Заболотская Мария

И. о. поместного чародея

Глава 1,

где говорится про отвратительные рассветы, тяжелую жизнь служанок и подлую сущность чародеев

Когда я проснулась из-за тревожного сновидения, в доме было тихо. В комнате еще царила предрассветная белесая мгла, из-за которой вся обстановка выглядела зыбкой и нереальной. То ли сон, то ли явь — не разберешь. Ночной кошмар сразу же лишился своей силы, вылинял и превратился в какие-то бессвязные обрывки: бег сквозь душную ночь, когтистые руки, тянущиеся из болотной воды, оскаленные черно-багровые пасти — в общем, все то, что обычно снится людям в полнолуние. Проклятая полная луна всегда вытягивает из человеческой души самое муторное…

Я лежала неподвижно, глядя в потолок, почти неразличимый в утреннем сумраке. Нет, кошмар еще не отпустил меня — мне виделись какие-то клубки черноты, прячущиеся по углам. Но я знала, что это всего лишь мое взбудораженное воображение — в этом доме давно не обитали ни домовые, ни духи.

В звенящей тишине слышно было, как где-то за рекой надрывался петух, и мерно поскрипывало мельничное колесо, хоть мельница располагалась не так уж и близко от дома. Это успокаивало. Все было так же, как и вчера, позавчера и целую вечность до того.

Ставни были распахнуты настежь, и ничто не препятствовало проникновению первых утренних звуков в мою маленькую комнатку, окна которой выходили в старый яблоневый сад. Летом я всегда оставляла окно открытым перед сном. Мне нравилось засыпать под стрекотание сверчков и шорох ветра в листве — то тревожащий, то убаюкивающий. Еще чуть-чуть и можно было поверить в то, что это мой старый родной дом, который я так давно покинула, не зная, что никогда больше не вернусь туда. Точно так же там срывались с ветвей яблоки и падали на землю в теплых летних сумерках; так же пел вдалеке соловей и даже в воздухе витали те же ароматы — скошенная трава, утренний туман и прелая лесная листва…

Веки сами по себе начали слипаться, и я уже почти поддалась соблазну. Еще самую капельку полежать бы, свернувшись в клубочек под теплым лоскутным одеялом…

Нет. Полчаса — и солнце взойдет. Следовало выкинуть из головы бередящие душу воспоминания и подниматься.

…Я была служанкой. Самой обычной служанкой при скучном господине, жизнь которой вертится вокруг немытой посуды, нестиранных подштанников и неполотых грядок, даже краешком не прикасаясь к интересным, захватывающим дух событиям, случающимся с другими, храбрыми и умными людьми. Где-то рыцари спасали благородных дам из заколдованных башен, где-то герои убивали драконов, в морях ундины топили моряков и просто купающихся, в горах гномы ковали мечи и кольчуги (это, пожалуй, не намного легче моих обязанностей, в отличие от всего предыдущего), а я в это время драила полы и ощипывала кур. И вполне естественно, что от этого мне иногда хотелось попросту завыть. Особенно по утрам.

О, как же я ненавидела эти рассветы! И что хорошего нашли менестрели и поэты в ежедневно поднимающемся над лесом красном (ну так и быть — малиново-огненном) круге? "Рождение нового дня", "розовая кайма на горизонте"… Попробовали бы они продрать глаза в такую рань!..

С усилием я выбралась из-под теплого одеяла. Деревянный пол выстудился за ночь, и до комода я добежала на цыпочках, кривясь и вздрагивая. Оделась, путаясь в штанинах и рукавах спросонья. Вода в рукомойнике была и вовсе ледяной, от нее зубы сводило, а спина покрывалась мурашками.

Только сейчас я почувствовала, что проснулась, причем в не самом лучшем расположении духа.

Мимоходом я расчесала воронье гнездо на своей голове, печально косясь на себя в осколок зеркала. Волосы мои были темными, жесткими, очень густыми и курчавились во все стороны, словно овечья шерсть. Я слыхала, что такой роскошью награждаются только те несчастные, что имеют в предках тролля (в наших свободомыслящих краях такое случается), и в это можно было поверить. Если мои космы отрастали ниже плеч, расчесать их можно было разве что граблями. Костяные гребешки теряли зубы, как завсегдатай таверны — по нескольку за раз. Приходилось то и дело остригать жесткие кудри, что исключало всякую возможность выглядеть достойно — известно ведь, что красота девушки находится в прямой зависимости от длины ее косы.

Во всем остальном я была, как говорится, заурядной девицей простого сословия почти двадцати лет от роду, светлоглазой, жилистой и угловатой, точно мальчишка-подросток.

…Я вышла из комнаты, на ходу натягивая башмаки, и прислушалась — но ни один звук не нарушал сонную тишину дома. В темном, узком коридорчике, ведущем к лестнице, мерно поскрипывал сверчок, явно не знающий, что утро уже наступило и пора бы давно заткнуться. Я вздохнула и покачала головой.

Ничего удивительного в этой мертвой тишине не было — с тех пор, как я появилась здесь, у моего хозяина, магистра Виктредиса, вошло в обычай спать вволю, не обращая никакого внимания на всякие мелочи вроде рассветов, кукареканья петухов и собственных обязанностей. Он сладко сопел, сколько его душе было угодно, в то время, как я громыхала сковородами и чугунками на кухне, разбиралась с курами и конем, наглаживала рубахи и тоги, крахмалила манжеты, воротнички и прочая, прочая, прочая. А вот когда желание поспать начинало бороться с желанием поесть, магистр с кряхтением и вздохами выбирался из-под одеяла и плелся на кухню, не снимая своего ночного колпака.

Магистру Виктредису было лень облачаться в мантию до обеда, лень умываться, лень думать, и даже здороваться со мной было лень. Спросите меня, что с самого утра может испортить весь день, и я вам скажу, что заспанный субъект в линялом халате и мятом колпаке с кисточкой, со снулым видом пережевывающий яичницу, справится с этим как нельзя лучше.

Ах да, забыла сказать, что Виктредис был магом. Они в большинстве своем являются отменными занудами, так что вряд ли Виктредис мог кого-то удивить своими привычками. Он был обычным представителем своей профессии — только и всего.

Чаще всего магов называют волшебниками или чародеями, но это, так сказать, бытовая терминология, выдающая невежество того, кто ее употребляет. Все равно, что лекаря обозвать костоправом или коновалом, наплевав на то, что он изучал в университете десять лет фармакологию, хирургию, зубовыдирание и прочие сложнейшие науки, названия которых способны сломать язык обычному человеку.

Я, как служанка, то есть человек, стоящий на лестнице общественного положения где-то у входа в подпол с отребьем и бродягами, могла позволить себе быть невежественной. Поверьте мне, маг — это абсолютно аморальное, двуличное и подлое существо, как его не назови.

В фундаментальном труде по истории магии, написанном самим Брианбардом-Строителем, одним из славнейших чародеев прошлого, магам дается следующее определение, пусть и не всеобъемлющее, но весьма патетическое. "Маг — это человек — в большинстве случаев — который имеет способности к эффективному — опять же, весьма спорный термин, так как большинство магов к эффективности имеют то же отношение, что и дырявая ложка — использованию энергии четырех стихий, а именно Воздуха, Воды, Земли и Огня, в ходе которого возможны изменения, как в физическом, так и в метафизическом поле".

Я, в свете некоторых своих жизненных обстоятельств, о которых поведаю чуть позже, скажу по-другому: маг — это существо, отучившееся десять лет в любой магической школе, признанной Лигой Чародеев, и получившее лицензию той же Лиги на право заниматься магической деятельностью. Так будет куда правдивее, потому что так оно и есть.

Расскажу-ка я поподробнее о магии и тех, кто ее использует себе на пользу, чтобы избежать многих вопросов в будущем. Поразительно, как мало зачастую знают о мире волшебства обычные люди и насколько ошибаются в своих предположениях.

…Магическая деятельность, как известно почти всем, бывает нескольких родов. Но далеко не все догадываются об истинных различиях между магами, бытующих в чародейском сословии уже сотни лет.

Начать следует с подвида, известного широким кругам как Чародей Придворный, и, вспомнив принципы общепринятой зоологической номенклатуры, к этому наименованию можно смело добавить видовой эпитет "необыкновенный", во многом проясняющий суть предмета. Такой маг, конечно же, относится к знатному роду, корни которого теряются где-то за пиршественным столом самого Брианбарда, что позволяет представителям данного рода считать себя его прямыми потомками — за столами в то время нравы были более чем вольные. Чародей Придворный импозантен, красив и хитер. Он небрежно решает геополитические задачи и дипломатические головоломки, устраняет недоброжелателей с размахом и помпой. В его прошлом одни темные страницы, его взгляд умудрен и циничен. Это омерзительнейший представитель чародейского племени, к счастью, встречающийся не так уж часто в силу своей крайней неуживчивости и коварства своих же собратьев.

Второй подвид — Чародей Бродячий, может считаться как обыкновенным, так и необыкновенным, в зависимости от его послужного списка. Эти вечные искатели приключений бесцельно странствуют по просторам всех королевств и княжеств и охотно ввязываются в сомнительные авантюры, которые через десять лет превращаются в эпические песни с печальным концом. Их жизнь увлекательна, ярка и полна впечатлений, последним из которых является затягивающаяся на шее петля или потрескивание пылающего хвороста. Они любимы народом, — увы, лишь посмертно — и зачастую даже народ не может перечислить причины возникновения этой любви. Проще говоря, они авантюристы и бездельники, которым лень работать на постоянном окладе.

И, наконец, третий, самый распространенный подвид — Чародей Поместный, который может быть только обыкновенным и более никаким другим. У него не было выбора: он не являлся сыном знаменитого мага; его прародитель видел Брианбарда только издали, да и то не мог потом сказать с уверенностью, Брианбард то был или кто-то другой; родные едва наскребли денег, чтобы отправить чадо в большой город, а остальные пятнадцать сестер и десять братьев долго махали ему вслед, пытаясь вспомнить, как же его зовут. Он старательно учился, копил деньги сначала на сапоги, потом на коня. Злобно косился на более везучих — родовитых — учеников и, вполне возможно, закончил Академию с отличием, до чего никому не было дела. Его удел — пиявки, кровопускания и борьба с сельскохозяйственными вредителями. В своем околотке он одновременно лекарь, аптекарь, истребитель мелких чудовищ и друг бургомистра. Его уважают, иногда даже любят, особенно, если он проявляет понимание в вопросах сенокоса, уборки урожая и лечения конского сапа.

Так Чародей Поместный проживает всю свою жизнь, не особо желая ее продлевать до классических волшебных трехсот лет, ведь ему обычно все опостылевает еще за первые тридцать. И все эти годы приправлены досадой на тех, кто добился большего, приложив куда меньше усилий.

Мой господин, магистр Виктредис был обычным поместным магом. И практически ничем не выделялся среди себе подобных.

Утро между тем продолжалось, несмотря на то, что в голове у меня бродили посторонние мысли. Зевая и потягиваясь, я спустилась на кухню, которая находилась на первом этаже, соседствуя с гостиной. Мой уклад жизни не отличался от будней любой крестьянки: первым делом я разводила огонь, водружала на плиту сковороду и чайник, а затем начинала метаться между курятником, конюшней, огородом и очагом, словно вконец ополоумевшая белка в колесе. Раньше кое-какие обязанности исполняла старуха из местных, но скаредный магистр отправил ее в бессрочный отпуск, здраво рассудив, что я справлюсь и сама, так как деваться мне некуда.

Сегодняшнее утро было в точности таким, как и все предыдущие.

Тяга в трубе была отменная (сама чистила), дрова — сухими и колотыми (сама колола), а яйца — свежими, (неслись, слава Богу, пока что куры).

К яичнице с беконом, входящей в меню обычного чародейского завтрака, обязательно полагалась свежая зелень и огурчик, иначе нудной отповеди было не избежать. Я была достаточно умна, чтобы не верить в счастливый случай, который заставил бы Виктредиса хоть раз забыть о пучке укропа на завтрак. Проще уж представить, что великий Брианбард-Строитель воскрес, а светлейший князь Йорик снизил дорожную пошлину. Более педантичного и мелочного человека, чем Виктредис я еще не встречала.

Огород располагался сразу же за домом, примыкая с одной стороны к конюшне, а с другой — к небольшой рощице. Там было по-утреннему свежо и сыро, отчего у меня немедленно начался насморк.

Побродив среди заросших грядок с укропом и луком, я пришла к неутешительному выводу, что в список моих задач на сегодня надо включить срочную прополку. Проклятая лебеда вымахала в колено, выпустив длинные поникшие соцветия в знак своего полного благополучия, и пырей безоговорочно торжествовал над морковкой, намекая на тщетность всякой с ним борьбы своим цветущим видом. А ведь я только неделю назад гнула тут натруженную спину под палящим летним солнцем!.. А какие комары тучами кружили надо мной! Какие волдыри потом украшали мое лицо!.. Разрази меня гром! Капусты вообще не видать за сорняками!!!

Н-дааа. Сегодня мне полагалось нажать травы для коня и хорошенько почистить его скребницей, сходить в лес за ягодами, наварить варенья (Виктредис мне уже плешь проел своими воспоминаниями о дивном черничном варенье его покойной матушки), заштопать рабочую тогу магистра, наведаться на городской рынок, состряпать обед и ужин, прибраться в доме, накопать мандрагоры… Теперь еще и огород! Ну что за напасть?..

Как видите, день мой был насыщен событиями до предела, но интереса для посторонних они не представляли никакого.

Погруженная в тяжелые раздумья о грядущем, я вернулась в дом с огурцами и пучком зелени. На кухне все бурлило, шкварчало и дымилось. Я присела за стол и задумчиво надкусила огурец, тщетно пытаясь найти в глубинах своей души радость от кратковременной передышки.

Огурец сочно хрустнул, и я замычала, схватившись за челюсть. Как же меня угораздило забыть, что вчера вечером у меня разболелся зуб?!! Вот почему я проснулась в таком паршивом настроении!

— Пропади ты пропадом! — тоскливо сказала я сама себе.

Тупая боль уже начинала ворочаться где-то в висках, заныл затылок и задергался глаз.

Похоже, дело обстояло куда хуже, чем показалось мне с вечера.

Я посмотрела, что творится под крышкой сковороды, отставила чайник на край плиты и вышла из кухни. Надкушенный огурец остался лежать среди стола.

…В лаборатории магистра Виктредиса витал устойчивый запах аммиака, сиречь нашатырю. Я, как человек опытный, вдохнула лабораторный смрад всей грудью и привычно закашлялась. От рези в носу даже зубная боль стала тише. Зато второй вдох прошел без последствий. Все-таки я провела в подобных мерзких местах не один год и знала, что организм к ним следует приспосабливать сразу, а не постепенно.

Нужная колбочка нашлась сразу. Как-то мне уже доводилось пользоваться ее содержимым, когда я ошпарила ногу крутым кипятком. Экстракт снежной ягоды ослаблял боль, вызывая онемение и приятно холодя кожу. После его применения можно было делать все что угодно, хоть ампутацию.

На вкус он был отвратителен. Что-то вроде прогорклого масла с примесью половой тряпки.

Я немного подождала, пока десны заледенеют, а потом с облегчением выплюнула мерзкий декокт за окно. К своей досаде я обнаружила, что экстракт подействовал не только на зубы — у меня полностью онемел язык. Глупо было не подумать об этом заранее. Я попыталась издать какой-либо звук и в отчаянии замычала. Походило на то, что еще пару часов мне придется побыть немой.

Ну что ж, главную глупость на сегодня я уже совершила. Теперь следовало прибрать все так, чтобы Виктредис ничего не заметил. То, что я внезапно лишилась дара речи, вряд ли привлекло бы его внимание, а вернее — еще бы и порадовало.

Расставляя колбы в полагающемся порядке, я вдруг заметила листок на краю стола. На нем было что-то написано, причем в немалом количестве. Даже издали было заметно, что строчки расползлись вкривь и вкось, буквы отличаются самой разнообразной величиной, а наклон их весьма произволен. Я с полной уверенностью могла сказать, что это дело не моих рук. Без ложной скромности признаюсь, что мой почерк мог бы стать предметом гордости любого лиценциата или богослова.

Странно.

Давным-давно, когда я появилась в этом доме, магистр Виктредис выяснил, что я умею писать и читать ничуть не хуже его самого, после чего более не прикасался к перу. Теперь, когда в его голову приходила мысль, которая заслуживала увековечивания на бумаге, чародей приходил на кухню или огород, и просил меня подойти в библиотеку. Я покорно кивала головой, оставляла недомытую посуду или недовсполотую грядку и следовала за магистром. Мне полагалось понимать, что светлые мысли являются предметом весьма деликатным и мимолетным. Вот они есть, а вот — фьють! — и нет их. Посуда и грядки могли подождать. Они почему-то никогда "фьють" не делают.

К счастью идеи в голову к Виктредису приходили не столь часто, чтобы внести серьезный разлад в ведение домашнего хозяйства.

Короче говоря, все рукописи в этом доме, включая списки необходимых покупок и этикетки на микстурах, вышли из-под моей руки.

Итак, я с некоторым недоумением взяла листок и вгляделась в эти ужаснейшие каракули, которые не решилась бы отнести даже к клинописи.

"Милая Каррен!" — с таких слов начиналось письмо — а это, вне всякого сомнения, было именно оно.

Я в полнейшей растерянности почесала макушку, при этом намертво запутавшись в своих собственных волосах. Это меня звали Каррен, Каррен Глимминс, точнее говоря. Но эпитет "милая", употребленный в связи с моим именем, как-то сбивал с толку. Я, конечно, подозревала, что Виктредис что-то там про меня думает, отмечает и запоминает, но чтобы это вылилось в слова "милая Каррен"!..

С этой мыслью я уселась на столе, и принялась расшифровывать это поразительное послание. Упоминание моей персоны в первой строчке письма давало мне право на чтение, насколько я могла судить.

Итак, в нем говорилось следующее:

"Милая Каррен!

Я не знаю, зачем пишу это письмо. Собственно говоря, оно ничего не меняет и ничего не прояснит для вас. Я давно все решил и лишь ждал того переломного момента, который наконец подтолкнет меня сказать: "Так более продолжаться не может!"

Много лет я терпел, ломал свою жизнь в угоду какому-то мифическому закону, но чувствовал, что в один прекрасный миг все обрушится. И вот этот миг настал! Я покидаю этот городишко, мелких людей, его населяющих, и мой ограниченный, скучный мирок. Мечта победила серые будни, хотя ей для этого понадобился не один год. Я уезжаю прочь, чтобы увидеть новые горизонты, вдохнуть воздух свободы! Сколько можно бояться, унижаться и страдать?!! Ни один человек не заслуживает того, чтобы умирать заживо в этом захолустье и я не худший из чародеев! В этот миг торжества свободы духа, меня гнетет лишь мысль о том, что я оставляю этот город на произвол судьбы. Быть может, это низко и подло, но больше я не могу терпеть. Это не мое призвание и я честен пред самим собой. Вы и сами видели, что за жизнь здесь. Рутина и болото из коклюша, свинки, стригущего лишая и лошадиного сапа. Я измотан и опустошен.

На вас наверняка обрушится гнев Лиги, простите меня за это. Я знаю сколь шатко и уязвимо ваше положение. Вы славная девушка, работящая и порядочная, хотя и скованы узкими рамками своего мировоззрения. Нельзя ожидать полного понимания в данной ситуации от девицы вашего сословия. Я знаю, что поступаю недостойно и низко с вашей точки зрения. Не буду спорить, чтобы не тратить попусту свое красноречие и время.

Прощайте, думаю (и надеюсь), мы больше с вами не встретимся.

Виктредис, магистр ІІ степени"

Я дочитала этот манифест свободомыслия, перенасыщенный восклицательными знаками, и старательно скомкала, чувствуя, как начинает бешено колотиться мое сердце. Не хотелось лукавить и говорить, что смысл прочитанного не сразу дошел до меня — я не отличалась тугодумием. Все было предельно ясно. Мой господин сбежал из города под покровом ночи, оставив меня на произвол судьбы. Честно говоря, я никогда ранее не слышала о подобных случаях. Это у высшего общества ренегатство и предательство всех сортов являются довольно распространенными явлениями — политика, комплоты, интриги… Маг-ренегат — это даже звучит внушительно, с намеком на некоторый авантюрный шик, до которого чародеи весьма падки.

Но беглый поместный чародей?..

Глупее отродясь ничего не слыхала. Куда ему бежать? Зачем?!! Так, того и гляди, деревенские бабы побегут от горшков в поисках заколдованных принцев, а мужики забросят покосы с посевными и захотят истребить пару-тройку драконов. Бегство Виктредиса было не просто поразительно, оно являлось абсурдом в чистом виде. Ему некуда было идти, так как в нем не испытывала нужды ни одна живая душа за пределами этого городка, да и местное население не шибко-то признавало практическую полезность магистра.

Восклицать "Не может быть!" я не стала, так как давно убедилась в том, что данное утверждение является наиглупейшим. Быть может все что угодно.

Целеустремленно я взбежала по лестнице к спальне магистра, что располагалась в противоположном конце коридора от моей каморки, и отворила дверь, не забыв, впрочем, постучать на всякий случай.

Ответом мне, конечно же, была тишина. Кровать была заправлена, впервые за все время моего пребывания здесь.

Я заглянула в платяной шкаф и удостоверилась, что парадная тога Виктредиса — темно-синий бархат хорошего качества, вышивка по краю подола, накрахмаленный до скрипа стоячий воротник — отсутствует. Ну конечно! Стал бы он сбегать в рабочем балахоне, где на животе пятно от марганцовки или в ночном колпаке!.. Бегство — это ведь так драматично. Только парадная тога, выглаженная и надушенная! Небось, еще и расчесался на пробор, и зубы почистил…

Мысленно чертыхнувшись, я вновь спустилась на первый этаж, выбежала во двор и выглянула за ворота, не забыв заглянуть для проформы в опустевшую конюшню. Коня тоже не было. Бедный толстый Парфирс! Он даже не догадывался, что такое галоп!..

Мне живо представилось, как Виктредис в развевающейся парадной тоге, с сосредоточенным и волевым лицом мчится по пустынной ночной дороге, пришпоривая своего жирного неповоротливого коня, и только призрачный свет луны отражается от его лысеющей макушки неясным бликом… Я желчно скривилась и пробормотала короткое ругательство себе под нос.

Дом магистра находился на возвышенности, с которой открывался замечательный вид на мост через реку Липону, полоску заброшенного поля, расстилавшегося за ее излучиной, и старый лес, а также на дорогу из близлежащего городка Эсворда, петлей огибавшей холм и спускавшейся к мосту. Чуть дальше, вниз по течению находилась водяная мельница. За лесом начинались болота Керрега — низина, полностью скрытая густым, клубящимся болотным туманом, от одного вида которого по спине пробегала дрожь.

Я пристально вгляделась в исчезающую за темной стеной леса ленточку дороги, слегка подернутую утренней туманной пеленой.

Она была абсолютно пустынна, чего и следовало ожидать.

Досада и злость, наконец, нанесли сокрушительное поражение моему многострадальному самообладанию, и я изо всех сил врезала ногой по дубовым воротам, вложив в этот удар все низменные чувства, что пробудил во мне магистр своим поступком.

Подлый гад! Мерзавец! Чернокнижник паршивый! Мне оставалось всего десять дней!!!

Глава 2,

которая пытается прояснить, что за человек была Каррен, служанка поместного мага из Эсворда и отчего так безнадежно испортился ее нрав

Если уж начинать жаловаться на судьбу, то делать это надо обстоятельно. При некоторой склонности к меланхолии, вся история моей жизни может показаться цепью злоключений, которые как нельзя лучше подходят для того, чтоб живописать их с трогательными и душещипательными подробностями. Итак, начать следует с того, что я была сиротой. Ха, вы так и думали? Совсем не удивительно? Банально и предсказуемо?..

Согласна.

Но в нашем мире, сотрясаемом войнами, эпидемиями и стихийными бедствиями благодаря полоумным королям, подлым придворным магам и постоянно голодной нежити, найти человека, все родственники которого дожили бы до преклонных лет, весьма затруднительно. По крайней мере, в Арданции, королевстве, из которого я была родом. Впрочем, я не думаю, что где-то дела обстоят благополучнее — многие мои знакомые в глаза не видывали либо свою мать, либо отца, либо обоих своих родителей, что абсолютно не мешало им жить дальше, не отвлекаясь на вредные фантазии о своем высокородном происхождении и роковых тайнах, с ним связанных. Посмотрим правде в глаза — голодному вурдалаку плевать на родовитость своей жертвы. Крестьянин же встречается в природе куда чаще, нежели дворянин, и оттого сиротами чаще остаются дети мирных земледельцев, а вовсе не отпрыски герцогов да королей.

Арданция, где я появилась на свет в уважаемом и многочисленном семействе Брогардиус, была весьма богатым государством, где наличествовали и величественные горы, и широкие реки, и тенистые леса, а города этого королевства являлись средоточием культуры и наук, в отличие от городов дикого Хельбергона или вовсе уж варварского Даэля. В столице Арданции, городе Марисо, находился один из старейших университетов нашего мира, куда стремились попасть наследники знатных семейств, одним богам ведомо — зачем. Большинство знаменитых философов прошлых лет являлись моими соотечественниками, а самые сладкоголосые барды были вспоены арданцийскими винами с рождения, что также дает повод для гордости местным жителям. Арданцийские вина — это вообще повод, должна я заметить. Даже если бы кроме вина в этом королевстве не было бы ни черта хорошего, то все равно тысячи и десятки тысяч людей благословляли бы Арданцию всю свою жизнь, воздерживаясь от хвалебных од разве что по утрам.

Что там говорить — именно Арданция была признана родиной куртуазных манер, а двор ее короля всегда был пышнейшим среди подобных ему. Кто не слышал про знаменитые фонтаны при дворце арданцийского монарха — чудо гидродинамики! — и кто не видал на гравюрах изображение собора Святого Филапольда, который, несомненно, является шедевром готической архитектуры?.. Даже легендарный герой Роамон появился на свет в долине реки Поне, протекающей по плодородной земле Арданции. Прекрасная страна, утонченные манеры!..

Сама-то я про эти диковины только слышала, да и наречие арданцийское понимала через пень-колоду. К тому времени, как я начала смотреть на жизнь более осмысленно, моя семья уже довольно давно скиталась по просторам менее изумительных королевств из-за злополучной войны между королем и одним из его вассалов, случившейся аккурат накануне моего появления на свет. Мой батюшка, которого я даже на портрете не видала, воевал за мятежного герцога и погиб, как это чаще всего и случается.

Он не был особо знатен (однако имел свой герб в виде скрученного снопа соломы на синем фоне) да и богатством не мог похвастаться — просто зажиточный горожанин с претензией на родство с каким-то бароном из Шатеруа, о чем сам барон даже не догадывался.

Родные восприняли его незамеченный прочими подвиг, как очередное, но уж точно последнее сумасбродство. Призывы батюшки последовать его примеру в свое время были вежливо, но твердо отклонены моими дядюшками и кузенами. Они не понимали, как можно продемонстрировать свое благородство путем мучительной и бесполезной смерти на поле битвы. Они не знали, с какой стати должны быть верны какому-то герцогу, которого никто из них и в глаза не видел. И понятия не имели, что за прок от этого бунта простому народу. То есть, они рассуждали довольно здраво и логично, что делает им честь.

Однако по-своему батюшка был прав, безошибочно угадав свое предназначение и последовав ему. Если бы он не погиб в этой войне, то ввязался бы в следующую, даже если бы в ней решалась судьба какого-нибудь неведомого Сагратта или Амилангра. Затем бы он принялся за революции и восстания, боролся бы повсюду против тирании и несправедливого социального устройства мира — и так до самой смерти, вне всякого сомнения, насильственного характера. Желание бороться хоть с кем-то снедало его и не давало никаких шансов дожить до преклонных годов.

…Герцог тот также недолго радовался жизни, так как вскорости его ополчение было уничтожено, а его самого вместе со сторонниками обезглавили с пышностью и помпезностью. Посмертно вспомнили даже про столь мелких людишек, как батюшка, что, несомненно, польстило бы тому. Родственникам сторонников порекомендовали покинуть пределы королевства, причем как альтернатива предлагались тюрьма или каторга. Положа руку на сердце, я понимаю, что депортация их прежде всего была выгодна самому королю: если представить, что у каждого сторонника наличествовало столько же родственников, как у моего покойного батюшки, пришлось бы построить десяток новых тюрем и клепать кандалы с утра до ночи.

Моя матушка была женщиной весьма сообразительной, к тому же, судя по портретам, прехорошенькой, что подпитывало ее надежду на более достойную жизнь. Не успели еще высохнуть чернила на указе про высылку, как она выскочила замуж за какого-то графа, избавившись от меня, как от бесполезного и крикливого груза. Я была вручена своей бабушке по отцу, которая как раз собирала вещи в дорогу. Немногие ценности, доставшиеся ей после смерти батюшки, матушка забрала с собой, пояснив, что делает это из сентиментальности.

Так я и стала сиротой, причем бездомной. Можно сказать, что то было первое серьёзное невезение в моей жизни. Вместо того, чтобы мирно провести детство и отрочество в стенах скромного, но уютного родительского дома, что находился, как мне говорили, в Марисо, на углу улицы Ткацкой и переулка Марсе, имел два этажа и отличался изысканной архитектурой кровли, я была запихнута в какую-то корзину и вместе с остальным багажом погружена в крытую повозку. Ранним весенним утром эта повозка проехала через южные ворота Марисо в направлении Теггэльва в составе кавалькады из таких же колымаг, увозя меня навсегда из Арданции. Я не слишком тогда разбиралась что к чему, и поэтому просто вопила без передыху, доводя бабушку до белого каления.

Мать свою я больше никогда не видела и не знаю, как сложилась ее судьба. Положа руку на сердце, признаюсь — меня очень редко посещали мысли о ней, и я совсем не интересовалась, что случилось с этой светловолосой красоткой. Взлетела ли она на недосягаемую высоту, покорив высший свет, как ей мечталось, или умерла с голоду в трущобах — мне было все равно. У меня сохранился медальон с ее портретом, который я никогда не надевала, и иногда на меня находила блажь: я рассматривала ее лицо, пытаясь обнаружить в себе какие-то чувства к этой незнакомой женщине — говорят, так положено.

Она была, вне всякого сомнения, дивной красавицей, яркой, словно бабочка. По всей видимости, внешностью я пошла в отца, так как на меня не пал даже незначительный отблеск ее красоты.

Никогда не любила бабочек. Порхают, чаруют, питаются нектаром и амброзией, а чуть только небосвод затянет тучами, как их и не видать. Слишком уж хрупки и нежны, чтобы встречать невзгоды честно и достойно, не пытаясь улизнуть. Им бы только солнце и цветы, а все остальное никуда не годится. Глупые, легкомысленные создания, от которых нет никакого проку.

Точно таким же было мое мнение касательно беглой матушки.

Черт с ней. Я никогда не была сентиментальной.

Моя бабушка Бланка с остальными невезучими Брогардиусами скиталась довольно долго. Первыми моими воспоминаниями были скрипучие колеса повозки, на которой я сидела, болтая босыми и грязными ногами. Иногда я вижу во сне смутные картины моих странствий — раскисшие дороги, вечный дождь и бескрайние поля с пожухшей травой. Тоска, страх перед будущим и дороги, дороги, дороги…

То был Теггэльв, которому так и не было суждено стать моей второй родиной. Теггэльвцы настороженно встретили своих родственников-бродяг и вскоре указали нам на дверь. Никому были не нужны бедные изгнанники — вот каким оказался мой первый жизненный урок. Все боятся чужого горя, словно заразы. Последующие уроки были в том же духе, и я бы не отказалась их пропустить, но высшие силы, видимо, не считали меня достаточно сообразительной и повторяли раз за разом одно и то же.

Опять потянулись серые поля, низкое пасмурное небо над головой и лужи, где отражались унылые тучи. Потом ненавистные поля сменились мрачным темным лесом. Я уже не болтала ногами, так как надвигалась зима и высовывать нос из повозки не хотелось. Да и не нравились мне эти места — болота, трясина… Я еще не знала, что мне предстоит прожить здесь еще десять лет, которые впоследствии покажутся мне счастливейшими.

Это было захолустное княжество — Эпфельредд, втиснувшееся между богатыми, могучими королевствами — Аале, Эзрингеном и Теггэльвом. На севере от него примостился скалистый, мятежный Каммероль, вотчина гномов, а на западе угрожающе навис воинственный Хельбергон, край ледников, фиордов и безжалостных наемников. Наше (теперь уже — наше) маленькое, бедное княжество продолжало считаться суверенным только из-за того, что никому не хотелось тратить силы и время на его завоевание, которое было делом бессмысленным, хуже того — невыгодным. Эпфельредд был почти полностью покрыт лесами и болотами, среди которых робко ютились маленькие городки да убогие села. Только на юго-востоке земли были более-менее обжиты — там находилась столица Эпфельредда, Изгард, славная своей магической Академией, уступавшей лишь той, что в Эзрингене.

Эпфельреддские родственники были нам рады так же, как и теггэльвские. Однако жизнь нас кое-чему научила, и мы никуда больше не поехали. Ясно было, что такой же прием нас ждет и в Аале, и в Хельбергоне, и в Эзрингене. Так какого черта еще пару лет шляться по бездорожью, отбиваясь от волков и разбойников?.. Лучше уж противостоять усилиям родственников отправить нас восвояси!

Большинство моих дядьев и теток с кузинами и кузенами двинулись в столицу, где какой-то далекий племянник бабушки хорошо разжился на торговле сукном, а сама бабушка решила остаться в глухом даже по эпфельреддским меркам Артанде, южной провинции на границе с Аале. Там жила ее престарелая кузина Маргарет — одинокая бездетная вдова. Бабушка решила, что полуразрушенная усадьба в качестве наследства все-таки лучше, чем шиш с маслом, который ждал нас в любом другом месте. Изгард, "большой город с множеством перспектив для предприимчивых людей…" — цитата из пылкой речи дяди Вольдемара — ее не прельщал. Как говаривала она: "У меня вот уже где ваша столичная перспективная жизнь! Мало вам перспектив в Арданции показалось?"

Я, конечно, осталась с нею. Больше никому я нужна не была, что не особо скрывалось.

…Про мое артандское детство рассказывать особо нечего. После бродяжничества по дорогам Арданции и Теггэльва мне казалось, что мы очутились в раю, где можно было спать на чистых простынях, пусть даже и не шелковых, а грубых льняных, и есть за столом. Владения старой Маргарет представляли собой небольшое деревянное строение, не намного превосходящее размерами прочие крестьянские дома. К усадьбе прилагался горько пьющий батрак, пользы от котрого было куда меньше, чем вреда. Маргарет — вздорная, склочная старушенция — прожила еще пять лет вместе с нами, пока не отправилась в мир иной, но даже ей не под силу было отравить мне существование.

Бабушка сама научила меня грамоте и счету, памятуя про наше почтенное происхождение. Я легко усваивала все новое, если оно казалось мне интересным. С неинтересными предметами было сложнее.

Будучи строгим и упорным учителем, бабушка не утруждала себя рукоприкладством, предпочитая вдумчиво подбирать наказания. Чем хуже мне запоминались глаголы и арифметика, тем чище становились полы и лучше всполот огород. Природная лень во мне боролась с природной же ленью и в результате при некотором содействии врожденной любознательности я освоила и сложение, и вычитание, и деление, и умножение, в совокупности дававшие мне значительное преимущество перед остальными деревенскими лоботрясами, с которыми я водила дружбу. В целом же я представляла типичнейшее крестьянское чадо, считающее, что конец света находится аккурат за околицей. Я была поразительно невежественна и ничуть не тревожилась по этому поводу.

Бабушке оставалось только вздыхать, глядя как ее внучка копошится в дорожной пыли и лепит из грязи куличи с абсолютно счастливым лицом, не задумываясь ни о своем почетном родстве с бароном, ни о правилах хорошего тона.

Меня такая жизнь вполне устраивала. Я относилась к тем самодостаточным натурам, что не вглядываются в манящую линию горизонта, и не вдыхают с волнением ветер странствий. Мечты их всегда остаются мечтами, не превращаясь в прожекты туманного будущего, и нет такой мысли, что туманила бы их глаза. Хотя надо заметить, что мое воображение было слишком уж живо для ребенка подобного положения и достатка. Наши соседи не доверяли мне выпас скотины и иногда местные женщины с сочувствием говорили моей бабушке, что видят явные признаки ранней смерти в моем слишком задумчивом лице.

Бабушка меня не ругала, когда заставала за бессмысленными фантазиями, однако настороженно присматривалась — видимо, ее терзала мысль о том, что я все-таки пошла в батюшку, и в один прекрасный день натворю дел. Иной раз она беседовала со мной, рязъясняя на понятных даже мне примерах, в чем состоит различие между фанабериями и жизнью, и как опасно забывать о существовании этой границы. Ее наставления не раз вспоминались мне в тяжелую минуту, и почти всегда в них находился ответ на терзающие меня вопросы, что характеризует бабушку в самом лучшем отношении.

До десяти лет в моей жизни не было ничего, кроме двора с лопухами, огорода и зимних вечеров перед очагом.

Никакой магии.

Все изменилось в один день, который я отчетливо помню. Была ужасная жара…

Глава 3,

в которой рассказывается про первую битву Каррен Брогардиус с нежитью, и о том, что по этому поводу сказала ее бабушка, а также объясняется какое это имело отношение к дяде Леонарду из Изгарда

Была ужасная жара. Ни малейшего ветерка — даже листья на старых тополях за курятником не шелестели. Такая погода редко стояла в Эпфельредде, и люди вконец измучились в этом душном пекле. Вот в Арданции, рассказывала бабушка Бланка, такая жара не редкость, но придворные дамы все равно умудрялись в полдень цеплять на себя кучу нижних юбок, кринолин, корсет, корсаж, еще какую-то ерунду со смешным названием — шемизетку, что ли? — и так прогуливались по парку, обмахиваясь веером.

"Вот уж глупость, так глупость!" — размышляла я, лежа на покатой крыше курятника в тени тополей. На мне была надета рубаха с одним рукавом — второй я вчера умудрилась оторвать, преодолевая забор одной нашей соседки, у которой уродились хорошие яблоки — и подвернутые штаны, из которых торчали мои голенастые, исцарапанные ноги. Башмаков у меня в то время не имелось, но мои ороговевшие пятки не испытывали из-за этого никакого дискомфорта. Терзания арданцийских дам были мне непонятны в корне.

Раздумывая о человеческих странностях, я изнывала от жары и мечтала о том, что после обеда пойду на речку, где буду купаться до посинения. Купание было самым любимым моим развлечением. Тогда я пребывала в том счастливом возрасте, когда барахтанье в воде голышом не являлось чем-то предосудительным. Мы с друзьями каждый день бегали гурьбой к омуту, что находился за огородами — в прочих местах нашу речушку можно было перейти вброд, не замочив колен. Там мы, как истинные дети природы, бесились что водяные черти — прыгали с обрыва, ныряли и пытались друг друга утопить. В жару только омут был нашим спасением.

Под палящими лучами солнца у меня облупился нос, и руки сами по себе тянулись ободрать спаленную, тонкую кожу. После этого оставались некрасивые розовые пятна, напоминавшие о какой-то коросте. Я в очередной раз поймала себя за этим занятием и недовольно фыркнула. Не ковырять было выше моих сил — нос так и свербел. Я с ненавистью уставилась на свои руки и мстительно прищурилась. Неужто моя сила воли спасует перед какой-то чесоткой на носу?

— Ну уж нет! — произнесла я сердито. — Кто тут, по-вашему, главный?

И с этими словами запихнула ладони себе под живот. Так было вернее.

Пойти купаться я могла хоть сейчас. Из-за невыносимого зноя бабушка Бланка урезала мои обязанности до полива малины, смородины и помидоров. С этим плевым делом я справилась уже давно и была свободна как ветер. Уже и мои приятели прибегали, чтоб пригласить меня на речку, но я отказалась.

У меня было важное дело.

Около месяца назад в наших краях объявилась крылатая зверюга, в которой старожилы опознали гарпию, правда порядком измельчавшую. Эта тварь повадилась тягать кур, подрывая и без того шаткое экономическое положение нашего хозяйства. Вдобавок, один дед с хутора авторитетно заявил, что эта крылатая зараза будет постепенно расти и на следующий год перейдет на коз, а затем и на детишек.

Известно было, что этот дед — большое трепло. Но я отнеслась к его словам с вниманием, потому как нашла в кладовой книжку, где описывался подобный случай. Правда, гарпия в той истории начинала с детишек, а заканчивала тяжеловооруженными рыцарями, но общее настроение повествования я уловила. До детей мне дела особо не было (себя к таковым я не причисляла лет с восьми), а вот судьба нашей козы меня беспокоила.

В деревне никто не спешил поднимать панику. Из-за жары на людей навалилась апатия и лень. Гарпия, пока что не отличавшаяся чрезмерным аппетитом (те же коршуны утащили куда больше кур с нашего подворья) могла поселиться в курятнике старосты — до этого никому не было никакого дела. Я поняла, что действовать придется мне.

Томясь в духоте своей комнаты во время очередного наказания за очередной проступок, я разработала план действий, затем провела некоторую подготовительную работу и приступила к воплощению своего замысла в жизнь. Если бы не жара, я бы даже испытывала бы от этого удовольствие. Охотиться на гарпию было куда интереснее, чем прясть кудель или перебирать чечевицу в кладовой.

Мой план включал в себя такие составляющие: самая старая курица, привязанная за ногу около курятника; кусок рыболовной сети, украденной мною вчера вечером из пруда; увесистое полено.

Ясно, что мои намерения по отношению к гарпии были самые, что ни есть, кровожадные.

После обеда я забралась на крышу курятника, положила рядом с собой сеть с поленом и принялась ждать. Несмотря на тень от старых тополей, растущих у нашего двора, мне было очень жарко. Казалось, что подо мной кто-то развел костер и полусгнившая солома, покрывающая крышу, вот-вот начнет тлеть.

Гарпия, словно издеваясь, не показывалась.

Курица от жары совсем оглупела, наполовину закопалась в песок, вяло подгребая под себя пыль лапами, и выглядела настолько малоаппетитно, что на нее даже трупоед бы не позарился. Я тоже разомлела, растянулась на животе и боролась со сном из последних сил. Тут окно кладовки, выходящее во двор, распахнулось настежь, и зычный голос моей бабушки нарушил сонно-мертвую тишину двора.

— Каррен, где твое платье с воротником?!!

Меня от возмущения даже подбросило. Все подготовительные работы насмарку!

— Ну что ты кричишь?!! — заорала я в ответ. — Я же в засаде!!!

Голова бабушки, увенчанная сложной и крайне туго заплетенной косой, повернулась в мою сторону.

— Что за тон, юная дама? — назидательно промолвила она. — Разве так подобает разговаривать со старшими? Особенно с бабушкой, которая может всыпать розг?

— Извиняюсь, — буркнула я. Это было сказано только ради проформы — выбить из меня искреннее извинение было не так просто. Но в тоне бабушки я не уловила той пресловутой ноты, которая заставила бы меня отнестись к ее словам серьёзно. Соответственно и она не обратила внимания на явно наглый тон моего извинения.

— Где то платье, что я сшила осенью? — повторила свой вопрос бабушка.

— В ларе, что под старым тюфяком в полоску, — сказала я. — А что такое?

— Ах, да… — и голова бабушки тут же исчезла из оконного проёма.

Я заподозрила неладное.

— Бабуля, зачем тебе платье?

Ответа не последовало. До меня донесся глухой шум падения чего-то большого, но мягкого, затем грохот откинутой крышки, скрип заржавевших петель, громкое бабушкино чихание и ее слова: "А пылищи-то, пылищи!.." Из окна чинно выплыла сизая тучка пыли, вспыхивающая редкими искорками в солнечных лучах.

Но меня уже нельзя было сбить с толку. Платье, о котором шла речь, я надевала всего единожды, когда бабуля заставила меня посетить службу в местном храме в качестве наказания за разбитое фарфоровое блюдо, бережно хранящееся в память о какой-то бабушкиной кузине. Оно — платье, не блюдо — было темно-синего цвета, по подолу украшено несгибаемым рюшем, в который словно проволоку вставили, а рукава — о, ужас! — имели форму фонариков. Я отчетливо помнила, как кусался кружевной воротник, заставляя меня ерзать на жесткой деревянной скамье, как косились на меня остальные добропорядочные прихожане, и как тогда я возненавидела и храм, и платье, и все человечество. Больше случаев надеть это орудие пытки не представилось, чему я была только рада. Но теперь платье зачем-то понадобилось бабушке! Неужели меня снова ждет поход в храм? Но за что?!!

— Бабушка, ответь мне! На… для чего тебе понадобилось платье?!! — в то время я частенько сквернословила, приводя бабушку в состояние сильнейшего гнева, поэтому приходилось следить за своей речью в оба.

В окне вновь показалась бабушкина голова, припорошенная пылью. Она принялась деловито трепать мятую синюю тряпку, в которой я без труда узнала то самое платье. Работу эту она выполняла весьма сосредоточенно, из чего я сделала вывод, что мой вопрос она прекрасно расслышала.

— Бабушка, — мрачно позвала я ее, постаравшись вложить в свой голос тень угрозы.

Она еще немного потрепала платье, придирчиво осмотрела его и покачала головой. Затем поковыряла пальцем пятно на подоле — в кладовой водились мыши — и вновь принялась исследовать мерзкое одеяние. И лишь когда мои глаза от сдерживаемого крика стали круглыми, как у филина, она снизошла до ответа.

— Завтра мы отправляемся в Изгард, — сообщила мне бабушка, словно это было самой обыденной новостью в мире. — Господин Вуффогель согласился подвезти нас до Артанда, к почтовым дилижансам. Твоего дядю Леонарда я уже предупредила, он ждет нас.

От этой информации у меня даже дыхание сперло.

— Зачем нам в Изгард?

Бабуля пожала плечами, словно досадуя на мою непонятливость.

— Ну надо же как-то устраивать твое будущее, — буднично, словно речь шла о намечающемся дождике, пояснила она, и скрылась из виду.

Я на пару мгновений онемела, чувствуя, как от желания высказаться меня просто распирает изнутри. Но слов было так много, что я не могла решить какое из них будет первым и оттого лишь судорожно хватала воздух ртом. Едва я определилась и приготовилась заорать "Что?!!", как резкий противный крик, наподобие ястребиного, огласил наш двор.

Резко повернувшись, я успела заметить, как мелькнула над деревьями крылатая тень. Курица, доселе убедительно изображавшая падаль, с диким кудахтаньем попыталась скрыться в курятнике. Но крепкая бечевка пресекала все ее попытки.

Гарпия безо всякой суетливости сделала круг над двором, словно приглашая всех присутствующих полюбоваться мастерством летуньи. Я впервые видела ее вблизи и невольно скривилась от отвращения. Больше всего крылатая зверюга напоминала бурдюк, в который воткнули два кожистых, перепончатых крыла, диаметрально противоположно которым располагались две когтистые лапы, а сбоку была прилеплена голова на тонкой длинной шее. Тело ее было покрыто редким рыжим пухом, который в месте сочленения с шеей образовывал пышное жабо.

Хищница была невелика — с крупного ястреба, но сразу становилось понятно, что справиться с ней будет не так-то просто. Самое пристальное мое внимание привлекла клювопасть, в которой даже на расстоянии можно было разглядеть ряды отборнейших зубов, мелких и блестящих. Ясно было, что если эта тварь угрызнет меня за руку или ногу, то мало мне не покажется.

От воплей курицы, осознавшей свою роль в моем плане, у меня просто уши закладывало. Бабушка, чье внимание привлекла эта неистовая какофония, выглянула в окно. Увидев гарпию, она охнула и швырнула в нее веником.

Зверюга хрипло квакнула, словно насмехаясь над ее жалкой атакой. Ясно было, что из-за слабого сопротивления местных жителей гарпия предельно обнаглела.

Я, забыв о треклятом платье и прилагающейся к нему поездке в Изгард, замерла на крыше в растерянности. К стыду своему, я испытала ту самую предательскую слабость в коленях, о которой терпеть не могла читать в книгах. Почему-то мне и в голову не приходило, что и я буду подвержена такому же малодушию. Гарпия презрительно покосилась на меня, заложила еще один плавный вираж и лениво спланировала к отчаянно бьющейся курице. Та от ужаса принялась орать еще громче.

Хищница растопырила крылья, снижаясь, ее когти жадно скрючились, готовясь вцепиться в тело жертвы… И тут я опомнилась.

У нас к тому времени на хозяйстве оставалось всего шесть кур. Если гарпия схватила бы шестую, то их стало бы пять. Пять — это меньше чем шесть, и яиц, соответственно, тоже будет меньше. Эта простая арифметика промелькнула у меня в голове, и я мысленно услышала гневный бабушкин голос, который отчитывал меня и грозил немедленной поркой за утрату лучшей несушки.

В том, что после своей гибели эта курица будет признана лучшей, сомневаться не приходилось.

Итак, я схватила полено, лежавшее у моих ног, и изо всех сил метнула его в гарпию, которая почти схватила курицу. Меткость моя была удивительна — сбить гарпию в полете, да еще так точно, было делом невероятным. Но факт остается фактом — зверюга истерически взвыла и шлепнулась на траву.

Я, издав воинственный вопль, спрыгнула на землю и ухватила стоящую под курятником тяпку. Не успев опомниться, гарпия получила с дюжину ударов по спине и голове — я молотила ее без передышки. От такого напора она растерялась, визгливо заквакала и неуклюжими прыжками помчалась к забору. Одно крыло, видимо, перебитое, она волокла за собой.

Держа тяпку, словно рыцарское копье, я устремилась за ней. При этом я улюлюкала и свистела, как варвар-северянин. Когда перед гарпией возник ряд кольев, она в растерянности остановилась и попыталась взлететь, но крыло ей не повиновалось.

— Ну, задница крылатая, будешь еще кур тягать?!! — заорала я и пнула гарпию пониже спины что было сил.

Гарпия отчетливо икнула и по красивой дуге перелетела через забор. По звонкому плюханью я определила, что приземлилась она аккурат в канаву, отделявшую наш двор от крестьянских огородов.

Свое славное деяние я сопроводила забористым выражением, которому научилась позавчера от одного своего приятеля. Вряд ли гарпия могла оценить всю глубину этой метафоры, однако не сказать ей этого напоследок я просто не могла.

— Всемилостивые боги! — охнула какая-то баба за забором, из чего я сделала вывод, что мои слова услышала не только гарпия.

— Вот, — назидательно сказала бабушка, когда я, растрепанная и красная, тяжело дышащая, но довольная, подошла к крыльцу. — И ты еще будешь со мной препираться! Поездка в Изгард просто необходима! Я не желаю видеть, как моя внучка превращается в существо, способное напасть на гарпию с тяпкой и при этом выражаться как извозчик. Тебе не место в этой дыре. Такой образ жизни действует на тебя разлагающе. Я вижу, куда движется дело. Сначала гарпии, потом мантикоры с волкодлаками… А затем ты нацепишь на себя шкуру какого-нибудь зверя, убитого и освежеванного тобой собственноручно, заткнешь за пояс фамильный кинжал и заявишь, что хочешь податься в воительницы! И я не смогу ничего с этим поделать — у нас в семье уже были подобные случаи. Я и подумать не могла, что ты унаследуешь эту черту от прабабки Гизельды. Нет, пока я жива, этого допустить нельзя!!! Только Изгард! Ты из тех людей, которые необратимо дичают вдали от цивилизации…

И с этими словами бабушка снова скрылась из виду. Я еще успела услышать, как она бормочет себе под нос: "Анрио должно быть переворачивается в гробу! С тяпкой на гарпию! Крылатая задница!.."

Я с досадой швырнула тяпку в лопухи. Огорчение бабушки мне было непонятно и оттого раздражало вдвойне. А тут еще выходит, что и батюшка должен от моего вида ворочаться в могиле. Из-за чего, спрашивается? Я только что избавила деревню от напасти, героически сразилась с чудовищем… И ни слова благодарности! Неужели из-за бранных слов, которые я не смогла удержать при себе? Быть может, если бы я вступила в бой, вооруженная подобающим оружием и не честила гарпию по матушке, это бы произвело более благоприятное впечатление? Ведь все герои идут на монстров с мечом или арбалетом, о чем даже песни потом слагаются…

Эту версию стоило обмозговать. Так значит в доме имеется фамильный кинжал? Как же это я его раньше не нашла…

Вот так я и отправилась в свое второе путешествие, даже не успев добраться до того самого кинжала. Путешествие это было ничем не приятнее первого. Точно так же я сидела на телеге, свесив ноги, на этот раз обутые в тупоносые башмаки с огромными пряжками, и разглядывала дорожную пыль. Вдоль дороги тянулся лес, над дорогой тянулось небо и ровным счетом ничего приятного ни по сторонам, ни над головой я не видела. Было очень жарко.

Потом мы прибыли в Артанд, средней руки городишко, давший название целой провинции. Ничем особым он похвастаться не мог — деревянные дома, кучи мусора на мостовой и свиньи в грязных лужах. Но я до того никогда не видела города, и даже артандские улицы меня поразили. Столько народу я не видела за всю свою жизнь. Никто не здоровался друг с другом, все куда-то торопились и ровным счетом ни на что не обращали внимания.

Я разглядывала яркие вывески лавок, наряды встречных, черепицу на крышах и постепенно осознавала, что, действительно, многого еще в этом мире не видела.

— Это еще что! — сказала бабушка, заметив мое вытянувшееся лицо — Вот приедем в Изгард, увидишь, что такое город!

И мы поехали дальше — в полдень в Изгард отправлялся дилижанс. В душном и тесном дилижансе немилосердно трясло, но во мне уже зажглась искра любознательности, на которую так уповала бабушка.

До Изгарда мы ехали два дня. Я чувствовала, что еще немного, и я не выдержу этой тряски. Когда мы, наконец, прибыли и я выбралась из темного нутра дилижанса, мне показалось, что и мостовая подо мной трясется.

— Скоро ты увидишь своего дядю! — преувеличенно радостно сказала бабушка, и меня тут же посетило подозрение, что дядюшка нам рад отнюдь не будет.

— Его зовут Леонардом, он брат твоего покойного отца, — рассказывала бабушка, пока мы шли по узкой, вымощенной камнем улице. — У него есть двое детей — твои кузены. Ирэн старше тебя на год, ты ее, быть может, и помнишь, а Ивэнсу сейчас шесть. Жену дяди Леонарда зовут Вивиана. Вот посмотришь, тебе они понравятся!

Я вертела головой по сторонам, не слишком вслушиваясь в бабушкины слова, и не уставала поражаться. Вокруг творилось что-то потрясающее!

Десятки людей шли вместе с нами по улице, обгоняя нас, толкаясь и подозрительно косясь, если я начинала слишком уж пристально рассматривать их одежду. Иногда раздавался окрик, люди расступались, пропуская богатую карету, и шли дальше, как ни в чем не бывало. То ли дело я! Бабушка только и успевала, что дергать меня за руку, не давая угодить под копыта лошадей. Потом я увидела стражников в ярких мундирах и сверкающих кирасах. Они были настолько важными, что я даже притихла на время, тем самым облегчив жизнь бабушке на пару минут.

Раньше я и не знала, что на белом свете существуют настолько яркие красивые наряды — в нашей деревне одежду шили из грубого домотканого полотна, а уж кожаная куртка считалась признаком зажиточности. Тут же в глазах рябило от красного и зеленого бархата, золотой парчи и белоснежных кружев. Попадались, конечно, навстречу нам и серо-коричнево-черные люди, которые ничем не привлекали мое внимание — то ли дело галуны стражников!.. Но когда я задрала голову вверх, то воспоминания о стражниках и их мундирах сразу поблекли. На балконах богатых домов сидели, обмахиваясь веерами, сказочно красивые девушки и разглядывали прохожих, о чем-то беседуя друг с другом с звонким, серебристым смехом. На их головках сияли драгоценные уборы, а белоснежные плечи были укутаны в прозрачные ткани, которые на ярком солнце горели тысячами искорок. Казалось невероятным, что эти эфирные создания состояли из таких же грубых материалов, что и я.

— Это благородные барышни! — сказала бабушка и прибавила — Нечего на них так глазеть! По твоим вытаращенным глазам и последний идиот поймет, что мы провинциалы!

Я едва успела отвести взгляд от этих сказочных принцесс, как бабушка с совершенно провинциальным воплем дернула меня за руку. Я только и успела, что услышать перепуганные и возмущенные крики прохожих, как мимо нас вихрем пролетел всадник на черном коне в роскошной сбруе. Я заметила, что он был гладко выбрит в отличие от прочих виденных мною мужчин, молод и очень бледен.

— Проклятые чародеи!!! — проорал какой-то прохожий, не успевший вовремя увернуться и теперь восседающий на груде отбросов, словно на троне.

— Это был чародей? — удивленно воскликнула я.

— Именно, — отозвалась бабушка, недовольно поджав губы. — Вот уж наглецы! Никто им не указ! Чернокнижники! У нас в Арданции ему бы не поздоровилось! Живо бы Инквизиция нашла на этого колдуна управу!

Бабушкино возмущение мне было понятно — даже в то время я знала, что чародейство во многих королевствах объявлено вне закона. Инквизиция уже потеснила магов на Юге, и в Срединных королевствах, но здесь, на варварских западных землях чародеи чувствовали себя вольготно, по-прежнему являясь наперсниками королей и князей. Конечно же, моя бабушка, привыкшая на родине к тому, что днем мага можно увидеть только по пути из тюрьмы на костер, была вне себя от ярости. Она ускорила шаг и забормотала молитвы, волоча меня за руку. Я выворачивала голову, упиралась обеими ногами, но чародея уже и след простыл. А мне так хотелось рассмотреть его поближе! Я-то уже не являлась коренной арданцийкой, как ни крути, и просто обожала баллады про подвиги чародеев, которые так часто пели бродячие певцы.

Как же мне нравился большой город! Все было так ярко и необычно!

Вскоре мы пришли к дому дяди Леонарда. Моя провинциальная челюсть снова отвисла. Это был совершенно сказочный домик, крытый не соломой, и даже не дранкой, а самой настоящей черепицей! Нет, в Изгарде все дома были крыты черепицей, но то, что мой собственный дядюшка живет в таком богатом особняке (тогда все двухэтажные строения для меня являлись особняками) меня просто поразило. Вслед за бабушкой я вошла в двери, которые нам открыла служанка в белоснежном переднике. Но даже мое экзальтированное состояние не помешало мне заметить то презрительное выражение, которое приобрело ее лицо, едва она только разглядела нашу пыльную одежду.

Точно такое же выражение появилось и на лице тетки Вивианы, которая спустилась вслед за дядей Леонардом в гостиную, где мы с бабушкой робко сидели на диване.

Едва я только увидела дядю Леонарда, как сразу решила, что мой отец был на него похож. Мне хотелось бы думать, что у него был такой же благородный вид и гордая осанка отставного военного. А вот тетка Вивиана мне не понравилась — крупная, холеная дама с опущенными уголками рта, отчего казалось, что она даже дышать одним со мной воздухом брезгует.

Бабушка бросилась обнимать дядю Леонарда, я же осталась сидеть на месте, не зная, куда себя приткнуть. Тетка Вивиана, также сомневающаяся, как ей следует поступить в этой ситуации, рассматривала меня с таким выражением лица, будто решала, что лучше со мной сделать — зажарить или сварить.

Затем бабушка, впомнив о правилах хорошего тона, представила меня им, и я удостоилась двух вежливых, но весьма холодных кивков. После этого я была выдворена из гостиной на кухню, где я, наконец-то смогла утолить зверский голод, терзавший меня все время нашего путешествия. Бабушка же вместе с дядей и его женой остались в гостиной.

Я изнывала от нетерпения и любопытства. Ясно было, что там говорят про меня. Что именно они говорят? Как со мной поступят? Быть может, мы с бабушкой останемся пожить здесь? Вот бы было здорово!

От раздумий меня отвлекло появление невысокой, светловолосой девочки в бледно-розовом платье — моей кузины Ирэн.

Она растерянно смотрела на меня, явно сомневаясь в том, умею ли я говорить или нет. После продолжительного молчания я решила, что это уже не интересно и со всем доступным мне радушием сказала что-то вроде "здрасьте". Кузина нервно обняла меня, явно сознавая всю нелепость происходящего, и предложила осмотреть дом. Я согласилась, понимая, что иначе снова наступит глупое молчание, способное испортить аппетит даже мне.

Итак, я брела за Ирэн, на ходу дожевывая бутерброд с сыром, и таращилась на ее изумительное платье. Оно совсем не походило на мое и в душу мою закралось сомнение — а так ли уж хороши штаны с рубахой, по которым я так тосковала?.. Раньше я даже при слове "платье" презрительно кривилась. Но тогда я и не знала, что платья — это не просто длинный подол с кусачим воротником. Вот бы и мне примерить такой наряд, как у кузины…

— А тут у нас портреты всех родственников, — между тем говорила Ирэн, с опаской косясь на меня. — Вот портрет тети Люцинды из Каллесворда, вот она же со своей дочерью Катрин, вот дядюшка Вольдемар, вот тетка Алисия, вот тетка Хельга…

Я с интересом разглядывала важные, холеные лица, с которыми, оказывается, состояла в родстве. Все они были изображены в величаво-спокойных позах, восседая в креслах либо же на диванах с бархатной обивкой, и одеты соответствующе. Кузина Катрин, например, по виду — моя ровесница, была наряжена в совершенно кукольное, голубое атласное платье, которое оттеняло ее пепельные, волнистые волосы. Кузина Диана, совсем маленькая девочка, щеголяла ярко-красным бархатом с золотым галуном, а тетка Алисия, ее мать — просто сияла от обилия украшений. И можно понять мое потрясение, когда после очередного портрета с тщательно выписанными бархатом, золотом и драгоценными камнями моему взгляду явилось нечто растрепанное, серо-бурое и ссутуленное. Только чудом я успела сдержать недоуменное восклицание, потому что с опозданием поняла: эта неопрятная, лохматая и запыленная девчонка с угрюмым взглядом — я. Да, это я — бледная, некрасивая, с запавшими от усталости глазами, в уродливейшем изо всех когда-либо существовавших платьев, стояла напротив огромного зеркала и таращилась на свое отражение.

Раньше я не видела таких зеркал — настоящее зеркальное стекло было очень дорогим, и в провинции даже в богатых домах довольствовались простыми серебряными или медными, я же могла пользоваться разве что надраенной до блеска кастрюлей. И вот я наконец увидала, отчетливо и во всех подробностях, что из себя представляю. Да уж, радоваться тут было нечему.

"Угораздило же…" — печально подумала я, изучая свое отражение. Ирэн покосилась на меня, заметив мое кислое лицо. В ее взгляде я без труда прочитала что-то вроде: "Слава богу, что я не такая". В ответ я презрительно вздернула нос и подумала, что в таком ужасном платье, как мое, и она бы выглядела как чучело. А в целом — что во мне плохого? Не горбата, не коса, не ряба… Еще не хватало, нюни перед этой ангелоподобной кузиной распустить!..

Но в душе, конечно, я была уязвлена.

Потом бабушка забрала меня из кухни, куда с облегчением вернула меня кузина, и отвела наверх. Нас поселили в совершенно изумительной комнате, где над кроватью был настоящий балдахин, как у принцессы из сказок. Бабушка ничегошеньки мне не рассказала про сою беседу с дядей Леонардом и я едва смогла уснуть, все не переставая думать о проклятом зеркале.

Мне снились те девушки, с балкона. Их драгоценности так сверкали, что у меня даже слезы на глаза наворачивались. Они, смеясь, показывали на мое запыленное платье и грубые туфли белоснежными пальчиками, унизанными кольцами. Сквозь сон я чувствовала, как по лицу у меня бегут горячие слезы.

Даже полному олуху было ясно, что это сновидение не просто так, а со смыслом и меня ждут большие испытания. Я немного умела толковать сны и пришла к выводу, что грядут перемены к худшему, сопряженные с неудачами. По меньшей мере, должна была испортиться погода.

Утром, когда я проснулась, бабушка уже была одета и готова отправиться в дорогу.

— Ну, Каррен, — сказала она, — веди себя хорошо. Не огорчай дядю Леонарда, дружи с Ирэн и Ивэнсом. Помни, что ты тоже воспитанная девочка. Ах да! Не вздумай употреблять тут те слова, от которых мне было дурно в Артанде. Я-то привыкла к твоей лексике, но вот Леонарда может удар хватить — он всегда был помешан на правилах хорошего тона. Упаси тебя Бог вытирать руки об скатерть! Не ковыряйся в носу.

Я хватала воздух ртом, не в силах произнести ни слова.

— …даже думать забудь о штанах. Босой по дому не ходи. Читай побольше книг, может это хоть как-то расширит твой кругозор, а то мне иногда не верится, что я могла воспитать такого варвара, — продолжала бабушка. — Учиться ты будешь вместе с Ирэн, поэтому постарайся не ударить в грязь лицом и слушай учителей. Кроме всего прочего, ты будешь обучаться танцам и игре на музыкальных инструментах, как полагается воспитанной барышне, так что…

— Чего?!! — прорвало меня.

Ужасное видение посетило меня: я учусь играть на лютне. Или на фортепиано.

— Так что, — повысила голос бабушка, — не вздумай заявить, что ты не хочешь или не будешь. Ты будешь танцевать, даже если дяде придется тебя пороть каждый божий день. И вышивать ты тоже будешь. Не кривись! Я привезла сюда дикое, полуграмотное существо неопределенного пола. К твоему совершеннолетию я надеюсь увидеть здесь воспитанную девицу, которую не стыдно вывести в люди. Ты будешь достойна той фамилии, которую носишь! И никак иначе!

И я впервые почувствовала приближение настоящей беды. Фантазии у меня вполне хватило на то, чтобы представить, каково мне будет жить в чужом дому.

Так начались самые несчастные три года в моей жизни. Да, впоследствии мне пришлось пройти через множество жизненных неурядиц — доводилось голодать, тяжело работать, терять сознание от усталости, воровать кусок хлеба, чтобы протянуть еще пару дней, а потом, сцепив зубы, терпеть за это унизительную жестокую порку, но даже тогда мне не было хуже, чем в доме дяди Леонарда.

Особенно не любила меня тетка Вивиана, что моментально почувствовали слуги и не замедлили этим воспользоваться. Я ощущала себя военнопленным, которого кормят и одевают, однако при этом только и ждут, чтобы казнить по законам военного времени. Я была никто и ничто, жалкая нахлебница и деревенская дурочка.

А на исходе третьего года моего пребывания в дядюшкином доме, началась война с Аале. Аальские войска вошли в Артанд сразу же, не встретив особого сопротивления. Дядюшка Леонард очень переживал за бабушку, и даже хотел забрать ее из этого "кромешного ада", как он выразился. Но не успел он воплотить в жизнь свою "бредовую идею", как выразилась тетка Вивиана, как артандские беженцы принесли грустную весть — усадьба сожжена дотла и бабушка погибла.

Мое положение в доме стало очень шатким.

Если раньше дядюшка Леонард меня защищал, чувствуя ответственность перед бабушкой, то теперь он без этого самого чувства ответственности стал куда более уязвимым и мягким. Тетка Вивиана и день, и ночь доказывала ему свою правоту в отношении меня, доводя дядюшку до белого каления.

Переломный момент в моей жизни наступил вечером, аккурат перед зимними праздниками. Я тайком забралась в библиотеку и читала, спрятавшись за портьерой. И конечно же, именно в это время дядюшка Леонард с женой пришли туда обсудить, как же со мной поступить.

Я сидела, закусив губу, и слушала, как они решают мое будущее.

— Леонард, взгляните правде в лицо! — тетка Вивиана была не на шутку зла. — Что вы собираетесь делать с этой сироткой? Ей уже тринадцать лет! Еще два года — и придется думать, за кого ее отдавать замуж. И добро бы была она красавицей! А так, кто ее возьмет без приданого?!! Пока за ней числилась эта развалюха в Артанде — это еще куда ни шло. А теперь?

— Но, Вивиана… — жалобно отвечал дядюшка, не выказывая никакого желания бороться. — Мы же не можем вышвырнуть ее из дому, как собаку! Она моя племянница! И матушка очень ее любила…

— Так какого дьявола она привезла ее сюда и оставила нам? Вместо двух детей, на которых нам едва хватает денег, мы должны содержать еще и вашу племянницу, которая непонятно откуда свалилась нам на голову! Я до сих пор не могу понять, как вы на это согласились! Пошли на поводу у своей матушки! Это же глупо! И матушка ваша, упокой боги ее душу, уже ничего не поделает. Я еще раз вам повторяю: в нашем доме ей не место! Вы присмотритесь к ней, Леонард! Это же настоящая деревенщина, которая даже шагу ступить не может, чтобы не опрокинуть что-нибудь! Кто на ней женится просто так? Учитель танцев после каждого урока с ней пьет отвар пустырника, а ее вышивки даже на полотенце не годятся! К музицированию даже малейшей склонности нет! Ей же только вилами навоз чистить в стойлах, а не на флейте играть! А как она смотрит? Дикие, тупые глаза, точь-в-точь как у коровы! Я вижу, она негативно влияет на Ивэнса! Вчера он зачем-то полез на яблоню в палисаднике и порвал штаны! Я вас спрашиваю: приходили ли в голову вашего сына подобные идеи до появления в доме этой деревенской дурочки?..

Дядюшка покорно слушал, потом снова сделал слабую попытку.

— И как я должен, по-вашему, поступить? Вывезти в лес и бросить в овраг?

Тетка всплеснула руками.

— Не притворяйтесь, что не понимаете меня! Мы не единственные ее родственники!

— Я уже пробовал, Вивиана! И вы это знаете! Никто из моих братьев и сестер не соглашается взять Каррен к себе!

Тетка опять всплеснула руками — у нее это жест свидетельствовал о крайнем раздражении.

— Ну вот! И вы еще мне что-то доказываете! Никто не соглашается, а вы должны! Хорошо, в таком случае отдадим ее в какую-нибудь школу при женском монастыре. И то дешевле! Ее научат вышивать, прясть и выдадут замуж за какого-нибудь идиота — проблема решена! Причем монастырь надо выбрать подальше от Изгарда. Например, в Каллесворде. И только попробуйте мне что-то возразить! Завтра же я узнаю, куда лучше ее отправить и мы вздохнем спокойно. Пусть божий промысел устроит ее судьбу, а не мы.

Дядюшка Леонард тяжело вздохнул и сказал:

— Хорошо, дорогая. Но не будем ей пока ничего говорить. Это сложный ребенок — Бог знает, как она это воспримет.

Я восприняла это серьезно.

…Я знала, что такое школа при монастыре. Все-таки круг моих познаний существенно расширился за то время, что я жила в городе — тут бабушка была права.

У Ирэн была подруга, не слишком близкая, но все же регулярно писавшая ей длинные письма. Ту девочку угораздило попасть в монастырь — она была пятой дочерью в семье. Через год она умерла от чахотки, которая свирепствовала в сырых и холодных комнатах, где жили воспитанницы. Говорили, что даже в тюрьме выжить легче, потому что кормят там не в пример сытнее и не соблюдают посты. Кроме всего прочего, в то время я совершенно не хотела замуж — ни через два года, ни через десять.

В своей комнате я осмотрелась, перевела дыхание и попыталась мыслить разумно. Конечно же, мне понадобятся деньги. Кое-что у меня есть, но для бегства этого мало. Можно взять драгоценности Ирэн, но тогда меня будут искать. А я не хочу, чтобы меня искали. Я хочу никогда больше не встречаться с моими родственниками.

И я принялась складывать свои вещи в сумку. Перетряхивая шкатулку с нехитрыми безделушками, я увидела медальон с портретом матушки. Как всегда с миниатюры на меня холодно глядели яркие глаза холеной красавицы, совершенно не похожей на меня. Повинуясь какому-то мимолетному побуждению, я надела медальон. Может быть, мне показалось, что он поможет мне в тяжелую минуту?..

Я уже упоминала, что в то время имела склонность к некоторой мечтательности.

Во время ужина я вела себя самым обычным образом, чтобы не вызвать подозрений. Дядюшка и тетка уступали мне в актерском мастерстве — слишком уж довольной была тетка Вивиана, и слишком упорно отводил взгляд дядюшка Леонард.

После трапезы все разошлись по своим комнатам. Я дождалась, когда в доме все стихнет и вылезла через окно. При мне было несколько крон — пять или шесть, уж и не вспомню точно, и что-то из еды. Я не имела ни малейшего понятия, куда же мне направиться и что делать дальше. Смешно.

Не знаю, искал меня кто-нибудь или нет. Наверняка тетка вздохнула с облегчением, когда узнала о моем побеге — не надо было тратить деньги на оплату моей учебы. В конце концов, мое решение устраивало всех. Я уверена, что никто особо не переживал по поводу моего исчезновения. С тех пор прошло уже много лет, но я никогда больше не видела ни дядюшку Леонарда, ни тетку Вивиану, ни Ивэнса, ни Ирэн. Думаю, они по этому поводу также не печалились.

Глава 4,

в которой Каррен узнает на собственном опыте, что приключения в канун праздников — не самое приятное дело, и знакомится с миром чародеев изнутри

Ах, как же я любила зимние праздники! Что-то светлое и радостное спускалось на землю в эти дни, и мелкие беды на время забывались. Дух праздника витал повсюду — и в запахе марципанов, которыми украшали елку, и в песнях, которые распевали дети у крыльца, и в огнях свечей, горевших особенно ярко, и в морозных узорах на окнах…

Дома, в Артанде, мы с бабушкой Бланкой всегда пекли пирог на зимний праздник, а затем я разносила по ломтю этого чудесного пирога соседям, с трудом пробираясь по глубоким сугробам. И кататься на санках можно было хоть целый день — никто не кричал, что надо помогать по хозяйству, а не тратить время на глупые забавы.

У дяди Леонарда праздники проводили совсем иначе — все вкусности готовила кухарка, а елку полагалось наряжать старшим, чтобы мы, дети, замерли с открытым от восхищения ртом, увидев сияющее десятками огней дерево. Под елкой в ярких коробках лежали подарки, разумеется, только самые желанные и заветные.

Но их надо было еще заслужить.

Конечно же, здесь не надо было весь год доить корову или прясть кудель. Никто про это и слыхом не слыхивал — детям всего лишь полагалось участвовать в веселой мистерии на праздник, которой руководили гувернантки и домашние учителя. У нас собирались все-все друзья и подруги Ивэнса и Ирэн, каждому из которых находилась какая-нибудь роль. Дом дяди Леонарда на праздники становился ярким театром, куда сходилось множество друзей и знакомых, чтобы посмотреть, как их отпрыски старательно разыгрывают новую сказку. Даже я втайне любила эти праздничные представления, хотя роли мне доставались самые гадкие — то колдунья, то старуха, то дерево.

В этом году мне досталось вполне достойное место в хоре, который исполнял целых три гимна и старательно репетировал их еще с середины осени.

Я шла по пустынной темной улице, кутаясь в тонкий плащ и думала, что это представление наверняка будет иметь сумасшедший успех, и никто даже не заметит, что в хоре стало на один голос меньше. Будет праздничный ужин, будут подарки, а мне не достанется ничего. Потому что у всех детей, которые придут на праздник, есть дом и семья, а у меня — нет. Я была никому не нужна в канун самых веселых праздников в году.

Как же ужасно я себя чувствовала!

Никогда я еще не бывала в городе ночью и до этого подумать не могла, что шумный веселый Изгард может быть таким страшным. Черные громады домов нависали надо мной, а с неба сыпался снег, невидимый в темноте, но ледяными прикосновениями оседающий на моем лице. Идти становилось все труднее — снегопад был сильный.

У меня очень сильно замерзли руки и ноги. Мороз был хоть и не трескучий, но все равно крепкий. А у меня не было при себе рукавиц, да и туфли мои не могли служить препятствием для ночной стужи. Ох, как бы пригодились сейчас зимние сапожки, которые мне должны были подарить на праздник!

Изгард я за три года немного изучила, но в темноте понять, где я сейчас нахожусь, не представлялось возможным. Фонарей здесь не было, людей тоже и приходилось просто брести вслепую. Я понимала, что если сейчас остановлюсь, то попросту замерзну насмерть, и завтра мое закоченевшее тело найдет какой-нибудь горожанин, который будет долго еще сокрушаться, что это печальное происшествие испортило ему весь праздник.

Потом я заметила впереди свет. Похоже, там пылал большой костер, около которого я бы смогла отогреться. Тепло, обжигающее тепло и трескучие головешки! Это было бы настоящим чудом, о котором так любят рассказывать на зимние праздники! Я приободрилась и поспешила туда, увязая в снежных заносах.

Свет становился все ярче и ярче, и вскоре я вышла к костру, естественно не обратив внимания, что домов вокруг стало куда меньше, да и улица плавно перешла в пустырь.

Вокруг огня грелось несколько человек, в которых даже мой неискушенный ум опознал висельников и злодеев. Я сделала слабую попытку отступления, но тут меня заметили.

— А кто это к нам зашел на огонек? — протянул противным голосом один из них.

— Надо же, кто ходит ночью по улицам! — фальшиво удивился второй.

Ну, и, конечно же, я принялась было бежать, но меня ухватили за шиворот, словно шкодливого котенка и отвесили пару подзатыльников, от которых я осела в снег, оставив всякие мысли о сопротивлении.

— Хорошим девочкам здесь делать нечего, — сообщил мне один из злодеев.

Я почувствовала, что у меня из носу пошла кровь, и запоздало согласилась с этим утверждением.

— А ну-ка, посмотрим, что эта мамзель носит при себе, — тем временем сказали над моей головой и мои пожитки покинули меня.

Я попыталась подняться, но хороший тычок заставил меня покатиться кубарем, отчего в глазах у меня потемнело. Что-то на мгновение впилось мне в шею, и я вспомнила про медальон, который надела впервые в жизни. Потом давление резко ослабело, и я догадалась, что цепочка лопнула. Ощупав шею, я убедилась, что медальона больше нет. Видимо, роль талисмана была слишком ответственна для него. Да и чего можно было ждать от побрякушки моей беспутной матушки?..

— Так-так-так, — деловито произнес грабитель, потроша мой узел. — Что у нас тут имеется?.. Денежка, еще денежка… Маловато что-то. А вот колечко, жиденькое, но золотое. Ну, хлебушек нам тоже сгодится, да и эта вот безделушка тоже… Если ты в бега собралась, барышня, то что-то плохо подготовилась. На эти вот гроши и неделю не протянешь. Да уж, поживиться тут нечем! Дай, гляну на твои башмаки…

Меня дернули за ногу, но я даже не нашла в себе силы, чтобы протестующе пискнуть.

— И туфли твои дрянь! — с разочарованием вынес вердикт грабитель. — Разве ж в таких туфлях зимой ходить? Ей-богу, ноги отморозишь, да и только. Жаль, размерчик маловат — подарил бы крошке Марте, ну той, рыжей…

От отчаяния и страха я заплакала, размазывая по лицу кровь. Вот тебе и побег, вот и приключения. Ну почему в книгах не пишут, что не успеешь ты от дома отойти, как тебя тут же ограбят, разуют, да еще и посмеются…

Тут меня снова ухватили за шкирку и встряхнули. Я зашморгала носом с удвоенной силой.

