трис, — говорит он, его дыхание прямо у моих пальцев. — Я в порядке.

— Как ты там оказался? — спрашиваю я, опуская руку.

— Я шел с пункта управления. Услышал крик.

— Что ты сделал с ними? — спрашиваю я.

— Я сдал Дрю в лазарет полчаса назад, — говорит он. — Питер и Ал убежали. Дрю утверждает, что они просто пытались напугать тебя. По крайней мере, думаю, это то, что он пыталась сказать.

— Он в плохой форме?

— Жить будет, — отвечает он. И жестко добавляет: — В каком состоянии, точно сказать не могу.

Это неправильно — желать боль другим только потому, что они причинили боль тебе первыми. Но торжество поднимается во мне при мысли о Дрю, находящемся в лазарете, и я сжимаю руку Четыре.

— Хорошо, — говорю я. Мой голос звучит сухо и жестоко. Гнев появляется внутри меня, заменяет мою кровь горькой водой и заполняет, уничтожая. Я хочу что-нибудь сломать или ударить, но я боюсь пошевелиться, так что, вместо всего этого, я начинаю плакать.

Четыре приседает у кровати и наблюдает за мной. Я не вижу никакой симпатии в его глазах. Я была бы разочарована, если бы заметила ее. Он освобождает свое запястье и, к моему удивлению, касается рукой моего лица, большим пальцем он проводит по скуле. Его прикосновения очень осторожны.

— Я могу доложить об этом, — говорит он.

— Нет, — отвечаю я, — не хочу, чтобы они думали, что я напугана.

Он кивает, поглаживая большим пальцем мою щеку.

— Я был уверен, что ты так скажешь.

— Думаешь, это будет плохой идеей, если я сяду?

— Я помогу тебе.

Четыре берет меня за плечо одной рукой и держит мою голову, чтобы она не двигалась, пока я поднимаюсь. Боль пронзает мое тело острым пламенем, но я пытаюсь ее игнорировать, хотя и стону про себя.

Он протягивает пакет со льдом.

— Ты можешь не сдерживать себя, если болит, — говорит он. — Это ведь просто я.

Я закусываю губу. Слезы бегут по щекам, но никто из нас не говорит о них, мы их не замечаем.

— Я советую тебе положиться на своих друзей, которые перешли из других фракций, они могут защищать тебя, — говорит он.

— Я думала, что так и делаю, — отвечаю я. И вновь чувствую руку Ала на своем рту. Всхлип толкает меня вперед. Я прижимаю руку ко лбу и медленно покачиваюсь взад и вперед. — Но Ал…

— Он хотел, чтобы ты была маленькой тихой девочкой из Отречения, — мягко говорит Четыре. — Он делал тебе больно только потому, что твоя сила заставляет его чувствовать свою слабость. Для этого нет других причин.

Я киваю и пытаюсь ему поверить.

— Остальные не будут так завидовать, если ты покажешь некоторую уязвимость. Даже если это неправда.

— Ты думаешь, я должна притвориться слабой? — спрашиваю я, поднимая бровь.

— Да, я так думаю.

Он забирает у меня мешок со льдом, его пальцы касаются моих, и он держит его сам у моей головы. Я опускаю руку, слишком накрученная, чтобы расслабиться. Четыре встает. Я перевожу взгляд на низ его футболки.

Порой я смотрю на него, как на другого человека, а иногда я чувствую его отзвук у себя в животе, словно боль где-то в глубине тела.

— Ты пойдешь на завтрак завтра и покажешь нападавшим, что они не сломили тебя, — добавляет он. — Но ты должна позволить им увидеть твой синяк на щеке и опустить голову вниз.

Эта идея вызывает у меня отвращение.

— Я не думаю, что смогу это сделать, — говорю я ровно, поднимая глаза на него.

— Ты должна.

— Мне кажется, ты не понял всего. — Кровь приливает к моему лицу. — Они трогали меня.

Все его тело напрягается от моих слов, рука сжимается вокруг льда.

— Трогали тебя, — повторяет он, его темные глаза становятся ледяными.

— Нет… не так, как ты подумал. — Я прочищаю горло. Я не понимала, когда затронула эту тему, как неловко об этом говорить. — Но… почти.

Я смотрю в сторону. Он молчит так долго, что, очевидно, я должна сказать что-нибудь первой.

— Что такое?

— Мне не хочется этого говорить, — отвечает он, — но я чувствую, что должен. Сейчас для тебя важнее быть в безопасности, чем быть настоящей. Понимаешь?

Он хмурится. А в животе у меня происходит нечто странное, частично потому, что я знаю, что он прав, но я не хочу в этом признаваться, а частично — потому, что я хочу нечто, названия чему я не знаю… Я хочу сражаться с пространством между нами, пока оно не исчезнет.

Я киваю.

— Но, прошу тебя, при первой же возможности… — Он тянется рукой к моей щеке, холодной и сильной, и наклоняет мою голову так, что я вынуждена посмотреть на него. Его глаза блестят. Они выглядят почти хищно. — Уничтожь их.

Я смеюсь дрожащим голосом.

— Ты немного пугающий, Четыре.

— Сделай мне одолжение, — говорит он, — не называй меня так.

— Как же мне тогда тебя называть?

— Никак. — Он убирает свою руку с моего лица. — Пока что.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Этой ночью я не возвращаюсь в общежитие. Спать в одной комнате с людьми, которые только что напали на меня, не храбро, это глупо. Четыре спит на полу, а я на кровати, прямо на одеяле, вдыхая его запах, идущий от подушки. Она пахнет как мыло и что-то сильное, сладкое и отчетливо мужское.

Его дыхание выравнивается и замедляется, и я наклоняюсь, чтобы посмотреть, как он спит. Он лежит на животе, одна рука вокруг головы. Глаза сомкнуты, губы приоткрыты. Впервые он выглядит настолько юным, что мне становится интересно, кто он на самом деле. Кто он, когда он не Бесстрашный, не инструктор, не Четыре, никто из этого?

Кем бы он ни был, он мне нравится. Сейчас, здесь, в темноте, это признать проще. Так или иначе, это случилось. Он не мил, не нежен и не особо добр. Но он умен и храбр. И даже притом, что он спас меня, он смотрит на меня, как будто я сильная. Это все, что мне нужно знать.

Я наблюдаю за тем, как двигаются мышцы на его спине, пока не засыпаю.

Я просыпаюсь для мучения и боли. Меня всю передергивает, когда я сажусь, держась за ребра, а затем подползаю к небольшому зеркалу, висящему на противоположной стене. Я с трудом достаю до него, но, встав на цыпочки, могу рассмотреть свое лицо. Как и следовало ожидать, на щеке у меня темно-синий синяк. Мне ненавистна сама мысль о том, что придется иди в таком виде в столовую. Но Четыре прав. Мне нужно исправить свои отношения с друзьями. Мне нужна защита, мне нужно казаться слабой.

Я завязываю волосы в узел на затылке. Дверь открывается, и входит Четыре с полотенцем в руке, его волосы блестят, влажные после душа. Я ощущаю что-то острое у себя в желудке, заметив линию его обнаженного тела над ремнем, когда он поднимает руку, чтобы вытереть полотенцем голову. Я с усилием перевожу взгляд на его лицо.

— Привет, — говорю я. Голос мой звучит натянуто. Хотела бы я это изменить.

Он дотрагивается до синяка на моей щеке кончиками пальцев.

— Не так уж плохо, — произносит он. — Как голова?

— Нормально, — отвечаю я. Я вру: она пульсирует. Я поглаживаю место удара, и боль простреливает голову. Могло быть и хуже. Я могла бы плавать в реке.

Каждый мускул в моем теле напрягается, когда он дотрагивается до моего бока, по которому меня пинали ногами. Он делает это совершенно обычным жестом, но я не могу двинуться.

— А бок? — спрашивает он низким голосом.

— Болит, только когда дышу.

Он улыбается.

— Ну, с этим особо ничего не поделаешь.

— Питер, скорее всего, устроил бы вечеринку, если бы я перестала дышать.

— Отлично, — говорит он. — Но я бы пошел, только если бы был торт.

Я смеюсь, а затем вздрагиваю, прикасаясь рукой к грудной клетке. Четыре осторожно дотрагивается до моей спины, водя кончиками пальцев по ней. От ощущения его прикосновений на моем теле боль в груди усиливается. А когда все заканчивается, мне приходится вспомнить, что случилось вчера вечером. И мне хочется остаться здесь вместе с ним.

Он слегка кивает и начинает двигаться.

— Я пойду первым, — говорит он, когда мы останавливаемся у входа в столовую. — Увидимся, Трис.

Он проходит сквозь двери, а я остаюсь одна. Вчера он сказал мне, что я должна притвориться слабой. Но он не прав. Мне не нужно притворяться. Я и так слаба. Я опираюсь на стену и прикасаюсь ладонью ко лбу. Мне тяжело глубоко дышать, поэтому я делаю короткие, неглубокие вдохи. Я не могу этого допустить. Они напали на меня, чтобы заставить чувствовать себя слабой. И я могу притвориться, что у них это получилось, но я не могу позволить этому стать реальностью.

Я отрываюсь от стены и захожу в столовую, больше ни о чем не думая. Сделав несколько шагов, я осознаю, что должна выглядеть, словно я съеживаюсь, поэтому я замедляю темп, обнимаю себя руками и опускаю голову. Юрай, сидящий за соседним от Уилла и Кристины столом, машет мне. А затем резко опускает руку.

Я сажусь рядом с Уиллом.

Ала здесь нет… Его нигде нет.

Юрай подсаживается ко мне, оставляя недоеденный мафин и недопитый стакан с водой на другом столе. Пару секунд все трое просто смотрят на меня.

— Что стряслось? — спрашивает Уилл, понижая голос.

Я бросаю взгляд через плечо на стол, стоящий сразу за нашим. Питер завтракает тостом и шепчет что-то Молли. Моя рука сжимает край стола. Я хочу, чтобы ему было больно. Но сейчас не время.

Дрю нет, значит, он все еще в лазарете. Жестокое чувство удовлетворения появляется во мне от этой мысли.

— Питер, Дрю… — говорю я спокойно. Я держусь за бок, пока тянусь через стол за тостом. Больно поднимать руку, поэтому я позволяю себе вздрогнуть и ссутулиться. — И… — я сглатываю. — И Ал.

— О Боже, — произносит Кристина, округляя глаза.

— Ты в порядке? — спрашивает Юрай.

Глаза Питера встречаются с моими, и я вынуждена заставить себя отвести взгляд. Мне противно от того, что приходится показывать ему, как он пугает меня, но я должна. Четыре прав. Я должна сделать все, что от меня зависит, чтобы убедится, что ничего подобного больше не повторится.

— Не совсем, — отвечаю я.

Мои глаза жжет, и это уже не притворство. Меня трясет. Теперь я верю предупреждению Тори. Питер, Дрю и Ал были готовы скинуть меня в пропасть из зависти… Что тогда такого удивительного в Бесстрашных лидерах, способных на убийство?

Я чувствую себя неуютно, словно я оказалась в чужой шкуре. Если я буду невнимательна, я могу умереть. Я не могу доверять даже лидерам собственной фракции. Своей новой семье.

— Но ты только… — Юрай сжимает зубы. — Это нечестно. Трое против одного?

— Ага, ведь Питера так волнует то, что честно, а что нет. Именно поэтому он нанес Эдварду удар в глаз, пока тот спал, — фыркает Кристина. Затем она качает головой. — Но Ал? Ты уверена, Трис?

Я смотрю в свою тарелку. Я следующий Эдвард. Но, в отличие от него, я не собираюсь уходить.

— Ну да, — отвечаю я. — Уверена.

— Это, должно быть, от отчаяния, — говорит Уилл. — Он ведет себя… Я не знаю. Словно другой человек. С тех самых пор, как начался второй этап.

В зал приплетается Дрю. Я роняю тост, а рот у меня сам собой распахивается.

Назвать его одной сплошной гематомой было бы преуменьшением. Его лицо распухло, став фиолетовым. Он не в состоянии разлепить губы, а бровь пересекает глубокая рана. Он смотрит только в пол, пока идет к своему столу, даже глаз не поднимает, опасаясь смотреть на меня. Я ищу взглядом Четыре. У него на лице довольная улыбка.

— Это ты сделала? — присвистывает Уилл.

Я качаю головой.

— Нет. Кто-то… я не видела, кто именно… нашел меня прямо до того… — Я задыхаюсь. Когда произносишь это вслух, все становится более реальным. — До того, как они скинули бы меня в пропасть.

— Они собирались убить тебя? — спрашивает Кристина, понижая голос.

— Возможно. А может быть, они и не планировали отправлять меня вниз, просто хотели напугать. — Я передергиваю плечами. — Это сработало.

Кристина посылает мне грустный взгляда, а Уилл только впивается глазами в стол.

— Мы должны с этим что-то сделать, — произносит Юрай, понижая голос.

— Что, например? Наподдавать им? — усмехается Кристина. — Похоже, об этом уже кто-то позаботился.

— Нет. Боль быстро проходит, — отвечает Юрай. — Мы должны скинуть их вниз в рейтинге. Это разрушит их будущее. Навсегда.

Четыре поднимается и встает между столами. Разговоры резко стихают.

— Перешедшие, сегодня мы будем делать кое-что иное, — говорит он. — Следуйте за мной.

Мы встаем, и Юрай хмурится.

— Будь осторожна, — говорит он мне.

— Не волнуйся, — отвечает Уилл. — Мы ее защитим.

Четыре выводит нас из столовой и направляется к дорожкам, петляющим вдоль пропасти. Уилл идет слева от меня, Кристина — справа.

— Я так и не извинилась, — тихонько говорит Кристина. — За то, что схватила флаг, хотя это должна была быть ты. Не знаю, что на меня нашло.

Не уверена, что будет умнее: прощать ее или нет… Прощать ли любого из них после того, что они наговорили мне вчера после обнародования рейтинга… Но моя мама учила меня, что люди несовершенны и что я должна быть к ним снисходительна. А Четыре сказал, чтобы я положилась на своих друзей.

Вот только я не знаю, на кого мне полагаться, потому что непонятно, кто тут мои настоящие друзья. Юрай и Марленн, которые были на моей стороне, когда я казалась сильной, или Кристина и Уилл, которые всегда защищали меня, когда я казалась слабой?

Когда ее большие карие глаза встречаются с моими, я киваю.

— Давай просто забудем об этом.

Я хочу продолжать злиться, но мне пора позволить своему гневу уйти.

Мы поднимаемся так высоко, как никогда, пока лицо Уилла не становится совершенно белым от одного взгляда вниз. По большей части, я люблю высоту, поэтому я хватаюсь за руку Уилла, как будто мне нужна поддержка… Но, на самом деле, я предлагаю ему свою. И он благодарно улыбается мне.

Четыре оборачивается и делает несколько шагов назад… спиной, на узкой тропинке без перил. Насколько хорошо он знает это место?

Он находит глазами Дрю, плетущегося позади группы, и говорит:

— Держи темп, Дрю.

Это жестоко, тем не менее, мне тяжело удержаться от улыбки. До того, как Четыре переводит глаза на мою ладонь в руке Уилла, и даже намек на юмор исчезает из них. Выражение его лица посылает сквозь меня холод. Он… ревнует?

Мы все ближе и ближе к стеклянному потолку, и впервые за много дней я вижу солнце. Четыре подходит к металлической лестнице, ведущей к отверстию в потолке. Ступени скрипят у меня под ногами, и я смотрю вниз на пропасть под нами.

Мы проходим сквозь стекло, которое теперь становится полом, а не потолком, оказываясь в цилиндрической комнате с прозрачными стенами. Окружающие здания наполовину разрушены и, похоже, заброшены. Вероятно, именно поэтому я раньше не замечала штаб Бесстрашных. Да и сектор Отреченных довольно далеко.

Бесстрашные шныряют туда-сюда по стеклянной комнате, переговариваясь между собой. На краю комнаты двое из них сражаются на палках и смеются, когда один из них не попадает, ударяя только воздух. Надо мной по периметру всей комнаты натянуты два каната, один ниже, другой выше. Наверняка они здесь для каких-то очередных безумств Бесстрашных.

Четыре ведет нас сквозь еще одну дверь. За ней огромное сырое пространство с граффити на стенах и торчащими во все стороны трубами. Комната освещена рядами старомодных люминесцентных ламп с пластмассовыми покрышками… Должно быть, они древние.

— Это, — говорит Четыре, его глаза кажутся особенно яркими в бледном свете, — еще один вид моделирования, называемый пейзажем страха. Сейчас он отключен, поэтому в следующий раз, когда вы его увидите, он будет выглядеть иначе.

Прямо за ним красным спреем на бетонной стене нарисовано слово «Бесстрашие».

— Благодаря моделированию, мы храним у себя данные о ваших худших страхах. Пейзаж страха обрабатывает их и выдает вам личную серию виртуальных препятствий. Некоторыми из них будут страхи, с которыми вы уже сталкивались в своем моделировании. Но также там будут и новые. Разница в том, что в пейзаже страха вы будете осознавать, что это моделирование, так что, вы сможете воспользоваться всем имеющимся у вас внутри арсеналом, пока будете проходить его.

Это значит, что в пейзаже страха все будут вести себя, как Дивергент. Не знаю, испытываю я от этого облегчение, ведь тогда меня не вычислят, или же дискомфорт — у меня не будет преимущества.

Четыре продолжает:

— Количество страхов в пейзаже зависит от того, сколько их у вас.

Сколько страхов будет у меня? Я снова думаю о нападающих на меня воронах и дрожу, хотя воздух здесь достаточно теплый.

— Я говорил вам раньше, что третий этап сфокусирован на психологической подготовке, — произносит Четыре. Я помню, когда он это сказал. В первый же день. Прямо до того, как он приставил пистолет к голове Питера. Хотела бы я, чтобы он тогда нажал на курок. — Это потому, что он требует от вас контроля, как над чувствами, так и над телом. Совмещения физических навыков, полученных вами на первом этапе, и эмоционального мастерства, которое вы приобрели на втором. Все это для улучшения вашего рейтинга.

Одна из ламп над головой Четыре начинает мерцать. Он перестает сканировать толпу, и его взгляд останавливается на мне.

— На следующей неделе каждый из вас будет проходить свой пейзаж страха так быстро, как только сможет, на глазах у Бесстрашных лидеров. Это станет вашим финальным тестом, который определит ваш итоговый рейтинг после третьего этапа. Так же, как второй этап сложнее первого, третий — тяжелее всех. Поняли?

Мы все киваем. Даже Дрю, который морщится от боли.

Если я успешно пройду последний тест, у меня есть неплохие шансы попасть в первую десятку и стать членом фракции. Стать Бесстрашной. Эта мысль практически заставляет мою голову кружиться от облегчения.

— Вы можете преодолеть каждое препятствие одним из двух способов. Или у вас получится успокоиться, и моделирование зарегистрирует нормальное, стабильное сердцебиение, или вы найдете путь встретиться лицом к лицу со своим страхом, и моделирование просто пойдет дальше. Например, встретиться лицом к лицу со страхом утонуть, означает плыть глубже. — Четыре пожимает плечами. — Поэтому я предлагаю вам потратить следующую неделю на анализ ваших страхов и разработку стратегий по их преодолению.

— Это несправедливо, — говорит Питер. — Что, если у одного человека всего семь страхов, а у другого — двадцать? Это не их вина.

Четыре несколько секунд смотрит на него, а затем начинает смеяться.

— Ты действительно хочешь поговорить со мной о справедливости?

Инициируемые расступаются перед ним, пока он идет к Питеру, скрещивая руки на груди, и говорит убийственным голосом:

— Я понимаю, почему ты беспокоишься, Питер. События прошлой ночи, безусловно, доказывают, что ты трус.

Питер смотрит назад. На лице у него никаких эмоций.

— Ну, теперь все мы знаем, — спокойно говорит Четыре, — что ты боишься маленьких, худеньких девочек из Отречения. — На губах его играет улыбка.

Уилл приобнимает меня. Кристина дрожит от сдерживаемого смеха. И где-то в глубине себя, я тоже нахожу улыбку.

Когда мы возвращаемся в этот день в общежитие, мы встречаем там Ала.

Уилл стоит за мной, держа руки на моих плечах… как бы напоминая, что он рядом. Кристина придвигается ко мне.

Под глазами Ала тени, лицо опухло от слез. Боль пронзает мой живот, когда я вижу его. Я не могу сдвинуться. Запах лимонной травы и шалфея, когда-то приятный, проникает в нос.

— Трис, — произносит Ал срывающимся голосом. — Могу я с тобой поговорить?

— Ты что, шутишь? — Уилл сжимает мои плечи. — Да ты вообще больше к ней никогда не подойдешь.

— Я не хотел причинить тебе боль. Никогда не хотел… — Ал прячет лицо в ладонях. — Я просто хочу сказать, что мне жаль. Очень жаль. Я не… Я не знаю, что на меня нашло, я… пожалуйста, прости меня, пожалуйста…

Он тянется ко мне, как будто собирается коснуться моего плеча или руки, его лицо мокрое от слез.

Где-то во мне есть милосердный, прощающий человек. Где-то есть девочка, которая пытается понять, что люди чувствуют, которая признает, что они совершают плохие поступки и что отчаяние приводит их к таким темным местам, которые они даже вообразить не могли. Клянусь, она существует, и она сочувствует раскаявшемуся мальчику, которого я вижу перед собой.

Но если бы я встретила ее, я бы ее не узнала.

— Держись от меня подальше, — говорю я спокойно. Мое тело жесткое и холодное. Я не зла. Мне не больно. Ничего. Я продолжаю, понижая голос: — Никогда больше ко мне не подходи.

Наши глаза встречается. У него они темные и стеклянные. Ничего.

— А если подойдешь, клянусь Богом, я тебя убью, — говорю я. — Ты трус.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Трис.

Во сне мама зовет меня по имени. Она подзывает меня, и я, пересекая кухню, становлюсь рядом с ней. Она указывает на кастрюлю на плите, и я поднимаю крышку, чтобы заглянуть внутрь. Глаз-бусинка ворона смотрит на меня, перья его крыльев прилеплены к кастрюле, жир перемешался с кипящей водой.

— Ужин, — говорит она.

— Трис! — кто-то снова зовет меня. Я открываю глаза. Кристина стоит возле моей кровати, по ее щекам черными потоками размазанной туши текут ручейки слез. — Это Ал, — говорит она.

— Пойдем.

Некоторые инициированные проснулись, кто-то еще спит. Кристина хватает меня за руку и вытягивает из спальни. Я бегу босиком по каменному полу, смаргивая пелену с глаз, мои мысли по-прежнему во сне.

Случилось что-то ужасное. Я чувствую это, сердце бьется как сумасшедшее. Что-то с Алом. Мы добегаем до Ямы, а затем Кристина останавливается.

Толпа собралась вокруг выступа, но все стоят в нескольких футах друг от друга, так что, тут достаточно места для того, чтобы я смогла проскользнуть мимо Кристины и высокого Бесстрашного средних лет.

Двое мужчин стоят у выступа и вытягивают что-то с помощью веревок. Они оба пыхтят от усилий, вес груза тянет их назад, когда веревки скользят по перилам, а потом они делают шаг вперед, чтобы схватиться еще раз. Огромный, темный силуэт появляется над выступом, и несколько Бесстрашных вырываются вперед, чтобы помочь двум мужчинам тащить его.

Что-то с глухим стуком падает на пол Ямы. Бледная, вздувшаяся от воды рука ударяется о камень. Тело. Кристина прижимается ко мне, цепляясь за руку. Она прячет лицо на моем плече, всхлипывая, но я не в состоянии отвернуться. Несколько человек поворачиваются, а голова тела переворачивается, шлепаясь на землю.

Глаза открыты и пусты. Темные. Словно глаза куклы. Широкая дуга носа, узкая переносица, круглый кончик. Синие губы. Лицо — нечто нечеловеческое: наполовину труп, наполовину какое-то существо. Мои легкие горят, мой следующий вдох вибрирует, когда я втягиваю воздух.

Ал.

— Один из инициированных, — говорит человек позади меня. — Что произошло?

— То же, что и каждый год, — отвечает кто-то. — Он прыгнул с выступа.

— Не будь таким категоричным. Это могло быть случайностью.

— Они нашли его на середине пропасти. Ты думаешь, он споткнулся о свои шнурки и… упал, пролетев пятнадцати футов вперед?

Руки Кристины все крепче сжимаются вокруг моей ладони. Мне стоит сказать ей, чтобы она отпустила меня: рука начинает болеть.

Кто-то встает на колени рядом с Алом и опускает ему веки, возможно, пытаясь сделать так, словно он спит. Глупо. Почему люди притворяются, что смерть это сон? Это не так. Не так.

Что-то внутри меня рушится. В груди так тяжело, что я задыхаюсь, не могу дышать. Я опускаюсь на пол, таща Кристину за собой. Камень под моими коленями жесткий.

Я что-то слышу: звук из воспоминаний. Рыдания Ала, его крики по ночам. Я должна была понять.

Все еще не могу дышать. Я прижимаю обе ладони к груди и качаюсь взад и вперед, чтобы хоть немного ослабить напряжение в груди.

Когда я моргаю, я вдруг вижу макушку Ала, пока он несет меня на спине в обеденный зал. Я чувствую, как подскакиваю в такт его шагам. Он крупный, теплый и неуклюжий.

Нет, он… был. Вот, в чем суть смерти: перемена с «есть» на «был».

Я хриплю. Кто-то принес большой черный мешок, чтобы убрать тело. Я могу сказать, что он будет слишком мал. Смех поднимается в моем горле, вырывается изо рта, напряженный и булькающий.

Ал слишком крупный для этого мешка, какая трагедия. На середине смешка я зажимаю рот, и теперь это больше похоже на стон. Я высвобождаю руку и поднимаюсь, оставляя Кристину на полу. Я бегу.

— Держи, — говорит Тори. Она подает мне дымящуюся кружку, пахнущую мятой. Я удерживаю ее двумя руками, кончики пальцев покалывает от тепла. Она садится напротив меня.

Когда дело касается похорон, Бесстрашные не тратят времени зря. Тори говорит, они хотят выяснить причину смерти, как только это происходит.

В тату-салоне никого нет, зато Яма так и кишит людьми, по большей части пьяными. Я не знаю, почему это меня удивляет. Дома похороны — это мрачное событие. Все собираются для поддержки семьи покойного, и никто не бездельничает, нет смеха, нет криков, нет шуток. И Отреченные не пьют, поэтому и в такие моменты все трезвые. Логично предположить, что здесь похороны будут проходить совсем иначе.

— Выпей это, — говорит Тори. — Ты будешь чувствовать себя лучше, обещаю.

— Я не уверена, что чай — это выход, — медленно проговариваю я. Но все равно делаю глоток. Чай согревает рот и горло, жидкость стекает в желудок. Я не осознавала, насколько замерзла, пока не согрелась.

— Я сказала «лучше», а не «хорошо». — Она улыбается мне, но в уголках глаз не появляются морщинки. — Не думаю, что «хорошо» настанет скоро.

Я покусываю губу.

— Как долго… — Я стараюсь подобрать нужные слова. — Сколько времени тебе потребовалось, чтобы прийти в себя… ну, понимаешь, после твоего брата…

— Я не знаю. — Она качает головой. — Иногда я чувствую, что до сих пор все не в порядке. В некоторые дни мне лучше. Я даже счастлива. Хотя много лет потребовалось, чтобы заглушить желание мести.

— Что тебя остановило? — спрашиваю я.

Ее глаза становятся задумчивыми, когда она смотрит на стену позади меня. Она обнимает колени руками, а затем отвечает:

— Я не думаю об этом, как о полной остановке. Это скорее как… ожидание возможности. — Она выходит из оцепенения и смотрит на часы. — Пора идти, — говорит она.

Я выливаю остатки чая в раковину. Когда я поднимаю руку с кружкой, то понимаю, что дрожу. Плохо. Мои руки обычно начинают дрожать перед тем, как я собираюсь заплакать, а я не могу разрыдаться перед всеми.

Я выхожу с Тори из тату-салона и следую за ней по тропинке в Яму.

Все люди, которые толпились тут раньше, собрались сейчас на выступе, в воздухе сильно пахнет алкоголем. Женщина передо мной кренится вправо, теряя равновесие, заливается хохотом и падает на впереди стоящего мужчину.

Тори хватает меня за руку и направляет в противоположную сторону. Я вижу, что Юрай, Уилл и Кристина стоят между другими посвященными.

Глаза Кристины опухли. Юрай держит серебряную фляжку. Он предлагает ее мне. Я качаю головой.

— Какой сюрприз-сюрприз, — говорит Молли позади меня. Она подталкивает Питера локтем. — Вот только Стифф всегда Стифф.

Я должна игнорировать ее. Ее мнение ничего для меня не значит.

— Интересную статейку я сегодня прочла, — говорит она, придвигаясь ближе. — Что-то о твоем отце и настоящей причине, почему ты оставила свою фракцию.

Физическая защита не самая лучшая идея, на мой взгляд. Но это первое, что приходит мне в голову. Я разворачиваюсь и бью кулаком ей в челюсть. Костяшки пальцев ноют от удара. Я не уловила, когда в моей голове сформировалось решение ударить ее. Не помню, когда появилась сама мысль.

Она делает выпад в мою сторону с вытянутыми руками, но не успевает дотянуться. Уилл хватает ее за воротник и тянет назад. Он переводит взгляд с нее на меня и говорит:

— Прекратите. Обе.

Часть меня жалеет, что он остановил ее. Борьба могла бы неплохо отвлечь меня, особенно теперь, когда Эрик поднимается на территорию рядом с ограждением. Я перевожу взгляд на него и скрещиваю руки на груди, чтобы оставаться спокойной. Мне даже любопытно, что он скажет.

В Отречении в последнее время не было самоубийств, но мнение фракции по этому поводу и так ясно: для них суицид является актом эгоизма. По-настоящему Отреченный человек не думает о себе достаточно часто, чтобы желать смерти. Никто не скажет об этом вслух, но все будут думать именно так.

— Замолчите все! — кричит Эрик. Кто-то ударяет во что-то похожее на гонг, и крики постепенно стихают, хотя шепотки все еще слышны. — Спасибо, — произносит Эрик. — Как все вы знаете, мы собрались здесь из-за Альберта — инициированного, прыгнувшего в пропасть прошлой ночью.

Шепотки тоже затихают; остается слышен лишь рокот воды в пропасти.

— Мы не знаем, что стало причиной его поступка, — продолжает Эрик, — поэтому мы можем лишь оплакать эту потерю сегодняшним вечером. Но мы не следуем по легкому пути, когда становимся Бесстрашными. Правда в том… — Эрик улыбается. Если бы я его не знала, то подумала бы, что улыбка искренняя. Но я знаю его. — Правда в том, что сейчас Альберт исследует новое, неизвестное ему ранее место. Он спрыгнул в жестокие воды, чтобы добраться туда. Кто из нас достаточно храбр, чтобы нырнуть в эту темноту, не зная, что ждет впереди? Альберт еще не был одним из нас, но мы можем быть уверены, он был храбрейшим!

Толпа взрывается криками. Бесстрашные реагируют громко, голоса — высокие и низкие, яркие и глубокие. Их рев подобен рокоту воды. Кристина выхватывает фляжку из рук Юрая и пьет. Уилл рукой приобнимает ее за плечи и отводит в сторону. Голоса заполняют мои уши.

— Мы почтим его память сегодня и будем помнить всегда! — кричит Эрик. Кто-то протягивает ему темную бутыль, и он поднимает ее. — За Альберта Храбрейшего!

— За Альберта! — кричит толпа.

Руки взмывают вверх, и Бесстрашные скандируют его имя.

— Альберт! Аль-берт! Аль-берт! — Они кричат до тех пор, пока его имя не перестает быть разборчивым. Это становится похоже на крики первобытных дикарей.

Я отворачиваюсь от ограждения. Я больше не могу это терпеть. Не знаю, куда я собираюсь идти. Думаю, не куда-то конкретно, а просто подальше от этого места. Я спускаюсь вниз по темному коридору с питьевым фонтанчиком в конце, залитому синим светом лампы.