— А сколько тебе годков, барышня? — с затаенной надеждой осведомился грабитель, видимо так и не сумев разобраться в этом сложном вопросе из-за моей перепачканной физиономии.

— Тринадцать, — едва слышно ответила я.

— Тьфу ты! — с досадой сплюнул он. — И тут не повезло. Было б тебе ну хоть четырнадцать… Хотя, такая дохлая да тощая и в двадцать не сгодится. Ладно, снимай свой плащ — я так вижу, он с меховой оторочкой — и платье тоже снимай.

— Я же замерзну, — замирая от ужаса, прошептала я.

— Ты и так замерзнешь, — тоном, не допускающим сомнения в сказанном, сообщил мне грабитель и практически вытряхнул меня из платья. — А теперь дуй отсюда со всех ног!

И новый подзатыльник отправил меня прямиком в глубокий сугроб. Я распласталась в снегу, жалко взвизгнув. Из одежды на мне осталась только нательная рубашка и чулки, оттого снег ожег меня всю, от макушки до пяток. Мои пальцы вдруг наткнулись на что-то гладкое и округлое и машинально сжали его.

Из сугроба я выбралась, дрожа и всхлипывая. Теперь я по-настоящему почувствовала, что такое мороз! Ох, как же мне было холодно! Воздух словно обжигал.

Босая, в одной рубашке я бежала из последних сил, затем шла, затем ползла. И сейчас при одном воспоминании о той ночи меня начинает бить дрожь. Даже мозг в моих костях, казалось, превратился в лед и морозил меня изнутри. Вскоре я не могла даже ползти, потому что руки и ноги отказывались мне повиноваться.

В какой-то момент я вдруг отчетливо поняла, что умру. Умру непременно. И от этой мысли мне вдруг стало легче. Я почувствовала, что холод не такой уж лютый, вот только в сон клонит…

"Да, именно так знаменитый путешественник Норберт Гиндтский описывал, как едва не замерз насмерть в горах Каммероля." — пришла мне в голову ясная и четкая мысль, перед тем, как сознание мое погасло.

Если бы бабушка узнала об этом, то была бы довольна. Я подошла к порогу смерти достаточно начитанной.

Следующее, что я помню — грязная ругань у меня над головой. Ох, как костерил кто-то кого-то по матушке! Изобретательная брань лилась непрекращающимся потоком, свидетельствуя о незаурядном чувстве слова у произносившего ее человека. Лишь некоторое время спустя я сумела разобрать хоть что-то из этих сплошных проклятий.

— Ты, такой-сякой, какого-такого-сякого, неси сюда этот такой-сякой самогон!!! Надо немедленно растереть ее!

Сквозь звон в ушах я слышала топот, грохот падающих и разбивающихся бутылок, чьи-то испуганные восклицания… Потом меня терли, было очень больно, я пыталась протестовать, но мне влили в рот самогона, подействоваший на меня, как хороший подзатыльник, так что я притихла.

А как мне было плохо, когда я наконец-то пришла в себя! Все предыдущее показалось мне сущими пустяками, в сравнении с той болью, которую я почувствовала, когда начали отходить окоченевшие руки и ноги. Все вокруг плыло и качалось, кто-то что-то у меня спрашивал, но я не понимала, чего от меня хотят, и только мотала головой.

Потом все-таки я начала что-то понимать. Постепенно я осознала, что сижу за столом в какой-то харчевне, замотанная в плащ по самые глаза, и спрашивают у меня всего лишь мое имя.

— Каррен Брогардиус, — прохрипела я.

И снова наступила темнота.

— Вот какого дьявола вы бродили по городу в исподнем? — сердито спрашивал у меня магистр Каспар, размашисто шагая чуть впереди меня.

Я покорно брела за ним по бесконечному коридору, чувствуя, как на меня накатывают одна за другой волны дурноты. Платье, которое мне отдала одна из дочерей трактирщика, было велико, и я уже несколько раз наступила на подол. Магистр же не обращал ни малейшего внимания на мои спотыкания и не сбавлял скорости.

— Есть ли у вас хоть какой-то ум?!! Ночью, зимой шляться по трущобам Изгарда! Приличный человек туда ногой не ступит! Там обретается одно отребье, воры и грабители! Сроду ничего глупее не слыхивал!

— Я заблудилась! — под нос себе пробурчала я.

— Да что вы там вообще делали?!!

Я пожала плечами. Задавать встречный вопрос было бы невежливо — это я понимала. Во-первых, он был старше, во-вторых, он был магистром I степени, в третьих, он спас мне жизнь, как ни крути.

На момент нашего знакомства магистр Каспар был очень молод для мага — лет тридцати, но мне в ту пору, конечно же, показался древним стариком. Да и запоминающейся внешностью он похвастаться не мог — не слишком высокий, тонкий в кости, словно эльф, с породистым, ехидным лицом. Песочно-серые его волосы были собраны в небольшой хвостик, изящные руки затянуты в замшевые перчатки. Обычно такие господа встречаются на картинах знаменитых художников с подписью "Портрет неизвестного дворянина" и не производят никакого впечатления на тринадцатилетних девчонок.

— Я выхожу из трактира, э-э-э, хорошо погуляв, думаю про себя — холод собачий, и тут же спотыкаюсь об ваше окоченевшее тело! И знаете, что мне в этот момент пришло в голову? — говорил между тем "неизвестный дворянин", оглядываясь на меня.

— Ну почему об нее не споткнулся кто-то другой? — хмуро предположила я.

Магистр Каспар надрывно кашлянул, из чего я сделала вывод, что была недалека от истины, а если бы добавила еще пару непечатных междометий, то и вовсе угодила бы в самое яблочко.

— А потом, — сказал магистр, — я подумал, что теперь, как честный человек, должен как-то о вас позаботиться. Все-таки зимние праздники. Хотя этот нежданный приступ честности вовсе меня не порадовал, ранее за мной такого не замечалось… Откуда вы свалились на мою голову?

— Я сирота. — с вызовом сказала я, и тут же подумала, что больно угрожающе это прозвучало. Жалостливей надо было говорить, с потерянностью…

— Ага. Это многое объясняет. И что же мы с вами, многострадальная сирота, должны делать дальше, а? Вот уж правду говорят, что добрые дела наказуемы. Если бы я аккуратно переступил бы ваше тело, и пошел бы по своим делам, то сейчас бы был свободен. А вот поди ж ты! Спас! И разве на этом все? Нет, это только начало… Вас надо пристроить, обеспечить жильем, столом и одеждой! Замуж вас не выдать, нет? Ох уж эти зимние праздники! Помоги ближнему своему…

…Как бы удивились мои родственники, когда увидали бы меня в коридорах Азгардской Магической Академии рядом с самым настоящим чародеем! Я и сама представить ничего подобного не могла. Когда магистр с тяжелым вздохом сообщил мне, что нашел для меня теплое место, разве могла я подумать, что он отведет меня в Академию, чьи башни возвышались над городом, словно гребень диковинного зверя! А, тем не менее, мы вышли из трактира поутру, плотно позавтракав, и направились вверх по заснеженной улице, где еще не оставил отпечатка подошвы ни один горожанин. Магистр Каспар то и дело с тоской смотрел на меня и все вздыхал, словно сам себе сочувствуя.

При свете дня я наконец увидела, в какие трущобы меня занесло благодаря моим же легкомыслию и наивности. Теперь я в полной мере осознала, какой глупой затеей был мой побег.

Академия Магии располагалась одновременно и в городе, и за его чертой. От жилых кварталов ее отделяла небольшая речушка, высокая крепостная стена и старый парк. Простым людям были видны только зубцы на башнях да остроконечные крыши. Адепты часто появлялись на улицах Изгарда — я и сама видела молодых людей в странных балахонах, которые слишком громко смеялись, надменно косились на горожан и держались особняком ото всех. Маги встречались мне куда реже. Обычно они проносились по городу на прекрасных лошадях, принося немалый ущерб прохожим и лоточникам, а также славились своей склонностью к попойкам, аморальностью и вольнодумством. Чародейки — холеные, слишком красивые для того, чтобы можно было поверить в то, что такими их создала природа, чаще всего поглядывали на простой народ из-за парчовых занавесок паланкинов и карет. И оттого, что жизнь обитателей Академии была тайной и неизвестной горожанам, именно она и являлась главной темой городских сплетен и досужих вымыслов. Чего только не рассказывали про Академию! Говорили и про шабаши, и про сговор с дьяволом, и про монстров, которых сдерживала лишь стена да воля могущественных чародеев… А уж осмелиться приблизиться к высоким, кованым воротам Академии могли разве что горькие пьяницы или круглые дураки, которым ни один закон не писан.

И вот я, спрятавшись за узкой, прямой спиной магистра Каспара, стояла у этих ворот.

— Эй, почтенные! — негромко, но внушительно окликнул кого-то магистр. — Пропустите меня!

Тут же рядом с воротами отворилась небольшая калитка, слегка умаляя величие происходящего, и магистр без промедления вошел внутрь, даже не оборачиваясь. И хорошо, а то бы я сгорела от стыда за свое абсолютно идиотское выражение лица.

Мы с магистром шли по аллее огромного парка, который окружал Академию и первый же человек, встреченный нами, почтительно поклонился и радушно поприветствовал. Это был смотритель парка.

Второй человек, что повстречался нам, прошествовал мимо магистра, вздернув нос и ехидно кося взглядом. Во всем его облике чувствовалась такая надменность, что даже смотреть на него было неприятно. Мне сразу бросились в глаза его напыщенная походка, хитрый бегающий взгляд и нездоровый цвет лица.

Вот это и был самый настоящий маг, первый, не считая магистра Каспара, которого я увидела вблизи. Не знаю уж, как его звали, да это и не важно.

Важно было то, что большинство чародеев были в точности такими же.

Пока мы добрались до здания, магов я успела увидать несметное множество, что, несомненно, оказало на меня серьезное воздействие. Нам повстречались и юные прыщавые адепты в потрепанных форменных балахонах, и сверкающие честолюбивым орлиным взором аспиранты, и сверкающие ранними лысинами молодые преподаватели, и многомудрые старцы, которые словно соревновались, кто отрастит бороду длиннее, и безупречно-очаровательные чародейки…

Челюсть моя самовольно отвисла и не поднималась еще долгое время, несмотря на то, что это ее свойство искореняла еще моя бабушка.

Позже магистр Каспар признался, что подобного столпотворения утром в парке он не видал никогда в жизни, и сам ума не приложит, с какой это радости вся эта публика шаталась по парку в то морозное, зимнее утро.

Внутреннее убранство замка тоже потрясало. Если вы в силах понять, какой смысл я вкладываю в выражение "хаотически-беспорядочная роскошь", то я не буду описывать его подробно. Наследие всех известных культур, стили, направления и течения архитектуры перемешались здесь безо всякого чувства меры. Широкие белокаменные лестницы со скульптурами и лепниной переходили в мрачные слепые коридоры с отсыревшими гобеленами, а пышная экзотическая растительность являлась вслед за нагромождениями доспехов. Мозаика и панно, чучела и купидоны, анатомические схемы, профили грунтовых горизонтов и портреты отцов-основателей… Все перемешалось в моей голове. А если еще добавить, что эти коридоры, галереи, лестницы были переполнены людьми, которые выглядели совершенно безумными и вели себя соответствующим же образом, то вы без труда догадаетесь, что я окончательно растерялась, сбилась с толку и запуталась.

— Магистр Каспар, а зачем мы сюда пришли? — робко спросила я, пытаясь ненароком не задеть никого из взъерошенных, спешащих адептов, которые бурным потоком двигались нам навстречу. В руках у них находились охапки свитков, какие-то кости, фолианты, пробирки с заспиртованными тварями и прочие гнусности, вызвавшие у меня немало тягостных мыслей.

— А подите вы все к дьяволу! — магистр предпочитал, чтобы другие пытались не задевать его. — Ты, остолоп здоровый, глаз нету, что ли?

— Пршу прщения, гспдин мгистр!

— Магистр Каспар! — не сдавалась я. — Не скажете ли вы мне, зачем собственно говоря…

— Будьте вы все неладны! Ну, сейчас я вам расскажу, что бывает за неуважение к магистру первой степени! Декан лично будет с вас сглаз снимать! И вряд ли у него получится, это я вам гарантирую. Каррен, не лезьте под руку!

— Магистр Каспар, вы что — хотите отдать меня на обучение в Академию? — не выдержала я.

Магистр поперхнулся, и это спасло нескольких прилично выглядевших молодых людей, которые забились под портьеру и там мелко дрожали.

— Не мелите чепухи, Каррен! — рявкнул он. — Кто примет на обучение сироту без денег, не из чародейской династии да еще среди зимы?!! Я, конечно, могу этих оболтусов превратить в сусликов и отправить прямиком в теггэльвские степи, но я же не всесилен!

И на этом объяснения были исчерпаны. Магистр резко развернулся и зашагал дальше. Адепты, чудом избежавшие знакомства с теггэльвскими просторами, брызнули во все стороны, точно застигнутые врасплох тараканы.

Наконец мы остановились у дубовых дверей. Я перевела дух и заметила, что адептов и магов тут что-то не видать, да и роскоши существенно поубавилось. А магистр решительно постучался.

После подозрительных шорохов, приглушенных звуков падения чего-то стеклянного, и последовавших за сим проклятий, из-за дверей высунулось востроносое личико, которое тут же просияло при виде магистра Каспара. Но сияние это было, как бы точнее выразиться, далеко не благостным.

— Ах, это вы, глубокочтимый магистр Каспар! Столь удивительно, что я вас лицезрею! — медоточиво проворковал этот субъект, впрочем, даже не предложив нам войти.

— Да я и сам пребываю в изумлении, милейший Озрик, — точно таким же сладким голоском ответствовал ему магистр Каспар, и востроносый скривился как от микстуры.

— Что же вам угодно? — чуть более нетерпеливо осведомился он.

— Я хотел бы поговорить с госпожой Стеллой ван Хагевен, — сказал магистр Каспар.

— Ах, мне право досадно, но ее сейчас нет. И когда будет — доподлинно неизвестно.

— Ах, вот как? — приподнял бровь магистр, и концентрация медово-сиропной ненависти в воздухе стала предельной.

— Да именно так.

— Ну, тогда я подожду, пока госпожа Стелла появится.

Носатый Озрик сладчайше улыбнулся и сказал:

— Как вам будет угодно, господин магистр! — и не успели эти слова отзвучать, как дверь захлопнулась перед носом у Каспара, словно небесные врата перед носом закоснелого грешника.

— А мог бы и пригласить, сморчок. Но предпочел откровенное оскорбление, — задумчиво произнес магистр куда-то в пустоту. — Ну, ничего, я на память никогда не жаловался…

Я только открыла рот, чтобы спросить, что все это значило, как с негромким, шипящим звуком в коридоре материализовалась софа, на которой магистр и расположился. Я подумала, и присоединилась. Софа была самая настоящая, с бархатной обивкой, слегка потертой на подлокотниках.

— Я знаю, — с мученическим лицом начал магистр, — что расспросов мне не избежать, да к тому же вам, похоже, попросту нравится задавать каверзные вопросы и ставить меня в глупое положение. Готов поспорить, что если бы вы не были сиротой, то ваши родители наверняка бы вас удавили, едва вы начали бы говорить. Молчать! — предостерегающе скомандовал он, увидев, что мой рот уже приоткрылся, чтобы дать достойный ответ — Да, вот так хорошо. Слушайте внимательно, потому что сегодня я уеду и надолго, так что переспрашивать будет не у кого. Стелла ван Хагевен, которую мы сейчас ожидаем — это мажордом Академии. Она заправляет тут всем хозяйством. Если вам скажет какой-нибудь олух, что главный в этом сумасшедшем доме ректор, то знайте, что вас либо надувают, либо вам повстречался редкостный недоумок, которого самого можно надуть. Покудова этот мир держится на слонах, черепахах, китах и прочем зверинце, главным в Академии всегда будет мажордом. Он генерал армии конюхов, кухарок, прачек, поломоек, которые удерживают весь этот бардак на плаву. Адепты приходят и уходят, а это войско остается на своих позициях. За этой дверью — тут он ткнул пальцем в сторону дубовых врат — хранится столько тайн, что даже мне противно. И именно у Стеллы я сегодня буду просить для вас место. Вы будете служанкой при Академии!

От разочарования у меня даже рот приоткрылся. Вовсе не так должно было завершиться мое бегство из дома дяди Леонарда!

— Служанкой? Но я же…

— Так я и думал, — скривился магистр. — Конечно, служанка — это не инфанта и даже не адептка. А хотели бы вы стать адепткой? — вдруг спросил он, и в его светлых глазах блеснула какая-то подозрительная искра.

Вопрос застал меня врасплох, хотя совсем недавно я спрашивала у магистра, не затем ли он привел меня в Академию. Но так прямо и без обиняков… И действительно, хотела бы я стать чародейкой? Изучать тайные премудрости магии, корпеть над манускриптами, кипятить драконью желчь и ворожить на веревке повешенного? Хотела бы несколько лет изучать демонов, чудовищ и монстров? Танцевать на кладбище с упырями? В полнолуние варить на адском огне яды и приворотные зелья?

И не успела я даже толком поразмыслить, как услышала свой собственный голос, который абсолютно предательски произнес:

— Да!

Магистр Каспар удовлетворенно кивнул головой.

— Так я и предполагал. Но возникает ряд сложностей, дитя мое. И я вам их уже перечислял. Вы сирота без гроша за душой, и у вас нет в роду знаменитых магов, да и вообще никаких магов, как я понимаю. Иначе вряд ли бы у вас так горели глаза. Что, уже представляете полеты на метле и танцы в полнолуние? Боже, как извращена в сознании народа суть чародейского ремесла… Но я отвлекся. Значит, вы чувствуете тягу к магии, а я, в свою очередь, могу подтвердить, что у вас наличествуют несомненные способности. В идеале, справедливость должна восторжествовать и путем нелегкой борьбы, а также демонстрации неоспоримых талантов, вы просто обязаны получить пропуск в мир магии. Н-да. Но вам уже тринадцать лет, милая моя и вы должны знать, что сказки сказками, а жизнь тем временем идет своим чередом. У вас нет денег? Можете разворачиваться и идти, куда глаза глядят, даже если вы движением брови можете сравнять средней величины замок с землей. Вы не внучка Фелиции Гвиттской и не племянница Анрианды Лаальской? Можете гипнотизировать уток на подворье, сколько влезет, но в Академии вам не место. Надеюсь, вы поняли, о чем я?

— Но вы же… — робко сказала я и не решилась продолжить свою мысль, вместо этого начав ковырять бархатную обивку.

Магистр с досадой сплюнул прямо на мозаичный пол.

— Каррен, не надо быть семь пядей во лбу, чтобы заметить шаткость моего положения. Сами подумайте — на каком я тут счету, если какой-то паршивый сопляк Озрик захлопывает у меня перед носом дверь, при этом не являясь неизлечимо больным или же склонным к самоубийству? Год назад… Эх, да что тут говорить! Если бы вы валялись в сугробе год назад, то сейчас бы вкушали райское блаженство в райских же кущах, потому что ноги бы моей не было в той паскудной забегаловке. Но жизнь забавная штука. Только что я был магистром Каспаром, которому плевать на всех с высокой колокольни, а теперь — увы — я у подножия той самой колокольни и мне может отомстить каждый, кому не лень плюнуть. Поэтому не возлагайте больших надежд на мои возможности, а то еще раздавите эти самые возможности неаккуратным движением…

— Ага, — хмуро сказала я, и оторвала от обивки длинную полоску. От треска рвущейся ткани магистра Каспара немного перекосило, но он быстро вернул на свое лицо выражение постной благожелательности, свойственной язвенникам и умирающим сквернавцам.

— Вы очень сообразительны для своего возраста и состояния здоровья, — отечески улыбнулся мне магистр. — Мне осталось только добавить, что с сегодняшнего дня я вообще-то нахожусь в изгнании. Мне полагается сейчас двигаться куда-то в Амилангр, в город с непроизносимым названием — вот у меня на бумажке записано — и там пару лет находиться в ссылке. Даже Озрик, как вы заметили, удивился, увидев меня у дверей… Да, жизнь забавная штука. Вы даже не представляете себе, что такое чародеи! Понимаете ли, интриги, коварство, беспринципность, подлость… Добавить бы к этому еще чуточку везения — и я бы сейчас купался в роскоши…

И магистр с досадой покачал головой.

Тут мы вдвоем погрузились в глубокие раздумья. Не знаю, о чем размышлял магистр Каспар, но я думала о дяде Леонарде и о праздничном ужине, который должен был состояться сегодня. И монастырь, честно говоря, уже не вызывал в моей душе такого противления. По сравнению с тем, чтобы стать служанкой…

От тяжелых мыслей нас отвлек цокот тонких каблучков, при звуке которых софа тут же начала таять подобно утреннему туману. Магистр Каспар, судя по всему, был не прочь последовать ее примеру, но переборол себя и растянул свои бледные губы в широчайшей, фальшивейшей улыбке.

Стелла ван Хагевен явилась моим глазам подобно нежно-сиреневому облачку ядовитых испарений. Она была дивно хороша, как, впрочем, все чародейки, и столь же противна.

— Ах, господин магистр! — пропела она и протянула руку для поцелуя. — Весьма удивлена!

Это непременное "ах" в начале каждой реплики уже начало меня раздражать.

— Не пригласите ли меня войти? — видимо магистру Каспару тоже обрыдли словесные утонченности.

— Ну, разумеется! У вас какое-то дело? — и на меня был брошен уничижительно-сладкий взгляд.

— Вот именно.

И мы вошли в ее кабинет. Вопреки моим ожиданиям он не был розовым или сиреневым, а, наоборот, демонстрировал наличие у своей владелицы бездны вкуса и прорвы денег. В углу за маленьким столиком красного дерева восседал Озрик, который истово ставил печати на какие-то свитки. Одного взмаха стрелоподобных ресниц Стеллы хватило, чтобы он исчез, как мимолетное видение.

И тут-то начался разговор.

В первый раз я присутствовала при диалоге двух магов, хитрых, умных и к тому же явно связанных какой-то общей историей, из тех, что никогда не станут достоянием широкой общественности. О, как это было не похоже на обычную ссору простых людей! В дело шли столь ядовитые стрелы, столь тонкие намеки, аллюзии, коллизии и все такое прочее, что я потеряла нить беседы на третьей же минуте. И Стелла, и Каспар были мастерами в таких игрищах. То ли дело я, тринадцатилетняя девчонка, не видевшая дальше своего носа. Я начала уже подозревать, что обо мне забыли, как вдруг Стелла повернулась ко мне и произнесла любезнейшим голосом, обращаясь к магистру Каспару:

— Так это твоя протеже?

— Крестница, — боюсь, что даже мой покойный отец не смотрел на меня с такой заботой.

— Да, как лжива народная молва, что твердит, будто магам чужды человеческие чувства.

— О да, я не могу даже думать об отъезде, когда судьба этой несчастной сироты не предопределена. Стелла, лишь в ваших силах даровать мне спокойствие души.

— Для спокойствия вашей души я не пожалела бы и своего. Так вы говорите, это дочь вашего друга?

— Именно так. И он взял с меня слово перед своей безвременной кончиной, что я о ней позабочусь. А вы знаете, что о человеке судят чаще всего по тому, как он держит свои обещания.

— Разумеется. В ваших устах эта старая истина звучит особенно убедительно. Значит, вы просите определить ее ко мне в штат? Не слишком ли скромно для вашей крестницы звание служанки?

— В свете сложившихся обстоятельств…

— Ах да, и как же я могла забыть. Мне все вспоминаются ваши слова на том балу о перспективах и влиянии на них честолюбивого и умного человека… Эти обстоятельства…. следствием чьего же влияния они стали? Не признать ли вам наличие злого рока, который иногда преследует совершенно невинных людей, столь щедро одаренных умом?.. Ах, но это уже философия. А ваша крестница, судя по всему, устала.

Еще один тошнотворно-отцовский взгляд Каспара.

— Ей нездоровится. Бедняжка вчера едва не замерзла насмерть. Надеюсь, вы подыщете ей работу, которая позволит ей восстановить подорванное здоровье.

— Безусловно.

И едва я успела перевести дух, как мне под нос был сунут некий документ. Сверху красивым шрифтом было написано "Договор", а далее мельчайшими буквами шли какие-то пункты.

— Милое дитя, ознакомьтесь с условиями, которые вы должны соблюдать, нанимаясь к нам на работу, — ласково и презрительно приказала мне Стелла.

Но не успела я открыть рот, как магистр Каспар ловко вклинился между нами и совершенно беззаботно произнес:

— Ах, Стелла, не смущайте ее! Бедное дитя едва разумеет грамоту и разве что подписаться сможет! Понимаете ли, родители не смогли дать ей достойного образования, деревенская глушь…

— Какое досадное упущение! — сочувственно потрепала меня по макушке Стелла и я едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. — Так значит, она не умеет читать! Ну что же, тогда прочитайте ей сами условия этого договора! По видимому бедное дитя вам доверяет целиком и полностью.

Я пристально посмотрела на "крестного", но тот даже глазом не моргнул.

— Да, поневоле чувствуешь громадную ответственность, когда на тебя с верой и надеждой взирают этакие глазенки…Итак, вот что написано в этом договоре — конечно, без ласкового взгляда любящего отца вновь не обошлось. — Первое: сия договоренность заключается меж Академией Магии, что в Изгарде и… тут пустое место… женского полу, дозволенного вероисповедания, подданной светлейшего князя Йорика Эпфельреддского. Засим указанная особа передает себя в распоряжение Академии Магии до седьмого празднества Солнцестояния со времени подписания, до наступления которого телом и душой указанной особы распоряжается Академия в лице ее мажордома и никто иной. Ни светская, ни духовная власть не вправе вмешиваться в указанную сферу…

Тут, разумеется, я почувствовала, что волосы у меня на голове зашевелились. Но едва я приготовилась к возмущенному воплю, как поймала упреждающий взгляд магистра Каспара. Взгляд этот был настолько серьезен и тяжел, что язык у меня сам по себе отнялся.

— … запрещается покидать земли Академии, выходить в город и вести беседы с посторонними людьми. Лишь с личного дозволения мажордома указанная особа может переступить черту, что отделяет город от земель Академии. Академия обеспечивает указанную особу столом, одеждой и кровом, в обмен на что полагается исполнять любую работу по указанию старших, неукоснительно и добросовестно. Запрещается заговаривать с адептами Академии, покудова они не обратятся к указанной особе самолично. Запрещается всякое вольное общение с адептами на посторонние темы. Запрещается прикасаться к книгам, манускриптам, реактивам, ингредиентам, прочим рабочим материалам без указания свыше. Запрещается появляться на учебной половине Академии без указания свыше. Запрещается вести беседы о магии с кем-либо, кроме исключительных случаев с дозволения мажордома. Запрещается обсуждать с кем-либо сведения, случайно услышанные на занятиях или в беседах адептов и преподавателей. И, наконец, категорически запрещается попытка самовольно творить волшбу любого уровня. В случае нарушения условий этого договора виновника судит Трибунал Лиги, приговор которого обжалованию не подлежит. В качестве наказания могут быть назначены исправительные работы по выбору Трибунала либо заключение в Армарику.

На этом месте магистр Каспар радостно улыбнулся мне и сказал:

— Сущие формальности! Даже не ясно, зачем это подписывать, если все элементарно просто. Правда, дитя мое? Ну а теперь иди сюда и напиши вот здесь свое имя, только уж постарайся, чтобы все буковки были разборчиво написаны…

Мне в руки были сунуты перо и этот самый договор. Я смотрела на свиток, сверху донизу исписанный словом "запрещается" и чувствовала, как холодеют мои руки. Я отдавала себя в кабалу на семь лет! Эта Стелла может меня съесть на завтрак и ни светская, ни духовная власть в это не имеют права вмешиваться! Ну, уж нет, я ни за какие коврижки…

И тут я снова увидела этот взгляд.

"Пиши свое имя, глупая девчонка! — вдруг отчетливо прозвучал в моей голове голос магистра Каспара. — Пиши, или ты покойница!"

И я дрожащей рукой принялась выводить кривые буквы в договоре, как сделала бы это неграмотная деревенская дурочка, первый раз в жизни увидевшая перо и бумагу. Я как раз дописывала последнюю букву в своем имени, и уже собралась было писать "Брогардиус", как магистр Каспар проворно выдернул у меня из рук договор и улыбнулся Стелле:

— Увы, обучиться написанию собственной фамилии оказалось слишком сложным делом для бедняжки… Она бродяжничала уже очень давно, пока я не встретил ее в Изгарде благодаря счастливой случайности. Можете сами дописать. Ее фамилия Глимминс и родом она из…

— Это не столь важно, — отмахнулась Стелла и швырнула договор куда-то в недра огромного шкафа. — Я сегодня же подберу для нее работу. У меня много вакансий… Вот прачечная. Как раз тепло ей будет полезно… Или музей. Господин Фитцпарк уже несколько раз просил подыскать ему толкового помощника. В библиотеке тоже есть место, благо она читать не умеет…

— Стелла, я надеюсь на вашу безграничную доброту, — сказал магистр, изящно поклонившись. — Надеюсь, вы не возражаете, если я попрощаюсь с крестницей в коридоре? Пару напутственных слов… Ей больше не от кого получить совет в этом мире. А я должен уезжать — обстоятельства, будь они неладны…

— Господин магистр, мы будем с нетерпением ожидать вашего возвращения, — любезно произнесла Стелла. — И я, и ваша очаровательная крестница, которая так неожиданно появилась в вашей жизни, но успела занять место в вашем сердце…

— До свидания, госпожа ван Хагевен, я ваш вечный должник! — воскликнул магистр и крайне ловко выскользнул за двери, утянув меня за собой.

В коридоре Каспар шумно выдохнул и с чувством обратился ко мне:

— Каррен, вы просто умница! Вы все сделали как…

Я выдернула свою руку из его холодных, цепких пальцев и прошипела:

— А сейчас я немедленно ухожу отсюда! Вы что — совсем за идиотку меня держите? Семь лет каторги! И я должна добровольно на это согласиться?!! Ни за что!

И я решительно зашагала прочь от магистра, даже не подозревая при этом, в какой стороне здесь находится выход.

— Стойте, Каррен! Да погодите же, глупая девчонка! — и магистр снова вцепился в мою руку словно клещ. — Вы уже никуда не денетесь, если договор подписан!

— Что?!!

— Теперь вы действительно не сможете выйти за стены Академии без разрешения Стеллы! Поверьте моему слову — последствия могут быть самыми плачевными. Посмотрите на свою руку… вот здесь, у запястья. Видите? Это клеймо Академии. Оно не исчезнет, пока не истечет срок контракта. Вас будут искать и найдут очень скоро — клеймо даст знать о вашем местонахождении.

По спине у меня побежали мурашки. Действительно, на руке у меня красовалось нечто вроде татуировки — какой-то перепончатокрылый зверь в окружении дубовых листьев. Можно было поклясться, что рисунок находится под кожей, хотя я не чувствовала даже небольшого зуда или свербежа. Я даже не почувствовала, когда он там появился!

"Сейчас меня непременно стошнит" — подумала я и почувствовала сильное головокружение.

Магистр Каспар видимо понял, что я сейчас потеряю сознание, потому что покрепче подхватил меня под мышки и прислонил к стене, дабы придать мне вертикальное положение. Потом огляделся по сторонам и зашептал:

— Слушайте меня, Каррен! Вам некуда больше идти! Посудите сами — что вас ждало бы в Изгарде, даже если бы вы не замерзли сегодня ночью? Вы бы бродяжничали, спали бы в подворотнях, просили бы милостыню, бегали бы от стражи… И в лучшем случае попали бы в сиротский приют, где нужно точно так же работать за харчи! Да, я не могу помочь вам стать адепткой, пусть вы этого и заслуживаете. Я признаю, что в данный момент являюсь самым жалким магистром в этом городе, безо всяких прав и возможностей. Но и так я сделал все что мог! Вы будете некоторое время служанкой, а затем ветер переменится. Я вскоре вернусь из ссылки, и, кто знает, как повернется ситуация… Уж тогда-то мы припомним все старые долги, поверьте мне! И к тому же вы правдами или неправдами уже пробрались в святая святых магии!

— Какой в этом прок? Я ведь буду служанкой! — в отчаянии взвыла я.

— Тьфу ты! Это все ерунда! Смотрите, слушайте, запоминайте! Да, это будет не так-то просто, согласен. Но если вы по-настоящему пожелаете… Вы сказали, что хотите быть адепткой, ведь так? Будьте ею! У вас есть уши, глаза и память!

— Но в договоре сказано, что…

— Силы небесные, да ведь вы не столь глупы, чтобы всерьез принимать эти бумажки! Если вам что-то запрещают, это не значит, что этого делать нельзя вовсе! Просто делать надо так, чтобы об этом никто не пронюхал! Будьте осторожны и хитры — вот и все. Вам открыто все, только берите незаметно. Я же сказал Стелле, что вы неграмотны, а значит библиотека в вашем распоряжении. Нет, не надейтесь, что вас отправят именно туда. Не все сразу. Но, где бы вам ни довелось работать, собирайте информацию по крупицам! И не думайте, что речь идет только о книжных премудростях. Запоминайте все сплетни и слухи, ведь слуги знают куда больше, чем их господа. Понимаете, о чем я? А уж потом, когда придет мое время…

Я вздохнула поглубже и спросила:

— Господин магистр, не слишком ли живо вы взялись за устройство моей судьбы? Зачем это вам?

Он широко улыбнулся во все свои тридцать два зуба и задушевно произнес:

— В глубине души я благородный человек. Вы тронули мое сердце свой сиротской историей.

Это прозвучало хорошо, в меру выразительно и тепло. Верить этому было бы крайне наивно, и даже мой юный возраст не послужил бы годным оправданием.

— Значит, все временно?

— Все в этом мире временно. Но если вы возьмете на себя труд поразмыслить, то поймете, что это лучший выход из положения. Стены Академии защитят вас от эпидемий, войн и голода. Здесь вы можете узнать много такого, что прочим людям даже не снилось. А я готов поклясться, что именно это вам и нужно. Ведь так? Не надо иметьсемь пядей во лбу, чтобы сообразить — вас не нужда погнала из дому. Подобные вам бегут, куда глаза глядят, когда матушки, батюшки или дядюшки слишком уж рьяно принимают за вас решения. Что у вас было — обручение, монастырь, школа где-то на задворках?.. Можете не отвечать — это не столь важно, как и вся ваша сиротская биография. Важно то, что для вас лучшего места, чем Академия, не найти. О, здесь вы сможете развернуться! Не будет вышивания крестиком или музицирования — но суть даже не в этом. Здесь вы, быть может, поймете, что такое свобода. Свобода от предрассудков, правил хорошего тона и замусоленной морали, которую вам читали до этого ежедневно и ежечасно. Я не говорю, что это доступно каждому, кто протирал тут штаны за партами или трибунами. Но вы-то не как все! У вас есть шанс. Используйте его!

И магистр Каспар проникновенно посмотрел мне в глаза.

Несмотря на то, что я понимала: все вышесказанное является грубой лестью и провокацией, которые рассчитаны на мою слабость и предсказуемость, что-то во мне дрогнуло. Все-таки магистр был большим плутом и охмурял людей куда умнее меня.

— И последнее. Как я уже говорил — мне надо покинуть Изгард и надолго. Поэтому я надеюсь на вашу сообразительность. Запомните то, что я сейчас вам скажу, потому что именно от этого будет зависеть ваша судьба. Никогда, ни при каких обстоятельствах не верьте магу. Ни единому магу, который вам встретится.

Вот это было сказано по-настоящему серьезно, даже я не усомнилась.

— А Стелле? — спросила я задумчиво.

— Стелле — в особенности. Она не упустит ни единой возможности, чтобы навредить вам, пока думает, что мы с вами связаны.

— А… вам?

Магистр улыбнулся, но на этот раз печально и серьезно.

— Ну как же вам нравиться подличать, милое дитя. Сами понимаете: что бы я не сказал вам, поручиться за мою честность не сможет никто, кроме меня самого, а я являюсь лицом заинтересованным. Скажу так — пока да. А дальше… Жизнь забавная штука. Впрочем, это я уже говорил.

И он снова улыбнулся — на этот раз словно соглашаясь с какой-то мыслью, пришедшей неожиданно в его голову.

— Ну а сейчас мы с вами попрощаемся. Вы пойдете к Стелле, и она скажет вам, какую работу нашла для вас. Конечно, придется несладко, но вы должны стерпеть. Помните, что это только на время.

— Хорошо, — охрипшим голосом сказала я.

— Ах да. Чуть не забыл. У меня осталась ваша вещица…

И магистр выудил из кармана мой медальон. Это был точно он — серебряная безделушка с оборванной цепочкой и вычерненной монограммой.

— Но… откуда? — вырвалось у меня.

— Ну, тут все просто. Он был у вас в руке, когда я наткнулся на ваше окоченевшее тело. Я забрал его себе, чтобы не потерялся в суматохе и забыл отдать сразу.

Так-так-так. А это уже что-то объясняет.

Я осторожно взяла украшение и довольно безразлично сказала:

— Благодарю.

Магистр проводил взглядом медальон, который скрылся в недрах моего кармана и так же небрежно поинтересовался:

— Это ваша мать изображена на портрете?

Я пожала плечами и с независимым видом ответила:

— Мне так сказали.

— Ах, ну да. Вы же сирота. Я и забыл, — магистр посмотрел куда-то вдаль и прибавил:

— Вы пошли в отца, я вижу.

Я недобрым словом помянула про себя матушку и согласилась.

— Да, я не унаследовала ее красоты. У других это вызывает почему-то больше сожаления, нежели у меня.

— Да уж, на отца вы похожи больше, — со странным выражением лица согласился Каспар. — И еще одна мелочь, которую я не упомянул. Не называйте, пожалуйста, здесь никому свою фамилию и не рассказывайте о своем детстве лишний раз. Остальным незачем знать, что вы родом из Арданции. Теперь вы Каррен Глимминс, сирота из Каллесворда.

— Хорошо, — опять согласилась я. Видимо, моя покладистость была оценена должным образом, потому что глаза магистра принялись усердно лучиться теплом.

— Ну а теперь мне и в самом деле пора. Удачи вам, Каррен.

Я с облегчением поняла, что он не намерен меня обнимать и целовать в лоб. Магистр мне нравился все больше и больше своим умением вовремя останавливаться.

Так мы и расстались. Я стояла одна среди пустынного коридора, глядя вслед удаляющемуся магу, с которым не была знакома и одного дня. Позади меня была дверь в кабинет Стеллы ван Хагевен, женщины, которая возненавидела меня, еще даже толком не узнав. Впереди — семь лет каторжной работы.

Ах магистр, магистр… С чего же вы взяли, что я родом из Арданции?

Не я вам сообщила об этом. Не благородство побудило вас спрятать меня в стенах Академии, и не доброта руководила вами, когда вы привели меня сюда. Частью какого хитрого плана я стала с того момента, когда вы увидели портрет матушки, зажатый в моей коченеющей руке?

Глава 5,

где рассказывается, как судьбу Каррен устраивает Стелла ван Хагевен и что из этого получается, а сверх того — о музеях, экспонатах и адептах

— Ах, да. Я про тебя забыла. Как же тебя… Каррен, кажется?

— Да, Ваша Светлость.

— Ну-ну, — и Стелла щелкнула пальцами.

Тут же несколько свитков плавно взмыли в воздух перед ее носом, и госпожа ван Хагевен принялась перебирать их один за другим, то хмурясь, то раздраженно фыркая.

— Так, что тут у нас… Прошение из прачечной, за подписью госпожи Свитс… требуется крепкая девица, способная отжимать простыню в два подхода… Нет, пожалуй, это не подходит. Из кухонь… судомойка либо поваренок… Способна ли ты в стряпне?

Я пожала плечами, подозревая, что все мои слова будут тут же обращены против меня.

— Ладно. Тем более, это место слишком хорошо для тебя. Кухня! Да туда надобно направлять в награду! А ты пока ее ничем не заслужила. В парк требуется девица для прополки партерных клумб… Какие клумбы, силы небесные? На дворе зима! Озрик, что тут делает эта бумаженция? Немедленно в архив! Библиотека… Нет, пожалуй. Горничная при старших курсах. Для новенькой это чересчур — еще умом тронешься… Ага, вот кое-что вполне подходящее! Озрик, сходи-ка за господином Фитцпарком, да поживее! У меня еще дел невпроворот!

Востроносый Озрик, к которому я уже успела почувствовать неприязнь, проворно испарился. По-видимому, способность исчезать, как по мановению волшебной палочки была его главным достоинством, помимо виртуозного подхалимства.

Я нервно переступила с ноги на ногу, чувствуя неловкость. Стелла рассматривала меня в упор, совершенно не моргая.

— Так, милая Каррен, — наконец прервала она свое исследование. — Есть ли у тебя какое-либо имущество?

— Никакого… ничего совсем… — робко произнесла я.

— Значит, никакого ничего. Ну, это и к лучшему. Жить и столоваться будешь при Академии и находиться здесь тебе полагается неотлучно. Никакие деньги не выдаются до истечения срока контракта. Тебя будут кормить и одевать, обеспечивать все нужды, естественно в разумных пределах. Никаких писем родственникам слать не дозволяется. Хотя, о чем это я? У тебя же нет родственников, и писать ты, слава Богу, не умеешь… Сейчас придет твой непосредственный начальник, и ты отправишься вместе с ним. Отныне ты причислена к штату музейных работников. После ознакомления непосредственно с рабочим местом, отправляйся к нашему каптенармусу и тебе выдадут форменное платье, постель и расскажут, куда идти далее. Все ясно?

Я кивнула, чувствуя, что вот-вот позорно расплачусь.

— Ага, вот и господин Фитцпарк. Заходите, почтенный… Да не кланяйтесь столь усердно, с вашим-то ревматизмом…

…Господин Фитцпарк, мой первый начальник, был стар. По его достойно-подобострастному виду было ясно, что он с гордостью исполняет свои обязанности уже лет сорок и собирается трудиться на благо Академии вплоть до своей кончины, при этом ежесекундно проявляя полагающиеся благоговение и усердие. Это было самой верной линией поведения для слуг при Академии.

Одет он был в обычную униформу — коричневый сюртук с белой рубахой и панталоны. Я заметила, что рукава его одеяния сплошь покрыты различными пятнами, а кое-где и светились прорехами.

— Вот, господин Фитцпарк, ваша новая помощница, Каррен, — сообщила ему Стелла.

Старик повернулся ко мне, подслеповато щуря глаза и с осуждением сказал:

— Больно тоща. И здоровьем, видать, не хвастается. А при нашей работенке это нехорошо… Мне б мальчишку, упитанного, деревенского. Чтоб с нашими химикалиями дело иметь, надо здоровьем впрок запастись…

— Глупости! — отрезала Стелла. — Работа у вас непыльная! Главное — соблюдать технику безопасности. Забирайте девчонку и будьте довольны, что я вообще хоть кого-то вам подыскала!

Фитцпатрик не переставая кланяться, попятился за двери, и я последовала за ним, чувствуя, что сейчас захныкаю и окончательно потеряю лицо. Только сейчас я поняла, что в Академии я осталась совершенно одна и никто, никто не вытащит меня отсюда, даже если будет совсем худо. Как же меня угораздило сбежать из дому дяди Леонарда! Что же теперь делать?

И первая предательская слезинка поползла по щеке.

— Ну просил же я у нее здорового парня! — бурчал между тем господин Фитцпарк. — Чтоб кровь с молоком! А тут бледная немочь какая-то… И что с ней прикажете делать? Она ж только купоросу нюхнет, как тут же и свалится. Полгода — и чахотка, а кто виноват? Старый Фитцпарк!

Я в ужасе зажала рот ладонью и икнула.

— А ты еще и нюни распустила? Не было мне печали… Не плачь, кому говорю! Знала, небось, куда нанималась на работу! Откуда ты такая выискалась — плаксивая да сопливая? Нечего реветь! — голос старого Фитцпарка уже не был таким сердитым. — Пообвыкнешься со временем. Будет тебе Академия, что дом родной! Это вот мы идем по старой части. Здесь, в основном, всякие тайные личные комнаты, в которые нос лучше не совать. В этой башне сам ректор, господин Миллгерд, заседает. Ну и госпожа Стелла ван Хагевен, естественно. Простым людям, вроде меня тут делать нечего, и даже если занесла нелегкая, то лучше побыстрей выбираться. Чародеи подозрительные до ужаса. Ни в жизнь не поверят, что заблудился или прогуляться зашел. Тут тебе и допросы, и выпытывания, и прочие сопутствующие неприятности.

Его речь была неторопливой, спокойной и странным образом успокаивала. Я машинально уточнила:

— Какие это — сопутствующие?

Фитцпарк вздохнул с видом человека, которого принуждают говорить на неприятную тему:

— Ну, тут все зависит от обстоятельств. Ежели попадешься на мелочи — окажешься в ненужном месте в ненужное время, то тут тебе выйдет порка. Это дело больное, обидное, но быстро заживающее. Другой вопрос, если заподозрят, что ты что-то вызнать пытаешься для себя или для кого другого. Тогда уж затягают тебя по карцерам да подвалам так, что белый свет с овчинку покажется. Ну а если подозрения подтвердятся — то Трибунала не миновать. А это такая напасть, что лучше уж самому удавиться.

— А что такое Трибунал?

— Чародейский суд. Улавливаешь? Судят чародеи. И из этого понятно и ежу, что справедливостью там и не пахнет. Это мерзостное племя родную мать продаст, ежели в том выгоду почует, а уж кому-нибудь напакостить — любимейшее дело. Не пожалеют, что не скажи в свое оправдание! Клянись, божись — никто и не моргнет. Приговор у них чаще всего один — Армарика. Знаешь, что такое Армарика?

Я замотала головой.

Старик закатил глаза, словно удивляясь моей серости.

— Армарика — это тюрьма, выстроенная чародеями для чародеев же. В том ее особенность, и оттого-то попадать туда обычным людям никак нельзя.

Я задумалась, размазывая слезы по лицу. Что же такого особенного было в чародейской тюрьме?

— …Как известно даже несмышленышу, — терпеливо просвещал меня Фитцпарк, — чародеи для своих фокусов берут энергию стихий — Огня, Воздуха и так далее. Способности у них оттого весьма большие. Вот сама посуди — как человека, который сквозь стены проходит, чудеса всякие выколдовывает, можно куда-то заточить? Посади его в каменный мешок, закуй по рукам и ногам, а он — фьють! — и уже испарился! Чародея железом и стенами удержать не так-то просто. Из-за этого и наглости у них хоть отбавляй, мол, что нам, магам… Однако, грызутся между собой чародеи постоянно, как и обычные люди. И берут верх то одни, то другие — как свезет. Ну вот, сцепятся они меж собой, надают тумаков, один другого пересилит и что дальше, ежели смертоубийством дело не закончилось? Никак без тюрьмы не обойтись! А тюрьмы-то и нет в природе. Понятное дело, что обычному человеку такую задачку не решить. Но в чародеях пакостности от природы заложено — не рассказать! Естественно, что не могли они не придумать подходящую мерзость. Не пожалели они ни сил, ни времени и нашли-таки место, где нет ровным счетом никакой энергии — ни огненной, ни воздушной, ни водяной… То-то, радости наверно было… Того, кто это паскудное место разыскал, орденом наградили, учеными званиями и вскорости отравили, чтоб не нашел еще чего похуже. А потом возвели там темницу, назвали Армарикой — в честь того чародея, Армара Каледского. Моментально постояльцев туда нашлось — чуть ли не половина от общего количества. До этого не было местечка, куда их, поганцев, можно было засадить, а тут такое облегчение случилось. Ну и как достали они компромату, что накопился за годы бестюремного существования… Случалось, что один чародей на другого кляузу отправит, а спустя месяц-другой рядом же со своим недругом и окажется. Потом одумались, конечно, что так можно и всех пересажать, да будет ли в сем прок? Сообразили, паскудники, что за каждым грешки числятся. С той поры много времени утекло и чтоб теперь мага какого в Армарику определить, нужно иметь веские основания. Некромантов садют, маниаков всяких. Тех, кто к государственным переворотам склонность имеет, а способности — нет… Ну и нашего брата, конечно. Мы ж, вроде, как к чародейскому племени приписаны и судят нас по их законам. Первое время народ не слишком боялся тюрьмы — мол, что за напасть — там ли пяток годков отмучиться, или при чародее каком столько же терпеть издевательство. Но со временем наметилась нехорошая закономерность — посидит какой бедолага год-другой в Армарике — и все, упокой его душу небесные силы. И не от голода, не от болезни, не от жестокого обращения… Маги это тоже подметили. Что от этих паскудников ожидать — взяли эту тему в разработку, написали монографию научную, где и убедительно доказали, что хоть простой человек энергию стихий использовать направленно не могет, но, тем не менее, в ее отсутствие дохнет, что муха. За сей научный труд магистра Лавриуса Поданского наградили внеочередным званием, имением где-то в Эзрингене, и супротив обыкновения, даже не отравили. Поняла теперь, почему в Армарику дольше чем на год попадать нельзя? То-то же…

Я слушала, как зачарованная. За неторопливым рассказом старика мне открывалось нечто такое, о чем я до этого и понятия не имела. Теперь я начала понимать, что имел в виду магистр Каспар, когда советовал держать ухо востро. В Академии можно было узнать столько, что моим просвещенным родственникам и не снилось. И я чуть-чуть приободрилась. Старик заметил, что мои слезы высохли и довольно улыбнулся.

— Вижу, что любознательность у тебя наличествует, — добродушно сказал он. — Не могу удержаться, чтоб не отметить, что сия черта здесь весьма опасна. Много тут бывало народу с огоньком в глазах. Но по странному совпадению, большинство из них заканчивали свои изыскания знакомством с Армарикой.

— Да я просто…

— И они тоже простыми были ребятами, да только слишком любопытными. Ладно, не буду я тебя сегодня стращать. Только-только успокоилась. Расскажу я лучше про работу нашу. Это и польза, и информация. Про музеи что-нибудь до этого слыхала?

— Ну, это хранилища такие, где всякую всячину держат и таблички латунные на нее навешивают, — явила я миру свои глубокие познания.

— Именно так, — согласился Фитцпатрик. — Но музеи разные бывают. Где старину всякую держат, где картины… А у нас другой коленкор. Объекты наши имеют особенный характер, да и вид, признаться, тоже. Не всякий человек с первого разу спокойно воспринимает. Я-то уже попривык, да и те, кто здесь пару-тройку лет поработали, тоже ко всему стали привычные. А вот новички — те конечно попервах переживают. Тут главное помнить, что экспонаты сии ужасают только видом, а опасности собою не являют ровным счетом никакой. Да что я тут распинаюсь — сейчас и сама посмотришь.

И я впервые увидела Музей.

…Музей Академии был основан почти одновременно с нею. Вначале его экспонатами были трофеи, добытые магами в схватках с чудищами той эпохи. Головы драконов, зубы василисков, когти мантикор, глаза сфинксов, хвосты химер — вот чем можно было тут полюбоваться посетителям … Короче, сюда свозились останки побежденных монстров, не представляющие из себя большой ценности. Ясно, что сокровища драконов, желчь тех же василисков, кровь мантикор, чешуя сфинксов и т. д., имеющие хоть какую-то рыночную стоимость, до музея не добирались, а втихую присваивались магом, непосредственно победившим зверюгу, либо смекалистым свидетелем его гибели, в случае если магу не удавалось выжить после своей славной победы.

Однако, время не стояло на месте. Музей, представлявший из себя склад, захламленный напоминаниями о боевой славе, особой пользы не приносил. Туда забредали разве что романтически настроенные адепты, мечтающие о будущих подвигах и ищущие вдохновения среди заспиртованных органов монстров, да убеленные сединами магистры, вспоминающие о своих минувших золотых деньках. И в один прекрасный день Совет Лиги на одном из своих собраний постановил, что музей надобно закрыть, сомнительные экспонаты сжечь, а помещение отдать под тренировочные залы — дабы адепты укрепляли свое физическое здоровье и совершенствовали боевые навыки. В защиту музея никто не сказал ни словечка, и в другой прекрасный день двери его украсил огромный замок — для преобразования музея в зал надлежало создать комиссию и подписать пару десятков бумаг, актов, дозволений и разрешений.

Но из-за рокового стечения обстоятельств, а именно гибели в пожаре практически половины сокровищ Библиотеки, (сколько под шумок было украдено — доподлинно было неизвестно, но то и дело всплывающие фолианты, которые якобы превратились тогда в золу, причиняли страшнейшие неудобства Лиге), вдруг оказалось, что адептам неоткуда черпать познания о монстрах и их внешнем виде. Это вообще было традиционной проблемой, так как иллюстрации в манускриптах чаще всего являлись плодом фантазии художника. Молодые маги просто терялись, когда воочию узревали стрыгу, у которой было вовсе не шесть конечностей, а четыре, а ядовитый дым из ноздрей и вовсе отсутствовал. Но заставить иллюстратора бродить по горам и лесам в поисках модели для его ответственной работы оказалось весьма затруднительно — служители искусства напрочь отказывались зарисовывать мантикор и волкодлаков с натуры. Вот и получалось, что маги во время своих странствий ознакомлялись с монстрами, потом описывали их словесно и письменно в своих монографиях, частенько многое преувеличивая, а затем уж иллюстраторы напрягали воображение и творили свои шедевры. В редких случаях это все хоть чуть-чуть соответствовало истине, но выбора не было.

После пожара же на долю адептов остались лишь устные воспоминания преподавателей, которые изобиловали эпитетами и сравнениями, а также тоской по прошедшей молодости.

Вот тут-то и вспомнили о Музее. Действительно — что может быть лучше, чем наглядное изучение? Зачем расписывать длину и остроту зубов гарпии, если можно на них посмотреть, замерить штангенциркулем и даже пощупать? А со временем напишутся и новые книги. И уж пусть господа художники не обессудят, но сходство в их иллюстрациях будет поглавнее красоты.

Так и было решено. Теперь Музей стал едва ли не главнейшей частью Академии, и прославился на несколько королевств. Чучельники — или таксидермисты, как они любят себя называть — работали и день, и ночь. Невзирая на протесты и возмущения чародеев, Совет Лиги издал указ, который предписывал всякое убиенное чудовище в цельном виде сдавать на обработку. Тут тоже присутствовал некий перегиб, потому как тех же крысолаков уничтожалось по десятку в месяц и в таком количестве чучела их никому надобны не были. Но со временем все уладилось, установился порядок и тишь. Музей исправно пополнялся новыми экспонатами, адепты более не списывали свои ляпы на экзаменах на книжные ошибки, а художники теперь строго блюли соответствие вплоть до окраса подшерстка…

Вот такой была история Музея, о которой мне поведали куда позже, а покудова я, охваченная восхищением напополам с ужасом, шла по залу, границы которого терялись где-то в сумраке, во все глаза таращась на самых странных монстров, которых можно было представить. О большинстве из них я слышала только из страшных легенд, где подробно описывалась их ядовитость, зубастость, когтистость и отвратность. Но как же это все не походило на то, что открылось моим глазам! Боюсь, что даже мое болезненно-живое воображение не могло сотворить таких потрясающих образов.

Солнечные лучи столбами падали из крохотных окон где-то под самым потолком, золотясь вековой пылью, и крылья мантикоры в них лилово светились, а полосатая шкура вурдалака отливала бархатом — шерсть была очень короткой и глянцевой. Искорки плясали на серебристо-зеленой чешуе гидры, и в стеклянных глазах жрухи горел почти живой огонек, так что казалось, будто она готовится к прыжку. Это было как настоящее чудо!

— Вот это — малый тритон, — с гордостью демонстрировал мне сокровища Музея Фитцпарк, которому явно польстило мое восхищение. — А чуть левее — гидра Ульриха, чрезвычайно редко встречающаяся в наших краях. Она обитает в пресноводных водоёмах, в склонности к людоедству не замечена. А вон та, с красными плавниками — морская, как раз людей пользует вовсю. Ее нарекли гидрой Стефана. И по странному совпадению в Академии имеется одна магичка, Стефания Ильмерих — не поверишь, но дама эта гидра гидрой, что и привело к тому, что в узких кругах ее именно так и прозывают. Вот так оно и случается, что подчас имя определяет сущность… Водные твари у нас представлены вот в этом отделе, а дальше идут болотные — кикиморы, тинники, омутники, трясинники… Общая отличительная черта у них — перепонки меж пальцами. Ну и всеядность тоже. Жрут что ни попадя, стервецы. Но нам до этого дела нет — пусть у чародеев голова болит об их прожорливости. А это вот сизый камышанник — безобидное в целом создание, но крикливое до невозможности. Если уж где этот самый камышанник заведется, то люди через неделю с тех мест сходят — ни днем, ни ночью от него нет покоя. А отчего сей урод орет круглосуточно — наука покудова не выяснила.

— А это вот что такое?

— Сыроквас. Этому плесень подавай. Считается, что он мелкий вредитель, но определение мелкости относится исключительно к его размерам. Ну, этих даже ты наверно опознаешь… Мантикоры различных подвидов — бурая, сизая, дымчатая, малая, большая, агромадная…

Сказать, что я была потрясена — значит, ничего не сказать. В тот момент я позабыла про все на свете. Мир мог провалиться в Lohhar'ag, но это не отвлекло бы меня от созерцания дымчатой мантикоры.

Чуть дальше я увидела что-то знакомое. На деревянной подставке, имитирующей сук, сидела гарпия, расправив крылья и приоткрыв зубастую пасть. Именно ее сородича я отмолотила тяпкой и пнула под зад незадолго до своего отъезда в Изгард.

— Это гарпия? — с восторгом воскликнула я.

Фитцпарк утвердительно кивнул.

— Да, именно она, зараза этакая. Но это самая мелкая изо всех существующих разновидностей, кур ворует да кроликов. С такой и дите управится. А вон дальше, погляди-ка — аальская гарпия и хельбергонская. Вот это зверюги посерьезней. Но самая здоровая среди этих летучих гадин — горная каммерольская. Такая и теленка запросто сволокет.

Я представила себе, что бы было, если бы подобная зверюга прилетела к нам в деревню и поежилась.

— А отсюдова начинаются ящеры. У нас самая широкая экспозиция на пять, а то и восемь королевств. Чего тут только нет — и горные драконы, и болотные, и пустошные… Вот тот, на которого ты сейчас смотришь — южный эбонитовый дракон. Видишь, какая у него чешуя мелкая, гладкая, без бородавок и наростов. Чисто шелк блестит.

Я залюбовалась на точеного, изящного ящера, который был размером с корову. Господа таксидермисты поработали на славу — казалось, он сейчас шагнет со своего пьедестала в виде морских валунов и горе тогда незадачливым зрителям вроде меня.

— Вот это дракон скальный обыкновенный или, как любят выражаться господа маги, вульгарный. Ну да он такой и есть. Жирная, серая скотина, еще и вся в наростах, точно болящая. У него шкура, где чешуи нет, с возрастом роговеет, оттого и выглядит с годами сей зверь все гаже и гаже. Это дракон Олафа — северный зверь, для маскировки имеет серо-стальной окрас. Средней величины, но нрава подлючего до невозможности… Однако же холоду боится, хоть и прозывается северным. Не слыхала ли историю, про то, как дракон случайно залетел в Улебергдт, столицу хельбергонскую? Ничего ты не знаешь, как я погляжу… Вот и тот дракон был такой же бестолковый — отморозил крылья бедолага, да и рухнул на город точно зонтик растопыренный… То-то горожанам была потеха!

Драконы сменяли один другого — то маленькие, не больше лошади, то покрупнее, так что приходилось задирать голову, чтобы их разглядеть. Сколько же пришлось попотеть чародеям, чтобы угробить эдакое количество ящеров! А как их доставляли в Изгард — вообще непонятно!

— А это, — тут голос Фитцпарка задрожал от волнения и благоговения, — лучший экспонат Музея. Золотистый амилангрский дракон! Ничего подобного более ты не увидишь в прочих музеях и коллекциях! Редчайший зверь. За него нам предлагали не раз десятки тысяч крон, но Академия отказалась. Ибо этот дракон неоценим!

Я в восхищении замерла. Передо мною возвышался необычайно прекрасный ящер, величиной с дом — не меньше. Солнечные лучи падали на него таким образом, что казалось, будто светится каждая чешуйка. Длинный хвост, заостренный, точно пика, на конце, живописно изгибался, а янтарные когти на лапах, были словно отшлифованы.

Несколько секунд я молчала, а потом все же пораженно выдохнула:

— Какой он…

— Здоровенный — это точно. И проклянешь ты его еще неоднократно, как злейшего своего врага, — совершенно другим тоном сказал Фицпарк. — Это я увлекся чуток, расхвастался, да и подзабыл тебе рассказать, что мы здесь, при этих уродах делаем.

И мы пошли обратно.

— Вот ты на Музей посмотрела, поахала, поудивлялась, а дальше-то что? — буднично говорил Фицпарк, более не обращая внимания на диковинных чудовищ. — Для адептов оно так и есть — пришли, зарисовали, записали за лектором, да и все. Да только мы — не адепты, которые по сути своей есть бездельники и тунеядцы. На нас лежит ответственность, и немалая. Мы должны сохранить богатства, которые нам вверили, и сделать все для того, чтоб эти вот экспонаты продолжали радовать глаз. Мы-то понимаем, какая в них ценность заключена. А адепты — дикий, некультурный народ. Им самое милое дело у мантикоры усы повыдергать, пока лектор отвернулся, либо на боку у дракона надпись похабную накорябать… Опосля этих экскурсий по три дня бывало экспозицию восстанавливать нужно! Так что первая наша обязанность такая — исправлять вред, нанесенный экспонатам адептами. Понятно?

— Ага. А нельзя как-нибудь им помешать вред этот учинять? Ну, по рукам стукнуть или уши надрать?.. — задумчиво спросила я.

Фицпарк с сожалением вздохнул:

— Будь моя воля, — мрачно сказал он, — я б им руки вообще повыдергивал! Это ж как мало понятия надо иметь, чтоб на саламандре царапать "Тут был Базилио из Лекка"!!! Саламандра есть дух огня, символ стихии и, чтоб ее изловить, не один год понадобился! Сие есть прекрасный зверь и уникальный экспонат. А этим вандалам наплевать решительно на все. Но мы люди маленькие. Нам и слова промолвить нельзя им впоперек. Эти выродки знай себе оскверняют экспозицию, а наше дело ее реконструировать раз за разом. И попробуй только доложить госпоже ван Хагевен, что какому-либо экспонату нанесена порча! Враз выговор, наказание, словно это я самолично хвост у единорога подпаливал… Наша работа имеет свои тонкости, и терпение тут нужно нешуточное. Ты со временем сообразишь, что к чему. Покудова же, сообщаю тебе, что вторая наша обязанность — это уход за экспонатами. И он включает в себя самые разнообразные действия…

Между тем мы прошли мимо экспозиции, представляющей копытных, и вышли к невзрачным дверям, которые почти полностью закрывало чучело неизвестного мне тогда монстра с огромными ушами.

— Вот, наше скромное обиталище, — сказал Фицпарк. — Тут мы хозяева и господа.

Обиталище являло собой большой контраст с огромным залом Музея. Проще говоря, это была крошечная каморка, где из мебели присутствовали стол, две колченогие лавки, какие-то сундуки, и полки, покрывающие стены сверху донизу. На полках ровными рядами стояли пузатые колбы с разными жидкостями и порошками.

Фицпарк с торжественным видом взял одну из емкостей, с жидкостью кроваво-красного цвета и произнес:

— Запоминай теперь хорошенько все, что я скажу. Ибо ошибки в нашем деле исправить зачастую невозможно!

И после такой впечатляющей прелюдии мне было поведано, что монстры в своем разнообразии годны не только украшать экспозицию, но и содержать на себе множество паразитов, копить пыль и портиться. Каждый экспонат имел свои особенности, и их следовало учитывать. Мне предстояло запомнить, какими жидкостями следует протирать драконов, чтобы их чешуя имела здоровый вид, какие порошки способствуют уничтожению клопов на мантикорах, а какие — моли на стрыгах. К ужасу своему я узнала, что почти каждое чучело имеет свою комплексную систему мероприятий по уходу, и спутать их — означало нанести непоправимый вред. Чешуйчатые, волосатые и гладкошерстные твари отличались между собой куда больше, чем принято было думать!

— Вот желчь ехидны напополам с марганцовкой, — наставлял меня Фитцпатрик. — Колер фиолетовый, консистенция густая. Этим следует полировать копыта и рога сатиров, в крайнем случае можно воспользоваться ею и для единорога, но только единожды, поскольку от марганцовки рог его может приобрести желтоватый оттенок. А это ртуть, драконья кровь, уголь анчара и перо феникса в соотношении 1:1:2:1. Используется для протравливания шкуры сфинксов. И упаси Бог, пролить хоть каплю на тритона! Тут же запылает и сгорит! Вот купорос и толченое мумие. Радикальное средство супротив вшей на мантикорах. Эй, девка, ты слушаешь или спишь? Запоминай — этого тебе больше никто не расскажет, даже сам господин ректор! Сулема с маслом чайного дерева…

Вот так я и начала свою карьеру служанки при Азгардской Академии. Ох, и паскудная же это была работа! Господин Фитцпарк без устали рассказывал мне про чудищ и паразитов, которые к ним прилагаются, при этом не забывая указывать на мои ошибки и упущения, не гнушаясь подзатыльников. Я же бегала по залу со стремянкой до темноты в глазах и опрыскивала драконов, протирала единорогов, посыпала порошками прочих рептилий и копытных, расчесывала хвосты, гривы и прочие волосяные покровы. Вскоре я уже ненавидела каждый экспонат, а с некоторыми даже враждовала, не упуская возможности напакостить.

Сколь многому мне еще предстояло научиться! Сколь много пучков розг истрепалось, прежде чем из моей головы вылетела вся та чушь, которая до этого казалась мне глубокой жизненной мудростью! Каждый раз я думала, что жизнь моя кончена навсегда и после этого остается только удавиться. А потом начинался новый день, и я забывала о предыдущем. Позже я даже пришла к отстраненному выводу, что порка является уникальным средством для наставления таких тонких и восприимчивых натур, как я, на путь истинный.

Ну да это было немного погодя. А в конце моего первого дня в Академии я, полностью ошалев, была проведена Фитцпарком до кабинета каптенармуса Академии и передана из рук в руки. Там мне выдали униформу — синее платье с белым воротником самого мерзкого вида, комплект нижнего белья, которое могло использоваться в качестве нательных доспехов и еще какие-то мелочи, вроде гребня, чепца, ночной рубашки и тому подобного. Далее мне был указан путь к жилым комнатам, где обитали служанки и я пошла туда, едва волоча за собой ноги и пребывая в состоянии глубочайшего потрясения.

Но недаром говорят, что утро вечера мудренее. Проснувшись от дикого вопля, напоминающего предсмертный крик гарпии, и узнав от своей соседки, что это сигнал приступать к работе, я ощутила странное спокойствие. Ничего уже не изменишь. Я застряла здесь на долгие годы.

И продираясь сквозь беспорядочное месиво из адептов, преподавателей, магистров и слуг, я отстраненно подумала: "А ведь в этом сумасшедшем доме и впрямь можно делать что угодно — никто не заметит. Ничего, сначала поосмотрюсь, а потом решу, что делать дальше. Неужто я такая дура, чтоб попасться?"…

Глава 6

где посредством некоторых документов средней важности описываются будни Академии и первые шаги Каррен на магическом поприще

Докладная записка на имя Стеллы ван Хагевен от Мориса Фитцпарка, смотрителя Музея Академии. Редактировано Озриком.

Долгих лет и процветания Вашей милости! Спешу доложить вам следующее, с надеждой, что Вы многомудрым образом изыщете достойный выход из сложившегося положения. Вам должно быть известно, что в связи с визитом высоких гостей из Готемундского Университета, высочайшим указом ректора было предписано привести Музей Академии в достойный осмотра вид. Денно и нощно мы трудились, дабы исполнить приказ господина ректора в точности. Однако по моему недосмотру и по неопытности моей ассистентки, экспонат нумер 12/34 (дракон золотистый, амилангрский), коий является гордостью Музея, был обработан щелоком с добавлением серы, что произвело губительный эффект. Колер вышеозначенного дракона сменился на зеленый, местами с ржавыми вкраплениями и сколь не бились мы, чтоб вернуть экспонату первоначальный окрас, все попытки потерпели фиаско. Недостойным умом своим понимая, что в случае визита гостей в Музей, может получиться конфуз, прошу вашего совета. Не стоит ли спрятать пострадавший экспонат с глаз людских до поры, до времени? Возможно в дальнейшем, с развитием химической науки, удастся восстановить сей уникальный экземпляр в былом великолепии.

Засим остаюсь ваш покорный слуга, Морис Фитцпатрик.

Пометка рукой Стеллы ван Хагевен.

Дракона покрасить золотой краской (распорядись у каптенармуса), ежели вида не будет, то наложить иллюзию подобротнее. Девчонку эту отправить к младшим курсам, горничной. За учиненный вред выпороть, как следует.

Из разговора адепток первого курса.

— …Да это наша новая горничная, ее вчера к нам приписали… Ты, наверное, ее еще не видела! Как тебя зовут, девочка? Каррен? Вот имечко-то… Откуда ты, Каррен? Наверное, с севера? Ой, какая, впрочем, разница… Ты прибери комнату, да поживее, а то к нам скоро подруги прийти должны. Пол под кроватями чтоб помыла обязательно, а то мне от этой пылищи дышать нечем. И выглади мне потом форму, а то она как тряпка. Ужасно, Амелия! Ты видела эту форму? Верх дурного вкуса. И нам предстоит это носить пять лет, в то время как девушки нашего возраста будут одеваться у модных портных и все такое. Я взрослый человек, мне 14 лет, а папенька даже и слушать меня не стал, отправил в это ужасное место! Нет, как же я понимаю Корнелию…

— Какую еще Корнелию?…

— Ах, ну Корнелия Вента, из Каллесворда. Те самые Вента, что родственники гройдским Гавитсам. Теперь вспомнила? Осенью в Гройдте был бал, на котором мы с тобой увидали тех самых Виссноков, так эта Корнелия была в лиловом платье… Невзрачная такая девица, ее почти никто не помнит. Старый Вента тоже направил ее на обучение в Академию, а она взяла и сбежала. Это я доподлинно знаю от Мелении Гиффс, потому что сбежала она к ее кузену. Там такие страсти… Но суть не в том! Девица-то сбежала, а здесь в путанице при поступлении никто и не приметил! Своими глазами видела, что эта самая Корнелия в списках нашего факультета! И все молчат — видно у нее ни знакомых тут, ни родственников. Вот такой здесь порядок — человека потеряли, а никто и не заметил. Эй, ты! Как тебя там? Каррен? Что ты тряпкой возишь, как сонная?!! Сказано же тебе — живее! Надо на тебя пожаловаться, так в момент отсюда вылетишь…

Записка от Стеллы ван Хагевен Озрику.

Снова жалобы на Каррен Глимминс — дерзка, невоздержанна на язык, ленива. Разберись, что там произошло, прикажи выпороть на всякий случай, и отправь на какую-нибудь работу потяжелее, хотя бы и в прачечную.

Прачечная.

— Эх, деточка, да что ж тебя к нам занесло? Ты тут щелоком надышишься и захвораешь сразу. Вон у тебя какое личико бледненькое… За что ж тебя Стелла так невзлюбила? А, нажаловались… Ты горничной была при первых курсах? Ну, там жизнь тоже не сахар. Хотя, бывает, что и ленту подарят, или брошку какую — такой как ты, молодой девке, чего больше надо?.. А у нас, как видишь, натуральная преисподняя, кипяток, пар да вонь. Ну ничего, будешь работать на прессе. Там от котлов подальше, воняет не так. Да уж, мало кто знает, что такое прачечная… Хуже места нет, разве что кочегарка.

Эй, поосторожнее! Это ж тога ректора! Тут деликатней действовать надобно — один бархат чего стоит, не считая вышивки. Да и вообще — запоминай: преподавательские тоги можно и не уважать, магистерские — это бордового колеру — лучше беречь, а форму эту адептскую так и вообще за одежку не считай. Вон сколько их лежит! Разлезлись от кипятку, потому как матерьял дрянь. Мы им ведем учет, а потом в швейную мастерскую передаем — сколько чего надо сшить. До следующей перемены одежды там как раз и управятся. Что-что? А, куда это рванье деваем… Так выбрасываем! На половые тряпки пускаем или для тюфяков. На бумагу, бывает, забирают. Так что адептская форма для нас не ценность! Хочешь — себе возьми, да заплаток из нее наделай, только чтоб никто про то не узнал…

Докладная Озрика Стелле ван Хагевен.

Намедни в прачечной рабочей девице стало дурно, лекарь сказал, что работать там ей никак более не возможно по состоянию здоровья. Отправили в лазарет. Что прикажете делать?

Пометка рукой Стеллы.

Из лазарета сразу направь работать в парк. Садовник жалуется, что некому дорожки мести. Позже отпишешь, как имя девицы, что за хворь.

(Впоследствии докладная утеряна)

Докладная Озрика Стелле ван Хагевен.

Госпожа ван Хагевен, прошу прощения, что опять напоминаю, но надобно срочно обновить защитный контур в вашем кабинете. Опять пропали бланки, печать не на месте и ларец со значками адептов явственно двигали. Домовые совсем распустились. А что будет, ежели эти документы да попадут в плохие руки? Нет, покудова Академия не наводнилась лжеадептами, надо контур менять!

Пометка рукой Стеллы.

Немедленно вызвать господина Миториуса, обновить контур. Домовым сделать внушение.

Распоряжение мажордома Стеллы ван Хагевен по Академии.

В связи с началом осени и учебного года, всех чернорабочих из парка, в ком нет острой необходимости, перевести на работу в учебные аудитории, лаборатории и лектории в качестве поломоек, уборщиков и мойщиков пробирок.

Докладная Озрика Стелле ван Хагевен.

Мое почтение, госпожа мажордом.

В ответ на ваш запрос о состоянии дел на начало учебного года, спешу доложить следующее.

При проверке комплектации аудиторий подсобными работниками был обнаружен недочет. При переводе с садово-парковых работ на аудиторные пропали две единицы персонала, имен которых никто назвать не смог, так как в общей неразберихе соответствующая документация затерялась. Вскоре в аудитории N235/2 (кафедра межпространственных переходов энергии) была обнаружена закопченная вставная челюсть, принадлежавшая, как выяснилось в ходе расспросов, некому Фибоду Нунцу, ранее стригшему газоны. Сии скудные останки лежали на полу, посреди неправильно дезактивированной пентаграммы. Это дает основание предположить, что вышеозначенный Нунц по недомыслию наступил на активную пентаграмму, оставшуюся после практических занятий по прямой передаче энергий из иных измерений. Столб энергии, вырвавшийся из пентаграммы, и явился причиной исчезновения Нунца, косвенным подтверждением чего является пятно сажи на потолке. Можно предположить, что второй пропавший, чье имя пока не установлено, также стал жертвой собственной невнимательности, так как всего в аудитории насчитали шесть активных и двенадцать дезактивированных пентаграмм. Причем большая часть дезактиваций была проведена с ошибками, что может равно свидетельствовать как о бестолковости адептов, так и о неосмотрительном контакте пентаграммы с инородным телом. Преподаватель же пояснил, что не все виды энергий могут иметь последствия в виде копоти и пятен сажи. Таким образом, с большой долей вероятности могу предположить, что второй пропавший также сгинул в какой-то из пентаграмм, а так как они имеют свойство искривлять временно-пространственный континуум, то тело может найтись очень нескоро, причем где угодно.

Несчастные случаи среди неопытных слуг продолжаются с прискорбной регулярностью. Так, вчера некая Марта Сток, вылила остатки реактивов в одно ведро, чтобы впоследствии, как она пояснила, выплеснуть из окна. Произошла неконтролируемая реакция, в ходе которой обрушилась стена между аудиториями N578/4 и 578/5 (кафедра алхимических изысканий). Сама же виновница произошедшего была обнаружена на люстре в полном сознании без особого ущерба здоровью.

Почти сразу же за этим пришло извещение из лазарета, что Прасперт Клуг, приписанный к кафедре драконоведения, получил травму безымянного пальца во время практических занятий.

Таким образом, довожу до вашего сведения, что начало учебного года проходит безо всяких чрезвычайных происшествий и нареканий среди преподавательского состава на обслуживающий персонал не имеется.

Пометка рукой Стеллы.

Узнать, как имя второго пропавшего. Уже восемь исчезновений за минувший год! В прошлом, напомню, обошлись шестью. Потом путаницы в бумагах не оберешься.

(впоследствии документ затерян в архиве)

Лекция по географии мира.

— Так, с перекличкой все. Вижу, что на вторую лекцию вас пришло ровно в два раза меньше, чем на первую. Прискорбный факт, прискорбный… Тем самым отсутствующие порождают колоссальный пробел в своих познаниях о устройстве мира и расположении стран относительно нашего родного Эпфельредда, а за сим несомненно воспоследствует пренебрежение к политическим закономерностям, что проистекают из взаимного расположения стран. Юноша в третьем ряду! Я все слышу! Вы спрашиваете своего слабоумытого соседа, на кой ляд вам нужна география, ежели вы дальше Эпфельредда никуда не денетесь?.. Что ж, закономерный вопрос, должен признать. В самом деле, будущность большей части из вас будет связана с исполнением обязанностей поместного мага где-нибудь в провинции. Допускаю, что очень немногие из вас покинут пределы нашего королевства. Но это не повод! Слышите?!! Не повод ограничивать свои познания о мире! Да, вы не увидите гор Каммероля, степей Теггэльва или рирских ущелий. Но вы должны знать о них, чтобы разнообразить свое… Эй, молодые люди! Вы куда? Ээ-э-э…извините, я кажется неправильно расслышал, повторите…

Ладно, забудем этот… инцидент, вернемся к географии. Вот вы, девица… Корнелия Вента?.. Не видел вас на первой лекции, что в целом нехарактерно — обычно у меня все с точностью до наоборот. Говорите мне, с какими государствами граничит наше княжество? Теггэльв, правильно, Аале, правильно, Каммероль, правильно, Эзринген, Хельбергон… Барышня, я потрясен. Первый раз я встречаю столь глубокие познания на первом курсе. Садитесь. Можете больше на мои лекции не ходить. Все равно ничего больше я рассказывать не буду — дай Бог, чтоб хоть это запомнили, оболтусы…

Лекция по телекинезиологии.

— …ну вот мы и подошли к самому главному. Итак, из вот этой формулы Вигоштрасса и этой формулы Эйнца мы можем сделать вывод, что телекинез возможен. Да, мы и так знали, что он возможен, но над тем, чтобы обосновать его научно лучшие умы бились не одну сотню лет. Вот только не надо этих разговорчиков — "На кой черт" да "Кому оно нужно"! Это вам не география! Итак, мы доказали, что телекинез — это глубоко научный факт и сегодня будем изучать его азы. Сейчас я пишу на доске формулу заклинания, которое телепортирует произносящего на небольшие — за редкими исключениями — расстояниями. И настоятельно предостерегаю — не вздумайте повторять его про себя шепотом, как вы привыкли! Итак, вот оно и… Нет, ну что за недоумки!!! Я же просил — не повторять! И так каждый год! Всемиостивые угодники, неужели кого-нибудь опять на Иоферре занесет, как в прошлый раз…

Практическое занятие по берейторству.