Я трясу головой. Храбрейший? Храбрый принял бы слабость и покинул Бесстрашие, не обращая внимания на позор, преследующий его. Гордость — вот, что убило Ала и нашло отклик в сердце каждого Бесстрашного. И в моем тоже.

— Трис.

Я потрясенно оборачиваюсь. Четыре стоит позади меня прямо на крае синего света. Он придает ему жутковатый вид, затемняя глазницы и отбрасывая тени под скулами.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Почему не отдаешь свое почтение вместе с остальными?

Я произношу это так, будто проглотила что-то горькое, и теперь хочу выплюнуть.

— А ты? — отвечает он, подходя ко мне, и я вижу его глаза. Они кажутся черными в таком освещении.

— Не могу отдавать почтение, не имея внутри себя такового, — отвечаю я. Но затем чувствую приступ вины и качаю головой. — Я не это имела в виду.

— Вот как…

Судя по его взгляду, он не верит моим словам. Я не виню его.

— Это нелепо, — говорю я, и горячая кровь приливает к моим щекам. — Он прыгает с обрыва, и Эрик называет его храбрым? Тот самый Эрик, который недавно хотел метать ножи в его голову?

Я чувствую вкус желчи. Фальшивые улыбки Эрика, его лживые речи, двойные идеалы… от всего этого мне становится плохо.

— Он не был храбрым! Он был депрессивным трусом и почти убил меня! Вот за какие вещи здесь надо уважать, да?

— Чего ты от них хочешь? — говорит он. — Чтобы они осудили его? Ал уже мертв. Он не сможет этого услышать, уже слишком поздно.

— Речь сейчас идет не об Але, — огрызаюсь я. — А обо всех, кто наблюдает! О каждом, кто теперь считает прыжок в пропасть нормальным действием. Я имею в виду, а почему бы сейчас каждому не спрыгнуть, ведь все равно после смерти тебя будут считать героем? Почему бы не сделать этого, все ведь будут помнить твое имя? Это… Не могу…

Я трясу головой. Мое лицо горит, сердце бьется молотом в груди, и я пытаюсь держать себя под контролем, но не могу.

— В Отречении этого никогда бы не случилось! — почти кричу я. — Ничего из этого! Никогда. Это место развращает и разрушает, и плевать мне, если, говоря это, я кажусь Стиффом, плевать, плевать!

Взгляд Четыре перемещается на стену над питьевым фонтанчиком.

— Будь осторожна, Трис, — говорит он, все еще глядя на стену.

— Это все, что ты можешь сказать? — требую я, хмурясь. — Что я должна быть осторожнее? Это все? Искренним тебе никогда не стать, ты знаешь об этом?

Он хватает меня за руку и тащит прочь от фонтанчика. Его рука больно сжимает мою, но у меня не хватит сил, чтобы вырваться из его хватки. Его лицо так близко к моему, что я могу разглядеть несколько веснушек у него на носу.

— Слушай внимательно, потому что я не собираюсь повторять. — Он кладет руки мне на плечи, его пальцы сжимают их, сдавливая. Я чувствую себя такой маленькой. — Они наблюдают за тобой. За тобой, в частности.

— Отпусти меня, — слабо произношу я. Его пальцы исчезают, и он выпрямляется. Тяжесть у меня в груди исчезает, теперь, когда он уже не держит меня. Но меня пугают перепады его настроения. Как будто есть в нем какая-то нестабильность, опасная нестабильность. — А за тобой они тоже наблюдают? — говорю я так тихо, что вряд ли он услышал бы, не стой он так близко.

Он не отвечает.

— Я пытаюсь тебе помочь, — говорит он, — а ты эту помощь отвергаешь.

— А, ну да. Твоя знаменитая помощь, — говорю я. — Порезать мне ухо ножом, поддразнить меня, покричать больше, чем на остальных, — действительно полезные вещи.

— Поддразнить тебя? Ты имеешь в виду, когда я метал ножи? Это не было поддразниванием, — огрызается он. — Я просто напоминал тебе, что если ты струсишь, кто-то другой должен будет встать на твое место.

Я почесываю шею сзади, и мысли возвращаются к инциденту с ножом. Каждое его слово было предупреждением о том, что, если я сдамся, Алу придется занять мое место перед мишенью.

— Но почему? — спрашиваю я.

— Потому что ты из Отречения, — говорит он, — и, действуя самоотверженно, ты находишься на пике своей храбрости.

Теперь я понимаю. Он не убеждал меня сдаться. Он напоминал мне, почему я не могу сделать это — потому что мне надо защитить Ала. Теперь эта мысль причиняет боль.

Защитить Ала. Моего друга. Напавшего на меня. Как бы я того ни хотела, я не могу возненавидеть Ала. И простить его я тоже не могу.

— На твоем месте, я бы сделал вид, что эти самоотверженные порывы проходят, — говорит он, — иначе, если об этом узнают определенные люди… у тебя могут быть неприятности.

— Почему? Почему их заботят мои намерения?

— О, намерения — последняя вещь, которая их заботит. Они уверяют тебя, что их волнуют твои действия, но это не так. Им не важно, каким образом ты действуешь. Им важно, каким образом ты мыслишь. Так тебя легко понять. Так ты не будешь представлять для них угрозу.

Он прижимает руку к стене рядом с моей головой и наклоняется к ней. Его рубашка прилегает к телу так плотно, что я могу видеть его ключицу и небольшую напряженность в мышцах плеч и бицепсов.

Хотела бы я быть выше ростом. Если бы я была выше, я бы описала себя как «гибкая и тонкая», а не «мелкая», и он бы смотрел на меня не только как на младшую сестренку, которую он должен защищать. Я не хочу, чтобы он видел меня только в роли сестры.

— Я не понимаю, почему их беспокоит то, как я думаю, до тех пор, пока я веду себя так, как они хотят?

— Ты ведешь себя угодным для них образом сейчас. Но что произойдет, когда устои Отречения в твоей голове побудят тебя сделать что-то, чего они не хотят?

На это мне ответить нечего, и я понятия не имею, прав ли он насчет меня. Действую ли я как Отреченная или как Бесстрашная? Может быть, ответом не будет ни то, ни другое. Возможно, я действую как Дивергент.

— Может, я не нуждаюсь в твоей помощи. Об этом ты никогда не думал? — говорю я. — Я не слабая, ты знаешь. Я могу позаботиться о себе сама.

Он качает головой.

— Ты думаешь, что мой первый инстинкт, — защищать тебя. Потому что ты маленькая, или девушка, или Стифф. Но ты не права.

Он приближает лицо к моему, захватывая рукой мой подбородок. Рука пахнет железом. Когда он в последний раз держал пистолет или нож? Мою кожу покалывает там, где он касается меня, словно он передает мне электричество.

— Моим первым инстинктом должно быть желание давить на тебя до тех пор, пока ты не сломаешься, чтобы понять, как сильно мне нужно поднажать, — говорит он, сильнее сжимая пальцы в подтверждение своих слов. Мое тело замирает, завороженное его голосом, я настолько напряжена, что забываю дышать.

Его темные глаза поднимаются к моим, и он добавляет:

— Но я сопротивляюсь ему.

— Почему… — Я с трудом сглатываю. — Почему? Ведь это твой первый инстинкт.

— Страх не делает тебя слабее, он будит тебя. Я видел это. Это потрясающе. — Он освобождает меня от захвата, но не убирает руку, а проводит пальцами по шее, подбородку. — Иногда мне просто хочется увидеть это снова. Хочется увидеть, как ты пробуждаешься.

Я кладу руки ему на талию. Я не помню, как решилась на это. Но и отодвинуться я не могу. Я прижимаюсь к его груди, обертывая руки вокруг него. Мои пальцы скользят по мускулистой спине. Через мгновение, он в ответ касается моей спины, притягивая к себе и запуская руку в волосы.

Я снова чувствую себя маленькой, но сейчас меня это не смущает. Я закрываю глаза. Он больше не пугает меня.

— Я ведь должна заплакать? — Его футболка приглушает мой голос. — Со мной что-то не так?

Моделирование пробило трещину в Але… настолько глубокую, что он не смог справиться с ней.

Почему во мне нет? Почему я не такая, как он? И почему эта мысль заставляет меня чувствовать себя беспокойно, словно теперь и я качаюсь у выступа?

— Думаешь, я знаю что-то о слезах? — тихо спрашивает Четыре.

Я закрываю глаза. Я не ожидаю, что он будет успокаивать меня, он и не делает этого, но я чувствую себя лучше, стоя здесь с ним, чем там, среди людей, которые являются моими друзьями, моей фракцией.

Я прижимаюсь лбом к его плечу.

— Если бы я простила его, думаешь, он был бы жив?

— Я не знаю, — отвечает он.

Он прижимает ладонь к моей щеке, и я прячу в ней лицо, закрывая глаза.

— Мне кажется, это моя вина.

— Это не твоя вина, — говорит он, прикасаясь своим лбом к моему.

— Но я должна была. Должна была простить его.

— Может быть. Может быть, мы все могли сделать все иначе, — говорит он, — но мы должны позволить чувству вины напоминать нам, что можно поступить лучше в следующий раз.

Я хмурюсь и отступаю. Это урок, который изучают члены Отречения: чувство вины как инструмент, а не оружие против себя.

Это одна из лекций моего отца на наших еженедельных встречах.

— Из какой ты фракции, Четыре?

— Неважно, — он отвечает, опуская глаза. — Главное — то, где я сейчас. Это и тебе стоит запомнить.

Он неуверенно смотрит на меня, а затем касается губами моего лба, прямо между бровей. Я закрываю глаза. Я не понимаю, что это… Но чем бы это ни было… Я не хочу разрушать мгновение, поэтому ничего не говорю. Он не двигается долгое время, просто стоит, прижимая губы к моей коже, а я, обвив руками его талию.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Я стою с Уиллом и Кристиной у перил пропасти поздно ночью, когда большинство Бесстрашных уже спит. Оба моих плеча жжет от недавних касаний иглы. Мы все сделали новые татуировки полчаса назад.

Тори была одна в комнате для татуировок, так что я чувствовала себя в безопасности, получая символ Отречения (две руки, держащие друг друга, как бы помогая, ограниченные кругом) на моем правом плече.

Я знаю, что это рискованно, особенно после того, что случилось. Но это символ моей личности, и я чувствую, как для меня важно носить его на себе. Я подхожу к одной из перекладин барьера и прижимаю бедра к перилам, чтобы сохранить равновесие. Именно здесь стоял Ал. Я смотрю вниз, в пропасть, на острые камни в черной воде. Вода разбивается о стенку, и брызги летят вверх, затуманивая обзор.

Боялся ли он, когда стоял здесь? Или он решил прыгнуть, потому что это было легко? Кристина протягивает мне стопку бумаги.

У меня есть копия каждой статьи, опубликованной Эрудитами за последние шесть месяцев. Если я брошу их в пропасть, то не избавлюсь от них навсегда, но это позволит мне чувствовать себя лучше.

Я смотрю на первый лист. На нем изображена Джанин — лидер Эрудитов. Ее внимательные и привлекательные глаза смотрят на меня.

— Ты когда-нибудь встречался с ней? — спрашиваю я Уилла.

Кристина сминает первую статью в шарик и бросает в воду.

— С Джанин? Однажды, — отвечает он.

Уилл берет следующий листок и рвет его на части. Они плывут по реке. Он делает это не так злобно, как Кристина. У меня такое чувство, что единственная причина, почему он принимает в этом участие, состоит в том, что он должен показать мне, что не согласен с тактикой своей бывшей фракции.

— До того, как стать лидером, она работала с моей сестрой. Они пытались разработать более интенсивную сыворотку для моделирования, — говорит он. — Джанин настолько умная, что ты это поймешь даже раньше, чем она скажет хоть слово. Как… ходячий и говорящий компьютер.

— Что… — Я бросаю одну из страниц через перила, сжав губы. Мне следует просто спросить. — Что ты думаешь о том, что она говорит?

Он пожимает плечами.

— Я не знаю. Может быть, это неплохая идея — иметь более одной фракции в правительстве. И, может быть, было бы неплохо, если бы у нас было больше машин и… свежих фруктов, и….

— Ты же понимаешь, что не существует секретного склада, где хранятся все эти вещи, так ведь? — спрашиваю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Да, понимаю, — отвечает он. — Я просто думаю, что комфорт и процветание — это не приоритет Отречения, и, возможно, это бы изменилось, если бы и другие фракции были вовлечены в процесс принятия решений.

— Потому что обеспечить машиной Эрудита важнее, чем обеспечить едой афракционеров, — огрызаюсь я.

— Эй, — говорит Кристина, касаясь плеча Уилла. — Это должно быть просто символичным уничтожением документов, а не политическими дебатами.

Я проглатываю слова, которые хотела сказать, и смотрю на стопку бумаг в своих руках. Уилл и Кристина сегодня не раз и не два между делом касались друг друга. Я это заметила. А они?

— Однако все те вещи, которые она написала о твоем отце, — говорит он, — заставляют меня, вроде как, ее ненавидеть. Я даже представить не могу, какая польза от того, что говоришь такие ужасные вещи.

А я могу. Если Джанин сможет заставить людей поверить в то, что мой отец и все другие лидеры Отреченных продажные и ужасные, у нее будет любая поддержка, которую она пожелает, в том, чтобы начать революцию, если в этом ее план. Но я не хочу спорить, поэтому просто киваю и кидаю оставшиеся листы в пропасть. Их бросает из стороны в сторону до тех пор, пока они не касаются воды. Статьи вынесет к стенам пропасти, и их выбросят.

— Пора спать, — говорит Кристина, улыбаясь. — Готовы возвращаться? Кажется, я хочу окунуть руку Питера в миску с теплой водой, чтобы он описался ночью.

Я отворачиваюсь от пропасти и замечаю движение на другой стороне Ямы. Кто-то идет к стеклянному потолку, и, судя по плавной походке (его ноги как будто не касаются земли), я понимаю, что это Четыре.

— Звучит чудесно, но мне нужно кое о чем поговорить с Четыре, — отвечаю я, указывая на поднимающуюся тень. Кристина смотрит в этом направлении.

— Ты уверена, что это необходимо — носиться здесь ночью в одиночестве? — спрашивает она.

— Я буду не одна. Со мной будет Четыре.

Я закусываю губу. Кристина смотрит на Уилла, а он на нее. Ни один из них на самом деле не слушает меня.

— Хорошо, — отвечает Кристина сдержано. — Тогда, увидимся позже.

Кристина и Уилл идут к общежитию, она взъерошивает его волосы, а он, шутя, пихает ее в бок. Секунду я смотрю им вслед. Я ощущаю себя свидетелем чего-то… но я не уверена, чего именно.

Я подбегаю к дорожке у правой стороны Ямы и начинаю подниматься. Стараюсь ступать как можно тише. В отличие от Кристины, мне не так уж и сложно соврать. Я не намерена говорить с Четыре, по крайней мере, не раньше, чем пойму, куда он направляется поздно ночью в стеклянном здании над нами.

Я бегу тихо, задерживая дыхание, когда достигаю лестницы. Я встаю с одной стороны стеклянной комнаты, а Четыре — с другой. Сквозь окна я вижу огни города, которые сейчас ярко светят, но вскоре потухнут. Они должны выключаться в полночь.

По ту сторону комнаты Четыре стоит у дверей, которые ведут к пейзажу страха. Он держит черную коробку в одной руке и шприц в другой.

— Раз уж ты здесь, — говорит он, не оборачиваясь, — можешь пойти со мной.

Я закусываю губу.

— В твой пейзаж?

— Угу.

Я подхожу к нему, и спрашиваю:

— А что, я смогу это сделать?

— Сыворотка подключает тебя к программе, — говорит он, — но программа решает, чей пейзаж ты проходишь. И сейчас она настроена на мой.

— Ты позволишь мне это увидеть?

— Зачем еще, ты думаешь, я собираюсь пройти его? — тихо спрашивает он, не поднимая глаз. — Есть несколько вещей, которые я хочу тебе показать.

Он держит шприц, и я наклоняю голову, чтобы открыть больше шеи. Я чувствую острую боль, когда иголка проходит внутрь, но я уже привыкла к этому. Закончив, он подает мне черную коробку. Там еще один шприц.

— Я никогда раньше этого не делала, — говорю я, вынимая его из коробки.

Я не хочу причинить Четыре боль.

— Вот сюда, — говорит он, дотрагиваясь до места на шее ногтем.

Я встаю на носочки и запускаю иголку внутрь, моя рука немного дрожит. Он даже не вздрагивает. Четыре не отрывает глаз от меня все это время и, когда я заканчиваю, опускает оба шприца в коробку и кладет ее у двери. Он знал, что я пойду сюда за ним. Знал или надеялся. Как бы то ни было, мне хорошо. Он подает мне руку и я вкладываю ладонь в его. Его пальцы холодные и тонкие.

Я чувствую, что должна что-то сказать, но я слишком ошеломлена и не могу подобрать слов. Он открывает дверь свободной рукой, и я иду за ним в темноту. Я уже привыкла заходить в незнакомые места без колебаний. Я пытаюсь дышать ровно, крепко держась за руку Четыре.

— Смотри внимательно, и ты сможешь узнать, почему они зовут меня Четыре, — говорит он.

Дверь захлопывается за нами со щелчком, и весь свет пропадает. Воздух в коридоре холодный, и я чувствую, как он заходит в легкие. Я медленно придвигаюсь к Четыре, так, что моя рука оказывается рядом с его, а мой подбородок возле его плеча.

— Как твое настоящее имя? — спрашиваю я.

— Смотри, и ты сможешь узнать и это тоже.

Моделирование уносит нас. Пол, на котором я стою, больше не сделан из цемента. Он скрипит, как металл. Свет льется со всех сторон, и город простирается вокруг нас, стекла зданий и дуга железнодорожных путей… а мы возвышаемся над всем этим.

Я не видела чистого неба долгое время, поэтому, когда оно простирается надо мной, я чувствую, как что-то сдавливает мои легкие, и из-за этого кружится голова. Потом появляется ветер. Он дует так сильно, что я вынуждена прижаться к Четыре, чтобы остаться на ногах.

Он достает свою руку из моей и обнимает меня за плечи. Сначала я думаю, что это для того, чтобы защитить меня… Но нет, он тяжело дышит и явно нуждается во мне, чтобы держаться. Он заставляет себя сделать вдох и выдох через открытый рот и сжимает зубы. Высота кажется мне прекрасной, но раз мы здесь, значит, это один из его худших кошмаров.

— Мы должны спрыгнуть, верно? — кричу я сквозь ветер.

Он кивает.

— На счет три, хорошо?

Еще один кивок.

— Один… два… три!

Я тяну его за собой, когда кидаюсь бежать. После того, как мы делаем первый шаг, остальное значительно проще. Мы оба спрыгиваем с края.

Как два камня мы падаем вниз, быстро, воздух толкает нас назад, земля становится ближе. И затем эта картина пропадает. Я усмехаюсь, стоя на коленях и опираясь на руки на полу. Мне понравилось это сумасшествие в тот день, когда я выбрала Бесстрашных, и нравится до сих пор.

Возле меня Четыре вздыхает и прижимает руку к груди. Я встаю и помогаю ему подняться на ноги.

— Что теперь?

— Это…

Что-то твердое бьет меня в спину. Я врезаюсь в Четыре, моя голова ударяется о его ключицы. Стены появляются слева и справа от меня. Пространства настолько мало, что Четыре вынужден прижать руки к груди чтобы уместиться. Потолок с треском врезается в стены вокруг, и Четыре со стоном съеживается. Комната по размерам соответствует ему, не больше.

— Закрытые пространства, — говорю я.

Он издает гортанный звук. Я откидываю голову, чтобы посмотреть на него. Я с трудом вижу его лицо, здесь так темно, и воздух такой плотный, мы вдыхаем его вместе. Четыре кривится, как от боли.

— Эй, — говорю я. — Все хорошо. Здесь…

Я прижимаю руки к телу, чтобы дать ему больше пространства. Он вцепляется мне в спину и опускает лицо рядом с моим, все еще сгорбившись. Его тело теплое, но я чувствую только его кости и мускулы, у меня ничего не выступает. Мои щеки горят. Может ли он сейчас понять, что тело у меня, как у ребенка?

— Впервые я рада, что я такая маленькая, — смеюсь я. Если я буду шутить, может, я его успокою. И отвлекусь сама.

— Ммм, — говорит он. Его голос звучит напряженно.

— Мы можем вырваться отсюда, — продолжаю я. — Легче встречать страх лицом к лицу, так ведь? — Я не жду ответа. — Значит, все, что тебе нужно — сделать пространство еще меньше. Сделать хуже, чтобы стало лучше. Правильно?

— Да.

Жестко, напряженно.

— Хорошо. Тогда нам придется присесть. Готов?

Я обнимаю его за талию и заставляю опуститься вместе со мной. Я чувствую жесткую линию его ребер у моей руки и слышу скрип одной деревянной доски о другую, потолок опускается вниз вместе с нами.

Я понимаю, что нам будет совсем неудобно с таким пространством между нами, поэтому я разворачиваюсь и сворачиваюсь в клубок, мой позвоночник оказывается у его груди. Одно его колено согнуто рядом с моей головой, а другое лежит подо мной, поэтому я сижу на его лодыжке. Мы просто мешанина из конечностей. Я чувствую резкий вдох у своего уха.

— Ох, — шепчет он, его голос скрипит. — Это хуже. Это определенно…

— Ш-ш-ш, — говорю я. — Обними меня.

Он послушно оборачивает обе руки вокруг моей талии. Я улыбаюсь стене. Я не наслаждаюсь этим. Нет, ни капельки.

— Моделирование измеряет ответную реакцию на твой страх, — говорю я тихо. Я просто повторяю то, что он рассказывал нам, но напоминание может ему помочь. — Так что, если ты сможешь успокоить сердцебиение, оно перейдет к следующему страху. Помнишь? Так что, постарайся забыть, что мы здесь.

— Да неужели? — Я чувствую движение его губ у моего уха, когда он говорит, и тепло проходит сквозь меня. — Это ведь так просто, да?

— Знаешь, большинству парней понравилось бы быть зажатыми в коробке рядом с девушкой, — закатываю я глаза.

— Не клаустрофобам, Трис! — Его голос уже звучит отчаянно.

— Ладно-ладно. — Я кладу руку на его ладонь и направлять ее к груди, кладу прямо на свое сердце. — Почувствуй, как бьется мое сердце. Чувствуешь?

— Да.

— Чувствуешь, как ровно оно стучит?

— Оно бьется очень быстро.

— Да, но это не имеет отношения к четырем стенам. — Я вздрагиваю, как только заканчиваю говорить. Я только что призналась. Надеюсь, он этого не понял. — Каждый раз, когда чувствуешь мой вдох, вдыхай сам. Сосредоточься на этом.

— Хорошо.

Я делаю глубокий вдох, и его грудь поднимается и опускается в такт моей.

Несколько секунд спустя, я спокойно говорю:

— Почему бы тебе не рассказать, откуда этот страх появился? Может, это как-то… поможет нам.

Не знаю как, но звучит разумно.

— Эмм, хорошо. — Он снова вдыхает вместе со мной. — Это из-за моего фантастического детства. Наказания. Маленький чулан наверху.

Я сжимаю зубы. Я помню, как наказывали меня — отсылали в комнату без ужина, лишали того или иного, делали выговор. Меня никогда не запирали в чулане. Жестокое наказание. Я чувствую в груди боль из-за него. Я не знаю, что сказать, поэтому стараюсь вести себя как обычно.

— А моя мама держала зимние пальто в чулане.

— Я не… — он с трудом вздыхает. — Я правда больше не хочу говорить об этом.

— Хорошо. Тогда говорить буду я. Спроси меня о чем-нибудь.

— Ладно. — Он смеется дрожащим голосом мне в ухо. — Почему у тебя такое быстрое сердцебиение, Трис?

Меня передергивает, и я говорю:

— Ну, я… — Я ищу оправданий, которые не связаны с руками, обнимающими меня. — Я почти не знаю тебя. — Недостаточно убедительно. — Я почти не знаю тебя, и сейчас я c тобой в коробке, Четыре. О чем ты думаешь?

— Если бы мы были в твоем пейзаже страха, — говорит он, — я бы в нем был?

— Я не боюсь тебя.

— Конечно нет. Это не то, что я имел в виду. — Он снова смеется, и тогда в стенах появляются трещины, они падают, оставляя нас в кругу света.

Четыре вздыхает и убирает руку с моего тела. Я встаю на ноги и отряхиваюсь, хотя знаю, что не испачкалась. Я вытираю ладони о джинсы. По моей спине внезапно пробегает холодок из-за его отсутствия рядом со мной. Он стоит передо мной, усмехаясь, и я не уверена, что мне нравится этот его взгляд.

— Похоже, ты не подошла Искренности, — начинает он, — потому что ты ужасная лгунья.

— Думаю, мой тест на способности полностью исключил этот вариант.

Он качает головой.

— Результаты тестов не доказательство.

Я сужаю глаза.

— Что ты пытаешься сказать мне? Твой тест не причина того, что ты оказался в Бесстрашии?

Волнение течет по моему телу, как кровь в моих жилах, и появляется надежда на то, что он может подтвердить — он Дивергент, он такой же, как я, и мы сможем выяснить, что это такое… вместе.

— Не совсем. Нет, — говорит он. — Я… — он смотрит через плечо, и голос его стихает.

На расстоянии в несколько ярдов от нас стоит женщина, направляя на нас пистолет. Она совершенно спокойна, ее черты лица невзрачны: если бы мы ушли отсюда прямо сейчас, я бы не запомнила ее.

Справа от меня появляется стол. На нем ружье и один патрон. Почему она не стреляет в нас? Ох, думаю я. Страх не связан с угрозой его жизни. Он связан с ружьем на столе.

— Ты должен убить ее, — тихо говорю я.

— Каждый раз.

— Она ненастоящая.

— Но выглядит такой. — Он кусает губы. — И ощущается настоящей.

— Если бы она была реальной, она бы давно уже убила тебя. Все в порядке.

Он кивает.

— Я просто… сделаю это. Это не… не так плохо. И не так панически пугает.

Не панически, но пугает. Я могу видеть это в его глазах, когда он поднимает оружие и открывает патронник, как будто он делает это в тысячный раз… возможно, так оно и есть. Он вставляет пулю и держит оружие перед собой обеими руками. Он закрывает один глаз и медленно дышит. На выдохе он стреляет, и голова женщины откидывается назад. Я вижу вспышку красного и отвожу взгляд. Слышу, как она рухнула на пол.

Оружие Четыре опускается одновременно с выстрелом. Мы смотрим на ее упавшее тело. То, что он говорил, — правда, это действительно кажется реальным.

Ох, не будь нелепой. Я беру его за руку.

— Давай, — говорю я. — Пойдем. Нужно продолжать двигаться.

После еще одного рывка, он выходит из оцепенения и следует за мной. Когда мы проходим мимо стола, тело женщины исчезает, вот только не из нашей памяти.

На что это похоже, убивать кого-то каждый раз, когда проходишь свой пейзаж страха? Возможно, мне предстоит узнать.

Но что-то озадачивает меня: это должны быть худшие страхи Четыре. И хотя он паниковал в той комнате и на крыше, он убил женщину без особых сложностей. Как будто моделирование хватается за любой страх, который может найти в нем, а нашло оно немного.

— Началось, — шепчет он.

Темная фигура приближается к нам, она подкрадывается к краю круга света и ждет нас, чтобы сделать еще шаг.

Кто это? Кто этот постоянный кошмар Четыре? Этот человек высокий, стройный, с короткой стрижкой. Руки у него за спиной. И он одет в серые цвета Отречения.

— Маркус, — шепчу я.

— А вот и та часть, — говорит Четыре, его голос дрожит, — где ты узнаешь, как меня зовут.

— Разве он… — Я перевожу взгляд с Маркуса, который медленно двигается к нам, на Четыре, который медленно пятится назад, и все сходится. У Маркуса был сын, присоединившийся к Бесстрашным. Его имя… — Тобиас.

Маркус показывает нам свои руки. Ремень накручен на один из его кулаков. Он медленно разматывает его и снимает с пальцев.

— Это для твоего же блага, — говорит он, и его голос отдается эхом множество раз. Десяток Маркусов вступает в круг света, держа тот же пояс с тем же пустым выражением лиц. Когда Маркусы моргают снова, их глаза превращаются в пустые черные дыры. Ремни скользят по полу, который теперь выложен белой плиткой.

Дрожь ползет вверх по моей спине. Эрудиты обвиняли Маркуса в жестокости. Хотя бы раз они оказались правы. Я смотрю на Четыре — Тобиаса — он кажется застывшим. Он больше не стоит прямо.

Он выглядит на годы старше; он выглядит на годы младше.

Первый Маркус отдергивает руку назад, ремень перелетает через плечо, и он готовится к удару. Тобиас отклоняется назад, бросая оружие и вскидывая руки, чтобы защитить лицо.

Я бросаюсь вперед и встаю перед ним. Пояс щелкает по моему запястью, обертываясь вокруг него. Горячая боль проходит от руки к локтю. Я сжимаю зубы и тяну за ремень так сильно, как только могу. Маркус теряет равновесие, так что, я выдергиваю пояс и хватаю его за пряжку.

Я отвожу руку так быстро, как только могу, моя рука горит от резкого движения, и ремень ударяет плечо Маркуса. Он кричит и бросается на меня с раскинутыми руками, с ногтями, похожими на когти.

Тобиас толкает меня к себе за спину, так, что теперь он стоит между мной и Маркусом. Он выглядит разгневанным, а не испуганным. Все Маркусы исчезают.

Включается свет, открывая нам длинную, узкую комнату с кирпичными стенами и цементным полом.

— Все? — спрашиваю я. — Это твои худшие страхи? Почему у тебя только четыре… — мой голос стихает.

Только четыре страха.

— Оу. — Я оглядываюсь и через плечо смотрю на него. — Вот, почему они зовут тебя…

Слова покидают меня, когда я вижу выражение его лица. Его глаза широко распахнуты и кажутся почти уязвимыми в этом свете. Его губы открыты. Если бы мы были не здесь, я бы описала этот взгляд как благоговение.

Но я не понимаю, почему бы ему так на меня смотреть. Он берет меня за локоть, большим пальцем нажимает на мягкую кожу над моим предплечьем, и притягивает меня к себе. Кожу вокруг моего запястья до сих пор жжет, будто пояс был настоящим, но она такая же бледная, как и остальная.

Его губы медленно двигаются по моей щеке, а руки сжимаются вокруг моих плеч, и он утыкается лицом мне в шею, его дыхание у моих ключиц. Секунду я стою напряженно, а затем оборачиваю руки вокруг него и вздыхаю.

— Эй, — мягко говорю я. — Мы прошли через это.

Он поднимает голову и скользит пальцами по моим волосам, заправляя их за ухо. Мы смотрим друг на друга в тишине. Его пальцы рассеянно теребят локон моих волос.

— Ты провела меня через это, — наконец говорит он.

— Ну… — В горле у меня пересохло. Я пытаюсь не обращать внимания на электричество, которое проходит сквозь меня каждую секунду, когда он касается меня. — Легко быть смелым, когда это не твои страхи.

Я позволяю рукам опуститься и незаметно вытираю их о джинсы, надеясь, что он не обратил внимание. Даже если и обратил, он ничем этого не показывает. Он переплетает пальцы с моими.

— Пошли, — говорит он. — У меня есть еще кое-что, что я хочу тебе показать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Держась за руки, мы идем к пропасти. Я осторожно слежу за давлением своей руки. В одну минуту я чувствую, что сжимаю ее недостаточно, а в другую — что слишком сильно. Я никогда раньше не могла понять, почему люди держатся за руки, когда гуляют, но теперь, когда он бежит, а моя ладонь находится в его, я все понимаю.

— Ну… — цепляюсь я за свою последнюю логическую мысль. — Четыре страха.

— Четыре страха тогда, четыре страха сейчас, — кивает он. — Они не изменились и никуда не делись… Я по-прежнему не прогрессирую.

— Невозможно быть полностью бесстрашным, помнишь? — отвечаю я. — Потому что тебя все еще волнуют определенные вещи. Вещи, связанные с твоей жизнью.

— Знаю.

Мы идем по краю пропасти, по узкой тропинке, ведущей к нижним скалам. Я никогда раньше не замечала ее… Она слилась с каменными стенами. Но Тобиас, должно быть, хорошо знает эти места.

Я не хочу разрушить момент, но мне необходимо узнать про его тест на способности. Я должна знать, если он Дивергент.

— Ты собирался рассказать мне про свой тест, — говорю я.

— Ох. — Он чешет затылок свободной рукой. — А это важно?

— Да. Я хочу знать.

— Какая ты настойчивая, — улыбается он.

Мы доходим до конца пути и оказываемся у края пропасти, где скалы образуют выступ с обточенными водой краями. Он ведет меня то вверх, то вниз через небольшие щели между хребтами. Мои ботинки цепляются за скалы. Подошвы оставляют мокрые следы.

Тобиас находит относительно плоский камень у края, где волны не так сильны, и садится, свешивая ноги. Я опускаюсь рядом с ним. Кажется, ему здесь нравится — сидеть в нескольких футах от опасных вод. Он выпускает мою руку. Я смотрю на зубчатые края скалы.

— О таких вещах я не рассказываю людям, ты же знаешь. Даже друзьям, — говорит он.

Я складываю свои пальцы вместе и сжимаю их. Это идеальное место для того, чтобы рассказать мне, что он Дивергент. Если, конечно, это так. Рев пропасти гарантирует, что нас не услышат. Не знаю, почему эта мысль заставляет меня так нервничать.

— Мой результат был таким, как и ожидалось, — говорит он. — Отречение.

— Ох. — Что-то внутри меня сдувается. Я ошиблась на его счет. Но… Я предполагала, что если он не Дивергент, то должен был в результате получить Бесстрашие. И, технически, я тоже получила Отречение… если верить системе. Не случилось ли то же самое с ним? И если это так, почему он не скажет мне правду?

— Но ты все равно выбрал Бесстрашие? — говорю я.

— Из необходимости.

— Почему ты должен был уйти?

Он отводит взгляд от меня, направляя его в пространство перед нами, как будто ища воздух для ответа. Но ему и не надо отвечать. Я все еще чувствую ожог призрачного ремня у себя на запястье.

— Ты должен был уйти от своего отца, — говорю я. — Поэтому ты не захотел стать лидером Бесстрашных? Потому что, если бы ты стал, ты бы снова должен был с ним видеться?

Он пожимает плечами.

— Из-за этого, а еще из-за того, что я не чувствовал до конца, что принадлежу к Бесстрашным. Во всяком случае, не к таким, какие они сейчас.

— Но ты… невероятен, — произношу я. Я останавливаюсь и прочищаю горло. — В смысле, по стандартам Бесстрашных. Четыре страха — это неслыханно. Как ты можешь не принадлежать этому месту?

Он пожимает плечами. Кажется, его совсем не волнуют его талант и статус в Бесстрашных. Именно этого я ожидаю от Отреченного. Я не уверена, что с этим делать.

Он продолжает:

— У меня есть теория, что самоотверженность и храбрость не так уж и различны. Всю твою жизнь тебя учили не думать о себе, поэтому, когда ты оказываешься в опасности, это становится твоим первым инстинктом. Я мог бы с тем же успехом принадлежать Отречению.

Внезапно я ощущаю себя напряженной. Того обучения мне не хватило. Мой первый инстинкт по-прежнему самосохранение.

— Ну, да, — говорю я. — Я покинула Отречение, потому что не была достаточно самоотверженной, как бы сильно я не старалась.

— Это не совсем правда, — улыбается он мне. — Та девушка, которая встала перед летящими ножами, чтобы избавить друга от этого, та девушка, что ударила моего отца ремнем, чтобы защитить меня… эта самоотверженная девушка… это не ты?

Он понял меня лучше, чем я сама. И, хотя кажется невероятным, что он может чувствовать ко мне хоть что-то… Но, учитывая все, что он знает обо мне… Может быть, это так?

Я хмурюсь, глядя на него.

— Ты внимательно следил, не так ли?

— Мне нравится наблюдать за людьми.

— Похоже, ты не подошел Искренности, Четыре, потому что ты ужасный лгун.

Он кладет руку на камень рядом со мной, его пальцы располагаются в одну линию с моими.

Я смотрю на наши руки. У него длинные узкие пальцы. Руки, предназначенные для точных и ловких движений. Не ладони Бесстрашного, которые должны быть большими и грубыми, готовыми ломать вещи.

— Отлично. — Он наклоняет лицо ближе к моему, взгляд скользит от моего подбородка к губам, к носу. — Я следил за тобой, потому что ты мне нравишься. — Он говорит это прямо и смело, глядя мне в глаза. — И не называй меня «Четыре», ладно? Я хочу вновь услышать свое имя.

Вот, просто так он, наконец, рассказал мне все, а я не знаю, как реагировать. Мои щеки краснеют, и все, что я могу сказать, это:

— Но ты же старше меня… Тобиас.

Он улыбается мне.

— Да, этот ужасный двухлетний разрыв совершенно непреодолим, не так ли?

— Я не пытаюсь быть самоуничижительной, — говорю я. — Я просто не понимаю. Я младше. Я не симпатичная. Я…

Он смеется громким смехом, который звучит, словно раздается глубоко изнутри него, и прикасается губами к моему виску.

— Не притворяйся, — говорю я, задыхаясь. — Ты знаешь, что это так. — Я не уродина, но все же и не красотка.

— Ладно. Ты не красотка. И что? — Он целует меня в щеку. — Мне нравится, как ты выглядишь. Ты убийственно умна. Ты храбрая. И даже узнав о Маркусе… — его голос становится тише. — Ты не одарила меня тем самым взглядом. Как будто я побитый щенок, или типа того.

— Ну, — отвечаю я. — Ты точно не такой.

На секунду его темные глаза останавливаются на моих, и он молчит. Затем он дотрагивается до моего лица и придвигается ко мне, касаясь своими губами моих. Река ревет, и я чувствую, как она задевает мои лодыжки. Он улыбается и крепче прижимается ко мне губами. Сначала я напрягаюсь, неуверенная в себе, поэтому, когда он отстраняется, я думаю, что сделала что-то неправильно, или ужасно.

Но он берет мое лицо в свои ладони, обжигая кожу пальцами, и снова целует, на этот раз еще крепче, более настойчиво. Я оборачиваю руки вокруг него, скользя ими по шее к коротким волосам. Несколько минут мы целуемся, сидя на краю пропасти, вокруг нас бушует вода.

И когда мы поднимаемся, взявшись за руки, я понимаю, что если бы мы оба сделали иной выбор, мы, вероятно, закончили бы тем же, только в более безопасном месте и в серой одежде, вместо черной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

На следующее утро я ощущаю себя беспечной и веселой. Каждый раз, когда я пытаюсь стереть улыбку с лица, она возвращается. В конце концов, я перестаю ее подавлять. Я оставляю волосы распущенными и меняю свободную рубашку униформы на другую, без рукавов, которая открывает мои татуировки.

— Что с тобой сегодня? — спрашивает Кристина, когда мы идем завтракать. Ее глаза все еще опухшие от сна, а спутанные волосы образуют нечеткий ореол вокруг лица.

— Сама знаешь, — говорю я. — Солнышко сияет. Птички поют.

Бровь Кристины ползет вверх, как бы напоминая, что мы в подземном туннеле.

— Позволь девочке побыть в хорошем настроении, — говорит Уилл. — Ты можешь больше никогда не увидеть этого.

Я ударяю его по руке и направляюсь в столовую. Сердце начинает биться быстрее, потому что я знаю, что где-то в течение следующих тридцати минут я увижу Тобиаса. Я сижу на привычном месте возле Юрая. Уилл и Кристина напротив нас. Стул слева пуст. Мне интересно, сядет ли Тобиас здесь, улыбнется ли он мне за завтраком, посмотрит ли на меня тайно, украдкой, как я смотрю на него.

Я беру тост с тарелки на середине стола и с излишним энтузиазмом начинаю намазывать его маслом. Я чувствую, что веду себя как сумасшедшая, но не могу остановиться.

Это все равно, что перестать дышать… Потому что он вошел в столовую. Его волосы стали заметно короче, из-за чего они теперь выглядят гораздо темнее. Почти черными. Короткие, как у Отреченных, про себя говорю я. Я улыбаюсь ему и поднимаю руку, чтобы помахать, но он садится рядом с Зиком, даже не взглянув в мою сторону. Рука медленно опускается. Я смотрю на свой тост. Теперь скрыть улыбку гораздо легче.

— Что-то не так? — спрашивает Юрай, хотя рот его набит едой.

Я качаю головой и кусаю свой тост. Что я ожидала? То, что мы поцеловались, ничего не меняет. Может он передумал, и я ему больше не нравлюсь? Может он думает, что наш поцелуй был ошибкой?

— Сегодня день пейзажа страха, — говорит Уилл. — Думаете, нам дадут увидеть наш собственный?

— Нет. — Юрай качает головой. — Мы пройдем через страх одного из наших инструкторов. Мой брат сказал мне.

— Ох, какого именно инструктора? — говорит Кристина, вдруг оживившись.

— Знаешь, на самом деле это несправедливо, что вы узнаете обо всем заранее, а мы нет, — говорит Уилл, глядя на Юрая.

— Можно подумать, ты не использовал бы преимущества, если бы они у вас были, — возражает Юрай.

Кристина их игнорирует.

— Я надеюсь, это пейзаж Четыре.

— Почему? — спрашиваю я. Вопрос получается слишком горьким. Я закусываю губу и хочу забрать его обратно.

— Похоже, у кого-то настроение переменчивое. — Она закатывает глаза. — Будто ты не хочешь знать, какие у него страхи. Он настолько жесток, что, вероятно, боится зефиров или яркого солнца.

Это уже слишком. Я качаю головой.

— Это будут не его страхи.

— С чего ты взяла?

— Просто предположение.

Я вспоминаю отца Тобиаса в его пейзаже страха. Он не позволит всем это увидеть. Я бросаю взгляд на него. На секунду его глаза встречаются с моими. В его взгляде отсутствуют какие-либо эмоции. Он просто смотрит вдаль.

Лорен, инструктор новичков из рожденных Бесстрашных, стоит, уперев руки в бока, перед комнатой пейзажа страха.

— Два года назад, — говорит она, — я боялась пауков; удушья; стен, которые дюйм за дюймом медленно надвигаются на вас, и вы оказываетесь в ловушке; быть выброшенной из Бесстрашных; неконтролируемого кровотечения; быть сбитой поездом; смерти моего отца; общественного унижения и похищения людьми, которых не видишь.

Все смотрят на нее непонимающе.

— У большинства из вас будет где-то от десяти до пятнадцати страхов в вашем пейзаже. Это средний показатель, — говорит она.

— Какое самое низкое число из полученных? — спрашивает Линн.

— В последние годы, — отвечает Лорен, — четыре.

Я не смотрела на Тобиаса с тех пор, как мы были в столовой, но я не могу устоять, чтобы не взглянуть на него сейчас. Его взгляд направлен в пол.

Я знала, что четыре — это мало, настолько мало, чтобы заслужить прозвище, но я не знала, что это вдвое меньше среднего. Я смотрю на свои ноги. Он особенный. И теперь он даже не глядит на меня.

— Вы не узнаете свое число сегодня, — продолжает Лорен. — Моделирование установлено на мой пейзаж страха, так что, вы будете испытывать мои страхи, а не свои собственные.

Я одариваю Кристину многозначительным взглядом. Я была права, мы не будем проходить через пейзаж Четыре.

— Цель этого упражнения в том, чтобы, хотя вы и встретитесь лицом к лицу только с одним из моих страхов, получить представление о работе всего моделирования.

Лорен тыкает в нас наугад и присваивает каждому страх. Я стою далеко от нее, поэтому, в итоге, отправлюсь в пейзаж одной из последних. Страх, который достался мне, — похищение.

Так как я не подключена к компьютеру, как ожидала, я не могу видеть само моделирование, а вижу только реакцию человека на него. Это прекрасный способ перестать думать о моей увлеченности Тобиасом — наблюдать за тем, как, сжав руки в кулаки, Уилл отмахивается от пауков, которых я не вижу, а Юрай прижимает ладони к невидимым для меня стенам, и, ухмыляясь, смотреть на то, как Питер становится ярко-красным, испытывая «публичное унижение».

Моя очередь. Препятствие не будет для меня легким, но из-за того, что я умею управлять каждым моделированием, а не только этим, а также из-за того, что я уже прошла через пейзаж Тобиаса, я не боюсь, когда Лорен вводит иглу в мою шею.

Затем окружающая обстановка меняется, и начинается похищение. Земля превращается в траву под ногами, а чьи-то руки хватают мои и закрывают рот. Слишком темно, чтобы что-то увидеть. Я стою рядом с пропастью. Я слышу рев воды.

Я кричу в руку, которая зажимает мой рот, и извиваюсь, пытаясь освободиться, но ладони слишком потные, а мои похитители слишком сильны. В голове вспыхивает мой силуэт, падающий в темноту, тот же образ, что преследует меня в кошмарах.

Я кричу снова, я кричу до тех пор, пока мое горло не пронзает боль, а горячие слезы не выступают на глазах. Я знала, что они вернутся за мной, я знала, что они попытаются снова. Первого раза было недостаточно.

Я кричу еще раз… Не ради помощи, никто все равно не поможет мне, а потому что это то, что делают, когда находятся на волоске от смерти и не могут предотвратить это.

— Хватит, — произносит строгий голос. Руки исчезают, и включается свет.

Я стою на цементном полу в комнате пейзажа страха. Мое тело трясется, и я падаю на колени, прижимая руки к лицу. Я только что провалилась. В моих поступках не было логики, я потеряла всякий смысл. Страх Лорен превратился в один из моих собственных. И все видели меня. Тобиас видел меня.

Я слышу шаги. Тобиас подходит ко мне и поднимает на ноги.

— Что, черт возьми, это было, Стифф?

— Я… — икаю я. — Я не…

— Возьми себя в руки! Это жалкое зрелище.

Что-то внутри меня щелкает. Мои слезы высыхают. Гнев наполняет меня, вытесняя слабость, и я бью Тобиаса так сильно, что костяшки пальцев начинают гореть от удара. Он смотрит на меня, одна сторона его лица яркая, с красным румянцем, и я отвечаю на его взгляд.

— Заткнись.

Я выдергиваю свою руку из его и выхожу из комнаты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я плотнее закутываюсь в куртку. Я не была снаружи так давно… Солнечные лучи играют на моем лице, и я вижу, как пар от дыхания поднимается в воздух.

По крайней мере, одну вещь я сделала: дала понять Питеру и его дружкам, что больше не представляю для них угрозы. Я только должна удостовериться, что завтра, проходя свой пейзаж страха, я докажу им обратное. Еще вчера поражение не представлялось возможным. Но сегодня я уже не так уверена.

Я запускаю руку в волосы. Мне больше не хочется плакать. Я заплетаю волосы и завязываю их простой резинкой с запястья. Теперь я чувствую себя в большей степени собой. Это все, что мне нужно, — помнить, кто я. А я кое-кто, кто не позволяет несущественным вещам, вроде парней и смертельной опасности, останавливать себя.

Я смеюсь, качая головой. Так ведь?

Я слышу гудок поезда. Железнодорожные пути огибают здание Бесстрашных и устремляются дальше, чем я могу видеть. Где они начинаются? Где заканчиваются? Каков мир за ними? Я направляюсь к ним.

Я хочу пойти домой, но не могу. Эрик предупреждал нас не демонстрировать привязанности к нашим родителям в День Посещений, так что, если я пойду домой сейчас, это будет расценено как предательство Бесстрашных, а я не могу себе позволить этого. Но Эрик не говорил, что мы не может навещать людей в других фракциях, не из тех, из которых мы вышли, и моя мама велела мне сходить к Калебу.

Я знаю, что мне нельзя покидать корпус без сопровождающего, но я не могу удержаться. Я иду быстрее и быстрее, пока не начинаю бежать. Размахивая руками, я бегу возле последнего вагона, пока у меня не получается схватиться за ручку и запрыгнуть внутрь. Я морщусь, когда боль прожигает мое истерзанное тело.

Уже в вагоне я лежу на спине рядом с дверью и наблюдаю, как строения Бесстрашия исчезают позади меня. Я не хочу возвращаться, и желание уйти, стать афракционером, было бы самым храбрым, из тех, что у меня когда-либо были, но сегодня я чувствую себя трусихой.

Ветер окутывает мое тело, свистит, пролетая сквозь пальцы. Я позволяю моим рукам тянуться к краю вагона, и они чувствуют давление воздуха. Я не могу пойти домой, но я могу найти хотя бы его часть. Калеб запечатлен в каждом моем детском воспоминании, он часть моей сущности.

Поезд замедляется, когда достигает сердца города, а я сижу и наблюдаю, как маленькие здания превращаются в большие. Эрудиты живут в огромных каменных строениях, которые возвышаются над болотами. Я использую возможность и высовываюсь из вагона, чтобы увидеть, куда ведут рельсы. Они спускаются до уровня улицы, перед тем как повернуть на восток. Я вдыхаю запах влажной мостовой и болота.

Поезд опускается и замедляется, и я спрыгиваю. Мои ноги дрожат от приземления, и я пробегаю несколько шагов, чтобы восстановить равновесие. Я спускаюсь с середины улицы и направляюсь на юг, к болоту. Пустые отрезки земли простираются так далеко, как я могу видеть: коричневая плоская поверхность, сталкивающаяся с горизонтом.

Я поворачиваю налево, корпус Эрудитов маячит надо мной, темный и незнакомый. Как я найду здесь Калеба?

Эрудиты ведут записи. Это в их характере. Они должны вести записи и о своих инициированных. У кого-то должен быть к ним доступ, я только должна найти их. Я разглядываю здания. Если размышлять логически, центральное здание должно быть самым важным. Думаю, мне может повезти, если я начну с него.

Члены фракции толпятся повсюду. Правила Эрудитов гласят, что каждый член фракции должен носить хотя бы один предмет одежды синего цвета, так как синий цвет успокаивает, а «спокойный ум — это ясный ум». Этот цвет также является отличительным признаком их фракции. Но сейчас он кажется мне слишком ярким. Я привыкла к тусклому освещению и темной одежде

Я готовлюсь сновать в толпе, уклоняясь от локтей, бормоча «простите», как я обычно и делаю, но в этом нет необходимости. Став Бесстрашной, я стала заметной. Толпа расступается передо мной, я приковываю взгляды. Я стягиваю резинку и встряхиваю волосами, прежде чем толкнуть передние двери.

Я стою прямо у входа, запрокинув голову. Зал передо мной огромный, тихий и пахнущий пыльными страницами. Деревянный пол скрипит под ногами. По обе стороны от меня тянутся книжные шкафы, но они, похоже, только для украшения зала, так как в центре расположены компьютерные столы, никто не читает, все напряженно смотрят в мониторы.

Я должна была догадаться, что главным зданием Эрудитов будет библиотека. Портрет на противоположной стене привлекает мое внимание. Он в два раза длиннее меня и в четыре раза шире; на нем изображена привлекательная женщина с водянистыми серыми глазами и в очках — Джанин. Гнев подступает к горлу при виде нее. Ведь она лидер Эрудитов, та, которая напечатала статьи о моем отце. Она не понравилась мне еще тогда, когда отец говорил о ней за обедом, но сейчас я ее просто ненавижу.

Под портретом находится большая доска, надпись на которой гласит: «Знания ведут к процветанию».

Процветание. Для меня это слово имеет негативный оттенок. Отреченные используют его для описания потворства своим желаниям.

Как Калеб мог стать одним из этих людей? Все их поступки, желания — это все неправильно. Но он, наверное, думает то же самое о Бесстрашных.

Я подхожу к столу, как раз под портретом Джанин. Молодой человек, который сидит за ним даже не поднимает глаз, когда спрашивает:

— Чем я могу вам помочь?

— Я кое-кого ищу, — отвечаю я. — Его зовут Калеб. Вы не знаете, где можно его найти?

— Мне не разрешается выдавать личную информацию, — вежливо отвечает он, нажимая на экран перед ним.

— Он мой брат.

— Мне не разреша…

Я хлопаю ладонью по столу перед ним, и он, выходя из оцепенения, смотрит на меня поверх очков. Головы поворачиваются в мою сторону.

— Я сказала. — Мой голос тверд. — Я ищу кое-кого. Он инициированный. Не могли бы вы хотя бы сказать мне, где я могу его найти?

— Беатрис? — раздается голос позади меня.

Я поворачиваюсь, и вот он сам, Калеб, с книгой в руках. Волосы отросли, и он заправляет их за уши, одет он в синюю футболку, на носу у него прямоугольные очки. Хотя он выглядит иначе, и мне уже не позволено его любить, я бегу к нему так быстро, как могу, и забрасываю руки ему на плечи.

— Ты сделала тату, — говорит он приглушенным голосом.

— Ты носишь очки, — парирую я. Я отступаю назад и суживаю глаза. — Твое зрение совершенно, Калеб, что ты делаешь?

— Хм… — Он смотрит на столы вокруг нас. — Пойдем. Давай уйдем отсюда.

Мы выходим из здания и переходим улицу. Я вынуждена бежать, чтобы не отстать от него. Через дорогу от главного здания Эрудитов, располагается то, что было когда-то парком. Теперь мы просто называем его «Миллениум». Это участок голой земли с несколькими ржавыми скульптурами из металла — одна абстрактная, изображающая плоского мамонта, другая имеет форму фасоли, и по сравнению с ней я кажусь просто карликом.

Мы останавливаемся возле скульптуры «фасоли», вокруг которой кучками сидят Эрудиты, читающие книги или газеты. Калеб снимает очки и убирает их в карман. Он проводит рукой по волосам, его взгляд, как бы смотрящий сквозь меня, нервозен. Будто он… стыдится. Возможно, мне тоже стоило бы. Я татуированная, с распущенными волосами, в облегающей одежде. Но мне не стыдно.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.

— Я хотела домой, — говорю я, — и ты сейчас ближе всего… единственное, что пришло мне в голову.

Он поджимает губы.

— Ты не выглядишь особо радостным от встречи со мной, — добавляю я.

— Эй, — говорит он, опуская руки мне на плечи. — Я рад нашей встречи, ладно? Просто это не разрешено. Есть правила.

— Мне все равно, — говорю я. — Мне все равно, понимаешь?

— Может, тебе не должно быть все равно? — Его голос нежный, но во взгляде неодобрение. — Я бы на твоем месте, не хотел попасть в беду с твоей фракцией.

— Что это значит?

Я точно знаю, что это значит. Ему моя фракция кажется самой жестокой из пяти и ничего больше.

— Я просто не хочу, чтобы ты пострадала. Ты не должна так злиться на меня, — говорит он, наклоняя голову. — Что там случилось с тобой?

— Ничего. Ничего со мной не случилось. — Я закрываю глаза и потираю сзади шею одной рукой. Даже если бы я могла объяснить ему все, я не захотела бы. Я даже не могу собраться с мыслями и подумать об этом.

— Ты думаешь… — Он смотрит на свои ботинки. — Думаешь, ты сделала правильный выбор?

— Я не думаю, что такой выбор был, — говорю я. — А ты?

Он оглядывается. Люди смотрят на нас, проходя мимо. Его взгляд проходит по их лицам. Он все еще нервничает, но, может, это не из-за его внешних изменений или из-за меня. Возможно, из-за них. Я хватаю его за руку и вытаскиваю из-под арки металлической фасоли. Мы подходим к ее боку. Я со всех сторон вижу свое отражение, искаженное из-за кривых стен, покрытых грязью и ржавчиной.

— Что происходит? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди. Я и не заметила раньше эти темные круги под его глазами.

Калеб прижимает ладонь к металлической стене. В отражении его голова маленькая и сплющенная с одной стороны, а рука как будто выгнута назад. Мое же отражение небольшое и приземистое

— Что-то серьезное происходит, Беатрис. Что-то не так. — Его глаза распахнутые и остекленевшие. — Я не знаю, что это, но люди мечутся, тихо разговаривают, а Джанин почти каждый день произносит речи о развращенности Отречения.

— И ты ей веришь?

— Нет. Может быть. Я не знаю. — Он трясет головой. — Я не знаю, чему верить.

— Нет, знаешь. — Строго говорю я. — Ты знаешь, кто твои родители. Ты знаешь, кто твои друзья. Папа, Сьюзан… думаешь, он продажен?

— Как много я знаю сейчас? А как много мне позволялось знать раньше? Мы не могли даже задавать вопросы за обедом, Беатрис! Нам было запрещено знать. А здесь… — Он смотрит вверх. В плоском круге зеркала, расположенном прямо над нами, отражаются наши маленькие фигурки не больше ногтя. Думаю, это наше реальное отражение — мы такие же маленькие, какими являемся на самом деле. Калеб продолжает: — Здесь, доступ к информации свободен, информация всегда под рукой.

— Это не Искренность. Здесь есть лгуны, Калеб. Здесь есть люди, которые настолько умны, чтобы знать, как манипулировать тобой.

— Думаешь, я бы не понял, если бы мною манипулировали?

— Если они настолько умны, как ты считаешь, тогда нет. Я не думаю, что ты бы понял.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — говорит он, качая головой

— Ну да. Откуда мне знать, на что похожа развращенная фракция? Я всего лишь тренируюсь, чтобы стать Бесстрашной. Ради Бога, Калеб! — произношу я. — По крайней мере, я знаю, частью чего являюсь. А ты предпочитаешь игнорировать то, что мы знали всю жизнь, — эти люди высокомерные и жадные, они никуда и ни к чему тебя не приведут.

Его голос становится жестким.

— Тебе следует уйти, Беатрис.

— С удовольствием, — отвечаю я. — Ах да, пусть тебя не беспокоит то, что мама попросила меня передать тебе ее просьбу, чтобы ты поискал информацию о сыворотке моделирования.

— Ты ее видела? — Он выглядит так, словно его ранили. — Почему она…

— Потому что Эрудиты больше не пускают Отреченных в свой корпус. А эта информация была тебе доступна?

Я отталкиваю его, отходя от вогнутого зеркала и скульптуры, и иду по тротуару. Мне не следовало уходить. Корпус Бесстрашных сейчас представляется домом… По крайней мере, там я точно знаю, что твердо стою на ногах.

Толпа редеет, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть почему. В нескольких метрах от меня стоят два Эрудита, скрестив руки на груди.

— Извините, — говорит один из них, — вам придется пройти с нами.

Мужчина, идущий позади меня, так близко, что я чувствую его дыхание на своем затылке. Второй ведет меня в библиотеку, и затем мы спускаемся на три этажа вниз на лифте. Вдали от библиотеки деревянный пол сменяется белой плиткой, а потолок светится, как в комнате, в которой проходит тест на способности. Свечение отражается в серебряных дверях лифта, и я щурюсь, чтобы хоть что-то разглядеть.

Я стараюсь сохранять спокойствие. Задаю себе вопросы, которым нас учили Бесстрашные. Что вы будете делать, если кто-то нападет на вас сзади? Толкну его локтем в живот или в пах. Я представляю, как убегаю. Жаль, у меня нет оружия. Это мысли Бесстрашных, и они стали моими.

Что вы будете делать, если два человека нападают на вас спереди?

Я следую за мужчиной по пустому светящемуся коридору, ведущему в офис. Стены из стекла: кажется, я знаю, какая фракция проектировала мою школу.

За металлическим столом сидит женщина. Я смотрю на ее лицо. То же самое лицо возвышается на портрете в библиотеке Эрудитов. То же самое лицо украшает каждую их статью. Как давно я ненавижу его? Не могу вспомнить.

— Сядь, — говорит Джанин. Ее голос звучит знакомо, особенно, когда она раздражена. Ее ясные серые глаза сфокусированы на мне.

— Я лучше постою.

— Сядь, — повторяет она. Я точно слышала ее голос раньше.

Я слышала его в коридоре, она говорила с Эриком, перед тем, как на меня напали. Я слышала, как она упоминала о Дивергент. И еще перед тем я слышала его…

— Ваш голос был в моделировании, — говорю я. — В тесте на способности.

Она и есть та опасность, о которой предупреждали мама и Тори, она та, из-за чего опасно быть Дивергент. И она сидит напротив.

— Ты права. Тест на способности, наверное, мое самое большое достижение в науке, — отвечает она. — Я просматривала твои результаты, Беатрис. Очевидно, возникла какая-то ошибка с твоим тестом, и результаты пришлось вбивать вручную. Ты об этом знала?

— Нет.

— Ты знала, что ты вторая за все время существования фракций, кто, получив результат Отречение, перешел к Бесстрашным?

— Нет, — отвечаю я, оправляясь от шока. Тобиас и я были единственными? Но его результат был правдой, а мой нет. Так что, на самом деле он единственный.

Внутри меня екает при мысли о нем. Но сейчас меня не волнует, насколько он особенный. Он назвал меня жалкой.

— Почему ты выбрала Бесстрашие? — спрашивает Джанин.

— Какое это имеет значение? — Я пытаюсь смягчить голос, но не получается. — Разве вы не собираетесь сделать мне выговор за отказ от моей фракции и поиск моего брата? «Фракция важнее крови», не так ли? — Я делаю паузу. — Почему я сразу попала к вам в офис? Что-то настолько важное?

Может, это заденет ее? Ее губы на секунду поджимаются.

— Я оставлю выговоры Бесстрашным, — произносит она, откинувшись на стуле.

Я опираюсь на спинку стула, того, на который не пожелала сесть, и крепко вцепляюсь в нее пальцами. За окном позади Джанин виден город. В отдалении лениво движется поезд.

— Что касается причин твоего присутствия здесь… простое любопытство, — говорит она. — Просматривая твои записи, я заметила еще одну ошибку в уже другом твоем моделировании. И опять результат не был записан. Ты знала об этом?

— Как вы смогли увидеть их? Только Бесстрашные имеют к ним доступ.

— Из-за того, что Эрудиты разработали моделирование, у нас есть некое… скажем так, взаимопонимание с Бесстрашными, Беатрис. — Она наклоняет голову и улыбается. — Я просто забочусь об исправности нашего оборудования. Если оно работало неправильно, когда ты была рядом, я должна быть уверена, что такого не повторится, понимаешь?

Я понимаю только одно: она лжет. Плевать ей на оборудование. Она подозревает, что что-то не так с результатами моего теста. Как и лидеры Бесстрашных, она вынюхивает все о Дивергент. Возможно, из-за того, что Джанин разработала сыворотку моделирования, моя мама и хочет, чтобы Калеб разузнал все о ней.

Но что такого угрожающего в моей способности управлять моделированием? Почему это беспокоит лидеров Эрудитов и всех остальных?

Я не могу ответить ни на один из этих вопросов. Но взгляд, которым она смотрит на меня, напоминает взгляд собаки, готовой к нападению, которая была на тесте на способности, — жестокий и хищный. Она хочет разорвать меня на кусочки. Я не могу сейчас подчиниться. Я тоже становлюсь собакой, готовой к нападению.

Я чувствую свой пульс в горле.

— Я не знаю, как это работает, — произношу я, — но от жидкости, которую мне ввели, у меня разболелся живот. Может, мой инструктор отвлекся, потому что боялся, что меня стошнит, и забыл записать результат. Я чувствовала себя так же и после теста на способности.

— У тебя всегда такой чувствительный желудок, Беатрис? — Ее голос не отличить от лезвия бритвы. Она стучит ногтями по стеклянной поверхности стола.

— Еще с детства, — отвечаю я так спокойно, как только могу. Я отпускаю спинку стула и обхожу его, чтобы сесть. Я не могу выглядеть напряженной, хоть и чувствую себя именно такой: словно мои внутренности сжимаются.

— Ты была чрезвычайно успешна на этапе моделирования, — говорит она. — Чему ты приписываешь легкость, с которой ты прошла страхи?

— Моей храбрости, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. Другие фракции описывают Бесстрашных следующим образом: нахальные, агрессивные, импульсивные. Дерзкие. Я должна оправдать ее ожидания. Я ухмыляюсь. — Я лучшее, что у них есть и когда-либо было.

Я наклоняюсь вперед, опираясь локтями на колени. Мне придется пойти дальше, чтобы убедить ее.