— …Отыдь от Фабула, кому говорю! Он копытом тебя как звезданет — мозги потом со стены соскребать придется! Так, все здесь? Переклички я не делаю — просто кого не будет сегодня, тому коня не достанется и будет он доучиваться на ишаке. Что смеешься? Думаешь, шутки шучу? Нет, не угадал. Иди, бери осла, вон там в углу, и ознакомься с ним хорошенечко — вы на год теперь ближайшие друзья будете. Ну, на лекции вам все рассказали? Что за зверь такой — конь, каким образом передвигается?.. Ах, даже схему векторов чертили… Ну, это серьезное дело. При верховой езде без вектора никак не обойтись. Ладно. Будем работать по примеру, то бишь образу и подобию. Сейчас я возьму адепта, который лошадь до этого только издали видел, и на нем будем разбирать типичные ошибки. Вот ты, иди сюда. Как зовут? Корнелия… Хорошее имя, и лошадь назвать пригодно, и человека. Чего говоришь? Как я догадался, что ты верховой езде не обучена? Да ты на себя глянь! Я ж как только сказал, что сейчас возьмем неопытного, так ты цветом со сметаной сравнялась. Ну, приступим. Чего на меня смотришь? Ты не на меня — на коня смотри, я тебя по арене катать на горбу не буду. Давай, лезь в седло. Что значит — не буду? Будешь-будешь! Лезь! ЛЕЗЬ В СЕДЛО, КОМУ СКАЗАЛ!!!

…О, вот и славненько, а говорила "не буду"… Быстро как сподобилась. А теперь слезай, голубушка, и садись так, чтоб смотреть лошади в гриву, а не в хвост. Что значит "не могу"? Высоты боишься? А крику моего не боишься? Слазь! СЛАЗЬ НА ЗЕМЛЮ, КОМУ СКАЗАЛ!!!

…Ну вот, уже и на земле. Правда, не слезла, а грохнулась, но это мелочи. Ничего не сломала? Все видели, как НЕ НАДО лезть на лошадь и как НЕ НАДО с нее слазить? Отлично. А теперь, голубушка, повторяем, но правильно. Эту ножку сюда, эту туда и держимся, держимся… А сейчас лошадка еще и побежит… Глядь, как здоровски побежала! Это, ребята, называется галоп. Лютик — он конь нервный и оттого, что барышня так вопит без передыху, сейчас и побыстрее пойдет… Вот, как я и говорил. Все видели? Запомнили? Вот так падать НЕ НАДО! А ну-ка, вы двое, сходите, подберите барышню. Сейчас мы покажем ей, как следует падать, чтоб больше нос не расквашивать…

Фехтование.

— …И безусловно фехтование благороднейшее из занятий! Кто может оспорить утверждение про то, что истинное оружие высокородного человека — меч?!! Вы будущие маги, защитники поселян! Безусловно, ваше главное оружие — слово, но железо только подкрепит его. Вы тоже воины, за вами стоят тени великих боевых магов прошлого — Лавриуса Поданского, Эстольда Гройдтского, Диния Ликандрийского! Какие легенды связаны с каждым этим именем! И все они были непревзойденными бойцами, чье искусство осталось славно в веках.

Итак, это было вступление, из которого вы должны запомнить одно — на моих занятиях вы отлынивать не будете. Мне начхать на то, что большинство из вас никогда более не возьмет оружия в руки после окончания Академии. Я даже сейчас могу сказать, чей удел клистирная трубка и примочки от подагры. Сия печать стоит на ваших лбах, как опознавательный знак. И именно вас и вам подобных я буду учить особо требовательно и настойчиво, ибо к чему учить фехтованию сего юношу, ежели в нем видны и стать, и порода? И он, и его отец, и дед наверняка были искусными фехтовальщиками — я вижу это по его манере стоять. Как твое имя?.. О, вот еще одно подтверждение моей правоты! Я рад видеть перед собой наследника славного рода Виссноков, которые прославились и в битве под Селакки, и при Роамонеле. Будь достоин своих предков!

А вот в вас, юная дама, я вижу признаки совершенно противоположного характера. Корнелия Вента, не так ли? Эту фамилию я слышал, но уж явно не в связи с ратными подвигами. Скорее всего, речь идет о трактатах и философских трудах, вперемешку с поэтическими попытками. У вас крайне характерная сутулость. Держали ли вы когда-нибудь в руках меч? Знаете ли отличия меж двуручными и одноручными мечами? Слыхали о палашах, мизерикордиях, рапирах?.. Ну что ж, это вполне предсказуемо. Итак, начнем с вас. В позицию!

Спустя полчаса.

— Это поразительно. Впервые я вижу столь явную неспособность к бою, сравнимую разве что с полным параличом. Где злость? Где ярость? Я не чувствую исходящей от вас угрозы! Ну, нападайте же на меня!.. Вот дьявол. Как вы умудрились стукнуть эфесом себя по лбу?!! Так, отойдите все… Больно? Да еще и тошнит… О, да вы таите в себе недюжинную силу, юная дама! Похоже, вы сотрясли свой многомудрый мозг. Не хотел бы я получить такой удар… Знаете что: можете пропустить пару занятий. Я вижу, что вам они никакой пользы не принесут, впрочем как и все остальные… А на досуге постарайтесь потренироваться в атаке с чем-нибудь вроде веника — им-то вы себя, надеюсь, не покалечите. Все остальные за мной, тренировка еще не закончилась…

Глава 7

в которой рассказывается об одном заседании Трибунала и двух приговорах, коих удостоилась Каррен, а также о двух чрезвычайно интересных беседах, которые с ней вели чародеи после того

Годы, проведенные в стенах Академии, необратимо изменили меня, как и предсказывал магистр Каспар. И если внешность моя не преподнесла никаких сюрпризов во время превращения меня из девчонки в девушку, то постоянное притворство и риск быть разоблаченной сыграли со мной злую шутку, равно как и тщеславие, которым я заразилась от магов, слишком много знавших для того, чтобы оставаться скромными и добропорядочными людьми.

За время своего пребывания в Академии я сменила несколько имен, пользуясь тем, что мое лицо было совершенно незапоминающимся, да к тому же и безвозрастным — я легко играла роль и подростка, и девушки в зависимости от обстоятельств. Приходилось притворяться и мальчишкой — невысокий рост и худоба помогали мне в этом. Обучалась я совершенно бессистемно — надолго примыкать к той или иной группе было опасно, ведь со временем приходилось знакомиться ближе с некоторыми адептами. Если бы не помощь некоторых слуг, знающих мою тайну, то ничего бы у меня не вышло.

Я стала подозрительна, недоверчива и рассчетлива, ведь обмануть таких пройдох, как чародеи, мог только еще больший пройдоха.

По крайней мере, именно это я с гордостью себе твердила до того момента, пока не выяснилось, что даже столь ловкая притворщица все еще способна совершить нелепейшую ошибку, расплатиться за которую теперь предстояло не только иллюзиями. Весьма печальное будущее открывалось передо мной — разоблаченной адепткой-самозванкой, почти шесть лет дурачившей всю Академию и все-таки попавшейся, допустив непростительную слабость. Именно так я теперь старалась думать о плачевном финале этой истории.

У моей ошибки было имя, но его я поклялась не произносить даже мысленно. Как человек, еще не понявший, насколько он глубоко ранен, сопротивляется врагу, так и я храбрилась, не позволяя себе задумываться о истинной причине своего разоблачения, чтобы не обессилеть в единый миг. Даже будущее напугало бы меня не так сильно, как ранило бы прошлое, поддайся я искушению вспоминать.

Поэтому я старательно размышляла о всяческих пустяках, глядя на витражи в центральном окне Малого Парадного Зала, где вскоре должна была решиться моя судьба. Витражи были яркими, довольно выразительными и изображали сцены усекновения драконов магами. При этом я мимоходом отметила, что маги хоть как-то отличались внешне друг от друга, а вот дракон судя по всему был один и тот же, что не делает чести ратному искусству чародеев, раз его с одинаковым успехом убивало так много народу.

Стены зала были увешаны портретами знаменитых чародеев разных лет — именно здесь обычно вручали дипломы адептам-выпускникам. Теперь же вместо трибуны с текстом клятвы Брианбарда-Строителя у стены на скорую руку был возведен помост, на который водрузили длинный стол. За ним восседало семь самых великих (а ближе к правде — самых хитрых и подлых) мага, которым предстояло решить мою судьбу. Помост угрожающе поскрипывал и трещал, и оттого выражение лиц у этих мудрых мужей было весьма озабоченное. Видимо, каждый из них представлял, что будет, если ненадежная конструкция рухнет, но изо всех сил пытался сделать вид, что о такой ерунде он даже и думать не может в силу своего высокого положения.

Меня усадили на узкую и крайне неудобную лавку напротив помоста. Теперь, чтобы посмотреть на моих судей, мне приходилось задирать голову — думаю, так и было задумано, дабы пресечь любые попытки подсудимого не растерять чувство собственного достоинства.

Заседание было закрытым. В зале присутствовали только те люди, которые имели непосредственное отношение к моему делу. Таковых набралось всего-то человек с полсотни. Не было лишь того, кто стал причиной моего разоблачения, и в душе я была рада этому. Не знаю, сумела бы я сохранить самообладание, увидев еще раз это лицо, столь знакомое и близкое.

Меня охраняли два стражника из числа охраны Академии, еще четверо стояли у дверей и по двое — у каждого окна, что, наверное, должно было мне польстить. За моей спиной не смолкало шушуканье и шорохи — свидетели обсуждали друг с другом, что они будут говорить, а чего лучше вспоминать не стоит, и торопливо разворачивали бутерброды, разумно предполагая, что застряли тут надолго.

Покудова секретарь суда и писец раскладывали свои орудия труда, я решила получше рассмотреть Трибунал. Не каждый смертный удостаивался чести дышать с такими знаменитыми магами одним воздухом! Я могла только догадываться, кто из них кто. Наверняка в центре, в темно-фиолетовой бархатной тоге восседал сам Артиморус Авильский, глава Лиги. У него была самая длинная борода, самая роскошная золотая цепь с пентаграммой и самое противное выражение лица. По правую руку от него находился лысый, как колено маг, компенсирующий это невероятно лохматыми бровями. Я поискала взглядом на настенных портретах нечто столь же выдающееся, и определила, что имя этого чародея — Минос Гиельский. На портрете его голову украшала шевелюра, ничуть не уступающая бровям, и я посочувствовала магу — видать, несладкая у него была жизнь.

По левую руку Артиморуса расположился некто кудрявый и моложавый. Я принялась снова разглядывать портреты, чтобы опознать этого субъекта, но не успела. Артиморус трижды ударил молотком по подставке, бутерброды были моментально доедены, или запихнуты в рукава тог, шепотки смолкли и заседание суда началось.

— Подсудимая, встаньте! — зычно скомандовал он.

Я встала.

— Вы обвиняетесь в нарушении договора с Лигой, подписанного вами при поступлении на работу в Академию.

Что мне полагалось сделать в этом месте обвинительной речи — я не знала, поэтому промолчала.

— Для вынесения приговора Трибуналу необходимо выслушать свидетельства всех причастных к вашему делу лиц. Все, кто занимает место свидетеля, обязуются говорить правду. Начнем заседание!

Артиморус Авильский сел. Я осталась стоять, тоскливо подумав, что у меня и ноги отвалятся, если придется стоя выслушивать свидетельства всех причастных.

— Итак, — громогласно объявил Артиморус, — Первый свидетель! Господин Липпинс!

Преподаватель-телекинезиолог с тоскливым видом проплелся к трибуне свидетеля. Из-за его крайне измученного выражения лица казалось, будто судят его, а не меня. Со вздохом он устроился за трибуной и пробубнил клятву свидетеля.

И пошли вопросы… Они были настолько однообразны и бессмысленны, что я уже к четвертому свидетелю смогла незаметно усесться на лавку. Крайний левый маг из Трибунала уже беззастенчиво сопел, а Артиморус все спрашивал и спрашивал:

— Посещала ли подсудимая ваши лекции? Была ли замечена в разговорах с другими адептами? С преподавателями? Конспектировала ли? Слушала ли внимательно? Проявляла инициативу?.. Каким именем называлась?

Преподаватели честно пытались вспомнить видели ли меня хоть раз в жизни, мычали что-то про мою инициативу и внимание, пожимали плечами, когда речь заходила о конспектировании, и к концу допроса становились бледно-зелеными от тоски.

Так прошло часа два. Я уже успела опознать весь состав Трибунала, сгрызла ногти на правой руке, распорола шов на рукаве и сосчитала количество желтых фрагментов на витраже. Потом я начала считать присутствующих, перешла на портреты, затем мозаику на полу…

— Подсудимая, встаньте! — неожиданно произнес Артиморус. Я вздрогнула и проснулась, хотя до этого была твердо уверена, что не сплю.

— Неуважение к суду! — пискляво крикнул крайний левый маг, тот самый, что довольно похрапывал все это время. Уж кто бы говорил…

Я встала, страшным усилием воли сдержав зевок.

— Отвечайте на вопросы честно и незамедлительно, говорите по сути и только когда вам будет позволено, — с презрением, как мне показалось, сказал Артиморус.

Я кивнула.

— Неуважение к суду! — снова влез левый крайний, и я хмуро на него покосилась. Видимо, он невзлюбил меня по наитию, едва только увидел.

— Итак, ваше имя?

— Каррен Глимминс из Каллесворда, — покорно ответила я и приготовилась к худшему. Если уж мне пришлось соврать еще при первом вопросе, то что же будет дальше?..

Уже вечерело, когда история моих преступлений наконец подошла к концу. Артиморус смотрел на меня едва ли не с ненавистью, которая могла относиться равно как к моей дерзости, так и к количеству моих деяний. Уже объявляли и обеденный перерыв, и вечерний, а прегрешения мои все не заканчивались. Открылось все — и мои посещения лекций в форме адептки, и присвоение себе имени Корнелии Вента вкупе с воровством документов из кабинета Стеллы, и самовольная волшба, и кража книг из библиотеки, и нарушение границ Академии… Выходило, за всю историю существования Академии подобных случаев не бывало, что мне немного польстило. Я нарушала договор на протяжении почти шести лет — это что-то да значило! Ах да, еще я свела клеймо Академии с руки, как же я забыла…

Ежу было понятно, что о снисхождении просить было бессмысленно. Хуже того — Трибунал мог принять мои просьбы за издевательство.

Артиморус наконец грохнул молотком по столу и изрек:

— Трибунал Лиги заслушал всех свидетелей и обвиняемую. Мое мнение, как председательствующего, таково: более вопиющего преступления я не видывал давно. Неслыханная дерзость, закоснелость и пренебрежение ко всем предписаниям! Такое могут себе позволить разве что маги, но никак не служанка, особа низшего сословия и происхождения! Сия девица хитра и изворотлива, как уж. Я даже не удивляюсь тому, что ей так долго все сходило с рук. Но я поражен тем, что она была принята сюда на работу. И посему госпожу Стеллу ван Хагевен ждет серьезный разговор. Вы, госпожа мажордом, нарушили один из главнейших законов Академии — заключили договор с лицом, имеющим способность к магии! Ваши оправдания я выслушаю позже…

Тут я почувствовала, как закололо у меня под лопаткой, и поняла, что Стелла сейчас проклинает меня до двадцатого колена. "Мы тоже не лаптем щи хлебаем!" — злорадно подумала я и сплела пальцы в хитрый кукиш. Мой тонкий слух уловил злобное проклятье где-то во втором ряду. Результатов своей атаки я увидеть не могла, но по всем правилам у мерзкой ведьмы на носу должен был выскочить прыщ. Хотя, если он появился у нее на языке, я тоже не была бы разочарована…

— …и приговор был единогласным: пожизненное заключение в Армарике!

"Ну вот и все" — устало подумала я и закрыла глаза. Похоже, отворот Стелле ван Хагевен был последним приятным событием в моей жизни…

Артиморус с душой грохнул молотком и возвестил:

— Трибунал закончил свое заседа…

— Эй, погодите!!! — перебил его требовательный вопль из-за моей спины. В самом этом вопле ощущалось осознание полного права кричать вот так, во всю глотку во время заседания Трибунала и оттого сердце мое дрогнуло.

"Это еще что такое?" — подумала я и завертелась на скамейке, как на раскаленном противне.

— Это еще что такое?! — рявкнул Артиморус и выпрямился во весь рост.

Тут произошло сразу два события: стражник ухватил меня за шиворот, явно решив, что мое беспокойство лучше пресечь, а помост коротко и громко скрипнул и спустя бесконечно долгое мгновение с грохотом обрушился, не выдержав столь резкого движения главы Трибунала. Сквозь треск ломающихся досок и балок донеслись дружные проклятия участников Трибунала, и перед глазами моими мелькнула борода главы Лиги, подобная хвосту падающей кометы. В зале раздались охи и вскрики, а с задних рядов — непочтительный смех.

Во всеобщем бедламе я и не заметила, как к руинам помоста без лишней суеты подошел человек в сером дорожном плаще и грязных сапогах. Некоторое время он наблюдал за плачевным состоянием цвета чародейского племени, а затем полез по обломкам досок вглубь и извлек из обломков бывшего помоста Артиморуса Авильского.

Тот пыхтел, сыпал проклятиями и плевался. Когда его взгляд, наконец, сфокусировался на своем нежданном спасителе, то лоб его побагровел, усы зашевелились, и раздался возмущенный вопль:

— Ах ты паскудник! Так это ты… Ты….

Ясно было, что слов у почтенного мага было много, однако он не мог решить, какое из них следует сказать первым. Я попробовала было освободиться от лапищи стражника, но на него эта сутолока не произвела значительного впечатления и хватки он не ослабил.

— Мое почтение, господин Артиморус. — вежливо произнес мужчина в сером плаще и я, наконец, его узнала. Ну конечно же! Это был магистр Каспар!

Я радостно охнула, еще не понимая, как его появление может мне помочь, но, тем не менее, вновь обретя надежду. Он оглянулся и улыбнулся мне самой приятной улыбкой, на которую был способен.

— Здравствуй, крестница. — сказал он мне. Его тон был любезен и учтив, словно он даже не заметил, что его крестная дочь барахтается в полуметре от земли над скамьей подсудимых, крепко удерживаемая стражником за воротник. Можно было вообразить, что мы повстречались на светском рауте между мазуркой и полонезом.

— Ну и что это все значит? — Артиморус все еще был красен и возмущен.

Магистр Каспар наклонил к нему голову и сказал вполголоса, но я все равно его услышала:

— Это значит, что я могу кое-что сообщить по этому делу. И то, что я скажу, заставит вас пересмотреть свой приговор!

И вот я очутилась в какой-то каморке с маленьким окошком, сквозь которое не было никакой возможности протиснуться. Я ободрала себе плечи, уши и ладонь, однако была вынуждена признать, что выбраться отсюда невозможно. Слова магистра Каспара, которые мне удалось подслушать, меня не воодушевили. Вполне возможно было, что его сообщение действительно сподвигло бы Артиморуса изменить мой приговор, и он присудил бы мне, например, смертную казнь через повешение или четвертование.

Потом я изучила дверь и поняла, что мне остается разве что попробовать прошибить ее лбом, так как более подходящего применения моей пустой голове не было.

Усевшись на пол, я заскучала, отчетливо осознавая, что пребываю сейчас не на самом лучшем отрезке жизненного пути и остается только просить всемилостивых богов, чтобы этот отрезок не стал еще и финальным. Однако от печальных размышлений меня отвлек какой-то шум.

Я навострила уши и вскоре разобрала голоса, доносившиеся откуда-то сверху. Осмотрев стены, я почти сразу же обнаружила небольшое вентиляционное отверстие почти под самым потолком. Размеры его были малы, что не позволяло использовать его для побега, однако не подслушать разговор, отзвуки которого оттуда доносились, было бы грешно и глупо.

Я ухватила небольшую скамейку, которая стояла в углу и прислонила ее к стене под углом, а потом взобралась по ней наверх, рискуя переломать себе ноги. До вытяжки было еще далековато, но слышимость стала лучше и я уже могла разобрать отдельные слова.

Естественно, это были Артиморус с Каспаром. Я даже не удивилась.

Магистр говорил негромко, поэтому большая часть его слов оставалась для меня непонятной. Глава Лиги же иногда переходил на крик, что способствовало мне в моем нехитром деле подслушивания.

Итак, вот тихое равномерное бухтение магистра Каспара:

— …Я сразу понял… лучшего выхода не было… безопасно… Стелла не знала…

Утробное рычание Артиморуса:

— Да как ты додумался до такого?!! Без извещения… почему я не знал… Авантюра… А если бы кто-то…

— …лишний шум… она сама не… сами подумайте, что лучше…

— А ты уверен?.. совпадение… мало ли что бывает…

— …видел своими глазами… спутать сложно…Арданция…

— Может подмена?.. Отвод глаз?..

— Чушь!.. Да вы сами… портрет в зале… ежу понятно…

Я слезла на пол и в крайней досаде сплюнула. Даже того, что я услышала, мне хватило, чтобы понять главное: приплыли. Значит со мной не все так просто — какие-то фамильные тайны, секретные интересы, заговоры, прочая пакость, которая не даст мне прожить свою жизнь достойно, как бы я не пыталась откреститься от этой заразы. Нет, ну что за невезение! И ладно бы я стремилась внедриться в гущу событий — так нет же! И никто меня теперь не спросит, мало того — даже не предупредит, что пришло мое время сыграть малоприятную роль в чьей-то игре… Ясно, что в покое меня не оставят и даже словечко это "авантюра"…Как же моя бабушка его не любила… Нет! Даже слушать не буду больше! Знать не хочу!

И я уселась на пол, зажав уши руками. Но теперь, как назло, магистр Каспар стал говорить громче, видимо в запале и до меня все равно доносились обрывки фраз: "…особенно теперь, когда мятежи в Рире…", "…скорее всего, он не знает…", "…в случае войны…", "…услать подальше, и только в крайнем случае…", "…нельзя, чтобы кто-то заподозрил…", "…девица сама не промах…".

— Да подите вы к бесу! — прошипела я и заткнула уши пальцами. Не хотелось даже думать о том, что в случае войны меня выковыряют, как устрицу из раковины, оттуда, куда до этого услали подальше и кто-то, не знающий про меня до поры до времени, будет крайне заинтригован этим событием, а все остальные, включая меня, будут дружно ничего не подозревать. Вот же гнусность какая!

Так, с заткнутыми ушами и закушенной от гнева губой, меня и обнаружил стражник, которого послали за подсудимой. Он с печалью посмотрел на меня, явно решив, что от пережитого я окончательно рехнулась, и отконвоировал меня в Малый Парадный Зал.

Там ничего особо не изменилось, разве что задние ряды более отчетливо храпели, а обломки помоста немного растащили по углам.

Артиморус, чья борода от пережитого приобрела крайне пышные очертания и игривую своенравность направления, зычно известил:

— Внимание всем присутствующим! Попрошу тишины!

Особо храпящих растолкали, меня снова за шиворот подняли над лавкой. Я заскребла ногами пол, захрипела, но стражник был на редкость невозмутимым человеком.

— В связи с новыми, только что открывшимся обстоятельствами этого дела, приговор был изменен! Каррен Глимминс приговаривается к службе у поместного мага в качестве исправительных работ — до истечения срока ее семилетнего контракта. Это все! Заседание окончено.

Рука стражника разжалась, и я плюхнулась на лавку, лязгнув зубами. Теперь я куда лучше чувствовала магию и сразу же поняла, отчего на мгновение зачесалось запястье — клеймо Академии вернулось на свое место, и вряд ли мне удалось бы его свести еще раз, после того, как его наложил сам Артиморус.

Присутствующие зашумели, причем в гомоне ясно слышались, как недоумение, так и облегчение от того, что эта тягомотина наконец пришла хоть к какому-то завершению.

Я оглянулась и увидела, как гримаса недоумения на лице Стеллы ван Хагевен, сидевшей в первых рядах, сменяется разочарованием, а затем и откровенной злобой. С удовольствием отметила, как сжались ее маленькие ручки в кулачки, да так, что тонкие перчатки едва не лопнули по швам.

Тут я снова повернулась к Артиморусу, которому на ухо что-то нашептывал магистр Каспар и заметила, что старый маг внимательно рассматривает нечто над моей головой, то и дело переводя задумчивый взгляд на меня. Я снова вывернула шею, но ничего интересного не обнаружила — просто стена, портрет на ней и бумажная гирлянда, оставшаяся с Зимнего праздника. Я еще поразглядывала на всякий случай портрет, но и там не было ничего интересного — какой-то тощий, растрепанный маг с подслеповато прищуренными глазами, выглядевший ненамного старше меня.

"Сальватор Далерский" — прочитала я его имя и хмыкнула — мне это ни о чем не говорило.

Ну его к чертям болотным! Еще мне не хватало выяснять, какое он ко мне имеет отношение. Главное — жива, и даже практически свободна. Служба где-то в глуши — тоже мне еще наказание!..

Однако заранее радоваться мне не стоило. Еще не факт, что меня теперь ждало более беззаботное будущее, нежели застенки Армарики. Новые обстоятельства моего дела, столь впечатлившие Артиморуса, мне совершенно не понравились, в чем бы не заключалась их суть.

Мой крестный-самозванец лучился счастьем, разглядывая меня. Ранее я не замечала, что мой вид может вызывать такую радость у людей сам по себе. Но его улыбка просто истекала медом и патокой, а голос был насыщен сахаром, как сироп.

— Прямо не верится, что уж пять лет прошло! — задушевно начал он. — Вот только вчера, помнится, я привел в эти стены маленькую девочку, замерзшую и напуганную, а сейчас передо мной…

Я искоса посмотрела на него, в душе любопытствуя, как же этот плут вывернется. Перед ним сейчас сидела лохматая, как бродячая собака, девица с мозолистыми руками и сутулой спиной, вряд ли изменившаяся к лучшему за шесть лет. Но вряд ли что-то подобное должен был сказать любящий крестный давно не виденной крестнице.

— …юная девушка, умная и решительная не по годам! — недрогнувшим голосом закончил магистр.

— Вы мне льстите, — хмуро сказала я, еще не избрав линии поведения.

— Нет, я искренен, как никогда! — и магистр переплюнул сам себя, ухватив мою руку и запечатлев на ней поцелуй.

Я с любопытством пронаблюдала за этим действом, потом с достоинством обтерла руку об подол, инагло ухмыльнулась в ответ.

— Действительно, годы пролетели незаметно, — в куртуазности манер я уступала магистру, но зато вкладывала в голос прорву чувств. — Что привело вас сюда, да еще в столь переломный момент моей судьбы?

— Сердце подсказало, — легко отбил он мою атаку.

Я вдруг поняла, что он совсем не изменился с нашей последней встречи, которую я отлично помнила. Ну конечно же — он маг! Все то же узкое лицо с удивительно правильным носом — ровным, соразмерным, как у мраморных изваяний, и глубоко посаженные светло-голубые глаза. Его манера кривить чуть набок бледногубый рот была точь-в-точь такой же, как и пять с половиной лет назад, а правая бровь изгибалась все так же скептически. И я вновь остро почувствовала недоверие, смешанное с симпатией, точно такое же, что и при первой нашей встрече.

Меня безусловно обманывали, но делали это с чувством и некоторым изяществом.

Я невольно хмыкнула и улыбнулась краешком рта.

Он с непроницаемым лицом молчал некоторое время, а потом все-таки улыбнулся мне в ответ, тонко и с небольшой насмешкой.

— А они вас не испортили, — с одобрением сказал он, перестав, наконец, притворяться. И тут же я почувстовала, что окончательно поддаюсь его обаянию.

— Было б что портить… — пробормотала я, тщетно пытаясь сохранить ясную голову.

И снова он улыбнулся мне как равной. Хотя, черт его знает! Может, это было просто хитростью другого порядка?

— Тогда к делу, — сказал он. — Вы слышали свой приговор?

— Оба.

— Прекрасно. И как вам?

— Разнообразно, я бы сказала.

— Но вы удовлетворены исходом дел?

Я пожала плечами и с невинным видом осведомилась:

— А если скажу, что нет? Меня представят к награде, и Стелла ван Хагевен будет мыть полы у меня в кабинете?

Он испытующе посмотрел на меня.

— А у вас богатая фантазия…

Я поняла его тон. Сейчас он раздумывает, подозреваю ли я хоть что-нибудь о его намерениях и если это так, то как далеко зашли мои догадки. Понятно, что ему будет легче использовать меня втемную, ведь при игре в открытую правила изменятся — я начну защищать свои интересы и ставить палки в колеса, усложняя его задачу. Соответственно, он попытается в ответ усложнить мою жизнь. И еще неизвестно, смогу ли я в таком случае хоть как-то бороться за право дышать и любоваться солнцем.

Ясно. Он не должен знать, что я о чем-то догадываюсь. Так будет проще.

— Последний поворот событий был настолько неожиданным, что теперь я могу ожидать чего угодно, — произнесла я, подпустив в голос немного тревоги и чуть-чуть истеричности.

"Я ничего не понимаю, — говорила я ему мысленно, памятуя о том, как звучал его голос в моей голове несколько лет назад. — Я пытаюсь держать себя в руках, не потерять лицо, но мне страшно. Что-то здесь не так. Я не полная идиотка, я вижу, что дело нечисто. Но мне невдомек, почему же все это происходит. Я не буду сопротивляться, потому что растеряна. Пусть все идет, как идет, главное — я спаслась от Армарики. Да, я слегка ерепенюсь, потому что дерзка и напугана, но я ни о чем не догадываюсь"

Он смотрел на меня своими светлыми, бесстрастными глазами, в которых таилась колючая искорка, а я все пыталась обмануть его взгляд.

— Ничего страшного, — наконец сказал он после паузы, которая показалась мне бесконечной. — Полтора года — пустяк. Вы даже не заметите, как они пролетели. А потом, когда вы будете свободны словно ветер, жизнь может и перемениться. Все будет в ваших руках, и я помогу вам, ручаюсь. Поверьте мне, спустя несколько лет никто и не вспомнит про этот досадный эпизод, зато ваше имя будут знать от Хельбергона до Амилангра…

"Купился" — удовлетворенно подумала я, и на всякий случай опустила глаза долу, чтоб не дать ему заметить в них блеск торжества. Это была крошечная, но победа. Да, он продолжал морочить мне голову, а, следовательно, думал, что я поверю его сказкам. Но я не верила ему в прошлом, еще не имея конкретных доказательств его лжи, а уж сейчас — и подавно. Лгите мне, магистр Каспар, лгите. И, может быть, в тот момент, когда вы решите меня использовать, ваша расслабленная, топорная фальшивость спасет мне жизнь, потому что я разгадаю ее без труда. Может быть.

— Вы отправитесь на службу завтра. Медлить нельзя, — говорил между тем коварный обманщик, очаровательно улыбаясь, так что даже мое черствое сердце трепыхалось. — Вам вручат рекомендательные письма и все полагающиеся бумаги. Пока еще не известно точно, где вам доведется отбывать свое наказание, но вроде бы в восточной части княжества — то ли рядом с Гройдтом, то ли с Эсвордом. Артиморус сказал, что немедленно займется этим вопросом, так что к вечеру это станет известно точно. До Умпадта вас довезет господин Эвернети, стряпчий Академии, которому по пути. Дальше вам предстоит добираться самой, но дорога там спокойная и безопасная, и к тому же клеймо всегда даст знать, где вас искать, если что. Это, кстати, главна прчина нигде не задерживаться и выбирать кратчайший путь, ибо вас могут заподозрить в каком-нибудь глупом умысле, вроде бегства. Не все же знают, насколько сообразительна моя дорогая крестница, которая понимает, что так она только усугубит свои неприятности… Как только вы прибудете к вашему временному господину, он известит Стеллу ван Хагевен — вы, к сожалению, пока числитесь по ее ведомству… А потом вам останется только отдыхать на природе да дышать свежим деревенским воздухом. Только не вздумайте делать глупости — если надумаете сбежать, маг тут же известит Лигу, и вам тогда не позавидуешь. Но вы же умная барышня и знаете, что иногда нужно просто выждать. Все будет просто отлично, поверьте моему опыту…

Едва я успела перекусить остатками остывшего ужина, забредя на кухню, как тут же явился Озрик и презрительно сообщил мне, что светлейшая Стелла ван Хагевен с нетерпением ждет моего появления. Я, пытаясь не показать, как меня встревожила эта новость, дожевала жесткую отбивную, помыла руки, и отставила в сторону квас, который мне принесла сердобольная повариха.

…Разговор с магистром внес сумятицу в мою душу, так как закончился весьма неожиданно, на словах: "Завтра поутру я приду вас проводить, если, конечно, буду в состоянии…", поэтому я не горела желанием разговаривать еще с кем-то, а уж тем более — с опаснейшей Стеллой ван Хагевен. По блестящим глазам магистра Каспара я поняла, что его возвращение будет пышно отмечено в кругу старых приятелей и, скорее всего, до утра про меня он благополучно забудет, посчитав, что и так потратил немало времени и очарования на свою крестницу, пока еще не способную принести ему прямую выгоду. У меня же возникли кое-какие проблемы, в решении которых мне мог поспособствовать только он, а никак не госпожа мажордом.

Ступая след-в-след за моим востроносым недоброжелателем, я шла по коридорам, с тоской разглядывая стены, ставшие в какой-то степени мне родными. Почти шесть лет я привыкала к этому странному, непостижимому месту, где магия была возведена в ранг науки, и лишь теперь поняла, что уже сроднилась с ним. Но пути назад не было — я знала, что ни один адепт теперь не подаст мне руки, пусть даже раньше многие искренне называли меня своим другом. Мой обман не простил даже тот, кто был, больше чем друг, чего же ждать от остальных?..

Тут я отругала себя за то, что нарушила собственный зарок, и мысленно посоветовала себе думать о куда более важных на данный момент проблемах.

…И вот я стояла у дверей, с которых началась мое знакомство с миром Академии. Этими же дверями ему суждено было закончиться, ведь этот мир изгонял меня и не желал больше принимать за свою. Быть может, я сама была виновата, потому что нарушала его законы. Но не являлась ли Академия сама отрицанием всех законов? И смогла бы я узнать все ее грани, если бы покорно плыла по течению, выполняя только то, что мне говорили?..

Нет уж, себе-то я могла признаться, что ничуть не раскаивалась в содеянном, и сожалела лишь о том, что больше никогда не смогу изучать магию.

— Входи, — ледяным голосом приказала мне Стелла, когда заметила меня у порога.

Я вошла, тщетно пытаясь унять бешено бьющееся сердце. Кто же не знал, как мстительна и злопамятна эта полновластная хозяйка Академии, как опасно доверять ее спокойной позе — головка слегка наклонена набок, нога в изящной атласной туфельке покачивается в такт неслышимой мелодии, а глаза подернуты поволокой, как это умеют делать лишь светловолосые, бледнокожие красавицы… И кроме того, я заметила, что на ее точеном носике красуется обширное покраснение, присыпанное пудрой, заметное даже в неярком свете свечей.

Похоже, за подобную дерзость мне придется заплатить едва ли не кровью. Да уж, если б я знала, что меня не будут отделять от этой ведьмы стены Армарики всю оставшуюся жизнь, то поостереглась бы делать такую глупость…

— Забавное представление мне выпало осмотреть сегодня… — медленно и певуче сказала она. — И кто бы мог подумать, что именно ты станешь главным действующим лицом этой… фантасмагории.

Последнее слово она произнесла с брезгливостью.

Я молчала, понимая, что она не хочет пока слышать мой голос и не нуждается в комментариях.

— Столь обычное, рутинное начало… — рассуждала она между тем, безмятежно и спокойно поглаживая рукой столешницу. — Скучнейшее дело о непомерно наглой, дерзкой и глупой девке, которая возомнила, что она хитра и умна. Да, я признаю, что ты ловка. Не каждый смог бы так долго дурачить всю Академию. Наверняка у тебя есть какие-то способности, даже неважно — как велики они. Главное, что ты набралась наглости, а быть может — просто потеряла последний ум — и решила сравняться с теми, кто выше тебя и по рождению, и по праву. И никто даже предположить не мог, что можно так далеко зайти. Оттого так долго твой обман и просуществовал. Но какое неожиданное завершение!

Я пожала плечами. Ясно было, что эта ведьма досадует на то, что меня помиловали, не спросив на то ее соизволения, да к тому же еще и немало озадачена.

— Хотелось бы мне узнать, что заставило Артиморуса так неожиданно переменить свое решение… Но, увы, никто не счел нужным поставить меня в известность, — она вздохнула. — Будь моя воля, ты бы быстро разговорилась, в подвалах Академии есть много приспособлений, развязывающих язык. Но ты теперь важная персона и я не имею теперь права поступить с тобой так, как ты того заслуживаешь… Сам Артиморус почему-то обратил внимание на тебя. Но это пока. Тебя сейчас отправят куда-то в захолустье, а проще говоря — спрячут, и ты наивно полагаешь, что это хороший исход.

Как не противно было сознавать, но в этом я была абсолютно согласна со Стеллой. Верить в то, что на этом все мои беды закончились, было бы крайне наивно.

— Служба у поместного чародея — не такой уж и подарок, — размышляла Стелла вслух. — Хотя, с другой стороны, кто мешает им впоследствии пристроить тебя в более теплое местечко, чтобы ты из благодарности не дергалась и с радостью исполняла все, что тебе скажут?.. Да, они понимают, что ты немного строптива, оттого и пытаются приручить тебя, да так, чтоб ты не заподозрила, насколько нужна им. Хитро…

И Стелла выжидающе уставилась на меня своими яркими, пустыми глазами.

Отлично! Теперь я поняла, чего она добивается. Своими откровениями она хотела просветить меня насчет истинных мотивов моих благодетелей, озлобить, настроить против них, чтобы разрушить весь замысел Каспара. Но она тоже обманулась во мне, объяснив мою покорность неведением… Нет, до чего же удобно быть ничтожеством в глазах чародеев! Все пытаются наперегонки использовать меня вслепую, полагая, что я не вижу дальше собственного носа, как и все, кому не повезло появиться на свет в знатной и богатой семье. А я пусть и не имею возможности противостоять им на равных, но хотя бы могу угадывать, в какой области пролегают их интересы. Выходит, Стелла и Каспар сейчас враждуют, все еще не примирившись после какой-то давней истории. А Артиморус пока на стороне Каспара, и оттого она не решается вредить моему шустрому крестному-самозванцу открыто… Нет, я не буду тебе подыгрывать, ведьма, и даже не потому, что на дух тебя не выношу. Просто боюсь запутаться во всем этом нагромождении обмана.

— Это вы про что, ваше сиятельство? — я напустила в голос такого непроходимого идиотизма, что Стеллу даже покорежило. — Крестный еле-еле упросил светлейшего господина Артиморуса, чтоб тот сжалился… И про матушку мою сказывал, и про батюшку — как померли они давным-давно и оставили меня одну на всем белом свете. Ох и намучился магистр Каспар, покудова убедил господина Артиморуса не отсылать меня в Армарику. Тот и кричал, и ногами топал — так мне крестный и сказал… Сама поверить не могу, что эдак все хорошо устроилось. Про какое такое теплое место ваша светлость изволит говорить? Неужто так тяжко у поместного мага в услужении?..

В конце концов, заморочить голову Стелле было не сложнее, чем магистру Каспару. Да что там! Куда проще! Если бы я прикинулась дурочкой в разговоре с ним, то он неизбежно бы меня изобличил, так как по какой-то причине верил в мой светлый ум. Ну или хотя бы в относительную разумность. А Стелла настолько презирала меня, что с радостью скушала весь этот бред, и даже нашла в нем подтверждение свое правоты. Ну, кто не любит польстить своей проницательности…

— Ладно, — она с сожалением посмотрела на меня. — Ты еще поймешь мои слова когда-нибудь… Но это не к спеху. Лучше послушай, что я скажу тебе теперь. Сейчас моя не взяла, с Артиморусом задираться дураков нет. Но когда шум немного стихнет… У меня есть кое-что про запас, хоть он и не придал этому значения.

И в ее руках вдруг появился свиток. Я пригляделась и по спине моей пробежала короткая дрожь. Это был мой контракт. На просвет были видны корявые буквы, нацарапанные моей рукой пять с половиной лет назад.

— Помнишь эту бумаженцию? — с улыбкой спросила меня она. — Ну конечно же, помнишь. Так вот. Может кое-кто и позабыл о ней, но силу свою она еще не утратила. И знаешь, что это значит? Знаешь, знаешь… Еще год ты принадлежишь Академии. И определять, где ты будешь отбывать свое наказание, полагается именно мне. Только что почтеннейший Артиморус Авильский поручил мне заняться этим важным вопросом, совершенно забыв, что у меня может быть личный интерес в отношении девицы, которую мне же и подсунули пять лет назад по непонятным, но очень интригующим причинам. Я уже подобрала тебе патрона и сделала это со всем старанием, — тут она многообещающе улыбнулась. — Ты будешь работать у поместного мага города Эсворда, магистра Виктредиса. Знаешь, где находится Эсворд?.. Жуткая глушь, поверь мне. Провинция в худшем понимании этого слова. И Виктредис тоже не подарок — я долго выбирала. Работать тебе придется очень много… Это не так легко, как ты думаешь, а тем временем Артиморус слегка позабудет о тебе, потому что у него и так хлопот хоть отбавляй — то отравить хотят, то зачаровать, то на взятке сэкономить… Вряд ли ты справишься со своим наказанием, я об этом позабочусь. А стоит тебе только шаг в сторону сделать, и ты вернешься ко мне под крылышко, и у меня хватит времени тебя расспросить как следует. Ты, должно быть, решила, что служба вне стен Академии означает свободу? Нет, дорогая моя. Я предупрежу эсвордского мага, и он будет следить за каждым твоим шагом, да так, что ты выть на луну будешь. Никто не собирается посвящать этого знахаря во все тонкости твоего дела — но я дам ему кое-какие рекомендации. Пусть он только найдет повод для недовольства!.. Как я буду этому рада! Ведь если он решит по какой-либо причине отказаться от твоих услуг — ты окажешься в Академии, не успев глазом моргнуть. Причем меня не заинтересует причина, поверь.

Я лихорадочно пыталась придумать, как надерзить ей в ответ, но, как назло, в голову ничего не приходило. И она довольно улыбнулась, поняв это, что вовсе было обидно.

— Если ты надеешься на помощь своего деятельного крестного, который всегда так вовремя появлялся на твоем жизненном пути, то зря. В ближайшее время его отправят в Даэль — некоторым в Изгарде он слишком мешает, да так, что во всем княжестве для него не найдется места. Слишком уж неуживчивая у него натура. А Артиморус, думаю, не воспротивится, если я впоследствии возьму тебя под свою опеку. Особенно, если будет думать, что это делается по доброте душевной, а я уж постараюсь его в этом убедить. Я не позволю Каспару водить меня за нос. Поняла? Одна ошибка с твоей стороны — и ты возвращаешься ко мне. А за год ты допустишь промах, в этом я уверена. Можешь, конечно, попробовать сбежать. Но тебя будет искать вся Лига. Думаю, что долго бегать у тебя в этом случае не получится…

— А если… — начала я, но Стелла меня оборвала:

— Любое "если" будет не в твою пользу. По какой бы причине твоя служба у поместного мага не прервалась бы, ты немедленно вернешься в Академию. Поверь мне, я смогу доставить тебя назад за считанные часы.

Я едва сдержалась, чтобы не вцепиться ведьме в ее пышные белокурые локоны. Вот как ловко она придумала разрешить эту чрезвычайно болезненную для меня ситуацию! Напрямую ей действовать не позволяло внимание Артиморуса, а вот выжидательная тактика вполне могла себя оправдать…Магистра Каспара — моего единственного защитника — ушлют подальше, а я буду полтора года барахтаться в опасной близости от ее цепких коготков…

Я не сомневалась, что Стелла говорит правду. Если Каспар уговорил Артиморуса спрятать меня в провинции, что стоит этой ведьме переубедить главу Лиги в отношении целесообразности этого плана, и вернуть меня в осиное гнездо, каковым представлялась мне Академия? Конечно, если она выкажет слишком живой интерес к моей персоне, это насторожит Артиморуса. Но если у нее будет причина, в виде жалобы моего хозяина или еще какой-нибудь ерунды, то мне никуда не деться. Провались оно все в преисподнюю!

А Стелла все улыбалась сытой улыбкой кошки, которая съела столько мышек, что очередная ей просто в глотку не лезет.

Да, смахивало на то, что дальнейшая жизнь моя усложнилась до невозможности.

И я ушла от мажордома Академии, едва волоча за собой ноги от слабости, которая охватила меня, едва я только сообразила, насколько беспомощна в данной ситуации. А ведь это было только начало…

Ночь мне довелось коротать в Музее, рядом с чучелом снежной кошки, на редкость пушистым и мягким, хоть и изрядно вонючим. Моя кровать уже была отдана другой адептке, и я смогла забрать лишь то, что не успела выбросить моя наследница: запасную рубаху (видимо, она приглянулась хозяйственной девице в качестве тряпки) да теплые носки и подходящий им по цвету шарф, что связала моя лучшая подруга, умершая в прошлую зиму от жестокой простуды. Все остальное добро — значки адепта, многочисленные амулеты, обереги, ворованные книги, поддельные документы, тетради, исписанные моим бисерным почерком, пробирки с толчеными нетопыриными суставами и жженой шерстью ехидны, а также многое, многое другое было изъято во время обыска и передано Трибуналу в качестве улик. Все мои труды пошли прахом.

С рассветом меня разбудил старый Фитцпарк, ничуть не удивившийся моему появлению в стенах Музея. За минувшие годы мне не раз доводилось заходить в гости к моему первому учителю, прячась от всяческих проверок и комиссий, которые то и дело тщетно пытались определить, сколько же на самом деле адептов обучается в Академии. Он немного попенял мне за непочтительное отношение к ценному экспонату, обратил мое внимание на то, что шерсть на боку зверя теперь вся взъерошена и потребует длительного расчесывания. Потом шморгнул носом, обнял и сказал:

— Удачи тебе, милая, и терпения! Все у тебя будет хорошо!

Я расцеловала старика в обе щеки, пожелала ему долгих лет жизни, а полчищам моли — безвременную гибель, и побрела к конюшне.

Господин Эвернети, кругленький, подвижный субъект, уже был готов отправляться в путь — в Умпадте его ждало какое-то неотложное дело. Увидев меня, он пробурчал что-то насчет засонь, которые и собственную смерть проспят, однако трогаться с места отчего-то не спешил.

Я оглянулась и поняла причину этого промедления: пустынный двор Академии пересекал магистр Каспар, направляясь явно в сторону конюшни. Двигался он довольно быстро, однако, весьма непредсказуемо, то и дело меняя направление с переменным успехом. Из этого я сделала вывод, что эту ночь он провел куда веселее, чем я.

Так как мне настоятельно требовалось решить с ним один важный вопрос, я немного пала духом. Похоже было, что разговор придется начинать очень издалека…

— Здравствуй, крестница! — радостно прокричал магистр мне на ухо, как только добрался до повозки господина Эвернети и облапил меня, выказав недюжинную силу, неизвестно где скрывающуюся в его худощавом теле.

Эвернети понял, что у столь сердечного разговора крестного с крестницей свидетелей быть не должно и, почтительно откланявшись, направился за каким-то забытым или придуманным документом к Стелле ван Хагевен.

Я перевела дух, с опаской глядя на расчувствовавшегося магистра, а тот отступил шаг назад и со всхлипом произнес:

— Совсем выросла! Уже невеста…

Я закатила глаза, попросив мысленно у Провидения выделить мне еще малую толику терпения, и выразительно произнесла:

— Прощайте, господин магистр! Я благодарна вам сверх всякой меры! Осмелюсь обратиться к вам с еще одной небольшой…

— Умница! — обрадовался магистр, не потрудившись дослушать, и снова полез обниматься.

— Право не стоит, — пропыхтела я, отбиваясь от назойливого крестного и пытаясь сообразить, как же направить разговор к волнующей меня теме.

— Я рад, так рад, что не ошибся в тебе! — заявил магистр, глядя куда-то в небеса. — Сегодня я всю ночь напролет отмечал свое возвращение и твое освобождение! И хоть меня снова отправляют к черту на кулички — это не испортило мне праздник.

— Вот и замечательно! — сказала я, тщетно выискивая взглядом господина Эвернети, но тот как сквозь землю провалился. Может при нем мне как-то удалось бы затронуть болезненный вопрос о…

— И между прочим, — многозначительно произнес магистр, подняв указательный палец, — я многое узнал про мою маленькую крестницу! Ты у меня, оказывается, редкая молодчина!

Я страдальчески вздохнула, уже начиная догадываться, что сейчас будет говорить магистр. На второй год своего лжеадептства я вошла во вкус и проявила некоторую склонность к разнузданным шалостям, как обычно называли мои подвиги пострадавшие преподаватели. Адепты же предпочитали именовать их "отличными шутками", благодаря чему я снискала уважение и почет в определенных кругах. Перечисление моих деяний было не столь долгим, однако заставило меня несколько помрачнеть, так как сейчас мне было не до гордости за свои прошлые заслуги.

— Да-а-а, что может быть лучше адептской жизни?.. — мечтательно изрек магистр, завершив восторгаться последней из моих пакостей, и его глаза заволокло туманом воспоминаний.

— Да, но видите ли…

Магистр с абсолютно пьяной улыбкой погрозил мне пальцем.

— Эх, молодежь… Вам бы все веселье да гнусности!.. Нечего смущаться — так оно и должно быть!.. Пойду я, наверное. Меня еще ждут, кстати говоря. Вон и Эвернети показался…Ну, счастливого тебе пути, крестница!

И снова я не успела увернуться. Смачно похрустев моими ребрами, магистр развернулся и по сложной кривой траектории двинулся куда-то в сторону Западного крыла.

— Э-э-эй! — неуверенно окликнула я его, как только отдышалась, но магистр и ухом не повел. — Магистр Каспар! Уважаемый! Стойте!

Но чародей уверенно обогнул стог рядом с конюшней, врезавшись при этом в карету Стеллы ван Хагевен, мимоходом проклял ее, отчего обе оси с треском подломились, и скрылся из виду.

— Да что же это такое! — в сердцах выкрикнула я. — За какие шиши мне теперь добираться до этого вашего Эсворда? У меня ж все деньги конфисковали!..

Но ответом мне была тишина и фырканье лошадей. В пылу составления хитроумных интриг, где я играла неизвестную и крайне пассивную роль, никто из великих и мудрых магов даже не задумался, что интересующий их объект рискует подохнуть с голоду по дороге, и даже запасных ботинок не имеет!..

— Вот паскудство! — рявкнула я и топнула ногой.

Господин Эвернети торопливо взобрался на козлы и прикрикнул на меня:

— А ну, быстренько в повозку! И так полдня потеряли!

Хотя это было явным преувеличением, я покорно взобралась наверх и со вздохами принялась устраиваться поудобнее. Сиденье было явно родом из пыточной.

Господин Эвернети щелкнул вожжами, и мы тронулись.

Глава 8,

в которой описываются природа и обычаи эпфельреддского захолустья, с которыми довелось познакомиться Каррен во время ее путешествия

Чем значительнее я удалялась от Изгарда, тем более странные ощущения меня посещали. Места, по которым мне довелось ехать, каждой мелочью напоминали мне Артанд, воспоминания о котором уже успели сгладиться и подернуться мутной пеленой. Я уж и забыла, каково это — дышать воздухом, не отравленным городским зловонием… И небо здесь казалось выше и чище, нежели изгардское, почерневшее от копоти и дыма тысяч печных труб; и солнце, изредка показывающееся из-за облаков, было ярче и теплее. Глупое мое сердце забывало, что вовсе не по своей воле я отправилась в этот путь, начинало биться сильнее и чаще, словно подгоняемое неясным предчувствием. Я злилась сама на себя, заставляла думать здраво, без этой небесно-солнечной чуши, однако снова и снова вдыхала свежий весенний воздух, пробовала на вкус запахи талой воды, клейких березовых почек, оживающей тысячами травинок земли…

А весна, словно почуяв, что больше у нее нет достойных соперниц, все выше поднимала голову, и, уверившись в незыблемости своего права на власть, увенчивала каждый пригорок первыми цветами, словно награждая за поспешность, с которой тот освободился от снега. И вдруг, из этих маленьких белых анемон, из нежно-зеленых листочков на придорожных кустах, из журчания ручьев под копытами лошадей соткалась мысль, настолько ясная и простая, что было странно — как же я раньше этого не поняла? Наверняка городской чадный воздух затуманил мне голову! Иначе бы я не смогла прожить столько лет без дома и семьи в отравленной ядовитыми испарениями атмосфере Академии, выдавая себя за адептку и постоянно страшась разоблачения. Подумать только, и я еще огорчалась, когда меня изгнали из этого тесного, душного мирка, где мне довелось узнать самое горькое предательство в своей жизни!

Я улыбнулась и сказала сама себе:

— Я никогда не вернусь в Академию! Стелле не добраться до меня!

И тут же поморщилась. Все-таки это было слишком. Не хватало только припасть к дорожной грязи и зарыдать. Что-то со мной творилось странное. Наверное, с голоду.

Начну-ка я заново.

Итак, весна с зимой пусть разбираются сами, цветочки пусть произрастают, а небеса — голубеют. Все предыдущее славословие можно было свести к краткому выводу: не успела я выехать из Изгарда, как мне в голову пришла мысль, что возвращаться туда нельзя ни в коем случае. Нет, свое наказание я собиралась отбыть от первого дня и до последнего. К чему мне к "несанкционированной манипуляции магическими формулами" добавлять еще и "уклонение от наказания путем бегства"? Да и Стелла мне все разъяснила как нельзя подробнее. А вот после истечения срока приговора следовало попытаться выторговать у магистра Каспара что-нибудь поприличнее, нежели фартук служанки. Да что там! Может быть, до той поры все переменится, и обо мне забудут за ненадобностью! И наконец-то я сама смогу принимать решения и распоряжаться своей жизнью, так, как мне хочется.

"Только без денег у меня ничегошеньки не получится", — напомнила я себе, с усилием возвращаясь к действительности. "У меня нет ни дома, ни земли, ни наследства, ни лошади — только прорва родственников, которые и знать меня не желают".

Просто шататься по миру мне не слишком хотелось — в первый день моего странствия я уже простудилась, и из носу непрерывно текло, что слегка умаляло патетику ситуации. Надо было составить какой-то план действий, включающий мало-мальски комфортное существование, как итог.

В Умпадте меня высадили из повозки и попрощались — дальше господин Эвернети ехал на юг, в Эрбстфельд и наши с ним пути расходились. Не скажу, что я была рада этому, но и особой тревоги не ощущала. Дорога дальше шла оживленная и нечисть к ней опасалась приближаться. Значит, скорее всего, съесть меня не должны. Чего же мне бояться — ограбления, что ли?.. Смешно.

С такими мыслями я и брела по дороге, с тревогой поглядывая на небо. Там собирались сизые, свинцовые тучи, готовые вот-вот пролиться холодным и частым ливнем. Воды в них было столько, что они даже двигались медленно и тяжело, несмотря на разгулявшийся ветер.

К счастью, спустя полчаса, когда я уже промокла насквозь, меня обогнал почтовый дилижанс. Я со вздохом отдала свои последние деньги кучеру и забралась внутрь.

К несчастью, спустя еще полчаса дилижанс увяз в луже и мы с кучером его долго выталкивали. Грязь в этой местности отличалась потрясающей вязкостью, и когда проклятая колымага наконец была вытолкнута, меня уже покрывал равномерный ее слой. На дилижансе я добралась до Гройдта и там была вынуждена обменять на еду свою запасную рубаху. Помыться мне удалось совершенно бесплатно, дождевой водой, так как чердак, где я заночевала, существенно протекал.

Без денег, с украденной связкой таранки, которая источала подозрительный запашок, ранним утром я вышла из Гройдта в направлении Эсворда, понимая, что путешествие мое немного затянется. Дождь все продолжался, и все приметы указывали на то, что он будет идти еще дней пять.

После полудня меня, вконец продрогшую и замерзшую, подобрали ваганты — люди безусловно щедрые, но при этом едва ли не более бедные, чем я, так что щедрость их имела теоретический характер. Но у них была крытая повозка, неприятно напомнившая мне о моих детских годах, и дохлый мерин, тянущий эту повозку. С ними я добралась до деревни Великие Комарищи, где обрела ночлег в виде полуразваленного сеновала. Утром я обнаружила, что связка тарани пропала вместе с вагантами, повозкой и мерином.

Тщетно я шаталась по деревне в поисках чего-либо съестного. Припасы на зиму крестьяне уже съели и положили зубы на полку. Я была изгнана из деревни с позором и неутоленным чувством голода.

Чувствуя, как мой желудок исполняет какие-то сложные акробатические этюды, я брела под дождем по раскисшей дороге. Вера в хороших и добрых людей во мне почти скончалась, когда я встретила бродячих монахов. После этой встречи вера умерла окончательно.

В следующей деревне, Новых Оспинах, мне повезло больше. Почти целую куртку мне удалось поменять на почти съедобный кусок сыра и буханку черствого хлеба у весьма прижимистой старухи, которая напоследок попыталась навести на меня порчу. Порчу я отвела, что позволило старухе тут же обвинить меня в колдовстве и призвать односельчан немедля устроить мне сожжение на костре. Односельчане не поддались на бабкины уговоры, мотивируя это тем, что в такой дождь сжигать ведьм несподручно, а вот если бы было солнышко, то они б не поленились и устроили бы два костра — и для меня, и для голосистой бабки, которая, по-видимому, уже надоела всем хуже горькой редьки. На том бабка быстро успокоилась, хотя ее коварные планы выдавал недобрый прищур. Следующие три дня она явно собиралась потратить на порчу всех своих соседей с хозяйством вместе.

Понимая, что без куртки в такую погоду мне долго не протянуть, я напоследок стянула у этой славной старушки лоскутное одеяло, что было не так-то просто.

Благословите, боги, Новые Оспины!

Так, замотавшись в пестроцветное одеяло и грызя гранитный хлеб, я добрела до постоялого двора в Прямых Мышках, где смогла украсть куртку, ничуть не хуже (и не лучше) моей прежней. Это вернуло мне веру в богов — милостивых, но несколько невнимательных к бедам своих чад. В хороших людей я поверить уже не могла. Все бы было просто чудно, если бы мне не пришла в голову мысль еще раз испытать судьбу и покуситься на курицу, которая бродила по двору. Тут удача меня покинула, и я едва не переломала себе все кости, преодолевая забор за забором.

К вечеру я добралась до Сомартена — более-менее приличного городка. Там я чудно переночевала в конюшне при таверне, куда меня пустил сердобольный конюх, который даже поделился со мной ужином. Правда, ближе к полуночи, оказалось, что насчет меня у него были довольно смелые планы, но тут он не угадал.

Зря он оставил у стены вилы.

Утром, в виде компенсации за моральный ущерб, я забрала с собой кусок ветчины, которым конюх собирался позавтракать, и ослабила узел на вожжах, надежно обездвиживающих этого сладострастного, но недальновидного субъекта.

Жизнь вне стен Академии начинала меня угнетать своим разнообразием и непредсказуемостью.

Не успели трубы Сомартена скрыться за горизонтом, а ветчина — улечься в желудке, как меня обогнала телега. Правивший нею крестьянин без особых уговоров согласился подвезти меня до самого Эсворда. Казалось, Провидение смилостивилось надо мной.

Если бы знать — надолго ли?

— А вона и ратуша наша виднеется! — махнул рукой мой случайный попутчик.

Я всмотрелась в затянутый сизой пеленой дождя горизонт и с досадой подумала, что ничего, кроме деревьев и неба там нет, как и не было с самого утра. Но крестьянин повеселел, даже что-то принялся напевать себе под нос, и прикрикнул на свою лошаденку, которая тоже была не в восторге от погоды и оттого еле плелась.

Уже четвертый день я странствовала и оттого пребывала в отвратительном настроении. Еще с той поры, когда моя семья тряслась в повозках через три королевства, я ненавидела дорогу. От разговоров про зов неведомых земель и новые горизонты меня попросту тошнило. Третье утро я умывалась из фляжки, не меняла грязную рубаху и питалась черт знает чем, искренне надеясь после каждой своей трапезы, что мой желудок все-таки не взбунтуется и не заставит меня изучить каждый куст при дороге. Нет, путешествия — это ужасная вещь!.. Только вконец опустившиеся бродяги могут находить удовольствие от такого времяпрепровождения!

— А где именно вы заметили признаки ратуши? — деликатно спросила я, хотя вряд ли у меня таким образом получилось как следует замаскировать ехидство.

— Да вон же! — безо всякой обиды отозвался мужик. — Видишь сосну кривую?

— Ну, — согласилась я.

Не увидеть сосну мог только слепой. Вокруг нас, сколько хватало глазу тянулся сосновый лес, причем каждое третье дерево было кривым, а все остальные — скособоченными.

— А рядом с сосной — такая себе сухостоина?

В усохших деревьях тут тоже недостатка не было, но я все-таки поняла, что же имеет в виду мой собеседник. Действительно, та сосна была кривее остальных. Я бы даже сказала, что по сравнению с ней все остальное тянуло на корабельный лес.

— А между ими, — продолжал развивать свою мысль мужик, — такая черточка и вроде как с нашлепкой сверху. Энто шпиль ратушный. Еще чуток проедем, и флюгер увидишь…

Я разглядела за пеленой дождя черточку с нашлепкой и приуныла. Выходило, что ехать нам еще придется дотемна. А я уж надеялась, что скоро прибуду в город…

Под дождем каждая минута тянулась бесконечно. Холодные капли стекали с моих волос за шиворот и медленно ползли по спине. С кончика носа тоже беспрестанно капало. Одежда моя давно уж промокла насквозь, прилипла к телу и от каждого резкого порыва ветра меня бил озноб. Если бы в моей куртке было чуть меньше прорех!..

Если бы у меня была шляпа…

Если бы я ехала в карете…

Тут я поняла, что надо отвлечься. От одной мысли, что в такую погоду можно сидеть в сухости и тепле, укутавшись в меха, у меня даже зубы заклацали. Чтобы на время забыть о своем промокшем и продрогшем состоянии человеку обычно требуется либо поесть, либо поговорить. Однако от раздумий о еде мне тоже следовало отвлечься, потому как в моем желудке царила та самая абсолютная пустота, которая, по уверениям физиков Академии, просто не существует в природе. Точно такая же пустота находилась и внутри моего кошелька, так что положение с едой вряд ли могло каким-то образом улучшиться.

— А скажите, почтенный, — со вздохом спросила я у мужика, которому, казалось, до дождя и холода не было никакого дела. — Велик ли Эсворд? Что за люди там проживают? Какие ремесла в почете?

Мужик обрадовался моей инициативе. Видимо ему тоже приходилось несладко, только вот на его изрытом ранними морщинами, грубом лице сложно было заметить признаки каких-либо эмоций.

— Да Эсворд наш не велик, не мал, — начал он свой рассказ. — Городок тихий, мирный. Народу скока живет в ём — это конечно вопрос… Так сразу и не сосчитаишь… Вот вы сами откудова будете?

— Из Артанда, — сказалось само по себе.

Вот что со мной делалось!.. Спросили бы у меня то же самое пять дней тому назад, я бы безо всякого промедления ответила "Из Изгарда"!..

— О! — обрадовался мужик. — Вот как в Артанде людей, так и у нас. Ну может чуток поменьше. Народ у нас спокойный, без дури в голове. Вот когда война последняя случилась, почти никто из наших туды и не пошел. Все в партизаны подались. Оно и ясно. День в лесу посидишь в кумпании, вечером домой придешь, а там ужо и супы-каши наварены. Поел, на дитев поглядел — и снова в лес. Не успели и в дурака наиграться, как война и закончилась. Потому как не таковские мы, как энти каллесвордские иль эрбстфельдские, чтобы в каждую драку лезть. Мы сурьезней и обстоятельней будем… А ремесла у нас разные имеются. Ну ювелиров каких или рудокопов у нас не сыщещь, конешно. Нет у нас ни золота, ни других полезных ископаемых. Худая у нас землица. Еле на прокорм хватает. Зато пушного зверя у нас — хоть завались. И соболя, и куницы, и лисы… Распоследний оборванец волчью шубу тута справит. Гончаров у нас много, потому как глина хорошая, вязкая, хрен и отстираешь ежели вляпаешься…Холстина у нас неважная, конешно, ну да это полбеды. Зато рыба-тарань отменная, такой и в столице не пробовали! Мыловарня есть, правда не шибко большая. Кожевников целая улица. Ох и злющие же они, когда выпьют! А выпивают чуть ли не каждый день. Ага, чуть не запамятовал! Самогон у нас под стать тарани, это без сомнения…

Я слушала его вполуха, ожидая, когда речь пойдет о маге, но так и не дождалась. Видимо, он был куда менее значим в глазах местных жителей, нежели госпожа Техьерд, которая "добавляет в самогон какую-то траву, отчего горение получается нешутошное". Это могло свидетельствовать о двух обстоятельствах: либо в этих местах водилось мало нечисти, либо же маг был халтурщиком.

Я еще раз посмотрела на вековой лес, в могучих ветвях которого шумел ветер, роняя на раскисшую землю крупные холодные капли дождя. Старые сосны стремительно уходили вверх, и когда я запрокинула голову, чтобы увидеть их вершины, то у меня потемнело в глазах от головокружения.

Мне было хорошо известно, что этот лес называется Эсв и занимает большую часть Эпфельредда, клином врезается в западные пределы Эзрингена и глубоко вдается в Аале. Все люди, живущие рядом с лесом, знают, что в Эсве творится черт знает что, и ничего с этим не поделаешь. Никто не удивлялся, если на лесной дороге вдруг пропадал целый купеческий обоз или вдруг на месте деревеньки, которую все знали, по весне находили затягивающуюся молодой порослью проплешину. Про такие случаи избегали рассказывать на ночь или чересчур громко, однако все о них слышали. Одного только взгляда в густую темноту чащи мне хватило, чтобы воскресить в памяти все те запреты, которые вбили мне в голову в детстве.

Не ходить в одиночестве. Не сворачивать с дороги. Не спускаться в овраги. Не разговаривать с незнакомыми людьми, появившимися из чащи.

Это были очень умные запреты, вырабатываемые на протяжении многих поколений, как платный довесок к инстинкту самосохранения. Полезность их подтверждалась многажды. Мало кто мог похвастаться тем, что в одиночку пошел в лес, свернул с дороги, спустился в овраг и там встретил незнакомца. При этом я вовсе не утверждаю, что таких случаев не было. Почему же. Их было много, куда больше чем хотелось бы. Но вот только, повторюсь, никто уже о них от первого лица рассказать не мог.

…Это был очень, очень старый лес. И я готова была поспорить, что уж тут всякой нечисти хватило бы на десять магов, не то что на одного. Но все свои умозаключения я старалась проверять.

— А как у вас здесь с нечистью дело обстоит? — ловко вклинилась я в секундную паузу в рассказе своего собеседника.

Тот настолько увлекся, рассказывая о разведении пиявок, которое также являлось важнейшим местным промыслом, что растерянно примолк. Правда, ненадолго. Своим вопросом я дала повод затронуть куда более благодатную тему, чем пиявководство.

Спустя некоторое время я уже сожалела о том, что не удовлетворилась своими логическими выводами. Мне торжественно было поведано, что монстры и чудовища бесчисленными стадами ходят вокруг Эсворда, вытаптывая посевы и оскверняя колодцы, абсолютно презрев и светскую власть, и духовную. Ни в один бестиарий не влезло бы столько леденящих душу описаний разнообразных чудовищ. Количество жертв вурдалаков и вовсе не подлежало осмыслению. Боюсь, что даже всего населения Изгарда хватило бы ненасытным чудовищам на три месяца — не больше. Судя по этому рассказу, за последние двадцать лет ни один эсвордец не умер своей смертью. Бедных людей без конца и краю топили русалки, загрызали оборотни, потрошили упыри, а сонмища призраков доводили невинных девиц и юношей до массовых самоубийств, словно состязаясь между собой в кровожадности. Рассказчик с такой прочувствованной гордостью живописал очередное пожрание несчастного монстром, что невольно хотелось спросить: скольких он загрыз лично, а скольких заманил в пасть волкодлакам?..

— А чародея у вас тут нет? — снова изящно ввернула я вопрос, сбив его с мысли.

— Чародея… — протянул мой собеседник, при этом скроив такую рожу, что сразу становилось ясно: местного мага не уважают.

— Ну да, — бесхитростно сказала я. — Чародей должен защищать город от монстров.

— Может где-то и должон, а у нас свой порядок, — с ехидцей произнес крестьянин. — У нас на кого чудищ напал, тот от его сам и защищается… Нашему-то чародею шибко не нравится чародействовать. Вот он и сворачивает все на других, кто рядом проходил, да не сообразил откреститься. Чуть что — "энто не по моей части!" Он и в городе не часто показывается, а уж к нам, в деревню пособить, и вовсе не дозовешься. Пусть нас упырюги поедом едят — он и в ус не дует! Лишнюю версту проехать не желает, мол, это там волки бешеные либо мыши крупные завелись, вот и съели старого Снипкинда прямо у порога!.. Бабы с реки со стирки возвращаются, криком кричат: "Русалка Марту под корягу затащила!", а он — "Какая вам русалка?! Ее судорога взяла, вот и потонула." Ежели кто с покосов не возвратился, так энто обязательно грабители лесные постарались… Какие ж тут у нас грабители? Кто в энтом лесу по доброй воле жить станет? Это при столицах может и сидит кто в кустах, а у нас от дороги отойди и все, пиши пропало…

— А что люди говорят?

— Люди… — горько вздохнул он и сплюнул в грязь. — Люди говорят: "На кой ляд нам энтот колдун бестолковый?" Да только кто ж их слушать будет, людей-то… Бургомистер наш чародея жалует, в дом к себе допускает. Боится, чтоб Лига энта чародейская не взъелась на него за неуважение к магу. Небось, слыхали, как это кодлище друг за друга держится? Сами меж собой, как собаки грызутся. А стоит только постороннему человеку сказать, мол, чернокнижники, какая от их польза, так и все — нет человека.

Я кивала головой, соглашаясь с крестьянином. В его словах была своя сермяжная правда. Действительно, чародеи, редко ладящие между собой, проявляли редкостное единодушие, когда надо было защитить честь мантии от злобной клеветы извне.

Но в данном случае нерадивый маг находился в невыгодной позиции. Я слишком долго варилась в котле чародейского сообщества, чтобы не знать: поместный маг очень зависим от своего города.

Согласно давней традиции Лига вручала бургомистру города небольшое зеркальце, которое связывает город и Совет Лиги за спиной поместного чародея. Слишком часты в прошлом были случаи, когда поместному магу хотелось получить больше власти, нежели это было предписано уставом. Но многомудрые магистры из Совета решили эту проблему. Как только бургомистру переставало нравиться поведение мага, он тут же оповещал о своем недовольстве Лигу. Провинившегося чародея немедленно отстраняли от дел и немедленно присылали комиссию, которая разбиралась в отношениях между магом и бургомистром.

Случалось, конечно, и такое, что бургомистры вступали в сговор с магами, пытаясь упрочнить свое положение и немного возвысить его, но на этот случай в городе имелось еще одно зеркальце. Никто, кроме главы Лиги, Артиморуса Авильского, не знал, кто же является доверенным человеком Лиги в городе. И самых запутанных случаях именно этот человек выступал в роли главного свидетеля.

Эта парадоксальная схема, как ни странно, довольно успешно действовала уже лет сто пятьдесят.

Но я не стала рассказывать про такие тонкости моему случайному спутнику, и в результате разговор свернул на отвратительную погоду, которая стояла в этих краях уж три седмицы. Под аккомпанемент непрерывно моросящего дождя мы въехали в город Эсворд. К тому времени уже начинало темнеть.

Городок живо напомнил мне виденный единожды Артанд. Узкие извилистые улицы, кое-где мощенные, а кое-где и полностью затопленные непроходимой грязью. Из-за дождя все казалось серым и унылым и совершенно безрадостным. Из-под колес телеги хлюпала вода, лошадь то и дело вздыхала, заставляя меня заподозрить ее в разумности. Я рассматривала покосившиеся заборы, за которыми мокли грядки с укропом и луком, стайки мокрых взъерошенных кур, которые с печальным упорством бродили по дороге и рылись в кучах отбросов, продрогших горожан в широкополых шляпах, и чувствовала, как меня охватывает тоска, перемешанная со щемящими воспоминаниями из детства.

Постепенно деревянные одноэтажные дома сменились каменными особняками, грядки и кусты смородины пропали, а дорога стала куда ровнее. Я поняла, что мы въехали в центр и скоро моим глазам предстанет городская площадь.

Но нет — мой возница заворотил кобылу в какой-то переулок, немного попетлял по улицам и выехал к рынку. Я осмотрела сердитых толстых торговок, перед которыми стояли нераспроданные крынки и кувшины — всего-то несколько штук — и решила, что дела в этом городке идут хорошо.

— Ну, вота мы и прибыли! — довольно сообщил мне мой спутник. — Куда, барышня, вам теперь надобно? Вы ж не местная, поспрошайте лучше…

Я поблагодарила его от всей души и слезла с телеги. Торговки сразу опознали во мне самого обычного нищеброда, и с недоверием смотрели, как я приближаюсь к их товару, готовые защищать его грудью от моих посягательств.

Я подошла к крайней, в белом чепце, и вежливо поинтересовалась, как мне найти дом поместного чародея, после чего подозрительность теток усилилась многократно. Мне растолковали в подробностях, как туда добраться, и проводили буравящими взглядами. Уходя я слышала, как они переговариваются:

— Девка да в портах! Стыдобищща! Никак последние времена настали!

— А косы-то острижены! Знать попадалась да не раз!

— Глаз недобрый, выговор ненашенский! "Извините" да "прошу прощения"! Не, это издалека к нам эдакая беда пришла…

Я вздохнула. Именно это я и ожидала услышать.

Глава 9,

где рассказывается о доме поместного чародея, а также — о его хозяине и новой службе Каррен

…Дом эсвордского чародея располагался за городской стеной, как того требуют мудрые традиции, согласно которым маги должны жить подальше от честных людей в силу особенностей своего характера и во имя спокойствия местных жителей.

Едва я успела выйти из города, как ворота затворили на ночь. Засов глухо лязгнул. Мне в этом звуке послышался сердитый окрик: "И не возвращайся!" Слева от меня светились огоньки — должно быть какое-то поселение прилепилось к городу. Мне пришло в голову, что, возможно, придется просить там ночлега. Не скажу, что такая возможность меня порадовала.

Я принялась всматриваться в быстро густеющую, дождливую темноту и, наконец, заметила вдали светящееся окно, едва заметное за густыми ветвями голых деревьев. Наверняка, это и было обиталище чародея, которое как мне объяснили торговки, стояло на Укосном холме, что над рекой Липоной. Идти до него было не очень далеко, но я так устала и продрогла, что едва переступала с ноги на ногу.

Жалобно хныча себе под нос и стуча зубами, я приплелась к дому поместного мага Эсворда, по дороге угодив пару раз в канаву и окончательно пав духом. Дом был очень старым — бревенчатым, двухэтажным, с узкой, двускатной крышей, крытой дранкой, точь-в-точь усадьба моего дества. Обширное подворье окружал высокий деревянный забор, в котором тут и там зияли прорехи. Калитка была легкомысленно открыта и я вошла во двор, очутившись в старом, заброшенном яблоневом саду, едва различимом в темноте.

Взойдя по скрипучим широким ступеням порога на крыльцо, я постучала в дверь. От холода и голода меня била крупная дрожь, и каждая секунда казалась вечностью. Именно поэтому, не дождавшись никакого ответа, я толкнула дверь, оказавшуюся незапертой, и вошла в дом.

Первое, что я заметила — это запах. В нос мне ударила едкая вонь каких-то зелий. В гостиной, где я очутилась, тускло светилась всего одна лампа, освещающая невиданные горы хлама повсюду, покрытые пылью. Столы, полочки, подоконники, кресла и диван были скрыты под горами всякой всячины, которая, похоже, лежала так годами. Было холодно. В камине, который я с трудом разглядела, не светился ни один уголек.

Я сделала пару неуверенных шагов вперед, стараясь не наступать на разбросанные по полу вещи.

"Маг, должно быть, тут давно не живет" — подумалось мне. Наверняка он перебрался в город, а этот дом забросил, торговки что-то напутали.

— Какого лешего ты приперся на ночь глядя, дохляк?!! — раздался вдруг скрипучий, унылый голос и куча тряпья на диване зашевелилась.

Я отпрянула, едва не взвизгнув.

Хозяин дома, между тем, сварливо продолжал:

— Я же сказал, что вечером приходить ко мне бесполезно, что бы там у вас не случилось. Ослы дохли, дохнут и будут дохнуть до скончания времен, равно как и козы, так что проваливай, мальчишка! И завтра тоже можешь не приходить — я болен.

Магистр Виктредис — а я сразу уверилась, что это был он — оказался худым, лысеющим субъектом неопределенного возраста, с длинным, немного оплывшим лицом, покрытым пучковатой щетиной. Он сидел на диване, укутавшись в какой-то замызганный плед, и не было ничего удивительного в том, что я его сразу не заметила — он полностью сливался с окружающим его беспорядком. Сейчас его глубоко посаженные глазки гневно сверкали, и лишь это выдавало в нем живого человека, а не старую, пыльную рухлядь. Даже в тусклом свете лампы было заметно, что его лицо землистого оттенка, как это бывает у людей, махнувших рукой на свою жизнь и здоровое питание.

— Я прибыла из Изгарда к магистру Виктредису, — сказала я, попытавшись вложить в эти слова хотя бы оттенок некотрого чувства собственного достоинства, порядком подпорченного путешествием.

Лицо магистра приобрело несколько недоуменное выражение, поэтому я торопливо продолжила:

— По распоряжению Трибунала Лиги Чародеев я должна поступить в услужение к поместному магу города Эсворда. Меня зовут Каррен Глимминс и…

— Чума на Лигу и ее Трибунал, — устало, но злобно пробурчал магистр, выражение лица которого сменилось за то время, что я говорила, и теперь он выглядел весьма разочарованным. — Чума, холера и прочая зараза. Пять лет я подавал прошения, чтобы мне выделили помощника. Теперь же они прислали никчемную служанку, которую я и просить у них не собирался…

Я решила не принимать близко к сердцу последние слова, куда больше меня волновало другое.

— Вас должна была предупредить о моем прибытии госпожа Стелла ван Хагевен, — с некотрой тревогой произнесла я вопросительным тоном.

Виктредис скривился и пробормотал себе под нос что-то вроде: "Посмотрел бы, как у нее это получилось", из чего я сделала вывод, что волшебное зеркало, которое поместному магу надлежало держать при себе и днем, и ночью, давно погребено под завалами всяческой рухляди.

— Я должна буду служить вам до истечения своего срока контракта с Академией, то есть до средины следующего лета, — самые гнусные подозрения охватили меня, и следующие слова магистра убедили меня в том, что догадки мои, к сожалению, верны.