— Вы хотите знать, почему я выбрала Бесстрашие? — спрашиваю я. — Что ж, это из-за скуки. — Все глубже и глубже. Ложь требует отдачи. — Я устала быть маленькой, хорошей, самоотверженной девочкой и хотела выбраться оттуда.

— И ты не скучаешь по своим родителям? — деликатно спрашивает Джанин.

— Скучаю ли я по ругани из-за того, что смотрю в зеркало? Скучаю ли я по запрету говорить за обедом? — Я качаю головой. — Нет, я не скучаю по ним. Они больше не моя семья.

Ложь обжигает мое горло, выливаясь наружу, или, может, это слезы, которым я сопротивляюсь. Я представляю свою маму с расческой и ножницами, стоящую у меня за спиной, слегка улыбающуюся, подстригающую мои волосы, и мне хочется плакать, а не оскорблять ее.

— Означает ли это… — Джанин замолкает на несколько секунд, поджимая губы, — что ты согласна с содержанием статей, направленных против политических лидеров города?

Статей, выставляющих мою семью продажными, властолюбивыми, настоящими диктаторами? Статей с тонкими намеками на революцию и скрытыми угрозами? Из-за них у меня начинает болеть живот. Зная, что она одна из тех, кто написал эти статьи, я хочу придушить ее.

Я улыбаюсь.

— Полностью, — говорю я.

Один из лакеев Джанин, мужчина в синей рубашке и солнечных очках, отвозит меня обратно в корпус Бесстрашных на серебряной машине обтекаемой формы, какой я никогда раньше не видела. Двигатель практически бесшумный. Когда я спрашиваю мужчину об этом, он объясняет, что это из-за солнечных батарей, и пускается в долгое объяснение того, как батареи на крыше превращают солнечный свет в энергию. Через минуту я перестаю слушать его и просто смотрю в окно.

Не знаю, что со мной сделают, когда я вернусь. Но подозреваю, что нечего хорошего. Я представляю свои ноги болтающимися над пропастью и закусываю губу.

Когда водитель подъезжает к стеклянному зданию над корпусом Бесстрашных, Эрик ждет меня у двери. Он хватает меня за руку и тащит к зданию, не поблагодарив водителя. Пальцы Эрика сжаты так сильно, что я подозреваю, что скоро на месте их хватки будут синяки.

Он встает между мной и дверью, ведущей внутрь, и начинает хрустеть пальцами. Один за другим.

Я непроизвольно содрогаюсь.

Все, что я слышу, это хруст его суставов и мое собственное дыхание, которое с каждой секундой ускоряется. Начиная говорить, он скрещивает пальцы перед собой.

— С возвращением, Трис.

— Эрик.

Он медленно придвигается ко мне.

— О чем… — тихо произносит он, — вообще, — добавляет он громче, — ты думала?

— Я… — Он так близко, что я вижу проколы его пирсинга. — Я не знаю.

— Я вынужден назвать тебя предательницей, Трис, — говорит он. — Ты никогда раньше не слышала выражения «фракция важнее крови»?

Я видела, как Эрик делает ужасные вещи. Я слышала, как он говорит ужасные вещи. Но я никогда не видела его таким. Он больше не маньяк, он полностью контролирует себя. Осторожный и спокойный.

Впервые я распознала в Эрике того, кем он является на самом деле: Эрудита, скрывающегося под маской Бесстрашного, гения, столь же хорошего, сколь и садиста, охотника за Дивергент.

Я хочу убежать.

— Ты была недовольна жизнью здесь? Может, ты разочарована в своем выборе? — Обе его брови, все в пирсинге, взлетают вверх, образуя морщинки на лбу. — Я хочу услышать объяснение, почему ты предала Бесстрашие, себя и меня… — Он ударяет себя по груди. — Убежав на территорию другой фракции?

— Я… — Я глубоко вдыхаю. Он бы убил меня, если бы знал, кто я; я чувствую это. Его руки сжимаются в кулаки. Мы одни. Если что-то случится со мной, никто даже не узнает, что это было, не увидит…

— Если ты не можешь объяснить, — тихо произносит он, — я, пожалуй, пересмотрю твой рейтинг. Или, если ты так уж привязана к своей бывшей фракции, я пересмотрю рейтинг твоих друзей. Возможно, маленькая самоотверженная девочка внутри тебя воспримет это ближе к сердцу.

Моей первой мыслью было: «Нет, он не посмеет!» Но, подумав еще раз, я решила, что он это может, он сделает это, не задумываясь ни секунду. Да, он прав — одна лишь мысль, что мое безрассудное поведение может навредить кому-нибудь, наполняет меня страхом.

Я пробую снова.

— Я… — Но мне сложно дышать.

И в этот момент открывается дверь и входит Тобиас.

— Что происходит? — спрашивает он Эрика.

— Выйди вон. — Его голос теперь громкий и не такой монотонный. Он звучит, как у Эрика, с которым я знакома. Его выражение лица тоже становится узнаваемым. Я смотрю на это, удивляясь, как он быстро и легко может перейти от одного состояния к другому, и мне становится интересно, чего он этим добивается?

— Нет, — говорит Тобиас. — Она просто глупая девчонка. Нет смысла приводить ее сюда и допрашивать.

— Просто глупая девчонка, — Эрик фыркает. — Если бы она была просто глупой девчонкой, она бы не была первой в рейтинге, ведь такое у нее сейчас место?

Тобиас трет переносицу и смотрит на меня сквозь пальцы. Он явно пытается мне что-то сказать. Быстро думай. Какой совет недавно дал мне Четыре?

Все, что приходит на ум, — это казаться слабой.

Раньше это срабатывало.

— Я… Я просто была смущена и не знала, что делать. — Я засовываю руки в карманы и перевожу взгляд на пол. Затем, наступаю на ногу так сильно, что на глаза наворачиваются слезы, и поднимаю взгляд на Эрика, шмыгая носом. — Я попыталась… и… — Я трясу головой.

— Попыталась что? — спрашивает Эрик.

— Поцеловать меня, — произносит Тобиас, — ну, а я ее отшил, она убежала, как пятилетняя девчонка. На самом деле, ее не за что винить, кроме ее собственной тупости.

Мы оба ждем.

Эрик переводит взгляд с Тобиаса на меня и смеется, так громко и долго, что звук становится угрожающим и режет уши.

— А не староват ли он для тебя, Трис? — спрашивает Эрик, снова улыбаясь.

Я тру щеку, делая вид, что вытираю слезу.

— Могу я идти?

— Ладно, — говорит Эрик, — но тебе не разрешается снова покидать территорию фракции без сопровождения, ты меня поняла? — Он поворачивается к Тобиасу. — А тебе лучше следить, за тем, чтобы никто из инициированных не ушел снова. Ну и за тем, чтобы никто из них не попытался тебя поцеловать.

Тобиас закатывает глаза.

— Хорошо.

Я покидаю комнату и выхожу в коридор, тряся ладонями, чтобы избавиться от нервозности. Сажусь на пол и обхватываю колени руками.

Не знаю, как долго я вот так сижу с опущенной головой и закрытыми глазами, прежде чем дверь снова открывается. Может, минут двадцать, а возможно и час. Тобиас подходит ко мне.

Я встаю и скрещиваю руки, ожидая выговора. Я ударила его, а потом ввязалась в неприятности — выговор, определенно, должен быть.

— Что? — говорю я.

— Ты в порядке? — Между его бровями появляется складка, он мягко касается моей щеки. Я отталкиваю его руку.

— Что ж, давай посмотрим. Я была унижена на глазах у всех, потом мне пришлось общаться с женщиной, которая хочет уничтожить мою бывшую фракцию, ну а под конец Эрик грозился выкинуть моих друзей из Бесстрашия, так что, да, это определенно отличнейший день, Четыре.

Он качает головой и смотрит на полуразрушенное здание из кирпича справа от него, отдаленно напоминающее гладкий стеклянный шпиль позади меня. Должно быть оно довольно древнее. Никто больше не строит из кирпича.

— Почему тебя это вообще заботит? — спрашиваю я. — Ты можешь быть либо жестоким инструктором, либо заботливым парнем. — Я запинаюсь на слове «парень». Не хотела использовать его так легкомысленно, но уже слишком поздно. — Ты не можешь быть и тем, и другим в одно и то же время.

— Я не жестокий. — Он хмурится. — Я всего лишь защищал тебя сегодня утром. Как думаешь, как бы отреагировали Питер и его идиотские друзья, если бы узнали, что я… что мы с тобой… — Он вздыхает. — Ты никогда бы не победила. Они бы упорно считали, что твой рейтинг оправдан только моими предпочтениями, а не твоими умениями.

Я открываю свой рот, но мне нечего возразить. Несколько довольно умных мыслей приходят мне в голову, но я избавляюсь от них. Он все равно прав. Мои щеки горят, я обмахиваю их руками.

— Ты не должен был оскорблять меня, чтобы что-то там им доказать, — произношу я в конце концов.

— А тебе не следовало сбегать к своему брату только из-за того, что я обидел тебя. — Он почесывает шею. — Кроме того, это же сработало?

— За счет меня.

— Я не думал, что это так повлияет на тебя. — Он смотрит вниз и пожимает плечами. — Порой я забываю, что могу сделать тебе больно. Что ты можешь обидеться.

Я опять засовываю руки в карманы и сажусь на корточки. Странное чувство пронизывает меня — такая приятная слабость. Он сделал так, потому что верил в меня, верил в мою силу.

Дома Калеб был самым сильным, потому что мог забыть о себе, все черты характера, которые так ценят наши родители, были у него. Никто никогда не верил в мои силы.

Я встаю на цыпочки, наклоняю голову и целую его. Ощущаю только прикосновение наших губ.

— Ты потрясающий, ты в курсе? — Я трясу головой. — Ты всегда точно знаешь, что делать.

— Только потому, что я обдумываю это долгое время, — говорит он, легко целуя меня. — Как же я буду держать себя в руках, если ты и я… — Он отклоняется назад и улыбается. — Я не ослышался, ты назвала меня своим парнем, Трис?

— Не совсем так, — пожимаю я плечами. — А что? Ты этого хочешь?

Он обнимает меня за шею и, прижимая большие пальцы к моему подбородку, наклоняет мою голову так, что наши лбы соприкасаются. Несколько мгновений он стоит, закрыв глаза, вдыхая воздух. Я чувствую его пульс. Я слышу, как часто он дышит. Похоже, он нервничает.

— Да, — отвечает он наконец. Но улыбка неожиданно исчезает с его лица. — Думаешь, мы убедили его, что ты просто глупая девчонка?

— Надеюсь, что да. Иногда это помогает — быть маленькой и слабой. Но я не уверена, что убедила Джанин.

Уголки его рта немного опускаются, и взгляд становится серьезен.

— Есть кое-что, что ты должна знать.

— Что такое?

— Не сейчас. — Он оглядывается по сторонам. — Встретимся здесь в половину двенадцатого. Не говори никому, куда ты идешь.

Я киваю, и он разворачивается и уходит так же быстро, как и появился.

— Где ты была весь день? — спрашивает Кристина, когда я возвращаюсь в общежитие. Комната пуста, все, должно быть, на обеде. — Я искала тебя везде, но так и не смогла найти. Все в порядке? Тебе не влетело за удар Четыре?

Я качаю головой. Мысль о том, чтобы рассказать ей правду, где я была, заставляет меня чувствовать себя обессиленной. Как я могу объяснить свой порыв запрыгнуть в поезд и навестить брата? Или же жуткое спокойствие в голосе Эрика, когда он разговаривал со мной? Или вообще причину, почему я взорвалась и ударила Тобиаса?

— Мне просто нужно было выбраться отсюда. Я гуляла долгое время. И нет, мне не влетело. Он накричал на меня, я извинилась… Вот и все.

Во время разговора я стараюсь смотреть в глаза Кристины и держать руки прижатыми к бокам.

— Ну ладно, — произносит она. — Потому что я должна кое-что тебе сказать.

Она смотрит поверх моей головы на дверь, потом встает на цыпочки и просматривает все кровати, наверное, чтобы убедиться, что никого нет. Затем она кладет мне руки на плечи.

— Ты можешь побыть девушкой пару секунд?

— Я всегда девушка, вообще-то, — фыркаю я.

— Ты знаешь, о чем я. Глупой, раздражающей девушкой.

Я накручиваю волосы на палец.

— Ну?

Она улыбается так широко, что я вижу самые дальние ее зубы.

— Уилл поцеловал меня.

— Что?! — вскрикиваю я. — Когда? Как? Что произошло?

— Ты можешь быть девушкой! — Она убирает руки с моих плеч. — Что ж, прямо после того инцидента с тобой мы съели ланч и отправились прогуляться вдоль железнодорожных путей. Мы просто говорили… Я даже не помню, о чем именно. А потом он остановился, наклонился и… и поцеловал меня.

— Ты знала, что нравишься ему? Уверена, что знала. Типа того.

— Нет! — смеется она. — Самое классное, что это все-таки случилось. Потом мы просто гуляли и разговаривали, будто ничего и не произошло. Пока я сама не поцеловала его.

— Как давно ты знала, что нравишься ему?

— Как тебе сказать? Сначала я даже не догадывалась. Но потом некоторые мелочи… как он держал меня за руку на похоронах, как открывал передо мной двери, как будто я именно девушка, а не одна из тех, кто может выбить из него все дерьмо.

Я смеюсь. Внезапно у меня возникает непреодолимое желание рассказать ей о Тобиасе и обо всем, что произошло между нами. Но те же причины, что и у Тобиаса, останавливают меня… когда он притворился, что мы не вместе. Я не хочу, чтобы она думала, что мой рейтинг зависит от наших отношений с ним.

Поэтому я просто говорю:

— Я рада за вас.

— Спасибо. Я тоже рада. Я думала, что пройдет некоторое время, прежде чем я буду чувствовать себя вот так… ну, ты знаешь.

Она садится на краешек моей кровати и осматривает общежитие. Некоторые из инициированных уже упаковали свои вещи. Вскоре мы должны переехать на другую сторону корпуса. Те, кто получат работу на государство, переедут в стеклянное здание над Ямой. Мне не придется беспокоиться о Питере, нападающем на меня, пока я сплю. И мне не придется больше смотреть на пустую кровать Ала.

— Не могу поверить, что все почти закончилось, — говорит Кристина. — Как будто мы только что сюда прибыли. Но и как будто… как будто я не видела свой дом уже целую вечность.

— Ты скучаешь по нему? — Я опираюсь на кровать.

— Да, — пожимает она плечами. — Хотя некоторые вещи здесь точно такие же. Например, дома все тоже шумные, это здорово. Но там проще. Ты всегда знаешь, куда ты направляешься со всеми, потому что тебе сразу говорят. Там нет… манипуляции.

Я киваю. Отречение подготовило меня к этой стороне жизни Бесстрашных. Отреченные не манипулируют, но они и не прямолинейны.

— Но я не думаю, что смогла бы пережить инициацию Искренних. — Она качает головой. — Вместо моделирования ты проходишь тесты на детекторах лжи. Каждый день. А в последнем тесте… — Она морщит нос. — Они дают тебе сыворотку правды и сажают перед всеми, задают очень личные вопросы. Теоретически, если ты расскажешь все свои секреты, то у тебя больше никогда не возникнет желания лгать. Если худшее ты уже рассказал, то почему бы просто не быть честным?

Не знаю, когда я успела накопить столько секретов. То, что я Дивергент. Мои страхи. Как на самом деле я отношусь к своей семье, друзьям, Алу, Тобиасу. Инициация Искренних могла бы обличить все те вещи, которые не смогло затронуть даже моделирование; это сломило бы меня.

— Звучит ужасно, — говорю я.

— Я всегда знала, что не смогу быть настоящей Искренней. То есть, конечно, я пыталась быть честной, но просто есть такие вещи, о которых ты не хочешь рассказывать другим людям. Плюс ко всему мне нравится контролировать свой разум. — Как будто кому-то не нравится. — В общем, неважно, — заканчивает Кристина.

Она открывает шкаф слева от нашей двухъярусной кровати. Когда она тянет дверь на себя, оттуда вылетает моль, ее белые крылышки хлопают Кристину по лицу. Девушка кричит так громко, что я, чуть не выпрыгнув из кожи, хлопаю ее по щекам.

— Убери ее! Убери! Убери! Убери!!! — вопит она.

Моль улетает прочь.

— Она улетела, — говорю я и тут же начинаю смеяться. — Неужели ты боишься… моли?

— Они отвратительны. Эти их хрупкие крылышки и тельца. — Она вздрагивает.

Я продолжаю смеяться, да так сильно, что приходится сесть и схватиться за живот.

— Это не смешно! — огрызается она. — Хотя, ну, может и смешно. Чуть-чуть.

Когда я нахожу Тобиаса поздно ночью, он не говорит ни слова, только хватает меня за руку и тащит к железнодорожным путям.

Он с поразительной непринужденностью влетает в вагон и тянет меня за собой. Я падаю рядом с ним, мои щеки напротив его груди. Пальцы Тобиаса соскальзывают с моих рук, и он придерживает меня локтями, потому что поезд трясется, мчась по стальным рельсам. Позади я вижу стеклянное здание над корпусом Бесстрашных.

— Так что ты собираешься мне сказать? — пытаюсь я перекричать ветер.

— Еще рано, — отвечает он.

Тобиас опускается на пол и притягивает меня к себе. Сидя спиной к стене, а ко мне лицом, он прижимает мое тело к своему. Ветер поднимает мои волосы и разбрасывает их по лицу. Тобиас скользит пальцами по моим щекам, прижимает меня к себе еще крепче, сокращая расстояние между нашими губами.

Я слышу скрежет рельсов, поезд замедляет ход, а это значит, что мы уже близко к центру города. Воздух холодный, но его губы такие теплые… как и его руки. Он наклоняет голову и целует меня в шею. Я рада, что ветер такой громкий, и он не слышит мой вздох.

Вагон качается, и я теряю равновесие, поэтому вынуждена опустить руку вниз, чтобы восстановить баланс. Мгновение спустя я понимаю, что моя рука оказалась на его бедре. Кость давит на мою ладонь. Я должна передвинуть ее, но не хочу. Он сказал мне однажды, что я должна быть храброй. И хотя я неподвижно стояла, когда ножи летели мне в голову, и первой прыгнула с крыши, я никогда бы не подумала, что буду нуждаться в храбрости вот в такие моменты своей жизни. Но так и есть.

Я сдвигаюсь, перекидывая ногу через него, так, что получается, что я сижу на нем, стук моего сердца отдается в горле, и я целую его. Его пальцы спускаются по моему позвоночнику, и дрожь легонько пробегает по телу после его прикосновений. Он расстегивает молнию на моей куртке на несколько дюймов, и я прижимаю руки к ногам, чтобы остановить их тряску. Я не должна нервничать. Это же Тобиас.

Холодный воздух гладит мою обнаженную кожу. Тобиас рассматривает татуировки выше моей ключицы. Он обрисовывает их контуры пальцами и улыбается.

— Птицы, — говорит он. — Они кричат? Я все забываю спросить…

Я пытаюсь вернуть его улыбку.

— Вороны. По одной на каждого члена моей семьи, — говорю я. — Они тебе нравятся?

Он не отвечает. Просто сжимает меня сильнее, целуя каждую птицу по очереди. Я закрываю глаза. Его прикосновения легкие и чувствительные. Теплое и вязкое чувство, словно текучий мед, наполняет мое тело, замедляя ход мыслей. Он касается моей щеки.

— Я уже ненавижу то, что собираюсь сказать, — произносит он, — но мы должны сейчас выйти.

Я киваю и открываю глаза. Мы встаем, он тянет меня за собой к открытой двери вагона. Теперь, когда поезд замедляет ход, ветер не такой сильный. Уже за полночь, поэтому уличные фонари не светят, а здания похожи на мамонтов, погружающихся в темноту и выныривающих оттуда снова и снова. Тобиас указывает на скопление домов, находящихся так далеко, что они кажутся не больше ногтя. Они единственное светлое место в темноте, окружающей нас. Это вновь корпус Эрудитов.

— Похоже, постановления города ничего не значат для них, — говорит он, — потому что у них свет горит всю ночь.

— И никто этого до сих пор не заметил? — хмурюсь я.

— О, я уверен, что заметили. Но не сделали ничего, чтобы прекратить это. Может быть, потому что не хотят создавать проблему из-за такого пустяка… — Тобиас пожимает плечами, но эмоции на его лице волнуют меня. — Но это заставляет меня задуматься, что такое могут делать Эрудиты, что им необходим ночью свет? — Он поворачивается ко мне, облокотившись о стену. — Тебе следует знать обо мне две вещи. Прежде всего, я с глубоким подозрением отношусь ко всем людям, — произносит он вдруг. — Это моя природа — ждать от них самого худшего. И второе — я неожиданно очень хорош с компьютерами.

Я киваю. Он говорил, что его основная работа связана с компьютерами, но я все еще не могу представить его сидящим целый день перед экраном.

— Несколько недель назад, прежде чем началось обучение, я нашел безопасный допуск к файлам Бесстрашных. Очевидно, мы не так квалифицированы в обеспечении безопасности, как Эрудиты, — говорит Тобиас. — И обнаружил я нечто, похожее на военные планы. Скрытые команды, списки, карты… Или что-то вроде того. И все было отправлено Эрудитам.

— Война? — Я откидываю волосы с лица. Всю жизнь, слушая отца, ругающего Эрудитов, я опасалась их, а мой опыт, полученный в корпусе Бесстрашных, заставил меня настороженно относиться к власти и людям в целом, так что, я не удивлена, услышав, что фракции планируют войну.

А что Калеб говорил мне ранее? «Что-то значительное происходит, Беатрис». Я смотрю на Тобиаса.

— Война против Отречения?

Он берет меня за руки, сплетая наши пальцы, и соглашается:

— Против фракции, которая контролирует правительство. Да, ты права.

В животе все сжимается.

— Все эти статьи должны породить разногласия, связанные с Отречением, — объясняет Тобиас, сфокусировав взгляд на городе за железной дорогой. — Очевидно, теперь Эрудиты хотят ускорить процесс. Я не знаю, что с этим делать… или что вообще можно с этим поделать.

— Но почему Эрудиты тогда объединяются с Бесстрашными?

Внезапно что-то заставляет мои внутренности сжаться. У Эрудитов нет оружия, и они не знают, как драться… в отличие от Бесстрашных.

Широко-распахнутыми глазами я смотрю на Тобиаса.

— Они собираются использовать нас, — шепчу я.

— Мне интересно, как они планируют заставить нас сражаться?

Я говорила Калебу, что Эрудиты в курсе, как манипулировать людьми. Они могут дать нам ложную информацию или надавить на жадность… разные есть способы. Но Эрудиты также очень дотошны во всем, они не бросают все на волю случая. Они не оставили бы никому шанса что-то испортить, они должны были бы удостовериться, что все их слабые места укреплены. Но как?

Ветер разбрасывает мои волосы по лицу, ухудшая обзор, но мне не до этого.

— Не знаю, — шепчу я.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В Отречении я присутствовала на церемонии посвящения инициированных каждый год, кроме этого. Она проходит тихо. Инициированные, которые провели месяц на общественных работах, прежде чем стать полноправными членами фракции, сидят рядом на скамейке. Один из старейших членов фракции читает манифест Отречения, который содержит небольшой абзац о самоотверженности и опасности самолюбования. Потом все старые члены омывают ноги инициированных. И в конце они едят, передавая еду слева сидящему человеку.

Бесстрашные делают не так.

День инициации погружает корпус Бесстрашных в безумие и хаос. Люди повсюду, и большинство из них пьяны уже к полудню. Я прокладываю путь через них, чтобы достать тарелку с едой на обед и отнести ее обратно в общежитие. По пути я вижу, что кто-то упал, и, судя по крикам и по тому, как он держится за ногу, он что-то себе сломал.

В общежитии, по крайней мере, спокойно. Я рассматриваю свою тарелку с едой. Я схватила то, что выглядело аппетитно, и сейчас, разглядев все вблизи, я понимаю, что выбрала простую куриную грудку, горошек и кусок черного хлеба. Еда Отреченных.

Я вздыхаю. Отреченная — это то, кем я являюсь. Это то, кто я есть, когда не задумываюсь, что делаю. Это то, кто я есть, когда прохожу тест. Даже тогда, когда я храбрая, я Отреченная. Я не в той фракции?

Мысль о своей бывшей фракции заставляет меня дрожать. Я должна предупредить свою семью о войне, которую планируют Эрудиты, но не знаю как. Я найду способ, но не сегодня. Сегодня я должна сосредоточиться на том, что меня ждет. На одной единственной вещи.

Я ем, словно робот, переходя от грудки к горошку и хлебу, и обратно. Неважно, к какой фракции я действительно принадлежу. Через два часа я пройду пейзаж страха с другими инициированными, после этого мы станем Бесстрашными. Слишком поздно поворачивать назад.

Закончив, я утыкаюсь лицом в подушку. Я не планировала уснуть, но спустя некоторое время все же засыпаю, а просыпаюсь от того, что Кристина трясет меня за плечо.

— Пора идти, — говорит она. Выглядит она нездоровой.

Я тру глаза, чтобы прогнать остатки сна. Я уже в ботинках. Другие инициированные в общежитии завязывают шнурки или застегивают куртки, улыбаясь, как ни в чем не бывало. Я собираю волосы в пучок, застегиваю молнию на куртке до самого горла. Эти мучения скоро закончатся, но сможем ли мы забыть о моделировании? Сможем ли мы когда-нибудь спать спокойно, с воспоминаниями о наших страхах? Или мы избавимся от них сегодня раз и навсегда?

Мы идем по Яме и поднимаемся по тропинке, ведущей к стеклянному зданию. Я смотрю на стеклянный потолок. Я не вижу дневного света, потому что подошвы ботинок покрывают потолок сверху. На секунду мне кажется, что я слышу скрип стекла, но это всего лишь мое воображение. Я поднимаюсь наверх вместе с Кристиной, и толпа поглощает меня.

Я слишком низкая, чтобы что-то увидеть поверх голов, поэтому я слежу за спиной Уилла и иду за ним. От жара такого большого количества тел вокруг мне становится трудно дышать. Капли пота собираются на лбу. Пустое место в толпе открывает то, вокруг чего все стоят: ряд экранов на стене слева от меня.

Я слышу подбадривания и останавливаюсь, чтобы посмотреть на экраны. Тот, что слева, показывает девушку в черно-белой одежде в комнате пейзажа страха — Марлен. Я наблюдаю за ее движениями, за ее распахнутыми глазами, но не могу сказать, с каким препятствием она столкнулась. Слава Богу, никто здесь не увидит мои страхи — только мою реакцию на них.

Экран посередине показывает ее сердечный ритм. Он поднимается на секунду, потом опускается. Когда он достигает нормального ритма, экран загорается зеленым и Бесстрашные аплодируют. Экран справа показывает ее время.

Я отрываю взгляд от изображений и бегу, чтобы догнать Кристину и Уилла. Тобиас стоит в левой части комнаты прямо у двери, которую я едва ли заметила в последний раз, когда была здесь. Она рядом с комнатой пейзажа страха. Я прохожу мимо него, даже не взглянув.

Комната большая и в ней тоже есть экран, как и снаружи. Люди на стульях рядком сидят перед ним. Эрик в том числе… и Макс. Есть и другие, постарше. Судя по проводам, прикрепленным к их головам, они наблюдают за моделированием.

За ними тянется другой ряд стульев, полностью заполненный. Я пришла последняя, поэтому мне места не досталось.

— Эй, Трис! — кричит Юрай с другого конца комнаты. Он сидит рядом с рожденными Бесстрашными. Из них осталось только четверо, остальные уже пережили свой пейзаж страха. Он поглаживает себя по ноге. — Ты можешь сесть ко мне на колени, если хочешь.

— Заманчиво, — кричу я в ответ, ухмыляясь. — Это мило с твоей стороны. Но мне нравится стоять.

А еще мне просто не хочется, чтобы Тобиас увидел меня, сидящую на чьих-либо коленях.

Огни освещают комнату пейзажа страха. Марлен садится, ее лицо все в слезах. Макс, Эрик и еще несколько человек стряхивают оцепенение от моделирования и выходят. Несколько секунд спустя я вижу их на экране, поздравляющих девушку с завершением.

— Перешедшие, порядок, в котором вы идете на последний тест, зависит от вашего рейтинга на данный момент, — поясняет Тобиас. — Поэтому Дрю идет первым, а Трис последней.

Это значит, что передо мной будут еще пятеро.

Я стою в задней части комнаты, в нескольких шагах от Тобиаса. Мы переглядываемся, когда Эрик вводит иглу в Дрю и отправляет его в комнату пейзажа страха. К тому времени, как подойдет моя очередь, я буду знать, насколько хорошо выполнили тест остальные, и что я должна буду сделать, чтобы победить их.

Наблюдать со стороны за пейзажами страха совсем неинтересно. Я могу видеть движения Дрю, но не знаю, на что он реагирует. Спустя несколько минут я закрываю глаза, и вместо того, чтобы наблюдать, стараюсь ни о чем не думать. Размышлять, с какими страхами мне предстоит столкнуться и как много их будет, просто не имеет смысла. Я лишь должна помнить, что у меня есть способность управлять моделированием, которую я к тому же практиковала раньше.

Молли следующая. Она проходит пейзаж страха вдвое быстрее, чем Дрю, но даже у нее есть проблемы. Она тратит слишком много времени, пытаясь взять под контроль свою панику. Один раз она даже кричит во всю мощь своих легких.

Меня удивляет, как легко можно выкинуть все из головы. Мысли о войне с Отречением, Тобиасе, Калебе, моих родителях, друзьях, новой фракции просто исчезают. Все, о чем я сейчас могу думать, это как пройти испытание.

Следующая Кристина. Потом Уилл. Питер. Я не наблюдаю за ними. Я только слежу за временем, которое занимает у них прохождение: двадцать минут, десять, пятнадцать. А потом мое имя.

— Трис.

Я открываю глаза и иду к передней части комнаты, где стоит Эрик со шприцом, наполненным оранжевой жидкостью, в руке. Я едва чувствую, как игла погружается в мою шею, едва вижу напряженное лицо Эрика, когда он давит на поршень. Я представляю, что сыворотка наполняет меня адреналином, растекающимся по моим венам, делает меня сильной.

— Готова? — спрашивает Эрик.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Я готова.

Я захожу в комнату, вооруженная не пистолетом или ножом, а планом, придуманным прошлой ночью. Тобиас говорил, что третий этап направлен на психологическую подготовку — разработку стратегии по преодолению своих страхов. Хотела бы я знать, в каком порядке они появятся.

Я в нетерпении подпрыгиваю, ожидая появления первого страха. У меня уже начинается отдышка. Земля под ногами меняется. Из бетона вырастает трава, колышущаяся на ветру, которого я не могу чувствовать. Трубы над головой сменяет зеленое небо.

Я слышу птиц и чувствую приближающийся страх, стук сердца и сжимающуюся грудь, но это не то, о чем я думаю. Тобиас советовал мне выяснять, что означает каждое моделирование. Он был прав: оно не про птиц. А про контроль.

Рядом с моим ухом раздается хлопанье крыльев, и когти вороны вонзаются в мое плечо. В этот раз я не бью птицу, что есть мочи. Я приседаю, слыша хлопот крыльев за спиной, и пробегаю рукой по траве прямо над землей. Как победить бессилие? Силой.

И первый раз, когда я почувствовала себя сильной в Бесстрашии, был, когда я взяла в руки пистолет. Ком застревает у меня в горле, я хочу избавиться от когтей. Птица пронзительно кричит, и мой желудок сжимается, но затем я чувствую что-то тяжелое и металлическое в траве.

Мой пистолет.

Я направляю оружие на птицу на моем плече. Взрыв из крови и перьев, и она больше не цепляется за мою рубашку. Я поворачиваюсь на пятках, целясь в небо, и вижу, что туча темных перьев пикирует вниз.

Я жму на курок, раз за разом стреляя в море птиц надо мной, наблюдая, как их темные тушки падают на траву. Намечаю цель, стреляю, и вот я на пике той силы, которую ощущала, впервые держа в руках пистолет.

Сердце перестает скакать галопом и успокаивается, птицы и пистолет исчезают. Я снова стою в темноте. Я немного сдвигаюсь и слышу, как что-то скрипит под ногами.