— Мне не нужна служанка! — заявил Виктредис, с кряхтением поднимаясь с дивана. — Завтра я свяжусь с Лигой и сообщу им, что произошла ошибка. Ошибка из-за дрянных, поганых халтурщиков, перебирающих бумажки и получающих за это баснословные деньги. Чертовы крючкотворы! Даже не читают прошения! На кой черт мне служанка, если мне нужен помощник?!! Дел невпроворот! Эти неблагодарные эсвордцы решили меня в могилу загнать! Как будто того, что я живу в этом паскудном болоте уже который год, мне недостаточно!..

— Но как же… — растерянно начала я, понимая, что мне, скорее всего, предстоит завтра же возвращаться в Изгард.

— Треклятые столичные выскочки! — скрипел Виктредис, копошась в своем пледе. — Сидят в своих дворцах, не зная, как скоротать время от завтрака до обеда и плевать хотели на тех, кому повезло меньше! Меня загнали в эту глушь, где коров больше, чем людей, и я должен до остатка своих дней влачить жалкое существование, в то время как они сорят деньгами направо и налево, несмотря на то, что я три года кряду был третьим по успеваемости на факультете!.. Теперь же я живу в этом убожестве, а они даже не обращают внимание на мои слезные прошения, ведь кому какое дело до того, что я выбиваюсь из сил, служа этому захолустному мерзкому городу! Провалитесь вы в Lohhar'ag к своим родовитым предкам — таким же паршивым богатеям!..

Не прекращая проклинать и честить по матушке столичных магов, которых, видимо, он считал своими кровными врагами и виновниками всех несчастий, Виктредис поднялся по темной лестнице куда-то наверх, и вскоре отзвуки его голоса затихли. Хлопнула дверь — должно быть, маг отправился спать. Я провела его беспомощным взглядом.

Стелла могла торжествовать. Моя служба окончилась, не успев начаться. Я шмыгнула носом и присела на диван, забыв о том, что промокла до нитки и напрочь испорчу и без того порядком испоганенную обивку. В голове у меня пронесся целый шквал разрозненых мыслей, главной из которых была та, где меня по приказу мажордома волокут в подвалы Академии, а я тщетно и искренне ору, что ничего не знаю.

Виктредис считал, что ему не нужна служанка. Нужно было его переубедить.

Я окинула взглядом гостиную и вздохнула. Здесь было очень много работы, которую следовао выполнить так, чтобы Виктредис изменил ход своих рассуждений в корне.

И я, приказав себе забыть об усталости, голоде и сне, отправилась на поиски веника и половой тряпки. Эта ночь обещала быть очень долгой.

Несмотря на то, что я прилегла отдохнуть лишь под утро, голод вскоре разбудил меня. Одежда все еще была сырой, и я чувстовала себя несчастнейшим человеком в мире — руки саднили от того, что я всю ночь напролет терла тряпкой полы, а спину ломило от того, что я перетаскала бесчисленное количество ведер с грязной водой.

Открыв глаза, я тут же увидела магистра Виктредиса, который в лучах утреннего солнца выглядел еще более паршиво, чем мне показалось при знакомстве. Казалось, будто все хвори разом одолели его и сейчас он доживает свои последние часы. Его кислое лицо свидетельстовало, что в борьбе за звание самого несчастного человека в мире он не потерпит соперников.

Магистр медленно обводил взглядом гостиную, которая теперь сияла чистотой. То ли его лицо разучилось выражать радость, то ли Виктредису прибранный мной хлам был дорог как пямять и я серьезно просчиталась.

На столе лежало волшебное зеркало, найденное мной под комодом в весьма плачевном состоянии — в доме чародея в изобилии водились мыши с отменным пищеварением. Сейчас оно блестело, как новое, и пускало солнечные зайчики на потолок, более не затянутый паутиной.

Поместный маг подошел к окну, сквозь котрое теперь можно было видеть сад и яркое весеннее небо, наконец-то выглянувшее из-за туч. Полы его засаленного халата волочились по чисто вымытому полу.

С обреченным видом маг некотрое время смотрел вдаль, затем прошел к дверям, которые вели на кухню и заглянул еще и туда. Вновь его выражение лица не изменилось ни на йоту, несмотря на то, что его непременно должен был ослепить сияющий чайник.

Наконец, со вздохом, Виктредис подошел к столу, взял зеркало и направился к двери, за которой находился его кабинет, насколько я смогла понять во время уборки.

Я, вновь забыв и про сон, и про голод, вскочила с дивана, и ринулась к дверям. Там, приложив ухо к замочной скважине, я замерла, стараясь даже не дышать.

Виктредис со смертной тоской в голосе пробормотал слова заклинания, после чего я услышала знакомый до боли гадкий голосок Озрика, вслед за которым раздался не менее гадкий голос Стеллы ван Хагевен, немало рассерженной тем, что поместный маг не отвечал ей все то время, что она пыталась с ним связаться.

Однако, уныние и ненависть к чародеям высших кругов, которые демонстрировал Виктредис, оказались не столь бесполезными чувствами, коими раньше я их считала. По крайней мере, они позволяли поместному магу безо всяких последствий перенести ту дозу яда, что вложила в свои слова Стелла.

— Я исполнял свои должностные обязанности, денно и нощно спасая поселян от чудовищных бедствий, и не мог отвлекаться, — вот и все, что ответил на ее тираду Виктредис все с тем же унылым равнодушием, способным поразить многих значительных чародеев, ощутивших предательскую слабость в коленях под гневным взором белокурой ведьмы. Я про себя отметила, что кое-чему у него можно поучиться, так как Стелла смогла разве что возмущенно фыркнуть в ответ.

— Ладно, перейдем к делу, — раздраженно произнесла она, когда стало ясно, что и фырканье Виктредиса нимало не впечатлило. — Девица, которую я к вам направила, выполняя распоряжение Трибунала, весьма неблагонадежна. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что вас с ней ждет немало хлопот. Она дерзка, ленива и бестолкова. Если бы не ходатайство одного влиятельного мага, принимающего участие в ее судьбе, ее бы ожидала Армарика, что было бы куда лучшим исходом. Но я не настолько безответственна, чтобы бездумно выполняя приказы Трибунала, навлечь неприятности на своего собрата по ремеслу…

Насколько я смогла узнать Виктредиса за те несколько минут, что мы беседовали, последнюю фразу она сказала зря. В который раз я убедилась, как часто вышестоящие ошибаются, недооценивая ненависть и умственные способности нижестоящих — или переоценивая свои собственные.

— …и настоятельно советую вам отправить эту девицу обратно в Академию при первой же возможности.

Тут моё сердце заколотилось как бешеное, ведь самым вероятным ответом на это предложение должно было стать горячее согласие магистра Виктредиса. Но магистр столь же безразличным и нудным голосом произнес:

— Я и так прождал несколько лет, пока мое прошение о служанке было удовлетворено.

— Вы слишком легкомысленны, магистр, — начала Стелла, вновь позволив ноткам раздражения появиться в своем серебристом голоске.

— Благодарю за ваше участие и заверяю, что приму к сведению ваши слова, — перебил ее Виктредис. В эту минуту я почти полюбила своего господина, так как вновь Стелла заговорила лишь после значительной паузы, ознаменовавшей ее капитуляцию пред лицом столь оскорбительного безразличия.

— И все же, господин Виктредис, следите за вашей новой служанкой и в случае любого вашего недовольства ею тут же известите меня.

— Всенепременно, госпожа ван Хагевен, всенепременно, — ответствовал Виктредис. — Примите мои наилучшие пожелания и не переутруждайте себя заботами о столь ничтожных людях, как поместные маги — вам и без того приходится несладко в Изгарде.

— До свидания, любезнейший господин Виктредис, — прошипела Стелла. Сразу же после этого раздался грохот и звон разбитого стекла, а поместный маг сипло завопил, давая выход обуревавшим его чувствам:

— Подавись своими советами, высокомерная гадина! Расфуфыренная стерва! Ты даже не вспомнила меня, хоть мы бок-о-бок учились в Академии десять лет кряду! Конечно же, ван Хагевены из Тэггэльва — знатные, как сам треклятый Брианбард, и в золоте с ног до головы! Ты не сдала ни единого экзамена с первого раза, а теперь командуешь Академией, в то время, как я застрял в этой дыре на всю жизнь! Бездарная лентяйка! Будь ты проклята, мерзкая баба!

Виктредис еще некоторое время топал ногами и выкрикивал оскорбления в адрес Стеллы и ее родственников, я же в это время тихо вернулась в гостиную, где замерла, не в силах разобраться в том сумбуре мыслей, что меня одолевали.

Дверь кабинета хлопнула, я обернулась.

— Вы! — окликнул меня Виктредис унылейшим голосом, словно не он только что вопил во всю глотку. — Как там вас зовут?.. Карлин? Каррен?.. Умеете писать?

Я растерянно кивнула.

— Значит, пишите.

В руки мне были сунуты перо, бумага и чернильница, Виктредис же в мановение ока улегся на диван с самым немощным видом и тоскливо продиктовал следующее:

— Прошу снабдить меня зеркалом для связи с Лигой, так как предыдущее было необратимо повреждено во время борьбы с нашествием чудовищ на подопечный мне город. Поместный маг города Эсворда, магистр III степени Виктредис. Отправьте это в изгардскую канцелярию при случае. Надеюсь, эти наглые разгильдяи провозятся с этой бумажкой столько же, сколько и с моими прочими прошениями.

После чего он безо всякого промедления натянул на себя давешний плед, который я, как смогла, отчистила от налипшего сора разной давности, и засопел, явно решив, что сегодня совершил достаточно добрых дел, чтобы прилечь поспать с чистой совестью.

Я с глупейшим видом продолжала стоять, сгорбившись, у стола.

Тут поместный маг перестал сопеть, открыл глаза и произнес, обращаясь куда-то к потолку:

— Гороховый суп, жаркое и кисель.

— Э-э-э… — я несколько опешила.

— А с ужином я пока не определился. Но помните, что у меня чувствительный желудок. И непереносимость мёда.

С этими словами магистр вновь нырнул под плед и более внимания мне не уделял.

Моя симпатия к нему, начавшая зарождаться считанные минуты назад, билась в агонии. Я отчетливо осознала, что служба в Академии покажется мне сущими пустяками по сравнению со службой у поместного мага.

…Спустя пару недель пребывания в чародейском доме мне уже казалось, что я знаю Виктредиса всю свою жизнь, и жизнь эта была незавидной. Всего лишь два состояния души были доступны магистру — уныние тоскливое и уныние гневное. Первое заключалось в том, что поместный чародей возлежал на диване, укутавшись в плед, иногда со стонами переворачиваясь на другой бок, второе же означало, что Виктредис в очередной раз проклинает всех прочих чародеев, которым, по его мнению, повезло больше, нежели ему.

Так как за годы одинокой жизни у мага образовалась привычка разговаривать с самим собой, не обращая никакого внимания на мое присутствие, я вскоре узнала обо всех жизненных вехах моего господина, перечисление которых сводилось к тому, что его талант и старание не были оценены по достоинству, в то время, как родовитые и богатые бездельники, пальцем о палец не ударив, получили то, о чем он всегда мечтал.

Поводом для гневной речи и череды проклятий могло стать что угодно, но более всего Виктредиса раздражало новостное письмо из канцелярии, которое приходило раз в три месяца и содержало перечень наиболее важных событий в высших кругах чародейского сословия. Таким образом поместных магов держали в курсе событий, дабы избегнуть всяческих недоразумений, которые иногда случались при резкой смене курса политики Лиги, что случалось не так уж и редко.

Не знаю, с каким чувством ознакомлялись с новостями высшего света прочие поместные чародеи, но магистра Виктредиса трясло от злости, точно припадочного, пока я зачитывала ему письмо. Услышав о каком-либо особо значительном возвышении очередного мага, он звонко свистел носом и иногда издавал сдавленный писк, свидетельствующий о крайнем возмущении. Не дослушивая до конца, он вскакивал с дивана, на котором проводил большую часть своего времени, и скрипучим голосом вновь и вновь перечислял все свои жизненые разочарования, постигшие его с момента назначения на должность поместного мага.

Как-то раз я с удивлением прочла в письме, что магистр Каспар вновь очутился в центре скандала, связанного с самым настоящим мошенничеством: мой неугомонный крестный был услан куда-то в полудикий Сагратт, где возглавил местный Трибунал. Попутно с этим он обстряпывал темные делишки, помогая злоумышленникам избежать королевского суда. За щедрое вознаграждение он нашлепывал преступникам клеймо Академии на запястье, а затем милостиво решал их судьбу в Трибунале, опять-таки, приумножая свое богатство. Должно быть, он сделал свои выводы из моей истории.

Так как в письме этот случай из жизни магистра Каспара была назван "очередным", я поняла, отчего его имя с неохотой обсуждалось в Академии. До сего момента я мало что знала о своем опекуне, теперь же познания мои существенно обогатились, так как Виктредис, заслышав имя моего крестного, покрылся багровыми пятнами и скрипуче взвыл, вновь обращаясь к самому себе:

— Когда же этот наглый сопляк получит по заслугам?!! Я помню, как он появился в Академии, задрав нос и глядя свысока даже на меня, адепта-страшекурсника! Конечно же — единственный наследник своего рода, с детства обученный унижать прочих и оскорблять их одним своим взглядом! О, негодный мальчишка! Сколько крови ты мне попортил, пользуясь своей безнаказанностью! Теперь же он творит низкие гнусности, о которых известно всей Лиге и единственным наказанием для него каждый раз оказывается ссылка, где он все так же купается в роскоши, ведь его денежки не потратить и двадцати таким вертопрахам! Мот, игрок, пьяница и похабник! Мошенник! Он был таким, когда у него молоко на губах не обсохло, теперь же это закоренелый негодяй, для которого и Армарика слишком хороша!

Дальше магистр Виктредис принялся бессвязно выкрикивать названия королевств и городов, где успел набедокурить Каспар, и я ощутила благоговение. Раньше я не осознавала, сколь хитроумный и дерзкий чародей принял участие в моей судьбе, теперь же образ моего крестного-самозванца заиграл новыми красками. Я поняла, что, в самом деле, многого о себе не знаю, ибо столь пристальное внимание Каспара не могла бы привлечь обычная, невезучая девчонка, равно как и пробудить в его душе напрочь отсутсвующее милосердие. На мелочи мой опекун не разменивался.

Следующий же мой вывод заключался в том, что Виктредису не стоило знать о моем знакомстве с Каспаром, ибо никогда еще я не была свидетелем столь длительной вспышки ярости, завершившейся гордым уходом поместного мага в спальню, откуда он не выходил до следующего утра.

Помимо новостей высшего света, в жизни Виктредиса существовали и другие огорчения. Его постоянно принуждали выполнять свои обязанности, нимало не принимая во внимание обычные его аргументы, состоящие, по большей части, из жалоб на несправедливость жизни. Горожане считали, что маг, получающий жалованье из городской казны, должен защищать их. Чародей же полагал, что горожане предельно обнаглели, так как его страданий по поводу своего загубленного в провинции дара, было достаточно, чтобы не чувстовать себя обязанным кому бы то ни было в этом мире.

Передо мной встала дилемма: с одной стороны, я вздыхала с облегчением, когда Виктредис вынужден был отправляться на непримиримую борьбу с расплодившимися медведками или обнаглевшими крысолаками. С другой — после таких походов Виктредис становился просто невыносим, так что я не была уверена, что кратковременная передышка этого стоила.

Ничего не приносило радости поместному магу. Самую ароматную и вкусную еду он ел с таким видом, будто в тарелке у него опилки, не любил он и вино. Чтение чародей полагал слишком досадным занятием, а необходимость общаться с людьми — своим проклятием. Иногда я в сердцах думала, что какой-либо порок смог бы привнести в его облик хоть что-то живое и человеческое, но даже дохлые ослы на обочине дороги таили в себе больше страсти, нежели тощий магистр.

Поместный маг был скучен и зануден, обычен до оскомины, и удивительным в нем могло показаться тольк непоколебимое равнодушие ко всем окружающим и стремление оградить себя от неудобств любой ценой.

Впрочем, на меня свалилась такая прорва забот, что мне было не до взаимоотношений магистра с городскими властями. Я убирала, стирала и готовила, полола огород, чистила конюшню и рубила головы курам, забыв о тех временах, когда главным моим занятием было изучение магии, и мне была позволена роскошь хотя бы пару часов в день уделить себе и своим размышлениям. Я ловила себя на том, что безудержно глупею и грубею от изматывающей, тяжелой ежедневной работы, не оставляющей ни секунды на что-либо другое, и превращаюсь, наконец, в обычную служанку, чего сумела избежать некогда в Академии.

Дом поместного чародея теперь сверкал чистотой, конь (давно уж не покидавший конюшню в связи с тем, что магистр отказывался даже думать о том, чтобы отправиться на помощь людям, живущим далее, чем в паре часов спокойного шага) жирел с каждым днём, а погреб и кладовая ломились от солений и варений. Но, несмотря на все мои старания, с каждым днем магистр становился все мрачнее. Каждый его вздох отзывался трепетом в моей душе, ведь маг в любую секунду мог отправить меня обратно в Академию — магическое зеркало было прислано Виктредису спустя несколько недель после того, как я отправила прошение, по поводу чего магистр по своему обыкновению разразился желчной речью.

Я отсчитывала каждый день своего наказания — и каждый этот день состоял из постоянного труда, от которого мои руки и ноги загрубели, точно душа наёмного убийцы, а спина, казалось, сгорбилась навеки. Круг обязанностей моих расширялся день ото дня — поместный маг сваливал на меня и свои заботы, едва только ему приходило в голову, что это возможно. Я же с готовностью выполняла все его задания, опасаясь только того, что мне придется вернуться в Академию, воспоминания о которой омрачали мою душу.

Спустя полтора года после моего появления в доме поместного чародея, я стояла у ворот, глупо смотрела на пустынную дорогу и чувствовала, как в мою душу вползает безысходная тоска.

Я проиграла, несмотря на все свои старания. Этот год был потрачен впустую. Все пропало. Я уже практически была подсудимой.

О, как же я ненавидела все это чародейское кодло…

Глава 10,

в которой Каррен решается на авантюру, нарушив свой зарок, а также проясняются обстоятельства и причины бегства Виктредиса

— Госпожа Каррен! Госпожа Каррен!!! Да что это за напасть такая… Госпожа Каррен, вы меня слышите?!!

Я резко обернулась.

За своими раздумьями о свалившейся на мою голову беде я и не заметила, как на дороге, ведущей от мельницы к дому Виктредиса, появилась подвода. Из-за того, что эта часть склона была покрыта густым леском из осины и ольхи, я не увидала ее, когда таращилась на горизонт, в тщетной надежде увидеть удаляющегося магистра.

Мужичок весьма потрепанного вида, правящий лошадью, остановился напротив ворот и пытался привлечь мое внимание. Я, пребывая в ступоре, не слышала его приветствия и лишь когда он, забыв о вежливости и хороших манерах, проорал мне прямо в ухо: "Госпожа Каррен!" я соизволила его заметить.

Это был мэтр Буониль, коренной житель Эсворда. По долгу службы магистр Виктредис часто с ним общался, хотя и не скажу, что по приятному поводу… Ну да ладно, об этом чуть попозже.

— Доброе вам утро, сударыня! — любезно произнес мэтр Буониль. — Не скажете ли мне, проснулся ли уже почтенный магистр?

Я уже было открыла рот, чтобы сообщить потрясающую новость по поводу почтенного магистра, как вспомнила, что на сегодняшнее утро мой удел — мычание. Вся нижняя часть лица до сих пор была онемевшей. Вряд ли я смогла бы при таком положении вещей объяснить мэтру Буонилю, что Виктредис сейчас удаляется от нас в неизвестном направлении со всей доступной ему скоростью. Следовало подождать, пока ко мне вернется дар речи, затем отправляться в Эсворд, дабы уведомить бургомистра о бегстве поместного мага. Тот немедля поставит в известность Лигу, и мне останется только собрать мои скудные пожитки, ведь комиссия появится тут практически сразу, воспользовавшись преимуществом телепортации перед тряской в случайной повозке под дождем… Скорее всего, уже завтра я буду сидеть напротив Стеллы ван Хагевен, пытаясь придумать ответы на ее вопросы и молиться, чтобы они показались ей достаточно убедительными.

И тут в голове моей появилась мысль, которая тогда показалась гениальной, хотя и крайне авантюрной. Потом, конечно, я поняла, что она была просто идиотской, но тогда, стоя около ворот, угнетаемая мыслью о неминуемом крахе всех своих скромных надежд, я не могла предвидеть всех последствий своего решения. Выход был очевиден.

Это еще раз доказывало — я не умела учиться на собственных ошибках.

Короче, в тот момент я подумала приблизительно следующее: "А зачем сообщать кому-то о бегстве этого мерзавца именно сейчас? Никто и не заметит его отсутствия- дом стоит на отшибе, и магистр редко показывался на людях в последнее время… А уж затем, когда мой срок наказания истечет, можно и оповестить кого следует".

Идиотская мысль, как я и говорила чуть раньше. Но тогда она мне показалась спасительной.

Всего лишь несколько дней поморочить голову эсвордцам, отработать свой срок и лишь тогда оповестить Лигу о бегстве поместного мага. Комиссии предстоит немало попотеть, прежде чем выяснится когда и при каких обстоятельствах пропал Виктредис. Я к тому времени, вполне возможно, буду уже далеко от Академии, и, даже если это нарушит планы моего крестного, выследить меня после истечения срока контракта магам будет не так-то просто.

Звучало это превосходно. Намного лучше, чем "сообщить о бегстве Виктредиса бургомистру, собрать вещи и добровольно сдаться Стелле ван Хагевен".

Соблазн был велик и я не выдержала. Слишком уж несоразмерными мне казались две этих величины, лежавшие на чашах весов моего будущего — десять дней лжи и Стелла. Или первое, или второе.

Я посмотрела в глаза Буонилю и выразительно покачала головой, чувствуя, как необратимо набирает ход моя рискованная затея.

— Еще почивает… — огорчился он и с осуждением заметил — Что-то у него вошло в привычку долго спать! Нехорошо это, знаете ли, нехорошо… Ну, ничего не поделаешь! Будить его резону нет, попробуй что втемяшить в голову сонному человеку, а если он еще и не позавтракавши… Ладно. Передайте ему, госпожа Каррен, чтоб к обеду явился к коронеру нашему. А затем и к бургомистру заглянул — пополудни намечается Совет и присутствие чародея нужно до зарезу. Не запамятуете?

Я развела руками, при этом скроив рожу типа: "Да вы что!"

— Да знаю я, знаю, что вы барышня ответственная! — добродушно признал Буониль — Но только к коронеру чтоб магистр явился побыстрее! Шибко важное дело!

Тут я явила миру истинное искусство пантомимы и смогла изобразить выражение лица: "А что такое?" Как это выглядело — не спрашивайте. Достаточно будет сказать, что мой собеседник меня понял.

— Да вот, опять покойника у мельницы выловили! — с досадой махнул рукой Буониль. — Уже пятый, царство ему небесное! Мельник дюже злобствует. Да оно и понятно — только пололуние, бац! Новенького принесло! Вот я и ездил забирать бедолагу. Еле подцепили багром, уж очень неудобно под колесо его утянуло… Вон лежит, сердешный на телеге. Сейчас доставлю его коронеру, а там только вашего магистра и ждут. Без него никак нельзя, опять эта пакость на шее. Это по его спецыяльности будет. Ну да поеду я, и так подзадержался…

Я кивнула ему на прощание и проследила, как он взбирается на телегу, где лежало тело, прикрытое мешковиной. Две синюшные ноги торчали из-под куцеватого савана.

Я и забыла, что сегодня полнолуние…

Мэтр Буониль был из тех людей, которые по непонятной причине соглашаются на такую работу, куда других и кнутом не загонишь. Есть такие субъекты — они способны сделать самое паршивое дело, при этом вздыхая и приговаривая: "На все воля сил небесных!". Скажи такому выпотрошить левиафана перочинным ножиком — он и глазом не моргнет, только озабоченно заметит: "Зверюга-то здоровая, до вечера никак не управиться" Они любят выпить — ну да как при такой жизни не пить? — и пофилософствовать. Чаще всего семьи у них нет, так как их заработок отпугивает всех трезвомыслящих женщин.

Я таких людей уважала. Что бы без них делали все остальные?..

Буониль выполнял всяческую общественную работу — копал могилы, сжигал падаль, валяющуюся на дорогах, помогал коронеру и осуществлял транспортировку трупов, найденных в окрестностях города. Я считала, что бургомистру следовало бы объявить его почетным гражданином Эсворда, но прочие горожане не разделяли моего мнения. При виде телеги Буониля они кривились, крестились и вполголоса бормотали: "Опять этот старый падальщик!" Можно подумать, было бы лучше, если бы покойников тягал по городу коронер или лично бургомистр…

Так как в обязанности поместного мага согласно Кодексу входил осмотр всех покойников, смерть которых носит подозрительный и скоропостижный характер, с Буонилем у нас были весьма тесные отношения. Его появление около дома Виктредиса всегда предвещало неприятную работу, "с душком", как говаривал коронер, еще один наш близкий знакомый.

Магистр, ясен пень, терпеть не мог осматривать трупы в поисках подозрительных ран или отметин, которые могли бы свидетельствовать о том, что смерть наступила при непосредственном участии кого-то постороннего, однако должность обязывала. Нет, конечно, проломленные черепа и перерезанные глотки были в ведении почтенного коронера, мэтра Тибо, но всякого рода укусы, обглоданные конечности и выпотрошенные животы были прерогативой Виктредиса. Ему следовало проверить, не является ли сие "…признаком появления в округе некой твари либо монстра, склонного к смертоубийствам людей либо домашнего скота, а также произвести ряд действий, направленных на нейтрализацию или ликвидацию чудовища, замеченного в каннибализме или же браконьерстве." — цитата из Кодекса Поместного Мага, которым руководствовался каждый чародей, исполняющий эти почетные обязанности.

Виктредис явно не желал производить ряд действий, направленных на ликвидацию монстров, и по этой причине большинство осмотренных им тел вменялись в вину волкам, медведям и рысям, которые не относились к Списку Абеллиана — знаменитому перечню существ, признанных монстрами. Какими соображениями руководствовался Абеллиан при составлении своего списка, я не знаю. Быть может — личными антипатиями. Но главная суть этой непонятной нормальному человеку классификации была в том, что с монстрами должен был разбираться маг — "ибо злобность их и коварство зело опасны для человека несведущего", а волками и медведями — охотники.

Виктредис был человеком рассудительным и считал, что если в окрестных лесах станет на пару хищников меньше — от этого вреда никакого не будет, пусть те и не имели никакого отношения к очередному погрызенному покойнику. А вот его собственная персона имеет слишком большую ценность, чтобы рисковать ею в противоборстве со злобной и коварной тварью. Так что он яростно отрицал сам факт наличия какого-либо монстра в этих местах и настоятельно обращал внимание городского Совета на резкое увеличение поголовья волков, которые уже совсем страх потеряли и нападают на людей среди города.

Подозрительно обглоданные трупы появлялись не так уж часто — местность вокруг Эсворда была довольно спокойной, несмотря на близость Эсва, и никто особо не обращал внимания на фокусы Виктредиса. Логика мага пусть и не внушала уважения, но была вполне понятна как коронеру, так и бургомистру. Они предпочитали закрывать глаза на подобные случаи, дабы не идти на открытый конфликт с магом.

Так Виктредис и изворачивался, стремясь оградить себя от непосредственного контакта с монстрами, до той поры, пока не появились эти самые покойники у мельницы. Дело было в самом начале весны. Тут уж списать на волков не получилось. Вряд ли волк прокусит жертве яремную вену, высосет кровь и выкинет тело в реку.

По городу пошли слухи. Байки байками, а упыри даже в самой страшной глуши появлялись редко и, следовательно, пугали население куда сильнее, нежели обычные хищники. Легенды о вампирах всегда пользовались популярностью в народе и дети, едва научившись говорить, уже знали про серебро, чеснок, осину и так далее. Книги "Страсть вампира", "Носферату. Глоток любви" и "Кровопийцы. Взгляд изнутри" были изданы почти во всех королевствах, а многие девицы добрачного возраста имели склонность гулять при полной луне, тщетно надеясь на встречу с элегантным холостым упырем. Впрочем, это в больших городах вампир являлся романтическим героем — в городах вообще извращения более разнообразны — а в провинции вампир отождествлялся с бесовской нежитью и не вызывал никаких матримониальных настроений. Несмотря на то, что погрызенных покойников за весну насчитывалось шесть, а укушенный — только один, эсвордцы ударились в панику.

Бургомистр впервые не пошел на поводу у Виктредиса и заявил, что долг поместного мага — изничтожить упыря, в доказательство присовокупив ту самую цитату из Кодекса. Магистр понял, что уж на этот раз ему не отвертеться. Оставалось надеяться, что неизвестный кровосос наведался в Эсвордом случайно и более у мельницы никого не выловят.

На следующий день я смогла наблюдать живописнейшую картину отчаяния Виктредиса, когда мэтр Буониль приехал с известием о втором покойнике у мельницы. Тот тоже плавал у колеса, был укушен в шею и полностью обескровлен.

Виктредис с достоинством перенес этот удар судьбы и закрылся в своей комнате. На приглашение коронера осмотреть совместно тело, он ответил резким отказом и приказал мне принести бутылку вина. Так как пил он крайне редко, этой бутылки вполне хватило ему, чтобы упиться до полубессознательного состояния. Если бы его дом не стоял на отшибе, то эсвордцы могли бы стать свидетелями весьма занимательного зрелища: магистр II степени в одном исподнем грациозными прыжками носился по саду, издавал дикие, впрочем, не лишенные некоторой музыкальности вопли и, подпрыгивая, пытался поймать нечто, видимое только ему. С заходом солнца он успокоился, затих и мирно уснул около колодца, положив голову на пышную розетку одуванчика. Я волоком оттащила его к дому, чудом преодолев крыльцо, и уложила спать на ветхом диванчике, что стоял в прихожей.

…Словно в насмешку, первым, что услыхал Виктредис, проснувшись в состоянии тяжелейшего похмелья на следующий день, была новость о третьем трупе. В этот раз его насильно извлекли из постели и отвезли в город. Я с ним не поехала, так как занималась огородными работами — вскапывала за конюшней грядки.

Не знаю, что там говорили магу, но вернулся он злобнее василиска, потребовал три бутылки вина и мрачно сказал в пустоту:

— Не дождетесь!

Наверняка это был ответ на требования бургомистра пойти и изловить кровососущего монстра.

Второе полнолуние ознаменовалось еще двумя жертвами. Магистр отреагировал так же. Никакая сила не могла заставить его идти на поиски вампира. Злобный монстр мог перекусать весь город, наплевать в колодец на городской площади и нагло покружиться над местным храмом — все это оставило бы чародея равнодушным. Виктредис был не готов к героическим поступкам и не собирался готовиться к ним в дальнейшем.

Однако и бургомистр был не лыком шит. Когда маг не явился по его требованию на городской Совет, градоначальник приехал в чародейский дом лично, и уж эту беседу я могу передать дословно, потому как во время оной чистила дымоход камина, выходящего в гостиную.

Бургомистр: Ты, малодушный, подлый, лживый… (последующие эпитеты я, пожалуй, опущу) Сколько можно просиживать штаны? Ты маг или кто? Сколько еще нам покойников выловить из реки, чтоб ты, наконец, взялся за ум?!! В городе уже не продыхнуть от чеснока, мою серебряную табакерку спер писец на наконечники для стрел, а дозор отказывается в полнолуние заступать на ночное дежурство!!! В городе паника! А маг закрылся у себя в доме и носа не кажет! Что ты скажешь на это, трусливая скотина?!!

Виктредис: (нервно, но агрессивно) Я бы вас попросил!.. Легко вам говорить — пойди и убей вампира! А хоть кто-то из вас знает, как это сделать? Утопить его в бочке со святой водой? Закормить чесноком до смерти? Смешно! Пусть кто-то из тех, кто горазд на обвинения в мой адрес, попробовал бы поймать упыря, а я посмотрел бы, что из этого получится! Полагаете, я слеплен из какого-то другого теста, чем все остальные? Что я несъедобен?!!

Бургомистр: (ревет, как медведь) Ты же маг! Это твоя работа!!!

Виктредис: Если я отправлюсь на поиски упыря, то вполне может статься так, что я уже не буду ни магом, ни кем-либо другим. Покойники сословия не имеют.

Бургомистр: Народ в тебя верит!!!

Виктредис: (с вызовом) Если он будет в меня верить посмертно, меня это не утешит. Пусть лучше этот самый народ не шатается ночами где попало! Поверить не могу, что здесь живут недоумки, не способные понять, что в полнолуние надобно сидеть дома!!!

Бургомистр: (перейдя на угрожающе-официальный тон) Ну знаете ли, господин поместный маг!.. Я, конечно, не хотел доводить ситуацию до столь критической точки, но, видимо, придется. Если до следующего полнолуния монстр не будет уничтожен, и вы мне не предъявите его тело, то я немедленно уведомлю Лигу о манкировании обязанностями нашим поместным магом. Уразумели?

Виктредис: Ха, напугали! Думаете, другой поместный маг отправится ночью ловить вампира? В Академию умалишенных не берут! Это дело для боевого мага, который обучен ратному делу и уничтожению чудовищ. А я — поместный маг. ПОМЕСТНЫЙ! Мое дело медведку выводить, мышей, максимум — крысолаков! А вампира — нет уж, увольте!

Бургомистр: (холодно) Мое дело предупредить. Надеюсь, в вас проснется совесть до следующего полнолуния. До свидания.

Виктредис: Ха!

На том и завершилась беседа.

Мне было абсолютно ясно, что единственным способом отправить Виктредиса ночью в полнолуние на поиск вампира, остается насильственный. Оглушить, связать, начинить чесноком, занести на кладбище и отпустить на все четыре стороны. Авось, наткнется случайно на упыря…

И я продолжила выгребать сажу. Виктредис мне и раньше не нравился, но уж после этого… И попробуйте мне доказать, что маги — благородные и храбрые люди, борющиеся с мировым злом. Ха! С медведкой и мышами-полевками!..

Я медленно прошла по саду, пиная зеленые яблоки. Побег Виктредиса теперь открылся мне в новом свете. Как же я могла упустить из виду, что приближается новое полнолуние! Теперь ясно, почему этот мерзавец сбежал! Новые горизонты ему захотелось увидеть! Вдохнуть воздух свободы!

Прямо-таки!

Просто Виктредис знал, что уж сегодня ему точно не отвертеться! Что негодующие эсвордцы во главе с бургомистром за ноги отволокут его на кладбище и привяжут там к какому-нибудь кресту. И ни одно нападение упыря в истории Эпфельредда не будет столь желанным, долгожданным и пышно празднуемым.

Нет, но каков мерзавец! Написать в своей эпистоле, что его засасывает рутина из стригущего лишая, свинки и чего-то там еще — коклюша, что ли? А вот появление вампира, которое могло бы внести разнообразие в его скучную жизнь, что-то его не слишком вдохновило…И ведь не побоялся бежать в ночь полнолуния, стервец! Даже вампир на него не позарился!

Я подошла к крыльцу. Из-за дверей доносился запах, свойственный догорающей яичнице. Но теперь мне было на это плевать — не нужно больше готовить по утрам. Не для кого больше гладить тогу. Никто не будет с кислым видом напоминать мне, что пора помыть полы в лаборатории, а после и пробирки сполоснуть. Ничья лошадь не будет истошно ржать в конюшне, требуя свежей травы. Больше у меня нет хозяина.

Что-то мне подсказывало, что свободного времени у меня от этого больше не станет.

Так. Пришла пора собираться в город!..

Глава 11,

в которой Каррен преступает все законы и вводит в заблуждение целый город, пусть даже и провинциальный

Мэтр Тибо, коронер, встретил меня весьма радушно. Он вместе с Буонилем сидел за обеденным столом, доминирующее положение на котором занимала громадная бутыль с жидкостью, в которой я без труда опознала самогон. Емкость была пуста на четверть.

На соседнем столе доминирующее положение занимало синюшное тело, целомудренно прикрытое вышитым полотенцем в районе таза.

Я улыбнулась и произнесла:

— Приятного аппетита, почтенные. Магистр Виктредис просил передать, что не может пока оставить свою лабораторию — проходит опасная реакция — и что он присоединится к вам, как только сможет.

Язык уже повиновался мне и только буква "Р" получалась немного картавой. Особенно неудачно у меня вышло слово "лаборатория".

Мэтр Тибо понимающе переглянулся с Буонилем. На его лице было аршинными буквами написано: "Ну, что я говорил?" Наверняка он подумал, что Виктредис, как всегда, придумал отговорку, чтобы избежать малоприятной процедуры осмотра. Такое случалось и раньше, поэтому вряд ли мои слова могли вызвать подозрение.

— Ну, конечно же, я так и понял, когда увидел вас! — с ехидцей сказал коронер. — Я даже не стал его дожидаться и сам осмотрел покойного. Все идентично предыдущим случаям. Вне всякого сомнения — это одни и те же зубы.

— Не смею подвергать ваши слова сомнению! — любезно сказала я, слегка запнувшись на слове "подвергнуть" — Но не позволите ли мне взглянуть самой, для удовлетворения профанского любопытства? Всегда хотела посмотреть, как выглядит укус вампира.

— Какой странный интерес для юной барышни! — вполне ожидаемо отреагировал на мою просьбу коронер и, естественно, позволил мне делать с покойником все, что мне заблагорассудится.

Я, преодолевая брезгливость, подошла к трупу.

В Академии, разумеется, были семинары, посвященные работе с мертвыми телами, но я всегда старалась их пропускать. Смерть казалась мне отвратительным явлением, а мертвые тела вызывали тошноту, пусть даже это были абсолютно свежие покойники. Но магу нельзя бояться мертвых, а я сейчас исполняла обязанности мага.

Итак, я не любила находиться рядом с мертвецами, а уж с таким, который сейчас лежал на столе, и подавно. Смерть наступила сегодня ночью, признаки разложения еще не появились, однако то, что у жертвы в жилах не осталось ни капли крови сильно портило общую картину. Тело было очень бледным, словно припорошенным мукой, сложно было даже определить возраст покойника.

Я взяла себя в руки и склонилась над его шеей, невольно стараясь не вдыхать тот воздух, который соприкасался с мертвым телом. Наконец-то я увидела воочию две аккуратные дырочки на его шее, через которые из него ушла жизнь вместе с кровью, и о которых столько было сказано в беллетристике всех народов. Две точки, покрасневшие по краям.

Это меня заинтересовало. Такое явление обычно наблюдалось при укусе ядовитой змеи — яд вызывал отек или раздражение вокруг ранки.

Может ли иметь место подобное при укусе вампира? Разве вампиры ядовиты?

Честно сказать, вампирология были для меня темным лесом. Скажи мне кто-нибудь авторитетно, что вампир может убить свою жертву метким плевком — я бы не удивилась. Мало ли что в мире бывает? Однако этот вопрос требовал немедленного прояснения.

Я пожалела, что не ходила с прочими адептами на лекции по теме "Вампиры и основы самозащиты", посчитав их в свое время пустой тратой времени. Сейчас бы эти знания мне очень пригодились.

Мэтр Тибо заметил мою задумчивость.

— Вас что-то встревожило? — поинтересовался он.

— Скоротечность жизни, — печально ответила я. — Я вынуждена уйти, господа. Надеюсь, вы дождетесь магистра?

— Попытаемся, — ответил мэтр Тибо, бросив выразительный взгляд на бутыль с самогоном.

Не надо было обладать редкой прозорливостью, чтобы понять, что он верит в приход магистра не больше моего.

Я медленно шла по улице, ведущей к городской площади. В голове моей бродили самые разные мысли, и ни одна не была умиротворяющей. Видимо, выражение моего лица соответствовало настроению, потому как идущие мне навстречу люди сбивались с шага как один, и обходили меня с большим запасом расстояния.

У меня было очень мало денег. Одна эта мысль могла лишить сна и менее впечатлительного человека. Я снова и снова перечисляла мысленно, что мне следует сделать за десять дней, чтобы не вызвать подозрения, и приходила в ужас. Я была в курсе всех его заказов — там одних приворотных зелий пинт пятнадцать! А их надо из чего-то делать!

По здравому размышлению, я пришла к выводу, что мой рабочий день должен охватить и дневное время, и ночное. До полудня мне предположительно, следовало заниматься приготовлением декоктов, после полудня разносить их по адресам заказчиков, вечером идти копать и собирать ингредиенты для этих самых декоктов, а ночью бороться с вурдалаками и оборотнями. Сон, еда и отдых в этот распорядок никак не помещались. Где-то, в глубине души, я начинала проникаться сочувствием к Виктредису.

Так, обходя кучи отбросов, там и сям наваленных на мостовой, перепрыгивая канавы и лужи, я вышла на площадь. Погода стояла чудная — наконец-то закончились затяжные дожди, которые тянулись с самого Симеона Грязевого и порядком всем поднадоели. По чистому небу вальяжно плыли пушистые белые облака, отражаясь в лужах, и даже городская площадь в ярких лучах показалась мне более привлекательной, чем обычно. Прямо передо мною возвышалось здание ратуши — каменное, с острым шпилем, стрельчатыми окнами, где радостно мелькали блики света (помыли стекла, что ли?), и свежевыкрашенным флюгером в виде петуха. Перед входом служанки старательно мели мостовую. Чуть поодаль, у коновязи фыркали лошади в хорошей (по меркам Эсворда — даже отличной) сбруе, стояло несколько слуг с носилками и три повозки, претендующие на звание карет.

Чем-то праздничным повеяло в городе. Как же — у мельницы выловили нового покойника…

Я вздохнула и поднялась по каменным ступеням, увязавшись за пышно разодетым купцом. Никто меня не останавливал и не кричал. Это внушало как надежду, так и опасение. Если все и начинается так хорошо, то еще не факт, что это везение затянется надолго.

В первый раз я присутствовала на городском совете и совершенно не представляла, как следует себя вести. Никто из именитых горожан Эсворда не замечал моего присутствия, равнодушно скользя взглядом по моему лицу. Народу все прибавлялось. Прибывшие чинно расшаркивались друг с другом, явно копируя столичный обычай, и обменивались любезностями. Зал ратуши, где происходили собрания городского совета, был не слишком велик, и оттого все происходящее напоминало ярмарочную толкотню.

Я робко стояла в нише, образованной гобеленом с гербом Эсворда (золотой бобер на зеленом фоне) и парадным чучелом малой урствальдовой жрухи, которое порядком облезло и существенно пострадало от полчищ моли. Так как и герб, и чучело поражали своими огромными размерами, я на их фоне легко затерялась. Несколько моих коллег торопливо натирали полировку стола, за которым должен был восседать бургомистр. Я с завистью взглянула на их белоснежные чепцы и в очередной раз вздохнула. Мой наряд не выдерживал даже сравнения с их накрахмаленной униформой.

Да, но теперь я не служанка. Властью, данной мне слепым случаем и собственным нахальством, я нарекла себя подмастерьем мага. Ведь Виктредис изначально требовал, чтобы ему прислали помощника? Ну вот. Я и есть помощник. А в данном случае — полномочный заместитель, которому чепец не положен. Главное не сутулиться. И не заикаться, только не заикаться!..

Дело близилось к полудню. Я уже заметила среди сутолоки знакомые лица. Темно-красным бархатным камзолом щеголял господин Кохль, торговец вином, а рядом с ним утирал нос платочком мэтр Шлаубт, прокурор. Его вечно мучила аллергия, и он был постоянным клиентом Виктредиса. Далее я заметила аптекаря, который враждовал с магом, видя в нем опасного конкурента, и никогда не здоровался с последним, демонстрируя свое презрение к оккультизму. Глаза у него горели недобрым пламенем. Упускать случай, позволяющий прилюдно ткнуть мага лицом в грязь, аптекарь явно не собирался.

Прибыл судья, а за ним и меховщик, которых я тоже знала. У первого была подагра, а второй пытался утихомирить чересчур буйный нрав супруги с помощью магии, ибо остальные средства он уже испробовал.

Бочком и заметно горбясь, в зал просочился коронер. Он старательно отворачивался от всех и старался дышать в сторону.

Инородным телом в этой сытой и вальяжной толпе выглядел мельник, здоровый чернобородый мужик в такой же поношенной рубахе, как моя. Видимо, он также впервые попал на такое сборище и не знал, куда приткнуть свое чересчур мужицкое тело.

Гулко пробили полдень часы на башенке ратуши. Участники совета принялись рассаживаться по своим местам. Я внимательно следила за их перемещениями, и вскоре пришла к выводу: место каждому полагается строго определенное, и за попытку усесться на первом попавшемся стуле меня могут спустить с лестницы.

Еще немного подумав, я решила оставаться на своем месте и ничего не предпринимать. Не замечают — и то хорошо.

Мельнику досталось место на далекой периферии, а около моей жрухи с гербом устроился капитан городской стражи, представительный мужчина, холостой и вполне пригодный к браку. Почти все вдовы и старые девы Эсворда в сумерках стучались в двери к Виктредису в тщетной надежде сломить этот свободолюбивый дух с помощью приворотного зелья. Магистр ругался, плевался и пытался выставить дам за двери грубой силой, но в конце концов все равно сдавался — наливал во флакон черного стекла какое-нибудь слабительное или мочегонное средство и советовал применять его в разумных дозах. Спустя день-другой в двери стучался несчастный капитан, исхудавший и печальный, и со смущением жаловался на очередной таинственный недуг, никак не приличествующий служивому человеку. Маг безо всяких угрызений совести доставал новый флакон черного стекла, сочувствовал капитану и соглашался, что пищеварение — весьма тонкий процесс, подверженный влияниям луны, ветра и магнитных бурь. Мне было жаль жертву женского коварства и чародейской беспринципности, но что я могла поделать?..

За шумом передвигаемых стульев и гулом голосов я и не заметила, как в арке главного входа показался бургомистр. Он был важен и дороден, а усы его обладали именно той пышностью, которая позволяла узнать в нем важную персону безо всяких дополнительных подсказок. На груди его скромно сверкал какой-то орден, а на круглом животе покоилась золотая цепь.

Бургомистр с достоинством поприветствовал присутствующих, с самыми важными из них раскланялся, и восшествовал на помост, где его уже ожидало бархатное красное кресло. Место по правую руку от него занял судья, а стул по левую остался пустовать. Интуиция подсказала мне, что там сейчас полагалось бы находиться Виктредису.

— Да помогут нам силы небесные! — зычно произнес бургомистр и уселся в кресло. Не знаю, как это получилось, но даже это простое действие было совершено весьма значимо. Видимо, для этого был необходим определенный талант.

Зал притих. Бургомистр откашлялся и начал:

— Все присутствующие наверняка знают, что этот Совет собран по чрезвычайно трагическому поводу. Черные дни наступили для нашего города! Печаль и горе ступили на улицы мирного доселе Эсворда! Люди в страхе! Всем не дает спать один вопрос, — тут он повысил голос и подпустил в него трагических ноток. — Кто? Кто следующий?!!

Меня лично мучил совершенно другой вопрос: кто будет разбираться с этим всем — печалью, горем, страхом и черными днями. Но я промолчала — ведь у меня не было ни ордена, ни цепи, ни красного бархатного кресла. В этом зале мне даже стул не полагался.

— И вот, — продолжал бургомистр, обводя зал немигающим взором хищной рептилии, — мы собрались здесь, чтобы узнать подробности нового несчастья. Сегодня ночью у мельницы был найден еще один несчастный, мир его праху! Он был умерщвлен так же, как и предыдущие. Снова смерть посетила наш город!

По залу прокатился вздох ужаса.

Бургомистр все больше распалялся. Ему явно нравилось происходящее. Я заподозрила, что в молодости ему попросту не дали стать трагическим актером, над чем он тайно грустит до сих пор.

— Мы все опечалены этим, — волнующе дрожал между тем голос бургомистра. — Мы готовы скорбеть и оплакивать усопшего, как только тело будет опознано, и станет известно, о ком именно нам проливать слезы и чьей вдове следует выделить десять золотых из городской казны в соответствии со Статутом Эсворда. Пока же покойный находится у коронера, — это было произнесено таким загробным голосом, что присутствующий в зале коронер нервно дернулся и заоглядывался по сторонам, словно испугавшись, что его сейчас тоже загрызут, после чего передадут вдове десять золотых из казны, — и ждет упокоения. И мести! Да, господа, мести! Ведь подобная смерть должна быть отмщена! Все мы в опасности, жители Эсворда! Наши жены, дети, престарелые родственники и родители! Все, в чьих жилах течет кровь! — тут, как по мне, была несправедливо забыта вся домашняя живность. — Ибо монстр вышел на охоту и жаждет крови!!!

Снова значительная пауза и потрясенные вздохи.

— И все мы знаем, кто должен пресечь эту кровавую вакханалию!

Ну вот, дошли до главного вопроса, наконец-то.

— Но мы не видим здесь этого человека! Не видим, хотя в этот тревожный час он должен быть среди нас! Мы отдали себя по его защиту! Мы вверили ему свои семьи и, кроме всего прочего, выделили специальную расходную статью городского бюджета! И где же он? — стекла и витражи в зале зазвенели — Кто знает, где сейчас магистр Виктредис?!!

Боюсь, что только мои предположения были бы близки к истине.

— Итак, господа, — более спокойным голосом продолжил бургомистр, — я не могу далее потворствовать этому. Мы просто обязаны принять решение по поводу нашего поместного мага. Прошу присутствующих высказаться по этому поводу.

В следующее мгновение меня чуть не сбило с ног силой общего крика, который начался в зале ратуши. Орали все. Бургомистр с довольным видом взирал на бушующий зал.

— Мракобес! Обскурант! Шарлатан! Он и его методы — это возврат в темные века! — вопил аптекарь, потрясая обеими руками.

— Такое поведение недостойно мага! — прокурор.

— Скоро по улицам будет ходить нежить средь бела дня! Страшно даже за городские ворота выглянуть! — какой-то купец.

— Вчера моя дочь возвращалась от подруги и… — далее я не расслышала, хотя это было поинтереснее всего предыдущего.

— Быть может, вампир среди нас!!! Уже выбрал новую жертву, чтоб выцедить ее кровушку! — загробным голосом вещал какой-то субъект в черном, по виду — типичный нотариус.

— Ага, — с ухмылкой произнес торговец, чрезвычайно походящий на упыря и лицом, и фигурой. — Точь-в-точь моя теща! Давно, кстати на нее грешил… Может пырнуть ее колом, на всякий случай? В любом случае вреда особого не будет…

— Маг боится даже нос высунуть из дому! И вы хотите, чтобы он пошел на вампира?!! Нет, надо гнать его в шею! Я давно говорил, что…

— Немедленно оповестить Лигу! Пусть забирает этого мерзавца и пришлет кого-то похрабрее! — средина зала, синий тюрбан с пером.

Аптекарь, которому первая часть предложения пролилась бальзамом на душу, после второй немедля побагровел и вскочил на стул. Его дискант прорезал общий шум, как нож — масло:

— Протестую! Опомнитесь, больше никаких магов! Зачем нам эти дармоеды?!!

— Мне страшно спать по ночам! Мне кажется, что кто-то скребется в окно! — господин Кохль.

— А как подняла голову преступность!!! Все знают, что ночной дозор в полнолуние не выходит на обход!!!

— Я бы вас попросил! — конечно же, не стерпел капитан городской стражи. — Выйдите-ка сами в полнолуние! В прежние времена в таких случаях горожане объединялись в отряды и сами патрулировали улицы!

— Вот! К черту и стражу!

— Я те сейчас покажу "к черту"!!! Ну, подойди ближе!..

— Смерть на улицах города! Нас истребляют!

— Скоро мы будем находить мертвых у своего крыльца каждое утро!

— Хорош жаловаться! — не сдержался и мельник. Его могучий голос без труда заглушил все прочие, а то, что он возвышался над толпой, как утес средь бушующего моря, давало ему значительное преимущество — Это не вы каждый месяц багром покойников вытаскивает! А мне уж поднадоело! И я не жаловался до этого, хочь и вытаскивал. А теперь скажу: нет боле моего терпения! Я мельник, а не похоронная служба! И ежели маг в этом повинен, то ему след катиться куда подальше! Пущай стража ловит упыря! А если и стража не желает, то тогда бургомистр пусть решает, что с энтим гадом кровоненасытным делать! А уж если и бургомистр не сладит, то тогда к чертям и…

Бургомистр, уловивший, что это высказывание не в его пользу, в отличие от предыдущих, принялся колошматить молотком по гонгу, который до этого казался мне штукой бесполезной.

— К порядку! К порядку, господа! Сейчас мы решим сообща, что делать далее!

Зал не сразу, но утих. Аптекарь до последнего стоял на стуле, опасаясь, что предложение о новом маге повторится, но к его облегчению прочие восклицания имели бессмысленный характер.

— Господа, — начал бургомистр вторую часть своей речи, — сегодня мы решаем судьбу города. Бездействие нашего мага ведет к гибели мирных горожан. Я, как известно, могу немедленно оповестить Лигу. В течение дня из Изгарда сюда прибудет комиссия, которая разберется с происходящим. Сегодня магистр Виктредис не соблаговолил прийти на наш городской совет. Я полагаю, что лучшего повода, для того, чтобы связаться с Лигой и не надобно. Итак, вот оно, зерцало связи!

И он извлек из-за гонга нечто маленькое, круглое, на длиной ручке. Матовый блеск, вычерненное серебро вокруг зеркального кружка и едва заметная магическая аура. Безделушка, короче говоря. Годна только на то, чтоб связать непосвященного человека с магом.

Я поняла, что сейчас мой план на грани краха.

Сообщу ли я о бегстве мага, или нет, к вечеру обман раскроется. Не стоит ожидать, что Комиссия Лиги, не обнаружив поместного чародея, уберется восвояси. Естественно, об этом тут же будет уведомлен весь Совет, а уж то, что я скрыла факт бегства, явно потянет на государственную измену. После этого мне и Армарика раем покажется, а уж как рада будет Стелла…

Значит, в данный момент у меня есть два варианта действий: либо честно объявить всему городу, что маг сбежал и начинать готовиться к серьезным неприятностям, либо же…

— Господа, — едва не теряя сознания от ужаса, громко сказала я — Минуточку внимания!

Головы присутствующих немедленно повернулись ко мне. Я почувствовала, как по моей спине медленно поползла холодная капля пота. Только не заикаться, только не заикаться…

— Меня прислал господин Виктредис. — вроде бы голос не дрожал, а трясущиеся колени не так уж и заметны. — Он просил передать вам искренние извинения за свое отсутствие на городском совете. Но в данный момент он занят подготовкой своего серебряного меча к бою с вампиром. Видите ли, правила требуют, чтобы волшба длилась беспрерывно в течение десяти часов, начиная с восхода солнца дня боя. Еще раз, прошу прощения.

Пресвятые угодники… Серебряный меч! Откуда он взялся? Существует ли вообще что-то подобное в природе?!! У Виктредиса серебряного меча точно нет, и не было никогда!..

Все присутствующие в зале дружно вытаращились на меня с весьма растерянным видом. Действительно, не каждый день добропорядочным и уважаемым горожанам доводится выслушивать подобный бред.

Первым подал голос бургомистр.

— Правильно ли я вас понял? Магистр сегодня собирается на бой с вампиром?

— Именно так, — от волнения я взмокла как мышь под веником.

— И он обязуется изничтожить упыря? — недоверчиво переспросил он.

Я собралась с силами, чтобы врать напропалую до самого конца.

— До завершения полнолуния магистр Виктредис предоставит вам доказательства смерти монстра, нападающего на жителей Эсворда. В противном же случае он согласен с оповещением Лиги.

Бургомистр неуверенно обвел взглядом присутствующих, потом вновь уставился на меня.

— Ну-у-у… Это несколько меняет дело, — наконец сказал он. — Думаю, что присутствующие согласны с этим предложением.

Присутствующие вразнобой промычали что-то о своем мнении по данному поводу, но громко протестовать никто не решился. Видимо, я ошеломила их своим нахальством.

— Э-э-э, юная дама… — обратился бургомистр ко мне. — Простите за нескромный вопрос, но кто вы такая?

Вот и наступил мой звездный час! Я прошествовала к помосту, копируя манеру самого бургомистра, потому что врожденной величественности не имела, и слегка поклонилась, так как в штанах реверанс не имел никакого вида.

— Каррен Глимминс! — объявила я, задрав нос как можно выше. — Ассистент магистра Виктредиса!

Бургомистр потрясенно молчал некоторое время. Я его отчасти понимала.

— Ассистент? — затем переспросил он на всякий случай.

Но меня уже было не остановить.

— По требованию магистра, я была прислана Советом Лиги после первого случая с трупом у мельницы. Чтобы не вызывать лишних слухов и сплетен, магистр принял решение выдать меня за служанку. В связи со сложившимися обстоятельствами, мы пришли к выводу, что далее скрывать правду нет смысла. Лига уже уведомлена о эсвордском вампире и ответственность за его уничтожение было решено возложить на нас!

— Ах, вот оно как, — глубокомысленно произнес бургомистр, с недоверием смерив меня взглядом, но не решившись высказать свои подозрения вслух.

— Надеюсь, господа, что вы удовлетворены моими объяснениями, — с достоинством сказала я, пользуясь его заминкой. — Я вынуждена вас покинуть — магистру необходима моя помощь. Еще раз, прошу прощения за вмешательство.

И я вышла из зала ратуши чеканным шагом, расправив плечи и вздернув нос. Меня провожали потрясенными взглядами самые именитые жители Эсворда, у которых на ушах висело столько лапши, что их к земле должно было пригнуть.

На улице я нервно вздрогнула всем телом, точно лошадь, укушенная оводом, и припустила со всех ног к дому.

"Предоставить доказательства смерти монстра!". Это же надо такое ляпнуть!!! Что мне им предоставить? Чучело теггэльвского суслика из кабинета Виктредиса?.. Да уж, Каррен, натворила ты дел…

Глава 12,

в которой Каррен осознает, что наделала, но не сдается, усугубляя свое положение. Также кое-что о мечах, кольях, вампирах и кладбищах

Дом встретил меня непривычной тишиной. Я невольно поежилась и вошла внутрь, преисполненная тоской и неясным томлением.

На кухонном столе все так же лежал надкушенный огурец, а на краю плиты чернела полностью сгоревшая сковорода. Я вздохнула. Именно этим двум предметам надлежало символизировать мое вступление на должность поместного мага. И никакой таинственности, красивых образов, фатальных событий — просто огурец и сковорода.

Это не вдохновляло. Да и кушать хотелось сильно.

Привычный свист кипящего чайника слегка умиротворил меня. Давненько уж я не позволяла себе спокойно посидеть за столом, никуда не торопясь и не переживая из-за незавершенной работы. Из любого положения вещей следовало извлекать какую-то пользу — например, наесться напоследок. Я отломала себе хороший ломоть хлеба, намазала его маслом и начала неторопливое чаепитие. Что нам какой-то вампир? Куда он денется? Подумаешь — надо убить вампира до конца полнолуния! Это вам не стойло вычистить и не поленницу дров наколоть… Тут я подавилась хлебом, увлекшись столь наглым самообманом, и надсадно закашлялась.

Если раньше я предполагала, что подменить Виктредиса на посту поместного чародея не составит труда, то теперь мое мнение полностью переменилось. Зельями, отварами и вправлением грыж уже было не обойтись. От Виктредиса требовали, ни много, ни мало уничтожить вампира — соответственно, уничтожать его придется мне. Назад пути не было. Если бы мой обман теперь раскрылся, вряд ли чье-то заступничество спасло бы меня от Армарики. Я отчетливо понимала, что зашла слишком далеко — куда дальше, нежели в Академии.

О борьбе с нежитью я имела самое общее представление. Единственным аналогом таковой могло считаться мое сражение с гарпией в незапамятные времена, да непримиримая война с тараканами на кафедре изящной словесности в бытность мою служанкой при преподавателях. Противостояние это длилось около года, и закончилось моим поражением (тараканы захватили еще и кафедру ликантроповедения). Однако даже я знала, что нельзя вступать в битву, не изучив предварительно ситуацию. Помнится, моя бабушка что-то говаривала на этот счет, мол, мелочей не бывает, потому как ежели мелочь стукнет по темечку, упав с большой высоты, то и голову проломить может.

Честно говоря, в тот момент я сомневалась, что дело дойдет до настоящей схватки не на жизнь, а на смерть. Слишком уж многое я знала о поместных чародеях, чтобы не считать подобную мысль бредовой. С другой стороны, считалось, что Виктредис мог бы справиться с эдакой бедой, а уж признать себя менее толковой, нежели мой унылый господин, я не могла. С третьей стороны маячил грозный призрак Стеллы ван Хагевен, которая могла поспорить по уровню подлючести с любым вампиром. И, наконец, с четвертой, самой приятной стороны, внутренний голосок нашептывал следующее: главное в данной ситуации не убить вампира, а потянуть время, для чего необходимо убедить городской совет в том, что упырь изничтожен.

Для достижения данной цели требовалась сущая ерунда: не допустить появления новых жертв и раздобыть где-то фальшивые останки кровопийцы. Так как по поверьям после гибели от вампиров остается лишь кучка праха, с останками проблем не должно было возникнуть. Вон, в камине золы нагребу. С жертвами дело обстояло несколько сложнее, но другого выхода я не видела и надеялась, что как-нибудь справлюсь. Полнолуние должно было рано или поздно закончиться, монстр — утихомириться, а мне через десять дней следовало со спокойной душой покинуть этот город. И пусть тогда с этой бедой разбирается всемогущая Лига.

Конечно, в ходе этих разбирательств может всплыть мое выступление на сегодняшнем городском совете, но к тому времени контракт уже будет расторгнут, и разыскать меня на просторах княжества станет куда сложнее. Подумаешь, назвалась ассистенткой! Пока выяснится, что Виктредиса в это время уже не было в городе, и я действовала по собственному почину, меня и след простынет!..

Единственное уточнение, которое следовало внести в этот план, так это то, что при его претворении в жизнь мне следовало остаться живой и, по возможности, здоровой (непокусанной). Это был очень важный нюанс. Не настолько уж было плохо в Академии, пусть даже и в сочетании со Стеллой, чтобы погибнуть из-за нежелания туда отправляться.

Следовательно, план был таков: в ближайшие дни мне нужно было действовать так, чтоб не вызвать подозрений у эсвордцев, и испортить вампиру охоту.

Портить кому-либо что-либо я умела.

Допив чай, я, не суетясь, встала из-за стола и направилась в библиотеку, которая по совместительству являлась и кабинетом Виктредиса. Раньше туда меня допускали только пыль с книг смахнуть, да столешницу протереть, как особу неблагонадежную. Теперь же я могла войти туда по полному праву.

Дверь со скрипом отворилась, и я с опаской переступила порог, невольно ожидая гневного крика. Но, конечно же, меня встретила лишь тишина, пропахшая книжной пылью.

Ничего особенного, должна заметить, в кабинете поместного мага не было. Книжный шкаф, пыльные тяжелые портьеры на окнах и захламленный стол. На полках до самого потолка громоздились свитки, манускрипты и альманахи, изрядно замусоленные и потрепанные. На стене висел портрет светлейшего князя Йорика Эпфельреддского, явно вышедший из-под руки художника-самоучки, однако оправленный в дорогую раму, что должно было отражать верноподданнические чувства поместного мага. Лик князя был порядком засижен мухами, так что рама положение не спасала. Рядом с портретом находилась карта Эпфельредда, обгоревшая снизу (видимо, когда-то Виктредис решил изучить ее со свечой в руке), а также лунный календарь огородника, незаменимый при высчитывании дат посева гороха и огурцов.

— Ну-с, что тут у нас? — попыталась приободрить я саму себя, и уселась за стол. Кресло, порядком вытертое, приятно скрипнуло, точно признав мое право на хозяйские замашки.

Некоторое время я беспомощно разглядывала груды бумаг и книг, громоздящихся на столе, а затем принялась разбираться в этом хаосе. Виктредис, по-видимому, не испытывал неудобства из-за того, чтобы перед его носом возвышались завалы пыльной бумаги вперемешку с огрызками яблок и черствым печеньем, я же была несколько обескуражена.

Первой очутилась в моих руках книга учета. Я немного поразмышляла над вопросом, у каждого ли поместного мага имелся подобный документ, и пришла к выводу, что только такие зануды, как Виктредис, могли заносить каждое сваренное и проданное зелье в список прихода-ухода.

Каждая страница была аккуратно разделена на графы. В шапке первой значилось "N пп", во второй — "Дата", в третьей — "Наименование", в четвертой — "Имя заказчика", за ними шли далее "Ингредиенты", "Себестоимость", "Цена", и завершал этот перечень пункт: "Чистая прибыль". В конце каждого месяца в строке "Итого" подбивался общий баланс и отмечено, какую часть прибыли следует потратить на хозяйственные нужды, а какую — отложить про запас.

Я полистала это занимательное творение и путем нехитрых подсчетов определила, что магистр бежал вовсе не убогим, сирым и нагим. Почему-то это меня не успокоило, а лишь вызвало зубовный скрежет.

Вторая рукопись была куда тоньше. В ней велся учет истребленных Виктредисом монстров. Точно так же страницы были разграфлены, имелся порядковый номер подвига, дата и наименование ликвидированного чудовища. По большей части это были крысолаки, мыши, медведка, бабочки-капустянки, майские жуки, саранча, домовые, рижные и прочие сельскохозяйственные вредители.

Про себя я решила, что не буду нарушать традиции, чтобы не вызвать никаких подозрений впоследствии, и точно так же буду скрупулезно вести учет своих славных деяний, ежели таковые случатся.

Следующая книга вызвала у меня больший интерес. Это была печально известная "Вампирология и основы самозащиты", которая исправлялась и переиздавалась бессчетное число раз. Обычно новое издание выходило вскоре после гибели очередного борца с вампирами, с пометкой "В предыдущем издании допущена неточность — как было доказано на практике, вампиры не погибают при попадании святой воды в трахею; у них всего лишь начинается кратковременная икота".

Видимо, магистр Виктредис читал это произведение перед сном, дабы укрепить в себе решимость бежать.

На первой странице красовалось изображение представительного мужчины с тонкими усиками и пронзительным взором — это был знаменитый охотник на вампиров Клодер Гардарисский. На второй красовался не менее знаменитый вампир Ульрих ван Эммен с такими же усиками, взором, хищными ноздрями и нездоровым цветом лица. Между ними прослеживалось определенное сходство — то ли они были близкими родственниками, то ли художник не отличался большим воображением.

Я с интересом почитала вступление. Оно отличалось хорошим литературным языком, изобиловало латынью и цитатами из Священного Писания, в целом не неся никакой смысловой нагрузки.

Первая часть начиналась с эпиграфа, взятого из Упаколапсиса (ужасающие предсказания религиозного толка, которые якобы несут в себе еще более страшный смысл, чем это кажется вначале) и далее продолжалась в том же духе. Я узнала, что вампиры являются прямыми потомками высшего Зла, наделены сверхъестественной силой, живут вечно, пьют человеческую кровь в полнолуние, способны обращаться в волка, летучую мышь и нетопыря (к стыду своему до этого я искренне полагала, что летучие мыши ничем от нетопырей не отличаются), и несут с собой эпидемии чумы, холеры и дизентерии. Короче говоря, тут не было написано ничего нового, и я усомнилась, стоило ли столько раз переиздавать книгу, суть которой вам изложит любой неграмотный крестьянин, стоит только налить ему чарку самогона.

Я неуважительно отбросила "Вампирологию" в сторону и вытянула из груды книг другой манускрипт. На его черной кожаной обложке было вытеснено слово "Бестиарий" и общий вид в целом вызывал доверие.

"Бестиарий" сам по себе открылся на букве "В" и я увидела, что слово "Вампир" подчеркнуто жирной линией.

Видимо, Виктредис провел над этой книгой немало приятных минут, открывая для себя доселе неизвестные цитаты из Упаколапсиса.

Да. Да. Да. В бестиарии рядом со словом "вампир" было помещено изречение именно из этого творения — и ничего сверх того.

Я добросовестно попыталась понять, о чем же именно там говорится, но так и не уловила связи между "девятиглавым зверем с подсвечниками" и вампирами. Не хотят же они сказать, что у вампира девять голов!.. И при чем тут подсвечники, хотелось бы знать?..

После цитаты мелкими буквами было дописано: "См. Носферату". Я послушно перелистнула на букву "Н", и обнаружила там еще одно упоминание девятиглавого зверя, правда в компании какой-то Калибонской Развратницы. За этим следовало примечание "см. Упырь" и я уже без всякой надежды принялась листать страницы. Возле "упыря" обнаружилось, что "он же Вампир, он же Носферату" и лаконично пояснялось: "Бессмертный демон, черпающий силу из крови жертв своих, каковую употребляет перорально. Достоверные случаи уничтожения неизвестны".

Не стоило ли мне податься вслед за Виктредисом, пока не поздно?

Следующая книга была более древней, так как на первых ее страницах красовалось несметное количество жирных отпечатков пальцев, а среди страниц то и дело попадались засушенные мухи и пауки. Называлась она многообещающе — "Изничтожение богопротивных чудищ" — и весила столько, что могла стать орудием этого самого изничтожения.

Красочные иллюстрации меня увлекли. На них бледные красавцы-брюнеты довольно интересным образом кусали за шею красавиц-блондинок в весьма скудном одеянии. Было очевидно, что обе стороны получают от происходящего нешуточное удовольствие.

Опять же, ничего нового я в этой книге не прочла. С вампирами предписывалось бороться традиционными методами — серебряными болтами, осиновыми колами и святой водой. В редких случаях допускалось сожжение или расчленение с последующим закапыванием частей вампирского тела на расстоянии не менее трех лиг друг от друга.

Нигде, нигде не упоминались серебряные мечи.

Далее я узнала, что искать вампира нужно(а лучше — не нужно) на близлежащем кладбище, где кровопивец имеет обыкновение занимать роскошные склепы благородных семейств. Вампиры днем спят в усыпальницах, ночью выходят на охоту. Так как у них сильно развито эстетствующее начало, обычно их прибежищем становится самый красивый склеп, в изобилии украшенный лепниной и скульптурными изображениями. Убивать вампира по правилам следовало днем, когда он почивает и не способен к активному сопротивлению. Однако далее уточнялось, что искать упыря методом тыка, особенно если кладбище обширно, можно долго и безуспешно, вызывая при этом гнев местных жителей, которые чаще всего негативно относятся к осквернению могил их предков и родственников. Авторы, опираясь на опыт известных борцов с вампирами, рекомендовали отследить незаметно кровопийцу ночью до его лежбища и вернуться днем с хорошим колом и помощником, который в случае чего может вас подменить.

Я в целом одобрила этот вариант и взяла его на вооружение. Жаль только, что на роль помощника кандидатуры у меня не было.

Следующее произведение, с которым я ознакомилась, являлось жиденьким методическим руководством, где подробно и пошагово описывалось, между какими ребрами и под каким углом следует тыкать в вампира колом. Даже читать про это было неприятно.

На закуску я пролистала справочник по кровососущим монстрам, из которого узнала, что не только вампиры любят человеческую кровь. Я взяла это на заметку. Действительно, откуда знать — вампир кусает эсвордцев или нет?

В приложениях были изображены отпечатки зубов большинства кровососов. Я попыталась было найти между ними отличия, но не преуспела. Впрочем, почти все кровопийцы тяготели к склепам и фамильным усыпальницам, так что в целом приблизительное направление своих действий я уже представляла.

Остальные книги я не стала даже листать. Ясно было, что Виктредис стянул сюда всю доступную ему литературу, связанную с кровососущими хищниками, чтоб изучить досконально врага и с чистой совестью сбежать.

Теперь следовало позаботиться об оружии. На вампира с голыми руками идти не хотелось.

В углу библиотеки стоял сундук, который меня давно интриговал. За время моей работы у Виктредиса мне так и не удалось в него заглянуть. Теперь же помешать мне никто не мог, и я с трудом выбралась из мягкого кресла, уронив целую стопку манускриптов, посвященных упырям, на пол.

К счастью, сундук был не заперт. Это сэкономило мне время и силы.

Я с осторожностью вынимала диковинные предметы, покрытые вековой пылью, и раскладывала их на полу. Чего там только не было! Кандальные цепи, колодки, какие-то хитрые ошейники и намордники, пыточные приспособления… Наверняка это был рабочий набор поместного мага, о котором я столько слышала! Вдруг Виктредис изловил бы какого-нибудь вурдалака живьем (пресвятые угодники, какой бред…) и возжелал бы изучить его подробнее?..

Там же в сундуке я обнаружила арбалет, к сожалению, неисправный (а может быть, я просто не поняла, как он работает); плеть с серебряными шипами; перчатки с серебряными нашлепками на костяшках пальцев и серебряные метательные звездочки. Имелся и щит с геральдическим соколом на зеленом поле, правда слегка выщербленный и заржавленный, но совершенно всамделишный. На дне сундука лежала заржавленная кольчуга, которую я едва подняла двумя руками. От восторга у меня даже дух перехватило! Я всю жизнь мечтала увидеть что-то подобное!

Потом я представила себе тщедушного магистра, обряженного в парадную тогу, увешанного сверху донизу оружием и не смогла сдержать скептического хмыканья. К этому всему должен был бы прилагаться мужественный воин с мускулистой грудью и шрамами на лице, а вовсе не хилый маг с гастритом и несварением желудка…

В сундуке не хватало только меча. Я покрутила головой по сторонам и вскочила на ноги. Ну конечно! Вон же он висит на стене прямо над столом, весь в паутине и пыли! Как же я сразу-то не заметила…

Я залезла на кресло с ногами и попыталась снять меч. Не тут-то было! Проклятая железяка не поддавалась!

После того, как я раскраснелась и начала дышать, точно загнанная лошадь, мне пришло в голову посмотреть, что же держит его так прочно.

Меч был намертво прибит к стене за крестовину двумя загнутыми гвоздями.

Оптимизму Виктредиса можно было только позавидовать. Будучи поместным магом, он свято верил в то, что ему никогда не представится случай сразиться с монстром и намертво приколотил казенный меч к стене. Мне бы такую уверенность в своем будущем…

И с чем прикажете мне идти на вампира? С кочергой?

Ну, уж нет.

И следующий час был посвящен тому, чтобы отковырять меч от стены. Не буду описывать, как это происходило, но знайте, что мне пришлось нелегко.

В тот момент, когда аршинные гвозди, которыми магистр приколотил благородное оружие, дрогнули, а мое сердце пропустило удар, раздался подозрительный скрежет, и рукоять отделилась от лезвия. Я с воплем уселась с размаху на стол, сбросив на пол десяток книг, а лезвие воткнулось в пол с глухим звуком.

Да. С кочергой.

Поужинала я на всякий случай плотно. Вдруг это был мой последний ужин?..

…Меча, как уже стало ясно, мне не досталось. По здравому размышлению, я отвергла и метательные звездочки (первые опыты показали, что я не в состоянии попасть ими даже в стену с первого раза, а не то, что в вампира; в стене они, кстати, и остались), и кольчугу, которая лишила бы меня всяких шансов на выживание (не льстя себе, эти шансы я относила на счет своих быстрых ног). Кочерга представлялась мне оптимальным вариантом, но пришлось отказаться и от нее. Если бы хоть кто-то из присутствовавших на городском совете увидал бы меня с кочергой наперевес, традиционно сложившемуся образу магов был бы нанесен непоправимый урон. Я же теперь чувствовала некую ответственность за доброе имя чародеев, которому предстояло меня кормить еще десять дней.

Поэтому я без выдумок сходила в ближайший лесок за огородом, вырубила там несколько молодых осинок и заточила десяток кольев, которые были значительно длиннее, нежели предписывалось в справочнике. Однако я не была склонна подпускать к себе кровососущее чудовище, наделенное сверхъестественной силой, на расстояние вытянутой руки, как, судя по всему, поступали прочие борцы с упырями. Будь моя воля — я бы пошла на кладбище с целой осиновой рогатиной, как на кабана, но молодые осинки были настолько хлипкими, что напоминали скорее удочку, а старые были сплошь какими-то трухлявыми.

Кроме вязанки кольев, я захватила с собой святую воду — по крайней мере, так было написано на бутыли из лаборатории. Да уж, вампир был обречен.

Шутка.

Городское кладбище находилось не так уж и далеко. Во второй раз за сегодняшний день я спустилась с холма, на котором стоял дом поместного мага, и побрела по хорошо утоптанной тропинке. Она вела к околице, минуя полосу непроходимых зарослей козьей ивы, которая отмежевывала чародейские владения от огородов простых людей. Перейдя шаткий мостик через канаву, я пересекла официальную границу между городом и вольными землями.

До первых домов, уже едва заметных в наступающих сумерках, мне оставалось минут пять спокойной ходьбы. Можно было конечно пойти по дороге, которая огибала холм с другой стороны и вела к городским воротам, но так получилось бы дольше. Да и не хотелось мозолить глаза страже.

Сразу за огородами начинались дворы.

Я прошла по улице, удостоившись собачьего оббрехивания из-под каждых ворот. В окнах уже горели светильники — мирные люди приступали к ужину. Я испытывала острую зависть к ним, но твердо шла дальше.

Эти добротные, большие дома за высокими заборами еще не считались Эсвордом — они находились за городской стеной и именовались Болотцами. Именно отсюда на городской рынок поступали свежие овощи, фрукты, молочные продукты и мясо, обеспечивая приличный заработок местным жителям.

Болотцы состояли из одной петляющей улочки, которая упиралась в небольшой пустырь, поросший густыми кустами, лопухами и чередой. Только наметанный глаз мог различить в их зарослях тропинку, в незапамятные времена протоптанную болотницкими торговками молоком, которые не желали делиться своим товаром со стражей. Я не первый раз шла этим путем и без колебаний нырнула в едва заметный промежуток между двумя кустами шиповника. Бесшумно, ловко и грациозно, я выбралась из зарослей и… Вот, зараза, все-таки зацепилась волосами…

Несколько минут ушло на то, чтобы освободиться, причем ни о какой бесшумности и гибкости речи уже не шло. Я пыхтела, ругалась, выдирала из волос колючки и трещала ветвями, словно дикий кабан. Далее я уже просто шагала, не пытаясь демонстрировать ловкость и грациозность, будь они неладны.

Затем передо мною черной громадой из вечерних сумерек выступила городская стена. Тропинка некоторое время бежала вдоль нее, пока, наконец, не уперлась в провал. Я безо всякого труда преодолела небольшую осыпь из остатков стены и очутилась в городе.

Теперь мне оставалось пройти по Кожевенной улице, затем миновать рыночную площадь, и напоследок свернуть в Могильный переулок, который прямиком упирался в кладбище, о чем и свидетельствовало его название.

…Вход на кладбище, естественно, никто не охранял. От кого нужно было оберегать покойников? Да и усопшие вряд ли стали бы ломиться в кладбищенские ворота, требуя, чтобы их разобрали обратно по домам. О том же, что на кладбище могут найти свое пристанище не только добропорядочные мертвые люди, а и кое-что другое, городские власти старались не задумываться.

Итак, я, ощущая сильнейший трепет, ступила на кладбищенскую территорию. Пальцы мои сами по себе сжали ремень заплечной сумки, а уши заледенели. Мне было очень страшно.

Полная луна медленно поднималась над лесом, который начинался сразу же за оградой. Городская стена в этой части Эсворда была разрушена еще в Тройную войну (проще говоря — давным-давно) и с тыла город был открыт любой опасности. Тишина стояла мертвая — другого определения не подобрать, хоть это мне совершенно не нравилось. Даже ночные птицы как-то подозрительно молчали.

Пройдясь меж могил, я поняла что обстановка не располагает к прогулке. Торчащие там и сям надгробия вызывали у меня нервные спазмы по всему телу, а зубы сами по себе начали отбивать дробь, которая должна была помочь упырю меня обнаружить без лишних подсказок. За моей спиной глухо побулькивала бутыль со святой водой, навевая нехорошие мысли о чьем-то урчащем желудке. Подумав еще немного, я обнаружила прямо перед собой развесистое дерево, призывно шелестящее густой листвой, сквозь которую меня точно никто бы не разглядел, и манящее толстыми, достаточно удобными для всенощного сидения ветвями.

"Сначала надо разобраться в обстановке!" — как можно более веско сказала я сама себе и полезла на дерево.

…Ночь на кладбище была столь долгой, что растянуть соответственно описание красот звездного сияния и полной, яркой, как серебряная монета, луны, я просто не в силах. Все вокруг дышало полуночной жутью, и поневоле в голове появлялись тревожные мысли, из-за которых на луне со звездами сосредоточиться никак не получалось. Да и холодало очень быстро. Некстати взглянув в сторону города, я заметила, что огоньков в окнах почти совсем не осталось. Значит, все порядочные люди легли спать в свои теплые постели, накрылись по уши пуховыми одеялами, и уже видят первые сны. А я в это время враскорячку сижу на ветке над могилами и медленно замерзаю.

Чтобы как-то отвлечься и доказать себе, что держу все под контролем, я принялась записывать свои наблюдения на мятый листочек — свет луны был достаточно ярок. Впоследствии я намеревалась присовокупить свой отчет к книге учета, которая произвела на меня неизгадимое впечатление.

Пальцы у меня заметно тряслись. В результате из-под моей руки выходили поразительно кривые каракули, а уж смысл затерялся практически после первых строк, которые я приведу ниже. Но описывать все, произошедшее той ночью, по порядку я не в состоянии — даже от одного воспоминания о той ночи меня начинает бить крупная дрожь. Боюсь, что весь мой рассказ сведется к словам: "сердце перестало биться", "леденящая дрожь прошла по спине", "от ужаса перехватило дыхание", "кровь застыла в жилах" и т. д. В той же писанине эмоций было мало, поэтому предоставляю вам додумать их самим, тем самым сэкономив мне кучу времени и бумаги.

Итак, вот стенограмма моего ночного дежурства на кладбище.

"Ночь. Очень холодная ночь. Просто ледник какой-то.

Дата: второй день полнолуния.

Местоположение: действующее кладбище города Эсворда, западный Эпфельредд.

Предположительная цель: упырь, он же вампир, он же носферату (см. "Бестиарий");

(Больше в тот момент ничего придумать я не смогла, поэтому ниже разными почерками слово "упырь" написано трижды, а далее нарисована жуткая саблезубая харя)

Инвентарь: кол, чеснок, святая во… (тут запись резко обрывается и чуть ниже почерк приобретает еще большую корявость, характерную для состояния крайнего нервного напряжения)

Зафиксирован резкий (перечеркнуто) …леденящий душу, ужасающий крик, предположительно — птицы. Очень хочется, чтобы это предположение было верным.

(Ниже нарисовано жуткое когтистое пернатое, по сравнению с которым даже упырь кажется довольно миловидным. Видно, что на это художество было потрачено порядочно времени и вдохновения)

Часы на ратуше пробили полночь. Как можно так долго и много кричать? Каждую минуту, будто ее душат! Уже голова раскалывается! Где же вампир, в конце концов???

(С этого места почерк становится едва читаемым)

Второй час ночи. Только что птицу кто-то сожрал!!! Это определено по резко наступившей тишине и последующему чавканью где-то слева от меня. Вряд ли одной птицей можно было насытиться. По-моему, я слышу, как неподалёку урчит чей-то пустой желудок.

(Вкривь и вкось)

Третий час ночи. Только что под деревом прошел вурдалак. ВУРДАЛАК! Крупный экземпляр, с крупными зубами, с крупными когтями, с крупной пас…

(тут строка опять обрывается, видна дырка от карандаша)

Вот (перечеркнуто). …Рядом (перечеркнуто). Прямо подо мной (тоже перечеркнуто) Оборотень! Здоровый, как корова! Как две коровы!

(Дальше строки расползлись по бумаге, свидетельствуя о том, что рука не вполне повиновалась воле пишущего).

Мантикора. Размах крыльев — 1,5 м. Кстати, я, наверное, сегодня умру.

Стрыга. В два раза больше мантикоры.

Какие-то уроды с большими ушами, 6 шт. Надо будет посмотреть в бестиарии… Ой, вряд ли, вряд ли.

В 4 часа по направлению к лесу проследовала группа удавленниц в количестве 8 человек (перечеркнуто) тел.

Стая гарпий на склепе слева от меня. На святую воду не реагируют.

Пять часов. Восход солнца спугнул какую-то одноглазую тварь, и она не успела залезть ко мне на дерево.

Ненавижу Виктредиса."

Когда рассвет набрал силу и ночная нежить обратно забилась в склепы, норы, ямы и другие, милые ее сердцу места, я слезла (ой, да что приукрашивать — упала) с дерева. Грохнулась я довольно шумно, но к счастью лопухи немного смягчили падение и я ничего себе не сломала. На голову мне спланировал листок бумаги, где была описана прошедшая ночь, мгновением позже, вслед за ним, с грохотом посыпались осиновые колья.

Я попыталась встать, но ноги меня не держали, предательски подгибаясь в коленях. Пройдя пару шагов я умудрилась споткнуться и повалиться прямо на свежую могилу некоего Вальтера Роуста, добропорядочного горожанина и отменного семьянина, скончавшегося в возрасте семидесяти двух лет и оставившего по себе двенадцать детей, сорок двух внуков и вовсе несообразное количество правнуков, о чем гордо сообщала эпитафия. Курган из венков, в создание которого внесли вклад без сомнения все его потомки, рухнул на меня, отчего я громко захрипела и выругалась.

С трудом я выбралась из-под горы цветов, искусственных и живых, напоминая духа полей в день урожая. Кое-что удалось снять, но руки у меня тряслись, и на пару гирлянд пришлось плюнуть.

Так вот, значит, что творится в городе ночью!

Ну, Виктредис, ну, защитник!

Я прекрасно понимала — ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы городской совет узнал про это безобразие. Если кто-нибудь хоть краем глаза увидит вакханалию, которая творится здесь от заката до рассвета, сюда не то что комиссию вызовут, а весь Совет Лиги вместе с секретариатом…

Да уж. Мантикоры, стрыги, удавленницы, гарпии, ушастые уродцы… Вот только вампира не было.

Пребывая в задумчивости, я миновала кладбищенскую ограду, все еще слегка пошатываясь и вздрагивая.

— Изыди, нечистая сила! — вдруг проревело что-то позади меня испуганным басом, и на голову мне в довершение всех несчастий обрушился жбан воды — не меньше.

От злости я взревела еще раскатистее моего неизвестного недоброжелателя, развернулась и с ходу огрела того по лбу самым увесистым колом. Мне уже было все равно, кто на меня покусился — вампир ли, удавленник или сам бургомистр.

Нападающий с приглушенным воплем уселся в лопухи под кладбищенской оградой.

Он был не похож ни капли на Ульриха ван Эммена, и в принадлежность сего белобрысого, вихрастого увальня к вампирскому племени верилось слабо.

— Э-э-э… Климент? — уточнила я после непродолжительного осмотра.

— Не, Констан… — робко отозвался он.

— Подмастерье кузнеца?

— Он самый.

— Тьфу ты, я всегда думала, что ты Климент… Вот те на! Только тебя мне не хватало… Ну, чего расселся? — досадливо вздохнула я. — Подымайся, Констан. И объясни-ка мне, любезный: с чего это вдруг тебе вздумалось окатить меня водой?

Подмастерье кузнеца, здоровый, веснушчатый парень, способный оглушить коня кулаком по моим предположениям, выбрался из лопухов, потирая лоб.

— Это вы, госпожа Каррен? — недоверчиво спросил он.

— Я.

— Ой, как неудобно получилось-то…

Утро постепенно вступало в свои права. Начинали распеваться петухи, кое-где чирикали воробьи и день обещал быть таким же погожим, что и предыдущий.

— …И, не поверите, госпожа Каррен, опосля третьей кружки этот дурачина и говорит мне: мол, нипочем не хватит у тебя храбрости ночь на кладбище просидеть. И так меня за душу взяло это его… утверждение, что с досады вмазал я ему в зубы. Но людям, присутствующим в той поганой таверне, сомнение в душу он заронил — а всем зубы не пересчитаешь, хоть я и попробовал. Стали остальные тоже меня подзуживать, мол, кладбище даже магу не по зубам, да нам ли про то говорить, если даже известный храбрец Констан туда не ходок. Вот так, слово за слово, и побились мы об заклад с приятелями, что я проведу цельную ночь на кладбище, а в доказательство чего-нибудь принесу оттудова. Тавернщик тоже воодушевился. Сказал, что у него почти полный ушат освященной воды простаивает без пользы. Так что меня от души окропили, поднесли чарку — самогона, конечно, а не святой воды, — и отправили с благословениями и ушатом. Поначалу, знаете, показалось мне, что это сущие пустяки. Пришел к ограде, потоптался, а потом послышались мне какие-то звуки… И решительность моя поколебалась, — тут он стал пунцовым от стыда, хотя я слушала совершенно спокойно, безо всяких признаков осуждения, напротив, искренне одобряя ход его рассуждений. — Так я и простоял всю ночь под забором. Только решусь идти, как тут же напасть такая — то ногу отберет, то сердце заколет… А когда с рассветом из ворот показались вы, госпожа Каррен, то нервы мои не выдержали, за что нет мне прощения, и окропил я вас святой водой, приняв за нечисть кладбищенскую… И вот теперь стыдно мне до полусмерти и перед вами, и признаваться в своей трусости…

И он так горестно вздохнул, что можно было не сомневаться — жизнь его кончена.

— Глупости какие! — эта жалостливая история меня не на шутку разозлила. Мало того, что я промокла до нитки, так от меня еще и требовали сочувствия, насколько я понимала.

Окропил! Хорошо еще, что ушат на голову не надел!..

— Да как же глупости, если позор несусветный… Теперь на глаза никому не покажешься! Бежать надобно, куда глаза глядят! Да только кому ж нужен горемычный сиротинушка…

В таком же духе был выдержаны и все его последующие излияния. Я ума не могла приложить, с какой стати он за мной увязался, ведь раньше мы с ним даже не здоровались. С трудом я вспомнила, где увидала его в первый раз, и сомневалась, не был ли тот раз еще и единственным. Но Констана это не смущало — видимо он полагал меня чуть ли не родной кровью, которой можно излить душу, а перед этим — еще и окатить святой водой.

Пришлось огибать Эсворд по самым окраинам, чтобы свести число свидетелей нашей утренней прогулки до минимума. Хорошо еще, что в городе народец был не в пример ленивей деревенского, и просыпаться с восходом солнца никто не спешил. Так мы и преодолевали одну полузаброшенную улицу за другой, я постепенно сохла, а речь Констана становилась все более надрывной. Я поняла, что следующим этапом нашей беседы предвидится слезное прошение лишить его жизни и избавить тем самым от последующих скитаний, лишений и голода. Только этого мне еще недоставало! А ежели я вспылю, да и в самом деле придушу эту сиротинушку?..

— А ну-ка прекращай это безобразие! — рявкнула я, теряясь в догадках, как же следует утешать несостоявшихся героев. — Что за сопли-слезы?!! И слушать не хочу!

В ответ последовала такая серия вздохов, что лопухи над дорогой пригнуло к земле.

Нужно было что-то срочно придумать. Я начинала жалеть, что мой жизненный опыт не включал в себя возни с малолетними детишками. Навыков наставления на путь истинный неразумных чад, который бы мне сейчас пригодился, я не имела.

— Так, — решительно постановила я после непродолжительных размышлений. — Никакой трагедии я здесь не вижу! Ночь ты под кладбищем просидел? Просидел. С какой стороны ограды — это уже тонкости. А в доказательство предъявишь вот этот венок, — я сняла с шеи размочаленную гирлянду, перевитую траурной лентой с надписью "Достойному эсвордцу Роусту от бургомистра. Мир праху твоему".

— У меня их несколько. Хочешь — вон ту, от скорбящей жены, или от любящих правнуков?.. Они вроде как побогаче… Вот ты и выполнил свою часть уговора. Я тебя не выдам, уж можешь не сомневаться. И вообще, помалкивай о том, что меня видел и мы квиты. Видишь, как все ладно устроилось?

Лицо Констана с каждым моим словом светлело, словно у непосредственного свидетеля какого-либо чуда. Венок от меня он принял столь торжественно, что мне бы позавидовала любая благородная дама.

Еще несколько минут прошло под знаком абсолютного и, что немаловажно, — молчаливого счастья, нежданно снизошедшего на беднягу.

Но этого благого впечатления надолго не хватило, и неизбежный вопрос все же последовал:

— А что это вы делали на кладбище, госпожа Каррен?

Я мысленно застонала и поздравила себя с началом следующего витка бессовестного вранья:

— Проверяла, все ли в порядке у господина Виктредиса.

Констан пораженно выдохнул:

— Так сталбыть, не соврал маг? И в самом деле, супротив вампира пошел?

— Именно.

— Нешто кровопивец пал в битве?

— Нет еще, — с искренним сожалением опровергла я это предположение. — Вампира нет на кладбище. Однако борьба не закончена. Осталась еще одна ночь и уж тогда-то…

Как не старалась я, но в последних словах явственно прозвучала смертная тоска.

— А, понял. Значит не там его логово… — задумчиво протянул Констан. И с обидой прибавил — Знал бы я раньше — нипочем бы не побоялся! Выходит, нет нечисти на кладбище?

— Нет, — твердо сказала я, думая про себя: "Ложь во спасение… Или в свое собственное спасение не считается?"

— Вона оно как… Ну, теперь пусть только попробует кто усомниться в моей… гм, отваге! Я теперь не побоюсь и каждую ночь на кладбище ночевать. Это ж сколько закладов выиграть можно…

Вот это было плохой идеей, которую следовало немедленно искоренить. Еще не хватало, чтобы искусанный труп этого здоровяка приволокли к моим воротам и потребовали очистить кладбище… Пришлось идти на попятный.

— Если вампир там не обитает, это еще не значит, что он туда не наведывается время от времени, — многозначительно сказала я. — Да и вампиром ли единым богаты здешние леса? Поверь мне, ты вряд ли получишь свой выигрыш. И учти, что я сообщаю тебе конфиденциальную… в смысле — тайную информацию. Только попробуй разнести ее по городу — тут же все узнают правду о твоем сегодняшнем подвиге. Уразумел?

— А то как же, — отозвался присмиревший герой.

И опять наступила благословенная тишина. Но все хорошее когда-нибудь кончается.

— Что ж, госпожа Каррен, — Констан просто не мог молчать дольше десяти минут, — значится, сегодня жертв не будет?

— Надеюсь, — отозвалась я сквозь зубы.

Он помолчал, а затем изрек:

— Выходит, что зря сегодня мельник в городе ночевал… Раскричался, мол, не желаю поутру покойника вылавливать нового! А покойника-то и нет! То-то господин бургомистр с Советом удивятся, когда нагрянут поутру на мельницу…

— Чего-чего? — переспросила я, чувствуя, как по спине у меня пробежало нечто с ледяными лапками.

— А вы не слыхали? — удивился парень. — Ну, вчера, в самом конце заседания, мельник уперся рогом, что не верит в обещания чародея нисколечко. Бургомистр с ним спорил-спорил, да и не смог переспорить. Договорились так — мельник эту ночь ночует в городе, а поутру бургомистр с городским Советом едут к мельнице и смотрют в реку на предмет трупа. И ежели труп обнаружится, сталбыть соврал маг. Ну, тогда и будут решать, что делать. Бургомистер-то наш хитрый, что сам черт! Завсегда какую-нибудь шутку удумает…

Констан еще что-то рассказывал, про бургомистра и его дочку, по-видимому, девицу выдающихся достоинств, а я молчала, потрясенная открывающимися мне перспективами. Выходит, если сегодня эта выездная комиссия прибудет на мельницу и увидит там очередного покойника…

— Знаешь, что Констан? — перервала я вдохновенную речь парня, о предмете которой не имела никакого понятия. — Я тут припомнила, что есть у меня срочное дело. Так что, иди себе домой или в таверну, хвастайся венками, а я побегу. Очень срочно нужно.

— Дык, я вас проведу! — с энтузиазмом воскликнул мой новоприобретенный друг. — Как же это — девицу отпустить одну, да еще в такой местности?

Я глубоко вздохнула и посчитала до пяти. Затем процедила сквозь зубы:

— Констан. Ступай. Домой. Немедленно. Или я сейчас задушу тебя этим чертовым венком!!!

Видимо, в моем тоне было что-то, берущее за душу, так как парень моментально сник и даже попятился, стараясь проделать это непринужденно.

— А, так бы сразу и сказали… — опечаленно произнес он.

И хотя я не оборачивалась ни разу, все равно могла побиться об заклад, что этот увалень стоял и смотрел мне вслед, пока я не скрылась из виду.

Только этого мне еще не хватало!

Глава 13,

в которой Каррен продолжает совершать преступление за преступлением, но все равно не раскаивается

Давно мне не приходилось так бегать! До мельницы я добралась в рекордные сроки, стрелой промчавшись по Болотцам, и кубарем скатившись с крутого склона, которым завершались огороды. Собаки даже и разгавкаться толком не успели…

По дороге бежать было немного легче, чем по грядкам. Я даже успевала думать.

"Значит сразу поутру… Конечно, не пешком. Пока ворота откроются… Хотя нет, уже открылись. Вон на башне уже кто-то маячит… Ну, это еще ничего. Бургомистр нужно решиться, затем собраться… А Совет присоединится к нему и вовсе к обеду. Вот, черт! Хватит себя успокаивать! У меня максимум сорок минут! Прибавим-ка ходу!!!"

С этой мыслью я очутилась у мельницы. Ее темная громада устрашающе скрипела и громыхала. Глухо журчала вода, и мне стало еще страшнее, чем на кладбище. И как мельник не боялся здесь жить, один-одинешенек…

Но, как известно, ничто так не способствует совершению отчаянных поступков, как крайняя необходимость.

Дыша, как загнанная лошадь, я подбежала к берегу. Он был немного обрывистым — чтобы дотянуться до воды, нужно было встать на колени и нагнуться. Солнце еще не поднялось над лесом, и, казалось, что у моих ног лежит бездонный провал, наполненный матовой чернотой. Над ним тревожно шумели ольхи и осины, внушая тревожные мысли о том, что кто-то следит за мной, перешептываясь со своими сообщниками, прячущимися в сумраке леса. Короче, обстановка была еще та.

И тут я увидела тело. В черной воде оно мерзко и бледно светилось у плотины, совсем недалеко от берега.

От злости и отчаяния я взвыла и вцепилась в свои растрепанные волосы. Ну почему же мне так не везло! Неужели вампир не мог потерпеть до следующего полнолуния?

Но как я уже говорила, слово "надо" творит чудеса, особенно если к нему прилагается слово "иначе" за которым следует значительное многоточие. Боги всемогущие, чего только не натворит человек, когда обстоятельства складываются против него…

Мне повезло, багор нашелся сразу. Видимо, мельник уже свыкся с постоянной необходимостью регулярно вытаскивать из воды покойников, и держал его под рукой. Преодолевая брезгливость и страх, я вошла в воду по пояс и после нескольких попыток подцепила тело. Все это было так отвратительно, что пальцы сводило судорогой.

Черная вода остыла за ночь. Вдруг мне представилось, что из темных глубин появится бледная, неживая рука, которая вцепится в меня синюшными пальцами. И я едва сдержалась, чтобы не завизжать, отшвырнуть багор и бежать, куда глаза глядят.

Потом с превеликим трудом я выволокла труп на берег. Мне пришлось прикасаться к нему! Сначала я пыталась держаться только за одежду, но мои закоченевшие пальцы соскальзывали, покойник раз за разом с глухим плеском падал в воду, и снова я хватала его за рубаху, пытаясь подтащить к себе.

Время, время!

Вдруг мне показалось, что я слышу какой-то шум. Это меня подстегнуло и заставило побороть брезгливость. Стиснув зубы до скрипа, я ухватила покойника под мышки и потащила, чувствуя, как промокает моя рубашка от соприкосновения с мертвым телом. "Нет, это просто какой-то ночной кошмар!" — думалось мне при этом. Еще вчера я бы не поверила, что смогу решиться на подобное.

В воде он был куда легче. На суше у меня с трудом получилось оттащить его к кустам. В какой-то момент я потеряла равновесие и грохнулась, а холодное, мокрое тело привалило меня сверху. Я уставилась в его мертвые глаза, которые были точно напротив моих, и меня затошнило. Чтобы сдержать вопль ужаса, я зажала себе рот, и почувствовала приближение истерики, чего нельзя было допустить ни в коем случае. С проклятиями я выкарабкалась из-под покойника и непочтительно поволокла его за ноги дальше.

В близлежащих кустах я решила передохнуть, и вновь мне почудился стук копыт. Я замерла, чувствуя, что мое сердце вот-вот выскочит из груди. Нет. На этот раз я не ошиблась.

В панике я бросила взгляд на берег, и увидела, что оставила там багор. Вот же простофиля!

Бормоча про себя что-то несвязное, я выбралась из кустов, схватила багор и отнесла туда, где он стоял до моего прихода — к дощатой стене амбара. Уже мало что соображая, вернулась к кустам и упала на землю рядом с покойником.

Цокот копыт становился все громче, и, наконец, из-за поворота показалась целая кавалькада. Мне было хорошо их видно — первым ехал бургомистр, явно чувствующий себя неловко в седле. Мельник тоже взгромоздился на лошадь, всем своим сгорбленным видом демонстрируя сожаление по поводу того, что нельзя было прибыть к родной мельнице на телеге или пешком. За ними следовали остальные достойные горожане — чуть ли не весь городской совет в полном составе — и я подивилась их чувству долга перед родным городом. Спозаранку ехать к черту на кулички для того, чтобы поглазеть на покойника!.. Вот уж никогда бы не согласилась…

Тут я сдержала нервный смешок, вызванный нехитрой мыслью: я-то сюда даже не приехала, а прибежала, и не просто смотрела на труп, а еще и валялась с ним в обнимку.

Между тем бургомистр спешился, подождал, пока мельник неуклюже последует его примеру, и изрек:

— Ну и?

Мельник старательно вытаращился на воду. После непродолжительного молчания с некоторой обидой в голосе он был вынужден признаться:

— Нету.

В среде членов городского Совета, не спешивших слезать со своих скакунов, что делало честь их уму, зародился некий неодобрительный гул, который с каждой секундой становился все громче.

— Так-с, — задумчиво произнес бургомистр. — Стало быть, мы приехали сюда зря.

— Выходит, что так, — виновато согласился мельник.

— Нет никаких признаков покойника, — развивал свою мысль бургомистр. — Следовательно, либо маг не соврал, либо монстр сегодня остался голодным. В любом случае оснований для претензий к чародею у нас пока нет, хотя я об этом искренне сожалею. Итак, господа, возвращаемся обратно… Погода, надо признать, неплохая выдалась сегодня…

И пышная процессия двинулась обратно к Эсворду, оставив мельника созерцать спокойную поверхность реки. Тот постоял еще пару минут, затем тоскливо сплюнул в воду и скрылся в скрипящих недрах мельницы.

Похоже, чувства, которые он испытывал, вытаскивая покойников, не шли ни в какое сравнение с теми, что обуяли его, когда оказалось, что вытаскивать некого.

Я выждала еще немного, проверяя, не вернется ли несчастный мельник с надеждой высматривать в водах тело очередной жертвы, и снова обреченно ухватила покойника под мышки. Следовало надежно его укрыть от глаз людских. Могила для этих целей подходила как нельзя лучше.

…Он обрел свое последнее пристанище в ольшаннике, недалеко от реки. Мне пришлось сбегать домой за лопатой и вернуться, отчего в боку у меня зверски кололо. И вот спустя час старательного труда я печально созерцала небольшой холмик, который был насыпан над новой жертвой эсвордского вампира.

— Покойся с миром, неопознанный труп, — торжественно сказала я. — Прости меня за то, что лишила тебя последней радости занять полагающееся место на городском кладбище. Но я надеюсь, что там, на небесах, тебе будет приятно знать, что это спасло меня от тюрьмы. Я думаю, что ты при жизни был добрым человеком и доведись тебе услышать мою историю, ты бы сам согласился с таким исходом. Твоя смерть принесла горе твоей семье и друзьям, думаю, тебе не станет легче, если она принесет горе еще и мне. Ты совершил последний добрый поступок, будучи мертвым. Не каждый способен на такое.

И я почтительно склонила голову.

Немного помолчав, я решила, что сделала все, что могла, для этого бедолаги. Но, сделав несколько шагов в сторону дома, я все же обернулась и прибавила:

— Чуть не забыла. Я отомщу за тебя! Ну, или мне отомстят…

Дом был тих. В спальне я стащила с себя одежду. Она уже просохла, но пропиталась насквозь запахами тины, стоячей воды и, как мне казалось, покойника. Потом напялила на себя первое, что подвернулось мне под руку, и ничком упала на кровать. Дальше — тьма и тишина.

Разбудил меня непонятный шум. Сквозь муторную сонливость сначала пробился звук глухих ударов, затем приглушенный гам голосов. От досады я даже захныкала, пряча голову под подушку.

Но деваться было некуда. Я полежала еще минутку, ожидая, пока не успокоится резь в глазах. Будто песку кто насыпал…С удивлением обнаружив, что каким-то образом умудрилась нацепить на себя халат Виктредиса, я немедленно сбросила с себя это безобразие, и переоделась в свою родную, все еще воняющую речной тиной одежду. Потом со стонами и охами я подошла к окну и выглянула во двор. Увиденное заставило меня чертыхнуться.

— Вам-то чего от меня понадобилось?.. — буркнула я себе под нос и принялась продевать руки в рукава магистерского балахона.

…Во дворе собралась целая толпа — иначе не скажешь. Обычно к чародеям таким скопищем не ходят — блюдут тайну и конфиденциальность. Кому охота, чтобы весь город обсуждал, на кой тебе понадобился колдун — то ли облысение раннее остановить, то ли соседа не в меру прыткого отравить… Поэтому посетители к Виктредису являлись с наступлением сумерек, при этом старательно кутаясь в плащи и натягивая шляпы на глаза. Сейчас же имело место совсем другое явление — время близилось к полудню, солнце стояло высоко, и ни одной шляпы у присутствующих, коих насчитывалось шесть душ, не имелось, равно как и плащей. Рубахи из небеленого холста, подпоясанные веревками, лапти с онучами самого простецкого вида и бороды, что твой веник, у всех шестерых. И дураку было ясно, что мои нежданные гости крестьяне, да еще и из какого-нибудь дальнего села.

Как только я показалась в дверях, вся эта густобородая компания вытаращилась на меня, словно на балаганного медведя.

— Э-э-э…. господа, вы к кому? — обратилась я к ним, еще питая надежду на то, что дело как-нибудь разрешится само по себе.

— К чародею, само собой, — уничтожил мои надежды в зародыше предводитель крестьянства. — Не могете ль вы, барышня, его кликнуть?

Ну вот! Никак медведка одолела, или какая дрянь капусту с редькой повадилась жрать…Я тяжело вздохнула и начала:

— Магистр Виктредис нынче был призван городским Советом на ловлю упыря, который терроризирует окрестности. И покудова гнусный кровопивец не будет обращен в прах, магистр не может заниматься иными делами.

Крестьяне выслушали меня с большим вниманием. Впрочем, я особо не надеялась, что они поняли хотя бы половину из сказанного мною. Бороды надежно скрывали признаки каких-либо эмоций. Быть может, эта новость и вовсе оставила их равнодушными?.. Ну пожалуйста, пусть чародей им будет нужен вовсе не срочно…

— Да нам бы на одно словечко, — жалобно произнес тот же крестьянин. — Пусть токмо чародей посоветует, что делать-то и мы уйдем….

— Говорю же вам, почтенные — магистр отсутствует, ловит упыря по лесам и полям. Попробуйте его найти! Сегодня вот он на кладбище ночевал, с утра пришел, чаю попил и снова ушел, — безо всякого вдохновения врала я.

— Ох ты ж горе горькое… Ишь, какая работенка у человека паскудная! — сочувственно покачал головой крестьянин. — Только что ж делать нам? Может к бургомистеру вашему сходить? Пусть хоть он чем поможет…

"Нет, они что — сговорились все?!!" — мысленно возопила я. Похоже, что все мои собеседники назло мне озвучивали сплошь вредные идеи, лишая меня всякой возможности отвертеться. Ну на кой черт им сдался бургомистр? И не отговоришь уже — вон как глаза заблестели-то…

— А что у вас за беда? — торопливо спросила я, постаравшись вложить в голос хоть чуточку сочувствия.

Крестьяне, уже со вздохами направившиеся к воротам, приостановились.

— Вот одно слово, что беда! — с досадой крякнул предводитель, а остальные что-то пробурчали в знак согласия. — Отродясь такой напасти не бывало! Да только что толку голову вам, барышня, себе забивать?

Тут я как можно выразительнее запахнулась в тогу магистра, стараясь при этом скрыть от глаз просителей многочисленные пятна, усеивавшие ее в области живота, и торжественно представилась:

— Каррен Глимминс, ассистент магистра Виктредиса! — и заметив, что крестьяне как-то озадаченно на меня смотрят, поправилась — То есть, помощник и полномочный заместитель. Покудова магистр сражается с вампиром, мне положено исполнять его обязанности. Так что вы можете смело изложить мне суть вашей проблемы.

Видно было, что крестьяне не пришли в восторг от моего предложения, и я, трезво оценивая свой внешний вид, их в этом не винила. Даже тога не спасала положения — я бы сама не доверила столь бестолково выглядящей девице и лишайную кошку. Недоверчиво косясь на меня, и поцокивая языком, предводитель, — а звали его Амадей Блох — принялся рассказывать, что за беда пригнала их к дому магистра Виктредиса из деревни Косые Воротищи, которая находится "во-о-оон там, вверх по речке, значится"

…Косые Воротищи особым богатством никогда похвастаться не могли. Это была одна из тех поразительных деревень, где засуха сменяется наводнением, затем следует град и ураган, а все, что осталось после этого, обычно погибает в последующем пожаре. И так как цикл этот был непрерывен и замкнут, то местные жители сначала разочаровались в жизни, потом в огородах и сенокосах, плюнули на прочие народные ремесла, плоды которых тонули, горели, уносились прочь ветром и сборщиками податей, и стали жить весело и привольно, хоть и впроголодь. Вообще-то это можно было объяснить тривиальной ленью, но сами себя воротищенцы явно считали философами.

Домашняя скотина была вынуждена заботиться о своем прокорме самостоятельно; оголодавшие воротищенские свиньи, сбившиеся в хорошо организованные стада, обращали в бегство даже вооруженных до зубов путников.

Единственной отрадой местного населения оставалась рыбалка. Тем более, что во время наводнений этим делом можно было заниматься, не выходя из дому. С малых лет каждый воротищенец знал, что в жизни есть только одно светлое пятно — когда поплавок начинает дергаться. Ну и соответственно, то, что большая часть населения Воротищ ночевала и дневала на реке, никого не удивляло. Даже жены не пилили своих мужей, появлявшихся раз в месяц на пороге дома со связкой карасей в руках и следами беспробудного пьянства на лице.

Жизнь шла своим чередом, и воротищенцам было бы нечего делать на подворье магистра Виктредиса, но привычный уклад существования злополучной деревни было нарушен.

Да, мужики уходили на рыбалку, как и всегда. Но больше они домой не возвращались!

Первая пропажа особо никого не встревожила — исчез беспробудный пьяница Густакль, по которому никто слезы не лил. Вторым пропал куда более почтенный Турмиус Лок, но нрав его жены был так хорошо известен всей округе, что воротищенцы разве что удивились, чего он так долго ждал.

Ну и пошло-поехало… Каждый месяц двое-трое воротищенцев бесследно исчезали, покидая безутешных жен, детей и прочих родственников. Однако местное население паниковать не привыкло, равно как и что-то предпринимать. Подозреваю, что если бы нескольким крестьянам не понадобилось бы на ярмарку, которая начиналась аккурат сегодня, и путь их не проходил около ворот магистра, то о странном явлении никто бы и не узнал.

"Пропадают — что тут скажешь… Авось, образуется все как-нибудь. Закончатся мужики в Воротищах — и пропадать будет некому" — я услышала достаточно, чтобы понять логику размышлений местного населения.

От неприятной догадки, посетившей меня еще в самом начале этого меланхоличного рассказа, у меня то и дело пробегала дрожь по позвоночнику. Неужели все так просто?

— Скажите мне, почтенные, — спросила я нарочито безразличным голосом. — А нет ли у вас рядом с рекой кладбища какого-нибудь?

— А то как же! — с готовностью отозвался Блох. — Старое, вроде как осталось от эльфов или еще каких-то паскудников… Там и склепов, и надгробий — не перечесть. У нас вон каждая хата на каменном фудаменте — и ниче, еще осталось… Прям аж обидно. Может нам в город их на продажу возить? Камень-то хороший, да и работа, как-никак, эльфийская…В палисаднике для красоты можно ставить, а тако ж — в домах для декору.

Я мимоходом подумала, что если бы не природная лень, из воротищенцев могли б получиться заправские купцы — деловая жилка в их натуре явно присутствовала.

— И недалеко от реки, да? — вслух спросила я.

— Да почитай, на берегу. Там берег высокий, обрывом. Сидишь, бывало, с удочкой на другом берегу, разглядываешь статуи, что там из крапивы торчат, и примечаешь —, какая на пуд потянет, какая в хозяйстве может пригодиться…

Да, все сходилось.

Вот почему ни одного утопленника не смогли опознать. Они были не из Эсворда — глупо было не подумать об этом сразу. Покойники прибывали к нам из Воротищ, и если бы не мельник со своей запрудой, то путь их заканчивался бы где-то в море Саильреса, что было бы просто замечательно.

Выходит, здесь упыря ловить бессмысленно. Мой путь лежал в Косые Воротища, на старое кладбище.

— Расскажите-ка мне, — мрачно, но решительно произнесла я, — как добраться до ваших Воротищ побыстрее. Желательно — дотемна.

Эх, до чего же хорошо в лесу летом! Шагаешь по дороге, исполосованной солнечными полосами, над головой шумят верхушки старых сосен, а где-то далеко слышится дробь дятла…Прямо на обочине сизо-черным боком светилась черника, а кое-где краснела земляника. Все было вымыто дочиста недавними дождями и теперь наливалось соком, пышно распускалось и цвело.

Вспомнилось что-то солнечно-теплое из детства — я, босоногая, иду с корзиной, полной ягод и то и дело зачерпываю их оттуда целыми пригоршнями. Точно так же пригревало солнце, пели птицы, и от переполняющего душу нехитрого счастья хотелось бежать и прыгать, петь и кричать… Все было так просто и замечательно устроено!..

Тут, невольно улыбнувшись, я сняла свои башмаки, связала их шнурками и перекинула через плечо. Почему-то мне захотелось, чтобы все было как тогда, да и лужи обходить не надо… Нет, все-таки жизнь хорошая штука!

Вскоре мне попался особенно роскошный черничник, который я просто не могла пропустить. Там, я перемазалась в сине-фиолетовый сок с ног до головы, объелась черникой и очень больно наступила на сосновую шишку. Настроение у меня становилось все лучше и лучше.

До Воротищ я добралась уже под вечер. Когда в просветах между деревьями я увидела печные трубы, то первым делом решила обуться. Потом пригляделась к своим черным пяткам и передумала. Пусть думают, что хотят! Подумаешь — босой ассистент мага… Зато в настоящем балахоне. Это вам не столица — перебьются.

И я уверенно ступила на территорию Косых Воротищ грязными ногами, подоткнув тогу, чтоб не вымазать подол. За спиной у меня болталась заплечная сума, в которой лежали три осиновых кола, реторта со святой водой и кухонный нож. После сегодняшнего ночного бдения я решила, что больше мне не надо — все рано не поможет.

В первом же дворе мне повезло — какая-то баба развешивала свежевыстиранные рубахи и подштанники. Я подошла к невысокому, покосившемуся забору и громко произнесла:

— Боги в помощь!

Баба немедленно уронила какой-то рушник на землю и запричитала. Я давно заметила, что никакая другая фраза не приносит столько вреда, особенно если подойти со спины и гаркнуть как следует, но удержаться не смогла.

— Добрый день, почтенная! — самым благожелательным тоном прервала я ее восклицания. — Не подскажете ли, где у вас здесь староста?

— Где-где… — буркнула та. — На рыбалке!

— Я бы могла и догадаться… — под нос себе пробормотала я и громче прибавила: — Я вообще-то по делу. Поговаривают, мужики у вас на той рыбалке пропадают регулярно?

— А что ж дуракам не пропадать? — с досадой рявкнула баба. — Мало того что гвоздь забить не допросишься, так еще и пропадания эти, будь они неладны! Еще и кто-то ляпнуть умудрился, что, дескать, это наших мужиков русалки свели, для укрепления своей породы… Так наши слюни до полу распустили и все на реку подались!

Я вновь подивилась особенностям мировоззрения воротищенских мужиков и примирительно сказала бабе:

— Меня вот из Эсворда прислали, чтоб эти исчезновения пресечь на корню. Не ознакомите ли, милейшая, меня с ситуацией? Куда они ходят на рыбалку, где ваше знаменитое кладбище расположено?..

Лицо у женщины просветлело.

— Ой, славно-то как… Значит, прекратите энто безобразие?

— Постараюсь, — дипломатично ответила я.

В глазах у моей собеседницы мелькнул какой-то огонек, и она подошла поближе:

— Слышьте, а не могли б вы опосля пострашней что-нибудь придумать и мужикам нашим рассказать?.. Ну, чтоб этих олухов так заклинило, что и мыслей про эту речку проклятущую в голове у них не осталось? Упыря там приплетите, живоглота — только чтоб никаких русалок да мавок гулящих…

Я, не заметив изъяна в ее рассуждениях, ответила:

— Что-нибудь придумаем.

После этого меня накормили до отвала, рассказали куда идти и даже перекрестили на дорогу. У колодца на окраине я помыла ноги, решив, что босой по кладбищу шататься несподручно, обулась и зашагала по утоптанной тропинке, которая вела к небольшому леску за околицей.

Глава 14,

в которой рассказывается про эльфийские кладбища, их основные отличия от человеческих, а также описывается беспримерно храброе (или глупое) деяние Каррен, у которой появляется нежданный и совершенно ненужный помощник

Столько изваяний, статуй и печальных обелисков белели в вечерних сумерках, будучи несправедливо забытыми и никому не нужными!.. Странное впечатление производило это древнее кладбище невесть куда ушедшего племени. Про эльфов много говорили — и то, что они ушли на закат, и то, что уплыли за море, и то, что они когда-нибудь вернутся. Но сколь мало правды ни было бы в этих россказнях, спору не было — только из-под их рук выходили такие хрупкие, болезненно-прекрасные изваяния. Ни один человек не мог из камня сделать воздух и свет, а они это умели.

Времени у них все-таки для этого было значительно больше — по триста лет жили, паршивцы…

Я некоторое время стояла на краю этого необычного места, не решаясь переступить границу между миром живых людей и мертвых эльфов. Потом заставила себя вспомнить, что воротищенцы давно уж осквернили покой этого последнего пристанища исчезнувшей расы, и полезла через заросли чертополоха.

"Значит, самая роскошная усыпальница" — мрачно подумала я, очутившись по пояс среди крапивы, которая логически продолжала чертополох.

С роскошной усыпальницей были проблемы, потому что все многочисленные сооружения на этом обширнейшем кладбище подходили под это определение. В отличие от человеческих кладбищ, где фамильных склепов удостаивались разве что единицы, эльфы без зазрения совести выстраивали для каждого покойника сооружение, почти не уступавшее размерами крестьянской хате, изукрашивая его безо всякого чувства меры. Совпадал ли мой вкус с вампирским, или же нет, я не знала, поэтому напрашивался очевидный вывод: меня ждет увлекательное исследование десятков склепов, в каждом из которых меня может радушно поджидать кровопивец.

Зажав кол в руке, я полезла в первую усыпальницу, вход которой был выполнен в виде арки, перевитой какими-то листьями. Одна решетчатая створка ворот наличествовала, другая, по-видимому, приглянулась какому-то воротищенцу на роль калитки. По сторонам от чернеющего входа стояли две статуи каких-то крайне вывернутых и покореженных существ.

Естественно, внутри царила полная тьма, в которой не то что вампира — свой нос не разглядишь. Мне немедленно поплохело.

Я сквозь зубы выругала себя и полезла наружу, чувствуя, что по спине у меня бегают мурашки, а ноги как-то странно подгибаются. После долгого копания в глубинах сумки, я все-таки обнаружила огарок сальной свечи. Даже при самом рачительном использовании ее мне должно было хватить склепов на шесть.

Нет, ну как можно было быть такой идиоткой? Это ведь вампир может видеть в темноте, а мне-то подобного таланта не дадено…

Но делать было нечего, и я решила, что использую все возможности. Шесть — так шесть, пять — так пять — возможно, упырь будет сладко дремать в первой же попавшейся усыпальнице?

Потом возникла новая сложность — свечу я несла в левой руке, кол в правой, и в результате едва не расквасила себе нос на полуразрушенных ступеньках следующего склепа. Подумав немного, я зажала кол в зубах и попыталась вообразить себя лихим пиратом. В результате мысли мои свернули на то, что вампир, завидев свою погибель, агрессивно грызущую осиновый кол и размахивающую огарком свечи, должен помереть от колик, вызванных хохотом.

Так я обследовала еще и третью усыпальницу, оказавшуюся такой же пустой, как и предыдущие.

Со вздохом я посмотрела на небо, где луна светила почти что в полную силу и внезапно ощутила настоятельное желание бежать отсюда куда глаза глядят, потому что любой порядочный вампир должен был к этому времени проснуться и почувствовать легкий голод. Я выплюнула кол, от которого горчило во рту и скривилась. Тут где-то за моей спиной хрустнула ветка, отчего у меня тут же заледенел позвоночник.

— Держи себя в руках, — дрожащим голосом сказала я себе и уронила свечу, потому что пальцы мои тоже тряслись. — С тобой ничего не случится.

От этого мне стало еще хуже, потому что язык был совершенно чужим, немного онемевшим, и временами речь прерывалась иканием.

— А с кем это вы тут разговариваете? — раздался вдруг за моей спиной тоненький, сдавленный голос.

И вот тут-то я заорала в полный голос, ощутив, что у меня отнялись и ноги, и руки, а единственное на что я способна — это таращить глаза и рвать голосовые связки. Я кричала во всю силу своих легких, забыв и про то, что нужно дышать, и про то, что нужно бежать…

И только спустя некоторое время я поняла, что кричу не одна. Рядом со мной драл глотку еще кто-то, и уж этот голос был куда громче моего.

Я закрыла рот и всмотрелась в отнюдь не кромешную темноту — луна светила очень ярко. Второй участник нашего дуэта еще немного повопил, а потом тоже умолк, правда, как-то неуверенно.

— Констан? — незнакомым самой себе голосом произнесла я.

— Ага, — отозвалось громадное нечто из чертополоха.

Я с минуту помолчала, чувствуя, что у меня где-то в горле бьется сердце, которому вообще-то полагается находиться несколько ниже.

— Ах ты паразит, — мягко начала я. — Недоумок хренов. Вшивый гаденыш…

— Госпожа Каррен… — жалобно промолвил этот идиот из лопухов. — Я же не нарочно…

— Убью!!! — взревела я и, подхватив свой кол, ринулась на несчастного парня.

Тот тоненько охнул и на четвереньках пустился в бег, петляя между статуй и склепов. Я уже не кричала — только хрипло дышала, алча его крови почище вампира.

Так мы резвились некоторое время, сшибая статуи и ломая кусты, причем он повизгивал и жалобно просил меня успокоиться, а я сопела, хрипела и изрыгала проклятия.

Вскоре злоба моя ослабела, да и ноги подустали. Я умолкла и присела на поваленное изваяние, пытаясь отдышаться. Констан тоже приостановился, вопросительно оглядываясь на меня через плечо, но, увидев, что я не замыслила нечто коварное, а просто сижу и утираю лоб, тоже сел в лопухи.

— Я не нарочно… — снова сказал он.

— Чтоб ты пропал… — выдохнула я, утирая вспотевший лоб. — Как ты здесь очутился? Ты следишь за мной, что ли? Второй раз ты мне встречаешься — и опять на кладбище! Стой! — тут я замерла, осененная ужасной догадкой. — Ты и есть упырь! Быть может, сам гнуснейший Ульрих ван Эммен! Это ты, стервец, кусаешь мирных поселян… А со мной побоялся вступить в равный бой, оттого и притворяешься! Ну все, ирод! Я вызываю тебя на поединок!

И я поднялась со статуи, сжимая в руке кол, точно рапиру.

— Э-э-э… — занервничал подозреваемый, и попятился. — Я не это… не упырь… Не кусаю…

— Да ты еще и коварен, аки змий! — рявкнула я и запустила кол ему в лоб.

Констан настолько ошалел от хода моих мыслей, что даже не попытался уклониться. Деревяшка звонко впечаталась ему в башку и срикошетила куда-то в сторону.

— Ой! — только и сказал невезучий парень.

— Ненавижу упырюг! — хмуро сказала я и пошла дальше, удовлетворив свою жажду мести и крови.

Он вскоре догнал меня, и пристроился рядом.

— Я не упырь, честно… — жалобно сказал он мне, почесывая лоб, на котором начинала расти приличная шишка рядом с той, что он заработал утром.

— Вижу, — я сплюнула в сторону. — Ты хуже. Вампир пьет у невинных девушек кровь, от чего они умирают спокойно и даже с удовольствием, а ты подкрадываешься и пугаешь до смерти, что вовсе не способствует тихому отходу в мир иной.

— Ну, простите меня, госпожа Каррен! Я ж думал вам помочь… Кто ж знал, что вы так перепугаетесь?..

— И действительно. Ты ночью в полнолуние подходишь ко мне со спины на кладбище, где обитает вампир, который угробил уже десяток человек, и вежливо спрашиваешь, с кем я тут разговариваю. Догадаться, что я испугаюсь, практически невозможно. Наверное, это у меня что-то с нервами…

— А тут обитает вампир? — охнул Констан.

— Что ж я, по-твоему, здесь делаю?!! — прорычала я.

— Да я вообще от воротищенских мужиков услыхал, что вы сюда направились. Они сказали, что у них тут пара человек пропало, они, мол, зашли к магу, а того нет, на упыря охотится. Вот помощница — вы, сталбыть, и отправилась в Воротищи, чтоб разузнать, что да как. Я подумал, что негоже девушке одной по лесу ходить и пошел за вами — в кузнице сегодня нет работы-то… Не догнал — шибко быстро вы ходите. У баб местных узнал, что вы про кладбище это расспрашивали. А что здесь кровопивец свирепствует — это я первый раз слышу…

Тут в его голове послышалась некоторая неуверенность — мол, не зря ли он решил сходить за мной на кладбище?.. Я хмыкнула и решила, что надобно проучить дурака.

Для этого всего-то надо было описать ему существующее положение вещей.

— Да Констан, именно здесь вампир и обитает, — веско произнесла я. — Мало того — это именно тот вампир, которого страшится весь Эсворд. Все жертвы отсюда родом. Их приносит рекой к плотине мельника. К сожалению, у меня не было возможности предупредить магистра об этом печальном открытии, поэтому пришлось идти самой. У меня опыта борьбы с упырями нет, так что будем действовать на свой страх и риск. Ты должен знать, что мы подвергаемся смертельной опасности, но ради спокойствия мирных жителей нам ничего не жалко.

"Дьявол, это ж все чистая правда!" — с печалью думала я при этом.

Констан слушал меня и кивал головой, при этом то и дело как-то подозрительно закатывая глаза. Послало же Провидение помощничка!..

— Сегодня — наш последний шанс уничтожить монстра! — вдохновенно вещала я. — Нельзя допустить, чтобы невинные люди страдали от происков этой твари!..

— Ага, — сдавленно произнес Констан, и я поняла, что он готов к любому испытанию, что встретится на нашем пути. Пусть только мышь пискнет где-то у него под ногами — и мне придется нести его на себе. Сдается, я несколько переборщила…

— А как мы его будем убивать? — робко спросил Констан.

Я подумала, что не мы, скорее всего, будем убивать вампира, а он нас, но вслух сказала:

— Осиновым колом, как предписывают литературные источники.

И продемонстрировала парню кол.

Констан поежился и еще более робко попросил:

— А можно и мне колышек? Ну не самый большой, но такой… покрепче…

— Я тебе бросала, — съязвила я. — Что ж ты не ловил?

— Не смекнул… — уныло отозвался он.

— Ладно, — сжалилась я. — На тебе кол, и, гляди, не потеряй его! Быть может, от него зависит спасение твоей жизни!

Все это время мы продирались сквозь заросли сорной травы, произрастающей здесь в изобилии вперемешку с дикой малиной и ежевикой, спотыкались об поваленные статуи и огибали усыпальницы, оттого наш разговор звучал еще более странно, нежели может показаться.

— А у вас есть план? — все не успокаивался Констан.

— Есть, — успокоила я его. — Весьма продуманный и изощренный. Заключается он вот в чем: ежели вампир набросится на меня и будет грызть за шею, то ты его колом тыкнешь, а ежели на тебя упырь кинется, то я его колом тыкну.

— Ох, — пораженно выдохнул Констан, явно не желая ни быть кусанным, ни тыкать колом.

Еще пару минут мы пробирались молча, пока не обнаружили, что заплутали и вышли за пределы кладбища. В досаде я выругалась и повернула назад. Констан уперто брел за мной, и я его невольно зауважала. Это ж надо — так бояться и все равно тащиться следом!

— А как мы его обнаружим? — снова начал он свою песню.

— Визуально, — огрызнулась я, потому что и сама переживала по этому поводу.

— Вон оно как… — в задумчивости протянул мой спутник. — А я слыхал, что у чародеев особое слово есть. Произнесет его колдун — и чует сразу, где нежить прячется… Ну не сильно далеко — но метров двадцать, так точно…

— Умный, да? — снова огрызнулась я, и призадумалась. А ведь и в самом деле есть такое заклинание, и мы вроде бы его изучали… Я покопалась в памяти и торжествующе сжала кол в кулаке. Вспомнила! Как же я сама не подумала про это?..

— Ладно, внесём изменения в мой план, — вслух сказала я, останавливаясь. — Сейчас попробую прочитать это слово, научно формулою Вассера именуемое. Только не вздумай сказать чего под руку, иначе точно зашибу.

— Ага, — поспешно согласился Констан и даже отступил на пару шагов. В глазах его светилось что-то, подозрительно напоминающее восхищение смешанное со священным ужасом.

Я прикрыла глаза, мысленно благодаря вампира за необычайное долготерпение, ведь, по-хорошему, он мог бы уже десять раз обглодать до костей меня вместе с Констаном, и принялась шептать непривычно звучащие слова.

— Muess'ta ess'ta treig, xavertium melanos'sa ess'ta feigh, — я чуть не запнулась, так как давно уже не говорила на Старом Языке и подзабыла особенности произношения. — Verr'ta oruinn ka'ss dieh ferra, ess'ta feigh.

Тут я широко развела руки, держа их ладонями книзу. Это называлось жестом Treig — собственно, Поиск — который должен был пустить поисковые импульсы вокруг меня. Потом плавно подняла руки над головой, почти соединив ладони, что, судя по описанию в учебниках, фокусировало все поисковые импульсы на моей несчастной голове — жест Feigh, соответственно означающий Отклик. Ничего особого я не почувствовала, разве что макушке стало тепло.

— Вот собственно говоря, и все, — немного озадаченно сказала я. Никакого заметного эффекта от заклинания не было, третий глаз не открылся, зрение мое не обострилось и теперь оставалось только гадать — то ли я переврала какое-то слово и заклинание не сработало, то ли оно сработало, но совсем не так, как предполагалось и к утру у меня, например, отвалятся уши или на носу появится бородавка.

— И что? — благоговейно спросил Констан. — Вы теперь чуете затаившуюся нечисть? А чем вы ее чуете?

— Пока что ничем, — довольно злобно откликнулась я.

— А как вы должны узнать опосля этого, где упырь? По запаху? Или по изменению, как там его… энергетического поля? — парень вытаращился на меня, ожидая подробной лекции.

Так-с. Энергетическое поле, значит, приплетаем? Еще этого мне не хватало!!! Я начинала понимать, что привело этого бестолкового увальня на кладбище вслед за мной. Похоже, Констан принадлежал к той немногочисленной части человечества, которая про магию ничего не знает, но с восторгом впитывает в себя всю информацию, касающуюся сего предмета, трепеща при слове "магиокогерентность" или "энергетическая жила".

Парень бредил чародейскими сказками. И просто жаждал приключений с магическим душком.

Вот же невезение какое!

— Я не знаю, как определить, что энергетическое поле меняется — у него нет ни цвета, ни запаха, — ледяным тоном процедила я. — Каким органом надо чуять нечистую силу — я тоже не имею ни малейшего понятия. Может быть — печенью. А может — еще чем-нибудь похуже. Если я вдруг все-таки начну ее чуять, то сразу же сообщу тебя и опишу, как именно это происходит. Покудова же настоятельно прошу тебя заткнуться, потому что ежели мне надо будет чуять ее слухом, то из-за твоего тарахтения я ничего учуять не смогу, даже если вампир будет песни распевать над моей головой.

Констан притих.

Некоторое время мы шли молча, и я постепенно начала успокаиваться. Ну не сработала формула Вассера, ну не получилось у меня с поиском… Обойдемся как-нибудь и без этого. Да и кто сказал, что не сработала? Может быть, упырь просто слишком далеко и потому-то я ничего не чувствую… Пока все идет хорошо, и Констан молчит довольно долго — чего еще можно желать в подобных обстоятельствах?.. И на этой благостной мысли в мои рассуждения опять вклинился его голос.

— А правда, что у магов есть такое слово, чтоб создать огненную сферу, шаровой молнии подобную, и изжарить ею чудище?

Я едва сдержалась, чтобы еще раз не треснуть мерзавца по лбу.

— Есть! — угрожающе прошипела я. — И сейчас я думаю, как бы мне изжарить одного языкастого идиота! А если со сферой у меня не получится, то я не поленюсь разложить хороший костер…

— Не сердитесь, госпожа Каррен, миленькая! А правда, что есть еще и такое слово, которое может обездвижить противника, чтоб не шевелился супостат, пока ему голову срубать будешь?

— И такое есть! — пыша первобытной злобой, согласилась я, причем в голове моей тут же невольно всплыла соответствующая формула, и я мельком подумала: что ж это мне самой в голову не пришло?.. Нет, каков гад?!! Да кто из нас маг?

— А правда… — начал он опять, но я его перебила:

— Такого слова, чтоб упыри сами из склепов вылезли, выстроились и передохли в одночасье, НЕТ.

— Да я не про то хотел спросить… — заныл Констан, но тут у меня так стрельнуло в ухе, что я остановилась как вкопанная, прижав к голове руку.

— Что такое? — с дрожью в голосе спросил мой помощник.

— Не знаю, — отозвалась я. Боль в ухе была странная. Когда я повернула голову влево, она как будто стихла. Как только я попробовала покрутить башкой — боль снова вернулась, а самой острой она была, когда я обращала свое ухо в сторону полуразрушенной усыпальницы с входом в форме створок раковины.

Так вот, значит, как работают эти проклятущие поисковые импульсы!

— Оно там! — неслышно, онемевшими губами произнесла я.

Констан сбледнул и уставился на усыпальницу.

— Я чую его ухом, — мрачно сообщила я ему, честно исполняя свое обещание. — И какое, к дьяволу, энергетическое поле! Так стреляет, что глаза на лоб лезут!

Мы, не сговариваясь, опустились на четвереньки в лопухи и замерли. Что делать дальше — я не знала. Но никакая сила в мире не смогла бы меня заставить войти в тот склеп.

— А правда, — прошелестел Констан, чье лицо было белее мраморной статуи, за которой мы притаились, — что у магов есть такое слово, от которого нежить чародея не видит и не слышит, так что нипочем найти не может?

Нельзя было не признать — это было самое разумное, что я от него услышала за весь день.

Итак, прикрывшись экраном, который вроде бы должен был отвести упырю глаза (я, хоть убей, ничего не чувствовала, но надеялась, что все сработает как и с формулой Вассера), мы на трясущихся ногах двинулись к склепу. Каждый шаг давался нам так тяжело, как будто мы шли по трясине. Констан больше не испытывал никакого желания говорить, а я не испытывала никакого желания его прибить. Мне было так страшно, как никогда в жизни.

Проклятое ухо все болело, просто взвыть хотелось, но я не помнила, как дезактивируется формула Вассера и боялась, как бы не сделать хуже. Если у меня, к примеру, еще и нос будет закладывать на нечисть, или глаз начнет дергаться — эдак я попросту рехнусь.

— Там что-то зашуршало! — прошептал Констан и замер.

— Не говори ерунды! — прошептала я в ответ и зажмурилась.

— Сейчас оно покажется! — тоненько пискнул он.

— Ну и чудесно! — выдавила я, и заставила себя открыть глаза.

Не зря. Из приоткрытых створок раковины вдруг неслышно и грациозно вылетело нечто.

— Мама, — сказал Констан, и окаменел, выпрямившись в полный рост.

Тварь была средних размеров — чуть больше жирного гуся. На вампира, как я себе его представляла, она походила мало — разве что перепончатыми, кожистыми крыльями. Тело ее было типично змеиным — гладкое, покрытое блестящей в лунном свете чешуей. Крылья крепились ближе к голове, оттого получалось, что у этого создания имеется длинная, гибкая шея и сильный, толщиной с мужскую руку хвост, метровой длины. Никаких лап, щупалец или чего-то подобного у него не было. Самая натуральная змея, только с крыльями.

— Что это? — шепнул Констан, который, как ни странно, пребывал в сознании.

— Черт его знает, — искренне ответила я, и на всякий случай присела, потянув Констана за собой.

А неизвестный магической науке гад вольготно парил над усыпальницей, неслышно взмахивая крыльями. Потом он стал совершать какие-то непонятные телодвижения — кувыркался в воздухе, зависал на мгновение, а потом камнем падал вниз, чтобы затем снова устремиться вверх стрелой. Но высоко он не подымался, держался чуть выше двух человеческих ростов.

— Греется, стервь такая, — вдруг сообразил Констан. — Для него ж луна, что для человека — солнышко.

И мы, как зачарованные, наблюдали за ночными игрищами змееподобной твари. Неожиданно летун прекратил свои упражнения и замер, повернув голову в нашу сторону. Мы тоже замерли, покрываясь холодным потом.

— А он нас точно не заметит? — севшим голосом поинтересовался Констан.

— Сейчас узнаем, — сказала я и перестала дышать. Запоздало я вспомнила, что вампиры вообще-то являются сами по себе неплохими магами и потому отвести глаза им невозможно.

Но летучий змей, немного подумав, отвернулся, и медленно, с видимым удовольствием полетел прочь. Видимо, к полноценным вампирам он не относился.

"К реке" — поняла я и похолодела.

— Быстро за ним! — скомандовала я и вскочила на ноги.

…Ему было, конечно, хорошо — летишь себе, крыльями машешь. То ли дело я — проваливалась в ямы, застревала в зарослях малины, карабкалась по непонятным насыпям, и вновь падала в ямы, болезненно прикладываясь то головой, то спиной к обломкам изваяний и склепов. Позади, тяжело сопя и охая, топал Констан, повторяя все мои падения и подъемы. Кладбище действительно было весьма обширно и заросло порядком, так что временами летучая змея пропадала из виду. Но недремлющее ухо безошибочно указывало мне направление.

Вскоре я заметила впереди просвет. Кладбище закончилось, плавно перейдя в пустырь, и бежать стало немного легче.

— Где оно? — прохрипел Констан.

Я завертела головой и почти сразу увидела искомую цель, одновременно ухватившись рукой за многострадальное ухо. Тварь зависла над кустами, опустившись совсем низко и что-то высматривала.

— Вон там! — ткнула я пальцем. — У обрыва!

— Какого обрыва? — не понял Констан.

— Ну, там река, крутой берег… Мне крестьяне говорили, мол, кладбище на берегу, на обрыве. Видишь — там небо вроде как светлее?.. Это река.

Констан выслушал меня с приоткрытым ртом, а потом спросил:

— А кто это там поет?

— Чего?!! — удивилась я.

— Ну, поет кто-то, — Констан ткнул пальцем в сторону реки. — Сами послушайте!

Я помотала головой, пытаясь ослабить боль в ухе, которое от близости нечисти совсем взбесилось — то стреляло, но свистело, то разражалось непонятной дробью, в которой отдаленно угадывался гимн Эпфельредда. Тут я к счастью, вспомнила, наконец, нужное заклинание и торопливо брякнула:

— De feigh, ess'ta querra!

И наконец-то смогла вздохнуть свободно, освободившись от назойливой боли. Чтобы я хоть раз еще воспользовалась этой формулой…

— Слышите теперь? — Констан требовательно тыкал пальцем вдаль. — Поют же!

И действительно. Как минимум два нетрезвых человека тянули бесконечный мотив чего-то уныло-народного. Я послушала чуток и, как ошпаренная, помчалась к кустам, надеясь на то, что защитный экран еще не прохудился.

За реденькими кустами и впрямь начинался обрыв, внизу у которого чернела вода. Река была неширокой, и я хорошо видела, что на противоположном пологом берегу двое мужиков, обнявшись, сидят у костра и горланят песню. Рядом с ними матово блестели в лунном свете две пустые бутылки.

Как можно тише я подобралась поближе к летучему змею, который тоже обратил свое самое пристальное внимание на подвыпивших рыбаков. Стараясь двигаться бесшумно, я присела прямо под ним и принялась наблюдать.

Он был настолько близко, что я видела, как дрожат узкие ноздри на плоской, удлиненной морде. Если бы я протянула руку, то могла бы дотронуться до его крыльев, но такого желания у меня почему-то не возникло. Только редкие взмахи крыльев указывали на то, что змей не уснул в полете.

Но его неподвижность была обманчива. Все чешуйчатое тело было напряжено, хвост изогнут и едва заметно подрагивал.

Тут я услышала истерическое сопение под боком и обнаружила, что рядом со мной примостился Констан. Змей не обращал на нас никакого внимания — экран все еще действовал.

"Да этот гад просто не хочет нападать при свидетелях, — вдруг поняла я промедление змея. — Мужики вдвоем, вот он и не решается атаковать!"

И я принялась лихорадочно размышлять, что же мне делать дальше. Упырь наличествовал — рукой можно дотянуться — борец с упырями в моем лице — тоже. Но каким образом следовало изничтожать подобную тварь, оставалось загадкой. Колом в него, глиста летучего, так просто не попадешь, разве что в пасть подлой твари его запихать. Можно, конечно, попробовать перешибить ему хребет, да только ежели с первого раза не получится, гнусный гад взлетит повыше — и поминай, как звали. Хорошо еще, если взлетит, а не угрызнет как следует. Можно еще ножом пырнуть, предварительно ухватив за шею для верности… Но хватать столь отвратное существо за какую угодно часть тела мне вовсе не хотелось… Огненную сферу, которую поминал Констан, к своему стыду, сотворить мне ни разу не удавалось, это же относилось и к большей части боевых заклинаний, которым обучали на старших курсах.

Так бы мы и сидели на месте, а змееподобный урод парил бы над кустами, не решаясь приступить к трапезе, но тут один из мужиков поднялся и побрел к кустам. Я явственно расслышала его слова: "Ты это, слышь, без меня не смей! А я сейчас обернусь и тут как тут!.."

В полной растерянности я проводила взглядом этого предателя и едва не взвыла от досады.

Змей изошел мелкой дрожью, точно от предвкушения, и изогнулся, блеснув глазами. Я поняла, что за этим последует и тихо застонала: кровосос нападет на оставшегося в одиночестве рыбака, оттащит его куда-то в воду, в заросли камышей, там обескровит и утром тело жертвы обнаружится у мельницы. Второй же мужик по причине пьянства толком ничего не поймет, даже если змей продефилирует перед ним на бреющем полете — летучими змеями такого опытного рыбака было не удивить, он наверное их перевидал немерено во время своих ночных посиделок с самогоном.

Я подняла голову и увидела, как крылья кровопивца напряглись, готовые к стремительному атакующему полету. Еще мгновение и…

— Нет! — заорала я, что было силы, и в отчаянном прыжке вцепилась змею в шею, как можно ближе к голове, памятуя о том, что именно так надо хватать ядовитых пресмыкающихся.

От неожиданности тот издал леденящий душу хрип, который плавно перешел в низкий вой. А затем я почувствовала сильнейший рывок и ноги мои оторвались от земли. Кожистые крылья замолотили меня по лицу, я зажмурилась, и ощутила, как мои башмаки мазнули по верхушке куста. Несколько мгновений мы со змеем парили над рекой, причем он выл, я же что-то орала, а затем воздух коротко свистнул в ушах, и мою голову с громким всплеском накрыла холодная речная вода. Последним, что я услышала, был душераздирающий вопль Констана, которому с противоположного берега вторил потрясенный рыбак.

Кровососущий летучий змей, неизвестный дотоле никому, бился в моих руках, проявляя потрясающую гибкость и силу.

"Да он мне кости переломает!" — в панике подумала я и еще крепче вцепилась в мерзостную тварь, чувствуя, что вода попала мне в нос.

…Самым опасным оружием моего противника были, несомненно, зубы. Но и хвост его запросто мог оставить меня калекой. Змей извивался, словно бешеный, молотил меня всем своим гибким, сильным телом, да еще пытался извернуться, чтобы укусить. Я, в свою очередь, пинала тварь ногами, душила за горло и изо всех сил пыталась избежать укуса, так как имела повод считать его весьма ядовитым. При этом мы вдвоем медленно, но уверенно шли ко дну.

Змей плавал, судя по всему, хуже меня, но значительного преимущества мне это не давало, так как руки мои были заняты его горлом, и грести ими я не могла. Река была на вид не слишком глубока, однако со свойственным мне везением мы с этой проклятой летучей гадюкой угодили аккурат в омут.

Как только змей сообразил своим крохотным мозгом, что главная беда не в том, что я его душу, а в том, что мы сейчас утопнем, его действия приобрели другую направленность. Всем своим телом он устремился наверх, бешено извиваясь и загребая крыльями. Я была не против этого направления, но понимала, что ежели тварь высунется на поверхность и дыхнет, то я с ней никак не справлюсь. С другой стороны, я понимала, что если сама сейчас не дыхну, то этот омут станет моим последним пристанищем, а спустя несколько дней мельник с проклятиями будет цеплять мое тело багром у своей плотины.

Поэтому я на пару секунд расслабила руки и поддалась, давая твари возможность вытащить меня поближе к поверхности. Змей рванулся со страшной силой наверх. Я выжидала, чувствуя, что вот-вот захлебнусь, и лишь в последний момент, когда легкие были готовы разорваться, с силой толкнула змея вниз, а сама вылетела на поверхность.

Пусть это был лишь краткий миг, но я успела вдохнуть глоток воздуха, перед тем, как снова уйти под воду. Змей, поняв, что его время истекает, с новой силой принялся отчаянно сопротивляться, чуя близость столь вожделенного для него воздуха. Я из последних сил удерживала ее голову под водой. Иногда мне удавалось вынырнуть и сделать вдох, хотя змей беспорядочно молотил крыльями по воде и пару раз прилично врезал мне по голове, что окончательно укрепило меня в мысли добить подлую скотину.

Когда его тело обмякло, а крылья бессильно распластались, я не сразу поняла, что битва закончена. Да и сил у меня больше не осталось, чтобы что-то понимать, а уж тем более — держаться на поверхности.

…На берег меня вытащил Констан. Тело змея мокрой кишкой валялось рядом со мной на берегу, и я с удивлением осознала, что до конца не отпускала его горло. "Ну, вот и славненько! — напоследок подумала я. — Будет что показать бургомистру!"

После этой успокоительной мысли глаза закрылись сами по себе, а сознание благоразумно меня покинуло.

Глава 15,

в которой Каррен со своим верным помощником Констаном со славной добычей возвращаются домой, попутно приумножая свои подвиги числом до двух

— Нет, госпожа Каррен! Ни за что в жизни! Мало вам этой подлючей змеюки? По лесу ночью ходить — это ж верная погибель честному человеку! Там чего только не водится. И волкодлаки, и вурдалаки, и оборотни — один так вообще не местный! — и леший, вредный до неимоверности, и мавки гулящие, и кикиморы, и химера…

Без сознания я провалялась недолго, но успела порядком испугать Констана. Он, грешным делом, подумал, что змей-таки укусил меня, но на обозримых участках тела следов укуса не было видно. Тогда несчастный дерзнул снять с меня рубашку, в ответ на что воспоследовал чувствительный удар сначала ему в живот, а затем еще и в глаз.

Теперь вот я слушала его и думала, что у меня выдалась вторая бессонная ночь, и если после первой мне удалось урвать хотя бы несколько часов, чтобы поспать, то сегодняшнее утро я встречу где-то на подходе к Эсворду. А затем мне придется торопиться к бургомистру, чтобы вручить ему проклятущего летучего змея, да еще и объяснять, откудова сей препоганый уродец взялся… И глаза мои начали слипаться.

— Если бы они здесь все водились, — скептически произнесла я, борясь с желанием зевнуть, — то съели бы друг друга уже давно, а за химерой из самой Академии приехали, потому что их уж лет сто назад истребили подчистую.

Но Констан продолжал перечислять все опасности ночного леса, помянув и строфокамилов, и куролисков, и малую пятнистую каттону, которые встречаются разве что в в Сихорне да в старых бестиариях, и в конце концов даже не заметил, что мы уже шагаем по этому самому лесу, порядком отдалившись от деревни.

Осознание выполненного долга грело меня… но не настолько, чтобы чувствовать себя хорошо прохладной ночью в насквозь промокшей одежде. Да еще и мокрая сумка прилично оттягивала плечо — в ней покоилась увесистая тушка летучего змея. Из сумки капало, равно как и из моего носа.

— Переночевали бы в Воротищах на сеновале каком-нибудь, а там утречком и пошли бы домой, позавтракамши… — канючил Констан, который жаловался столько, что можно было подумать, будто бы это его едва не утопил страхолюдный крылатый змей.

Я терпеливо молчала.

— А ежели сейчас какое-нибудь мракобесие на нас нападет? — все рисовал мрачные картины будущего мой храбрый спутник. — Мы ж обессилевшие, опосля сражения с летучим гадом… Тепленькими можно взять! И оружия у нас никакого — колья вы ж выкинули…

— Не каркай! — буркнула я, ибо даже моего упрямства не хватило бы на то, чтобы спорить со столь очевидными истинами.

И далее шла молча, не реагируя на разгулявшееся воображение Констана, который, придя к выводу, что нападение чудища дело уже решенное, перешел на описания своих страшных предсмертных мук, от которых бы испортилось пищеварение даже у опытного некроманта. Про себя я отвлеченно думала, что с такой фантазией парню не в маги, а в хронисты надо идти, а если же у него и склонность к рифмоплетству есть, то вовсе — прямая дорога в менестрели…

Поэтому, когда Констан вдруг умолк и тоненьким голоском заблажил что-то вроде "И-и-и-и…" я удивилась не столько тому, что прямо посреди дороги сидит волкодлак, а тому, что он все-таки заткнулся.

— Чт-т-то буд-д-дем д-д-делать? — еле слышно проблеял храбрейший из храбрых.

Я молчала, понимая, что с такой здоровущей тварью нам ничего толкового сделать не удастся. А волкодлак осмотрел нас с ног до головы и смачно зевнул, продемонстрировав ряды отборнейших зубов, большая часть из которых являлась клыками. Потом он поднялся с места и вальяжно двинулся к нам, никуда не торопясь.

— А-а-а… — начал было Констан, и я подумала, что сейчас он спросит что-то вроде: "А нет ли у магов такого слова, чтоб все волкодлаки провалились сквозь землю?" или на худой конец: "А нет ли у магов такого слова, чтоб очутиться в один миг в своей постели, под одеялом?"

— Бежим!!! — заорала я и последовала своему совету, со всех ног рванув в сторону Воротищ.

Так бегать мне еще не доводилось.

Констан обогнал меня, но ненамного. Сзади слышалось хриплое дыхание чудовища. Я оглянулась, хотя знала, что этого делать не стоит, и, конечно же, увидела, что волкодлак легкими прыжками следует за нами. Зверь не утруждал себя бегом в полную силу — он знал, что мы никуда не денемся. Я попыталась бежать еще быстрее, но у меня ничего не получалось. Мокрая одежда сковывала движения, а сумка немилосердно била меня по спине.

— Бросайте сумку! — проревел Констан.

К этому моменту я и сама пришла к тому же выводу. На бегу я скинула ремень через голову и не глядя, швырнула сумку себе за спину. Позади раздался треск материи и злобное рычание.

— Он нашу гадючку потрошит!!! — возмущенно проорал Констан на бегу.

— Да пусть он ей подавится!!! — заорала я в ответ.

И мы припустили дальше.

Спустя некоторое время я решила снова оглянуться, дабы узнать, сколько секунд мне осталось жить. Но дорога за моей спиной была пуста, словно никакого волкодлака не было и в помине. Я моргнула несколько раз, отказываясь верить своим глазам.

Дорога была широкой, прямой и поверить в то, что зверюга отстала настолько, чтобы я ее не видела, было сложно. Некоторое время я бежала по инерции, вывернув голову, а затем остановилась. Констан, который удерживал выбранный темп, увидев, что я отстала, завопил:

— Да бегите же!!!

Я перевела дух и крикнула ему вслед:

— Погоди ты! Волкодлака нету!

Констан неуверенно остановился и с опаской подошел ко мне. Вместе мы нервно принялись глазеть на залитую лунным светом дорогу.

Она была абсолютно пустынна.

Внезапно я ощутила страшную досаду. Столько мучиться, чтобы вернуться с пустыми руками! И что теперь, скажите на милость, мне демонстрировать Совету?..

— Пошли назад, — решительно сказала я.

— Ни-ни-ни… — начал говорить Констан, но заикание не позволяло ему закончить свою мысль.

— Я не оставлю какому-то поганому волкодлаку свою змею! — твердо заявила я. — Из-за нее я чуть не утопилась. И что тебе за разница, в какую сторону идти? Ни там, ни там волкодлака не видно. А появиться на нашем пути вновь он сможет с одинаковым успехом и в случае, если мы пойдем назад, и если мы пойдем вперед. Так пошли назад, забирать гада!

И я зашагала по дороге. Констан жалобно взвыл и побежал за мной.

Темную горку среди дороги мы заметили издалека. Оказывается, мы бежали куда дольше, чем мне казалось.

— А ч-ч-что там такое? — не смолчал Констан.

— Сейчас посмотрим! — я стиснула кулаки, чтобы укрепить свой дух и ускорила шаг. Мне было очень страшно, но заикающийся рядом Констан странным образом действовал на мой характер, заставляя меня проявлять незнакомые мне самой свойства. Я стала, по меньшей мере, втрое храбрее и в десять раз безрассуднее, глупость же моя и вовсе перестала поддаваться измерению.

Горка при ближайшем рассмотрении оказалась моей сумкой, возле которой лежал дохлый волкодлак. Из пасти у него торчал змеиный хвост с ошметками крыльев. Подлая тварь сожрала моего упыря! Что теперь показывать бургомистру?!!

— Ах ты скотина! — взвопила я, готовая удавить десяток волкодлаков голыми руками.

Но подбежав к трупу, я увидела, что голова моей драгоценной летучей змеи свисает с другой стороны пасти. Я едва сдержалась, чтоб не пасть на колени и не облобызать останки гада.

— А что это он помер? — недоверчиво косясь на неподвижную зверюгу, спросил Констан.

Я немного подумала и сказала:

— Наверное, наша гадючка оказалась несъедобной.

— А… — понимающе протянул Констан и на том успокоился.

Я вытащила изрядно пожеванного змея из пасти волкодлака и сложила обратно в изорванную сумку. Затем мне в голову пришла мысль, что волкодлак тоже может пригодиться для укрепления положительного образа мага в умах населения.

— Констан, — сказала я. — Мы забираем эту пакость. Ты ее понесешь.

Парень попробовал было возмутиться, но я легко победила в споре, заметив, что в возвращении на родину с умерщвленным волкодлаком куда больше значимости, чем в возвращении без оного.

Так мы и пошли дальше — со змеем в сумке и волкодлаком на плечах. Я вдруг почувствовала некоторую гордость — за одну ночь мы победили двух монстров! Это вам не шутки. Виктредис бы позеленел от зависти, с его-то капустянками и крысолаками!

Констан под тяжестью мертвой туши стал молчалив и сосредоточен. Волкодлака следовало забрать хотя бы поэтому.

Так мы и встретили восход солнца. До Эсворда оставалась пара лиг — не больше.

— Ну, Констан, спасибо тебе большое, — прочувствованно сказала я, когда мы дошли до дома магистра Виктредиса. — Без тебя мне нипочем бы не одолеть ни змея, ни волкодлака…

"А теперь проваливай, — мысленно прибавила я. — И чтоб больше я тебя никогда в жизни не видела!"

— Ох, госпожа Каррен… — растроганно шморгнул носом парень. — Никогда я до этого не участвовал в таких приключениях! Теперь я окончательно уверился — вот это настоящая жизнь!

— Шел бы ты домой, — мягко, но угрожающе посоветовала я.

— Спасибо вам за то, что открыли мне глаза! — Констан меня словно не слышал. — А то я так бы и сидел в кузнице, клепал бы подковы да шворни… Эх, сколько времени зря прошло! Но ничего, теперь-то я своего не упущу… Я знаю, что мне надобно делать! Наймусь я к вам в услужение, буду учиться магии и прочим наукам, а то стыдно сказать — читать толком не умею. И как вы со мной разговаривать-то снисходите?.. Но ничего, я вообще схватываю быстро, вам меня несложно будет обучать…

Я слушала его с недоверчивым ужасом, и волосы мои зашевелились. Подобного страха я не испытывала даже когда спускалась в усыпальницы со свечой и драпала от волкодлака.

— Э-э-э… — промычала я, лихорадочно пытаясь найти вывод из сложившейся ситуации. — Я вообще-то не столь опытный маг, чтобы обучать еще кого-то…

— Вы стоите десяти магов! — восхищенно воскликнул этот обалдуй. — Вы отважны, храбры и мудры, как… как…

— Нет, нет, нет… — я попятилась. — Мне не по чину брать учеников…У меня нет ученой степени! Я даже не… не бакалавр!

— Ну тогда наймите меня в слуги — один черт!

— Да на кой черт мне слуга?!! — чуть не заплакала я.

— Я буду вас защищать, — проникновенно сказал он и посмотрел на меня абсолютно тупым, влюбленным взглядом.