Я приседаю и провожу руками по гладкой холодной панели… стеклу. Я давлю руками на него по обе стороны от своего тела. Снова емкость. Я не боюсь утонуть. Моделирование не о воде, а о неспособности выбраться отсюда. О слабости.

Мне просто нужно убедить себя в том, что я достаточно сильна, чтобы разбить стекло. Появляются синие огни, и вода течет на пол. Я не должна позволить моделированию зайти слишком далеко.

Я хлопаю рукой по стене передо мной, ожидая, что появятся трещины. Моя рука отскакивает, не причиняя стеклу никакого вреда. Сердцебиение ускоряется.

Что, если то, что сработало в первый раз, не сработает здесь? Что, если я не смогу разбить стекло, пока не окажусь под давлением? Вода щекочет мои лодыжки, с каждой секундой прибывая все быстрее.

Я должна успокоиться. Успокоиться и сконцентрироваться. Я прислоняюсь к стене позади себя и пинаю стекло ногой изо всех сил. Затем еще раз. Мои ноги ноют, но ничего не происходит. Есть еще один вариант.

Я могу дождаться, пока вода заполнит емкость, она уже мне по колено, и попытаться успокоиться, когда буду тонуть. Я опираюсь о стену и трясу головой. Нет. Я не могу позволить себе утонуть. Не могу. Я сжимаю руки в кулаки и бью по стене. Я сильнее стекла. Стекло тонкое, словно только что появившийся лед. Мой разум сделает его таким. Я закрываю глаза. Стекло — это лед. Стекло — это лед.

Стекло разбивается под моей рукой, и вода льется на пол. И вот темнота снова возвращается. Я отряхиваю руки. Это препятствие было несложно преодолеть. Я сталкивалась с ним раньше в моделировании. Я не могу позволить себе снова терять время.

И тут я чувствую, как сплошная стена ударяет меня с одной стороны, выбивая воздух из легких, и я падаю, задыхаясь. Я не умею плавать, я видела такие огромные мощные водоемы разве что на картинках.

Подо мной скала с зубчатым краем, омываемая волнами. Вода тянет меня за ноги в глубину, и я цепляюсь за скалу, ощущая вкус соли на своих губах. Краем глаза я вижу темное небо и кроваво-красную луну.

Накатывает следующая волна, обрушивающаяся мне на спину. Я ударяюсь подбородком о камень и непроизвольно морщусь. Море холодно, но кровь, текущая по моей шее, горяча.

Я протягиваю руку в поисках края скалы. Вода тащит меня за ноги с безудержной силой. Я цепляюсь изо всех сил, но этого недостаточно — вода тянет меня вниз, а волна отбрасывает назад. Они мотают мои руки и ноги из стороны в сторону, я натыкаюсь на камень, моя спина крепко прижимается к нему, вода накрывает меня.

Мои легкие требуют воздуха. Я напрягаюсь и захватываю край скалы, выталкивая себя из воды. Я ахаю, новая волна бьет меня, но на этот раз я держусь крепче. Должно быть, в действительности я боюсь не воды. Я боюсь потерять контроль. Чтобы решить эту проблему, я должна восстановить его.

С отчаянным криком я выбрасываю руку вперед и нахожу расселину в скале. Мои руки нещадно трясутся, когда я тащу себя вверх и подтягиваю под себя ноги, прежде чем волна утащит меня прочь.

Как только мои ноги свободны, я встаю и бросаюсь прочь, ботинки мелькают среди камней, красная луна сияет передо мной, океан уже не виден. Вскоре все исчезает, лишь мое тело все еще здесь.

Все еще здесь.

Я пытаюсь пошевелить руками, но они крепко связаны по бокам. Я смотрю вниз и вижу, что веревка обвивает мою грудь, руки, ноги. Стопка бревен у меня под ногами, и я вижу, что привязана к столбу.

Я нахожусь высоко над землей. Люди появляются из тени, их лица мне знакомы. Это инициированные с факелами в руках и с Питером во главе. Его глаза смотрят на меня, как две темные бездны, на его губах расплывается слишком широкая усмешка, отчего на щеках появляются морщины. Смех начинается откуда-то из центра толпы и нарастает по мере того, как к нему присоединяются другие голоса. Гогот — все, что я слышу.

Пока гул нарастает, Питер приближает свой факел к бревнам, и языки пламени подпрыгивают над землей. Они колышутся по краям каждого бревна, а затем переползают на кору. Я не борюсь с веревками, как это делала в первый раз, когда столкнулась с этим страхом. Вместо этого я закрываю глаза и глотаю столько воздуха, сколько могу.

Это моделирование. Оно не может причинить мне вреда. Меня окутывает жар пламени. Я трясу головой.

— Чувствуешь чем пахнет, Стифф? — говорит Питер, его голос даже громче, чем смех вокруг.

— Нет, — отвечаю я.

Огонь поднимается выше. Питер презрительно фыркает.

— Пахнет твоей горящей плотью.

Когда я открываю глаза, зрение затуманено слезами.

— А знаешь, чем я пахну?

Мой голос напрягается, чтобы быть громче угнетающего меня не меньше, чем огонь, смеха. Мои руки дергаются, я хочу сопротивляться веревкам, но я не стану этого делать, я не буду бессмысленно бороться, я не буду паниковать. Я смотрю на Питера сквозь огонь, жар пригоняет кровь к поверхности моей кожи, течет сквозь меня, плавит носки моих ботинок.

— Я пахну дождем, — говорю я.

Над моей головой раздается гром, и я кричу, как только пламя достигает кончиков пальцев, и боль прожигает кожу. Я откидываю голову назад и фокусируюсь на тучах, сгущающихся над моей головой, тяжелых и темных от дождя.

Вспышка молнии пробегает по небу, и я чувствую первые капли воды на своем лбу. Быстрее, быстрее! Капля скатывается вниз с переносицы, вторая капля ударяется о плечо, такая большая, что кажется, будто бы она изо льда или камня, а не воды.

Пелена дождя окружает меня, и я слышу шипение, заглушающее смех. Я улыбаюсь от облегчения, дождь тушит огонь и успокаивает боль от ожогов на руках.

Путы спадают, и я запускаю руки в волосы. Хотела бы я быть Тобиасом и иметь всего четыре страха, но я не настолько бесстрашная. Я поправляю рубашку и, когда поднимаю взгляд, вижу, что стою в своей спальне в Отреченной части города.

С этим страхом я еще не сталкивалась. Свет выключен, но комната освещается луной в окне. Одна из стен покрыта зеркалами. Я удивленно поворачиваюсь к ней. Это неправильно. Мне не разрешено иметь зеркала.

Я смотрю на отражение в зеркале: мои широко распахнутые глаза, кровать с серыми, аккуратно заправленными простынями, комод, в котором хранится вся моя одежда, книжный шкаф, голые стены.

Взгляд перемещается к окну позади меня. И мужчине, стоящему снаружи. Холод пробегает у меня по спине, словно бусинки пота, а тело немеет. Я знаю его. Это мужчина с изуродованным лицом из теста на способности. Он одет в черное и стоит неподвижно, словно статуя.

Я моргаю, и двое мужчин появляются по обеим сторонам от него, их лица без единой черты, они лишь покрытые кожей черепа. Я быстро оборачиваюсь: они стоят в моей комнате.

Я прижимаюсь плечами к зеркалу. На мгновении комната замирает в тишине, а затем раздаются удары кулаков по стеклу, и не двух или четырех или даже шести людей, а десятков кулаков с десятками пальцев бьют по стеклу.

Шум вибрацией отдается в моей грудной клетке, настолько он громок, а затем мужчина со шрамами вместе со своими двумя спутниками начинает медленно и осторожно продвигаться ко мне. Они здесь, чтобы схватить меня, как Питер, Дрю и Ал, чтобы убить меня. Я знаю это.

Моделирование.

Это всего лишь моделирование. Сердце молотом бьется в груди, я надавливаю ладонью на зеркало позади себя и сдвигаю его в сторону. Это не зеркало, это стенной шкаф. Я представляю, где будет находиться пистолет. Он будет висеть на правой стене всего в нескольких дюймах от моей руки.

Я не отвожу взгляда от мужчины со шрамом, в то же время нащупывая пальцами пистолет и хватая его за рукоять. Я покусываю губу и стреляю в мужчину со шрамом. Я не смотрю, достигла ли пуля своей цели, я просто целюсь еще раз в обоих безликих мужчин, настолько быстро, насколько могу.

Губа болит от сильных укусов. Постукивание по окну прекращается, но какой-то визг заменяет его, кулаки превращаются в руки с согнутыми пальцами, царапающие стекло, готовые войти.

Стекло скрипит от давления их рук, идет трещинами, а затем ломается. Я кричу. У меня слишком мало пуль в пистолете. Бледные тела — человеческие изуродованные тела с руками, изогнутыми под странными углами, со слишком широкими ртами и острыми зубами, пустыми глазницами — вваливаются в мою спальню один за другим, протискиваются ко мне.

Я пячусь в шкаф и захлопываю дверцу перед собой. Решение. Мне необходимо решение. Я сажусь на корточки и прижимаю одну сторону пистолета к своей голове. Я не могу сразиться с ними. Я не могу сразиться с ними, значит, мне следует успокоиться.

Пейзаж страха зарегистрирует замедление сердцебиения и ровное дыхание и перейдет к следующему препятствию. Я сажусь на дно шкафа. Стена позади меня скрипит. Я слышу удары — кулаки снова бьют о дверь шкафа — я поворачиваюсь и всматриваюсь сквозь тьму в панель передо мной.

Это не стена, а еще одна дверь. Я нащупываю ее в темноте, толкаю в сторону и оказываюсь в верхней части холла. Улыбаясь, я пролезаю в отверстие и встаю. Пахнет какой-то выпечкой. Я дома.

Глубоко вздохнув, я смотрю, как мой дом исчезает. Я забываю на мгновение, что он теперь в квартале Бесстрашных. А затем передо мной появляется Тобиас. Но я не боюсь Тобиаса. Я оглядываюсь через плечо. Может быть, за мной есть что-то, на чем я и должна остановить свое внимание. Но нет, позади меня всего лишь кровать с балдахином.

Кровать? Тобиас медленно приближается ко мне. Что происходит? Я в оцепенении смотрю на него. Он улыбается мне сверху. Улыбка выглядит доброй. Знакомой. Он прижимает свой рот к моему, и наши губы раздвигаются. Я думала, что невозможно забыть, что я нахожусь в моделировании. Я ошибалась, он делает все, чтобы я почувствовала себя дезориентированной.

Его пальцы находят молнию моей куртки, и он медленно расстегивает ее. Он стаскивает куртку с моих плеч. Все, о чем я могу думать, — повторение поцелуя.

Ох, да. Я боюсь быть с ним. Я с осторожностью относилась к любви всю свою жизнь, но даже не подозревала, насколько глубоко засела у меня внутри эта осторожность. Но это испытание пробуждает совсем другие чувства. Это уже не слепой ужас, как раньше, а нечто другое — нервная паника.

Он скользит ладонями по моим рукам, сжимает мои бедра, его пальцы гладят мою кожу прямо над ремнем… я вздрагиваю. Я осторожно отталкиваю его и обхватываю голову руками.

Я подверглась нападению ворон и мужчин со шрамами; меня поджигал парень, который чуть не сбросил меня в пропасть; я чуть было не утонула, причем дважды. А это то, с чем я не могу справиться? Страх, от которого я не знаю, как избавиться, всего лишь парень, который мне нравится, который хочет… Заняться со мной сексом?

Тобиас из моделирования целует мою шею. Я пытаюсь думать. Мне нужно оказаться перед страхом. Я должна взять под контроль ситуацию и найти способ сделать ее менее пугающей. Я смотрю этому Тобиасу в глаза и говорю очень серьезно:

— Я не стану спать с тобой в дурацкой иллюзии, ясно?

И тогда я хватаю его и, развернув, толкаю к кровати. Я чувствую, как что-то другое, не страх, появляется в моем животе. Я смеюсь и целую его. Я обнимаю его. Он такой сильный. Он такой… хороший. И он исчезает.

Я смеюсь в кулак, пока мое лицо не становится пунцовым. Наверное, я единственный новичок с таким страхом.

Я слышу щелчок. Я совсем забыла об этом. Я чувствую рукоять пистолета, свои руки, крепко держащие ее, и скольжение указательного пальца, спускающегося на курок. Свет льется от прожектора на потолке, но его источник мне неизвестен, а в центре круга, залитого светом, стоит моя семья: мама, папа и брат.

— Сделай это, — шипит голос рядом со мной.

Голос женский, но такой резкий, будто он наполнен камнями и битым стеклом. Он похож на голос Джанин. Дуло винтовки прижимается к моему виску, я чувствую холодный круг от него на своей коже. Холод пробегает по всему телу, заставляя волосы на затылке вставать на дыбы.

Я вытираю потные ладони о штаны и краем глаза смотрю на женщину. Это Джанин. Ее очки перекошены, а взгляд безучастен. Мой самый худший кошмар в том, что моя семья умрет и я буду за это ответственна.

— Сделай это, — говорит она в этот раз более настойчиво. — Сделай это, или я убью тебя.

Я смотрю на Калеба. Он кивает, его брови поднимаются, как бы ободряя меня.

— Давай, Трис, — тихо произносит он. — Я понимаю. Ничего страшного.

Мои глаза жжет.

— Нет, — произношу я, мое горло будто сдавили, больно говорить. Я трясу головой.

— Я даю тебе десять секунд! — кричит женщина. — Десять! Девять!

Мой взгляд перемещается от брата к отцу. Последний раз, когда мы виделись, он смотрел на меня с презрением, но сейчас в его взгляде только понимание и доброта. Никогда я не видела у него такого выражения лица в реальной жизни.

— Трис, — говорит он. — У тебя нет другого выбора.

— Восемь!

— Трис, — произносит мама. Она улыбается. Улыбка такая добрая… — Мы тебя любим.

— Семь!

— Заткнись! — кричу я, все еще держа пистолет.

Я могу это сделать. Я могу застрелить их. Они поймут. Они просят меня сделать это. Они не хотят, чтобы я жертвовала собой ради них. Они даже нереальны. Это всего лишь моделирование.

— Шесть!

Это не по-настоящему. Это ничего не значит. Добрые глаза моего брата, словно два сверла, проделывают дыру у меня в голове.

Пистолет становится скользким из-за моего пота.

— Пять!

У меня нет другого выбора. Я закрываю глаза. Думай. Я должна думать. Такая срочность, заставляющая мое сердце биться быстрее, зависит от одной вещи, лишь от одной: угрозы моей жизни.

— Четыре! Три!

Что говорил мне Тобиас? Отречение и храбрость не так уж различны.

— Два!

Я отпускаю курок и роняю пистолет. Прежде чем я передумаю, я поворачиваюсь и прижимаюсь лбом к дулу пистолета. Пусть лучше застрелят меня.

— Один!

Я слышу щелчок и выстрел.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Зажигается свет. Я одна в пустой комнате с бетонными стенами, меня трясет. Я падаю на колени, обхватывая себя руками. Мне не было холодно, когда я только вошла, но сейчас все иначе. Я растираю руки, чтобы избавиться от мурашек.

Никогда я еще не чувствовала такого облегчения, как сейчас. Каждая мышца расслабляется, и мне снова легко дышать. Я не буду проходить свой пейзаж страха в любое время, как это делает Тобиас. Раньше я называла это храбростью, но сейчас… это, скорее, похоже на мазохизм.

Открывается дверь, и я поднимаюсь. Макс, Эрик, Тобиас и еще несколько человек, которых я не знаю, заходят в комнату и становятся в линию, образуя тем самым небольшую группу людей.

Тобиас улыбается мне.

— Мои поздравления, Трис, — произносит Эрик. — Ты успешно завершила финальный тест.

Я пытаюсь улыбнуться. Но не получается. Я не могу избавиться от воспоминания о пистолете, приставленном к моей голове. Я все еще ощущаю дуло, расположенное между моих бровей.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Но есть еще кое-что… прежде чем ты сможешь уйти и отправиться на банкет.

Он подзывает к себе одного из незнакомых мне людей. Женщина с синими волосами подает ему маленький черный ящичек. Открыв его, Эрик достает шприц и длинную иглу. Я напрягаюсь при виде них. Рыжевато-коричневая жидкость, которой наполнен шприц, напоминает ту, что вводят перед моделированием. Полагаю, ей оно и заканчивается.

— По крайней мере, ты не боишься иголок, — говорит Эрик. — Это снабдит тебя датчиком слежения, который активизируется только тогда, когда ты пропадешь без вести. Просто предосторожность.

— Как часто пропадают люди? — спрашиваю я, хмурясь.

— Не часто, — ухмыляется Эрик. — Это новая разработка, любезно предоставленная нам Эрудитами. Мы вводили ее Бесстрашным в течение дня, и я полагаю, что остальные фракции поступят вскоре точно так же.

У меня скручивает живот. Я не могу позволить им напичкать меня непонятно чем, особенно, если оно разработано Эрудитами… возможно, самой Джанин. Но я также не могу просто взять и отказаться. Если я откажусь, Эрик снова усомнится в моей честности и преданности.

— Ладно, — произношу я, сглатывая комок в горле.

Эрик подходит ко мне со шприцом в руке. Я отбрасываю волосы назад и наклоняю голову. Я смотрю вдаль, пока Эрик протирают мою шею антисептиком и вводит иглу. Боль расползается по шее, но ненадолго. Он кладет иглу обратно в ящичек и закрепляет пластырь на месте укола.

— Банкет через два часа, — говорит он. — Твой рейтинг среди других инициированных, в том числе рожденных Бесстрашных, будет сообщен позже. Удачи.

Все, кроме Тобиаса, выходят из комнаты. Он останавливается у двери и жестом зовет меня следовать за ним, что я и делаю. Стеклянная комната над Ямой полна Бесстрашных, кто-то ходит по канатам над нами, а кто-то просто разговаривает и смеется в своей компании.

Тобиас улыбается мне. Он не должен был видеть этого.

— Я слышал у тебя всего семь страхов, — говорит Тобиас. — Невероятно.

— Ты… Ты же не видел мое моделирование?

— Только на экранах. Лидеры Бесстрашных — единственные, видевшие все. Они выглядели потрясенными.

— Ну, семь страхов не так впечатляют, как четыре, — отвечаю я.

— Но и этого достаточно. Я удивлюсь, если ты не будешь первая в рейтинге.

Мы входим в стеклянную комнату. Здесь все еще толпа, но уже не такая огромная. Теперь, после того, как последний человек, то есть я, прошел тест. Людям требуется пара секунд, чтобы заметить меня.

Я довольно близко к Тобиасу, когда они начинают указывать на меня, но не могу идти достаточно быстро, чтобы избежать приветственных возгласов, похлопываний по плечу, поздравлений.

Я смотрю на людей вокруг и понимаю, что, насколько странными они бы выглядели для моего папы и брата, настолько нормальными они кажутся мне, несмотря на все металлические кольца в их лицах и татуировки на руках, горле и груди. Я улыбаюсь им в ответ.

Мы спускаемся по лестнице в Яму, и я произношу:

— У меня вопрос. — Я закусываю губу. — Как много они тебе рассказали о моем пейзаже страха?

— Ничего, правда, ничего. А что? — спрашивает он в свою очередь.

— Да так, просто.

Я отпинываю камушек в сторону.

— Тебе надо идти в общую комнату? — спрашивает он. — Просто, если тебе, например, хочется тишины и покоя, ты могла бы остаться со мной до банкета… у меня.

Мой живот скручивает.

— Что такое? — беспокоится Тобиас.

Мне не хочется возвращаться в общую комнату и в равной степени не хочется бояться его.

— Пошли, — принимаю я решение.

Тобиас закрывает дверь за нами и сбрасывает ботинки.

— Хочешь воды?

— Нет, спасибо.

Я держу руки перед собой.

— Ты в порядке? — спрашивает он, касаясь моей щеки.

Он прижимает мою голову к груди, длинные пальцы перебирают мои волосы. Он улыбается и возвращает меня в прежнее положение, чтобы поцеловать. Тепло медленно разливается по моему телу. Но и страх дает о себе знать, посылая тревожные сигналы.

Его губы все еще на моих, он сбрасывает куртку с моих плеч. Я вздрагиваю, когда слышу звук ее падения, и отталкиваю Тобиаса, мои глаза горят. Не знаю, почему я так себя чувствую. Я не ощущала такого, когда он целовал меня в поезде. Я прижимаю ладони к лицу, закрывая ими глаза.

— Что? Что не так?

Я трясу головой.

— И не говори, что все нормально. — Его голос холоден. Он хватает меня за руку. — Эй. Посмотри на меня.

Я убираю руки с лица и поднимаю взгляд на него. Меня удивляет боль в его глазах и сжатые от гнева челюсти.

— Иногда я задаюсь вопросом, — начинаю говорить я так спокойно, как только могу, — что все это значит для тебя? Все… что происходит.

— Что для меня все это значит? — повторяет он, отступая назад и качая головой. — Ну и дура же ты, Трис.

— Я не дура. И именно поэтому я знаю, что это странно… то, что из всех девушек ты выбрал меня. Так что, если ты просто ищешь… хм… ну, ты знаешь что…

— Что? Секс? — Он хмурится, глядя на меня. — Знаешь, если бы я хотел только этого, ты, вероятно, не была бы первой в списке, к кому бы я за этим отправился.

Меня как будто ударили кулаком в живот. Естественно, я не первая, к кому бы он отправился… не первая, некрасивая, нежеланная. Я прижимаю руки к животу и отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы. Я не плакса. И не истеричка. Я мигаю несколько раз, опускаю руки и смотрю на него.

— Я должна идти, — произношу я тихо и поворачиваюсь к двери.

— Нет, Трис.

Он хватает меня за запястье и притягивает обратно. Я отталкиваю его, хотя это и тяжело сделать, но он хватает мое второе запястье и держит наши скрещенные руки между нами.

— Мне не стоило так говорить. Я имел в виду, что ты не такая, как все. Я понял это сразу, как познакомился с тобой.

— Ты был одним из испытаний в моем пейзаже страха. — Моя нижняя губа дрожит. — Ты знал об этом?

— Что? — Он отпускает мои запястья, и боль снова появляется в его глазах. — Ты боишься меня?

— Не тебя, — отвечаю я, закусывая губу, чтобы она не дрожала. — Быть с тобой… с кем-либо. Я никогда раньше не… ни с кем, а… а ты еще и старше, и я не знаю, каковы твои ожидания, и…

— Трис, — строго произносит он, — я не знаю, какие заблуждения привели тебя к таким выводам, но для меня все это тоже в новинку.

— Заблуждения? — повторяю я. — Ты имеешь в виду, что у тебя никогда не было… — Мои брови взлетают вверх. — Оу… Оу. Я просто подумала… — Что раз я так увлечена им, другие, скорей всего, тоже. — Хм. Ну, ты знаешь…

— Что ж, ты ошиблась. — Он смотрит в сторону. Его щеки ярко-красные, словно он смущен. — Ты можешь рассказать мне все, что угодно, ты же знаешь, — говорит Тобиас. Он обхватывает мое лицо руками, кончики его пальцев холодные, а ладони, наоборот, теплые. — Я добрее, чем кажусь на тренировках. Клянусь.

Я верю ему. Но это не имеет ничего общего с его добротой. Он целует меня в переносицу, а затем в кончик носа, и бережно накрывает мой рот своим. Я парю. Ток вместо крови течет в моих венах. Я хочу, чтобы он целовал меня, я хочу, чтобы он… Я боюсь того, к чему это может привести. Его руки смещаются на мои плечи, пальцы легко касаются повязки. Он отступает, хмурясь.

— Тебе больно? — спрашивает он.

— Нет. Это еще одна татуировка. Она уже в порядке, просто… мне просто хотелось держать ее закрытой.

— Могу я взглянуть?

Я киваю, в горле комок. Я тяну рукав вниз, обнажая плечо. Секунду он просто смотрит, а потом кладет свою руку на него. Ладонь поднимается и опускается по моей кости, выпирающей сильнее, чем хотелось бы. Когда он дотрагивается до меня, я чувствую, как везде, где он касается моей кожи, происходят какие-то изменения.

Это заставляет меня содрогнуться. Не от страха. А от чего-то еще. Желания. Он отлепляет уголок моей повязки. Его глаза бродят по символу Отречения, и он улыбается.

— У меня такая же, — смеется Тобиас. — На спине.

— Серьезно? Можно посмотреть?

Он снова закрывает мою татуировку повязкой и возвращает рубашку на плечо.

— Ты просишь меня раздеться, Трис?

Нервный смешок вырывается из моего горла.

— Ну… частично.

Тобиас кивает, и его улыбка вдруг исчезает. Он встречается со мной глазами и начинает расстегивать рубашку. Она соскальзывает с его плеч, и он кидает ее на стул. Теперь мне уже не до смеха. Все, на что я сейчас способна, — это смотреть на него. Его брови сходятся на переносице, и он захватывает край футболки. Молниеносным движением стягивая ее через голову. Его правый бок покрыт языками пламени Бесстрашных, но, кроме этого, на груди больше никаких татуировок нет. Он отводит взгляд.

— Что такое? — спрашиваю я, хмурясь.

Он… стесняется.

— Я не слишком многим предлагаю посмотреть на меня, — говорит он. — Вообще никому.

— Не понимаю, почему, — тихо произношу я. — Ты только взгляни на себя.

Я медленно обхожу его. На его спине больше чернил, чем кожи. Символ каждой фракции нарисован здесь: Бесстрашие на самом верху позвоночника, Отречение прямо под ним, и три других, чуть поменьше, еще ниже.

Несколько мгновений я смотрю на весы — знак Искренности, глаз — символ Эрудиции, и дерево, символизирующее Дружелюбие. Я могу понять, почему он сделал татуировку Бесстрашия, его пристанища, и даже символ Отречения, места его рождения, как сделала и я. Но остальные три?

— Я думаю, мы допустили ошибку, — тихо произносит он. — Мы все начали подавлять достоинства других фракций, укрепляя свои собственные. Я не хочу так делать. Я хочу быть храбрым и самоотверженным, умным, добрым и честным. — Он прочищает горло. — Я постоянно борюсь с добротой.

— Никто не идеален, — шепчу я. — Это так не работает. Плохое исчезает, но что-то заменяет ушедшее и встает на его место. — Я обменяла трусость на жестокость, обменяла слабость на ярость. Кончиками пальцев я провожу по символу Отречения. — Ты же знаешь, мы должны их предупредить. Как можно быстрее.

— Знаю, — отвечает он. — Мы предупредим.

Он поворачивается ко мне. Мне хочется коснуться его, но я опасаюсь его наготы, мне страшно, что он тоже заставит меня раздеться.

— Это пугает тебя, Трис?

— Нет, — говорю я, поперхнувшись. Прочищаю горло. — Не особо. Я просто… боюсь того, чего хочу.

— И чего же ты хочешь? — Затем его лицо напрягается. — Меня?

Я медленно киваю. Он кивает в ответ и нежно берет мои руки в свои. Он прижимает мои ладони к своему животу. Его глаза закрыты, он ведет мои руки вверх, вдоль своей груди, и удерживает их у шеи. Мои пальцы покалывает от ощущения его кожи, гладкой и теплой. Мое лицо горит, но сама я дрожу. Он смотрит на меня.

— Когда-нибудь, — говорит он, — если ты все еще будешь хотеть меня, мы могли бы… — Он делает паузу и прочищает горло. — Мы могли бы…

Я слегка улыбаюсь и обнимаю его, не давая закончить, прижимаю лицо к его груди. Я чувствую щекой его сердцебиение, такое же быстрое, как и мое.

— Ты тоже боишься меня, Тобиас?

— Ужасно, — отвечает он с улыбкой.

Я наклоняю голову и целую его в шею.

— Возможно, ты больше не появишься в моем пейзаже страха, — бормочу я.

Он поднимает голову и медленно целует меня.

— Тогда все будут звать тебя Шесть.

— Четыре и Шесть, — говорю я.

Мы снова целуемся, и в этот раз это так знакомо. Я точно знаю, что мы подходим друг другу, он обнимает меня за талию, мои руки на его груди, губы соприкасаются.

Мы запечатлены друг у друга в памяти.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я осторожно наблюдаю за лицом Тобиаса, пока мы идем к столовой, в поисках любых признаков разочарования. Мы провели эти два часа, лежа на его кровати, разговаривая и целуясь, а потом задремали, пока не услышали в коридоре возгласы людей, направляющихся на банкет.

Во всяком случае, он кажется более легкомысленным, чем раньше. Так или иначе, он улыбается чаще. Подойдя к входу, мы разделяемся. Я вхожу первой и бегу к столу, который мы делим с Уиллом и Кристиной. Тобиас заходит минутой позже и садится рядом с Зиком, который передает ему темную бутылку. Он отмахивается.

— Где ты была? — спрашивает Кристина. — Все остальные вернулись в спальню.

— Я просто бродила тут и там, — отвечаю я. — Я слишком нервничала, чтобы говорить об этом со всеми остальными.

— У тебя нет причин нервничать, — говорит Кристина, качая головой. — Я повернулась на секунду, чтобы сказать что-то Уиллу, а ты уже закончила.

Я замечаю нотки зависти в ее голосе, и мне снова жаль, что я не могу объяснить, почему я так хорошо была готова к моделированию… из-за того, кто я. Вместо этого я просто пожимаю плечами.

— Какую работу ты собираешься выбрать? — спрашиваю я ее.

— Думаю, я бы хотела работу, как у Четыре. Тренировать посвященных, — говорит она. — Заставлять искры у них из глаз сыпаться. Ну, понимаешь, всякие прикольные вещи. А ты?

Я была настолько сосредоточена на прохождении инициации, что думала только о ней. Я могла бы работать на лидеров Бесстрашных, но они убьют меня, если выяснят, кто я. Что там еще есть?

— Я думаю… Я могла бы быть послом в других фракциях, — говорю я. — Полагаю, раз я перешедшая, у меня получилось бы.

— Ой, а я так надеялась, что ты скажешь «обучающим лидером Бесстрашных», — вздыхает Кристина. — Потому что именно этого хочет Питер. Он никак не мог заткнуться, все рассказывал об этом в общежитии.

— И я этого тоже хочу, — добавляет Уилл. — Будем надеяться, что у меня рейтинг выше, чем у него… Ох, и чем у всех инициированных, родившихся в Бесстрашии. Забыл о них. — Он стонет. — О, Боже. Это невозможно.

— Нет, это не так, — отвечает Кристина. Она тянется к его руке и сплетает пальцы с его, как будто это самая естественная вещь в мире. Уилл сжимает ее руку. — Один вопрос, — говорит Кристина, наклоняясь ко мне. — Лидеры, которые наблюдали за твоим пейзажем страха… они смеялись над чем-то.

— Да? — Я сильно прикусываю губу. — Я рада, что мой страх развлек их.

— Есть идеи, какое препятствие это было? — спрашивает она.

— Нет.

— Ты врешь, — говорит она. — Ты всегда прикусываешь щеку, когда врешь. Это выдает тебя. — Я прекращаю это занятие. — Уилл сжимает губы, если тебе станет от этого легче, — добавляет она.

Уилл тут же закрывает рот.

— Ладно, так и быть. Я боялась… близости, — говорю я.

— Близости, — повторяет Кристина. — В смысле… секса?

Я напрягаюсь. И заставляю себя кивнуть. Даже если бы здесь была только Кристина и больше никого вокруг, то я бы все равно хотела бы задушить ее прямо сейчас. Я вспоминаю несколько способов нанести максимальные телесные повреждения с минимальной затратой силы. Я пытаюсь испепелить ее взглядом. Уилл смеется.

— На что это было похоже? — спрашивает она. — Я имею в виду, кто-то просто… пытался сделать это с тобой? Кто это был?

— Ну, знаешь. Безликий… неузнаваемый мужчина, — отвечаю я. — А как там поживает твоя моль?

— Ты обещала, что никогда не заговоришь об этом! — кричит Кристина, сжимая мою руку.

— Моль, — повторяет Уилл. — Ты боишься моли?

— Нет, только кучи моли, — говорит она. — Как… рой моли. Повсюду. Все эти их ножки и тельца, и… — Она вздрагивает и трясет головой.