"Ни в коем случае!" — взвопил во весь голос мой инстинкт самосохранения.

— Я пойду, предупрежу кузнеца, что я больше помогать ему не буду, — между тем говорил мой будущий ученик. — Вы покудова все обдумайте, чтобы не было потом меж нами недомолвок. Я ж знаю, что чародеи обычно со своими учениками обычно ровно с детьми родными носятся, да только я не таков! Жизнь уже повидал, опыт имею! Вы не пожалеете, что приняли меня в услужение… Да сами посудите — у всех магов знаменитых были верные слуги иль ученики! У Армара Каледского — Морист, у Кавратта Монского — доблестный Тризурд, у Беатрисы Сивонийской — Аграмельд, да и у достославного Ворса Лептонийского тоже какой-то был, имени не вспомню. Про то и песни сложены, и картины рисованы…

— Нет! — прохрипела я.

— И я говорю — нет, не пожалеете!

— Я не возьму тебя на службу! — я перешла на рев.

— Да мне платить не надобно! — успокоил он меня. — Я за харчи да крышу над головой буду работать!

— Да поди ты к дьяволу! — окончательно вышла я из себя, топнула ногой и бегом припустила в дом, даже не попрощавшись и забыв про тушу волкодлака, которая лежала на обочине.

Ну что мне надо было ему сказать? Что я никакая не чародейка, а простая служанка поместного мага, которая обманом присвоила себе чужое звание? Провались оно все в Lohhar'ag! Не надобно мне таких учеников!

Под воротами дома поместного мага дремал какой-то мужик в ливрее. Солнце уже успело подняться, и ему отлично спалось на мягкой траве под теплыми лучами, что подтверждалось басовитым сопением.

Я с опаской подошла к нему и присмотрелась. На рукавах у него был вышит герб бургомистра. Моя спина покрылась пупырышками величиной с горошину.

— Эй, почтенный, — позвала я. — Вы кого ждете?

Мужик открыл глаза, с достоинством поднялся с земли, отряхнув панталоны, на которых зияла огромная прореха, и изрек:

— Поместного мага, господина Виктредиса — кого ж еще?!

Меня передернуло.

— А по какому поводу? — как можно спокойнее осведомилась я.

— Известно, по какому! — презрительно оттопырил губу лакей. — Магистр намедни обещался к сегодняшнему дню все выполнить, вот меня и послали, так сказать, непосредственно за результатом. Иначе, говорят, никак нельзя — все сроки уж превышены.

— Ага, — глубокомысленно молвила я.

Вот значит как! Не успело солнце подняться, как от меня требуют доказательств гибели упыря! Но ничего, мы не лыком шиты!

— Сейчас, уважаемый, — сказала я, довольно улыбаясь. — Результат будет, в чистом виде!

И я стремглав устремилась к дому. Там я долго рылась в кладовой, пока наконец не нашла корзину с крышкой, которая плотно закрывалась. Потом быстро написала записку, в которой говорилось следующее: "Доказательства налицо. Ежели не доверяете моему слову, то можете сверить отпечатки зубов на шее трупа с имеющимися в наличии. С почтением, магистр Виктредис." В корзину я запихала останки летучего змея, прикрепила записку к крышке изнутри и тщательно закрыла. Потом подумала, нашла сургуч и запечатала — слишком уж хитрая рожа была у лакея.

— Вот! — торжественно сказала я, вручая тому корзину. — Вручите лично в руки! И скажите, что магистр велел кланяться!

Лакей принял груз безо всякого выражения лица и зашагал по тропинке. Я смотрела ему вслед, отметив, что он тоже предпочел идти Болотцами, а не через городские ворота, потом с чувством выполненного долга направилась к дому. Так же торжественно я прошествовала в кабинет магистра и решительным жестом открыла его учетную книгу.

— Вот тебе, маг вшивый! — мстительно прошипела я, обмакивая перо в чернильницу.

Дойдя до графы "наименование монстра" я ненадолго задумалась, решая как мне лучше поименовать утопленную летучую змею. Поразмышляв над вариантами "аэровипера" и "випероморф летучий" я склонилась ко второму, как к более научно звучащему, и аккуратно вписала придуманное мной название под "клопом-пилильщиком". Еще ниже был вписан "волкодлак обыкновенный".

И только тогда я пошла мыться, о чем мечтала уже долгое время.

Ах нет — вначале я все же вернулась за волкодлаком и оттащила тушу в погреб. Во-первых, я не знала, быстро ли портятся дохлые волкодлаки, во-вторых — давно уже оценила практичность местных жителей, которым в хозяйстве могло понадобиться что угодно, забытое на обочине.

Глава 16

в которой неприятности Каррен усугубляются, а у дома поместного чародея появляются очень странные гости

…Я хорошо помнила рассказы бабушки о последних днях ее жизни в Арданции. Бабушка небезосновательно считала, что подобные истории учат меня быть готовой к любым жизненным невзгодам. К тому же, они напоминают, как ценен спокойный уклад жизни, и как легко с ним распрощаться из-за какой-нибудь глупости — собственной либо же близких родственников.

История эта была такова в общих чертах: солнечным утром, вскоре после того, как перестали приходить вести от батюшки, бабушка с бадейкой, полной грязной воды, подошла к черному входу на кухне, распахнула дверь и выплеснула содержимое бадейки на троих стражников, внезапно обнаружившихся у дверей. Те чинно и спокойно охраняли черный ход на случай, если заговорщики, прячущиеся в нашем доме, решат безо всякого воображения сбежать именно этим путем. В следующий момент двери парадного входа затрещали от сильных ударов, и оттуда послышалось: "Именем короля Арданции, открывайте!". Предложение было риторическим, потому что сразу же за этим дверь с грохотом рухнула на пол, и в доме начался обыск.

Бабушка некоторое время стояла на пороге с пустой бадейкой — а заставить ее остолбенеть было довольно сложно, уж поверьте мне — и пыталась сообразить, стоит ли предложить стражникам у черного входа полотенце, или о правилах хорошего тона теперь можно забыть за их полной ненадобностью. Впоследствии стражники появлялись в нашем доме едва ли не каждый день, и ко времени высылки нашего семейства из Арданции бабушка уже привыкла, что выбрасывать что-либо из окон, резко открывать входные двери или пытаться чистить дымоход, который особо рьяно проверялся на наличие в нем бунтовщиков, весьма опасно и бесполезно.

Поэтому, когда я, переодевшись в халат после купания, распахнула двери черного хода и окатила мыльной водой двух мужчин в зелено-желтой форме эсвордских стражников, то удивилась куда меньше, чем можно было бы ожидать. Стражники с достоинством обтекали, не проронив ни слова, что свидетельствовало о высоком уровне дисциплины в подразделениях эсвордских защитников законности и порядка. Поставив ведро на пол, я, стараясь не выказывать подозрительной поспешности, пошла к парадному входу, где уже слышалось: "Откройте, именем бургомистра!", но, увы, не успела.

Дверь с грохотом упала на пол, в точности как описывала бабушка Бланка, и я смогла лицезреть на своем крыльце едва ли не всю эсвордскую стражу во главе с капитаном. Крыльцо было небольшим, поэтому мои незваные гости выглядели несколько сплюснуто и зажато. Я даже не сразу заметила, что из-под капитанской подмышки выглядывает пышущий злобой бургомистр.

— Где магистр Виктредис?!! — выкрикнул он.

Тут я наконец смогла вдохнуть, потому что до этого чувствовала, будто все мои внутренности свело крайне болезненной судорогой, и подумать: "Это не за мной, а, следовательно, я еще успею удрать через чердак, если что".

— А в чем, собственно говоря, дело? — осведомилась я, лихорадочно обдумывая на какие такие кулички услать магистра, чтоб все эти люди дружно отправились в том же направлении. Это дало бы мне для обдуманного побега с теплыми вещами и припасами съестного. В тот момент побег в халате и шлепанцах не представлялся мне здравым решением. А зря.

— Это преступный сговор! — взвопил бургомистр. Я сообразила, что напрасно надеялась на лучший исход, но было поздно, потому что далее последовало: — Взять пособницу злоумышленника!!!

Думаю, если бы я в тот момент была бы выспавшейся, не чувствовала бы ужасную боль во всем теле и могла бы здраво рассуждать, то бургомистр не успел бы договорить последние слова, как я бы уже преодолевала забор на заднем дворе, наплевав на халат, шлепанцы и правила приличия. Никоим образом происходящее не могло закончиться чем-то иным помимо виселицы, поэтому нужно было попробовать пробежаться по потолку, ибо оно того стоило.

Но я чувствовала себя так, как будто меня повесили еще две недели назад, а мое бездыханное тело потом тягали на потеху горожанам вокруг Эсворда, привязав за ноги к лошади согласно мудрым народным традициям. Упомяну справедливости ради, что и выглядела я не лучше. Все это в совокупности и стало причиной того, что я уныло протянула руки вперед, ожидая, что мне тут же закуют в кандалы. Постояв немного с вытянутыми руками и сообразив, что мысль о кандалах пришла в голову только мне, я пробурчала себе под нос проклятье. Капитан стражи, которого мои телодвижения, похоже, совсем сбили с толку, рявкнул что-то нечленораздельное, и двое стражников, протолкавшись в дом, взяли меня под локотки, явно испытывая облегчение, что им не приходится далее тесниться на трещащем крыльце.

— Вы обвиняетесь в пособничестве злонамеренному магистру Виктредису, который сегодня осуществил свой давний преступный замысел и покусился на жизнь моей супруги! — торжественно и злобно объявил бургомистр.

Даже мое плачевное самочувствие не помогло сгладить впечатление от этого заявления.

— Чего?!! — потрясенно промычала я, вытаращив глаза на бургомистра.

— Магистр Виктредис, настроенный враждебно к городу, вверенному его попечительству, и ко мне, как его главе, — бургомистр в ответ прищурился и принялся цедить слова с самым проницательным и умным видом, — давно уж вынашивал план, как отомстить мне за все действия, которые я предпринимал, дабы вернуть его на подобающую стезю защитника города. Не знаю, как долго он ждал подходящего случая, но именно сегодня он воплотил свое гнусное намерение в жизнь! В корзине, которую лакей принес моей жене, вместо заказанных ею снадобий находился гад самого опасного вида!!!

Волосы на моей голове зашевелились от самого ужасного подозрения, а бургомистр продолжал:

— Госпожа Винона впала в беспамятство от пережитого ужаса и до сих пор не пришла в себя. У нее началась нервическое расстройство, сопровождаемое горячечным бредом. Совершенно очевидно, что пресмыкающееся издохло в корзине от удушья либо другого неблагоприятного фактора — лакей признался, что пару раз ронял корзину по дороге. В соответствии же с планом магистра, моя супруга должна была стать жертвой хищной твари и только счастливая случайность…

Я, слушая эту кошмарную историю, машинально подумала, что если бы моего випероморфа летучего можно было бы убить, запихнув в корзину и пару раз уронив, то я бы сейчас не чувствовала себя, как живой труп. Далее с тихим спазматическим писком умерла мечта, в которой я с достоинством принимала чествования горожан, кричащих: "Избавительница!!!", величаво шествуя по улицам Эсворда в развевающейся тоге.

Я толком не успела придумать, как именно будут радоваться эсвордцы, узнав о моей героическом поступке и оценив размах крыльев випероморфа, а уже приходилось представлять, как они будут ликовать, когда меня будут конвоировать от городской тюрьмы к эшафоту на площади.

Потом, желая прояснить все до конца, чтоб не заблуждаться насчет степени безнадежности ситуации, я спросила:

— А как, прошу прощения, вы поступили с содержимым корзины?

— Конечно же, сожгли немедля! — предсказуемо ответил бургомистр, и я кивнула головой, не вслушиваясь в дальнейшие обличения.

Доказать, что именно летучий змей изводил местных житеей всю весну, теперь быо невозможно. Мои догадки оказались верны. Все, что я пережила за последние два дня, не сыграло ровно никакой роли в общем итоге. Випероморф превратился в пепел, и мне должно было очень повезти, чтобы в результате меня не постигла его участь. Все же в провинции куда уважительнее относятся к традициям предков — виселицу могли признать неподходящим видом казни в данном случае.

С большим трудом все присутствующие развернулись (слышался треск расходящихся швов на одежде и приглушенные проклятия), несколько суматошно выстроились, и мы колонной двинулись к калитке по садовой дорожке. Первым шли бургомистр с капитаном, затем волокла ноги я, теряя шлепанцы и кособоко кутаясь в халат. Два стражника бдительно поддерживали меня под руки. Сзади толпой брели остальные. Слышалось хлюпанье воды в сапогах у тех двух бедолаг, которым не посчастливилось сторожить черный ход.

"Скажу правду — повесят. В лучшем случае. И если скажу неправду — тоже повесят" — удивлялась я парадоксам жизни, но к определенному выводу прийти пока не могла.

Думать у меня получалось плохо. Если уж подбирать метафоры, чтоб описать то, что творилось в моей голове, то наиболее удачным было бы сравнение со старой голубятней, загаженной по самую крышу и битком набитой пернатыми, в которую только что угодил метеорит средних размеров.

Смотрела я исключительно в землю, поэтому внезапная остановка стала для меня сюрпризом. Я едва не ткнулась носом в спину бургомистра, меня тут же подхватили под руки, отчего полы халата разошлись, не явив миру ничего приятного глазу.

— Позвольте пожелать вам доброго дня, господа, — прозвучал довольно звучный голос, в котором безошибочно угадывались нотки осознанной властности. — Могу ли я осведомиться, тут ли проживает магистр Виктредис, поместный маг Эсворда?

Хотя секунду назад я была готова поклясться, что меня не способно заинтересовать никакое событие, исключая разве что Упаколапсис, но тут вытянула шею и попыталась втиснуться между бургомистром и капитаном, которые загораживали мне обзор. Еще со времен работы в Академии я знала, что люди с таким голосом своим появлением зачастую кардинально меняют сложившуюся ситуацию, причем в любую сторону — как в хорошую, так и в плохую.

Но, так как мое положение было гнуснейшим изо всех возможных, во мне затеплилась надежда, что сейчас бургомистру станет не до меня.

Внешность говорившего подтверждала мои предположения — в калитке стоял мужчина лет пятидесяти на вид, несомненно, благородного происхождения. Я бы даже подумала, что он может быть высокопоставленным магом из Совета Лиги, прибывшим по мою душу, но одет он был скорее, как дворянин, имеющий отношение к государственной службе.

Определять, есть ли у человека способности к магии, я немного умела, однако не настолько, чтоб делать на основании своих изысканий хоть какие-то конкретные выводы. Другими словами, с закрытыми глазами я бы не смогла отличить деревенскую знахарку от магистра первой степени, тем более, что большая часть магов тщательно скрывала свои способности. Остановившись на мысли, что сейчас перед нами стоит все-таки важный чиновник, а не маг, я отметила также высокий рост очередного незваного гостя и кудрявую макушку его спутника, виднеющуюся из-за широкого плеча неизвестного. Чуть дальше, у развесистой липы около дороги фыркали две отличные лошади, по сравнению с которыми лучшие местные скакуны выглядели просто ничтожно.

Что этим людям было нужно от поместного мага в нашем захолустье, я решительно не представляла.

Хвала богам, этого не представлял и немного опешивший бургомистр, что позволило прояснить ситуацию:

— С кем имею честь?.. Я бургомистр этого города, Гамильн Пруст и…

— Кендрик Теннонт, — безо всяких признаков любезности ответил неизвестный господин, и моя слабая надежда смогла приподняться на шатающихся ногах. Не было прибавлено ни "к вашим услугам", ни "позвольте представиться", а, следовательно, перед нами стоял действительно важный чиновник, прибывший в город по серьезному делу, то есть — воплощение кошмаров любого бургомистра с воображением.

В подтверждение правильности моих предположений под нос господина Пруста был сунут некий свиток с внушительной печатью.

— Я нахожусь здесь в связи с поручением светлейшего князя Йорика Эпфельреддского. Согласно предписаниям, скрепленным его личной печатью, все должностные лица княжества должны оказывать мне всяческое содействие и выполнять все мои требования.

Вот это да! Не каждый день доверенные люди правителя Эпфельредда появляются в таком забытом богами месте, как Эсворд. Это была беда почище рати упырей, покушающихся на жизнь местных крестьян. Чтоб ввести бургомистра в состояние каталепсии достаточно было визита наместника провинции, а перед нами стоял столичный гость крайне высокого ранга с практически безграничными полномочиями! Да уж, воистину — у магистра Виктредиса на днях открылся дар предвидения. Происходящее было настолько невероятным, что бежать от него следовало всенепременно и как можно дальше.

— Итак, — продолжал господин Теннонт, заставляя бургомистра сотрясаться мелкой дрожью, — я повторяю свой вопрос. Здесь ли проживает магистр Виктредис и могу ли я его увидеть?

— Э-э-э… — протянул бургомистр, явно раздумывая, с чего же начать, чтоб потом не оказаться крайним. — Видите ли, я бы и сам хотел знать, где сейчас находится магистр Виктредис. Его деяния в последнее время не оставили нам другого выбора, кроме как заключить его под стражу и уведомить Лигу. Именно с этой целью мы и прибыли сегодня к его обиталищу, однако нашли там только его помощницу.

Стражники, внимательно слушавшие речь бургомистра, на этих словах вытолкнули меня вперед, чтоб приезжий господин понимал, о чем идет речь. Я запнулась, нашарила ногой свалившийся в очередной раз шлепанец и присела в некотором подобии реверанса, придерживая халат. То, что я производила самое отталкивающее впечатление, было очевидно.

— Эта девица — доверенное лицо Виктредиса, его заместитель. Вне всякого сомнения, она знает, где сейчас скрывается магистр, — обвиняюще ткнул пальцем в мою сторону бургомистр. — Ну, говори!!!

Так как по прежнему мне было совершенно неясно к чему идет дело, я пожала плечами с самым несчастным и растерянным видом, с надеждой глядя в глаза своего возможного избавителя.

— Вот! Она отказывается выдавать своего сообщника!

Не знаю, заметил ли это кто-нибудь, кроме меня, но на лице господина Теннонта на мгновение мелькнуло выражение досады, свойственной людям, которым надо решиться на весьма сомнительное дело. Я готова была поклясться, что пару секунд он раздумывал, что именно сказать и как поступить, причем это было достаточно сложное для него решение. Его спутник незаметно сдвинулся в сторону, так что они теперь стояли рядом, и я видела, как они переглянулись.

Все это заняло пару секунд, напряженность которых, наверное, заметила только я, как самый заинтересованный в исходе этой беседы человек.

— Ну, я вижу, что вы приложили все усилия к тому, чтобы она заговорила, — господин Теннонт мазнул взглядом по синякам и ссадинам, украшавшим мою физиономию, и я впервые ощутила благодарность покойному випероморфу. — Если она после этого молчит — не значит ли это, что она и впрямь ничего не знает?

Бургомистр, сообразив, как истолковал мой плачевный внешний вид приезжий чиновник, поперхнулся.

— Но это… совсем… никто не собирался…

— Я доложу, конечно же, о вашем служебном рвении в деле расследования произошедших событий, — бесстрастным голосом перебил его господин Теннонт. — Но, думаю, впредь вы воздержитесь от подобных методов в отношении чародейского сословия. Лига не любит, когда в подобных случаях разбираются без ее участия, и, тем более, ведут допросы с пристрастием…

— Но…

— Я не собираюсь посвящать вас в тонкости дела, приведшего меня в ваш город, — безапелляционным тоном заявил чиновник, с презрительным видом смотря куда-то мимо всех присутствующих, так что, ручаюсь, каждый успел почувствовать себя недостойным его внимания. — Мне необходим маг. Если исчезновение господина Виктредиса имеет какую-либо противозаконную подоплеку — я разберусь с этим после того, как выполню поручение светлейшего князя. Освободите его помощницу. Мне понадобятся ее услуги.

Бургомистр растерянно моргал, покрывшись испариной, но все же нашел в себе силы, чтоб начать в третий раз:

— Но ведь по закону нужно тут же уведомить Лигу…

— Я сам это сделаю, когда посчитаю необходимым, — отрезал чиновник. — У меня есть все полномочия, необходимые для разбирательств в подобной ситуации. Вы должны понимать, как должностное лицо, что такое государственные приоритеты, и в какой очередности решаются вопросы подобного рода…

Думаю, все когда-нибудь испытывали чувство полета во сне, а особо одаренные студенты Академии — еще и во время занятий по левитации. Тело становится невесомым, а ноги перестают чувствовать землю, подгибаясь в коленях. От счастья грудную клетку распирает и щекочет изнутри, а руки сами по себе делают взмах…

Вот приблизительно это я почувствовала, перед тем как потерять сознание, убедившись, наконец, что опасность тюрьмы миновала и мне, похоже, в кои-то веки повезло. Однако, моя последняя осознанная мысль была вполне здравой: "Дьявол, ну почему я надела этот дурацкий халат?!!"

Глава 17,

в которой Каррен обещают знакомство с миром настоящего волшебства, о котором она так мечтала, попутно обманывая ее самым гнусным образом

Если рассуждать отстраненно, то все дальнейшие события произошли потому, что я довольно быстро очнулась, вместо того, чтоб благополучно проспать до следующего утра. Едва я только попыталась моргнуть, одновременно с этим сообразив, что лежу на диванчике в гостиной, как на меня обрушилась волна боли различных видов: саднила носоглотка, тупо болели ушибы, пощипывали ссадины и царапины, в голове как будто прокладывали туннель гномы, боль пульсировала в глазах… но среди всего этого отчетливо выделялись ощущения, которые мне теперь было не забыть во веки вечные.

У меня стреляло в ухе. Точно так же, как тогда на кладбище — спутать было сложно.

Я даже перестала дышать, пытаясь сообразить, что бы это значило. Было весьма вероятно, что я неправильно дезактивировала формулу Вассера. Еще более вероятным было предположение, что я ее неправильно прочитала и теперь одним богам ведомо, как и когда она будет работать.

Но самым плохим в этой ситуации было то, что подобное поведение моего уха несомненно свидетельствовало о наличии поблизости какого-нибудь упыря редкой отвратности.

Очень осторожно я приоткрыла один глаз, подозревая, что увижу клыкастую харю прямо перед своим носом. То, что за время моего беспамятства, жизнь могла поменяться еще раз к худшему, я вполне допускала. Но в гостиной было пусто — под потолком не реяли крылатые гады, и в оконном проеме на фоне закатного неба не виднелся силуэт гарпии.

Только из кухни доносились приглушенные голоса, и я, несмотря на бедственное состояние здоровья, сразу сообразила — там вели беседу господин Теннонт и его спутник, которого я даже не рассмотрела толком. По-видимому, они решили на правах спасителей воспользоваться моим гостеприимством без официального приглашения.

Оглядываясь назад, я иногда задаю себе вопрос: если бы не боль в ухе — заподозрила бы я что-то неладное или на радостях от нежданного спасения позволила бы себя облапошить? Однако история не имеет сослагательного наклонения. Да и предполагать, что все могло закончиться еще хуже, чем вышло в итоге, мне глубоко неприятно.

Тогда же я очень тихо встала с дивана и прокралась к кухне, по привычке подозревая худшее, и в связи с этим желая подслушать разговор своих гостей. Ухо без тени сомнений указывало, что источник всяческих неприятностей обосновался именно там.

По пути я отметила, что входная дверь, выбитая стражниками, возвращена на место и подперта комодом, в котором магистр Виктредис хранил зонтик и засаленный до непромокаемости плащ на случай непогоды. Я, в соответствии со своими взглядами на жизнь, с крайним неприятием относилась к любому сокращению количества выходов из помещения, в котором находилась, поэтому поморщилась и с досадой пожелала пару хворей каждому из стражников по отдельности.

— Вот уж не везет — так не везет, — сокрушенно произнес довольно приятный голос, которого я раньше не слышала, и, соответственно, на этих основаниях предположила, что принадлежит он спутнику Теннонта. Эти слова сопровождались скрипом дверцы шкафчика, занимавшего большую часть кухни, так что второе мое предположение заключалось в том, что мои гости ищут, чем бы поужинать.

— Да уж, — ответил господин Теннонт и звякнул ложечкой. — Все как будто сложилось против нас, но, с другой стороны, наш план действий нужно лишь слегка подкорректировать. По сравнению с тем, как пришлось уносить ноги из Каллесворда за день пути до границы, это все шероховатости, не более того. Осталось три дня — у нас нет другого выхода.

— Вот же дьявол — опять малиновое! — донеслось до меня приглушенное чертыхание, после чего звяканье и шуршание дали мне знать, что неутомимый искатель добрался до нижних полок с вареньем. — Теннонт, почтеннейший, скажите мне — ну зачем в доме столько варенья? Тем более, малинового? В нем же косточки такие мелкие — замучаешься из зубов выковыривать…

— Съешь рогалик.

— Он черствый. Вообще, создается впечатление, будто здесь не живут уже несколько дней. Или живут впроголодь. Как вы думаете, Теннонт, куда на самом деле подевался здешний поместный маг?.. Ну вот — а здесь вишневое и тоже с косточками, как мне кажется…

На минуту воцарилась тишина, перемежаемая громким хрустом, на основании чего я сделала вывод, что рогалик все-таки пришелся ко двору, а господин Теннонт не столь привередлив в еде.

— Думаю, его сожрали. Хищников здесь полно, я проверял. А девчонка боится признаться, потому что ей придется искать другого учителя и другое теплое местечко…

— О. Яблочное повидло. Ну хоть что-то без косточек. Масло еще осталось? Или вы, почтенный обжора, уничтожили и его?

— На пару тостов хватит. Давненько, кстати, я не встречал поместных магов с учениками… Я думал, что этот забавный анахронизм сохранился разве что в балладах.

— Она точно подойдет?

— Ох, Виро… Да нам сгодится любой мало-мальски способный к чарам человек. Я прощупал ее сразу же. Она слабенький маг от природы — поместным больше и не надо — но в данном случае этого вполне хватит. Голову даю на отсечение — девица в душе мечтает попробовать сотворить "настоящее волшебство" и до сих пор жалеет, что жизнь в провинции так скучна и рутинна…

Я скривилась и мысленно пожелала господину Теннонту до самой смерти жить так же рутинно, как довелось мне последние два дня, хотя, по большому счету мне было плевать на мнение постороннего человека, тем более — без спросу поедающего мое варенье и хлеб с маслом.

Нет, беспокоиться стоило не об этом.

На моей кухне сейчас мирно беседовал маг, с неизвестной, но вряд ли благой целью выдающий себя за чиновника, и какая-то человекообразная нечисть, на пару замышляющие какую-то грандиозную пакость, в которой мне придется вольно или невольно поучаствовать, судя по их словам. А самое главное — я не могла об этом никому сообщить. Что-то мне подсказывало — это невезение в общем зачете невезений моей жизни находилось в тройке лидеров.

Следующая фраза заставила меня резво припустить назад к диванчику.

— Хммм… я чую какую-то магию, — задумчиво произнес Теннонт. — Что-то очень странное, раньше не сталкивался… похоже на проклятие, наложенное с большой фантазией. Раньше этого тут не было. Виро, сходи к девчонке, мне кажется, она пришла в себя…

Виро оказался намного моложе господина Теннонта, лет двадцати пяти на вид. В последнюю очередь в нем можно было заподозрить нелюдя — более простецкой и располагающей физиономии сложно было и вообразить. Даже кудрявые волосы торчали на его голове столь растяписто, что любой человек, у которого в ухе при приближении нечисти не разражалась канонада, немедленно бы проникся доверием к подобному субъекту, посчитав его милейшим весельчаком безо всяких способностей к глубокой мысли.

Одет он был небрежно, но с претензией на соответствие столичной моде — заклепок и вышивки на его одежде было ровно в три раза больше, нежели того требовали соображения практичности. Однако криво торчащий воротничок мятой рубашки и топорщащаяся в области несколько полной талии бархатная куртка убивали всякую надежду увидеть в нем элегантного франта. Также у него имелась небольшая бородка, к которой ее владелец относился с куда большим пиететом, нежели ко всему остальному своему облику, потому что она была тщательно подстрижена. В целом он производил впечатление мирного лоботряса из худородного дворянства, коих бесчисленное количество отправляется в столицу на поиски лучшей судьбы при более высокородных родственниках.

Но у меня не могло быть ни тени сомнений в его отношении — едва только он приблизился к дивану, на котором я изображала сонное недоумение только что очнувшегося человека, как от резкой боли я схватилась за голову и мысленно трижды прокляла Вассера с его предками и потомками вкупе. Кем бы ни был Виро на самом деле, к людям он не имел никакого отношения.

— Вам нехорошо? — безо всякого интереса спросила нечисть, прожевав очередной кусок тоста и равнодушно наблюдая за моими спазматическими телодвижениями.

— Да, — не стала лукавить я, хотя, ясное дело, более честно было бы добавить: "И мне не станет лучше, пока ты не уберешься на пару лиг отсюда с намерением никогда не возвращаться!!!". Но я как можно радушнее улыбнулась и вслух произнесла совсем другое:

— Вы не возражаете, если я переоденусь?..

Виро безразлично пожал плечами, что я расценила как согласие, и метнулась мимо него к лестнице наверх, чувствуя, что моя голова вот-вот взорвется от происходящих в ней процессов.

"Дезактивировать, срочно дезактивировать эту дрянь!" — думала я, влетая в свою комнату.

К моему удивлению, едва я произнесла положенные слова, в ухе раздался резкий короткий свист, на смену которому пришла тишина, и я с облегчением плюхнулась на кровать. Было ясно как день, что так просто история с ухом не закончится и только высшим силам известно, когда и как сработает исковерканная мной формула Вассера в следующий раз.

В голову между тем ничего стоящего не приходило.

В дверь постучали, причем явно ногой, и голос Виро произнес:

— Эй, барышня! Как переоденетесь — спускайтесь вниз. Господин Теннонт хочет с вами побеседовать!

Я покосилась на окно и решила: "Если они меня сейчас не схарчат или не выложат моими внутренностями пентаграмму — сбегу ночью. Хуже не будет".

Я знала много историй, в которых одному магу требовался другой для какого-нибудь дела. По странному совпадению, эта потребность всегда обуславливалась причиной: "Себя жальче, чем этого идиота". Любой человек, слышавший пару-тройку баллад о чародеях, не строил бы радужных планов на будущее, если б на его жизненном пути встретился маг, изображающий из себя чиновника, приближенного к князю.

Именно поэтому я сразу приготовилась услышать крайне неприятные известия, когда села за стол напротив господина Теннонта — и не ошиблась.

— Итак, милая барышня, — начал он вкрадчивым голосом, — вы — ассистент здешнего поместного мага. Как вас зовут?

— Каррен Глимминс, — угрюмо представилась я.

— Очень приятно, госпожа Глимминс. Меня зовут Кендрик Теннонт, как вы уже, наверное, знаете. А это — Виро, мой секретарь.

Виро, доедающий яблочное повидло, лучезарно мне улыбнулся. Я оценила скорость опустошения горшка и окончательно приуныла. Даже если мои новоиспеченные постояльцы и не задумали каверзу вселенских масштабов, после которой от Эсворда останется воронка, то все равно мне их не прокормить. То ли дело сбежавший магистр с его благословенным несварением желудка!..

— Итак, Каррен, сразу же перейду к делу, которое нас сюда привело, — отвлек меня от созерцания неумолимо пустеющей посудины господин Теннонт. — Всех подробностей я, разумеется, не могу поведать даже вам. Досадно, конечно, что такое бремя свалится на плечи столь юной чародейки… Мы все же рассчитывали на помощь более зрелого мага, коим является магистр Виктредис по отзывам сведущих людей… Куда, кстати говоря, он подевался? Я не совсем понял мысль вашего градоначальника…

"Если уж начала врать — то ври складно. То есть — последовательно" — сказала я себе и сообщила господину Теннонту, что магистр уехал на поиски вампира, опустошающего окрестности Эсворда.

Кендрик Теннонт выразительно посмотрел на своего секретаря. На его лице было написано: "Я же тебе говорил!". По всей видимости, не одна я выражения "уехал на поиски вампира" и "был сожран" считала равнозначными.

— То есть, в ближайшее время его ждать не стоит? — вслух уточнил он.

Я со вздохом согласилась.

— Ну, тогда вы должны понять, что другого выхода нет — именно вы должны оказать нам помощь в деле государственной важности. Мне кажется, вы справитесь, — веско произнес Теннонт то, чего я больше всего боялась.

— Э-э-э… — протянула я. — А нельзя ли уточнить, о каком деле идет речь? Хотя бы в общих чертах?

Услышанное повергло меня в столь черную депрессию, что все варенье в заветном шкафу должно было скиснуть в один миг.

— Видите ли, — сказал Кендрик Теннонт с самым серьезным видом, — у нас есть один артефакт, который мы должны были доставить в столицу ко дню летнего равноденствия, где над ним должны были произвести соответствующие магические манипуляции. Но обстоятельства сложились крайне неблагоприятно и мы никоим образом не успеваем в Изгард. Данный артефакт — уж простите дилетанта в магических делах за примитивную формулировку — был зачарован в свое время. И снять это заклятье можно только в равноденствие високосного года, так что, как вы понимаете, мы потеряем четыре года, если не сумеем активизировать его сейчас…

Я с трудом подавила вопль ужаса и отчаяния, и жалобно спросила, надеясь на чудо:

— Но если я не найду способа снять заклятие?..

— Не волнуйтесь. Мы раздобыли все необходимое, — успокоил меня Теннонт. — Вот текст формулы, которую нужно произнести над артефактом в положенное время. Лучшие специалисты в чародейском деле заверили меня, что с ее прочтением сможет справиться даже адепт-старшекурсник. Что уж говорить о практикующем маге…

Я посмотрела на бумажку, затем на господина Теннонта. После перевела немигающий взгляд на Виро.

— Вы знаете, — голос у меня был немного неестественным, несмотря на то, что я изо всех сил старалась. — Мне что-то не по себе. Тяжелый день, сами понимаете… арест… пытки, опять же… Я, пожалуй, прилягу, а утром на свежую голову еще раз вас послушаю.

— Да-да, конечно, — согласился Кендрик Теннонт, и я встала из-за стола, чувствуя, что ноги и руки мне не повинуются.

Назовите мне причину, по которой маг не может сам прочитать простейшее заклинание и активировать артефакт. Заикание?.. Косноязычие?.. Обет?!! Нет уж, дело совсем не в этом! Если уж для прочтения ему понадобился другой маг, то можно было закладывать голову, что прочитавшего формулу ждет крайне неприятный сюрприз, и, скорее всего — последний в его жизни.

Я слышала про такие случаи. Взять хотя бы истории про магические кольца с проклятиями, которые чародеи подкидывали ничего не смыслящим бедолагам, и говорили: "А теперь пойди и уничтожь его". Попутно выяснялось, что нести эдакую дрянь нужно было не к соседнему хутору погожим летним вечером, да и человеку, надевшему такое кольцо, оно здоровья не прибавляло — вот только деваться было уже некуда.

Спрашивается, почему бы чародею самому не взять мерзостный артефакт и не выбросить, куда положено?

Но только кому-нибудь в подобной ситуации это приходило в голову, как тут же ему в ответ заявляли: "Нет, ты Избранный! Никто, кроме тебя, этого не сделает!" и возражения не принимались, ведь магу виднее, кто годен на подвиг, а кто — нет. Сколько таких невезучих избранных пропало — одним менестрелям ведомо.

Лично я не собиралась становиться Избранной ни при каких обстоятельствах — даже если б мне сказали, что пройдя босиком до Даэля и выбросив в какую-нибудь пропасть вставную челюсть Брианбарда, я остановлю Упаколапсис. И тем более я не собиралась читать заклинание, которое упорно не желал произносить вслух другой маг.

Как ни тяжело было признавать, но побег был самым здравым решением.

На всякий случай я прокралась к щели в полу коридора, где можно было услышать, что делается на кухне, и приложила к ней ухо. В ухе слегка стрельнуло, к моему ужасу, но безобразничать в полную силу не начало.

— …она не обрадовалась, по-моему, вашему завлекательному предложению, Теннонт, — говорил Виро.

— Да нет, она просто растерялась. Видимо, испугалась ответственности. Сам посуди — она ничего таинственнее коров с расстройством желудка в глаза не видела. А тут — артефакт. Да она полночи спать не будет, так захочет его увидеть своими глазами. Мы ей намекнем, что ее мастерство высоко оценит Лига, и, думаю, эту дуреху не придется даже подначивать… — самодовольно и уверенно отвечал Теннонт.

Я, вне себя от злости, вернулась в комнату и уставилась в зеркало.

— Почему меня все считают такой идиоткой? — спросила я у отражения. Потом подумала и прибавила — Надо будет принести какую-нибудь жертву богам за то, что они мне хоть так пособляют в трудных ситуациях.

Глава 18,

в которой описывается второй побег в жизни Каррен, еще менее удачный, нежели первый

Дурной опыт имеет только одно полезное качество — он позволяет не повторять свои ошибки впоследствии. Если в тринадцать лет мне казалось, что побег способен привести к чему-нибудь хорошему, то теперь я была твердо убеждена: бродяжничество — это второй пункт в перечне ужасных бедствий, которые могут выпасть на долю человека. Но, так как первым пунктом в этом перечне шла мучительная смерть в результате казни или чародейских интриг, особого выбора у меня не было.

Собрав воедино все плохие воспоминания о путешествиях, выпавших на мою долю, я нацепила на себя как можно большее количество одежды и набила сумку до отказа всякими мелочами, которые впоследствии можно было обменять на еду. Полагаться на свои способности к краже домашней птицы с крестьянских подворий было еще более наивно, нежели надеяться на свои магические дарования. Я даже не поленилась свинтить шишечки со спинки кровати — на каком-нибудь глухом хуторе их можно было выдать за амулеты широкого спектра действия, что приравнивалось к скромному ужину в теплом кругу простых и добрых людей.

Так как выходить из комнаты было делом рискованным — я не знала, насколько чуткие уши у моих гостей, — багажа получилось не так уж много. Количество денег, скопленных мной за время службы у Виктредиса, и вовсе было позорным. Я с печалью вспоминала про рукоять от меча в кабинете и неисправный арбалет — вещи это были не очень габаритные, но уж куда более перспективные в плане продажи, нежели чернильница или редкозубый гребень для волос.

Если смотреть правде в глаза, то добраться с такими запасами я могла разве что до соседней провинции. Да и то, только в случае, если бы все разбойники и упыри Эсва решили дружно взять отпуск на ближайшие пару недель.

Темнело быстро. Я зажгла свечу и принялась следить, как застывают потеки воска. На огонь летела всяческая мошкара, судьба которой была столь же предсказуемо нерадостна, как и моя. Тоска, охватившая меня, становилась все сильнее, и к тому времени, как последний алый отблеск заката растворился во тьме, я уже начала сомневаться в правильности своего решения. Пару раз я выходила из комнаты прислушаться — легли ли спать Теннонт и Виро (гостевая комната располагалась в противоположном конце коридора, напротив опочивальни Виктредиса), и, в конце концов, сказала себе, что время малодушия закончилось.

Открытое окно, из которого тянуло ночной прохладой, ни капельки не воодушевляло. Я взяла сумку, тоскливо вздохнула и шагнула к нему.

После этого все смелые планы на ближайшие дни отправились в Lohhar'ag, сопровождаемые моим отчаянным воплем, потому что в подоконник с хрустом впились громадные когти, а в проеме окна показалась харя волкодлака, причем к своему удивлению я обнаружила, что по ширине они практически совпадают.

Не знаю, как принято поступать правильно, если в твое окно лезет здоровущая плотоядная тварь, слюна которой щедро орошает пол и подоконник, но я действовала интуитивно, то есть схватила колченогую табуретку и изо всех сил врезала ею волкодлаку по лапам. Тот заревел и исчез в темноте. Внизу хрустнули ветви кустов. Надеяться на то, что тварь сломала себе шею, и на этом все мои неприятности закончились, было крайне оптимистично. Вот если бы это я так грохнулась со второго этажа, то, разумеется, могла бы рассчитывать только на отпевание и похороны за счет городского совета.

Я потянулась вперед, чтоб захлопнуть распахнутые ставни, но не успела — прямо перед моим лицом клацнули зубы, после чего я заорала еще громче, чем в первый раз и отшатнулась с такой силой, что шлепнулась на пол спиной и перекувыркнулась, окончательно перестав соображать. Волкодлак, с рычанием преодолев подоконник, прыгнул на меня. Я, за эти доли секунды нашарив в сумке что-то острое, ткнула ему в морду, даже не надеясь, что куда-то попаду, потому что в глазах потемнело от ужаса. Хотя, учитывая размеры этой самой морды, промахнуться было сложновато.

Знаете, волкодлак, которому в ноздрю воткнули штопор, куда злее просто голодного волкодлака.

Не знаю, кто взвыл громче: я, отводя душу напоследок, или он — от возмущения, но Виро в исподнем, распахнувший дверь, выронил меч и зажал уши руками. Волкодлак при его появлении немного отвлекся — я в это время отчаянно пыталась раздвинуть половицы лопатками — и замер, повернувшись к двери.

Я сообразила, что у меня появился шанс выжить, и пнула зверюгу в жесткий живот, потому что других вариантов сопротивления у меня не было — попытка просочиться в щели пола была признана неудачной. Не знаю, была ли замечена моя атака хоть кем-то, но я сделала все что смогла.

— Это что еще за… — раздался возмущенный голос Теннонта, физиономия которого показалась за плечом Виро, и волкодлак, решив, что перевес сил на моей стороне, исчез за окном, напоследок щедро обляпав меня смрадной слюной.

— Спасибо вам огромное, — сказала я Виро и Теннонту, улыбаясь как совершенно сбрендивший человек. Подняться я даже не пыталась, потому что не была до конца уверена, не успел ли волкодлак мне что-нибудь отгрызть и не повредила ли я себе позвоночник во время своего кульбита.

Виро подошел ко мне и безо всякой деликатности поставил на ноги. Меня качнуло в сторону кровати, но я устояла и повторила:

— Спасибо огромное!

Теннонт, кстати, также облаченный в ночную рубашку, которую явно позаимствовал из гардероба Виктредиса, потому что она едва прикрывала его волосатые костлявые колени, смотрел на меня странным взглядом. Может быть, в его глазах отражалось пламя лампы, которую он держал в руке, но мне почудилось в их глубинах нечто очень тревожное. А именно — подозрение.

— А что это вы, барышня, в верхней одежде спите? — спросил он.

— Ночью холодает, — быстро пробубнила я, косясь на свою сумку.

— Так окно надо закрывать, — процедил Теннонт. — Видите, пакость всякая лезет… Комары могут налететь, опять же.

Я про себя подумала, что в дальнейшем смогу спокойно спать только в наглухо запертом дубовом шкафу, который для пущей верности стоит в подполе, и просто глупо хихикнула, не найдя вежливого ответа.

Теннонт обвел тяжелым взглядом мою комнату, затем произнес:

— Виро, сегодня ты постережешь комнату госпожи Каррен. Перенеси свою постель сюда. Мало ли, что еще случится этой ночью.

— Э-э-э… — как всегда начала я свою мысль издалека. — Но мне, право, неудобно…

— Так нам всем будет спокойнее, — вежливо, но твердо сказал Теннонт, и я поняла, что сегодня ночью о побеге думать уже не приходится. В затылке у меня что-то кольнуло, и я поняла, что маг теперь будет за мной следить, так что мне не удастся покинуть дом без его ведома.

Виро явно был рад услышанному не больше моего, однако без возражений перетащил свою постель к окну, проверил, плотно ли закрыты ставни, и улегся. Его спина выражала ненависть куда лучше, чем актеры знаменитого изгардского театра. Это можно было понять — сквозняки здесь гуляли еще те, да и после визита волкодлака в комнате стоял запах, вызывающий в памяти задворки мыловарни. Оставалось только радоваться, что формула Вассера, ни разу не напомнившая о себе на протяжении этой ночи, осталась столь же равнодушной и сейчас.

"Утро вечера мудренее" — попыталась убедить себя я и совершенно неожиданно провалилась в тяжелый, но крепкий сон.

Давно уже не просыпалась я, когда солнце уже порядочно поднялось над горизонтом. Ставни окна снова были распахнуты в залитый солнцем сад, в ветвях которого чирикали воробьи. На подоконнике отчетливо виднелись глубокие борозды от когтей волкодлака и надеяться на то, что все произошедшее за последние несколько дней мне привиделось мне в ночном кошмаре, вызванном перееданием на ночь, стало невозможно.

Мне очень хотелось накрыться одеялом и лежать там, пока не окажется, что все устроилось само по себе, а моему здоровью не грозит ничего серьезнее насморка. "Нет уж, Каррен, — обратилась я к себе, как к единственному человеку, на которого могла положиться. — Начинай думать, как спасти свою шкуру, потому что уж очень многие положили на нее глаз!"

Тут мой нос уловил запах гречневого супа, способный взбудоражить душу даже того человека, что находится на пороге гибели, а желудок громко заявил о своем существовании. Наличие супа в доме было в некотором роде удивительно и озадачило меня, однако я воспряла духом и вылезла из-под одеяла.

В коридоре я на всякий случай приложила ухо к той щели, откуда доносились звуки с кухни, однако ничего, помимо звяканья кухонной утвари и чьих-то довольных угуканий не услышала. Про себя я решила, что готова простить моим гостям даже замысел захвата мира взамен на их согласие стряпать, пока им вздумается пребывать в моем доме, потому что за тарелку супа вообще могла извинить сейчас что угодно кому угодно.

Было затруднительно вспомнить, когда же я в последний раз обедала, как положено. Судя по всему, у героев, о приключениях которых поют менестрели, должна была наличествовать в обязательном порядке язва желудка, ибо из событий последнего времени я вынесла твердое убеждение: у человека, жизнь которого непредсказуема и полна героических поступков, нет времени ни помыться, ни покушать, ни поспать. А, следовательно, герой баллад в жизни является дерганым, заросшим и завшивевшим невротиком, который оповещает врагов о своем появлении не столько трубя в рог, сколько урча желудком.

Чувствуя себя словно в логове дракона, я на цыпочках подошла к лестнице. В гостиной какие-то женщины громко и с душой причитали. Я вздохнула, поняв, что меня ждет очередная неприятная новость и принялась спускаться, уже не таясь.

На диванчике в гостиной чинно восседал господин Теннонт, пьющий чай с булочкой. Напротив него стояло пять или шесть горожанок разного возраста, и я была готова поклясться — в лучшей одежде, которую они одевали разве что на свадьбы кузин и открытие городской ярмарки. Должно быть, слухи о княжеском чиновнике, живущем в доме чародея, уже распространились по всей округе. Женщины наперебой тараторили что-то возмущенное, не забывая кокетливо поглядывать на лжечиновника, Теннонт же слушал их с вежливым выражением лица, хотя я не решилась бы утверждать, что он понимал, о чем они ведут речь.

В тот момент, когда в общем гаме я смогла разобрать слова "чудовище", "сегодня ночью", "зубищи", "семь лучших дойных коз" и, к своему искреннему сожалению, смогла предположить, по какой причине эти дамы посетили дом поместного чародея, Теннонт заметил меня и с редким радушием произнес:

— О, вот и многоуважаемая госпожа Глимминс!

Женщины дружно повернулись в мою сторону с заметным разочарованием. Беседа со столичным чиновником, вполне вероятно — холостым, была куда более полезна с их точки зрения, нежели общение со мной, даже учитывая то, что я с большей вероятностью могла бы разобраться с описываемыми ими зубищами и дойными козами, ныне, как я поняла — покойными.

— Добрый день, — вежливо сказала я им, и услышала в ответ то, что и предполагала, а именно: сегодня ночью Болотцы пострадали от набега некоего громадного зубастого чудовища, нанесшего значительный урон поголовью мелкого домашнего скота. Я даже не стала спрашивать, видел ли кто это чудовище, потому что и без того было ясно — речь идет о волкодлаке. А если уж предполагать самое худшее, но весьма вероятное…

— …и ватрушек с творогом было бы не худо к ужину! — перебил излияния жительниц Болотцев Виро, выходя из кухни и обращаясь к кому-то, оставшемуся там.

Я произвела пару нехитрых умозаключений, и, игнорируя дальнейший рассказ пострадавших, обратилась к Теннонту, чувствуя, как в глубинах души зарождается черное подозрение:

— А, позвольте поинтересоваться, господин Теннонт, кто взял на себя труд приготовить завтрак?

Тот приподнял брови, демонстрируя удивление столь глупым вопросом, и ответил:

— Ну как же — ваш слуга. Климент… или Констан…

Я запоздало обнаружила, что выбитая вчера дверь снова лежит на полу, поверх опрокинутого комода, сейчас годного разве что на растопку камина, и сдержала отчаянное завывание, восстановив в уме картину произошедшего.

Дверь кухни распахнулась, и оттуда показался мой слуга и ученик в одном лице, обряженный в мой передник. Его румяная физиономия выражала довольство жизнью во всех проявлениях, а в руках он держал поднос с горкой какой-то свежеиспеченной сдобы. С чувством собственного достоинства и медлительностью, которые свойственны людям, нашедшим свое место в жизни, он водрузил поднос на стол перед Теннонтом. Тот в ответ милостиво кивнул. Женщины почтительно молчали, понимая, что во время столь важного действа жалобы на чудовищ неуместны.

— Ах, госпожа Каррен, — воскликнул Констан, заметив меня, и в гостиной стало светлее от улыбки, которой он меня одарил. — Доброго вам дня! Я, как мы и договорились намедни, перешел к вам в услужение!

— Мнэ-э-э-эээ, — выразила я свое отношение к данному факту.

— Все очень славно устроилось, — продолжал с воодушевлением Констан. — Я договорился с кузнецом, что по частям выплачу ему деньги за расторжение договора из платы, которую буду получать от вас. Там и долга-то сущие пустяки вышли — две кроны с небольшим…

Второе мое мычание не получилось столь неопределенным, ведь даже сознавая, что жизнь твоя висит на волоске, узнавать о своем долге какому-то кузнецу за совершенно ненужного тебе остолопа, было крайне обидно.

Болотницкие женщины, сообразив, что интерес к ним значительно спал, затараторили громче прежнего:

— …Два десятка годов такого не было, чтоб тварюги нечистые эдак вот бесчинствовали! Мало нам упыря того зловредного, так еще и волкодлаки полезли отовсюду, как клопы! Вот клянусь здоровьем всей своей семьи — осьмнадцать душ! — волкодлак это был!

— Оборотень!

— Волкодлак, истинно вам говорю!.. Да здоровущий какой!

Констан, с сочувствием на лице кивал в такт возмущенным восклицаниям женщин, а потом обернулся ко мне и с озабоченным видом громко и отчетливо произнес:

— Сдается мне, госпожа Каррен, что это тот волкодлак, которого мы вчерась из лесу приволокли… Не сдох он, как вам показалось. Очухался, поди, да и подался разбойничать. Не было раньше тут этой пакости, зуб даю, что этот тот самый!

Приблизительно так я и представляла роль ученика в моей жизни, поэтому даже не стала тратить силы на обреченный вой обессилевшего в капкане зверя, вполне уместный в данной ситуации, а просто прикрыла глаза рукой, не желая видеть выражения лиц женщин. В гостиной стало как-то особенно тихо, только звякал ложечкой о чашку Теннонт, размешивая сахар. Судя по всему, отвлечь этого типа от чаепития было очень сложно.

— Ага, — глубокомысленно и зловеще произнесла одна из дам, после чего шуршание юбок и угрожающий топот каблуков подсказал мне, что жалобщицы удалились.

"Если сегодня ночью дом не сожгут, предварительно забаррикадировав все двери снаружи, то только из-за присутствия в нем Теннонта" — поняла без труда я смысл, вложенный в это "ага". Виктредиса ненавидели за то, что он не боролся с чудовищами. Но он хотя бы не таскал в город новых!

— Констан, милейший, поди-ка ты на кухню, — сказала я, не отнимая руки от глаз. — Я бы хотела позавтракать и пообедать заодно. И быть может, даже поужинать.

— Сейчас-сейчас, — заторопился мой верный помощник.

Я присела на диван рядом с Теннонтом и взяла булочку с подноса. Некоторое время мы помолчали, затем Теннонт, видимо, будучи человеком светским до мозга костей, из тех, что не выносят, когда под боком кто-то сосредоточенно жует, любезно спросил:

— Стало быть, давешний волкодлак был притащен сюда вами из лесу по доброй воле?

— В общем-то — да, — согласилась я. — Он хранился в погребе.

— Позвольте поинтересоваться — с какой целью?

Я не стала делиться с Теннонтом сокровенными мечтами, в которых шкуре волкодлака уже нашлось подходящее место на стене, а жители Эсворда сложили песни и легенды о храброй победительнице чудовищ. Даже себе я не любила признаваться в том, что честолюбива. И кроме всего прочего, я надеялась, что за предъявленную тушу оборотня мне положена какая-то награда от бургомистра, что теперь представлялось маловероятным.

Так что я почла за лучшее промолчать, неопределенно взмахнув недоеденной булочкой.

Теннонт проследил за моим жестом, затем произнес, вложив в вопрос бездну равнодушия к теме обсуждения:

— И что же вы собираетесь делать?

"Подлый чародей! Ты собираешься меня угробить в ближайшее же время, и у тебя хватает совести спрашивать, какие у меня планы!!! — возмутилась я. — Ясно, что самым целесообразным в данной ситуации было бы выкопать себе могилу в саду под какой-нибудь яблоней. Но нет — мне сейчас надо придумывать, что бы тебе соврать, дабы нормально пообедать напоследок, а не бродить по болотницким сараям, собирая дойных коз по частям! Добро б тебе легко было лапши навешать — но ты ведь о волкодлаках знаешь больше, чем я — о своих родственниках…"

— Ну, так как в связи со стечением обстоятельств я знаю, что означенный волкодлак ранее обитал у деревни Косые Воротищи, то могу предположить с большой долей вероятности, что именно туда он и отправился. Так что горожанам не о чем беспокоиться, — сказала я, многозначительно глядя куда-то в потолок и лихорадочно припоминая, что же я знаю про обычаи волкодлаков. — Вы, должно быть, слышали, что представляют из себя эти существа? Нет? Ну, если в общих чертах, то волкодлаками обычно становятся умершие люди, занимавшиеся оборотничеством при жизни. То есть, где-то там, под Воротищами, располагается его уютная могилка, из которой он выбирается поохотиться…

В эту секунду в мою голову пришла мысль, заставившая меня запнуться и с энтузиазмом, достойным Констана, продолжить свою речь следующим образом:

— …и, разумеется, я тут же отправлюсь туда, чтоб пресечь цепь злодеяний!

Тут Теннонт поставил чашку на стол, что я расценила, как признак удивления, крайне несвойственного этому господину.

— Прямо сейчас? — уточнил он.

— Да. Обычное дело, — небрежно сказала я. — Схожу в Воротищи и к вечеру вернусь. Не в первый раз!

Испытующий взгляд Теннонта был тяжел, как надгробный камень, но я выдержала его, продолжая демонстрировать похвальную готовность спасать поселян на дальних хуторах. Не знаю, всерьез ли он заподозрил меня в желании сбежать ночью, но на ярком дневном свету мое лицо, должно быть, выглядело достаточно придурковатым, чтобы в сказанное мной можно было поверить.

— Как человек, далекий от мира магии, всегда интересовался, — наконец сказал он, продолжая буравить меня взглядом, — как именно предписано бороться с волкодлаками?

— О-о-о, — продолжая излучать энтузиазм, воскликнула я, опять-таки, в панике припоминая, что нам рассказывали по этому поводу на лекциях. — Способ известен с давних пор — на кладбище, где, предположительно, похоронен волкодлак, заводят лошадь. Ее водят между могилами, и если от какой-нибудь животное начнет пятиться, то, сталбыть, именно там волкодлак и затаился. Его откапывают и вбивают в грудь боярышниковый кол.

Все это я своими ушами слышала в балладе, которую пели ваганты, с которыми меня когда-то свела судьба во время моего путешествия в Эсворд. Не знаю, что по этому поводу думал настоящий маг, с которым я сейчас вела беседу, но он всего лишь поперхнулся и немного сдавленным голосом произнес:

— Должно быть, маги свято чтят традиции предков… ДАЛЕКИХ предков.

— Проверенная веками мудрость, — с готовностью согласилась я. — Я пошла за лопатой.

Торопливо хлебая суп на кухне, я прикидывала, сколько взять с собой вещей, чтоб не вызвать подозрений — больше подходящих случаев выбраться из дому могло и не представиться и было крайне глупо упустить его из-за собственной жадности. Можно было обойтись и без шишечек с кроватной спинки.

— Вот лопата, госпожа Каррен! — перебил ход моих мыслей Констан, к моему ужасу, снявший фартук и обувший башмаки, в которых по дому ходить было явно несподручно. — Когда мы идем?

— Мы идем? — поперхнулась я. — Иду я одна! Ты остаешься на хозяйстве, варишь каши и ублажаешь секретаря господина Теннонта всяческой сдобой!

Однако, по лицу Констана было ясно, что любые доводы бессильны, если речь идет о борьбе с волкодлаком, тем более, если учитывать, что эта битва в отличие от предыдущей, будет проходить при свете дня, и самым трудным в этом деле будет раздобыть какую-нибудь клячу для опознания нужной могилы.

"Ладно, — подумала я, смирившись. — Зайдем в лес — и я его оглушу лопатой. Недалеко от города его съесть не должны, хотя, времени у меня будет тогда в обрез… Может, все-таки подальше его завести?.."

Решая в уме эту сложнейшую проблему, которую многие бы посчитали морально-этической, но, положа руку на сердце, для меня это был вопрос чистейшей целесообразности, я вышла за ворота в сопровождении ученика. Лопату у Констана я сразу же отобрала, даже не пытаясь придумать убедительную причину. Полупустая сумка печально болталась на моем плече. По здравому рассуждению, пришлось оставить почти все — но особого выбора у меня не было. Оставалось только возблагодарить богов за то, что Теннонт поверил мне и отпустил. Тут стоило бежать и в исподнем, а не то что с лопатой и идиотом-помощником. В конце концов — стояла теплая погода, разгар лета и сыроежки уродили на славу.

Мы практически дошли до леса, когда до моих ушей донесся дробный цокот копыт. Я сжала в руках лопату, почему-то сразу догадавшись, кто сейчас нас догоняет. Моя надежда на спасение снова забилась в агонии. Заболело ухо.

— О, господин Виро! — радостно воскликнул Констан, обернувшись на звук.

Я справилась с желанием упасть в дорожную пыль и грызть черенок лопаты, изрыгая проклятия, пока подо мной не разверзнется бездна Lohhar'ag и не поглотит меня, ибо даже в Lohhar'ag мне бы было спокойнее, нежели в Эсворде. Но зубы у меня отчетливо скрежетнули.

— Хорошо-то как — и лошадку не придется искать, — между тем радовался Констан, вызывая у меня желание таки оглушить его лопатой, пусть даже в сложившихся обстоятельствах это и не принесло бы мне никакой пользы.

Между тем, изрядно вспотевший Виро поравнялся с нами. Его лошадь злобно фыркала и косилась на меня, явно чуя, что я далеко не дружественно отношусь к ее хозяину.

— Господин Теннонт решил, что нельзя отпускать вас на столь опасное дело одну… то есть, вдвоем, — сообщил он нам, при этом даже не пытаясь притвориться, что согласен с господином Теннонтом в этом вопросе.

— О да, — выдавила я. — Ваше присутствие определенно внушает уверенность в исходе предприятия…

И мы двинулись дальше, думая каждый о своем.

Виро достал из сумки очередной пирожок, явно не желая терять впустую ни секунды своего существования. Констан мечтательно таращился в небо. Его руки вермя от времени дергалис — мой ученик явно грезил, как будет душить волкодлака на глазах у толпы потрясенных зрителей. Я размышляла над тем, что мы будем делать, когда доберемся до Воротищ и все больше впадала в уныние. Вариант с вождением коня меж могилками был хорош всем, кроме того, что я не рассчитывала на то, что его придется воплощать в жизнь.

Должно быть, мы были идеальной командой для уничтожения чудовищ.

Глава 19,

в которой описывается, как скрашивают путь веселая компания и дружеский разговор

Редкий случай для Эпфельредда — солнечная погода стояла вот уж который день подряд. Теплые лучи солнца грели спину, так что даже ушибы и ссадины на ней болели меньше, а хвоя и мелкие веточки под ногами сухо потрескивали. Уже знакомая мне дорога к Воротищам была иссечена золотыми полосами, над которыми дрожало зыбкое марево, пахнущее сосновой смолой.

Виро, немилосердно потеющий в своем щегольском наряде, злобно косился на нас с Констаном, босоногих и обряженных в полотняные рубахи и штаны, зияющие как раз таким количеством прорех, которое обеспечивает прекрасную вентиляцию в погожий летний денек. Я, в свою очередь, с ненавистью слушала методичное чавканье, доносящееся с его стороны, потому что пирожков этот прислужник зла захватил с собой несоразмерное количество. Даже если бы мне предоставили возможность готовиться к бегству на протяжении трех дней, дали бы лошадь, пару вместительных торб и пообещали, что мне не потребуется передвигаться способом, чем-либо отличающимся от размеренного шага, я бы постеснялась захватить с собой столько съестного. Но у злодеев и заговорщиков была, по всей видимости, какая-то иная логика, заставляющая их одевать в жаркий летний день черные бархатные камзолы, шитые серебром, и непрерывно пожирать скудные продовольственные запасы ни в чем не повинных людей.

Однако, строить планы своего спасения, основываясь на том, что вражина подавится очередным кренделем и избавит меня от своего присутствия, было нельзя. Цепь несчастных случайностей, имеющих цель загнать меня в могилу прежде положенного времени, научила меня со смирением относиться к провалу моего очередного гениального плана. Надо было всего лишь придумать что-то новое, чем я и занималась, разглядывая свою тень под ногами, очертаниями напоминающую поганку — проклятые волосы снова отросли и топорщились над тощим телом, как воронье гнездо.

Если бы дело происходило в моих родных краях, где мне была знакома каждая кочка, то я бы завела прожорливого секретаря в какую-нибудь топь и бросила бы, предварительно проследив, чтоб его затянуло в трясину как минимум по шею. Но здешнюю местность я не толком не изучила, поэтому оставался только один вариант действий — надо было попробовать подружиться с Виро.

Это представлялось не столь уж невыполнимым делом, ради которого я была готова пожертвовать всеми своими запасами варенья и прочими, милыми его желудку продуктами.

Не могу сказать, что боги одарили меня излишком дружелюбия и способностями располагать к себе новых знакомых. Размышляя о том, с чего начинаются приятельские отношения между людьми (и нелюдями), изначально относящимися друг к другу с крайним и заслуженным предубеждением, я перебирала в уме прочитанные книги, ибо жизнь доселе не баловала меня наглядными примерами. По всему выходило, что дружба завязывалась после смертельной опасности, от которой один спасал другого. Этот вариант мне не подходил, потому что мне совершенно не хотелось ни спасать Виро, ни находиться с ним поблизости, когда он столкнется с опасностью. Напротив, подобная ситуация с трагическим для Виро исходом избавила бы меня от необходимости дружить с ним в дальнейшем, что меня вполне устраивало, а, следовательно, опыт героев баллад и поэм мне не подходил.

Обычные люди, насколько я знала, дружили потому, что много и часто разговаривали друг с другом, а разговаривали потому, что деваться было некуда по причине близкого соседства, общей работы или же иного неблагоприятного стечения обстоятельств.

Итак, по всему выходило, что надо было завести беседу с паршивым нелюдем. На Констана надежды не было — он разглядывал то дорогу, то небо с таким интересом, словно там таились ответы на все философские вопросы скопом.

"Спросить, как зовут коня? — тоскливо размышляла я. — Сделать комплимент мастерству наездника? Или, скорее, его аппетиту? Дьявольщина, где же все жрухи и упыри, когда они так нужны?.."

Молчание становилось все более тягостным, и я поняла, что если сейчас я не заговорю о погоде, то это сделает лошадь, не выдержав этой смертной тоски.

— Прекрасная погода для прогулки, не так ли? — брякнула я.

Констан споткнулся и отвлекся от созерцания плывущих по небу облаков, а Виро демонстративно утер лоб кружевным платком и проронил, искоса глядя на меня сверху вниз:

— Отвратительная. Просто отвратительная.

— Для сенокоса весьма благоприятно. За один день сено высохнет, если с умом выкосить да пару раз подвернуть, — высказался Констан, на что Виро не ответил ничего, но скроил крайне презрительную физиономию, позволяющую понять, что он считает сенокосы крайне недостойным для порядочного человека времяпрепровождением, сродни мародерству или ростовщичеству, и говорить об этом не намерен.

"Черт, да как эти путешественники из книжек не убивали друг друга к вечеру первого дня?" — озадачилась я.

Еще некоторое время мы брели молча. Затем Констан сделал попытку затянуть песню, из тех, которые, по мнению писателей, должны помогать коротать путь и способствовать возникновению ощущению единства у поющих ее хором путников.

— Далеко ли еще до этих ваших Воротищ? — торопливо и с явными паническими интонациями в голосе спросил Виро, когда Констан набирал в грудь воздуха, чтоб начать шестой куплет.

— Думаю, мы успеем дослушать, чем закончилось дело, — хмыкнула я с некоторым злорадством, хотя от заунывных причитаний Констана и у меня мурашки по спине бегали, несмотря на солнечную погоду. Краем уха я уловила несколько словосочетаний вроде "смерть героя", "оплакали жена и матушка", "глодали белое тело" и решила, что не хочу знать о подробностях этой истории. Этому способствовало то, что как и в большинстве народных песен, каждые две строчки повторялись как минимум четыре раза, понять из которых можно было только от силы пару слов — и то, если мотив был не очень завывающий.

— Что?!! — подпрыгнул в седле Виро, явно неприятно удивленный. — Да так мы ведь дотемна не успеем вернуться!!! Я-то думал, это за первым же поворотом! Что ж это получается?!..

Я промолчала, так как изначально предполагала вовсе не возвращаться и не продумывала этот аспект. Констан, видимо принявший близко к сердцу волнение спутника, успокаивающим тоном произнес:

— Да ничего ить не случится. Господин Теннонт остался на хозяйстве. Я ему все объяснил, перед тем, как уходить. Да и что там за заботы? Еды наварено, все прибрано… Почитай, только кур в курятник загнать по вечеру, да пшена им насыпать. Но он вроде как все понял из моих объяснений — справный господин такой…

Я справилась с отвисшей челюстью и уточнила:

— Ты сказал господину Теннонту, чтоб тот покормил кур и закрыл их в курятнике?

— Ну да, — согласился Констан с невозмутимым видом человека, воспринимающего жизнь безо всяких ненужных условностей. — А что, еще что-то надо было сделать?

"Злонамеренный и могущественный маг, вынашивающий какой-то коварный план, вполне возможно, имеющий своей целью порабощение мира, сейчас бродит вокруг курятника с горшком пшена и орет "цып-цып-цып!" — мысленно подытожила я наш диалог, и покачала головой, не находя слов для продолжения беседы. Виро тоже как-то напряженно молчал, явно представляя ту же картину, что и я.

Констан, поняв, что у него появилась возможность продолжить, снова монотонно загудел, временами пугая меня неожиданными и визгливыми восклицаниями: "Ой!" и "Ай!", которыми начинались некоторые, особо трагические, куплеты. Так прошло еще минут двадцать.

— Черт с вами, давайте разговаривать! — почти выкрикнул Виро, снова мастерски улучив момент, когда певец переводил дух.

"Ага, так вот в чем полезность дорожных песен!" — сообразила я. Как же я сразу не догадалась, что они рано или поздно заставят разговориться даже самого угрюмого молчуна, если тот, конечно не глух как пень?

— Давайте! — так же быстро ответила я и сразу же перешла к делу. — Откуда родом будете?

Виро вздохнул, как человек, понимающий, что от его красноречивости сейчас многое зависит (Констан шагал с приоткрытым ртом, явно готовясь продолжить пение при любом удобном моменте).

— Большую часть жизни своей я провел в Эзрингене, — начал он тоскливо. — Десять лет нахожусь в услужении у господина Теннонта, благодаря чему повидал многие страны, о некоторых, вы, подозреваю, даже не слышали. Ни один край невозможно узнать, как следует, не воздав должное его кухне. Среди прочих бы мне хотелось отметить дивный, вечноцветущий Лианн, где чудная кухня — морепродукты и южные вина. Изюминкой лианнской кулинарии являются устрицы, приправленные…

Спустя полчаса я уже горько жалела, что не стала подпевать Констану. Виро действительно побывал в многих странах, и, неукоснительно следуя своей житейской философии, базирующейся на невероятной прожорливости, изучил множество рецептов, слушать подробный пересказ которых было решительно невозможно, учитывая то, что последнее время я питалась крайне нерегулярно. Скоро урчание моего желудка стало заглушать фырканье коня.

"Как же хорошо было идти в Воротища в одиночестве!" — с горечью думала я, с сожалением глядя на остающиеся позади черничники, урожай которых радовал глаз.

— …а главный секрет в том, чтоб вымочить мясо перед приготовлением в особом маринаде, — вещал злодей, войдя во вкус. Я решила про себя накрепко запомнить, что столь ярко выраженное пристрастие к многословному описанию пищи подозрительно и может считаться полноправным признаком преступного склада ума.

— А родственники у вас есть? — в отчаянии спросила я, хотя прекрасно понимала, что семейные отношения у нелюдей отличаются от человеческих, но ведь можно было и соврать что-то складное! Минут на десять!

— Сирота, — ответствовал Виро.

Я устремила умоляющий взгляд на Констана, надеясь из последних сил, что уж у этого увальня должно быть значительное количество братьев и сестер, рассказ о которых позволит нам не вспоминать сегодня о приготовлении буженины по-тэггэльвски.

— Дед был, но помер недавно, — сказал этот любитель бесконечных песнопений, даже не сделав попытки поделиться с нами историей, как покойный дедуля драл его за уши.

Я решила, что, пожалуй, дальше побегу трусцой. Силы мои были на исходе. Еще один рецепт или куплет меня бы просто доконали.

В это время впереди показался просвет. Судя по всему, мы добрались-таки до Воротищ.

Глава 20,

в которой оказывается, что помощники вредны не только в пути

— Это та самая деревня? — с некоторой брезгливостью осведомился Виро, окидывая взором открывавшийся нам с опушки пейзаж.

— Она, а как же, — мрачно пробурчала я, осматривая еще не позабывшиеся мне с прошлого избы разной степени кривобокости, окруженные заросшими огородами и пустырями.

За то время, которое прошло с моего последнего сюда визита, успели сгореть две хаты на западной околице, а также кто-то украл ведро из колодца, у которого я некогда мыла ноги. Пропажа ведра меня и вовсе огорчила, так как теперь я не могла решиться — обуваться мне или нет. По всему выходило, что бродить по кладбищам босиком — глупое и опасное занятие, но и пачкать свои единственные башмаки не хотелось.

— Эй, вам ведро надыть? — раздался звонкий детский голосок.

Я обернулась, смерила взглядом существо неопределенного пола, похожее на меня в детстве как две капли воды, и с некоторым подозрением согласилась с предположением юного воротищенца или воротищенки.

— Дык я принесу! — радостно заявил благодетель, которого я для удобства решила считать все-таки относящимся к мужскому роду, и, действительно, исчез в мановение ока.

Спустя он минуту вернулся с бадейкой, едва ли не с себя размером, но не торопился отдавать, держась на некотором расстоянии и прижимая ее к себе.

— А если вы ее возьмете, да и не вернете? — прищурившись, выдал он, с особым подозрением задержав взгляд на Виро, видимо, посчитав его наиболее вероятной кандидатурой на роль потенциального похитителя бадеек.

— На кой ляд нам твое ведро? — возмутился Виро. — На голову я его, что ли, одену?

Следующим испытующим и выразительным взглядом мальчишка дал понять, что не считает эту версию такой уж несостоятельной, приведя Виро в состояние ледяного бешенства.

— Ладно, — сдалась я первой. — Денег мы тебе не дадим, и ведро нам твое не нужно. Проваливай.

— Ой, ну что вы тетенька, — заныл малолетний паразит. — Я ж не за деньгу… по доброте душевной единственно… Но ведро на хозяйстве одно и мамка прибьет, ежели не верну…Знаете что? Дайте мне что-нибудь ваше, чтоб потом назад поменяться, а? Ну вот недоверчивый я такой, от природы…

— Да дайте ему лопату! — влез Констан. — Нам, парень, эта лопата шибко нужна, поэтому мы по любому отдадим за нее твою бадейку.

Не знаю, чем я думала, но протянула выродку лопату, и в следующие несколько мгновений пустынная околица огласилась воплями и проклятиями. Малолетний мерзавец улепетывал со всех ног с нашей лопатой по пустырю, Констан мчался за ним прыжками, что твой камелеопард, а я прыгала в дорожной пыли и завывала от боли, ведь увесистое дубовое днище бадейки вывалилось аккурат мне на пальцы босых ног. Виро, бесстрастно наблюдавший за происходящим, провел взглядом скрывшегося в лопухах Констана, и задумчиво произнес:

— Я все же еще раз уточню: вы абсолютно уверены, что местных жителей нужно от чего-либо спасать?

— Непременно, — отозвалась я, придав лицу выражение жертвенности, как я его себе представляла, про себя размышляя, как здорово бы было, если б для поимки волкодлака нам бы требовалась приманка в виде какого-нибудь шустрого мальчонки.

Понурый и запыхавшийся Констан, облепленный репьями от пяток до макушки, вскоре вернулся. В руках он держал нечто, имеющее право условно именоваться лопатой и при некотором избытке сноровки и фантазии способное применяться при копании.

— Резвый, стервец, что мышь амбарная, — извиняющимся тоном сказал он. — Не догнал я его… А это вот во дворе каком-то у забора стояло. Все ж не руками рыть…

Виро все так же многозначительно молчал, но даже если бы в руках он держал табличку с надписью: "Более жалкого зрелища я отродясь не видал" со стрелочкой, указывающей в нашу с Констаном сторону, то раздражал бы не намного сильнее.

Я впихнула грязные ноги в башмаки, борясь с сильнейшим желанием плюнуть в колодец, и сказала:

— Ну, раз у нас все в полном порядке с экипировкой, то осталось только разузнать у местного населения, где здесь людское кладбище. Я-то была только на эльфийском… Так что, Констан, милейший, спрячь ты это чудесное копательное приспособление, ибо хозяин должен узнать его из тысячи, насколько я могу судить по его своеобразному внешнему виду, и мы двинемся дальше.

— Так я знаю, где у них кладбище, — со свойственной ему беспричинной радостью заявил мой ученик. — Я, когда вас, госпожа Каррен, искал в тот раз, то выспросил все подробно, так что не надобно ни у кого ничего более узнавать. Сейчас я вас проведу точнехонько к кладбищу.

И мы легкомысленно последовали за Констаном вдоль заброшенных огородов, хотя я-то могла и сообразить, что любое его предложение следовало отклонять сразу же и категорически.

…Кладбище располагалось на западной окраине Воротищ, отделенное от крайних изб полоской изрытого дикими свиньями поля и ветхой деревянной оградкой, за которой пышно произрастали старые, искривленные деревья. Оно было еще более заросшим, чем эльфийское, а покосившиеся надгробия навевали размышления о мимолетности бытия и плохой памяти потомков. Приглядевшись и поразмышляв, можно было понять, что воротищенцы попросту хоронили своих покойников на опушке леса, явно считая, что ограничивать площадь кладбища оградой со всех сторон не стоит, так как люди умирали, умирают и будут умирать во все времен, а, следовательно, территорией для их упокоения следует запастись впрок. Вдали, между деревьями виднелся просвет — наверняка, там было еще одно заброшенное поле, а может и озерцо.

Тропинка вилась меж холмиков, поросших травой и кустами. Было тихо, только со стороны деревни слышался ленивый лай собак и кудахтанье кур. Щебетали лесные птицы, перепархивая с ветки на ветку над нашими головами, мирно гудели пчелы и оводы.

— Что ж, я, пожалуй, подожду вас здесь, — небрежно сказал Виро, и спешился у старой яблони-кислицы, явно оценив тенистость ее кроны и приятную мягкость травы подле ее ствола, которая так и манила уставшего путника лечь и проспать на ней до вечера, пока два остолопа будут в поте лица своего разрывать могилы.

Я, в который раз осознав, что мне все-таки придется воплощать в жизнь свой план, не нашлась, что сказать, кроме как жалко пискнуть:

— А кто же будет водить коня от могилки к могилке?

— Вы же собирались просить какую-нибудь клячу у местных крестьян для этой цели, — Виро встревожено попытался загородить скакуна от нас своим упитанным телом. Лошадь в свою очередь нервно всхрапнула и резко попятилась, упершись тыльной частью в яблоню. От толчка сверху градом посыпались зеленые мелкие яблони, одно из которых звонко угодило аккурат в макушку секретаря.

— Если мы попросим клячу у местных крестьян, — мрачно произнесла я, — то в результате уйдем отсюда в одних подштанниках. Вы сами могли убедиться в их деловой хватке, взращенной на плодородной почве тотальной нищеты и лени, когда мы попросили у юного аборигена бадейку. Более того, я не уверена, что в этой деревне есть кони. Выжить они здесь могли только в том случае, если научились зимой добывать мох из-под снега, как северные олени.

— А что если попробовать то заклятие, которое в прошлый раз сработало? — предложил Констан с самым простодушным видом. — Ну то, с ухом?

— НЕТ!!! — возопила я, на мгновение утратив контроль над собой и машинально схватившись за ухо. — Мы решили, что будем искать конем, вот так и поступим. То заклятие я больше не применяю. Ни при каких обстоятельствах.

— Ладно, — неохотно согласился Виро, после некоторого раздумья. — Коня своего я вам дам. Но водить его меж могилок — это увольте! Если об этом узнает хоть кто-то из моих знакомых… нет, даже если я один буду знать, что согласился на подобное!.. Я решительно не представляю, как мне потом смотреть на себя в зеркало без стыда. Кроме всего прочего, здесь наверняка водятся ужи — в эдаких-то зарослях. А я их опасаюсь.

Я, в свою очередь, всю жизнь опасалась лошадей, но выхода не было.

— Как его зовут? — спросила я, неохотно приближаясь к здоровенной, своенравной животине с громадными копытами, способными отправить меня в долгий полет в любую секунду.

— Гонорий, — ответствовал Виро, передавая мне поводья. — И помните — он брыкается, когда чует неуверенность.

— Могли бы и не уточнять, — пробурчала я, так как из своего опыта общения с лошадьми усвоила накрепко — все они брыкаются. А большая часть — еще и кусается.

Гонорий фыркал, упирался и явно желал мне зла. Я попыталась скормить ему пару яблок, но он все своим видом показал, что лучше съест старый сапог, пропитанный крысиным ядом. Если я делала шаг вперед, то упрямый Гонорий делал два шага назад, поэтому передвигались мы, в основном, пятясь. Виро, между тем, улегся на травке под яблоней, достал из сумки очередной обед и не обращал на мои страдания ровно никакого внимания, явно посчитав, что конь в результате всех этих передвижений не пострадает, а об остальном заботиться не стоит.

Как всегда, то, что представлялось простым и легким делом в книжках и на словах, грозило полным провалом в жизни.