— Ужасающе, — говорит Уилл с напускной серьезностью. — Вот это моя девочка. Жесткая, как ватные шарики.

— Ой, да заткнись ты.

Внезапно микрофон визжит так громко, что мне приходится зажать уши руками. Я смотрю через всю комнату на Эрика, который стоит на одном из столов с микрофоном в руке и стучит по нему кончиками пальцев. После того, как постукивание прекращается, и толпа Бесстрашных успокаивается, Эрик откашливается и начинает:

— Мы здесь не сильны в речах. Красноречие для Эрудитов, — произносит он.

Толпа смеется. Интересно, знают ли они, что раньше он был Эрудитом, и, несмотря на все безрассудство и жестокость Бесстрашного, он похож на Эрудита больше, чем кто-либо еще. Если бы они знали, то не смеялись бы.

— Поэтому я не буду тянуть. Новый год, и у нас новая группа инициированных. И, соответственно, чуть меньше новых членов. Наши им поздравления.

При слове «поздравления» комната оживляется, но не аплодируя, а стуча кулаками по столам. Шум отдается дрожью в моей груди, и я ухмыляюсь.

— Мы верим в храбрость. Мы верим в принятие решений. Мы верим в свободу от страха и обретение знаний, как изгнать зло из нашего мира, чтобы добро могло процветать. Если вы тоже в это верите, добро пожаловать.

Даже если бы я не знала, что Эрик навряд ли верит хоть в одну из этих вещей, я все равно бы улыбалась… потому что я сама верю в них. Неважно, как сильно лидеры Бесстрашных развратили идеалы фракции, они все еще находят отклик во мне. Стук кулаков на этот раз сопровождается и криками.

— Завтра, в свой первый день в качестве членов фракции, наша десятка инициированных по очереди выберет себе профессии, в зависимости от их рейтинга, — произносит Эрик. — Понимаю, что именно рейтинг — то, чего все сейчас ждут с нетерпением. Он определяется по сумме трех результатов: первый — этап физической подготовки, второй — этап моделирования, и третий — финальный тест, пейзаж страха. Итоговый рейтинг появится на экране позади меня.

И как только он произносит последнее слово, имена начинают появляться на экране — почти таком же большом, как и сама стена.

Рядом с номером один моя фотография и имя «Трис». Тяжесть в груди исчезает. Я не понимала, что именно творится у меня внутри, пока это чувство не испарилось. Я улыбаюсь, странное покалывание проходит сквозь меня.

Первая.

Дивергент я или нет, но это фракция, которой я принадлежу. Я забываю о войне, забываю о смерти. Уилл заключает меня в свои медвежьи объятия. Я слышу смех, возгласы и крики. Кристина указывает на экран, ее глаза широко распахнуты и наполнены слезами.

1. Трис

2. Юрай

3. Линн

4. Марлен

5. Питер

Питер остается. Я подавляю вздох, а затем читаю оставшиеся имена.

6. Уилл

7. Кристина

Я улыбаюсь, Кристина оббегает стол, чтобы обнять меня. Я слишком отвлечена, чтобы возражать против такого проявления чувств. Кристина смеется. Кто-то хватает меня сзади и что-то кричит мне прямо в ухо. Юрай. Я не могу повернуться, поэтому лишь протягиваю руку назад и обхватываю его за плечи.

— Поздравляю! — кричу я.

— Ты сделала их! — орет он в ответ.

Он отпускает меня, смеясь, и бежит в толпу рожденных Бесстрашных. Я поворачиваюсь, чтобы снова посмотреть на экран. Скольжу взглядом вниз списка. Восьмую, девятую и десятую строчку занимают рожденные Бесстрашные, имена которых я едва знаю. Одиннадцатую и двенадцатую занимают Молли и Дрю. Они выбывают.

Дрю, пытавшийся убежать, когда Питер за горло держал меня над пропастью, и Молли, которая скармливала Эрудитам ложь о моем отце, теперь афракционеры. Это не совсем та победа, которую я хотела, но все же это победа.

Уилл и Кристина целуются, слишком сентиментально на мой взгляд. Все вокруг меня стучат кулаками. Затем я чувствую похлопывание по плечу и оборачиваюсь, чтобы увидеть Тобиаса, стоящего за мной. Я поднимаюсь, сияя.

— Как думаешь, если я обниму тебя, это будет слишком? — спрашивает он.

— Знаешь, — отвечаю я, — меня это не заботит.

Я встаю на цыпочки и прижимаюсь губами к его. Это лучший момент моей жизни.

Мгновение спустя Тобиас касается моей шеи на месте сделанного укола, и сразу же все встает на свои места. Как же я не додумалась до этого раньше! Первое: цветная сыворотка содержит передатчики. Второе: передатчики подсоединяют рассудок к программе моделирования. Третье: Эрудиты разработали сыворотку. Четвертое: Эрик и Макс заодно с Эрудитами.

Я прерываю поцелуй и широко распахнутыми глазами смотрю на Тобиаса.

— Трис? — смущенно спрашивает он.

Я трясу головой.

— Не сейчас.

Я имею в виду, не здесь. Не при Уилле и Кристине, стоящих в шаге от меня с разинутыми ртами, наверное, потому что я только что поцеловала Тобиаса, и не при шумной толпе вокруг нас. Но он должен знать, насколько это важно.

— Позже, — заканчиваю я. — Хорошо?

Он кивает. Даже не знаю, как буду объяснять это. Не знаю, что и думать по этому поводу. Но я точно знаю, как Эрудиты собираются заставить нас сражаться.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Я пытаюсь застать Тобиаса одного после оглашения рейтинга, но толпа инициированных и членов фракции огромна, и натиск их поздравлений уносит его прочь от меня.

Я решаю, ускользнуть из общей комнаты, когда все будут спать, и найти его, но пейзаж страха вымотал меня сильнее, чем я думала, так что довольно быстро я и сама отключаюсь.

Я просыпаюсь от скрипа матрасов и шарканья ног. В комнате слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но по мере того, как мои глаза привыкают к темноте, я могу разглядеть, как Кристина зашнуровывает свои ботинки. Я открываю рот, чтобы спросить, что она делает, но потом замечаю, что напротив меня Уилл надевает рубашку. Все проснулись, но молчат.

— Кристина, — шепчу я. Она не смотрит на меня, поэтому я хватаю ее за плечи и встряхиваю. — Кристина!

Она продолжает зашнуровывать ботинки. Мой желудок сжимается, когда я вижу ее лицо. Ее глаза открыты, но пусты, мышцы лица расслаблены. Она идет, но не видит куда, ее рот полуоткрыт, она не спит, но кажется спящей. И все остальные выглядят точно так же, как она.

— Уилл? — зову я, пересекая комнату.

Закончив одеваться, все посвященные выстраиваются в линию. Они колонной начинают выдвигаться из спальни. Я хватаю Уилла за руку, чтобы не дать ему выйти, но он двигается с безудержной силой. Я стискиваю зубы и держусь за него так крепко, как только могу, упираясь пятками в пол. А он просто тянет меня за собой. Они лунатики.

Я нащупываю свои ботинки. Я не могу остаться здесь одна. Второпях я застегиваю обувь, надеваю куртку и выбегаю из комнаты, быстро вставая в линию инициированных, приспосабливаясь к их темпу.

Мне требуется несколько минут, чтобы понять, что они двигаются в унисон, та же самая нога вперед, одинаковый взмах руки назад. Я подражаю им изо всех сил, но ритм незнаком мне. Мы идем к Яме, но как только подходим к входу, люди в начале строя поворачивают влево.

Макс стоит в холле, наблюдая за нами. Сердце стучит в моей груди, и я стараюсь смотреть как можно более рассеянно, сосредоточившись на ритме своих ног. Я напрягаюсь, потому что теряю его. Он заметит. Он заметит, что я не пустоголовая, как все остальные, и что-то плохое произойдет со мной. Я просто знаю это.

Темные глаза Макса скользят прямо по мне. Мы поднимаемся на лестничный пролет и идем в том же ритме через четыре коридора. Затем с площадки мы попадаем в огромную пещеру. Внутри толпа Бесстрашных. Кучи из чего-то черного лежат на столах. Мне не видно, что там, пока я слишком далеко от них.

Пистолеты. Ну конечно. Эрик сказал, что вчера каждому Бесстрашному была сделана инъекция. Так что, теперь вся фракция послушна, обучена убивать и с промытыми мозгами. Идеальные солдаты.

Я беру пистолет, кобуру и ремень, следуя за Уиллом, стоящим прямо передо мной. Я пытаюсь повторять все его движения, но не могу предугадать, что он собирается делать, поэтому я заканчиваю возиться позже, чем хотелось бы. Я стискиваю зубы. Я просто должна верить, что никто не наблюдает за мной.

Вооружившись, я следую за Уиллом и другими инициированными к выходу. Я не могу вести войну против Отречения, против моей семьи. Лучше я умру. Мой пейзаж страха доказал это.

Список вариантов дальнейших действий сужается, и я вижу лишь один способ. Я буду притворяться до тех пор, пока не доберусь до Отречения. Я спасу свою семью. И неважно, к чему это приведет.

Спокойствие распространяется по моему телу. Колонна инициированных переходит на темную площадку. Я не вижу ни Уилла перед собой, ни что-либо за ним. Моя нога ударяется обо что-то твердое, и я спотыкаюсь, выбросив руки вперед. Моя коленка ударяется обо что-то еще — ступенька.

Я выпрямляюсь, но я так напряжена, что зубы чуть ли не стучат. Они не видели этого. Слишком темно. Пожалуйста, пусть будет слишком темно.

Как только лестница поворачивает, свет попадает в пещеру, так что, я наконец снова вижу плечи Уилла перед собой. Я концентрируюсь на том, чтобы мой ритм совпадал с его, так как мы подходим к концу лестницы, проходя мимо еще одного лидера Бесстрашных.

Теперь я знаю лидеров Бесстрашных, потому что они единственные, кто не спит. Хм, ну, не единственные. Должно быть, я тоже не сплю из-за того, что я Дивергент. И раз я в таком состоянии, то и Тобиас тоже, если я не ошибаюсь на его счет. Я должна найти его.

Я стою рядом с железной дорогой в строе людей, который простирается так далеко, насколько зрение позволяет мне видеть. Поезд останавливается напротив нас, все вагоны открыты. Один за другим мои сотоварищи инициированные залезают в вагон перед нами.

Я не могу повернуть голову, чтобы найти в толпе Тобиаса, но все же осторожно бросаю взгляд в сторону. Лица слева от меня мне незнакомы, но я вижу высокого парня с короткими волосами в нескольких ярдах от меня.

Это может быть и не он, я не могу быть полностью уверена, но это единственный шанс, который у меня есть. Не знаю, как добраться до него, не привлекая внимания. Но я должна сделать это.

Вагон передо мной заполняется, и Уилл поворачивается к следующему. Я беру с него пример, но вместо того, чтобы остановиться там, где он, я проскальзываю на несколько шагов правее. Люди вокруг выше, чем я, они прикроют меня.

Я снова делаю шаг вправо, сжимая зубы. Слишком много движения. Они поймают меня. Пожалуйста, только не это.

В вагоне Бесстрашный с пустым выражением лица подает руку парню передо мной, тот автоматически принимает ее, словно робот. Я хватаюсь за следующую руку, даже не глядя, и поднимаюсь в вагон так изящно, как только могу. Я останавливаюсь посмотреть, кто помог мне.

На мгновение я резко моргаю, увидев, кто это. Тобиас. С таким же пустым выражением лица, как и у остальных. Я ошиблась? Он не Дивергент? Слезы жгут глаза, и я смаргиваю их, отвернувшись. Люди забиваются в вагон, мы стоим в четыре ряда плечом к плечу.

А потом происходит нечто такое, чего я совсем не ожидала: его пальцы сплетаются с моими, ладонь прижимается к моей. Тобиас держит меня за руку. Все мое тело оживает от поднявшейся в нем энергии. Я сжимаю его руку, он сжимает мою в ответ. Он не спит. Я была права.

Мне хочется взглянуть на него, но я заставляю себя стоять на месте и смотреть перед собой, так как поезд начинает движение. Тобиас медленно чертит круг на тыльной стороне моей ладони. Это должно успокоить меня, но вместо этого только расстраивает.

Мне нужно поговорить с ним. Мне нужно посмотреть на него.

Я не вижу, куда направляется поезд, девушка передо мной такая высокая, что я вижу лишь ее затылок и концентрируюсь на руке Тобиаса, держащей мою, слушая визг колес.

Не знаю, как долго я там стою, но, судя по тому, как ноет моя спина, должно быть, прошло немало времени. Поезд скрежещет, останавливаясь, а мое сердце бьется так сильно, что трудно дышать. Прямо перед тем как спрыгнуть с поезда, я замечаю, как Тобиас немного поворачивает голову в мою сторону, и смотрю на него.

Его взгляд тверд, и он произносит:

— Беги.

— Моя семья, — шепчу я в ответ.

Я снова смотрю перед собой и спрыгиваю с поезда, когда подходит моя очередь. Тобиас шагает передо мной. Я должна сосредоточиться на его затылке, но улицы, по которым я иду, так знакомы, что колонна Бесстрашных, за которой я следую, ускользает из моего сознания.

Я прохожу место, где каждые шесть месяцев мы с мамой покупали новую одежду для нашей семьи; остановку, где утром я ждала автобус, чтобы добраться до школы; потрескавшуюся полосу тротуара, на которой мы с Калебом играли, перепрыгивая через трещины.

Сейчас все выглядит по-другому. Здания пустые и темные. Дороги заполнены солдатами Бесстрашия, марширующими в едином ритме, кроме офицеров, стоящих через каждые сто ярдов, наблюдающих за нами или собирающихся в кучки, чтобы что-то обсудить.

Кажется, будто никто ничего не собирается делать. Неужели мы здесь действительно ради войны? Только пройдя полмили, я получаю ответ на этот вопрос. Я слышу какие-то хлопающие звуки. Я не вижу, откуда они раздаются, но чем дальше иду, тем громче и резче они становятся, пока я не узнаю в них звуки выстрелов.

Я сжимаю зубы. Я должна продолжать идти, должна смотреть прямо перед собой. Далеко впереди я вижу солдата Бесстрашия, толкающего на колени мужчину в серых одеждах. Я узнаю его, он член совета. Солдат выхватывает пистолет из кобуры и, даже не моргнув своими пустыми глазами, всаживает пулю в затылок мужчины. Солдат — обладатель волос с проседью. Это Тори.

Мои шаги чуть не сбиваются. Продолжай идти. Глаза жжет. Продолжай идти. Мы проходим мимо Тори и лежащего члена совета. Когда я переступаю через его руку, глаза наполняются слезами.

А затем солдаты впереди меня останавливаются, я поступаю так же. Я стою так неподвижно, как только могу, но все, чего я хочу, — это найти Джанин, Эрика и Макса и перестрелять их всех.

Мои руки нещадно трясутся, и я ничего не могу с этим поделать. Я быстро дышу через нос. Другой выстрел. Уголком левого глаза я вижу серое размытое пятно на тротуаре. Все Отреченные умрут, если это продолжится.

Солдаты Бесстрашия выполняют приказы без колебаний и без вопросов. Некоторые взрослые Отреченные, как и дети, согнаны к одному из близлежащих зданий. Куча одетых в черное солдат охраняют двери. Но лидеров Отречения я не вижу. Возможно, они уже мертвы.

Один за другим солдаты Бесстрашия передо мной выходят для выполнения того или иного приказа. Скоро лидеры заметят, что те приказы, которые получают все вокруг, до меня не доходят. Что тогда я буду делать?

— Невероятно, — проговаривает мужской голос справа от меня.

Я вижу клок длинных, сальных волос и серебряные серьги. Эрик. Он тычет пальцем в мою щеку, и я кое-как подавляю порыв стукнуть его по руке.

— Они действительно не видят нас? И не слышат? — раздается женский голос.

— О, они и видят, и слышат. Они просто не анализируют информацию, — объясняет Эрик. — Они получают команды от наших компьютеров в передатчиках, которые мы им ввели… — Он нажимает пальцами на место инъекции, чтобы показать женщине, где это. Стой неподвижно, твержу я себе. Неподвижно, неподвижно, неподвижно. — И выполняют их без сопротивления.

Эрик делает шаг в сторону и наклоняется к лицу Тобиаса, ухмыляясь.

— Вот это зрелище, — произносит он. — Легендарный Четыре. Никто и не вспомнит теперь, что я был вторым, не правда ли? Никто больше не спросит меня: «А каково это было, тренироваться с парнем, у которого только четыре страха?»

Эрик обнажает пистолет и прикладывает его к виску Тобиаса. Тяжелый стук моего сердца отдается в голове. Он не может выстрелить, он не посмеет. Эрик наклоняет голову.

— Как думаешь, кто-нибудь заметил бы, если бы он случайно был застрелен?

— Вперед, — скучающим голосом произносит женщина. Должно быть, она одна из лидеров Бесстрашных, раз может давать Эрику разрешение. — Сейчас он никто.

— Жаль, что ты просто не согласился на предложение Макса, Четыре. Но… тем хуже для тебя, — тихо произносит Эрик, вставляя пулю в магазин.

Мои легкие горят, я не дышу уже почти минуту. Краем глаза я вижу, как рука Тобиаса дергается, но моя ладонь уже на пистолете. Я приставляю дуло ко лбу Эрика.

Его глаза расширяются, а лицо становится каким-то вялым, на мгновение он выглядит так же, как спящие солдаты Бесстрашия.

Мой указательный палец на спусковом крючке.

— Убери пистолет от его головы, — говорю я.

— Ты не выстрелишь, — отвечает Эрик.

— Хм, интересное предположение.

Но я не могу убить его, не могу. Я стискиваю зубы и опускаю руку вниз, стреляя в его ногу. Он орет и хватается за раненную конечность обеими руками. Как только пистолет отведен от головы Тобиаса, он вытаскивает свой и стреляет в ногу подруги Эрика.

Я не жду, чтобы увидеть, попала ли в нее пуля. Хватаю Тобиаса за руку и бегу. Если добраться до переулка, то можно затеряться между зданий, и они нас не найдут. Всего двести ярдов. Я слышу топот ног позади, но не оборачиваюсь.

Тобиас хватает меня за руку, сжимает ее и тянет вперед. Это быстрее, чем я когда-либо бежала, быстрее, чем я могу бежать. Я спотыкаюсь. Слышу выстрел. Боль, резкая и внезапная, расходится от плеча, электрическими щупальцами выползает наружу. Крик застревает в горле, и я падаю, обдирая кожу на щеке об асфальт.

Приподнимая голову, я вижу колени Тобиаса у своего лица и ору:

— Беги!

Его голос, тихий и спокойный, отвечает:

— Нет.

Мгновенье спустя мы окружены. Тобиас помогает мне подняться, принимая мой вес на себя. Из-за боли мне сложно сфокусировать взгляд. Солдаты Бесстрашия окружают нас и направляют на нас пистолеты.

— Повстанцы Дивергент, — произносит Эрик, опираясь на одну ногу. Его лицо болезненно бледное. — Сдайте свое оружие.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Я наваливаюсь на Тобиаса. Дуло пистолета, прижатое к моей спине, толкает меня в передние двери главного корпуса Отречения — простое серое двухэтажное здание. Кровь стекает по боку. Я не боюсь того, что случится. Я слишком ослеплена болью, чтобы думать об этом.

Ствол пистолета подталкивает меня к двери, охраняемой двумя солдатами Бесстрашия. Мы с Тобиасом, пройдя через нее, оказываемся в простом офисе, где стоят только два пустых стула, стол и компьютер. Джанин сидит за столом и разговаривает по телефону.

— Ну, отправь тогда нескольких обратно на поезде. Он должен хорошо охраняться, это наиболее важная часть… Не могу говорить, должна идти.

Она захлопывает телефон и останавливает взгляд своих серых глаз на мне. Он напоминает мне расплавленную сталь.

— Повстанцы Дивергент, — докладывает один из Бесстрашных. Он, должно быть, лидер Бесстрашных или, возможно, новобранец, отстраненный от моделирования.

— Я вижу.

Она снимает очки, складывает их и кладет на стол. Вероятно, она носит их из-за тщеславия, а не по необходимости, потому что думает, что выглядит в них умнее… так говорит мой папа.

— Тебя, — она указывает на меня, — я ждала. Все эти неточности с твоими результатами теста насторожили меня с самого начала. Но тебя… — Она качает головой и переводит взгляд на Тобиаса. — Ты, Тобиас… или мне следует называть тебя Четыре? Ты смог ускользнуть от меня, — тихо произносит она. — Все, что касалось тебя, проверялось: результаты теста, моделирование инициированных. Все. Но, тем не менее, ты здесь. — Она сцепляет руки и кладет на них подбородок. — Может быть, ты сможешь объяснить мне, как тебе это удалось?

— Вы же у нас гениальная, — холодно отвечает он. — Почему бы вам самой не рассказать мне?

Ее губы расползаются в улыбке.

— Что ж, я думаю, ты и правда Отреченный. А твоя сущность Дивергент слабее. — Она широко улыбается. Будто ее это… забавляет.

Я стискиваю зубы и подумываю броситься через стол и придушить ее. Если бы у меня не было пули в плече, я бы так и сделала.

— Ваши дедуктивные способности просто ошеломляют, — выплевывает Тобиас. — Я благоговею пред ними. — Я искоса смотрю на него. Я почти забыла об этой его стороне… когда он скорее взорвется, чем просто ляжет и умрет. — Теперь, когда мы проверили ваш интеллект, вы, должно быть, хотите убить нас? — Тобиас закрывает глаза. — Вам ведь надо перестрелять еще столько лидеров Отречения.

Если высказывания Тобиаса и задевают Джанин, она этого не показывает. Она все время улыбается и стоит ровно и прямо. Она одета в синее платье до колен, которое обнажает участок кожи на животе.

Комната вращается, пока я пытаюсь сфокусировать взгляд на ее лице, и я встаю перед Тобиасом для поддержки. Он приобнимает меня за талию.

— Не глупи. К чему спешка? — беспечно отвечает она. — Вы оба здесь для чрезвычайно важной цели. Видите ли, то, что на Дивергент сыворотка не действует, удивило меня до глубины души, поэтому я решила это исправить. Я думала, что все уладила еще в прошлый раз, но, как видите, это не так. К счастью, у меня появилась новая партия для тестирования.

— Зачем?

У нее и лидеров Бесстрашных раньше не возникало проблем с убийством Дивергент. Что изменилось сейчас? Она ухмыляется мне.

— Я задавалась этим вопросом с тех пор, как начала проект Бесстрашия. — Она обходит стол, проводя по нему пальцем. — Почему из всех фракций больше всего Дивергент получается из безвольных, богобоязненных ничтожеств Отречения? Я не знала и до сих пор не знаю, почему именно так. И я, скорее всего, не проживу достаточно долго, чтобы выяснить это.

— Безвольные, — смеется Тобиас. — Это требует сильной воли, чтобы управлять моделированием, я проверял. Безвольность — это контроль над разумом армии, ведь вы не можете работать сами.

— Я не дура, — говорит Джанин. — Из фракции интеллектуалов не сделаешь армии. Мы устали пресмыкаться перед кучкой самодовольных идиотов, отвергающих богатство и прогресс, но мы не могли предпринять что-то в одиночку. А ваши лидеры были счастливы помочь мне, если я гарантирую им место в новом, улучшенном правительстве.

— Улучшенном, — фыркает Тобиас.

— Именно так, — повторяет Джанин. — Улучшенном, работающем, чтобы создать мир, в котором люди будут жить в богатстве, комфорте и процветании.

— За чей счет? — спрашиваю я, мой голос вялый и какой-то пустой. — Деньги… не появляются из ниоткуда.

— Сейчас афракционеры истощают наши ресурсы, — отвечает Джанин. — Как и Отреченные. Я уверена, то, что останется от вашей бывшей фракции, вольется в армию Бесстрашных, Искренность будет сотрудничать, и мы, наконец, сможем жить в достатке.

Вольется в армию Бесстрашных. Я знаю, что это значит. Она хочет и их контролировать. Она хочет, чтобы каждым можно было легко распоряжаться, чтобы все были гибкими и легкоуправляемыми.

— Жить в достатке, — горько повторяет Тобиас. Он повышает голос. — Не ошибитесь. Вы не доживете до того дня, вы…

— Возможно, если бы ты смог контролировать свой темперамент, — говорит Джанин, ее слова резко обрывают Тобиаса, — ты бы, для начала, не попал бы вот в такую ситуацию, Тобиас.

— Я в этой ситуации из-за вас, — перебивает он ее. — И вы напали на невинных людей.

— Невинных, — Джанин смеется. — Я нахожу довольно забавным слышать эти слова от тебя. Я ждала именно сына Маркуса, чтобы понять, что не все люди невинны. — Она садится на край стола, ее юбка поднимается выше колен, ее колготки усыпаны затяжками. — Ты можешь искренне сказать, что не был бы счастлив, узнав, что твой отец убит во время нападения?

— Нет, — проговаривает Тобиас сквозь сжатые зубы. — Но, по крайней мере, его зло не было связано с манипулированием всей фракцией и систематическими убийствами каждого политического лидера здесь.

Они смотрят друг на друга несколько мгновений, достаточно долго, чтобы заставить меня напрячься, а потом Джанин откашливается.

— Я собиралась сказать, — продолжает она, — что вскоре десяткам Отреченных и их маленьким детям придется стать моей головной болью, потому что для меня не слишком хорошо то, что большое количество Дивергент, вроде вас, не управляются моделированием. — Она встает и делает несколько шагов влево, сложив руки перед собой. Ее ногти, как и мои, обкусаны до крови. — Таким образом, мне необходимо разработать новую форму моделирования, от которой нет защиты. Я должна проверить свои предположения. Для этого вы и пригодитесь.

Она отходит на несколько шагов вправо.

— Вы правы, говоря, что вы не безвольны. Я не могу контролировать вас полностью. Но кое-что я все-таки могу.

Она останавливается и поворачивается, чтобы посмотреть на нас. Я прислоняюсь виском к плечу Тобиаса. Кровь стекает по моей спине. Боль не прекращалась в течение последних нескольких минут, так что, я привыкла к ней, как человек привыкает к воплю сирены, если тот долго не заканчивается.

Джанин сжимает свои ладони вместе. Я не вижу того, чего ожидаю: ни злого ликования в ее глазах, ни даже намека на садизм. Она, скорее, машина, чем маньяк. Она видит проблемы и решения, основанные на данных, собранных ею.

Отречение стояло на ее пути к власти, так что, она нашла способ устранить эту проблему. У нее не было армии, и она нашла ее в лице Бесстрашия. Она знала, что ей что-то потребуется, чтобы управлять большой группой людей и при этом самой оставаться в безопасности, поэтому она придумала сыворотки и передатчики.

Дивергент — еще одна проблема, которую ей надо уладить, и это именно то, что делает ее такой ужасной… она достаточно умна, чтобы решить все, что угодно, даже проблему нашего существования.

— Я могу контролировать то, что вы видите и слышите, — произносит она. — Я создала новую сыворотку, которая будет подавлять и вашу волю. Те, кто отказываются принять наше лидерство, должны держаться под контролем.

Держаться под контролем… Или быть лишенными собственной воли. У нее есть дар красиво говорить.

— Ты будешь первым испытуемым, Тобиас. Ты же, Беатрис… — Она улыбается. — Ты слишком ранена, чтобы быть полезной для меня, поэтому наша встреча закончится твоей казнью.

Я стараюсь скрыть дрожь, пробирающую меня при слове «казнь». Мое плечо горит от боли, я смотрю на Тобиаса. Мне трудно сдержать слезы, когда я вижу ужас в его огромных темных глазах.

— Нет, — говорит Тобиас. Его голос дрожит, но взгляд суров, он качает головой. — Я предпочитаю умереть.

— Боюсь, у тебя нет особого выбора в этом вопросе, — мягко говорит Джанин.

Тобиас берет мое лицо в свои ладони и целует меня, надавливая своими губами на мои. Я забываю о своей боли и ужасе близящейся смерти, и на мгновение я благодарна за то, что этот поцелуй будет последним, что я запомню перед концом.

Затем он отпускает меня, и я вынуждена опереться на стену для поддержки. Единственное, что предвещает то, что он собирается сделать в следующий момент, — напряжение в его мышцах. Тобиас делает выпад через стол и хватает Джанин за горло.

Бесстрашный охранник кидается на него, держа наготове оружие, и я кричу. Требуется двое Бесстрашных солдат, чтобы оттащить Тобиаса от Джанин и бросить его на землю. Один из солдат прижимает Тобиаса лицом к ковру, ставя колени ему на плечи и заламывая руки за спину. Я делаю выпад в их сторону, и еще один охранник прижимает меня за плечи к стене. Я слаба от потери крови и слишком маленькая.

Джанин опирается на стол, задыхаясь. Она потирает горло с ярко-красными следами пальцев Тобиаса на нем. Не важно, что она кажется машиной, она все еще человек. В ее глазах стоят слезы, пока она достает коробку из стола, демонстрируя нам набор игл и шприцов. По-прежнему тяжело дыша, она несет их к Тобиасу.

Тобиас стискивает зубы и бьет одного из охранников локтем в лицо. Солдат направляет пистолет на Тобиаса, а Джанин вставляет иглу в его шею. Он поникает.

Я издаю какой-то звук, не рыдание и не крик, а хрип. Я слышу его, словно он идет от кого-то другого.

— Поднимите его, — говорит Джанин скрипучим голосом.

Охранники встают вместе с Тобиасом. Он выглядит не так, как спящие Бесстрашные солдаты, его глаза насторожены. В течение нескольких секунд он осматривается, словно обескуражен тем, что видит.

— Тобиас, — говорю я. — Тобиас!

— Он не узнает тебя, — произносит Джанин.

Тобиас оглядывается через плечо. Его глаза сужаются, и он начинает идти ко мне… быстро. Прежде чем охранники успевают его остановить, он сжимает мое горло своими пальцами. Я задыхаюсь, мое лицо горит от притока крови.

— Моделирование управляет им, — говорит Джанин. Я едва ли могу слышать ее из-за стука в ушах. — Изменяет то, что он видит… Из-за этого он путает врагов и друзей.

Один из солдат оттаскивает Тобиаса от меня. Я ахаю, с трудом наполняя свои легкие воздухом. Его больше нет. Он под контролем моделирования, и теперь будет убивать людей, тех самых, которых пару минут назад он назвал невинными. Убив его, Джанин бы навредила гораздо меньше.

— Преимущества данной версии моделирования, — говорит она, глаза ее горят, — в том, что он может действовать самостоятельно, и, следовательно, значительно более эффективен, чем бездумные солдаты. — Она смотрит на охранника, оттащившего Тобиаса. Тобиас борется с ним, его мышцы напряжены, взгляд направлен на меня, но он не видит меня… не так, как раньше.

— Отведите его в комнату контроля. Нам необходим человек, который будет следить там за всем, а насколько я помню, он как раз там работал. — Джанин складывает ладони вместе перед собой. — А ее отведите в комнату Б-13, — продолжает она.

Она взмахивает рукой, чтобы указать на меня. Этот взмах — команда для моей казни, а для нее — всего лишь переход от одного пункта в списке задач к другому, лишь логическое продолжение пути, намеченного ею.

Она бесчувственно следит за тем, как два Бесстрашных солдата вытаскивают меня из комнаты. Они тянут меня по коридору. Я ощущаю свое оцепенение, но внутри меня все кричит и сопротивляется. Я кусаю руку, принадлежащую Бесстрашному справа от меня, и улыбаюсь, чувствуя вкус его крови.

Затем он ударяет меня, и все вокруг исчезает.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Я просыпаюсь в темноте, прижатая к твердому углу. Пол подо мной гладкий и холодный. Я прикасаюсь руками к пульсирующей голове: по ним что-то течет. Красное… кровь. Когда я опускаю руку, локоть ударяется в стену. Где я? Надо мной мерцает свет. Синяя лампа горит тускло. Я вижу стены вокруг и свою тень напротив.

Маленькая комната, без окон и с бетонными стенами, и я в ней одна. Ну, почти — небольшая видеокамера укреплена на одной из стен. Я вижу небольшое отверстие у своих ног. Подключенные к нему трубки в углу комнаты представляют собой огромный бак. Дрожь начинается от кончиков моих пальцев и распространяется вверх по рукам, и вскоре все мое тело трясет. На этот раз я не в моделировании.

Моя правая рука онемела. Когда я заставляю себя выйти из угла, я вижу лужу крови на том месте, где я сидела. Я не могу сейчас паниковать. Я стою, прислонившись к стене, и дышу. Самое худшее, что может сейчас со мной случится, я утону в этом баке. Я прислоняюсь лбом к стеклу и начинаю смеяться. Это худшее, что я могу себе представить. Мой смех переходит в рыдания.

Если я откажусь сдаваться, то буду выглядеть храброй для тех, кто смотрит на меня через камеру, но иногда смелостью является не сопротивление, а готовность встретить грядущую смерть лицом к лицу. Я прислоняюсь к стеклу. Я не боюсь смерти, но я хотела бы умереть по-другому, умереть иначе.

Лучше кричать, чем плакать, поэтому я ору, ударяя пятками по стеклянной стене перед собой. Ноги отскакивают, но я продолжаю лупить по стеклу каблуками. Я ударяю снова, и снова, и снова, а затем отступаю, упираясь левым плечом в стену. Мое поврежденное правое плечо горит, словно в нем застряла раскаленная кочерга.

Вода заполняет нижнюю часть бака. Видеокамера означает, что они следят за мной… Нет, изучают меня, так, как могут только Эрудиты. Они хотят убедиться, что моя реакция соответствует той, что была у меня в моделировании. Они хотят доказать, что я трусиха.

Я раскрываю сжатые в кулаки ладони и опускаю руки. Я не трусиха. Я поднимаю голову и смотрю в камеру перед собой. Если я сосредоточусь на дыхании, то смогу забыть, что скоро умру. Я смотрю на камеру до тех пор, пока она не становится единственным, что я вижу.

Вода щекочет мои лодыжки, затем икры, а потом и бедра. Она поднимается по моим рукам. Я вдыхаю. Я выдыхаю. Вода мягкая, будто шелк. Я вдыхаю. Вода промоет мои раны. Я выдыхаю.

Мама погружала меня в воду, когда я была ребенком, чтобы крестить. Давно я не вспоминала о Боге, но я думаю о нем сейчас. Это естественно. И внезапно я рада, что выстрелила в ногу Эрика, а не в голову.

Мое тело скрывает вода. Вместо того чтобы лупить ногами по стеклу, я набираю в легкие побольше воздуха и опускаюсь на дно. Вода заполняет мои уши. Я чувствую ее движение по лицу. Я обдумываю, не запустить ли воду в легкие, ведь от этого я умру быстрее, но не могу заставить себя так поступить.

Из моего рта выходят пузыри. Расслабься. Я закрываю глаза. Мои легкие горят. Я поднимаю руку вверх. Позволяю воде взять меня в свои шелковые объятия.

Когда я была маленькая, папа часто держал меня над головой и бежал, так, что я ощущала себя, словно в полете. Я вспоминаю, как воздух скользил по моему телу, и перестаю бояться.

Я открываю глаза. Передо мной стоит темная фигура. Должно быть, я весьма близка к смерти, раз мне уже что-то мерещится. Боль пронзает мои легкие. Задыхаться неприятно.

Кто-то помещает ладонь на стекло передо мной, и на мгновение сквозь воду я вижу размытое лицо своей матери. Я слышу взрыв и треск стекла. Вода выливается из верхней части бака, и он разделяется на две части.

Я отворачиваюсь в тот момент, когда стекло разбивается и вода с силой ударяет мне в лицо. Я ахаю, заглатывая воду вместе с воздухом, кашляю и снова с трудом дышу в руках моей матери. Я слышу ее голос.

— Беатрис, — говорит она. — Беатрис, нам надо бежать.

Она перекидывает мою руку через свои плечи и поднимает меня на ноги. Она одета, как моя мама, и выглядит, как моя мама, но она держит пистолет, и этот решительный взгляд в ее глазах мне незнаком.

Я, спотыкаясь, шагаю рядом с ней по разбитому стеклу и выхожу сквозь открытую дверь. Мертвые Бесстрашные охранники лежат прямо перед ней. Мои ноги все скользят и скользят по плитке, пока мы идем так быстро, как я могу.

Когда мы заворачиваем за угол, мама стреляет в двух охранников, стоящих у стены. И тому, и другому пули попадают в голову, и они падают на пол. Мама прислоняет меня к стене и снимает серую куртку. Под ней только безрукавка. Когда она поднимает руку, я вижу край татуировки у нее подмышкой. Неудивительно, что она никогда не переодевалась рядом со мной.

— Мам, — говорю я напряженным голосом. — Ты была Бесстрашной.

— Да, — отвечает она, улыбаясь. Она делает повязку на мою руку из своей куртки, закрепляя рукава у меня на шее. — И сегодня мне это здорово помогло. Твой отец, Калеб и некоторые Отреченные прячутся в подвале на пересечении Северной и Файерфилд. Нам надо добраться до них.

Я внимательно смотрю на нее. Я сидела рядом с ней за кухонным столом два раза в день в течение шестнадцати лет и ни разу даже не задумалась над тем, что она могла быть не рожденной Отреченной. Насколько хорошо я на самом деле знаю свою маму?

— У нас еще будет время для вопросов, — говорит она.

Мама приподнимает свою футболку и достает еще один пистолет из-за пояса брюк, протягивая его мне. А затем она касается моей щеки.

— Нам надо идти.

Она бежит к концу коридора, и я спешу за ней. Мы находимся в подвале Центра Отреченния. Мама работала здесь, сколько я себя помню, поэтому я не удивляюсь, когда она беспрепятственно ведет меня темными коридорами до сырой лестницы и выводит наружу.

Скольких Бесстрашных охранников она перестреляла, пока не нашла меня?

— Как ты узнала, где меня искать? — спрашиваю я.

— Я следила за поездами с того самого момента, как началась атака, — отвечает она, оглядываясь на меня через плечо. — Я не знала, что буду делать, когда найду тебя. Но единственное, чего я хотела, — спасти тебя.

Мое горло перехватывает.

— Но я предела вас. Ушла.

— Ты моя дочь. Фракции меня не волнуют. — Она качает головой. — Ты только посмотри, куда они нас привели. Люди не могут быть всегда только хорошими, рано или поздно плохие вещи возвращаются, и все начинается сначала.

Она останавливается на перекрестке. Я знаю, что сейчас не время для разговоров. Но есть кое-что, что мне необходимо понять.

— Мам, как ты узнала про Дивергент? — спрашиваю я.

— Про что? Почему…

Она открывает магазин пистолета. Посмотрев, сколько пуль осталось, мама вынимает несколько из кармана и перезаряжает оружие. Я узнаю это выражение лица, такое же, как когда она вставляет нитку в иголку.

— Я знаю, потому что я одна из них, — говорит она, вставляя пули на место. — Со мной ничего не случилось, потому что моя мама была одним из Бесстрашных лидеров. В День Выбора она сказала мне оставить нашу фракцию и найти более безопасную. Я выбрала Отречение. — Она убирает оставшуюся пулю в карман и распрямляется. — Но я хотела, чтобы ты сделала свой выбор самостоятельно.

— Не понимаю, чем мы так сильно угрожаем лидерам?

— Каждая фракция обязывает своих членов думать и действовать определенным образом. И большинство людей так и делает. Для большинства не составляет труда научиться определенному образу мышления и оставаться такими всегда. — Она прикасается к моему неповрежденному плечу и улыбается. — Но наши умы могут разойтись в десятках различных направлений. Мы не можем ограничиться одним способом мышления, и это пугает наших лидеров. Это означает, что нас нельзя контролировать. И это означает, что, что бы они ни делали, мы всегда будем для них проблемой.

Я чувствую, словно кто-то вдохнул свежего воздуха мне в легкие. Я Отреченная. Я Бесстрашная. Я Девиргент. И меня нельзя контролировать.

— А вот и они, — говорит мама, глядя за угол. Я оглядываюсь и вижу несколько Бесстрашных с оружием, двигающихся в одном ритме и направляющихся к нам. Мама оборачивается. Далеко за нами другая группа Бесстрашных так же ритмично бежит по улице в нашу сторону.

Она хватает меня за руку и смотрит мне в глаза. Я наблюдаю за ее длинными ресницами, пока она моргает. Хотела бы я, чтобы у меня было хоть что-то от нее в моем маленьком некрасивом лице. Но, по крайней мере, у меня есть что-то от нее в моем мозгу.

— Беги к своему отцу и брату. По аллее направо, вниз и в подвал. Сначала постучи дважды, затем трижды, а потом шесть раз.

Она берет мои щеки в ладони. Руки у нее холодные с грубой кожей.

— Я собираюсь отвлечь их. А ты должна бежать, так быстро, как только сможешь.

— Нет. — Я качаю головой. — Я никуда не пойду без тебя.

Мама улыбается.

— Ты храбрая, Беатрис. Я люблю тебя.

Я чувствую ее губы у себя на лбу, а затем она выбегает на середину улицы. Она поднимает свой пистолет над головой и трижды стреляет в воздух. Бесстрашные начинают бежать.

Я несусь через улицу в переулок. Пока я бегу, я оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто из Бесстрашных не гонится за мной. Но моя мама окружена охранниками, и они слишком сосредоточены на ней, чтобы обратить внимание на меня.

Я чуть не сворачиваю себе голову, когда слышу их выстрелы. Мои ноги сбиваются и останавливаются. Мама застывает, ее спина выгибается. Кровь хлещет из раны на животе, окрашивая рубашку в малиновый цвет. Пятно крови расплывается и по плечу.

Я моргаю, пытаясь избавиться от красных пятен у себя перед глазами. Я снова моргаю и вижу ее улыбку, когда она собирает мои волосы.

Сначала она падает на колени, опираясь руками по обе стороны от себя, а затем боком на тротуар, словно тряпичная кукла. Она лежит неподвижно и бездыханно. Я зажимаю рот рукой и кричу в ладонь. Мои щеки горячие и мокрые от слез, я даже не почувствовала, когда начала плакать.

Кровь во мне желает вернуться, она принадлежит ей, но в голове я слышу, как она говорит мне, чтобы я бежала. Что я храбрая. Боль пронзает меня, как будто все, что у меня было, исчезло, весь мой мир теперь разрушен. Тротуар царапает мои колени. Если я лягу сейчас, все будет кончено. Может быть, Эрик был прав, что, выбрав смерть, человек собирается исследовать новое, неизведанное место.

Я чувствую, как Тобиас убирает мои волосы назад перед первым моделированием. Я слышу, как он говорит мне быть храброй. Я слышу, как моя мама говорит мне быть храброй.

Бесстрашные солдаты поворачиваются, как будто их заставляют двигаться мои мысли. Каким-то образом я встаю и начинаю бежать.

Я храбрая.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Три Бесстрашных солдата преследуют меня. Они бегут в одном ритме, и их шаги гулко раздаются по аллее. Один из них стреляет, и я бросаюсь вниз, оцарапывая ладони о землю. Пуля ударяется о кирпичную стену справа от меня и части кирпича разлетаются вокруг.

Я бросаюсь за угол и вставляю пулю в магазин пистолета. Они убили мою мать. Я направляю оружие в сторону аллеи и, не глядя, стреляю. На самом деле, это сделали не они, но это неважно… не может быть важным, это просто, как сама смерть.

Теперь уже слышны шаги только одного человека. Я держу пистолет двумя руками и стою в конце аллеи, целясь в солдата Бесстрашных. Мой палец нажимает на курок, но не так сильно, чтобы выстрелить.

Мужчина, бегущий ко мне, на самом деле не мужчина. Это парень. Парень с растрепанными волосами и складкой между бровей. Уилл. С пустыми, бессмысленными глазами. Но все еще Уилл. Он прекращает бежать, замечая меня. Через мгновение я вижу его палец на курке. И я стреляю. Мои глаза закрыты. Я не могу дышать. Пуля попадает ему в голову. Я знаю это, потому что именно туда я целилась. Зажмуриваясь, я разворачиваюсь и, спотыкаясь, выбегаю из аллеи.

Северная и Фэрфилд. Я должна взглянуть на табличку с названием улицы, чтобы понять, где я, но я не могу прочитать ее, все вокруг размыто. Я моргаю несколько раз. Я стою всего в нескольких метрах от здания, в котором находится то, что осталось от моей семьи.

Я опускаюсь на колени у двери. Тобиас сказал бы, что очень глупо с моей стороны издавать хоть какой-то шум. Это может привлечь солдат из Бесстрашия. Я прижимаюсь лбом к стене и кричу. Через несколько секунд я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить звук, и кричу снова, крик превращается в рыдание.

Пистолет ударяется о землю. Я все еще вижу Уилла. Он улыбается в моей памяти. Его губы. Прямые зубы. Свет в глазах. Смех, поддразнивание. В моей памяти он более живой, чем я сейчас. Это было… Или он, или я. Я выбрала себя. Но теперь я такая же мертвая.

Я стучу в дверь — дважды, затем трижды, потом шесть раз — так, как говорила мне мама. Я вытираю слезы с лица. Это первый раз, когда я увижу отца с тех пор, как оставила его, и я не хочу чтобы он увидел меня сломленной и рыдающей.

Двери открываются, в дверном проеме стоит Калеб. Его вид шокирует меня. Он смотрит на меня несколько секунд, а затем резко обнимает меня, его рука давит на рану на моем плече. Я закусываю губу, чтобы не закричать, но у меня все равно вырывается стон, и Калеб отступает назад.

— Беатрис. О Боже, ты ранена?

— Давай зайдем внутрь, — слабо говорю я.

Он проводит пальцем под своими глазами, вытирая влагу. Дверь за нами закрывается. В комнате тускло, но я вижу знакомые лица бывших соседей и одноклассников, коллег моего отца. Моего отца, который уставился на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Маркуса. Его вид приносит боль… Тобиас… Нет. Я не буду этого делать, не буду думать о нем.

— Как ты узнала об этом месте? — спрашивает Калеб. — Мама тебя нашла?

Я киваю. О маме я думать тоже не хочу.

— Мое плечо, — говорю я.

Теперь, когда я в безопасности, адреналин, который заставлял меня двигаться, исчезает, и боль усиливается. Я опускаюсь на колени. Вода капает с моей одежды на цементный пол. Рыдания поднимаются во мне, отчаянно нуждающиеся в выходе, но я душу их на корню.

Женщина по имени Тесса, которая жила вниз по улице от нас, выкатывает откуда-то больничную койку. Она была замужем за членом совета, но я не вижу его здесь. Наверное, он мертв. Кто-то переносит лампу из одного угла в другой, и теперь у нас есть свет. Калеб достает аптечку, и Сьюзен приносит мне бутылку воды. Нет лучшего места для нуждающегося в помощи, чем комната, полная Отреченных.

Я смотрю на Калеба. Он снова носит серый. Тот образ, который я видела у него в корпусе Эрудитов, теперь похож на сон. Мой отец подходит ко мне, перекидывает мою руку через свое плечо и помогает пересечь комнату.

— Почему ты мокрая? — спрашивает Калеб.

— Они пытались меня утопить, — отвечаю я. — А почему ты здесь?

— Я сделал то, что ты сказала… что сказала мама. Я исследовал сыворотку моделирования и выяснил, что Джанин ведет работу над созданием передатчиков дальнего действия для сыворотки, таким образом, ее сигнал мог простираться дальше, это привело меня к информации об Эрудиции и Бесстрашии… так или иначе, я выбыл из инициации, когда понял, что происходит. Я бы тебя предупредил, но было уже поздно, — говорит он. — Я теперь афракционер.

— Нет, — твердо говорит отец. — Ты с нами.

Я встаю коленями на койку, и Калеб отрезает кусок моей рубашки на плече медицинскими ножницами. Он откидывает лоскут и замечает сначала мою татуировку Отреченной на правом плече, а затем и трех птиц на ключице. И Калеб, и отец смотрят на оба рисунка с одинаково шокированными выражениями лиц, но ничего не говорят.

Я ложусь на живот. Калеб сжимает мою ладонь, пока отец достает из аптечки антисептик.

— А ты раньше вытаскивал из кого-нибудь пули? — спрашиваю я, истерически посмеиваясь.

— Некоторые вещи, о которых я знаю, могут удивить тебя, — отвечает он.

Много чего в моих родителях может удивить меня. Я думаю о татуировке матери и закусываю губу.

— Будет больно, — говорит он.

Я не вижу, как входит нож, но я чувствую это. Боль распространяется по моему телу, и я кричу сквозь стиснутые зубы, сжимая руку Калеба. Сквозь крик я слышу, как отец просит меня расслабить спину. Слезы бегут из уголков моих глаз, и я делаю, как он велит. Опять возвращается боль, и я чувствую нож, движущийся под моей кожей. Я все еще кричу.

— Вытащил, — говорит он и со звоном роняет что-то на пол. Калеб смотрит на отца, затем на меня и вдруг смеется. Я не слышала его смех так долго, что этот звук заставляет меня заплакать.

— Что смешного? — говорю я, всхлипывая.

— Не думал, что снова увижу нас вместе, — произносит он.

Мой отец очищает кожу вокруг моей раны чем-то холодным.

— Теперь пора зашивать, — говорит он.

Я киваю. Он вставляет нитку в иголку, будто делал это тысячу раз.

— Раз, — говорит он. — Два… три.

Я сжимаю зубы и в этот раз сижу молча. По сравнению со всем, что мне пришлось сегодня пережить: пулевое ранение, вода в легких, то, как мне вынимали пулю, потеря мамы и Тобиаса… Эта боль — ничто.

Отец заканчивает сшивать рану, делает последний стежок и обрезает нить, а затем накрывает результат своей работы повязкой. Калеб помогает мне сесть и, снимая через голову одну из двух своих рубашек, ту, что с длинными рукавами, протягивает ее мне.

Папа помогает мне просунуть правую руку в рукав, а дальше я уже справляюсь сама. Рубашка мешковата и пахнет свежестью, пахнет Калебом.

— Итак, — тихо говорит отец. — Где твоя мать?

Я смотрю вниз. Я не хочу приносить такие вести. И, в первую очередь, я вообще не хочу, чтобы такие вести у меня были.

— Она погибла, — говорю я. — Она спасла меня.

Калеб закрывает глаза и делает глубокий вдох. На мгновение отец выглядит пораженным, а затем берет себя в руки и, пряча блестящие глаза, кивает.

— Это хорошо, — говорит он напряженно. — Хорошая смерть.

Если я сейчас заговорю, я сломаюсь, а я не могу себе этого позволить. Так что я просто киваю. Эрик назвал самоубийство Ала храбрым, но он был не прав. Смерть моей матери была храброй. Я вспоминаю, какой спокойной она была, какой уверенной. Смело не то, что она умерла за меня, а то, что она сделала это, не крича об этом, без сомнений, как будто не рассматривала других вариантов.

Отец помогает мне встать. Время повернуться к остальным в комнате. Моя мама велела мне спасти их. Из-за этого и из-за того, что я Бесстрашная, моя обязанность возглавить их. Я понятия не имею, как нести это бремя.

Маркус встает. Воспоминание о том, как он ударяет по моей руке ремнем, приходит мне в голову, когда я вижу его, и внутри у меня все сжимается.

— Мы здесь в безопасности временно, — констатирует Маркус очевидный факт. — Нам нужно выбраться из города. Лучшим вариантом будет отправиться к Дружелюбию в надежде, что они возьмут нас к себе. Ты знаешь что-нибудь о стратегии Бесстрашных, Беатрис? Закончат они атаку после ночи?

— Это стратегия не Бесстрашных, — отвечаю я. — За всем этим стоят Эрудиты. И не в том смысле, что они просто отдают приказы.

— Не отдают приказы? — спрашивает папа. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — поясняю я, — что девяносто процентов Бесстрашных сейчас, словно лунатики. Они в моделировании и не понимают, что делают. Единственное, почему я не такая, как они, потому что я… — Я спотыкаюсь на этом слове. — Контроль над разумом не влияет на меня.

— Контроль над разумом? То есть, они не понимают, что прямо сейчас убивают людей? — спрашивает папа, округляя глаза.

— Именно.

— Это… ужасно… — Маркус качает головой. Его сочувственный тон меня не впечатляет. — Проснуться и осознать, что натворил…

В комнате становится тихо, наверное, все Отреченные представляют себя на месте Бесстрашных солдат. И именно тогда до меня доходит.

— Мы должны разбудить их, — говорю я.

— Что? — спрашивает Маркус.

— Если мы разбудим Бесстрашных, они, скорее всего, поднимут восстание, — объясняю я. — У Эрудитов не будет армии. Отреченные прекратят умирать. Все будет кончено.

— Это будет непросто, — говорит отец. — Даже без помощи Бесстрашных Эрудиты найдут способ для…

— И как мы должны их разбудить? — спрашивает Маркус.

— Мы найдем компьютеры, управляющие моделированием, и выведем их из строя, — объясняю я. — Программу.

— Проще сказать, чем сделать, — говорит Калеб. — Они могут быть где угодно. Мы не можем просто заявиться в штаб Эрудиции и начать там что-то выискивать.

— Это… — хмурюсь я.

Джанин… Джанин говорила о чем-то важном, когда нас с Тобиасом привели к ней в офис, о чем-то настолько важном, что она была вынуждена сразу повесить трубку.

«Нельзя просто оставить их без защиты».

А после того, как она ввела Тобиасу сыворотку, она отправила его в комнату контроля. В диспетчерскую. Диспетчерская, где Тобиас когда-то работал. С Бесстрашными, охраняющими мониторы. И компьютерами Бесстрашных.

— Это в штабе Бесстрашния, — говорю я. — В этом есть смысл. Именно там хранятся все данные о Бесстрашных, почему бы не контролировать их оттуда?

Я только сейчас поняла, что рассказала им. Вчера я практически стала Бесстрашной, но на самом деле я не чувствую себя такой. Но я и не Отреченная тоже. Думаю, я та, кем и была всегда. Не Бесстрашная, не Отреченная, не афракционер. Дивергент.

— Ты уверена? — спрашивает отец.

— Это лишь предположения, основанные на той информации, которая у меня есть, — отвечаю я. — И это лучшая из теорий, пришедших мне в голову.

— Тогда нам необходимо решить, кто идет туда, а кто направляется к Дружелюбию, — говорит папа. — Какая помощь тебе нужна, Беатрис?

Вопрос оглушает меня, как и выражение его лица. Он смотрит на меня, как на равную. Он говорит со мной, как с равной. Либо он воспринимает меня, как взрослую, либо смирился, что я больше не его дочь. Последнее более вероятно… И оно же больнее.

— Мне нужны все люди, которые умеют и будут стрелять, — говорю я, — и не боятся высоты.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Силы Эрудитов и Бесстрашных сосредоточены в секторе Отреченных, поэтому, если мы убежим из него, мы вряд ли столкнемся с большими сложностями.

Я все еще не решила, кто пойдет со мной. Очевидным выбором является Калеб, поскольку он знает больше всех о планах Эрудиции. Маркус, несмотря на мои протесты, утверждает, что он пойдет, потому что хорошо разбирается в компьютерах. А отец ведет себя так, словно его участие даже не обсуждается.

Несколько секунд я смотрю, как остальные бегут в противоположном направлении… в сторону безопасности, к Дружелюбию… а потом поворачиваюсь к городу, к войне. Мы стоим рядом с железнодорожными путями, по которым мы отправимся к опасности.

— Который час? — спрашиваю я у Калеба.

Он смотрит на часы.

— Три двенадцать.

— Поезд должен быть здесь в любую секунду, — говорю я.

— Он остановится? — спрашивает меня брат.

Я качаю головой.

— В городе он замедляется. Мы будем бежать за вагоном несколько футов, а потом заберемся внутрь.

Запрыгивание в поезд теперь, естественно, кажется мне нетрудным. Для остальных это будет не так просто, но это не может остановить нас. Я смотрю через левое плечо и вижу светящиеся золотом фары на фоне серого здания и дороги.

Я подпрыгиваю в нетерпении, огни становятся все больше и больше, и вот уже поезд скользит передо мной. Я начинаю бежать. Когда я вижу открытый вагон, я увеличиваю свою скорость, прыгаю и хватаю ручку слева, заскакивая внутрь.

Калеб тоже прыгает, с трудом приземляется и, перекатываясь, встает, чтобы помочь Маркусу. Мой отец, заскакивая, падает на живот и втягивает ноги за собой. Он отходит от двери, а я так и стою на краю, держась за поручень и наблюдая за городом.

Если бы я была Джанин, я бы отправила большинство солдат Бесстрашия к главному входу Ямы, за пределы стеклянного здания. Нам было бы разумнее пройти через черный ход, тот, который требует прыжка с крыши.

— Полагаю, сейчас ты жалеешь, что выбрала Бесстрашие, — произносит Маркус.

Я удивлена, что этот вопрос идет не от моего отца, но тот, как и я, смотрит на город. Поезд проезжает мимо зданий Эрудиции, в которых теперь огни не горят. Они выглядят мирными с такого расстояния, и там внутри, возможно, так оно и есть. Так далеко от войны и осознания того, что они натворили.

Я качаю головой.

— Даже после того, как лидеры твоей фракции решили принять участие в заговоре с целью свержения правительства? — фыркает Маркус.

— Были некоторые вещи, которым мне нужно было научиться.

— Как быть храброй? — тихо спрашивает мой отец.

— Как быть самоотверженной, — отвечаю я. — Зачастую это одно и то же.

— Так вот, почему у тебя на плече татуировка с символом Отречения? — спрашивает Калеб.

Я почти уверена, что вижу улыбку в глазах отца. Я чуть-чуть улыбаюсь в ответ и киваю.

— И Бесстрашие на другом.

Стеклянное здание над Ямой отражает солнечный свет, направляя лучи прямо нам в глаза. Я стою, держась за ручку на двери. Мы уже почти на месте.

— Когда я скажу вам, — говорю я, — вы прыгнете настолько далеко, насколько сможете.

— Прыгнем? — спрашивает Калеб. — Мы в районе седьмого этажа, Трис.

— На крышу, — добавляю я.

Видя ошеломленный взгляд на его лице, я говорю:

— Вот почему они называют это испытанием храбрости.

Когда я делала это в первый раз, этот поступок стал одной из самых сложных вещей в моей жизни. Теперь для меня ничего не стоит спрыгнуть с движущегося поезда, потому что я делала намного более трудные вещи за последние несколько недель, чем большинство людей за всю жизнь.

И все же ничего не сравнится с тем, что я собираюсь сделать в Бесстрашии. Если я выживу, я, несомненно, буду вынуждена справляться с большими сложностями, чем, например, становление афракционером… то, что я себе и представить не могла.

— Твоя очередь, пап, — говорю я, отступая назад так, чтобы он смог встать у края.

Если они с Маркусом будут первыми, я смогу подгадать время так, чтобы их прыжок был ближе всего с крыши. Надеюсь, мы с Калебом сможем прыгнуть достаточно далеко, ведь мы моложе. Я не могу упустить этот шанс. Железнодорожные пути изгибаются, и, когда они выравниваются с краем крыши, я кричу:

— Прыгай!

Отец сгибает колени и бросается вперед. Я не жду, чтобы посмотреть, как у него получилось. Я пихаю Маркуса вперед и ору:

— Прыгайте!

Мой отец приземляется на крышу так близко к краю, что у меня перехватывает дыхание. Он садится на гравий, и я толкаю Калеба перед собой. Он становится на край поезда и прыгает, не дожидаясь моей команды.

Я отхожу на несколько шагов назад, чтобы разбежаться, и выпрыгиваю из вагона как раз в тот момент, когда поезд достигает края крыши. На мгновение я оказываюсь в пустом пространстве, а затем ноги врезаются в цемент, и я, спотыкаясь, отлетаю подальше от края крыши. Я ушибаю колени, и боль распространяется по всему телу, заставляя плечо пульсировать.

Я сажусь, тяжело дыша, и осматриваю крышу. Калеб и отец стоят на краю и держат Маркуса за плечи. Еще чуть-чуть и он упадет. Где-то внутри меня голосок напевает: упадет, упадет, упадет. Но нет. Отец и Калеб вытягивают его на крышу.

Я встаю, очищая гравий со своих брюк. Меня волнует мысль о том, что будет дальше. Одно дело, просить людей спрыгнуть с поезда, совсем другое — с крыши.

— То, что будет дальше… именно поэтому я спрашивала, боитесь ли вы высоты, — говорю я, направляясь к краю крыши.

Я слышу шарканье их шагов позади себя и ступаю на карниз. Ветер поднимается снизу и распахивает мою рубашку. Я наклоняюсь и смотрю вниз — на высоту семи этажей, закрывая глаза, когда ветер ударяет меня по лицу.

— Внизу натянута сеть, — бросаю я через плечо.

Они выглядят сбитыми с толку. Они еще не поняли, о чем я их прошу.

— Не думайте. Просто прыгайте.

Я поворачиваюсь и, откидываясь назад, теряю равновесие. Я камнем падаю вниз, мои глаза закрыты, руки раскинуты, чтобы чувствовать ветер. Я расслабляюсь, прежде чем удариться о сеть. Плечо словно врезается в бетонную плиту.

Я сжимаю зубы, перекатываюсь на край, хватаюсь за перила и перекидываю через них ногу. Я приземляюсь на колени, перед глазами все плывет от слез. Калеб визжит, пока сеть не окутывает его, а затем выпрямляется. Я с трудом встаю.

— Калеб! — шиплю я. — Давай сюда!

Тяжело дыша, Калеб подползает к краю сети и с трудом лезет на платформу. Морщась, он поднимается на ноги и смотрит на меня с открытым ртом.

— Сколько раз… ты… это делала? — спрашивает он между вдохами.

— Теперь дважды.

Он качает головой. Когда наш папа ударяется о сеть, Калеб помогает ему выбраться. Встав на платформу, отец наклоняется, и его рвет. Я направляюсь к лестнице и слышу, как Маркус со стоном тоже ударяется о сеть.

Пещера пуста, коридоры погружены во тьму. Джанин постаралась, чтобы все выглядело так, как будто тут никого не осталось, кроме солдат, охраняющих компьютеры. Если мы сможем найти Бесстрашных, то найдем и диспетчерскую. Я оглядываюсь через плечо. Маркус стоит на платформе, бледный, как полотно, но целый и невредимый.

— Так это штаб Бесстрашия, — говорит он.

— Да, — отвечаю я. — И?

— И я никогда не думал, что смогу увидеть его, — произносит он, скользя рукой по стене. — Нет необходимости быть такой жестокой, Беатрис.

Я никогда раньше не замечала, как холодны его глаза.

— У тебя есть план, Беатрис? — спрашивает папа.

— Да.

И это правда. У меня есть план, хотя я и не заметила, когда придумала его. И я все еще не уверена, что он сработает. Я могу рассчитывать лишь на несколько вещей: в штабе не так уж много Бесстрашных, они не готовы к нашему приходу, и я сделаю все, чтобы остановить их.

Мы спускаемся в Яму, освещенную тусклыми лампами, расположенными на расстоянии десяти футов друг от друга. Когда мы ступаем в первую полосу света, я слышу выстрел и падаю на пол. Кто-то, должно быть, заметил нас. Я ползу к следующему темному пятну. Вспышка от пистолета мелькнула из двери, ведущей в комнату, смежную с Ямой.

— Все целы? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает папа.

— Тогда оставайтесь здесь.

Я отправляюсь к комнате. Лампы расположены так, что рядом с каждой можно найти темное пространство. Я достаточно мала, чтобы уместиться в нем, если правильно повернуться. Я смогу добраться до комнаты незамеченной и удивить охранника, стрелявшего в нас до того, прежде чем он получит шанс пустить пулю мне в голову. Возможно. Одна из вещей, за которую я благодарна тренировкам Бесстрашия, заключается в том, что я научилась справляться со своим страхом.

— Кто там? — кричит голос. — Кто бы ты ни был, бросай оружие и поднимай руки вверх!

Я поворачиваюсь и прижимаюсь спиной к каменной стене. Я осторожно передвигаюсь боком, маленькими шажками, всматриваясь в темноту перед собой. Еще один выстрел нарушает тишину. Я добираюсь до последней лампы и стою на мгновение в тени, привыкая к свету.