— Констан, милейший, — пропыхтела я, изо всех сил повиснув на поводьях. — Сходи-ка, поищи боярышник и наруби кольев. И подлиннее.

— Это чтоб в волкодлака ими тыкать?

— Ну а куда же! — гаркнула я, а потом, понизив голос, сообщила Гонорию, которого уже успела возненавидеть:

— Но если ты не поможешь нам его найти, то станешь первой в истории лошадью, которую посадили на кол!

Уж не знаю, насколько лошади разумны, но после этого Гонорий нехотя сделал пару шагов вперед, а я от неожиданности шлепнулась на весьма колючий куст.

Дело сдвинулось с места: конь с большой неохотой шел за мной, для порядка упираясь через каждые два-три шага. Неподалеку были слышны глухие удары и треск ветвей — Констан сокрушал приглянувшееся ему в качестве боярышника дерево горе-лопатой. Виро дремал, подложив под голову плащ.

Вскоре обнаружился еще один изъян народного способа борьбы с волкодлаками. Уж не знаю, каких лошадей использовали герои песен и сказаний — быть может, то были специальные снулые и покладистые животные, наподобие тех, что смиренно вращают мельничные жернова. Эти славные непарнокопытные тихо и мирно брели за владельцами, не обращая внимания, куда те их тащат — в овраг или же по отвесной скале. И лишь почуяв волкодлачий дух, они останавливались как вкопанные, впрочем, не причиняя хозяину никаких хлопот вроде падения в заросли ежевики, и знаками поясняли, в какой именно могилке затаилось чудовище. А потом еще и копать помогали.

То ли дело Гонорий — существо избалованное, испорченное и ничего не соображающее в охоте на нежить. Он пятился и от могилок, и от кустов, и от ежей, потревоженных нами в кустах. Если бы я принимала всерьез все его взбрыкивания и замирания, то следовало бы признать, что львиная доля воротищенцев стала волкодлаками после своей кончины, а ежи-оборотни — бич дальних и ближних окрестностей.

— Вот, госпожа Каррен, нарубил я колышков! — ликуя, оповестил меня Констан, появившийся на нашем пути, и Гонорий немедленно попятился от него, явно намекая, что именно в Констана следует ткнуть колом в первую очередь. Тут я с ним была солидарна в некоторой степени, поэтому даже не обозвала "тупой скотиной", как делала это последние полчаса, извлекая из себя особо крупные колючки.

Я осмотрела колья, годные на то, чтоб подвязывать к ним на огороде огурцы. Две штуки были осиновыми, один — ореховый, а последний — откровенно березовый.

— Отличный боярышник уродил в этих краях, — радушно сказала я. — Ну, что ж, продолжим поиски…

Надо сказать, что к тому моменту я уже смирилась, что все мои намерения пошли прахом, тем более что находить и откапывать волкодлака я не собиралась. Поэтому в моей голове оформилась мысль о том, что стоит еще немного побродить по кустам, затем сказать своим спутникам, что мы ошиблись кладбищем и вернуться домой. Ясное дело, что это был никудышный план, но он включал в себя ужин и сон в чистой постели. На данный момент это компенсировало все его недостатки.

В душе моей воцарился относительный покой. Гонорий исправно пятился и дергал головой, пихая меня из одних кустов в другие; Констан волок охапку кольев, кося глазом на коня и явно пытаясь обнаружить в его поведении хоть что-то необычное. "Вот до того дерева дойдем и все", — подумала я, привычно выбираясь из колючих зарослей.

— Ишь негодяи-то какие!!! — вдруг раздался дребезжащий старческий голос. — Что удумали, ироды! Кобылу свою жирную на кладбище выпасывать!!! На людских костях!

На тропинке стояла бабка весьма грозного вида с пучком полевых цветов в руке.

— Последние времена пришли, не иначе! — вещала она. — Хвала богам всемилостивым, не дожил мой покойный муж, чтоб увидеть эдакое непотребство. Покойники ить в гробах переворачиваются, чуют, что над их головами скот четвероногий копыта свои в землицу освященную впечатываить по людскому попущению! Но ничего, будет вам наука, как подохнет ваша кобыла в страшных мучениях. От кладбищенской-то травы да яблочек смерть лютая, падучая, судорогами и кровавым потом известная!

Я бросила взгляд в сторону Виро, рядом с которым возвышалась горка яблочных огрызков, потом перевела взгляд на Гонория, как-то подозрительно ехидно прядущего ушами. Мне вспомнилось, как берейтор в Академии говаривал с уверенным видом: "Конь — он поумнее человека будет".

— Да мы ить не пасем коня! — вступил в беседу Констан. — Мы тут по другому делу…

— Проезжали мимо, остановились передохнуть, а конь отвязался и сбежал. Вот мы его и ловим, — торопливо закончила я.

— Не похоже что-то, — бабка подозрительно прищурилась. — Я за вами давно наблюдаю. Не сбегала ваша скотина копытная. Вы ее туды-сюды водите, чтоб нанести урона поболее.

— Взмылился он просто, — перешла я в наступление, поняв, что бабку так просто не проймешь. — Вот и водим, чтоб поостыл и не захворал.

— Взмылился, говоришь? — прищур бабки стал просто физически неприятным. — Ить вы на нем втроем галопом скакали?

— Да, — твердо сказала я. — Сейчас он передохнет немного, и дальше поскачем.

Тут Гонорий сделал попытку встать на дыбы и истерически заржал. Все же, несмотря на всю свою разумность, шуток кони иногда не понимают.

Старушенция смерила нас испытующим взглядом с ног до головы, отчего даже у Гонория осанка стала лучше, и процедила:

— Ладно, езжайте, коли так.

И поковыляла обратно, заставив меня испустить вздох облегчения. Что-то мне подсказывало: местные жители не обрадовались бы, если б узнали, что кто-то роется на их кладбище, хотя они сами об этом не просили. Еще неизвестно, что тут судачат по поводу моего прошлого визита. Хорошо, что я без мантии — может, и не признают. И просто замечательно, что бабка решила убраться восвояси. Самым разумным будет как можно скорее последовать ее приме…

— Госпожа Каррен, — скороговоркой протарахтел мне на ухо Констан. — А правду говорят, что волкодлаки, когда людьми были, при жизни отличались крайней везучестью и отвратной харей?

— Ну да, — не особо задумываясь, подтвердила я сей известный факт на свою же голову. А ведь могла и сообразить, зачем ему знать, правда ли…

— Бабушка! Бабушка!!! — заорал мой ученик, заставив меня в очередной раз похолодеть от ужаса. — Подождите минуточку!!!

Мне оставалось только беспомощно наблюдать, как Констан бодрыми прыжками мчится за бабкой, а потом с жаром описывает ей что-то. Бабка степенно кивала головой, его слушая, что-то принялась говорить, а потом и пальцем ткнула куда-то в сторону яблони, под которой дремал Виро.

Сияющий Констан такими же заячьими прыжками вернулся ко мне, и дрожащим от счастья голосом, произнес:

— Я все разузнал, госпожа Каррен. Это господин Мартиций Поук, вон там его могилка. Госпожа Уфелия сказала, что такой отвратной рожи и такого везения отродясь не видывали. У него даже изба ни разу не горела! Хозяйственный был и скупой, как ростовщик. Помер год назад и вон там похоронен. А еще все в округе знают, что господин Поук имел склонность к колдовству, да и про то, что оборотничеством сей господин баловался, каждый воротищенец слышал сызмала… Я-то ей ничего не сказал про то, что мы его откапывать собираемся, так что консти… конспирация соблюдена.

И он поволок опешившего вконец Гонория к могиле Поука. Уж не знаю, было ли дело в правдивости народных песен, или же нервы коня окончательно сдали, но перед могилой господина Мартиция конь встал на дыбы, вырвал поводья из руки Констана и торопливо поскакал к дрыхнущему хозяину.

— Он это, госпожа Каррен! — с восторгом ученого, совершившего величайшее открытие в своей жизни, вскричал Констан.

Я подошла к нему и вынуждена была констатировать, что и впрямь свежая земля вокруг могилы была притоптана чуть больше, нежели у остальных. Да и само захоронение выглядело чертовски свежим. Как будто тот, кто лежал метром глубже, попал туда аккурат этой ночью, а уж никак не год назад.

— О, так вы все-таки ее нашли? — Виро сонно смотрел на нас, не никаких делая попыток подняться. Гонорий, судя по всему, растерявший остатки своих лошадиных мозгов, пытался спрятаться за хозяина, припав к земле.

— Ну так мы же не лаптем щи хлебаем, — печально сказала я, глядя в сторону леса. "И впрямь, придется откапывать… вот беда…"

От размышлений меня отвлек стук лопаты о землю. Констан принялся энергично рыть холмик. Если бы его счастливую физиономию сейчас увидел незнакомый человек, то явно бы решил, что бедняга откапывает клад, не иначе.

— А я, честно говоря, думал, что вы прикидываетесь, — с уважительным удивлением произнес Виро, который, к сожалению, передумал дремать и не мешать нам. — Известно ведь, что поместные маги борются разве что…

— … с крысолаками, — мечтательно и тоскливо окончила я за него.

Глава 21,

в которой описываются подробности истории со спасением крестьян от чудовища, а также — печальный и закономерный исход этого предприятия

Следующий час мы провели довольно спокойно. Констан копал, проявляя чудеса упорности и изобретательности, ведь лопата, которую он раздобыл, разве что гармошкой не складывалась. Виро с небрежным и элегантным видом, точно позируя для картины "Молодой дворянин отдыхает у древа в жаркий полдень", возлежал на траве, лишь изредка нарушая свой покой размахиваниями рук — из лесу натянуло комаров и мошкары. Гонорий от пережитого впал в ступор и, не двигаясь, стоял чуть поодаль, за Виро, используя своего хозяина как естественное препятствие на пути возможных врагов, к которым, в первую очередь, разумеется, причислял меня.

Я же, бродя туда-сюда по тропинке, сбивала березовым колом верхушки цветущего люпина и размышляла, не стоит ли решиться на побег прямо сейчас, со всех ног помчавшись вглубь леса. Но весь мой жизненный опыт в голос вопил, что понятия "затеряться в чащобе" и "утопиться в болоте" в данном случае равнозначны.

Ум человека прехитро устроен — он не желает принимать решения, если его к этому не принуждают самым прямым и действенным образом. Если бы сейчас перед моими глазами болталась петля виселицы, то я бы с большим воодушевлением бежала бы меж деревьев, не обращая внимания на колотье в боку и незнание окружающей местности. Но покудова петля была всего лишь вероятным итогом моих логических построений, проклятый рассудок робел перед лесными зарослями, пенял на излишек гнуса и недостаток съестного в сумке.

— Госпожа Каррен, гляньте-ка!

"Откопал, стервец. А я-то надеялась, что его какой-нибудь радикулит раньпроймет…"

Все выглядело именно так безрадостно, как я и предполагала. Яма, гора сырой земли, поганенький гроб в яме.

— Надо ж его теперича как-то вытащить, — озабоченно, но без тени сомнений высказался Констан.

Тут я посмотрела на Виро без особой надежды, Виро с удивлением посмотрел на Гонория, словно недоумевая, какое отношение вышесказанное может иметь к ним двоим, а Констан, обожающе взирая на меня, подытожил весь этот молчаливый диалог:

— Ведь есть же такие заклинания, левитационными именуемые…

…Левитацию я проходила. Более того, я даже имела определенный успех в этой сфере магии, жонглируя чернильницами без рук на потеху остальным адептам, и воруя тазики в бане Академии во время коллективного мытья. Полет мне правда так и не удался, сколь я не билась, ну да столь сильное волшебство и не входило в обязательную программу обучения.

Итак, я левитировала кошек, тазики, чернильницы, головки сыра из погребов Академии, исподнее адептов младших курсов, но никогда я не пробовала поднять в воздух целый гроб. Да еще и не пустой, к вящему моему сожалению. Следует заметить, что только у великих магов любое заклинание срабатывает, стоит его только произнести, причем срабатывает, как полагается. При хороших способностях умение концентрироваться оттачивается до совершенства. С моим же скромным даром, мне следовало хотя бы сытно перекусить, чтоб не отвлекаться на желудочные спазмы.

Но деваться было некуда.

— Хорошо, попробую, — сказала я тоном, которым обычно говорят: "Не стоит даже пытаться".

Минут десять я пыталась сконцентрироваться. Но сделать это, когда на тебя неотрывно смотрят три пары глаз — с обожанием, ехидством и лютой ненавистью, — было совершенно невозможно. Мысленно я пожелала себе удачи, пробормотала стандартное вступительное заклинание и принялась за дело. Следовало направить энергию строго по прямым к левитируемому предмету, высчитать наилучшие точки "присоединения" к нему (как минимум, их должно быть две, согласно законам магеометрии, чтоб не допустить беспорядочного вращения левитируемого предмета) и воздействовать на них равномерно, дабы подъем происходил плавно. Чем больше точек присоединения — тем сложнее делить между ними потоки силы. Я никогда не пробовала работать более чем с тремя точками, да и то, воздействуя на предметы со значительно меньшими габаритами.

Для предмета, имеющего форму параллелепипеда, согласно базовым правилам, нужны были четыре точки, чтобы грамотно распределить нагрузку.

"Безнадежно. Две — максимум" — поняла я, когда попробовала с четырьмя безо всякого видимого эффекта. Сила распылялась, даже не дойдя до точек. У меня не хватало мастерства работать с четырьмя прямолинейными, строго направленными потоками.

Поэтому дальнейшее выглядело так, будто гроб вытаскивали двое вусмерть пьяных могильщиков. Он приподнимался то с одной стороны, треща и стучась о стенки ямы, то с другой, словно пытаясь взмыть к небу, подобно шутихе. Шатаясь, переворачиваясь и зарываясь в землю, он подымался и снова падал обратно.

— Вы же, кажется, намеревались убить его колом? — язвительно поинтересовался Виро, когда пристанище волкодлака рухнуло с грохотом в очередной раз на дно ямы, едва не развалившись окончательно на множество трухлявых щепок.

— Все способы хороши в борьбе со злом, — пропыхтела я, снова пытаясь собраться с силами.

В конце концов, гроб криво обрушился на гору земли рядом с ямой, щедро осыпав ею и меня, и замершего в восхищении Констана.

— Вот это да-а-а-а… — протянул он восторженно. И тут же задал типичный для себя вопрос. — А человека вы так подымете?

— Легко, — булькнула я, осев на траву. Перед глазами вихрем кружились черные точки.

— Но проверять это стоит только на потенциальных самоубийцах, которым недостает решительности самим оборвать нить своей жизни, — заметил Виро, поучительно подняв палец. — Сроду не видел столь смертоносного заклинания, как эта ваша левитация.

…Вне всякого сомнения — это был наш волкодлак. Весьма страхолюдный долговязый мужчина смирно лежал в гробу, безо всякого признака тления, и держал в руках, сложенных на груди, мой штопор.

— Правду бабка говорила — хозяйственный, все в дом, — буркнула я.

Больше никто ничего говорить желания не изъявлял, да и делать — тоже. Мои спутники дружно молчали, косясь в мою сторону, словно мне правильные решения на ухо без запинки нашептывали мудрые боги. Из этого заблуждения следовало извлечь максимум пользы.

— Осталось только ткнуть его колом в сердце, — объявила я. — Я, честно говоря, проявлю маленькую женскую слабость и предоставлю эту честь мужчинам.

— Э-э-э, простите, — начал неуверенно Виро, отступив на всякий случай поближе к яблоне, давшей ему пристанище. — Но какое отношение имеет женская слабость к… ах, ну, в общем-то, да. Действительно. Если мыслить широко… Да, разумеется. Можно допустить.

И он осмотрел меня с видом врача, который внезапно обнаружил, что хворь больного еще загадочнее, нежели он думал.

— А я ж пока только ученик, — жалостливо проныл Констан. — Откуда мне знать, где у него сердце? А ежели промахнусь? Вот если бы вы, госпожа Каррен, показали мне, куда, да с какой силой…

— Вот сюда, — ткнула я пальцем наугад в костлявую грудную клетку волкодлака. — Изо всех сил.

— Не-е-е-е…

— Да-а-а-а.

— Эй, почтенные служители магии, — вдруг встревожено окликнул нас Виро. — Вам не кажется, что сюда движется какая-то многолюдная процессия? Может у них староста помер?

Мы дружно уставились на дорогу, ведущую к кладбищу, по которой двигалась группа людей. По местным меркам — толпа. Их скорость передвижения не была свойственна скорбящим людям, убитым горем. Мой жизненный опыт говорил, что так обычно выглядели крестьяне, собирающиеся заняться самосудом.

— Констан, тыкай его быстрее, и уходим отсюда, пока не поздно, — прошипела я и сунула ученику кол.

Кол выпал из ослабевших рук моего храброго ученика. Уголком губ он прошептал:

— Не-а.

— Тыкай, говорю, — пихнула я ему второй кол.

— Не-а.

— Да укокошьте наконец этого поганого оборотня! — яростно прошипел Виро, растеряв остатки своей сонливости и вцепившись в поводья Гонория. Честное животное все равно упиралось, с ужасом кося глазом на волкодлака, хотя его миссия могла считаться выполненной.

Между тем толпа, мрачная как грозовая туча, была и вовсе близко. Не дойдя до нас метров пяти, воротищенцы остановились, угрожающе глядя на нас и еще более угрожающе сжимая в руках вилы и топоры. Я запоздало подумала, что все-таки надо было сначала поговорить с местными, перед тем как идти на кладбище. Но в первых рядах стояла недобро прищурившаяся бабка, с которой общался Констан, поэтому что-либо объяснять было поздно.

— Вот, говорила я! — возопила она, указывая на нас. — Пришли ироды за костями ведунскими! Никак на зелья али на продажу, чернокнижники проклятые!

— Какие кости!.. — было возмутился Виро, указывая на Мартиция Поука, действительно, мало напоминающего скелет, но его перебил Констан:

— Да не чернокнижники мы, а… — и получил тычок от меня. Ситуация была критическая и ухудшить ее могло только то, что впоследствии воротищенцы будут осведомлены, где нас искать. Меня воротищенцы вроде бы узнавать не торопились, и испоганить этот единственный положительный аспект данной ситуации мне вовсе не хотелось.

— Мы не собирались делать с господином Поуком ничего дурного, — обратилась я к крестьянам, гудящим, как потревоженный рой, даже не пытаясь выглядеть искренней, и быстро прошептала, обернувшись к Констану:

— Да ткни его этим треклятым колом и побежали!..

— Моя лопата! — вдруг выкрикнул кто-то из гущи толпы. — Паскудники воровитые!!! Я-то думаю, куда она подевалась?! Только вчера держак поменял!..

— Тыкай его Констан!!!

— Батя, вот этот за мной гонялся и обещался убить страшным способом!!! — вдруг прорезал общий гам тоненький детский голосок, звенящий от сдерживаемых слез, и я увидала еще и малолетнего упыреныша, который всучил нам бадейку без дна.

"Сейчас нас будут бить" — поняла я, потому что гам достиг опасного шумового предела, а передний ряд качнулся.

— Чего вы ждете? — просипел Виро, попятившись. — Они же нас вместе с вашим волкодлаком закопают!

— Констан, бей!!! — заорала я, что было мочи, а ученик сделал попытку закатить глаза и потерять сознание.

— Да пропади оно все пропадом! — Виро выхватил у меня березовый кол, ткнул Поука куда-то в область солнечного сплетения, отчего волкодлак взвыл совершенно не так, как должны выть умирающие волкодлаки, что обещало немало тревожных ночей местным жителям. Но увидеть, к чему это все привело в итоге, мне не удалось, потому что практически одновременно с этим Виро вскочил на коня, довольно ловко затащив меня вслед за собой, и поскакал вперед по могилам, изрыгая отборные проклятия.

Я, вцепившись коню в гриву, помотала головой, приходя в себя. Неровный галоп по пресеченной местности этому не способствовал.

— Констан, — взвизгнула я, оглянувшись. И причины паниковать у меня имелись, потому что ученик оленьими скачками мчался за нами, преследуемый воротищенцами, которые вопили, как грешники на сковородках.

Расстояние между нами увеличивалось. Ясно было, что ученик нас не догонит, потому что даже жажда жизни не способна настолько увеличить скорость бега.

— Надо его забрать!!! — заорала я.

— Я что — рехнулся?!! — проорал в ответ Виро. — Ни одни пончики мира не стоят такого риска!!!

Дальнейшее описать в деталях не могу, потому что смутно помню произошедшее. Однако, восстанавливая те события, можно прийти к следующему выводу: поняв, что бессердечный секретарь не собирается спасать моего ученика, я, преисполнившись решимости — или вконец ополоумев, — на скаку спрыгнула с коня — или, скорее, шлепнулась, — каким-то чудом одновременно с этим выдернув меч Виро из ножен. Почему я не сломала шею, не напоролась животом на могильный крест или не отсекла себе разом все конечности — до сих пор остается тайной. Предпочитаю думать, что боги спасли меня, чтобы доказать — благородные порывы и безрассудная храбрость им угодны, а идиоты и вовсе пользуются их искренним расположением.

Вскочив на ноги, я побежала навстречу крестьянам, размахивая мечом и испуская вопли, которые должны были им доказать: я сошла с ума и способна на что угодно. Позади такие же нечленораздельные вопли издавал Виро, осадивший лошадь и наблюдающий за происходящим.

Меч был тяжелым, хотя и показался мне вначале сугубо декоративным; меня шатало во все стороны и выглядело это зрелище, должно быть, устрашающе, хотя бы потому, что было очевидно — никто в радиусе двух метров от меня не может считать себя в безопасности.

Завидев меня с мечом, крестьяне остановились, а когда сообразили, что я, в отличие от них, останавливаться не собираюсь, бросились врассыпную. Более того, я являла собой настолько кошмарное зрелище, что вслед за ними побежал и бедняга Констан. Никогда еще кладбище не слышало столь жутких звуков: голосили бабы, ревели мужики, визжали дети, выл мой убегающий ученик. Впервые я задумалась о карьере в ратном деле, но времени у меня не было.

— Стой, полудурок!!! — завопила я вслед Констану. — Я же тебя спасаю!!!

Тот оглянулся на бегу, но и не подумал останавливаться.

Я выругалась и швырнула меч в кусты.

Ученик замедлил бег и неуверенно остановился. Вслед за ним остановилось и пара воротищенцев. Ясно было, что сейчас нас ждет вторая часть этого кошмарного действа.

— Беги, идиотина!!! — из последних сил проорала я, и подала ему яркий пример.

Теперь происходящее выглядело так: по кустам и зарослям сорной травы мчалась я, за мной, с небольшим отрывом, мой ученик, и с удвоенной энергией нам на пятки наступали воротищенцы.

— Недоумки! — завопил кто-то в полном отчаянии и с явными нотками ненависти.

Навстречу нам скакал Виро на Гонории, пучащем в панике глаза. В следующее мгновение я вновь очутилась на коне, на этот раз перекинутая через седло, а еще секунду спустя ликующее пыхтение и возмущенное ржание Гонория сообщили мне, что Констан тоже где-то здесь, позади Виро.

Тяжелым галопом конь поскакал к лесу, и вскоре первая ветка хлестнула меня по физиономии. Крики воротищенцев указывали на то, что они не сдаются, правильно полагая, что конь троих не вынесет. Полоса леса закончилась — я поняла это по тому, что ветки перестали выдергивать из моей головы клочья волос. Теперь мы скакали по полю.

Я попыталась так изогнуться, чтоб увидеть, преследуют ли нас, но не преуспела.

— Гонятся!!! — оповестил нас Констан, чьи ноги опасно и беспорядочно болтались прямо у моего носа.

— Ничего, сейчас лес начнется!!! — обнадежил нас Виро. И впрямь, еловая лапа отвесила мне оплеуху почти сразу после его слов.

…Скачка закончилась именно так, как я и предполагала. Спустя несколько минут после того, как мы влетели в лес, конь споткнулся и мы втроем, описав прекрасные и неповторимые в каждом отдельном случае дуги, грохнулись в какую-то лужу.

Конь заржал — должно быть, проклиная нас до седьмого колена на своем лошадином наречии, и скрылся из виду в лесной чаще, явно считая, подобно мне самой в детстве, что бегство в неизвестность — годная альтернатива деспотичному и полоумному окружению.

Почти одновременно мы все встали на ноги, мокрые с ног до головы. Вода с унизительным журчанием стекала с нашей одежды. Лужа, а точнее говоря — небольшое болотистое озерцо, — была именно тех справедливых размеров, при которых ни один человек, в нее угодивший, не чувствовал себя более сухим и менее вонючим, нежели остальные.

— Бежим, они сейчас нас нагонят! — воскликнул Констан, и пошлепал по воде в произвольно выбранном направлении.

Я сначала хотела последовать его примеру, но затем замерла, как Виро, прислушиваясь. Судя по всему, за нами больше никто не гнался.

— Эй ты, бегун! Стой! — окликнул Виро Констана.

— А? Чего? — замер Констан. К этому времени он успел добежать туда, где воды было уже по пояс, и продолжал медленно погружаться, так как дно озерца было отменно топким.

— Да не гонится за нами никто!

Мы, настороженно озираясь и прислушиваясь, выбрались на болотистый берег. Кругом царила абсолютная тишина — только хлюпала вода в нашей обуви. Выглядели мы весьма печально — насквозь мокрые, увешанные тиной и какими-то водорослями соплевидного типа. Вдобавок ко всему, я не могла поручиться, но судя по ощущениям, озерцо кишело пиявками.

Во время безумной скачки у всех физиономии были изрядно поцарапаны. Если одежда Констана и без того не отличалась целостностью и аккуратностью, то на щегольский наряд Виро теперь нельзя было смотреть без слез, что секретарь успешно демонстрировал, медленно оборачиваясь вокруг своей оси и стеная. Нам-то с Констаном было по большому счету наплевать, во что превратился его бархатный камзол и белоснежная рубашка.

— А почему они перестали за нами гнаться? — задумчиво произнес Констан.

— Ну, вариантов несколько, — сказала я, начиная раздеваться, наплевав на все правила приличия. — Первый: они осознали, что мы хотели им добра, рассмотрев получше господина Поука. Это было бы хорошо, если бы не то печальное обстоятельство, что обычно в подобных ситуациях Поуков и им подобных рассматривают уже после того, как повесят благодетелей. Второй — им надоело за нами гнаться, что тоже маловероятно, потому что подобному типу людей быстро надоедает заниматься домашним хозяйством или полевыми работами, но никак не погоня за людьми, которых можно с чистой совестью повесить. Третий — они вспомнили, что есть дела и поважнее, но, опять-таки, в этой деревне нет дел поважнее. И четвертый — самый неприятный, но самый вероятный — этот лес настолько опасен, что они не решились сунуться сюда даже за нами.

— Болота Керрега… — побелев, как стена, простонал Констан. — Я и запамятовал, что они здесь подходят вплотную…

Я закончила развешивать свое выжатое одеяние на ветвях кутов, но никто, кроме комаров, даже не заметил, что я стою в весьма скудном исподнем. И в кои-то веки дело было вовсе не в том, что мое телосложение не способно вызвать интерес у кого-либо, помимо кровососущих насекомых и всеядной нежити.

— Те самые болота Керрега? — нервно осведомился Виро.

Я пожала плечами, и взмахнула рукой, предлагая ему осмотреться, чтобы исключить всяческие сомнения по этому поводу. В близлежащих кустах что-то гулко заурчало и захрустело вглубь леса.

— К ужину мы не вернемся, — мстительно сообщила я секретарю и внимательно проследила за усугублением выражения отчаяния, появившегося на его некогда беззаботном и довольном лице. Более ничего приятного в сложившейся ситуации не было, как не ищи.

Глава 22,

из которой можно узнать, как увлекательны и приятны прогулки по лесу летним вечером

Презабавное зрелище, должно быть, представляют собой трое полуголых людей, сидящих на замшелом поваленном дереве посреди непроходимого болота. Над ними вьется рой комаров и мошек, по их ногам исподволь ползут лесные клещи, а зловонный прохладный ветерок из глубин болота заставляет ежиться и кривиться. По ним видно, что они совершенно растеряны и не знают, что дальше предпринять, а исцарапанные лица и покрытые синяками тела бедняг свидетельствуют о том, что все предпринятое ими ранее не заканчивалось добром.

На кустах висит их одежда, которую бы постыдился одеть столичный нищий, изображающий юродивого. Она зловонна едва ли не более всего остального болота вместе взятого и вряд ли даже самая искусная прачка сумеет привести ее в божеский вид даже за полновесную крону.

Вечереет. Ночь около болота опасна, но трое путников мешкают, натягивая на себя сырые штаны и хлюпающие башмаки.

— …не высохнет ваш камзол, говорю я вам. Там поди матерьялу в одной подкладке больше, чем в моих портках и рубахе в лучшие времена. Так что одевайте то, что более-менее просохло, милейший господин секретарь, иначе сожрут ваше тело белое проклятущие комары… чуют, что вы господин городской, мягонький…

Виро, которого комары и впрямь облепили куда гуще, нежели нас с Констаном, только звонко хлопал себя по лбу раз за разом, но все равно не желал отказываться от своего камзола, несмотря на все увещевания.

— Да вы его взвесьте — в нем ведро воды, не считая головастиков и пиявок! — злилась я, с неприятием наблюдая, как наползают из гущи леса сумерки.

— Он мне в Ликандрике стоил четыре — четыре!!! — кроны! — упирался Виро. — По вашей милости я уже лишился коня и меча — десять крон! — , не говоря уж о том, что вместе с Гонорием в небытие отправились все мои съестные припасы!..

— Да сколько ж их у вас там было? — поразилась я.

— На легкий ужин хватило бы, — буркнул секретарь, неистово отгоняя комаров от своих округлых, белоснежных боков, явно не ведавших столь неблагополучных времен доселе.

— Одевайтесь, черт вас подери, господин секретарь! — рявкнула я. — Потому что если вы собираетесь просидеть здесь всю ночь, то это проблемы вашего инстинкта самосохранения. А нам, людям, желающим прожить как можно дольше, нужно отойти от болота как можно дальше, пока есть возможность не напороться глазом на сучок после первого же шага! И мы вас тут оставим безо всякого промедления, если вы не пересмотрите свои взгляды на ценность собственной жизни!

Гневная речь подействовала. С неохотой Виро швырнул в кусты свой камзол (четыре кроны! Уму непостижимо! Да на эти деньги можно двух лошадей купить средней паршивости!), и принялся облачаться в то, что более-менее просохло.

— А вы могли бы попробовать развести костер — маг вы все-таки или кто? — пробурчал он. — Одежда бы просохла намного лучше!

— Если бы кто-то помог вытащить гроб пару часов назад, то я бы не растратила все силы на левитацию!

— Остаюсь при мнении, что называть левитацией то, что вы творили с гробом, можно только при наличии большой снисходительности!

— Ах так? Стало быть, вытащить из ямы такую громадину, да еще не пустую — это, по-вашему, плюнуть и растереть?

— Сдается мне, что настоящий маг сделал бы это куда ловчее!

— Так где этот настоящий маг, а? — прорвало меня. — Почему эти могущественные мастера магии и клинка предпочитают проводить вечер за бокалом хорошего вина у камина — отнюдь не среди болота, — а все свои таланты направляют исключительно на заговоры и интриги?

— Анализируя события сегодняшнего дня, осмелюсь предположить следующее: они обладают еще и природным острым умом! — ядовито парировал Виро. — Никакой здравомыслящий человек не согласится добровольно подвергать себя таким бессмысленным испытаниям! Я и раньше полагал, что спасение людей — дело неблагодарное и герою не дождаться прижизненной славы. Но чтоб спасенные тобой крестьяне гнались за тобой же с вилами и топорами… Это НЕПРАВИЛЬНО! Крестьяне, которые, по моему глубокому убеждению, должны были встречать нас со снопами, караваями и лучшими девицами в округе, а потом кормить и поить до отвала в местном трактире!..

"Еще один романтик на мою голову, — уныло подвела итог я. — Один считает, что охотиться за монстрами — это интересно, а другой — что тебе за это кто-то должен быть благодарен. И ведь мало того, что нелюдь, так ведь еще и злодей! Как они заговоры-то свои проворачивают с таким знанием жизненных реалий? Подумать только — он считает, что в каждой деревне есть трактиры!"

— Должно быть, у нас какие-то неправильные крестьяне, — примирительно сказала я, решив, что спорить тут бессмысленно, как и внушать Констану мысль отправиться обратно к кузнецу.

Виро возмущенно фыркнул в ответ, явно подразумевая, что недостатки местного населения — исключительно моя вина.

Опять-таки, никто не спешил предлагать какой-либо план спасения. Следовало признать — в очередной раз надеяться было не на кого, кроме как на себя, свой жизненный опыт и бабушкины нравоучения.

— Итак, начнем, — я принялась ходить туда-сюда перед своими спутниками, апатично рассевшимися на поваленном дереве. — Нам нужно уходить от болота как можно быстрее, пока не стемнело. Выйти к деревне мы не можем — даже если они разобрались с господином Поуком и нашими мотивами, нас сразу же повесят от греха подальше, чтоб мы не нажаловались в случае чего. Придется идти лесом. Обогнем деревню, выйдем на дорогу и вернемся в Эсворд. Воротищи не так уж велики, обойти их за пару часов можно, если не забрести в чащобу. Дорога приблизительно… м-м-м-м… вон в том направлении, мы не сможем ее пропустить. Нужно только следить, чтоб солнце садилось у нас за спиной.

Несмотря на довольно скептическое выражение лица, секретарь не делал попытки меня перебить. Констан же и вовсе энергично кивал после каждого моего поворота, так что роль негласного лидера и проводника по лесам и болотам досталась мне безо всякого труда. Более того — даже без особого желания с моей стороны.

— …из прочих важных нюансов, — продолжала я сосредоточенно и деловито. — Под ноги смотреть, на палки всякие не наступать и к зеленым полянкам вприпрыжку не торопиться. Кучи валежника обходить как можно осторожнее и дальше…

— …ягоды черные с кустов не есть! — внес свою лепту Констан.

— …и больше ни при каких обстоятельствах сюда не возвращаться! — мрачно подытожил Виро.

Мы двинулись в путь, вооружившись палками. Вскоре стало ясно, что решение держаться подальше от болота может и было теоретически верным, но, увы, при этом практически невыполнимым. Максимум, что у нас получалось, так это не забредать в трясину по пояс. Относительно сухими в этой местности были разве что кочки. Стоило только сделать шаг, как хлюпающая жижа, скрытая под осокой, засасывала ногу едва ли не по колено. Точно определить, как далеко от деревни нас умчал Гонорий — светлая ему память, определить мы не могли, а возвращаться по его следам, как предложил Виро, у нас получилось ровно до того места, где снова началась жижа, в которой отпечатков копыт не было видно, как не вглядывайся.

Нападать на нас никто не пытался. Известно ведь, что болотные жители — существа крайне осторожные и терпеливые. Одинокий путник может и не ушел бы далеко, но три человека, держащиеся рядом, вряд ли могли считаться легкой добычей, пока не зашло солнце. Поэтому невидимые тени только вздыхали и урчали из-за кустов, постоянно напоминая нам, что идти следует еще немножко быстрее.

Ничего особо неприятного с нами пока не случилось. Разве что Констан едва не утопился в бочаге, когда старательно обходил гору валежника, да Виро, которому все-таки кладбищенские яблоки впрок не пошли, постоянно нас задерживал, рыская в поисках относительно сухих пригорков, поросших кустами. Я, в свою очередь, умудрилась наткнуться на человеческий череп, висящий на суке, после чего, к стыду своему, поддавшись порыву, отпрыгнула спиной вперед и повалилась в грязь вместе со своими спутниками, бредущими за мной гуськом.

— Черт вас подери, — ругался Виро, потрясая руками, с которых во всю сторону летели брызги. — Все лишь безобидная кость! Какого лешего надо было окунать в эту болотную жижу по самые уши? Я только-только начинал чувствовать, что предыдущая грязь на рубашке стала подсыхать! На кладбищах, между прочим, такого добра с избытком, а я что-то не заметил, чтоб вас это беспокоило!

— На кладбищах их никто не развешивает на деревьях с намеком! — огрызнулась я. — С него вон еще вода капает — его только что сюда нацепили, специально для нас!

— Ахххх… — донеслось сипение со стороны Констана, но к моему удивлению ученик не стал прибегать к своему излюбленному приему — закатыванию глаз — а просто покачнулся.

— Для нас, говорите? — недобро обвел взглядом окрестности Виро. — Ну, так пусть знают, что меня подобной ерундой не запугать! Тоже мне еще — кошмары местного уровня! Чхать я на это все хотел!..

Тут он примолк, прислушиваясь к бурным процессам внутри своего организма, и уныло прибавил:

— И не только чхать…

Через пару минут из зарослей до нас донеслось:

— А вы глядите в оба. И прислушивайтесь! Если вдруг услышите что-то странное…

— Вот уж непременно! Я уже слышала столько поразительного за последний час вашими стараниями, что даже не знаю теперь, способно ли меня что-то удивить, — процедила я и обреченно покачала головой, обращаясь к черепу. — Нет, так мы ни за что не выберемся на дорогу…

…Чем дольше мы шли, тем больше комаров вилось над нами. Все чесались, как бродячие псы, а признака близости дороги не было и следа. Мы то взбирались на небольшие пригорки, густо покрытые кустами, то вновь спускались в низины, где приходилось брести по колено в холодной, вязкой топи. Сумерки сгустились уже настолько, что нельзя было разглядеть ничего за три-четыре метра от себя.

— А что, если мы идем не в ту сторону? — размышлял вслух Констан, явно пытаясь поддержать наш боевой дух на свой лад. — Болота Керрега, как известно, тянутся на сотни лиг к западу. Слыхал я, что можно несколько дней брести по ним и не встретить живой души… Хотя нет, чтоб брести по ним несколько дней — такого я не слыхал. Практически сразу всех в трясину утягивало, да и повсюду у воды обитают трясинники, топники и камышанники. В Керреге нет никаких тропок и брода, только пригорки. А на пригорках любят обустраивать свое жилье костыри…

— Во имя всех милосердных богов, скажите своему ученику, чтоб он молчал, — обратился ко мне Виро вполголоса. — Я вижу, что вон там расположен пригорок, а если этот красноречивый знаток болот еще немножко поразглагольствует, то я начну и костырей различать. Причем повсюду. Хотя до этого не имел ни малейшего понятия, что они существуют в природе. А ведь мы только-только начали идти быстрее, будь прокляты те яблоки…

— Констан, больше ни слова о костырях! — устало скомандовала я.

— На болотных пригорках живут не токмо костыри, но и кривозубцы, а также — шкырники, которые по природе своей падальщики, но в голодное время способны… — забубнил тут же мой ученик, а я беспомощно развела руками, повернувшись к секретарю.

Когда мне казалось, что я не смогу сделать больше ни шага — только вот этот, последний — почва под ногами вдруг стала отвердевать. Мы боялись верить своему счастью, но все же нам удалось покинуть болото, и очутиться в обычном лесу, где точно так же роились комары и мошкара, били по лицу ветки, но хотя бы не надо было опасаться угодить в трясину.

— Лес! Густой, дикий лес, полный паутины, гнуса, оврагов и бурелома! — довольно произнес Виро. — Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь обрадуюсь такому гадкому лесу!

— Может, остановимся? — жалобно спросил Констан. — Пока хоть что-то видать, насобираем дров, переночуем у костра… Сторожить будем по очереди…

— Знаешь, парень, — задумчиво сказал Виро, искоса глядя на моего ученика. — Я не так уж давно тебя знаю, но почему-то твердо убежден: спать у костра в то время, как ты сторожишь — верный признак слабоумия. Даже не могу представить, что ты можешь сделать, помимо того, что просто заснешь на посту, но верю, что ты обязательно удивишь меня. Если я успею удивиться, конечно.

Констан обиженно засопел, а я про себя отметила, что, несмотря на всю свою легкомысленную упитанность и франтовство, секретарь довольно здраво мыслит, и, следовательно, следить за ним придется еще внимательнее.

Вскоре случилось то, чего я и боялась. Мы начали натыкаться на деревья. Ночь была безлунной и теплая тьма в лесу стала непроницаемой, но все так же насыщенной комарами.

— Выколдуйте какой-нибудь светящийся шар! — предложил Виро.

— Если вы будете попеременно нести меня на своем горбу, то пожалуйста. А сейчас я даже искру не создам, чтоб потом не лежать пластом до утра, — я еле языком ворочала от усталости.

— Нет, ну почему я сейчас рядом не с магом, который может одновременно лететь, светить и расправляться с нечистью?.. — тоскливо пожаловался Виро куда-то в ночь.

— Уж простите великодушно… — желчно процедила я. — Как я уже говорила, маги, которые умеют летать, светить и изничтожать упырей огненными вихрями, чаще всего передвигаются в карете и упырей в глаза не видели. Упыри же обычно достаются на долю совсем других чародеев, которым умение их изничтожать очень бы пригодилось, но, увы, не было дадено. Жизнь чертовски несправедлива. И вот еще что. Боевых магов не существует. Их придумали для того, чтоб те простофили, которые подались в поместные чародеи, не сразу узнали, что им никто не поможет, когда они рано или поздно столкнутся с угрозой, превосходящей их возможности… хе-хе-хе… Боевой маг! Вот умора! Как будто бы с такими возможностями он сразу не подался бы в высший свет, интриговать, делать подлости и каждый день принимать ванну, вместо того, чтоб копаться в грязи и рисковать жизнью не-пойми-ради-чего… Магистр первой степени спасает крестьян за мешок гороха и пару несушек! Нет-нет, иметь дело с такими гонорарами — удел недоучек и троечников… — я даже не знала, говорила ли это вслух, или просто думала, из последних сил переставляя ноги.

— Смотрите! — вдруг подал голос Констан. — Там мелькает огонек!

Мы остановились и начали приглядываться. Несомненно, за деревьями горел костер. Доносились громкие голоса, ржание лошадей, а вскоре наших ноздрей достиг и пьянящий аромат похлебки. Похоже, мы вышли к чьей-то стоянке.

Глава 23,

где Каррен знакомится с любопытными традициями иных народов, после чего ей вновь ничего не остается, как спасаться бегством

Спор был краток, но яростен.

— Ну, наконец-то нам повезло! — утверждал Виро, то срываясь на тоненький писк время от времени, то пыхтя как разъяренный еж. — Переночуем у костра, в безопасности… наконец-то просохнет одежда… И нас покормят!

— Я бы не была столь смела в своих предположениях. Мой опыт подсказывает, что встреча одних путников с другими ночью в глухом лесу добром не заканчивается! — пыталась я воззвать к голосу разума спутников. — Это может быть кто угодно — людоеды, разбойники, бродячие монахи…

— Отродясь у нас тут не бывало бродячих монахов, — веско возражал Констан, являющий собой образчик спокойствия и рассудительности в сравнении с нами.

Спустя десять минут мы c Виро уже едва ли не вопили, перебивая друг друга, да и Констан слегка растерял свою невозмутимость.

— …вместо того, чтоб сморкаться и чесаться всю ночь впроголодь, мы могли бы есть до отвала в приятной компании!

— Или же орошать своей кровью жертвенный камень, например, если там веселятся какие-нибудь друиды!

— Отродясь у нас не бывало друидов!

— Да с чего вы взяли, что там непременно расположились душегубы? Душегубы — даже друиды — не варят на стоянках столь ароматную похлебку! Скорее всего, это вполне приличные люди остановились переночевать и они не откажутся помочь нам, если мы подойдем к их костру…

— Ха! Да вы посмотрите на себя, господин секретарь! Если мы в таком виде подойдем к костру приличных людей, то нам повезет, если мы отделаемся парой сломанных ребер на брата! Да только, скорее всего, там окажутся работорговцы, которые отправят нас в Ликандрик, где из вас с Констаном сделают евнухов, а меня отправят на тростниковые плантации Лианна!

— Ох, а я уж считал, что ваше больное воображение вовсе вышло из-под контроля и утратило связь с реальностью, но раз вы предполагаете, что работорговцы не отправят вас в гарем, то некоторая часть вашего рассудка все еще здорова!

— Отродясь у нас тут не было работорговцев!

— Точно! Это распоследняя местность в этом мире, куда бы я отправился на месте друидов, разбойников и работорговцев! Да что там — на чьем угодно месте!

Вконец выдохшись, мы с Виро злобно сопели друг на друга, уже не различая в темноте лиц. Констан сопел не столь агрессивно, но упрямо.

— Значит, так! — рявкнул Виро. — Я иду туда и ночую в тепле и сухости. Вы — как хотите.

— Мир не без добрых людей… — неуверенно вякнул Констан, словно извиняясь за свое отступничество, и сделал шаг в сторону секретаря.

По хрусту веток можно было понять, что они двинулись к огню.

— Вы еще пожалеете… пробурчала я и побрела за ними, мысленно прибавив: "И я тоже".

Как ни досадно было это признавать, но оставаясь в одиночестве среди ночного леса, я подвергала себя не меньшим опасностям, хотя и не столь разнообразным, как те, что представлялись мне при мысли о костре, к которому мы приближались. Нет, ну как можно было рассчитывать на то, что нам повезет и среди дикого, глухого леса мы наткнемся на доброжелательных, гостеприимных людей с широким взглядом на жизнь, который позволит нам хотя бы успеть поздороваться с ними?..

Разумеется, было бы чертовски справедливо, если бы этих недоумков — Виро и Констана — в результате съели, но одновременно это было бы чертовски неприятно.

Между тем, по мере приближения, шум, доносящийся от стоянки, стал дробиться на множество отдельных звуков, которые заставили нас приостановиться.

— Это еще что? — с недоумением произнес Виро.

Я навострила уши: несомненно, люди, с которыми нам предстояло вот-вот познакомиться, веселились от души, что было несвойственно усталым путникам. Слышен был звон бубна, визгливая волынка и прочая задорная какофония, под которую принято отплясывать на ярмарках. Обычно путешественники совсем не так вели себя, остановившись на ночлег после долгого дня. Это все сопровождалось веселым смехом и громкими криками. Потом хор звонких голосов затянул песню со странным, непривычным уху местного жителя мотивом, и я удивленно воскликнула:

— Нет, ну нам и впрямь везет! Это же джеры!

…Действительно, джеры были одними из немногих существ нашего мира, к стоянке которых можно было подойти ночью и попроситься переночевать у их костра. Веселые бродяги, чье происхождение связывали с ушедшими на морское дно южными островами, а также с Черными эльфами, были очень дружелюбны к таким же скитальцам, не делая различий для богатых и бедных. Так что мы и впрямь могли рассчитывать на теплый прием, с ужином и ночлегом. Правда, как и все бродяги, они отличались своеобразным восприятием законов государств, где им довелось очутиться по воле судьбы. Они объясняли это тем, что королевств на свете много и запомнить, в каком что разрешено, а что запрещено — выше сил любого джера, поэтому им остается полагаться только на свою собственную интуицию, которая, честно признаться, часто давала сбои, когда речь шла о частной собственности местного населения. Иными словами, воровиты джеры были сверх меры, однако же до грабежа никогда не опускались. Нам, тем более, нечего было опасаться — вряд ли при нас имелось хоть что-то, способное заинтересовать даже увлеченного своим делом старьевщика.

— Ух ты, джеры! — вслед за мной обрадовался Констан. — Давненько я их не встречал! Отъедимся сейчас, как положено!

И мы ускорили свой шаг, уже не возмущаясь тому, что ветки хлещут нас по лицу. Спустя минуту я заподозрила неладное: Виро, которому полагалось произнести язвительную речь по поводу моих пророчеств насчет людоедов и бродячих монахов, не проронил ни слова. Более того, по хрусту веток можно было определить, что он внезапно поотстал.

— Эй, господин Виро! — я оглянулась, но темень была, хоть глаз выколи. — Вы где пропали?

— Неужто?.. — выдохнул Констан, заходясь в приступе восхищенного ужаса, явно представляя, как поведает своим знакомым про приключение, в котором присутствовали не только волкодлак, кладбище, гроб и болота Керрега, но и безжалостно съеденный спутник, впрочем, не составлявший особой ценности.

— Господин Виро, вы что — угодили в овраг? — забеспокоилась и я, потому что секретарь молчал, как воды в рот набравши, а это было совершенно на него не похоже.

— Да нет, — как-то натянуто вдруг откликнулся Виро откуда-то слева. — Я просто вдруг подумал, что вы были правы, госпожа Глимминс. И в самом деле, не стоит так необдуманно туда идти. Джеры — не самая приличная компания, у них плохая репутация…

— Что-о-о? — не поверила я своим ушам. — Вы согласны были на помощь кого угодно пять минут назад, а теперь, когда нам наконец-то повезло, вы не хотите идти, потому что считаете джеров неподобающей компанией? Да вы хоть понимаете, какая это прекрасная случайность? Помимо джеров нас могли пустить к огню в подобных обстоятельствах разве что прокаженные!

— Джеры вне закона в некоторых королевствах, — с унылым упрямством произнес Виро.

— Маги тоже вне закона в некоторых королевствах! — возмутилась я. — Да вы, господин секретарь, сноб! И к тому же у вас даже лошади нет, на которую они могли бы покуситься!

Последующий спор был еще более краток, но закончился почти так же, как и предыдущий, разве что репликами пришлось поменяться.

— Я иду туда и ночую в тепле и сытости! — постановила я свирепым тоном. — А те, кто считает, будто делить ломоть хлеба с бродягами — причем ИХ ломоть хлеба! — недостойно, пусть остаются в лесу и пытаются найти компанию получше в каком-нибудь овраге!

— Джеры — добрый народец! — с некоторым облегчением в голосе согласился со мной Констан, и мы решительно пошли дальше. Я была готова спорить на любые деньги, что то бормотание, которое доносилось со стороны плетущегося за нами Виро, означало: "Вы еще пожалеете!". История, как общеизвестно, движется по спирали…

Шумная ватага у костра восприняла наше появление из лесу настороженно, но не враждебно. Стоянка была расположена на опушке. Судя по всему, тут брало свое начало поле, границы которого были неразличимы в ночной тьме. Ближе к лесу горел небольшой костер, вокруг которого вели чинную беседу несколько пожилых мужчин, а чуть далее полыхало пламя костра побольше, над которым исходил ароматным паром гигантский котел с похлебкой. Вокруг него царила шальная кутерьма — молодые джеры танцевали и пели, не ведая усталости. Видно было, что кое-кто пытается водить хоровод вокруг костра, который постоянно разрывался и терялся в вихре танца. Музыкантов, извлекающих пронзительные звуки из своих диковинных инструментов, постоянно толкали, однако те ни на минуту не умолкали, хотя вряд ли что-то могло усугубить нестройность их музыки. Женщины постарше, по-видимому, в основном разбрелись по повозкам, которые полукругом ограничивали территорию стоянки. Детей тоже не было видно.

— Доброй ночи, почтенные, — обратилась я к мужчинам у костра, опять почему-то получив роль предводительницы. — Не пустите погреться? Мы заблудились в лесу сегодня днем…

Веселящаяся и танцующая молодежь не обратила на нас никакого внимания, а вот мужчины внимательно осмотрели нас. Но выглядели мы жалко именно в той мере, которая свойственна заблудившимся в лесу недотепам, поэтому один из них сделал пригласительный жест и мы несмело подошли поближе.

— Никогда наше племя не отказывает в помощи другим путникам, — торжественно произнес джер. — Присаживайтесь, и разделите с нами ужин.

Мы послушно присели прямо на землю, дружно заурчав желудками. Я все еще отказывалась верить в такую удачу, но, казалось, нам и впрямь выпал шанс спокойно дождаться утра.

— Благодарствуем от души! — затараторил Констан, что заставило меня поежиться от неприятного предчувствия, которое с некоторых пор появлялось каждый раз, едва только мой ученик открывал рот. — Цельный день бродили мы по болоту проклятущему. Устали, проголодались… если бы не вы, то пришлось бы на деревьях ночь коротать. Да и то — мало ли тут чудищ всяких, которые ловки в лазанье по деревьям?..

— В болотах заблудились? — нахмурился один из джеров. — Дурные места. Выморочные…

— Мало будет из них выбраться, — поддакнул второй. — Морок болотный не только за ногу может цапнуть, но и за душу… а потом сгорает человек от лихорадки в три дня…

Известно было, что джеры черезвычайно суеверны и чувствительны к дурному колдовству, сглаз же и вовсе видят повсюду. Так что я не удивилась, когда третий порешил:

— Надо позвать мать Касу, пусть посмотрит — не попортило ли их дурное место. А ты, Дор, пока принеси миски и ложки гостям.

При упоминании некой Касы во мне тут же проснулось любопытство, которое доселе, казалось, благополучно упокоилось навсегда. Джерские колдуньи, о которых я много слышала, весьма отличались от обычных магов. Их дар проявлялся стихийно, и часто его сила пугала даже самых опытных чародеев. Однако, джеров сдерживало много всяческих обычаев, которые не позволяли им использовать магию столь широко и безнравственно, как это было свойственно для магов цивилизованного мира, что не давало им прослыть опасными для последних.

Я давно хотела познакомиться с джерским волшебством, правда не предполагала, как именно это может устроиться. Так что я с интересом следила, как из повозки выходит пожилая, грузная женщина в темном платье и головном уборе из хитроумно скрученного платка. Ее почтительно поддерживали под руки, и шла она с необычайным достоинством.

Виро отчетливо икнул. Я повернулась к нему и с удивлением обнаружила, что секретарь сидит, точно кол проглотивши, и трясется мелкой дрожью.

"Да что ж это с ним такое? — с досадой подумала я. — Боится этих джеров, точно они его заживо съедят…"

И тут на меня снизошло весьма неприятное озарение. Только в этот момент я поняла весь ужас создавшейся ситуации. Это было непростительно — не сообразить, чего же так опасается Виро, носящий человеческую личину, еще в тот момент, когда он начал говорить о том, что к костру джеров нам подходить не стоит. Ясное дело, джерская колдунья моментально почует, что же из себя представляет секретарь на самом деле, ведь умение видеть сглаз, порчу и демонов — это то, чем джеры славятся издревле. А потом…

Я почувствовала, что тоже начинаю трястись мелкой дрожью.

Между тем, мать Каса приблизилась к нам вплотную, обвела нас взглядом и отшатнулась, сделав какой-то резкий жест, не сулящий ничего доброго. Джеры, незаметно собравшиеся у нее за спиной, глухо и тревожно заворчали. Мужичонка, которого посылали за тарелками и ложками, тут же спрятал принесенное за спину, как будто опасаясь, что даже наши взгляды могут испоганить посуду. Резко стихла музыка и вокруг нас как по мановению волшебной палочки соткалась плотная, молчаливая толпа.

Тут даже Констан почуял неладное, и придвинулся поближе ко мне, часто моргая. Так мы и сидели на земле втроем, не зная, можно ли нам подняться или уже нет.

— Так вот что за гости нынче приходят из лесу и просят места у огня! Никак последние времена настали, как и говорили наши деды, — произнесла Каса, недобро щурясь. — Младшую сестру мы бы, конечно приветили, — это было обращено ко мне. — Ты ведьма, хоть и слаба, а ведовство — не причина отказывать в месте у костра, равно как и проклятие, которое лежит на тебе.

— Ведьма, ведьма… — прошелестело в толпе.

Каса перевела тяжелый взгляд на Констана. То, что она произнесла, удивило и меня, но рассуждать особо над ее словами было некогда.

— Он-то посильнее тебя будет, но бестолочь, так что и его мы бы не прогнали. В мужчинах сила вредна, но не опасна, когда человек ею не пользуется по темноте своего ума.

— Нет-нет-нет, — жалобно пробормотал Виро, правильно предполагая, что его оставили на десерт. Сейчас он нисколько не напоминал того лощеного франта, каким заявился в Эсворд. Его лицо побелело и заблестело от пота, а брови умоляюще приподнялись.

Мать Каса ткнула в него пальцем и пророкотала:

— Но демону под человечьей личиной лучше б никогда не видеть нашего костра!!!

Джеры, уже плотно окружившие нас и с подозрением осматривавшие, пока Каса говорила, всколыхнулись в ужасе.

— Демон?!! Злой дух среди нас?..

Я краем глаза заметила, что Дор, тот самый джер, который принес нам тарелки, плюнул на них и отшвырнул в сторону, наглядно демонстрируя, что после случившегося они уже непригодны.

Мать Каса жгла взглядом съежившегося секретаря.

— Я ясно вижу, что ты — не человек! Порождение Северных Пустошей, скрывающее свое обличье сильной магией! Если бы ты, — она опять обратилась ко мне, — не была бы столь слаба, то я бы не отпустила и тебя, ибо тот, кто помогает демонам жить среди людей, должен разделить их участь. Однако это не твоих рук дело, и ты можешь уйти со своим вторым спутником. Пусть лес вас судит за глупость или злой умысел…

Я в ужасе слушала ее, отмечая, что Виро с Констаном окаменели, не в силах произнести хоть слово, так что надеяться на них уже нечего. Растерянный Констан с приоткрытым ртом замер, сжав кулаки и переводя взгляд с Виро на ведунью и обратно. Виро все так же трясся, неестественно выпрямив спину и глядя в никуда.

— Поступим же как полагается! — воскликнула мать Каса, вскинув руки. — Сжечь демона!

"О, черт!" — подумала я, до последнего надеясь, что дело обойдется какой-нибудь мелочью вроде вываливания в дегте и перьях. Но нас с Констаном уже отпихнули в сторону, не глядя, и потащили Виро к большому костру, на котором ранее кипела похлебка, столь милая моему сердцу. Теперь котел отставили в сторону, а у костра спешно копали яму для столба. Молодые джеры с криками разбежались в поисках дров, явно считая, что к сожжению демона надо относиться с большей ответственностью, нежели к варке супа.

Виро жалобно выкрикивал: "Это ошибка!", "Не стоит, право же!", но ему отвесили пару увесистых затрещин и он замолк, пустив жалкую струйку крови из носа.

О нас с Констаном сразу же забыли, посчитав, что мы возблагодарим судьбу за подобный исход и тут же скроемся с глаз долой. Мы же, поднявшись на ноги, растерянно наблюдали за происходящим, обуреваемые крайне противоречивыми чувствами.

— Констан, надо что-то делать! — глупо воскликнула я.

— Бежать, пока они не передумали насчет нас? — предположил Констан, не проявляя никаких признаков сочувствия бедняге секретарю, которого уже начали колошматить всерьез. Притащили уже и столб, по-видимому, не пожалев оглобли для такого важного дела.

Я вдруг подумала, что в подобных ситуациях мой ученик проявляет редкое здравомыслие, в отличие от меня самой. Ведь я еще недавно раздумывала, как же избавиться от зловредного приспешника мага, свалившегося на мою голову, а теперь мои руки против моей же воли вдруг принялись что-то выколдовывать.

"Ничего особенного, — лихорадочно просила я у кого-то неизвестного. — Просто чуть-чуть силы… Не прошу у тебя пульсаров, молний и урагана… это все для счастливчиков, а мы потом и сами выберемся, не привыкать. Если б только ты дал мне возможность хотя бы для…"

Не знаю, слышал ли меня тот, к кому я обращалась, поэтому на всякий случай я торопливо обратилась к Констану:

— Сейчас, если что-то получится, хватай Виро и тащи как можно быстрее куда глаза глядят…

— А что должно получиться? — с тревогой спросил ученик, явно не желая следовать моим указаниям.

— Чудо! — выкрикнула я, и резко выбросила ладони вперед.

Так как это было, по сути, самое серьезное, что я сотворила за всю свою бестолковую жизнь при помощи магии, не могу не удержаться, чтоб не описать, как пылающие головешки, угли и едва начавшие гореть чурки разбросало в стороны, как будто какой-то великан пнул костер ногой. Ворох искр рассыпался в ночной тьме, яркие оранжевые молнии осыпали толпу. Жаль, что не было никакого внушительного звука — лишь только вопли обожженных людей.

— Давай, Констан! — заорала я, потому что эти мгновения паники сделали свое дело. Виро остался лежать на земле безжизненным ворохом грязной одежды.

Констан покорно прогалопировал вперед, а я пошатнулась. Все-таки, это было слишком…

— Ведьма!!! Это она сделала! — заорал кто-то, и в дергающемся свете разгорающегося пожара я увидела, что ко мне обратно несется Констан, несущий на плечах Виро, а за ними — несколько дымящихся джеров. Я подождала, пока Констан поравняется со мной, а затем повторила использованный ранее прием, правда, уже безо всякого колдовства, на которое теперь была попросту неспособна: пнула ногой головешки из маленького костра, к которому мы вышли из лесу, к слову — не более пятнадцати минут назад. Ногой получилось не намного хуже — джеры завертелись волчками, ненадолго оставив мысль о преследовании.

И тут-то мне бы следовало бежать со всех ног, но в глазах у меня потемнело, и я почувствовала, что мир начинает переворачиваться. "Перейден предел допустимого" — сказала я себе, уже не испытывая никаких эмоций. Ясно было, что бежать я уже не смогу и джерам не останется ничего другого, кроме как отправить меня на костер вместо демона. Цена моего поступка оказалась именно такой, чтобы он выглядел как нельзя более благородным и глупым — жизнь за жизнь.

— Держитесь, госпожа Каррен! — проорал мне голос Констана на ухо, и я почувствовала, как он взваливает меня на свою многострадальную спину.

— Констан, ты не потащишь двоих… — едва слышно прохрипела я.

— Двоих не потащу. Но я сказал паршивому демону, что если уж выбирать, кого тащить — вас или его, то надобно учесть, что вы, госпожа, в два раза легче, — пропыхтел Констан на бегу. — И тут-то оказалось, что он вполне ходячий…

Я приподняла голову и впрямь сумела разглядеть в отблесках пожара прытко удаляющуюся спину секретаря.

— Куда?!! — заорала я из последних сил, сообразив, куда он направляется. — Лес в другой стороне!!!

— Знаю, — проорал в ответ Виро, повернув к нам расквашенную физиономию. — И именно поэтому я бегу в обратном направлении!

— Но вы же не знаете, что там, леший вас дери!!!

— А что, здесь есть что-то похуже леса?!! — секретарь был неисправим.

Спустя секунду он исчез, как будто его корова языком слизнула.

— Эй, куда это он делся? — озадачился Констан, не замедляя бега, а я попросту удивленно хрюкнула.

Спустя мгновение тайна исчезновения Виро разъяснилась в полной мере. Земля под ногами исчезла, что, впрочем, было более очевидно для Констана, а я услышала короткий свист ветра в ушах, после чего меня накрыло водой с головой. Я тут же нахлебалась и забарахталась, но тщетно — сил на то, чтобы вынырнуть, не хватало. "Да сколько можно!!!" — исходя злобой и отчаянием, подумала я.

В другой стороне от леса был обрыв над глубокой и крайне холодной рекой.

Глава 24,

где описываются преимущества путешествия по воде перед пешими прогулками

— Тьфу, а я уж подумал, что вы утонули! — с облегчением произнес Виро. Я выразительно отхаркивалась и отплевывалась, потому что провела под водой чуть больше времени, чем полагается живому человеку, пока секретарь вытащил меня за шиворот на поверхность.

— Та-а-ак, а где же эта деревенская харя? — теперь в голосе секретрая звучала тревога и я решила, что была не столь уж неправа, когда решила его спасти. Что-то человеческое в Виро присутствовало.

Несколько минут мы бестолково барахтались, призывая Констана, впрочем, стараясь не особо повышать голос. Но ученик не откликался. Между тем нас ощутимо сносило течением куда-то в неизвестность.

— Он утонул! — я почувствовала, как сдавливает горло, и снова нахлебалась воды, потому что с трудом удерживалась на плаву из-за слабости.

— Скорее всего, — отозвался Виро, более не проявляя никаких признаков беспокойства.

— Как вам не стыдно! Он же вас спас! — не выдержала я, несмотря на то, что не пошла ко дну до сих пор только потому, что Виро по-прежнему придерживал меня за шкирку, и порицать его в данный момент было не лучшей идеей.

— Почему это мне должно быть стыдно за то, что мой спаситель не умел плавать, при всей моей к нему благодарности? — совершенно безмятежно ответствовал секретарь, шумно загребая свободной рукой.

— Но вы только что за него волновались и искали!!!

— Я отходчивый.

Тут я поняла, что мы зря спасали этого паскудного выродка. Надо было просто уйти, как предлагали джеры. Может, они бы даже пытали бы его перед сожжением. И были бы абсолютно правы, между прочим.

Недаром говорят, что добро наказуемо. Если разобраться, то я только что нанесла значительный урон честным людям, которые намеревались совершить вполне благое дело, причем выгодное для меня со всех сторон. И что в результате? Сгоревший табор, обожженные джеры, погибший Констан — добрая душа… И бессовестный нелюдь, не испытывающий даже тени благодарности.

Может, попробовать утопить его, пока не поздно?..

— Госпожа Каррен, это вы? — раздался вдруг голос откуда-то слева. — Это я, Констан! Тута лодка какая-то в камышах…

— Констан, ты живой!!! — я снова нахлебалась воды, теперь уж на радостях. — А я уже думала, что ты пропал! Мы тебя искали-искали…

— Да я сразу на берег выбрался, — радостно отозвался невидимый в темноте Констан. — Вода ить холодная. Я тут уже и одежду выжал, а вы почто до сих пор не вылазиете?..

Я осознала, что мы с Виро зря битый час ныряли и плескались в действительно очень холодной воде, пытаясь найти этого паршивца, и заскрипела зубами.

— Вот же сволочь, — хором произнесли мы с Виро и я вновь пересмотрела свое отношение к секретарю. Тот, по крайней мере, не бросил меня тонуть. "Так, никакого сочувствия больше никому! — сурово сказала я себе. — Мои спутники — недоумки. Искать в них хоть что-то хорошее можно только из жалости к себе! На благое дело они способны только по недомыслию".

С этой мыслью я выкарабкалась из зарослей камышей на болотистый берег. Следом за мной по илу хлюпал Виро, вполголоса честящий Констана на все лады. Видимо, я все-таки слишком плохо о нем думала и возможная смерть моего ученика все-таки не оставила его равнодушным. Или дело было все-таки в ледяной воде?..

— …Хорошо на лодке плыть, — в сотый раз сообщил нам Констан, стуча зубами. — Лучше, чем ногами идти…

— Знать бы еще, куда именно мы направляемся, — я не была способна к мало-мальски оптимистичным заявлениям. Летняя ночная прохлада оказалась куда более неприятной, чем это представляется человеку, крепко спящему в уютной постели.

— Если не замерзнем насмерть до утра, то узнаем, — миролюбиво прозаикался Виро. Потом подумал и добавил:

— Я, собственно говоря, уже некоторое время собирался спросить… Дело касается одного действа, которое, как я заметил, немного оскорбляет чувства госпожи Глимминс. Но даже в создавшихся условиях я не вижу моральных сил, чтобы противостоять зову естественных желаний…

— Да чтоб вам эти кладбищенские яблочки боком вылезли!.. — возмутилась я, лишь немного погодя осознав двусмысленность этого пожелания.

Виро всполошился и замахал руками.

— Нет-нет, это не яблочки… и вообще, огромная просьба, больше не упоминайте их… это довольно болезненная тема. Признаться честно, я не делал попыток сбежать, когда создалась эта ситуация у джеров, именно из-за этих проклятых яблок. Так что они меня, выходит, едва не погубили. Но я не об этом говорил. Видите ли, когда госпожа Глимминс сотворила то маленькое спасительное чудо с костром…

— Ничего себе — маленькое! — возмутилась я еще больше.

— Ну, скажем, сравнительно небольшое, не так ли Констан?

— Именно так, если вспомнить что Митридат Лихтский как-то сотворил огненный столп, до пяти аршинов в диаметре, либо Сольта Керунского, который на потеху жителям городка Пеко три года кряду сжигал местный храм за час с небольшим, так как жрецы того храма не желали отдавать ему немалый долг, — охотно продемонстрировал свою эрудицию Констан.

— Жаль я этого не знала, а ведь надо было подождать, пока на помощь нам не пришли бы мастера своего дела, — съязвила я.

— Но мы отклонились от темы, — Виро привычно проигнорировал очередной повод выразить мне свою признательность. — Я вообще-то вел речь о том, что когда джеры ударились в панику из-за сыплющихся на голову углей, меня на секунду оставили в покое, то есть прекратили пинать ногами и выдирать клоки волос. Я приподнял голову и заметил, что по воле судьбы вследствие пинков очутился около котла с похлебкой. Пользуясь моментом, я пошарил там и выудил почти целую курицу, которую и запихал себе за пазуху, не теряя надежды на скорое избавление от несчастий.

— У вас за пазухой вареная курица?!! — взвыли мы на пару с Констаном.

— Да, и смею заметить, она существенно обожгла мне живот… Однако я помню, что госпожа Глимминс всегда неодобрительно относилась к моему аппетиту и частоте трапез, поэтому…

Далее последовала краткая потасовка, в ходе которой лодка (препорядочно дырявая, кстати говоря) едва не перевернулась, а Констан умело воспользовался веслом, зафиксировав шею господина Виро ровно на то время, которое было нужно для того, чтоб конфисковать у мерзавца курицу. Она не слишком пострадала от пребывания за пазухой секретаря, хотя нам было уже плевать на подобные мелочи. Таким образом, следующие двадцать минут путешествия нареканий не вызывали.

Затем наступило время опасных бесед.

— А вот все же интересно — почему это господина Виро джеры за демона приняли? — задумчиво произнес Констан.

— Э-э-э-э… — исчерпывающе промычал Виро.

— Джеры ошиблись, Констан, — твердо сказала я. — Это их шаманство дает сбои постоянно. Скорее всего, они просто почуяли, что господин Виро — не шибко хороший человек, ну и спутали. Сам посуди, я же маг. Неужели бы я не почуяла неладное, если бы дело было в демонской сущности, а не в отвратительном характере?

— Именно так, — натянуто подтвердил Виро.

— И господин Теннонт расстроился бы, если б узнал, что его секретаря случайно сожгли. Сейчас так сложно найти надежного помощника!

— Господин Теннонт… — эхом отозвался Виро. В его голосе слышалась мука.

— Так что не стоит верить бредням каких-то малограмотных бродяг и возводить напраслину на господина Виро. Особенности его поведения объясняются нравом, а не демонической сущностью. И такое бывает.

Констан ненадолго утихомирился, а затем начал снова:

— А что она говорила насчет моих способностей? Дескать, я ими не пользуюсь, а они все ж имеются?

— Вот и меня интересует, — ядовито произнесла я. — Почему это я, блуждая по лесу в компании могущественного чародея и демона, все время вынуждена спасать свою задницу самостоятельно?

Помянутые мной молчали, поэтому я завершила беседу:

— Господин Виро — не демон, а ты, Констан — не маг. И это даже не обсуждается.

После этого все углубились в свои мысли.

Мои были, честно говоря, весьма тревожными. Уж Виро-то знал доподлинно, что джерская колдунья не ошиблась в его отношении. И, следовательно, в отношении Констана — тоже. Теперь следовало глядеть в оба, потому что эта история могла стать известной господину Теннонту сразу после нашего возвращения.

И вполне возможно, что господин Теннонт решит, что восторженный остолоп, не имеющий отношения к Лиге, но обладающий неплохими способностями, послужит им куда более удобным инструментом, нежели я, являющаяся в их глазах настоящим магом, гибель которого будет расследоваться куда тщательнее. И я не смогу ни остановить их, ни дать впоследствии показания в Трибунале. Как мне не хотелось выжить, но платить за свое спасение жизнью простодушного парня я не собиралась.

Ну вот почему я поддалась порыву и не дала джерам сделать свое дело?..

Между тем усталость делала свое дело и если бы не мокрая одежда, из-за которой холод пробирал до мозга костей, мы бы давно уже заснули. А так, периодически переругиваясь, Констан с Виро гребли по очереди единственным веслом, а я тряслась и пыталась определить по звездному небу, куда же нас влечет река, берега которой едва угадывались во тьме. Однако, астрономия никогда не была в числе наук, кои я полагала полезными в быту, и ничего путного из расположения звезд на небе я не почерпнула. Но ощущения, которые я испытала при падении с обрыва, настолько напоминали те, что я пережила во время битвы с випероморфом, которая казалась сейчас полной чепухой и ерундовиной, что я практически не сомневалась — это та самая река. Другого такого же мерзкого, холодного водоема было не сыскать по всему княжеству. А, значит, она просто обязана вывести нас к Эсворду к утру…

В какой-то момент на меня вновь накатила волна сентиментальности, и я подумала, что никогда еще мне не доводилось преодолевать жизненные трудности в компании, пусть даже и столь ненадежной. Несмотря на то, что наше трио в лодке было объединено самой гнусной ложью и подлыми умыслами, за прошедший день мои спутники помогли мне больше, чем все мои знакомые в прошлом и настоящем. Я обманывала Констана, Виро обманывал меня, Констан же постоянно способствовал тому, чтобы нас хотели порешить все встречающиеся на нашем пути люди, но нельзя было отрицать, что в моменты опасности у нас получалось иногда действовать сообща, пусть даже мне и приходилось первой подавать пример подобной глупости.

Может мне и не стоит жаловаться высшим силам на жизненную несправедливость, а просто следует принять то, что они посылают, с благодарностью?.. Да, это не те верные и благородные друзья, которые всегда придут на помощь. Ну так и я уже не в том возрасте, чтобы верить в подобные истории. В жизни все выглядит намного скромнее. К примеру, ежели судить по книжкам, так все, кто способен произнести: "Люблю тебя больше жизни!", должны в итоге либо жениться на объекте своей страсти, либо отравиться. Аптекари были бы богатейшими из людей, если бы действительно каждый обманутый в своих ожиданиях влюбленный решал бы уйти из жизни, но что-то куда большим спросом пользуются слабительные микстуры, нежели яды…

На этой мысли, которое дает понять, что и для любви в своем восприятии жизни я не делала исключения, мои размышления прервались, потому что на берегу резвились утопленницы, сиречь — русалки, распространявшие вокруг себя губительное для некрепкого мужского сознания свечение, в котором их скудное одеяние было полупрозрачно и волнительно. Пришлось вновь призвать себя к порядку и не питать иллюзий по поводу своих спутников, так как Виро немедленно попытался к ним присоединиться, заставив меня всерьез задуматься, не самый ли бестолковый демон этого мира выпал на мою долю. Но, к счастью, как раз была очередь Констана грести, и весло вновь послужило убедительным аргументом в жарком споре, который разгорелся между мной и секретарем по поводу его намерений. Не могу не отметить, что во время спора мы занимали следующее положение: я мертвой хваткой вцепилась в его брыкающиеся ноги, а сам Виро, перевесившись через борт, яростно греб обеими руками в направлении берега, грозя вот-вот опрокинуть лодку.

Когда обмякшее тело секретаря было уложено на дно, я некоторое время непечатно оскорбляла русалок, обещая им всяческие беды и напасти. Русалки в долгу не оставались. Бессмертная сущность, по-видимому, позволила им даже в пустынной сельской местности освоить те же выражения, что и мне. Долго еще базарная брань стояла над рекой, вынуждая Констана грести изо всех сил. Попыток перевернуть лодку утопленницы не предпринимали, явно предполагая, что ежели я утопну и пополню их ряды, то об этом пожалеют все, но голова от их визга болела ужасно.

Затем я все-таки задремала и сквозь сон слышала обрывки увещеваний Констана, который доказывал пришедшему в себя Виро, что порядочный человек нипочем русалкой не соблазнится, так как в хозяйстве она непригодна — ни в дому, ни в огороде, а, тим паче, на сенокосе. Рисковать же утопнуть либо застудиться ради мимолетной связи, не подразумевающей впоследствии женитьбу, рачительный Констан считал несуразной глупостью. Виро своего порыва заметно стыдился, но для порядка огрызался, указывая на примитивность суждения своего оппонента, которому неизвестны понятия телесной красоты и вожделения, кои являются куда более важными аспектами в столь специфической сфере, нежели способность прясть, доить корову и полоть огород.

— Ну вот скажи мне, умник, какой должна быть пригодная женщина в твоем понимании? — услышала я язвительный вопрос Виро и отсоветовала себе просыпаться полностью, так как считала, что подобные беседы никакой пользы не несут, кто бы ни принимал в них участия.

— Известно какие, — охотно подтвердил сию истину Констан. — Смирные нравом, мягкие телом. Работящие и покладистые, у печки сноровистые… и чтоб язык не как помело, а то, бывало, самый терпеливый мужик из дому сойдет, если баба излишне речистая.

— Следовательно, уважаешь тихих да трудолюбивых… А вот взять госпожу Глимминс — ведь совсем не такова она? Следовательно, недостойная она… э-э-э…женщина?

Я сжала челюсти и напомнила себе, что сама виновата в том, что этот мерзавец сейчас разглагольствует, живой и относительно здоровый.

После некоторой паузы Констан защитил мои честь и достоинство, да так, что я едва не взвыла:

— А вы госпожу Каррен не трожьте. Она вон ради служения магии от обычной-то жизни отказалась, на такое не каждый способен. Замужем ей в таком возрасте ужо не бывать, но она, вишь, не огорчается, а токмо горит желанием защищать простой народ от нечисти, оттого и счастлива в полной мере… И богатства, господин секретарь, заметьте, занятие сие неблагодарное ей не сулит. Призванием это именуется…

— Да что для чародеев возраст? — вкрадчиво ответствовал Виро. Я заподозрила, что он чует, как я прислушиваюсь и нарочно пытается вывести меня из себя. — Они вон до трехсот лет доживают без единого седого волоска. Чар-то личинных и омолаживающих хватает. Одно заклятие произнесет — и все, красавица…

— Нешто если б госпожа Каррен подобными заклятиями владела, то ходила б в таком вот обличье? — не сдавался мой преданный ученик, вынуждая меня скрипеть зубами. — Нечего тут и спорить — отреклась она от счастья мирского…

— Еще слово, Констан, и домой будешь добираться вплавь!!! — рявкнула я, все-таки не сдержавшись. Спать уже расхотелось. — А вы, господин Виро, какого лешего не вычерпываете воду, вместо того, чтоб обсуждать кто и куда пригоден?!! Можете немедленно проваливать к своим отсыревшим прелестницам, а Констан по прибытии в Эсворд немедленно вернется к кузнецу, чтоб демонстрировать работящим и смирным невестам на выданье, что он и сам в хозяйстве полезен. С вами не то что мирского счастья мне не видать, а и просто вздохнуть спокойно не получится!

Как уже упоминалось при описании батальной сцены на кладбище, в ярости я зачастую становилась неприятным сюрпризом даже для видавших виды людей, которые вдруг отчетливо осознавали, что мне, того и гляди, и впрямь втемяшится в голову сделать все то, что я успела наобещать. Должно быть, от неизвестного предка-тролля мне передались не только волосы, но и на редкость пугающий боевой рык.

Мои спутники враз присмирели. Констан энергично зашлепал веслом по воде, явно не до конца понимая причину моего гнева, а Виро вычерпывал воду так старательно, что вскоре я опять стала насквозь мокрой с ног до головы.