Я могу не победить в бою, но если я буду двигаться достаточно быстро, мне вообще не придется в нем участвовать. Я тихонько шагаю, направляясь к охраннику, стоящему у двери. Через несколько метров я узнаю эти темные волосы, блестящие даже в относительной темноте, и длинный нос с узкой переносицей. Питер.

Холод скользит по моей коже, а сердце уходит в пятки. Его лицо напряжено… он не спит. Он осматривает коридор, но его глаза направлены не на меня, он меня не видит. Судя по его молчанию, переговоры он с нами вести не собирается, просто убьет, не задумываясь.

Я облизываю губы и прыгаю, вытянув вперед свой кулак. Удар приходится ему в нос, и он кричит, поднимая обе руки, чтобы закрыть лицо. Внутри у меня все дрожит от нервной энергии, и, пока он не открыл глаза, я ударяю его в пах. Он падает на колени, его пистолет летит на землю. Я хватаю оружие и приставляю дуло к его голове.

— Как ты очнулся? — требую я.

Он поднимает голову, и я взвожу курок, выгибая бровь.

— Бесстрашные лидеры… они оценили мои результаты и убрали меня из моделирования, — говорит он.

— Потому что они поняли, что ты и так убийца и не станешь возражать против убийства еще пары сотен человек сознательно, — произношу я. — А в этом есть смысл.

— Я не… убийца!

— Никогда еще я не встречала Искреннего, который был бы таким отъявленным лгуном.

Я по-прежнему направляю пистолет ему в голову.

— Где компьютеры, которые управляют моделированием, Питер?

— Ты не хочешь стрелять в меня.

— Люди склонны переоценивать мой характер, — говорю я спокойно. — Они думают, что раз я маленькая, или девушка, или Стифф, я не могу быть жестокой. Но они ошибаются.

Я сдвигаю пистолет на три сантиметра влево и стреляю в его руку. Его крик заполняет коридор. Кровь начинает хлестать из раны, и он снова кричит, упираясь лбом в землю. Я возвращаю пистолет к его голове, игнорируя чувство вины, засевшее глубоко в груди.

— Теперь, когда ты осознал свою ошибку, — продолжаю я. — Я дам тебе еще один шанс сказать мне то, о чем я спрашивала ранее, или я прострелю тебе что-нибудь похуже.

Еще одна вещь, на которую я могу рассчитывать: Питер не самоотвержен. Он поворачивает голову и вперивает в меня свой горящий взгляд. Его нижняя губа зажата зубами, его трясет, когда он выдыхает. И когда вдыхает. И снова выдыхает.

— Они услышат, — выплевывает он. — Если ты убьешь меня, они услышат. Я расскажу тебе, только если ты вытащишь меня отсюда.

— Что?

— Забери меня… ох… с собой, — говорит он, морщась.

— Ты хочешь, чтобы я взяла тебя, — проясняю я, — человека, который пытался меня убить… с собой?

— Именно, — стонет он. — Если ты действительно хочешь узнать то, о чем спрашиваешь.

Это звучит, как будто у меня есть выбор, но это не так. Каждую минуту, которую я трачу, пялясь на Питера, раздумывая о том, как он появлялся в моих кошмарах, о том, сколько вреда он мне нанес, десятки членов Отречения умирают от неконтролирующей свое сознание Бесстрашной армии.

— Ладно, — говорю я, практически задыхаясь от своих слов. — Ладно.

Я слышу у себя за спиной шаги. Не опуская пистолет, я бросаю взгляд через плечо. Отец и остальные направляются к нам. Папа снимает рубашку с длинными рукавами. Под ней он одет в серую футболку. Он приседает рядом с Питером и перевязывает рубашкой его руку. Вытерев тканью кровь, бегущую по руке Питера, он поднимает на меня глаза и спрашивает:

— Было так необходимо стрелять в него?

Я не отвечаю.

— Иногда боль ради высшего блага, — спокойно говорит Маркус.

В своем сознании я вижу, как он стоит перед Тобиасом с ремнем в руке, и слышу его голос. Это для твоей же пользы. Я смотрю на него несколько секунд. Неужели он действительно в это верит? Это звучит, как слова Бесстрашного.

— Идемте, — говорю я. — Поднимайся, Питер.

— Ты хочешь, чтобы он шел? — спрашивает Калеб. — Ты рехнулась?

— Я что, подстрелила его в ногу? — произношу я. — Нет. Значит, он идет. Так куда нам идти, Питер?

— Стеклянное здание, — стонет он. — Восьмой этаж.

Он указывает на дверь. Я иду на звук реки и синее свечение Ямы. Я никогда не видела, чтобы она была так пуста. Я осматриваю стены в поисках признака жизни, но не вижу никаких движущихся или стоящих в темноте фигур. Я держу свой пистолет в руке и начинаю путь к стеклянному потолку. Пустота заставляет меня дрожать. Она напоминает мне бесконечные поля в моих кошмарах о воронах.

— Что заставляет тебя думать, что у тебя есть право стрелять в кого-либо? — спрашивает отец, следующий прямо за мной по дороге.

Мы проходим татуировочный зал. Где теперь Тори? А Кристина?

— Сейчас не самое подходящее время для дебатов об этике, — отвечаю я.

— Сейчас идеальное время, — парирует он, — потому что вскоре у тебя будет новая возможность подстрелить кого-нибудь, и если ты не поймешь…

— Не пойму чего? — говорю я, оборачиваясь. — Того, что каждую секунду моего промедления очередной Отреченный погибает, а Бесстрашный становится убийцей? Я это понимаю. Теперь твоя очередь.

— Существуют более верные способы.

— Почему ты так уверен, что что-то знаешь об этом? — говорю я.

— Пожалуйста, прекратите ругаться, — обрывает нас Калеб, в его голосе осуждение. — У нас сейчас есть гораздо более важные вещи, о которых надо позаботиться.

Я продолжаю подниматься, мои щеки горят. Несколько месяцев назад я бы не посмела огрызаться на собственного отца. Даже несколько часов назад я бы не посмела этого делать. Но что-то изменилось, когда они застрелили мою маму. Когда они забрали Тобиаса.

Я слышу, как пыхтит и отдувается отец, перекрывая даже звук воды. Я забыла, что он старше меня, и что на его форму уже влияет вес тела. Прежде чем подняться по металлической лестнице, ведущей к стеклянному потолку, я стою в темноте и смотрю на стены Ямы, освещенные солнцем. Я слежу за тем, как тень движется по стене, и считаю, пока не появляется следующая. Охранники делают обход каждые полторы минуты, потом двадцать секунд стоят и снова двигаются дальше.

— Там люди с оружием. Когда они увидят меня, сразу же убьют, если у них получится, — спокойно объясняю я отцу. Я нахожу его глаза. — Я должна позволить им сделать это?

Он смотрит на меня несколько секунд.

— Иди, — говорит он. — И да поможет тебе Бог.

Я осторожно поднимаюсь и останавливаюсь только тогда, когда моя голова уже практически становится видна. Я жду, наблюдая за движущимися тенями, и когда одна из них останавливается, я шагаю вверх, прицеливаюсь и стреляю.

Пуля не попадает в охранника. Она разбивает окно за его спиной. Я стреляю вновь и наблюдаю, как пуля со звоном попадает в пол. Слава Богу, стекло пуленепробиваемое, иначе бы я уже разбилась насмерть.

Один охранник падает. Я глубоко вздыхаю и кладу руку прямо на потолок, всматриваясь сквозь стекло, чтобы увидеть свою следующую цель. Я наклоняю пистолет и стреляю в охранника, бегущего ко мне. Пуля попадает ему в руку. К счастью, это рука, которой он стреляет, поэтому он опускает пистолет и роняет его на пол.

Мое тело трясет, я залезаю в стеклянную комнату и хватаю упавший пистолет, прежде чем солдат успевает добраться до него. Пуля со свистом проносится мимо моей головы, так близко, что волосы начинают покачиваться. Мои глаза расширяются, я закидываю правую руку на плечо и, не обращая внимания на жгучую боль во всем теле, трижды стреляю себе за спину.

Каким-то чудом одна из пуль попадает в охранника, а мои глаза наполняются слезами от боли в плече. Я только что разорвала шов. Я полностью в этом уверена.

Еще один охранник стоит напротив меня. Я ложусь на живот, направляя оба пистолета на него, мои локти упираются в пол. Я смотрю на черную дыру, являющуюся дулом его пистолета. А затем происходит нечто странное. Он подбородком кивает в сторону, как бы говоря мне уходить. Он, должно быть, Дивергент.

— Все чисто, — кричу я.

Охранник ныряет в комнату пейзажа страха и уходит. Медленно я поднимаюсь, прижимая правую руку к груди. У меня туннельное зрение[5]. Я должна продолжать. Я не смогу остановиться, не смогу думать ни о чем другом, пока не дойду до конца. Я протягиваю один пистолет Калебу, а другой заправляю за пояс.

— Думаю, вы с Маркусом должны остаться здесь с ним, — говорю я, кивая на Питера. — Он только будет нас замедлять. Убедитесь, что никто не придет за нами.

Надеюсь, он не поймет, что я делаю… оставляю его здесь, в безопасности, даже если бы он с радостью отдал свою жизнь за все это. Если я зайду в здание, я, скорее всего, не вернусь назад. Лучшее, на что я могу надеяться, — это то, что я успею уничтожить моделирование, прежде чем кто-нибудь убьет меня. Когда я решилась на такое самоубийство? Почему это было так просто?

— Я не смогу сидеть здесь, пока ты там рискуешь жизнью.

— Мне нужно, чтобы ты это сделал, — говорю я.

Питер опускается на колени. Его лицо блестит от пота. На секунду мне становится его жаль, но потом я вспоминаю Эдварда и зуд от ткани, которой он завязывал мне глаза, и это чувство теряется в ненависти.

В конце концов, Калеб кивает. Я подхожу к одному из лежащих на полу охранников и забираю его пистолет, отводя взгляд от ран, которые убили его. У меня тяжелая голова. Я не ела, не спала, не плакала и не кричала, не останавливалась даже на мгновение.

Я закусываю губу и направляю себя к лифтам в правой части комнаты. Восьмой этаж. Как только двери лифта закрываются, я прислоняюсь головой к стеклу и слушаю гудки. Я смотрю на своего отца.

— Спасибо. За то, что защищаешь Калеба, — говорит он. — Беатрис, я…

Лифт достигает восьмого этажа, и двери открываются. Двое охранников стоят с оружием наготове, их лица пусты. Мои глаза распахиваются, и я бросаюсь на пол, когда начинается обстрел. Я слышу, как пули попадают в стекло.

Охранники падают на землю, один еще жив и стонет, другой умирает мгновенно. Отец стоит перед ними, все еще держа пистолет в вытянутой руке. Я поднимаюсь на ноги.

Другие охранники выбегают в коридор откуда-то слева. Судя по синхронности их шагов, они в моделировании. Можно убежать вправо, но, раз охранники направляются к нам из левой части, именно там компьютеры.

Я падаю на пол между застреленными отцом охранниками и лежу так неподвижно, как только могу. Папа выпрыгивает из лифта и бежит по коридору направо, уводя Бесстрашных охранников за собой. Я зажимаю рот рукой, чтобы удержаться от крика. В этом коридоре тупик.

Я стараюсь опустить голову так, чтобы ничего не видеть, но не могу. Я поворачиваюсь, опираясь на спину упавшего охранника. Отец стреляет через плечо в охранников, преследующих его, но он недостаточно быстр.

Один из них попадает ему в живот, и он стонет так громко, что я почти чувствую это в своей груди. Он хватается за рану, опирается плечами на стену и опять стреляет. И опять…

Охранники находятся под моделированием, они продолжают двигаться, даже когда пули попадают в них, так будет, пока их сердце не остановится, но они не добираются до моего отца. Кровь льется по его рукам, лицо бледнеет. Новый выстрел и последний охранник падает.

— Папа, — говорю я

Я понимаю, что это должен быть крик, но получается какой-то хрип. Он падает на землю. Наши глаза встречаются, будто нет между нами никакого расстояния. Его рот раскрывается, как будто он хочет что-то сказать, но затем подбородок опускается на его грудь, а тело становится безжизненным.

Мои глаза горят, и я слишком слаба, чтобы подняться; запах пота и крови вызывает у меня тошноту. Я хочу положить мою голову на землю, и пусть это будет концом. Я хочу уснуть и никогда не просыпаться. Но то, что я сказала отцу до этого, было правдой — каждую потраченную мной секунду умирает новый Отреченный.

Для меня не осталось ничего в этом мире, кроме уничтожения моделирования. Я заставляю себя бежать по коридору и повернуть направо в конце. Впереди только одна дверь. Я открываю ее. Стена передо мной полностью состоит из экранов, каждый в фут высотой и в фут шириной.

Тут десятки мониторов, на каждом из них показана та или иная часть города. Забор. Центр. Улицы Отречения, кишащие сейчас Бесстрашными солдатами. Цокольный этаж здания под нами, где Калеб, Маркус и Питер ждут моего возвращения. На этой стене все, что я когда-либо видела, все, что я когда-либо знала.

На одном из мониторов строка кода, вместо изображения. Надписи сменяются значительно быстрее, чем я могу читать. Это уже готовый код моделирования, сложный список команд, предназначенных для решения тысячи различных ситуаций.

Перед экраном стул и стол. На стуле сидит солдат Бесстрашных.

— Тобиас, — произношу я.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Тобиас оборачивается, и его темные глаза вонзаются в меня. Он встает. Он выглядит запутанным. Он поднимает свой пистолет.

— Опусти оружие, — произносит он.

— Тобиас, — говорю я, — ты в моделировании.

— Опусти оружие, — повторяет он. — Или я выстрелю.

Джанин сказала, он не узнает меня. А еще она сказала, что моделирование заставляет Тобиаса путать друзей и врагов. Он застрелит меня, если потребуется. Я кладу пистолет на пол рядом со своими ботинками.

— Опусти оружие! — кричит Тобиас.

— Уже, — отвечаю я.

Тихий голосок в моей голове напевает мне, что он не может меня слышать, не может видеть, не может узнать. Языки пламени пляшут у меня перед глазами. Я не могу просто стоять здесь, не могу позволить ему подстрелить меня.

Я бегу к нему и хватаю за запястье. Я чувствую, как напрягаются его мышцы, и он нажимает на курок. Я опускаю голову как раз вовремя. Пуля попадает в стену за мной. Задыхаясь, я ударяю его в бок и выкручиваю запястье со всей силой, на которую способна. Он роняет пистолет.

Я не смогу победить Тобиаса. Я уже знаю об этом. Но я могу вывести из строя компьютер. Я ныряю за пистолетом, но прежде чем успеваю дотянуться до него, Тобиас хватает меня и оттаскивает в сторону.

Я смотрю в его темные глаза и на секунду вижу в них сомнение, прежде чем он ударяет меня в челюсть. Моя голова дергается в сторону, и я отталкиваю его, выбрасывая вперед руки, чтобы защитить лицо.

Я не могу упасть, не могу, или он ударит меня, и это будет хуже, гораздо хуже. Я отшвыриваю пистолет пяткой, так, чтобы он не смог до него дотянуться, и, не обращая внимания на пульсирующую боль в челюсти, ударяю его в живот.

Тобиас хватает меня за ногу и тянет вниз, так что я падаю на плечо. От боли перед глазами все темнеет. Я смотрю на него. Он поднимает ногу, собираясь ударить меня, а я, опираясь на колени, тянусь за пистолетом. Понятия не имею, что буду с ним делать. Я не могу застрелить его, не могу застрелить его, не могу. Он все еще где-то здесь.

Тобиас хватает меня за волосы и дергает в сторону. Я послушно двигаюсь в заданном направлении и беру его за запястье, но он слишком силен, поэтому я впечатываюсь лбом в стену. Он все еще где-то здесь.

— Тобиас, — произношу я.

Его хватка слабее? Я переворачиваюсь и отползаю, ударяя пяткой его по ноге. Когда мои волосы выскальзывают из его рук, я кидаюсь к пистолету и мои пальцы нащупывают прохладный металл. Я переворачиваюсь на спину и наставляю на него оружие.

— Тобиас, — говорю я. — Я знаю, ты все еще где-то здесь.

Хотя, наверное, если бы было так, он не стал бы пытаться меня убить. Моя голова пульсирует. Я поднимаюсь.

— Тобиас, пожалуйста, — начинаю я. Я выгляжу жалкой. Мое лицо горит от слез. — Пожалуйста. Посмотри на меня. — Он идет ко мне. Его движения опасны, быстры, сильны. Пистолет трясется в моих руках. — Пожалуйста, посмотри на меня, Тобиас, пожалуйста!

Даже когда он хмурится, его глаза остаются вдумчивыми, и я вспоминаю, как его рот расплывался в улыбке. Я не могу убить его. Я не знаю точно, люблю ли я его, и не знаю точно, в этом ли причина. Но я точно знаю, что сделал бы он, если бы мы с ним поменялись местами. И я точно знаю, что ни за что не смогу убить его.

Такое уже было… В моем пейзаже страха, я стояла с пистолетом в руках, и чей-то голос кричал мне, чтобы я стреляла в людей, которых люблю. В тот раз я выбрала свою смерть, но сейчас я представить не могу, как это может мне помочь.

Тем не менее, я знаю, как правильно поступить. Мой отец говорит… говорил… что есть сила в самоотверженности. Я разворачиваю пистолет в своих руках и вкладываю его в ладони Тобиаса. Он приставляет дуло к моему лбу.

Мои слезы прекращаются, и воздух, касающийся щек, кажется холодным. Я протягиваю руку и кладу ее на грудь Тобиаса, чтобы почувствовать сердцебиение. Хотя бы оно все еще принадлежит только ему.

Пуля щелкает в магазине. Может быть, будет легко позволить ему выстрелить в меня, как было в пейзаже страха, словно во сне. Может быть, будет просто взрыв, свет, и вот я уже в другом мире.

Я по-прежнему стою и жду. Буду ли я прощена за все, что сделала, чтобы добраться сюда? Не знаю. Не знаю. Пожалуйста.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Выстрела нет. Тобиас пристально смотрит на меня с прежней свирепостью, но не двигается. Почему он не стреляет? Его сердце гулко бьется под моей ладонью, так что и мое ускоряет темп. Он Дивергент. Он может перебороть это моделирование. Любое моделирование.

— Тобиас, — говорю я. — Это я.

Я шагаю вперед и обнимаю его. Его тело неподвижно. Его сердце бьется быстрее. Я могу почувствовать его стук рядом со своей щекой. Пистолет с глухим звуком падает на пол. Он хватает мое плечо… чересчур сильно, его пальцы впиваются мне в кожу, как раз туда, куда попала пуля. Я вскрикиваю, и он отталкивает меня. Может, ему хочется убить меня более жестоким и изощренным способом?

— Трис, — говорит Тобиас, это снова он.

Его губы находят мои. Он обнимет меня руками, приподнимая, и прижимает к себе. Его лицо и шея мокрые от пота, его тело дрожит, а мое плечо горит от боли, но это неважно, мне все равно.

Он ставит меня на ноги и внимательно смотрит на меня, пальцами скользя по лбу, бровям, щекам, губам. Что-то похожее на всхлип, вздох и стон вырывается у него изо рта, и он снова меня целует.

Его глаза блестят от слез. Никогда не думала, что увижу, как Тобиас плачет. Это причиняет мне боль. Я прижимаюсь к его груди и плачу в футболку. Голова опять начинает пульсировать, боль в плече возвращается, и мне кажется, что мой вес увеличился вдвое. Я наклоняюсь к нему в поисках поддержки, и Тобиас подхватывает меня.

— Как ты сделал это? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит он. — Я просто услышал твой голос.

Через несколько секунд я вспоминаю, зачем я здесь. Я отступаю, вытираю щеки кончиками пальцев и снова оборачиваюсь к экранам позади себя. Я вижу на одном из них питьевой фонтанчик. Тобиас так нервничал, когда я осуждала там Бесстрашных. И постоянно смотрел на стену над фонтанчиком. Теперь я знаю почему.

Мы с Тобиасом стоим там некоторое время, и мне кажется, я знаю, о чем он думает, потому что в моей голове крутится тот же вопрос. Как что-то настолько маленькое может контролировать так много людей?

— Я управлял моделированием?

— Я не уверена, управлял ли ты процессом, скорее следил за ним. Моделирование уже запущено. Я не представляю как, но Джанин смогла сделать так, чтобы оно работало само по себе.

Он трясет головой.

— Это… потрясающе. Ужасно, жестоко, но потрясающе.

Я замечаю движение на одном из экранов и вижу своего брата, Маркуса и Питера, стоящих на первом этаже здания. Их окружают солдаты из Бесстрашия, одетые в черное, все вооружены.

— Тобиас, — зову я. — Давай!

Он подбегает к монитору компьютера, пару раз надавливая на него пальцем. Я не могу заставить себя следить за тем, что он делает. Все, что я вижу сейчас, — мой брат. Он держит пистолет, который я ему дала, наготове, как будто и правда собирается стрелять.

Я прикусываю губу. Не стреляй. Тобиас нажимает на экран еще несколько раз, набирая буквы, которые бессмысленны для меня. Не стреляй. Я вижу вспышку света… искру от одного из пистолетов… и ахаю.

Мой брат, Маркус и Питер бросаются на землю, прикрывая руками головы. Спустя мгновение они шевелятся, поэтому я знаю, что они еще живы, но солдаты Бесстрашных наступают. Черные пистолеты направлены на моего брата.

— Тобиас, — говорю я.

Он опять нажимает на экран, и все, кто находятся на первом этаже, встают смирно. Их руки опускаются по бокам. А потом Бесстрашные начинают двигаться. Их головы поворачиваются из стороны в сторону, они бросают оружие, их рты раскрываются, они кричат, толкают друг друга, а некоторые падают на колени, обхватывая голову руками, и раскачиваются: вперед-назад, вперед-назад.

Все напряжение тает у меня в груди, и я сажусь, тяжело вздыхая. Тобиас приседает рядом с компьютером и вытаскивает корпус.

— Мне нужны данные, иначе они просто запустят моделирование снова.

Я наблюдаю за безумием на экране. Должно быть, на улицах творится то же самое. Я просматриваю экраны, один за другим, ища тот, на котором видна территория Отречения. Такой экран только один — в дальнем углу комнаты, в самом низу. Бесстрашные на нем стреляют друг в друга, толкаются, кричат… хаос. Мужчины и женщины в черных одеждах падают на землю. Люди убегают в разных направлениях.

— Получилось, — говорит Тобиас, вынимая жесткий диск.

Это кусочек металла размером с его ладонь. Он отдает его мне, и я кладу его в задний карман.

— Нам нужно уходить, — говорю я, поднимаясь на ноги. Я указываю на экран справа. — Да, мы должны идти.

Он обхватывает меня за плечи.

— Пойдем.

Вместе мы идем в коридор и заворачиваем за угол. Лифт напоминает мне об отце. Я не могу не искать его тело. Оно лежит на полу возле лифта, окруженное телами нескольких охранников. Приглушенный крик вырывается из меня. Я отворачиваюсь. Желчь подступает к горлу, и я опираюсь на стену.

На мгновение я чувствую, словно все внутри меня разрывается, и я приседаю около тела, дыша через рот, чтобы не чувствовать запах крови. Я прижимаю руку к губам, чтобы сдержать всхлип. Еще пять секунд. Всего пять секунд слабости, а затем я встану.

Один, два. Три, четыре. Пять.

Я уже не соображаю, где нахожусь. Вот лифт, стеклянная комната и порыв холодного воздуха. Вот кричащая толпа солдат Бесстрашия, одетых в черное. Я ищу лицо Калеба, но его нигде нет, до тех пор, пока мы не покидаем стеклянное здание и не выходим на солнечный свет. Калеб подбегает ко мне, когда я выхожу из дверей, и я падаю в его объятия. Он крепко сжимает меня.

— Отец? — спрашивает он. Я просто качаю головой. — Ну, — говорит он, почти срываясь на этом слове, — он хотел бы умереть именно так.

Через плечо Калеба я вижу Тобиаса, останавливающегося на середине пути. Все его тело напрягается, когда он замечает Маркуса. В спешке я забыла его предупредить. Маркус подходит к Тобиасу и обнимает его. Тобиас не шевелится, его руки вытянуты по бокам, а лицо не выражает никаких эмоций. Я замечаю, как подергивается его кадык, а взгляд устремляется в потолок.

— Сын, — вздыхает Маркус.

Тобиас вздрагивает.

— Эй, — восклицаю я, отходя от Калеба. Я вспоминаю ремень, ударяющий по моему запястью в пейзаже страха Тобиаса, и, втискиваясь в пространство между ними, отталкиваю Маркуса. — Эй. Отойдите от него. — Я чувствую дыхание Тобиаса на своей шее, оно похоже на всхлипы. — И держитесь подальше, — шиплю я.

— Беатрис, что ты делаешь? — спрашивает Калеб.

— Трис, — говорит Тобиас.

Маркус бросает на меня шокированный взгляд, который кажется мне притворством: его глаза чересчур широки, а рот в ужасе распахнут. Если бы я могла стереть это выражение с его лица, я бы это сделала.

— Не все те статьи Эрудитов были ложью, — отвечаю я, сужая глаза.

— О чем ты говоришь? — тихо проговаривает Маркус. — Я не знаю, чего тебе наболтали, Беатрис, но…

— Единственная причина, по которой я вас еще не застрелила, это потому что Тобиас должен сделать это сам. Держитесь подальше от него, или я решу, что мне на это наплевать.

Руки Тобиаса скользят по моим и сжимаются. Взгляд Маркуса на мгновение пересекается с моим, и я ничего не могу с собой поделать: его глаза похожи на две бездонные пропасти, как и в тот раз в пейзаже страха Тобиаса. Затем он отворачивается.

— Мы должны идти, — неуверенно говорит Тобиас. — Поезд прибудет в любую секунду.

Мы идем по твердой земле к железной дороге. Челюсть Тобиаса плотно сжата, он смотрит прямо перед собой. Я чувствую укол стыда. Может, мне стоило позволить ему разобраться с отцом в одиночку?

— Прости, — бормочу я.

— Тебе не за что извиняться, — отвечает он, беря меня за руку. Его пальцы до сих пор дрожат.

— Если мы сядем на поезд в обратном направлении, в тот, что идет из города, то сможем добраться до штаба Дружелюбия, — говорю я. — Остальные пошли туда.

— Что насчет Искренности? — спрашивает брат. — Как думаешь, как поступят они?

Я не знаю, как Искренность отреагирует на атаку. Они не встанут на сторону Эрудитов, они бы никогда не сделали что-то исподтишка. Но они также могут решить не сражаться с ними.

Мы стоим у путей несколько минут, прежде чем прибывает поезд. В конце концов, Тобиас подхватывает меня на руки, потому что я уже с трудом стою на ногах. Я кладу голову на его плечо, вдыхая запах его кожи. С тех пор, как он спас меня от нападения, его запах ассоциируется у меня с безопасностью, поэтому, пока я сосредотачиваюсь на нем, я чувствую себя хорошо.

Но, правда в том, что я не в безопасности, пока Маркус и Питер с нами. Я пытаюсь не смотреть на них, но чувствую их присутствие, будто на лицо набросили одеяло. Ирония в том, что я обязана путешествовать с людьми, которых ненавижу, когда те, кого я люблю, остались позади. Мертвые или очнувшиеся как убийцы.

Где сейчас Кристина и Тори? Бродят по улицам, чувствуя вину за то, что натворили? Или они направили свое оружие на тех, кто заставил их делать это? Или они тоже мертвы? Хотелось бы мне знать. В то же время я надеюсь, что никогда этого не выясню. Если Кристина все еще жива, она найдет тело Уилла. А если она увидит меня снова, она поймет, что я та, кто убил его, в этом я уверена. Я осознаю это, и вина обрушивается на меня и душит, именно поэтому я должна все забыть. Я заставляю себя забыть.

Приходит поезд, и Тобиас опускает меня, чтобы я могла запрыгнуть. Я пробегаю несколько шагов рядом с вагоном, а затем залетаю в него, падая на левую руку. Я заползаю внутрь и сажусь у стены. Калеб опускается напротив, а Тобиас рядом со мной, отгораживая меня от Маркуса и Питера. Моих врагов. Его врагов.

Поезд поворачивает, и я вижу город позади нас. Он становится все меньше и меньше, пока мы не видим, где заканчиваются пути. Последний раз, когда я видела леса и поля, я была слишком маленькой, чтобы оценить их. Гостеприимство Дружелюбия успокоит нас на время, но мы не сможем оставаться там вечно. Скоро Эрудиты и лидеры Бесстрашных начнут искать нас, поэтому мы должны будем бежать.

Тобиас притягивает меня к себе. Мы сдвигаем колени и головы так, словно создаем свое личное пространство, не желая видеть тех, кто может нас побеспокоить, наше дыхание смешивается на вдохе и выдохе.

— Мои родители, — произношу я. — Они умерли сегодня. — Хоть я и произношу это, хоть и знаю, что это правда, этот факт не кажется мне реальным. — Они умерли за меня, — говорю я. И это кажется важным.

— Они любили тебя, — отвечает Тобиас. — У них не было лучшего способа показать тебе это. — Я киваю, глазами исследуя линию его подбородка. — Ты была близка к смерти сегодня, — произносит он. — Я почти убил тебя. Почему ты не застрелила меня, Трис?

— Я не могла поступить так, — говорю я. — Это все равно, что застрелить себя.

Он выглядит огорченным и придвигается ко мне настолько близко, что его губы слегка касаются моих, когда он говорит.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — произносит он. Пальцами я касаюсь его сухожилий на руках и смотрю на него в ответ. — Мне кажется, я люблю тебя, — говорит он с улыбкой. — Но все же я подожду, когда буду полностью уверен, чтобы сказать тебе.

— Справедливо, — говорю я, улыбаясь в ответ. — Может, нам найти бумагу, чтобы ты мог составить список, или диаграмму… или еще что-нибудь?

Я чувствую, как он смеется, его нос, скользящий по моему подбородку, губы, касающиеся моего уха.

— Может, я уже уверен, просто не хочу напугать тебя?

Я посмеиваюсь.

— Тебе виднее.

— Прекрасно, — отвечает он. — Тогда я люблю тебя.

Я целую его, пока поезд скользит по неосвещенной, неузнаваемой земле. Я целую его долго, сколько хочу, даже слишком долго, учитывая, что мой брат сидит в метре от меня.

Я тянусь к карману и вынимаю жесткий диск, на котором содержатся данные моделирования. Я верчу его в руках, позволяя диску ловить и отражать блики от солнца на своей поверхности. Маркус жадно следит за этим движением. Не безопасно, думаю я. Не достаточно безопасно. Я прижимаю жесткий диск к груди, устраиваю голову у Тобиаса на плече и пытаюсь заснуть.

Отречение и Бесстрашие разрушены, а их члены рассыпаны по территории города. Мы сейчас почти что афракционеры. Я не знаю, какая жизнь ждет нас впереди, в отдалении от фракций… но чувствую себя оторванной, словно лист, отделенный от дерева, позволяющего ему жить.

Мы — потерянные создания, оставляем все позади. У меня нет ни дома, ни цели, нет никакой уверенности в будущем. Я больше не Трис — самоотверженная или храбрая. Мне кажется, что сейчас я становлюсь кем-то большим.

Примечания

1

Стифф (от англ. Stiff — жесткий, тугой, негибкий, неуклюжий, педант) — «обидное» прозвище, которым называют Беатрис и других членов фракции Отречение (здесь и далее примечание редактора)

2

Дивергент — от англ. Divergent — расходящийся, противоречивый.

3

От англ. Stiff — негибкий, жесткий, бревно, онемевший

4

«Цыпленок» — опасная детская игра, в которой дети ложатся на мостовую или полотно железной дороги перед проходящим транспортом, победителем считается тот, кто встает последним.

5

Туннельное зрение — болезненное состояние зрения, при котором человек теряет способность к периферическому обзору. Воспринимается лишь изображение, попадающее на центральную область сетчатки глаза. В результате у больного возникают трудности с ориентированием в пространстве.

Content

Вероника Рот
«Дивергент»

Команда перевода

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Примечания