Наконец начало светать и я наконец-то смогла убедиться, что наше небольшое путешествие имело весьма печальные последствия. Констан, пострадавший меньше всех, щеголял синюшным и распухшим носом и громадной ссадиной через весь лоб, полученной, по всей видимости, во время спасения Виро из рук джеров. Виро и вовсе был похож на упыря, попавшего на солнечный свет — синюшными и распухшими были вся его физиономия и видимые части тела, в порядочно прореженных волосах виднелась запекшаяся кровь. От его рубахи осталась ровно половина (Констан же лишился одного рукава и башмака, а мои лохмотья держались вместе только за счет грязи), и на некогда белоснежном упитаннном боку отчетливо проступал отпечаток подошвы сапога. Состояние моего лица пока что оставалось для меня неизвестным, но что-то мне подсказывало, что многие знания — многие печали в данном случае.

Да уж, славное возвращение после славного подвига…

— Эй, да это никак эсвордская мельница виднеется! — воскликнул Констан.

Я всмотрелась в подернутую утренним туманом даль. И впрямь, походило на то, что теперь нам все-таки повезло, и река оказалась той самой, ведущей к дому. Можно было различить и шпиль эсвордской ратуши, и болотницкие дворы, утопающие в зелени. Вот-вот должны были закричать первые петухи, а порядочные люди все еще видели сладкие сны, не ведая, что пока они мирно спали, трое оборванцев всю ночь подвергались страшным опасностям и мерзли, обгрызая куриные косточки…

— К самой мельнице мы не поплывем, — постановила я. — У тамошнего мельника всегда под рукой багор и напрочь испорченная нервная система. Если он увидит нас в таком виде, то дело вполне может закончиться трагично. Багор весьма увесистый.

— И если я правильно понял местные обычаи, то лодку лучше утопить, — глубокомысленно прибавил Виро. — Потому что ее хозяин непременно найдется в течение дня, а нервная система у всех местных жителей желает лучшего, чего не скажешь об природном чутье и наблюдательности. Зуб даю, что к вечеру разъяренный бородатый мужик с топором уже будет колотить в двери дома госпожи Каррен и требовать отмщения или денежной компенсации.

Я про себя подумала, что как ни глупо это звучит, но секретарь прав. Все недавние события доказывали: если дать хоть малейший повод для неприятностей — они непременно найдутся.

Поэтому мы утопили лодку, проломив ее дряхлое днище веслом, и побрели вдоль берега к дому, крыша которого виднелась вдали над прибрежными зарослями.

Констан на правах наименее пострадавшего немного вырвался вперед, а я ковыляла следом за Виро, чувствуя страшную слабость. Злоупотребление магией, да и все события минувших суток давали о себе знать. Никогда еще я не чувствовала такого опустошения. Казалось, что из моего тела извлекли все кости, заменив их киселем, а в жилах вместо крови течет болотная гнилая вода. Несколько раз на меня накатывали жуткие приступы тошноты и я останавливалась, готовясь к тому, что меня сейчас вывернет наизнанку. Когда тошнота прекращалась, я пыталась идти быстрее, но получалось плохо.

Когда я в очередной раз оступилась и упала на колени, готовясь к худшему, Виро с недовольным вздохом подошел ко мне и принялся неумело меня подымать.

— Отойдите, меня может стошнить вам на ноги! — прошипела я, так как даже это слабенькое участие, исходящее от секретаря, меня несказанно раздражало.

— Да ладно, моим ногам это особо не навредит! — отозвался тот.

— Тогда отойдите, потому что от вас так воняет, что меня непременно стошнит! Эта причина достаточно веска для вас?

— Эй, госпожа Каррен! Вы в порядке?!! — проорал Констан, наконец, заметивший, что мы отстали.

— В полнейшем! — мрачно отозвалась я и все-таки позволила Виро помочь мне подняться.

С отвращением опираясь на его плечо, я поковыляла дальше. Секретарь не корчил доброе лицо и не подбадривал, так что тошнить меня перестало. Следовало вспомнить о делах насущных.

Я покосилась на Виро, пытаясь понять, как же мне поступить. До дому оставалось минут двадцать ходьбы, если разуметь под ходьбой наш способ передвижения. А там нас ждал господин Теннонт, которому Виро немедленно доложит о случившейся катавасии с джерами. С одной стороны, это может оказаться спасительным витком истории для меня. Но одновременно, это был смертный приговор Констану, чего я совершенно не желала.

С другой стороны, за последние сутки я пару раз спасала Виро жизнь и все еще надеялась, что в нем зародилась хоть капля благодарности, несмотря на всю его демоническую сущность. Иногда в секретаре все же проскальзывало нечто… нечто такое, дающее надежду, что слова, сейчас вертящиеся у меня на языке, не станут самой большой ошибкой в моей жизни. Самое время было проверить, сближают ли людей совместные неприятности, или же только наносят урон их здоровью.

— Господин Виро… — начала я, чувствуя, как екает что-то в моих внутренностях от волнения.

— Да?

— Господин Виро… Я бы хотела попросить вас… об одной услуге.

Виро равнодушно осведомился:

— О какой же?

Я вдохнула поглубже, и все-таки произнесла то, что собиралась:

— Не говорите господину Теннонту о том, что произошло на стоянке джеров. Вообще, не упоминайте джеров, очень вас прошу.

Виро метнул на меня косой взгляд и промолчал, но руку мою не отпустил. Больше мы не перемолвились ни единым словом до самого дома.

Глава 25,

в которой рассказывается, как мимолетен и краток перерыв между неприятностями в жизни Каррен

Констана мы нагнали у самой калитки, да и то — только потому, что тот замер, всматриваясь в щель между досками забора. Так как я уже успела досконально изучить своего горе-ученика, то могла, к сожалению, предположить, что его взору открывается какое-то омерзительное и опасное зрелище. При других обстоятельствах Констан в ступор не впадал.

"Пресвятые боги, только бы в саду под яблонями стая жрух не доедала бургомистра!" — взмолилась я, так как допускала, что за время нашего отсутствия на дом обрушились всяческие несчастья, не сравнявшие его с землей только лишь из-за необъяснимой случайности. И действительно — дорожка, ведущая к калитке, была истоптана куда сильнее, чем мне запомнилось со вчерашнего дня.

— Констан, что там такое? — простонала я, мысленно готовясь к худшему.

— Сдается мне, господин Теннонт нас ждал всю ночь напролет! — немного натянуто отозвался Констан, не поворачиваясь, словно увиденное его гипнотизировало.

Я отлепилась от Виро и шустро поковыляла к забору. Отпихнув Констана, я сама убедилась в том, что в открытом окне гостиной виднеется суровый лик Кендрика Теннонта, который в свою очередь, не мигая, смотрел на калитку. И почему-то при взгляде на его бесстрастное лицо становилось понятно: он прекрасно осведомлен, что за ней происходит.

— Похоже, он нас давно заметил! — сообщила я своим спутникам. — Но ведет себя при этом как-то подозрительно сдержанно… более того — неподвижно!

Со стороны Виро донесся горестный вздох. Видимо, он небезосновательно предполагал, что лично ему эта сдержанность обойдется очень дорого.

Так как я и без того представляла в глазах господина Теннонта всего лишь расходный материал, то беспокоиться по поводу его выражения лица в сложившихся обстоятельствах, считала излишним. Благодаря этому я чувствовала некоторое моральное превосходство над секретарем, несмотря на всю безрадостность своего положения. Хотя кое-что следовало прояснить во избежание катастрофических последствий…

— Констан, — тоном, не терпящим возражений, произнесла я, при каждом слове тыча пальцем в живот ученика. — Ты будешь молчать. Это сложно и тяжело. Но при господине Теннонте ты сейчас не произнесешь ни слова, разве что кроме "Доброго утра!". Никаких "Ой, а что с нами приключилось!.." или "Вы не поверите…". Если же ты меня не послушаешь, я вырву тебе язык, высушу его, истолку и буду применять при лечении геморройных шишек у самых мерзких старух Эсворда.

Посчитав, что этой подготовительной работы будет достаточно, я распахнула калитку и, преисполненная достоинства, прошествовала через сад к крыльцу, моля всех богов, чтобы меня не стошнило на полпути. Виро и Констан следовали за мной, донельзя серьезные и понурые. Господин Теннонт, не шелохнувшись, провожал нас пристальным взглядом, сочащимся холодной ненавистью.

— Всю ночь, поди, не спал, бедолага, — пробормотал в землю Констан. — Все нас, сердешный, высматривал…

— Непонятно, с чего он так беспокоился, — ядовито отозвалась я вполголоса. — Нас же сопровождал господин Виро!..

Наступил самый драматический момент нашего возвращения, способный вогнать в нервическую дрожь даже самых отъявленных храбрецов. Мы вошли в гостиную, а господин Теннонт весьма шустро переместился на софу среди комнаты, ибо отповедь с колченогой табуреточки, которая стояла у окна, была бы не столь величественна. Подобную внимательность к деталям нельзя было не уважать.

Констан изо всех сил молчал, изредка побулькивая от рвущихся наружу откровений; я же держалась развязно, решив, что человек (а уж тем более — маг), задумавший меня угробить, не заслуживает, чтоб я трепетала пред его грозным взором по всяким пустякам. Виро, всем видом демонстрирующий, что осознает, как бездарно провалил возложенное на него задание, утратил весь свой апломб, и теперь было ясно, что вся его былая фамильярность по отношению к Теннонту проявлялась только с позволения последнего.

— Доброе утро! А знаете, где мы… — все-таки прорвало Констана, который даже глаза зажмурил, чувствуя, что более не в силах бороться с могучей силой, искушающей его выложить все впечатления от прошедших суток.

Я тут же наступила на его босую ногу, и сладчайшим голосом осведомилась у Теннонта:

— Хорошо ли вам спалось?

Теннонт свирепо раздул ноздри, напрочь игнорируя мои попытки быть вежливой, и скрипучим голосом проповедника произнес, обращаясь к Виро:

— Я жду объяснений!

Если б лицо Виро не было лилово-фиолетового цвета, то наверняка бы покраснело. А так секретарь тоненьким фальцетом пропищал:

— Видите ли, некие непредвиденные обстоятельства…

Тут Теннонт наконец-то обратил внимание на нас с Констаном — совершенно неподходящих свидетелей для грядущего третирования своего доверенного лица — поперхнулся, довольно постно выругался и, не находя более слов, ткнул пальцем в сторону кухни. Виро покорно потрусил туда, а мы с Констаном остались в гостиной.

Тут будет уместно упомянуть, что едва мы вошли, как я отметила необычайную чистоту, царившую в доме. Нигде не было ни следа пыли, надраенные ручки мебели слепили глаз, а на столе благоухал букет, представляющий из себя исполинскую охапку цветов различных видов и сортов. И это при том, что вазы в доме Виктредиса не было отродясь! Монументальную фарфоровую конструкцию, годную на то, чтоб квасить огурцы, я видела впервые.

Можно было бы, конечно, заподозрить, что господин Теннонт, оставшись в одиночестве, решил проявить добрую сторону своей чародейской натуры и при помощи хитроумных заклинаний произвел уборку, не оставив без своего внимания ни одной мелочи. Ежели вспомнить известную сказку про Замарашку, то волшебников хлебом не корми — дай помочь по хозяйству и обустроить малознакомым девушкам личную жизнь.

Но обилие корзинок с пирогами и соленьями, которыми были уставлены все горизонтальные поверхности, подсказывало: вдовы и старые девы Болотцев (а может уже и Эсворда) вчера несли свои дары к ногам холостого столичного чиновника до глубокой ночи, попутно натирая полы и мебель, дабы умилостивить мимолетно явившееся божество, воплотившее в себе все чаянья зажиточных провинциалок, доселе не пристроивших свои руки и сердца.

— С голоду мы не умрем — это уже хорошо! — сказала я, повеселев. Мысленно, впрочем, я прибавила: "И, скорее всего, даже все это не успеем съесть", но Констан, хвала богам, мысли не читал. Как мне начинало казаться, он и слова-то не все понимал.

Затем я отобрала корзинку побольше, сунула ее ученику и велела немедленно истопить баню.

— Если я через час не попарю свои кости, то через два слягу в горячке! И ты тоже! — твердо постановила я и вытолкнула ученика через парадный вход в сад, чтоб ему не успела прийти в голову мысль ломиться через кухню.

Сама же я со всех ног помчалась наверх. Как я уже упоминала, в полу коридора была очень удобная щель, позволяющая добру быть в курсе планов зла, что доказывало существование высшей справедливости.

"Скажет или не скажет? — лихорадочно вопрошала я сама у себя. — Скорее всего, скажет — что за смысл ему умалчивать? А если умолчит… значит ли это, что он на моей стороне? Умалчивание не нарушает планов Теннонта, это не столь важная услуга, чтобы можно было по ней судить о каких-то серьезных мотивах. С другой стороны, Виро, по здравому размышлению, не должен оказывать мне вообще никаких услуг! И, следовательно, можно говорить о какой-то добровольной помощи, сочувствии, долге…" — тут меня снова накрыло волной тошноты и от измышлений пришлось отказаться в пользу спазматических сдержанных иканий, ведь надеяться на то, что болотницкие невесты, демонстрируя свое трудолюбие, доберутся с уборкой и до второго этажа, было бы слишком оптимистично.

Между тем, на кухне воцарился ад — по крайней мере, для Виро. Кендрик Теннонт был суров и беспощаден, его тон просто выжигал каленым железом остатки самоуважения в собеседнике. Даже мне стало не по себе, и я перестала надеяться на лучший исход — вряд ли кто-то сумел бы соврать человеку, задающему вопросы столь неприятным, скрипучим голосом.

— Глазам своим не верю! Где конь? Где меч? Где одежда, в конце концов?

— Коня я потерял, меч тоже… одежда по большей части утопла в болоте, — бубнил Виро.

— Как можно потерять коня?!! Это же не дамская собачка! Что вообще произошло?

— Местные жители неправильно поняли наши намерения…

— Местные жители? Крестьяне?!! Год назад мы проехали через весь Рир, охваченный мятежами и междоусобицей! И ни разу нам не доводилось идти босыми, пусть даже кругом кипели бои! Крестьяне же боялись на нас даже поднять глаза…

— Это потому, что им не представлялась такая возможность, господин Теннонт, — попытался дать отпор Виро, но выглядело это очень жалко. — В тех селах, где мы останавливались, всегда было военное присутствие. А здесь сборщиков подати не видели лет десять… Вы не поверите, что там за глушь!

— Значит, вас чуть не убили крестьяне. Мага со здоровенным слугой и вооруженного человека благородного сословия. Крестьяне! Ладно, допустим. Но какой урон вы им причинили? Сожгли чью-нибудь хату? Приставали к поселянкам?

— Да не дай бог! — вырвалось у Виро, явно вспомнившего местных поселянок, кои в бою являли собой отличную натуру для любителей писать батальные сцены времен последнего нашествия с Северных пустошей. — Там и жечь-то нечего — местные и сами на это горазды. Ну, разве что лопату украли…

— Та-а-а-ак, — протянул Теннонт. — Моего секретаря едва не повесили крестьяне за кражу лопаты. Чудно. Чувствую, эта история будет очень популярна при эзрингенском дворе, если выйдет наружу…

— Не только за кражу, — мрачно откликнулся Виро. — Скорее, за разорение могилы и осквернение трупа.

— Не хочешь ли ты сказать, что эта полоумная девица и впрямь раскопала чью-то могилу в поисках волкодлака?

— Мало того — она его нашла.

Теннонт помолчал, затем задумчиво промолвил:

— Я, кажется, начинаю понимать логику размышлений местного бургомистра. На его месте я бы тоже постарался избавиться от нее любой ценой. Люди, которые безо всякого дополнительного вознаграждения отправляются на поиски волкодлака, да еще и находят его, обязательно станут причиной какого-либо ужасного несчастья для своего города… И что же — она и действительно использовала коня?.. А кол?

— Именно так, — подтвердил секретарь. — А видели бы, как она левитировала гроб!

— Так волкодлак уничтожен?

— Боюсь, что он необратимо пострадал еще во время левитации…

— И крестьяне после этого пытались вас порешить?

— Это странная местность, доложу я вам, господин Теннонт.

На время Теннонт примолк, наверное, пытаясь втиснуть эту историю в крайне неподходящие для нее рамки собственного мировоззрения.

— Что было дальше? — наконец произнес он, смирившись.

Тут я скрестила пальцы и забормотала: "Соври-соври-соври!", прекрасно понимая, что сейчас, вполне возможно, решается не только судьба Констана. Лгущий своему господину секретарь становился для меня последней соломинкой, потенциальным слабым звеном в непонятном пока что заговоре, где моя гибель была даже не целью, а всего лишь необходимым условием. "Ну же, не заставляй меня сожалеть, что я спасла тебя от джеров!" — умоляла я его мысленно, хотя, по чести сказать, основные сожаления по этому поводу улетучились еще ночью, когда секретарь сообщил, что у него за пазухой имеется сворованная курица — я никогда не была особо требовательна.

— А дальше мы бежали и заблудились в болоте, потеряв коня. До глубокой ночи мы шли наугад, пока не очутились у реки. К счастью, слуга нашел лодку, и остаток пути мы проделали по воде…

Я, вне себя от восторга, воздела руки к небу, а потом просто повалилась на пол, мало что соображая. Знаете, общие приключения — еще не залог дружбы, пусть даже они очень неприятны и опасны. Более того — даже лицезрение друг друга в исподнем посреди болота еще не означает взаимной симпатии, как бы того не хотелось господам сочинителям. А вот общая ложь… Общая тайна! О, да, теперь, когда секретарь выполнил мою просьбу промолчать, он вряд ли сумеет отказаться, когда я попрошу его немного разговориться.

А затем со двора донеслись певучие басовитые курлыканья с явными призывными интонациями, и я поняла, что болотницкие дамы с удвоенными силами приступили к штурму вожделенной цели, посчитав восход солнца сигналом к действию. Выглянув в окно, я убедилась в верности своих предположений — через сад, залитый искристыми утренними лучами света, шествовала нескончаемая процессия дам, наряженных в свои лучшие платья. Они торжественно несли к дому поместного чародея жертвы и дары, которые и не снились какому-нибудь богу плодородия и достатка. Я видела, как плывут к нашему крыльцу печеные гуси, поросята, горы марципанов, засахаренные фрукты и фигурные пряники, заботливо уложенные в корзины или же возлежавшие на лучших блюдах, безжалостно отлученных от парадных сервизов. Визит вежливости, который подразумевался под этой гастрономической вакханалией, грозил выйти за рамки разумного, но разве это когда-нибудь останавливало людей, которые считали, что находятся на полпути к исполнению своего самого заветного желания?.. Я была уверена, что пробудь господин Теннонт в Эсворде еще неделю, и без пары-тройки жестоких убийств особо искусных поварих дело не обойдется.

Не знаю, понимал ли полностью лжечиновник причины, по которым милейшие женщины ни свет, ни заря прибыли пожелать ему доброго утра и случайно захватили с собой "кое-какую ерунду со стола", или искренне считал, что гостеприимство в данной местности не имеет пределов, но воспользоваться ситуацией он был явно не против. Я не удивлялась этому, ибо знала, что тщеславие чародеев не имело пределов, и даже обожание непритязательных провинциалок, которых Теннонт, несомненно, в душе презирал, проливалось бальзамом на его душу, так что устоять перед искушением он не смог. До меня донеслись велеречивые благодарности, которыми он осыпал своих наивных и простосердечных поклонниц, следующие несколько минут его хором убеждали в ответ, что подобные добрососедские обычаи — сущий пустяк, который не стоит внимания, и подобным образом испокон веков здесь встречали любых гостей, даже не имевших чести состоять на королевской службе.

Поняв, что ближайшую пару часов господину Теннонту будет не до меня, как бы он не тщился, я с чистой совестью отправилась в свою комнату. Там я взяла чистую одежду (еще более истрепанную, чем та, что была безвозвратно погублена во время скитаний по болоту), полотенце, и спустилась в сад через окно, благо это было не таким уж сложным делом.

С кухни за моими передвижениями наблюдал Виро, являя собой образец бдительности и подозрительности после полученной головомойки. Но я и не надеялась, что его отношение ко мне изменится столь быстро — надо было дать ему время осознать, что убивать меня будет слегка несправедливо. И, наверное, исхитриться еще раз как-нибудь его спасти. Например, посоветовать воспользоваться баней, чтоб не слечь с жесточайшей простудой после постоянных ныряний то в болото, то в реку.

Я помахала ему полотенцем и ткнула пальцем в сторону бани, которая виднелась сквозь ветви деревьев и огородные заросли. Секретарь вдруг засуетился, потупился и спрятался за занавеску. Я сообразила, как он мог истолковать мои жесты, и мысленно себя выругала, потому что с необходимостью его спасать в обозримом будущем я, может, и смирилась, но вот совращать не намеревалась ни в коем случае. "Черт возьми, какая сложная же это штука — дружба с демоном!" — с сожалением подумала я, но потом подумала, что и с обычными мужчинами все не так просто, а, значит, жаловаться не стоило.

К вечеру стало ясно, что даже баня ситуацию не исправила, как ни надеялась я на то, что духовитый пар изничтожит зарождающуюся хворь, замешанную на болотной гнили и студеной речной водице. Все равно и я, и ученик с секретарем основательно расклеились. Теперь мы являли собой триединое божество простудных заболеваний: у меня непрерывно текло из носу, Констан кашлял и чихал, да так мощно, что я старалась держаться исключительно за его спиной, а Виро напрочь потерял голос. Так как обозленный на нас господин Теннонт демонстративно оккупировал гостиную, где нежился в лучах любви и обожания, в перерывах между светскими разговорами позволяя дамам себя кормить и поить, нам пришлось удовольствоваться кухней, где мы и сидели, укутавшись в лоскутные одеяла по самые уши.

Известно, что в магии есть много парадоксов, официальных и неофициальных. Так, например самый известный гласил: "Чем талантливее маг, тем реже он пользуется магией", самый популярный при выборе темы для бесполезно-показательной диссертации — "Чем чаще используется энергия артефакта, тем больше становятся ее запасы", что до сих пор никем не было объяснено, и, следовательно, открывало широчайшие просторы для всяческого славословия. Ну а к нам в данный момент имел отношение один из самых безыскусных: "Магия может помочь при любой хвори, кроме простуды и приступов икоты". Именно поэтому я сейчас не готовила какую-нибудь вонючую микстуру из тритоньих лапок и не чертила пентаграмму, а, завернувшись в одеяло, пила чай с медом и парила ноги в бадейке с горячей водой, в полном соответствии заветам бабушки Бланки.

Виро с Констаном в точности повторяли мои действия, разве что секретарю вместо бадейки досталась керамическая миска из лаборатории с ритуальными символами (я посчитала, что демону они точно не навредят), а Констану — та самая ваза, что утром поразила меня своими габаритами. В гостиной для нее уже не нашлось места. Господин Теннонт мог собой гордиться.

Так как из нас троих никто не мог поддерживать разговор по причине насморка, чихания и потери голоса соответственно, то пришлось играть в карты. Для азарта, вместо ставок использовали содержимое трех корзин, наугад сворованных из гостиной. Я ставила пирожки с капустой и грибами, Виро — жареных карасиков, а Констан — всяческие сладости в форме сердечек и голубков. Секретарь отчаянно мухлевал, потому что его поразительный аппетит и сейчас нисколечко не пострадал, ученик постоянно чихал, вскоре заплевав всю колоду, а я толком не знала правил ни одной карточной игры, но, в общем, все складывалось мирно. К тому же я подозревала, что, несмотря на пару-тройку взаимных спасений, дружески беседовать у нас бы все равно пока не получилось.

Часы готовились пробить восемь раз, за окном начали сгущаться вечерние сумерки, и бороться со сном становилось все сложнее. Я сладострастно предвкушала, как заберусь сейчас под одеяло, запихнув себе в ноздри дольки чеснока, и совершенно забыла про то, что жизнь далеко не так справедлива, как хотелось бы. Иными словами, не стоило и надеяться, что больного, уставшего человека оставят в покое хотя бы на несколько часов.

Первым тревожным звонком стала тишина, внезапно воцарившаяся в гостиной. Хотя дамский щебет, доносившийся из-за плотно прикрытых дверей, уже изрядно надоел, но никакой благоприятной причины для того, чтобы все гостьи внезапно умолкли, я изыскать не могла, поэтому отложила карты и замерла, прислушиваясь. То же самое сделали и мои партнеры по игре. Что-то мне подсказывало: выражение обреченного ужаса на их лицах было зеркальным отражением моего. "Ну вот и все. Отдохнули!" — озарило нас общее ужасное предчувствие, вряд ли понятное кому-то, кроме больных, покрытых синяками и ссадинами, не выспавшихся людей, чьи чаяния отправиться в мягкую постель только что накрылись медным тазом. В гостиной готовилась разразиться какая-то буря, и только боги знали, с какой стороны ее принесло на ночь глядя.

Сердце отсчитало три удара в полной тишине, я высморкалась слабеющей рукой и жалобно посмотрела в потолок. Но умоляюще простонать: "Только бы обошлось!!!" я уже не успела — все надежды на то, что все гостьи разом исчерпали темы для светской беседы, погибли. Злобный рев, в котором не угадывалось ничего человеческого, кроме отдельных междометий, не имеющих, впрочем, отношения к культурной лексике, заставил дрогнуть стены, чашки с чаем на столе, да и Виро с Констаном дружно подпрыгнули на своих стульях. Вразнобой завизжали женщины, попытался разразиться проклятиями Теннонт, но громогласное рычание вновь без труда заглушило эту слабую попытку сопротивления.

— Хрррыхх? — Виро вытаращил слезящиеся глаза и вопросительно ткнул пальцем в сторону гостиной, а Констан и вовсе не сумел подобрать нужных слов.

— Не имею не малейшего понятия! — отозвалась я и принялась вытирать ноги, готовясь воплощать в жизнь самый универсальный план действий всех времен и народов. А именно — бежать куда глаза глядят, оставив выяснение ситуации на потом.

— Хрррппсссффф ффхххр!!! — Виро вскочил на ноги и едва не грохнулся оземь, потому что миска, в которой он отпаривал свои нижние конечности, коварно скользнула под стол.

— К черту! — огрызнулась я, натягивая ботинки, окончательно покоробившиеся после просушки у очага. — Господину Теннонту ваша помощь вряд ли нужна. Там с ним добрый десяток женщин, готовых пожертвовать руками, ногами и прочими съедобными частями тела, лишь бы только оказать ему услугу! Даже если там злобствует выводок взбесившихся ехидн, то пока они пробьются через этот живой щит…

Упоминание мною ехидн привело к тому, что Констан также принялся совать ноги в башмаки, а Виро схватился за голову, прохрипев очередную неразбериху и с отчаянием глядя на дверь, отделявшую нас от ужаса, воцарившегося в гостиной.

— Да нет, это я образно… у нас ехидны вроде бы не водятся, — попыталась я его успокоить, хотя вряд ли это было возможно. Шум, состоявший из женского визга, рычания и воплей господина Теннонта достиг своего апогея, так что я едва могла его перекричать. С другой стороны, это значило, что живых в гостиной явно больше, чем мертвых, что не могло не радовать.

Я уже открывала дверь, ведущую во двор, когда рычание резко смолкло, впрочем, до последнего вибрирующего звука сохраняя редкую злобность, затем раздался звук глухого удара, снова повлекшего за собой хор женского визга, и на этом ужасное действо завершилось. Я в сомнении остановилась, занеся ногу над порогом и вывернув голову, чтобы не пропустить тот момент, когда следует бежать сломя голову.

Констан торопливо шнуровал свои ботинки. Виро стоял в своей исходящей паром миске, как статуя какого-нибудь первооткрывателя на постаменте, явно разрываясь между двумя необходимостями — не спускать с меня глаз и не оставлять своего господина в беде. В данный момент они представлялись совершенно несовместимыми, так как я намеревалась держаться от бед Теннонта на максимально значительном расстоянии. Бог знает, что бы предпринял верный слуга своего господина, если бы я не остановилась в дверях, сама не понимая отчего.

— Хпрр?.. — наконец недоумевающе поинтересовался секретарь у меня.

— Черт его знает, — честно ответила я и вернулась к столу. Узнавать, что же случилось в гостиной, как-то не хотелось, но и бегство в одеяле уже не представлялось самым разумным вариантом поведения.

— Ну, госпожа Глимминс, это вообще ни в какие ворота! — в бешенстве проорал взъерошенный Кендрик Теннонт, врываясь в кухню. За его спиной слышался шорох платьев и невнятное испуганное кудахтанье — дамы поспешно засобирались по домам, припомнив, что оставили на произвол судьбы детей, престарелых родителей и домашнюю скотину.

Как я ни вытягивала шею, вглядываясь в дверной проем, безжизненных тел на полу в гостиной замечено не было, равно как и брызг крови на стенах. Можно было перевести дух.

Глава 26,

из которой станвится ясно, что Каррен все же способна испытывать чувство вины, Констан — чувство ответственности, а Виро попросту оказывается в безвыходном положении

— …и уж чтобы мне — МНЕ! — угрожал какой-то заросший бородой по брови мужлан!.. — разорялся господин Теннонт, уязвленный в самоё средоточие своей родовитой души. — Я повидал многое в своей жизни, и, смею надеяться, на основании этого могу считать себя человеком, не пасующим перед опасностью. Но когда в дом при свидетелях врывается какой-то дикарь и несет всяческую околесицу, невзирая на то, что ему сразу же было сообщено, что он имеет дело с человеком благородного происхождения!..

Я краем уха слушала этот монолог уязвленного самолюбия, но основное мое внимание было направлено на вилы, торчащие в стене гостиной как память о недавно бушевавшем здесь бедствии. Зубья их вошли в древесину по меньшей мере на десять сантиметров, что прямо свидетельствовало: человек, метнувший их, находился в крайне дурном расположении духа, что не могло объясняться простым капризом или легким недомоганием. Нет, речь шла о субъекте, столкнувшемся с какой-то воистину неразрешимой проблемой, а раз в итоге вилы торчали в стене дома поместного чародея, то можно было предположить, что проблема эта как-то связана с сферой деятельности данного чародея, как бы ему (то есть — мне) не было тошно от этой мысли.

— Вы не расслышали, кем представился этот человек? — довольно бесцеремонно перебила я бесконечный поток возмущений Теннонта.

Теннонт захлебнулся очередной гневной фразой и взвопил:

— Да разве подобное отребье понимает хоть что-то в правилах хорошего тона? Нет, он просто ревел здесь, как раненый медведь, а затем швырнул ЭТО в стену и ушел, пообещав, что в следующий свой визит обязательно убьет поместного мага.

— Ну, это еще ни о чем не говорит, — несколько разочарованно пробормотала я. — Желание убить поместного мага не является особой приметой в наших краях. И ЭТО, кстати, именуется вилами.

— Я знаю, как именуются вилы! — Теннонт окончательно вышел из себя, что было весьма позорно как для чиновника, так и для мага. — Этот бородатый монстр сообщил, что отобрал их у какого-то крестьянина, чей сенокос, к несчастью, находился на его пути.

— На пути откуда? — уцепилась я за последнюю фразу.

— Из города, от бургомистра, как я понял из этого рева, — Теннонт понемногу успокаивался, а я, наоборот, начинала тревожиться все больше.

— Это был посланник от бургомистра? — озадачилась я. — Может вы смогли разобрать еще что-нибудь?

Теннонт нехотя наморщил чело, всем своим видом демонстрируя, насколько неуместны мои расспросы, и насколько далеко простирается его благородство, если я еще всерьез надеюсь получить какие-то ответы.

— Он упоминал мельницу, — наконец процедил он, словно делая мне великое одолжение. — Мол, на какой-то мельнице нет спасу от покойников.

Этого хватило, чтоб в моем мозгу из разрозненных частей этой истории — вил в стене, бургомистра, бородатого мужика и мельницы — сложилась разгадка. Заросший монстр, имеющий желание и возможность швыряться вилами в стены после визита к бургомистру, да еще и поминающий покойников у мельницы… Конечно же, это был бедолага мельник! Пусть его роль в этой истории и была эпизодической, но не стоило умалять ее трагизма! Человек, который несколько месяцев кряду выуживал жертв вампира в своей запруде, и к тому же был напоследок жестоко оскорблен отсутствием очередного покойника в момент, когда тот был необходим как никогда… Приходилось признать — если уж он появился в доме поместного мага в подобном настроении, то, стало быть, у него были на то веские причины. К сожалению.

— Что?!! — теперь контроль над собой утратила я. — Мельник снова нашел мертвеца?!!

— Да нет, — в голосе господина Теннонта появилась неуверенность, свойственная людям, которые сами не верят, что их уста произносят подобную чушь. — Он жаловался, что его уже не первую ночь одолевает какой-то призрак.

…Итак, еще полчаса расспросов прояснили ситуацию окончательно, хотя открывшиеся обстоятельства дела способны были свести с ума кого угодно. Господин Теннонт, к примеру, так и не смог смириться с тем, что жалобы мельника имели под собой основания, а вот мне пришлось в них поверить. Более того — похоже, именно я и была во всем виновата.

Стало быть, дело было так.

Бедняга мельник ужасно расстроился, когда не сумел продемонстрировать бургомистру очередного покойника, ведь он был совершенно уверен в успехе. Но делать было нечего, и, поразмыслив, он пришел к философскому выводу, что в такой ситуации нужно смотреть шире на сложившиеся обстоятельства. Это для благородных людей доказательство своей правоты важнее, нежели практическая польза, а для честных тружеников сгодится и тихая, спокойная жизнь безо всяких покойников, пусть даже те и являются самым весомым аргументом в их пользу в каком-либо споре. Конечно, мельник, будучи человеком неглупым, не спешил верить в то, что багор можно, наконец, отнести в сарай, но рассчитывал передохнуть хотя бы до следующего полнолуния.

Каково же было его разочарование, когда следующей ночью, мучаясь привычной бессонницей, он выглянул из окна и увидел на берегу пруда в предрассветных сумерках некий белый силуэт. То был определенно не очередной мертвец — фигура в белом двигалась, издавала какие-то печальные зовущие звуки и простирала руки в сторону воды, отчего мельник немедленно проникся к ней еще большим отвращением, нежели к жертвам вампира, которые, по крайней мере, вели себя тихо.

Неизвестно, что в нем говорило в ту минуту сильнее — страх или же возмущение, но понаблюдав еще несколько минут за передвижениями неизвестного явления, он с проклятиями принялся швырять в сторону призрака все, что попадалось под руку. Впрочем, какой-либо реакции от привидения он так и не дождался — быть может, потому, что от окна до берега расстояние было порядочное, так что даже богатырские силы мельника не позволяли поразить призрак цветочным горшком как следует. Затем, осенив беспокойный дух всяческими религиозными знамениями, мельник захлопнул ставни, и пообещал себе рано или поздно сжечь дом поместного чародея, из-за которого заварилась вся эта каша. Он был уверен — это душа одной из жертв вампира вернулась на то место, где было найдено тело ее обладателя. А так как мельник лучше всех помнил, сколько именно тел вытащил из воды за последние месяцы, то ему было несложно предположить, что со временем его мельница будет кишеть призраками, как рынок — бродячими собаками. И, если они все будут так заунывно всхлипывать всю ночь напролет, о спокойном сне придется забыть, равно как и о перспективе жениться на дочке богатого торговца зерном, на которую мельник положил глаз еще полгода назад.

Но какая девица согласится жить бок о бок с кучей беспрерывно нудящих духов? Даже необходимость сталкиваться с покойниками раз в месяц привела к тому, что свадьбу отложили на неопределенный срок, а уж привидения, появляющиеся каждую ночь… Нет, то, несомненно, был крах приземленных, но весьма страстных мечтаний мельника.

Всю следующую ночь он не спал, надеясь, что дух не явится. Это свидетельствовало бы о том, что призрак — явление временное или, хотя бы, периодическое, что могло бы несколько примирить мельника с этим соседством. Но нет — едва только ночное небо начало сереть, мельник вновь услышал горестные всхлипы, гулко разносящиеся над водой. Более того — немного погодя дух начал что-то петь, окончательно похоронив всякие надежды мельника о женитьбе, ведь на унылые рулады привидения с готовностью откликнулись все собаки Болотцев, так что спать в таких условиях не смог бы и звонарь, а люди этой профессии, как известно, чаще всего глухи точно пробка.

После третьей бессонной ночи в компании призрака, мельник не выдержал и отправился к бургомистру. Поместного мага он ненавидел уже давно и считал того виновным во всех своих бедах еще со времен второго покойника. Именно жертвы вампира теперь служили мельнику временными вехами, что доказывало, как близко к сердцу он принимал происходящее.

Бургомистр, еще более измотанный, чем мельник, вторые сутки кряду проверял и сжигал бумаги, мирно копившиеся доселе в сундуках и шкафах ратуши. Княжеский чиновник, обосновавшийся под боком, был весомой причиной для того, чтобы сжечь и само здание ратуши от греха подальше, но так как господин Кендрик Теннонт заверял, что прибыл по важному делу, не имеющему отношения к проверке деятельности бургомистра, последний надеялся, что сможет обезопасить себя малой кровью — всего лишь подделав большую часть документации. Писцы, забыв о сне и еде, строчили новые и новые отчеты, датированные задним числом, но все равно в каждом из них паникующий бургомистр находил поводы для грядущего ареста, все полнее осознавая, какое же несоразмерное количество грешков числится за его душой. В общем, ему было не до привидений, терзавших мельника, ведь в мире существуют явления и пострашнее хнычущих призраков, которые могут лишить сна, но никак не головы. Ни за какие коврижки бургомистр не хотел лишний раз напоминать чиновнику о своей скромной персоне, а так как проживал чиновник в доме поместного мага, то и требования мельника наказать нерадивого чародея встретили категорический отказ.

Мельнику было невдомек, что положение бургомистра было куда более щекотливым, нежели у него самого, поэтому, как натура прямая и непосредственная, он разъярился. Бургомистр вызвал стражу, и мельника спустили с лестницы, наказав не появляться у дверей ратуши в ближайшую неделю.

Вот тут-то бедолагу и обуяла лютая злоба, которая недолго искала, на кого бы обрушиться. Сея на своем пути разрушения и хаос, мельник ринулся к дому чародея, попутно сокрушая заборы, телеги и скамейки. Пронесшись разрушительным ураганом по Болотцам, он принес немало ущерба огородам, пиная ногами кочаны капусты и продираясь через помидорные кусты. К несчастью одного из местных жителей, за огородами простирался сенокос, где оный житель мирно складывал сено в копну, не подозревая, что его вид может вызвать у кого-либо припадок бешенства. Но, увы, мельник уже не помнил себя от злости, поэтому крестьянин отправился в ближайшую канаву, а его вилы теперь торчали в стене гостиной чародея.

— И что же он сказал на прощание? — с тоской спросила я у Теннонта.

— Сказал, что если и сегодня привидение придет скулить к мельнице, то плевать он хотел на бургомистра и законы, — с презрением ответствовал Теннонт. — Как я понял, этот мерзавец угрожал поджечь ваш дом.

— Он не угрожал, — мрачно заметила я. — Он обещал. Это большая разница.

— Возмутительно! — сказал Теннонт и удалился в спальню, не собираясь принимать во внимание, что мельник — человек серьезный и обязательный.

— Фррхххетттсс евффф хррр! — поддержал мнение своего хозяина Виро, преданно косясь ему вслед.

— Что значит — "не существует"?! — не согласилась с ним я. — Призраки еще как существуют!

Констан, сообразив, что есть повод в очередной раз блеснуть своими познаниями, принялся рассказывать Виро о случаях явления духов жителям Эсворда. Виро протестующе хрипел, но Констан, в отличие от меня, не улавливал сути этих булькающе-свистящих звуков, поэтому, как не старался секретарь, ему все равно пришлось выслушать известную историю про то, как не выдержав укоров призрака бродячего проповедника, у кладбища повесились сразу три могильщика лет семь назад.

Я же эту байку слышала много раз, поэтому тихонько прошмыгнула в кабинет Виктредиса, где чародейские книги на столе тихо покрывались слоем пушистой пыли. Мне надо было убедиться в правильности одного своего предположения.

Книг, посвященных призракам и духам, в библиотеке поместного чародея было куда меньше, чем "Вампирологий" и "Севооборотов". Я с трудом откопала четыре тонкие брошюрки и два более-менее приличных фолианта, в которых тема явления призраков была продуманно объединена с сонником.

Бегло пролистав их, я отметила, что авторы изданий тридцатилетней и более давности утверждают, что призраки существуют. Авторы посвежее с таким же пылом доказывали, что привидений нет, из чего я сделала вывод, что около тридцати лет назад какой-нибудь влиятельный маг получил очередную научную степень за монографию, темой которой являлось отрицание духов как таковых, и пока этот неизвестный маг здравствует, данное утверждение вряд ли кто-то возьмется оспаривать официально, пусть даже привидения начнут среди бела дня выть на городских площадях.

Чтобы удовлетворить мое любопытство, впрочем, хватило и того, что нашлось.

Итак, как я и предполагала, участь призрака ждала тех несчастных, что были насильственно умерщвлены с крайней жестокостью или тех, кто был предан неосвященной земле без соблюдения религиозных норм, что, в общем-то, нередко сочеталось, ведь жестокому убийце вряд ли было до того, чтобы приглашать священника для погребения своей жертвы. Описывались также случаи, когда призраками после смерти становились скряги, которые не могли расстаться со своими сбережениями, нераскаявшиеся преступники и несчастные влюбленные — в общем, люди с маниакальными склонностями.

Но я-то точно знала, кто является мельнику ночами. Недаром ведь эти визиты начались аккурат после того, как одного покойника, насильственно умерщвленного випероморфом, кое-кто затащил в ближайший неосвященный лесок и закопал там, даже не помолившись над его могилой.

Надо сказать, я хоть и была довольно черствым человеком, но вину за свои проступки я чувствовала куда чаще, нежели мне хотелось бы. Вот и сейчас от мысли, что мельник ничуть не ошибся, когда искал виноватого в своей беде, мне стало крайне неуютно, и на душе словно кошки острыми коготками заскребли. Разрушена мечта о семейном счастье одного человека, душа другого не может упокоиться, терзая себя и окружающих… нет, я не могла делать вид, что совершенно не при чем.

Признаваться в своем злодеянии, конечно, я не собиралась, но исправить последствия считала необходимым, если это не подразумевало еще больших неприятностей, конечно же. Привидение вряд ли было столь же зловредно, как волкодлак, иначе не преминуло был напакостить мельнику как-нибудь посерьезнее, а стало быть, угроза, исходящая от него, лежала, скорее, в области моральных страданий, нежели физических. Мне же, как записной лгунье и воровке, вдобавок еще и каждую секунду помнящей, что жить мне осталось до Солнцестояния, сложно было представить, будто какой-то дух сможет меня удивить.

С этой мыслью я воинственно высморкалась, чувствуя, как крепнет моя решимость отказаться от спокойного сна и этой ночью.

— Констан! Собирайся, мы идем совершать еще одно благое деяние! — прокричала я из кабинета, распихивая книги обратно по полкам.

Констан и Виро чинно и неподвижно сидели на диване в гостиной, с совершенно одинаковым (и отнюдь не доброжелательным) выражением лица глядя на меня. Совсем не это я ожидала увидеть после того, как приказала ученику собираться!.. Понемногу я начала привыкать к тому, что мне теперь есть кем помыкать.

— Ты что, оглох? — напустилась я на своего ученика, все еще укутанного в одеяло подобно гордому горцу. — Говорю тебе — благое деяние на носу, собирайся!

— Э-э-эхммм, а насколько оно благое? — подозрительно осведомился Констан, косясь на окно, за которым уже было совсем темно. Я без труда поняла, что он имел в виду следующее: "Стоит ли ради подобной благости куда-то идти на ночь глядя, и не попытаются ли нас снова повесить благодарные свидетели сего деяния?"

— Фхххх чшшс? — ехидно дополнил Виро его вопрос, и не надо было даже расшифровывать его шипение, чтоб понять, как именно он относится к моим намерениям.

Ах вот значит как… Подвиги, стало быть, осточертели герою на втором-то дне геройствования, а соглядатаю уже не в радость шпионить, едва только на горизонте замаячила простуда. Быстро же вы сдались, господа. Ну, ничего, сейчас я покажу вам, что такое ответственность и порядочность, которые позволяют человеку доводить до конца не только те дела, что связаны со славой и пожиранием пирожков!.. Конечно, легко совершать подвиги только тогда, когда сам этого хочешь. Да ни один бой с драконом, в который рвется полоумный рыцарь, жаждущий славы и почета, не стоит ежедневного труда скромного работяги, который безвестно выполняет свой долг. Тут я почувстовала гордость, окончательно помутившую мой рассудок.

— Значит, я пойду одна! — с превосходством сообщила я, и отправилась на кухню искать фонарь.

Спустя пару минут виноватое сопение дало мне знать, что Констан стоит за моей спиной и в любую секунду может меня обчихать с ног до головы.

— Слабоволен и недостойно ленив, — покаянно промолвил он, подозрительно шморгая. — Достоин лишь презрения и позора, коими не покрыл свое имя до меня ни один ученик чародея… Единственно чем могу искупить свою вину — так это готовностью служить приманкою для любого чудища, супротив которого вы будете, госпожа Глимминс, бороться по велению своей беспримерно храброй души, пусть даже и смогу пригодиться в таком разе всего лишь единожды…

Я, прослушав вполуха эту трогательную речь, сунула ему в руки фонарь и сообщила, что ему выпала честь идти первым и освещать дорогу. А когда ученик встревожился и сбавил ход, посчитав это моим согласием на его добровольную жертву во искупление греха малодушия, то пояснила, что просто не хочу стать жертвой его богатырского чиха.

Ведь и впрямь, очень неприятно, когда твоей радушно предложенной самоотверженностью кто-то решает воспользоваться вопреки всем правилам хорошего тона.

Не успели мы толком собраться, как в кухню бочком просочился Виро, уже нацепивший на голову модный столичный тюрбан, который немного прикрывал его изрядно расквашенную физиономию, но вместе с тем выглядел совершенно нелепо и гарантировал пристальное внимание любого встречного. Уж не знаю, доложил ли он о нашем походе Теннонту, отправившемуся почивать, но спускать с меня глаз он явно не собирался.

Я критично осмотрела секретаря и со вздохом пошла за старой шляпой Виктредиса. В ней Виро стал издалека похож на выпускника семинарии или гробовщика среднего достатка, который изрядно повеселился накануне в кабаке, но это все равно было куда лучше, чем тюрбан. Столичная мода не переставала меня удивлять своей несообразностью, равно как и столичные жители. Вместе со шляпой я принесла и наскоро размешанную микстуру.

— Прополощите, как следует, горло, — сказала я Виро, вручая ему бутылочку. — Только не сплевывайте под яблони, а то в следующем году яблоки вряд ли уродят. И не надо этих "фхххррр!". Я понимаю ваше сипение только потому, что в Академии два лектора с кафедры магической философии шепелявили, а один — заикался. Прочих же людей ваш способ общения вкупе с внешним видом будет тревожить, мягко выражаясь. А я не хочу, чтобы в городе сплетничали, будто поместный маг вырастил в колбе неполноценного гомункулуса…

— Хшшшффссса!.. — возмутился Виро.

— …или даже воскресил несвежего покойника, — отрезала я, не желая препираться.

И мы отправились совершать новое доброе дело. Первым шел Констан, второй — я, а секретарь замыкал шествие. Впечатление несколько портило то, что путь наш вначале пролегал через огород мимо баньки и нужника, а не меж скалистых гор и пропастей со зловещими названиями, но разве это принижает суть доброго дела?.. Тьма сгущалась вокруг нас так же зловеще, как и в заброшенных руинах островерхих горных замков, теплое свечение фонаря трепетало от порывов ветра, создавая причудливую игру теней в ветвях деревьев. Где-то неподалеку уныло ухал филин, звенели цикады, а рощица, в которую мы вошли, тревожно шумела листвой, напоминая, что тьма — лучшее прибежище всякой нечисти, до поры, до времени прячущейся от робкого огонька, который освещал нам тропинку.

— А куда мы идем? — спросил Констан, перед этим вдоволь начихавшись так, что даже филин смолк, признав свое поражение.

— В тот лесок, что рядом с мельницей.

— А что там в леске?

— В леске мы будем избавлять мельника от привидения, которое не дает ему покоя.

— Привидения?!! — неприятно поразился Констан, резко остановившись на месте. Видимо, его кроткий и наивный ум не успел связать воедино все события сегодняшнего вечера.

— Ну а как же, — добрым голосом произнесла я, хорошо помня о его вялой попытке бунта, за которую его следовало примерно наказать. — Бедный мельник не первый день страдает от столь жуткого зрелища, которое не каждый маг — а тем более ученик! — сможет выносить. Наш долг — помочь ему, какие бы кошмары преисподней не разверзлись бы перед нашими глазами, грозя выжечь их адским пламенем…

Ученик что-то булькнул, закашлялся и неуверенно тронулся с места. Я похвалила себя за красноречивость, но перегибать палку не стала.

Виро, на ходу полощущий горло и злобно проклинающий микстуру (которая, признаюсь, была продуманно-ужасна на вкус), довольно отчетливо пробормотал, обращаясь то ли к кустам, то ли к высшим силам:

— Напрашивается вопрос — почему кошмары преисподней собираются разверзаться именно в этом непримечательном леске, и кто сообщил вам об этом удивительном событии, госпожа Глимминс?.. И честно говоря, меня терзают весьма дурные подозрения… и предчувствия…

"Угораздило же… — грустно подумала я. — У него не только аппетит, но и интуиция развита будь здоров…"

Глава 27,

в которой упоминаются возмутительные явления, имевшие место в Эсворде не столь давно, и ведутся неприятные честные разговоры

Через полчаса после довольно неприятных блужданий по колючим и густым кустам, я обнаружила искомый холмик на небольшой полянке. Именно здесь покоилась жертва воротищенского кровососа и моей беспринципности.

— Констан, — сказала я со вздохом, свидетельствующим о том, что хоть я и намеревалась совершить хороший поступок, но радости от этого не испытывала. — Ты запомнил это место?

— Ага, — настороженно отозвался ученик, также заметно павший духом, как это свойственно людям, мало понимающим суть происходящего вокруг.

— Так вот. Со всех ног мчись в Эсворд, найди там какого-нибудь годного священнослужителя и приволоки сюда, как бы он не сопротивлялся. Подними его из постели и скажи, что речь идет о спасении бессмертной души — или что у них там считается важным поводом, чтоб выбраться из кровати среди ночи?.. Пусть возьмет с собой святую воду и все, что ему нужно для погребения по правилам. Что они там, на кладбищах делают, чтоб земля стала освященной, как положено? Чадят вокруг благовониями, брызгают водой, распевают псалмы?..

Констан растерянно заморгал, потом спросил:

— А какого именно священника надобно притащить, госпожа Каррен? Канонической веры или братской? Есть еще отец Сибальд, который нониаст…

Я мученически застонала про себя, потому что понятия не имела, чем нониасты отличаются от канонистов, и, следовательно, как все несведущие в какой-либо сфере люди, предполагала, что эти различия могут оказаться весьма принципиальными, пусть даже и необъяснимыми.

Одним богам было ведомо, чьи молитвы более угодны их слуху и приносят упокоение душам усопших — на мнение людей полагаться не стоило. Я-то, как человек, не придающий особого значения религии, считала, что люди, при жизни наплевательски относящиеся ко всем этим храмовым премудростям подобно мне самой, вряд ли после смерти изменят свое мнение настолько, чтоб демонстративно и беспардонно выражать свое недовольство неосвященной землей, в которой им довелось очутиться. А, следовательно, наш призрак при жизни был достаточно набожен и ревностен в вопросах веры. Надо было это учесть.

— Та-а-а-ак, — протянула я, силясь собраться с мыслями. — А кто отпевал неопознанных жертв вампира, которых хоронили на эсвордском кладбище?

Констан задумался, поскреб свободной рукой макушку и сказал, что вроде бы все по очереди — и нониаст, и канонист, и представитель неведомой братской веры. Видимо, к этому важному делу городские власти приспосабливали того из них, кто придумал самую неудачную отговорку. А так как являться к мельнице в виде плаксивого духа надумал только один-единственный господин изо всех, кого прибило к берегу в данной местности, то, стало быть, прочих условия погребения вполне устроили, невзирая на разногласия между канонистами и нониастами.

Я удовлетворенно хмыкнула, потому что давно подозревала: это все формальности и только души редких зануд могут тревожить живых из-за того, что над их могилой кто-то не побрызгал водой, а уж тем более — сохраняют желание и после смерти разбираться, какая манера складывания пальцев более правильна при осенении могилы соответствующими знамениями. Потом я припомнила еще кое-что, отчего стразу же перестала хмуриться и воспряла духом.

— А который из эсвордских священнослужителей молод, черноволос и нос у него уточкой? — спросила я у всеведущего Констана.

— Это отец Этварт, канонист, — без запинки ответил ученик, после чего я довольно ухмыльнулась и сказала Констану, чтоб волок сюда именно отца Этварта, предварительно пояснив тому, что помощь требуется поместному магу. Ученик торопливо скрылся в кустах, выказав похвальное рвение.

…Мой выбор и довольство обуславливались тем, что упомянутый господин должен был проявить сговорчивость в подобном деле куда быстрее прочих, так как неоднократно посещал магистра Виктредиса по весьма щекотливой причине. Подобная беда была редкостью даже по меркам развращенной столицы, а уж для провинциального городка и вовсе была из ряда вон выходящей.

Отца Этварта все прошлое лето донимал суккуб.

…Это была печальная история — куда печальнее, чем у мельника, хотя бы потому, что последнему призрак просто надоедал, а суккуб еще и компрометировал свою жертву, не говоря уж о том, как он физически выматывал отца Этварта, не отличающегося особым здоровьем. Чем руководствовался развратный дух в выборе жертвы, для меня оставалось неясным, потому что с моей точки зрения молодой священнослужитель был тощ, бледен, излишне женоподобен, и, к тому же, на его лице застыло выражение многозначительной грусти, навевающее мысли о неких хронических желудочных хворях.

Не знаю, как в других краях, а у нас право на проведение экзорцизма было давно отвоевано у магов храмами, ведь являлось делом весьма прибыльным. Это давало возможность Виктредису поступить в согласии со своими внутренними устремлениями, а именно — объявить смятенному священнослужителю, что изгнание суккуба — не чародейское дело, и, следовательно, заниматься им поместный маг не намерен. Однако отец Этварт категорически отказывался обращаться за помощью к своим собратьям, небезосновательно полагая, что им будет куда проще изгнать из своих рядов нечестивого священника, нежели возиться с нечестивым духом. Поскольку выражение грусти на его лице во время этого пояснения сменилось выражением некой одухотворенной жертвенности с оттенком самодовольства, то я сделала вывод: суккуб вредительствовал отнюдь не по собственному почину, что собратья отца Этварта должны были сообразить куда быстрее меня.

Столкнулись два замечательных по силе характера: непоколебимое равнодушие Виктредиса вкупе с его ленью противостояли страху отца Этварта перед грядущим позором, который был подкреплен чувством вины и способностью к многочасовым проповедям. И, несмотря на молодость священника, занудству Виктредиса был нанесен серьезный удар. Поместный маг вручил отцу Этварту целую корзину различных успокоительных и снотворных снадобий, с которыми тот и отбыл. Надо отдать должное Виктредису — тот отличался вполне здравым скептицизмом и не верил, что суккуб отца Этварта существует где-либо, кроме как в пылком воображении молодого человека, слишком поспешно связавшего себя узами обета безбрачия.

Но на следующей неделе отец Этварт вернулся, еще более исхудавший и бледный, что объяснялось побочным действием снадобий, употребленных им в несоразмерных дозах. Его суккуб не сдавался, проявляя все большую развратность и соблазнительность, говоря о которых священник явственно вздрагивал и не находил места рукам.

И тут Виктредис вновь проявил похвальное здравомыслие, склонившись к мысли, что отец Этварт попросту свихнулся. В ход пошли сильнодействующие микстуры, применение которых впоследствии стало поводом для знаменитого Эсвордского Чуда. Слава о нем обошла весь восточный Эпфельредд, впрочем, не отличаясь продолжительностью. Как утверждали очевидцы, во время воскресной проповеди молодой священник вдруг заговорил ангельским голосом и весьма метафорично предсказал надвигающуюся кровопролитную войну. Впрочем, изложение отца Этварта своих видений было несколько путанным, поэтому некоторые до сих пор считали, что священник говорил об эпидемии чумы или нашествии саранчи; также была версия, что предсказание касалось неожиданного возвышения князя Йорика Эпфельреддского над прочими властителями или, по меньшей мере, рождения наследника в княжеском дому. Из столицы, куда дошли слухи о новоявленном провидце, прибыли высшие чины с целью прояснить ситуацию. Но поскольку отец Этварт ничего не помнил о своих откровениях и не говорил ангельским голосом (злополучной микстуры хватило ровно на одно применение), Эсвордское Чудо власти решили считать незначительным, и звезда прорицателя закатилась, к его же облегчению.

В конце концов Виктредис сдался. После очередного визита изможденного отца Этварта, он долго сидел в гостиной, глядя в никуда. Потом, пробормотав: "К дьяволу! Лучше уж суккуб, чем еще раз это все слушать!", надел плащ и ушел, несмотря на то, что наступило время ужина, к чему Виктредис относился очень щепетильно.

Вернулся он поутру, в дурном расположении духа. Покрасневшие глаза и встрепанный вид чародея свидетельствовали о том, что ночь выдалась тяжелая, а беспорядок в одежде — что суккуб без боя не сдался.

Так как отец Этварт больше не приходил, пришлось признать: поместный чародей все-таки на что-то годился. Хотя, зная Виктредиса, можно было предположить, что ему не понадобилось даже проводить обряд экзорцизма. Он, должно быть, просто побеседовал с суккубом в своей обычной манере, вдобавок пообещав, что будет приходить каждую ночь, после чего дух разврата решил более в Эсворд не возвращаться, дабы не усугублять этот неприятный для любого существа опыт.

Времени с той поры прошло немало, и я успела позабыть имя злополучного святого отца, тем более что о Чуде знала лишь по обрывкам рыночных сплетен, слышанных краем уха. Теперь же эта история давала мне право надеяться на безоговорочное сотрудничество со стороны отца Этварта, ибо что, как не наличие компрометирующих сведений, лучше всего способствует проявлению в людях таких добрых качеств, как сговорчивость и бескорыстность?..

— Какого лешего вы не взяли второй фонарь? — прервал мои размышления недовольный голос Виро. — Вы же знали, что отправите своего ученика за священником! Теперь мы будем сидеть в полной темноте, и обсуждать, по обыкновению, всех плотоядных чудищ, которые водятся в вашей мерзкой местности, чтоб угадывать природу шорохов в кустах было интереснее!

Я полезла в сумку, где на всякий случай валялось несколько лучинок. С тех пор, как я приступила к выполнению обязанностей поместного чародея, у меня уже успели выработаться некоторые привычки — в том числе и запасаться впрок источниками света, потому что большая часть геройствований почему-то упорно приходилась на темное время суток.

Погода, на счастье, была тихой — лишь время от времени шумели кроны деревьев. Однако лучинка тут же погасла, и нам все равно пришлось собирать сухие ветки, чтоб развести убогий костерок. Констан должен был вернуться по моим расчетам часа через два, поэтому я умостилась у огня поудобнее. Виро, подумав, присоединился ко мне, поворчав немного, что сидение на сырой земле едва ли не опаснее для здоровья, чем сражение с чудовищем средних размеров, ибо, по его наблюдениям, люди, пострадавшие от нападения монстров встречаются куда реже, нежели те, что мучаются хроническим недержанием по причине простуды.

Казалось бы, что еще нужно уставшему, больному человеку? Сиди у огня, грей ноги, да сморкайся в рукав. Но по беспокойному взгляду, который Виро то и дело переводил с меня на могилу, я понимала, что без неприятного разговора дело не обойдется. Не нужно было даже вспоминать семинары по логике, которые я старательно прогуливала в свое время, чтобы догадаться о нехитрой цепочке умозаключений, сложившейся у секретаря: если кто-то знает о могилке в лесу, неведомой прочим, то с большой долей вероятности можно утверждать — этот кто-то ее и выкопал. А если кто-то не поленился копать ее, вместо того, чтоб привлечь, как полагается, к этому делу муниципальные службы, то руководствовался он самыми что ни на есть противозаконными соображениями. Тут недалеко и до полной уверенности в том, что я укокошила какого-то беднягу в силу порочности своей натуры и закопала на полянке.

Я жадно следила за выражением лица Виро, пытаясь понять, к какому же выводу он пришел. А ну, как уверится в том, что я безжалостно убивала местных жителей, выдавая себя за упыря, да вдобавок еще и поместного мага уморила?.. Сейчас вот непременно решит, что рядом с нами покоится таинственно исчезнувший Виктредис, который пал жертвой моих коварных устремлений. Я бы, например, так и подумала.

Внезапно Виро поднял голову и посмотрел мне в глаза, застав меня врасплох. Взгляд у него был серьезный, что странно контрастировало с его забавной физиономией.

Я не мнила себя знатоком душ человеческих, но кое-что о людях знала. Так не смотрят, когда сомневаются в ком-то. Так смотрят, когда сомневаются в себе. Мы дружно отвели глаза и хором высморкались.

И, странное дело — я вдруг совершенно нелепо разволновалась, как будто действительно искала его расположения.

Вот же черт! Похоже, мне начинал нравиться этот вредный, прожорливый демон в человеческом обличье! Слабость моей изменчивой натуры вторично возникала на пути к возможному спасению — вначале я пожалела Констана, который меня безмерно раздражал на протяжении всего нашего недолгого знакомства, а теперь вот поняла, что ничего не смогу поделать со вторым своим спутником, пусть даже мне и представится возможность как-нибудь от него избавиться.

Тут я пала духом окончательно. Должно быть, простуда лишила меня тяги к выживанию.

— Господин Виро, — промолвила я после значительной паузы, ознаменовавшей мои тщетные попытки придумать какое-то толковое начало для беседы, отвертеться от которой не представлялось возможным. — Благодарю вас за то, что выполнили мою просьбу.

— Поразмыслив, я решил, что тем самым я не ущемлю интересы господина Теннонта, — напряженно произнес Виро, глядя в землю.

Мы помолчали. Ну а что можно было сказать, если все укладывалось в одну избитую фразу: "Я знаю, что ты знаешь"?.. Когда я просила секретаря сохранить в тайне подробности наших похождений, то дала ясно понять, что догадываюсь о планах Теннонта, а уж это-то ущемляло планы последнего до неприличия. Так что Виро сейчас явно лгал безо всякой надежды на то, что его вранье останется незамеченным. Должно быть, он испытывал те же неприятные ощущения по поводу своей глупости, что и я, но ничего поделать с этим не мог. Я тоже ему нравилась! В это было невозможно поверить, но другого объяснения не было.

Ситуация сложилась престранная: обычно люди напропалую врут, когда признаются во взаимной симпатии и теплых чувствах, обуявших их после непродолжительного знакомства. Мы же не могли даже мысленно признаться себе, что вполне дружелюбно друг к другу относимся. Эта нехитрая истина была совершенно нелепа, с какой стороны не посмотри, но отрицать ее было поздно.

Наконец, Виро решился. Он вздохнул, поднял измученный взгляд на меня и спросил с тоской:

— Ну почему?..

— Констан тут совершенно не при чем, — быстро ответила я, с облегчением перестав размышлять над неудобными вопросами. — Он бестолочь, дубина и я подчас его просто убить готова, но я вовсе не хочу, чтобы ваш Теннонт угробил дуралея вместо меня. Это нечестно.

— Какого дьявола, в таком случае, вы не извещаете Лигу? Если не этот остолоп пропадет — то вы.

Я покачала головой, грустно улыбаясь и удивляясь про себя, как же, в самом деле, умудрилась так влипнуть.

— Я не могу. Итог будет столь же плачевен для меня. Помощи мне просить не у кого.

— Та-а-а-ак… — протянул Виро, нахмурившись. — Может, поясните?

— Нет. Это к вашему делу отношения не имеет.

Опять молчание, взгляды в никуда. Вздох.

— Я не дам вам сбежать, госпожа Глимминс. Простите. При всей моей вам благодарности, я не могу нарушить волю господина Теннонта. Он никогда мне этого не простит.

Ну, кто бы сомневался. Чтоб превозмочь такую преданность Виро своему господину, было мало того, что я добровольно и глупо рискнула собственной жизнью ради его спасения. Мне стало горько. В очередной раз мне напомнили о том, что моя судьба сама по себе никому не важна, а мои чувства — никому не интересны. Ради меня никто бы не пожертвовал даже толикой своих интересов. Я не могла рассчитывать даже на такую роскошь, как признательность. Совершенно никчемный и бесполезный человек из тех, кто служит безымянным фоном для куда более важных людей, покорно следуя их воле. Должно быть, Виро попросту забудет мое имя спустя пару месяцев после моей гибели.

— Что ж… — я пожала плечами, пытаясь скрыть впечатление, которое произвели на меня его слова. — Посмотрим, что из этого выйдет. Остались целые сутки, да к тому же у нас под боком привидение. Авось что-то изменится хотя бы к худшему. Но хотя бы на пару вопросов ответите, господин секретарь?

— Смотря какие вопросы, — осторожно ответил Виро.

— Ответы на которые позволят мне уйти в мир иной с чистой совестью, — ехидно ответила я, впрочем, нимало не соврав. — Например, меня интересует следующее: то, что вы затеваете, нанесет ущерб городу? Будет потоп, смерч, воронка на месте городской площади? Откроется портал, из которого низвергнутся Силы Тьмы, которые истопчут все окрестные грядки и загадят колодцы?..

Виро уныло хохотнул. Видно было, что разговор его тяготит, но он так же храбрится, как и я, пряча свои настоящие чувства за насмешливостью. Смею надеяться, у меня получалось лучше.

— Насчет этого можете не беспокоиться — кроме вас ни одна живая душа не пострадает. Напротив, возможен ряд положительных явлений: повышение энергетического фона, сопутствующее ему сокращение всяческой нежити в округе и, наконец, многажды возросшая известность этого захолустья.

— Радость-то какая, — мрачно откликнулась я. — Должно быть, у нас в семье это наследственное — добровольно помирать во имя блага общества. Не скажу, что пример покойного батюшки меня когда-либо вдохновлял, но, видимо, мы имеем дело с высшим предназначением и нездоровой наследственностью, которые сочетаются самым паскудным образом. Теперь поведайте мне, уважаемый, что за дрянь вы сюда притащили, и каким образом она меня убьет?

Секретарь заерзал. Моя тактика героя, идущего на смерть с открытым забралом, работала на славу. Уже можно было рассчитывать, на то, что угрызения совести после моей смерти будут мучить его некоторое время. Я мысленно поздравила себя с достижением столь блестящего результата. На душе было все так же горько.

— Это старинный артефакт, на который наложено одно хитрое заклятие. Оно одновременно простое, как мычание, но, вместе с тем, крайне действенное. Тот, кто его снимет, сразу же погибнет. Многие чародеи пытались придумать, как его обхитрить, но все теории оставались теориями, потому что проверять их никто не решался. Наш вариант действий самый банальный и топорный, но против простоты действует только простота. Ну и, конечно же, этот артефакт мы украли самым подлым образом, как и полагается.

Я похвалила себя за догадливость, так как это было мне ясно с самого начала. Виро продолжал:

— Мы надеялись разобраться с этим в Эзрингене, но нас едва не перехватили у самой границы. Дома у нас уже был подходящий маг на роль пушечного мяса, конечно. Досадно, но пришлось срочно менять планы. Мы никак не успевали к Солнцестоянию, а именно в ночь Солнцестояния високосного года злопакостное заклятие можно снять. Нам ничего другого не оставалось, как искать жертву в какой-нибудь глуши, куда новости доходят нескоро.

Тут он закашлялся, а потом через силу добавил извиняющимся тоном:

— Мне, правда, очень жаль. По-моему, вас испепелит. Да.

Я подняла голову и уставилась в небо, где мерцали необычайно яркие звезды. Стоило ли получать ответы на еще какие-нибудь вопросы?..

Подумать только! У меня был шанс умереть от чахотки в женском монастыре, замерзнуть насмерть в трущобах Изгарда, медленно зачахнуть в подземельях Армарики и бессчетное количество раз очутиться в петле. Теперь же мой жизненный путь грозил завершиться испепелением! Мелькнула мысль, что даже если мне удастся избегнуть этой опасности неведомым способом, то следующая меня не порадует вовсе, так как пределов жизненной несправедливости не предвиделось, а вот тенденция к ухудшению просматривалась четко.

— Что за артефакт? — безразлично спросила я.

— Он очень… э-э-э… разносторонний, — ответил Виро, и я поняла, что больше подробностей вызнать мне не удастся, да и смысла особого в этом уже не видела. В самом-то деле — какая разница, что именно тебя испепелит? Даже если в этот чертов амулет встроены музыкальная шкатулка и перегонный куб, вряд ли это отразится на моей судьбе в положительном отношении. Впрочем, определение "разносторонний" прозрачно намекало на то, что я не ошибусь, если предположу крайнюю пакостность, непредсказуемость и практическую бесполезность данного предмета.

От отвращения я сморщила нос, и Виро пожал плечами, словно соглашаясь с ходом моих размышлений, а затем, после некоторой внутренней борьбы, отразившейся на его физиономии, вопросительно произнес, косясь на могилу:

— А-а-а-а?..

Я немного поразмышляла, что бы такое соврать — человеку, которого испепелят через денек-другой, можно не стесняться своих фантазий, а правда все равно была слишком неправдоподобной и длинной. Очень хотелось сказать, что там закопан Виктредис, который меня бесстыдно домогался, но я пересилила себя и сказала:

— Я просто зрю на три метра вглубь. Дар такой. В основном, полезен при устроении колодцев и погребов, но на крайний случай годится и с могилами.

— Удобно. Клады можно еще искать и трюфеля, — сказал Виро голосом человека, который ни на секунду не поверил в подобную чушь. — Хотите пирожок с капустой?..

Глава 28,

из которой можно будет узнать кое-что о ритуалах и тайнах душ человеческих

— Да благословят вас Силы Небесные! — с ненавистью приветствовал нас отец Этварт, ничуть не изменившийся с тех унылых и мирных времен своей жизни, которые я описывала ранее. Он был все так же бледен и тощ, разве что волосы стал зачесывать каким-то хитрым способом, при котором они намертво стояли дыбом, удлиняя его подозрительно нежное и гладкое лицо. Было заметно, что на прическу отец Этварт тратил немало времени и усилий, равно как и на умащение кожных покровов всяческими притираниями. В свете отблесков костра он выглядел весьма драматично, невзирая на скучное черное облачение с педантично застегнутыми до самого горла пуговичками, и более всего походил на героя новомодных стихов про вечных скитальцев, обуреваемых духом сомненья и отрицанья.

Должно быть, большую часть его прихожанок составляли молодые дамы со склонностью к некоторой мечтательности, под вкусы которых он предупредительно подстраивался.

— Доброй ночи, господин Этварт, — сказала я, с кряхтением поднимаясь.

Величать его "отцом" я не могла по многим причинам. Во-первых, Этварт был моим ровесником. Во-вторых, он был настолько хлипким, что я вполне могла бы его поколотить, а я с детства считала это важным условием при определении степени уважения к ровеснику. В-третьих, я первый раз услышала сегодня о канонистах. Ну и в-четвертых, чародеи испокон веков считали священнослужителей конкурентами, к которым нужно относиться с презрением, лишь слегка завуалированным любезностью, и в этом я была с ними согласна, несмотря на все остальные мои принципиальные разногласия с чародейским сословием.

Виро при появлении священника также поспешно вскочил на ноги и довольно витиевато представился, пока я отряхивала одежду. При этом, вопреки всем правилам вежества, он пятился при каждом слове и в результате влез задом в колючий репейный куст. Запоздало я сообразила, что вряд ли компания священнослужителя приятна демонам при любых сопутствующих обстоятельствах. Однако, секретарь не торопился источать зловонный дым и биться в корчах, так что, по-видимому, ситуация не относилась к разряду критичных.

— А где же мессир Виктредис? — настороженно спросил Этварт, едва только Виро закончил перечислять свои неожиданно многочисленные имена, и, чертыхаясь, принялся выдергивать из себя репьи.

— О, срочные дела вынудили его отбыть на некоторое время, — я взмахнула руками в разные стороны, демонстрируя насколько неопределенно сейчас местонахождение магистра. Виро сразу же покосился на могилу, видимо, все-таки склонившись к мысли, что поместный маг с моей помощью обрел свое последнее пристанище именно там по неизвестной, но веской причине.

Затем, уловив в выражении лица отца Этварта признаки некой склочности, грозящей обернуться многословным скандалом и отказом содействовать, я торопливо прибавила:

— Но он часто рассказывал мне о вас! Просто удивительный случай, достойный монографии или хотя бы статьи… Позвольте представиться — Каррен Глимминс, помощник магистра Виктредиса, по странному совпадению, все еще не определившийся с выбором темы для научной работы. Желаю поступить в аспирантуру Изгардской магической Академии, знаете ли, и подумываю, не обратиться ли к вашей истории, вне всякого сомнения, ценной для широких научных кругов…

Этварт по-старушечьи поджал губы, смерил меня ненавидящим взглядом, прекрасно поняв, что его шантажируют и кротко сообщил:

— Я захватил с собой все необходимое, руководствуясь пояснениями вашего слуги. Но мне хотелось бы кое-что уточнить…

На горбу у Констана и в самом деле были навьючены какие-то торбы, размеры которых заставили меня приуныть. Что бы это было, но только извлечение содержимого должно было занять половину ночи.

Священнослужитель, состроив самую доброжелательную и мерзкую физиономию, тем временем продолжал:

— …а именно, мне хотелось бы знать, каким образом стало известно про сие захоронение… весьма свежее захоронение в весьма уединенной местности, осмелюсь заметить…

— О-о-о, отбросим ложную скромность, — встрял в разговор Виро, с ухмылкой, свидетельствующей о том, что его вредная сущность с легкостью подавляет все хорошие задатки при каждом удобном случае. — Госпожа Глимминс может и не стала бы похваляться перед посторонними своим даром, но я, волей случая узнавший про столь уникальный талант, не могу не поделиться с вами, святой отец. Она зрит сквозь прах земной — я правильно употребил сие определение, простите? — на глубину до трех метров, что и позволило ей обнаружить столь возмутительное явление, как покойник в неосвященной земле.

Я поперхнулась, так как не намеревалась озвучивать этот бред повторно, но деваться было некуда.

— Ох, госпожа Каррен! — сочувственно воскликнул Констан. — Тяжко же вам приходится! Тут уж поневоле отречешься от счастья мирского… Это ж шагу не ступишь, чтоб не узнать, сколько мерзости человеческой от глаз людских сокрыто в землице! Тут брат братца родного за наследство порешил, ядом нутро ему выжегши и за овином закопавши; там девица, убоявшись сраму и молвы людской, младенчика задушила-то полотенцем и за околицей схоронила. А дальше злодеи-душегубы, эвон, купеческий караван вырезали подчистую, на части изрубили, да и закопали у дороги… Идешь и чуешь — вот тело белое, молодецкое, вот ноженьки, вот рученьки, а вона и буйна головушка…

Отец Этварт с возрастающей тревогой слушал моего ученика, который вдохновенно излагал свое видение того, что творится под землей, все больше входя в раж и обильно украшая свой рассказ весьма продуманными кровавыми подробностями. Выходило, что и яму под нужник следовало копать с превеликой осторожностью, ибо земля кишит покойниками, как матрас на постоялом дворе — клопами.

— Ваш слуга, госпожа Глимминс, преисполнен самых отвратительных фантазий, которые отравляют жизнь и ему самому, и невольным слушателям, — вкрадчиво прошептал мне на ухо Виро. — Я все жду, когда он сам себя до беспамятства запугает. Если вам не жаль его — и тут я вас понимаю, — то посмотрите на священника. Зря вы не хотите, чтобы господин Теннонт узнал о столь выдающемся таланте в сфере магии, который уступает разве что дару вызывать у слушателей рвотные спазмы…

— У него просто слишком живое воображение, — так же шепотом отозвалась я, пока что не находя в себе сил прервать Констана. — Это все народные песни — вы же слышали, о чем тут поют? Нельзя умерщвлять человека за то, что у него было несчастливое детство…

Первым терпение кончилось у отца Этварта — я уже успела свыкнуться с особенностями своего ученика, а Виро увлеченно ковырял какой-то палочкой у себя в ухе, должно быть, пытаясь его как-то повредить, чтобы уберечь себя от дальнейших откровений Констана. Священнику же подобное количество душегубов встречалось разве что в тех главах Священного Писания, где описывались адские кострища, да и то вряд ли там расписывалось в подробностях, как именно убийцы измывались над своими жертвами, прежде чем угодить в котлы с кипящим маслом. Поэтому когда речь зашла об нечестивых трактирщиках, подсыпающих постояльцам отраву в еду, а потом предсказуемо закапывающих пятнистые тела на подворье, то отец Этварт фальцетом выкрикнул:

— Помолимся же о душах усопших! — и торопливо забормотал что-то нараспев. Констан замер с открытым ртом, но прервать молитву не мог даже он.

Отец Этварт был не совсем дурак и либо выбрал молитву подлиннее, либо прочитал ее раз пять подряд, так что вдохновение начало покидать ученика, а дальше в игру вступил Виро, уже кое-чему научившийся.

— Мне всегда так хотелось посмотреть, как освящают могилы! — выкрикнул он, едва только святой отец умолк.

— Не будем же терять ни минуты! — поспешно согласился отец Этварт, и мы приступили к делу.

Не прошло и пяти минут, как я заподозрила, что канонисты, к моему огорчению, лидируют среди всех остальных конфессий по количеству ритуальных предметов, необходимых для освящения земли. В торбе таились какие-то подсвечники, кувшинчики, кадильницы, невыносимо смердящие благовония, книги, метелки разного размера, некая чаша, обильно изукрашенная всяческими узорами и даже три небольших флага, на которых мелким шрифтом было что-то написано.

Все это было установлено отцом Этвартом в композицию, сути которой я не уловила, но чаша была по центру, а флаги по краям. Затем ситуация ухудшилась. Оказалось, что чашу нужно до краев наполнить водой. Констан потащил ее к реке, сопровождаемый моими встревоженными напутствиями не попадаться на глаза мельнику.

Когда он вернулся, оказалось, что в чашу вместе с водой угодила проворная лягушка, которую мы с проклятиями ловили по очереди. Виро держал фонарь, стараясь держаться подальше от брызг. Наконец, поймав лягушку и выбросив ее в кусты, я торжественно придвинула ее к святому отцу, но тут оказалось, что у канонистов лягушка считается крайне греховным животным и воду надобно сменить.

Я никогда не была сильна в теологических диспутах, но загнанный в угол человек способный на многое, а времени, как и гарантий, что в следующий раз Констан не зачерпнет целое жабье семейство, не было. Спустя несколько минут в результате моей прочувствованной речи, отец Этварт признал, что лягушка могла хулительно упоминаться в Писании в значении аллегории, а, следовательно, воду можно оставить и непременно обсудить новый взгляд на лягушек с прихожанами во время следующей же проповеди.

Далее возникла проблема, не связанная с реабилитацией земноводных в глазах канонистов. Отец Этварт объявил, что кто-то должен постоянно распевать псалмы вполголоса, пока священнослужитель будет совершать необходимую процедуру.

— Читаю весьма прескверно, — покаянно промолвил Констан, когда я устремила на него взор с надеждой. — Букву "фы" постоянно путаю с "шы", а длинные словеса и вовсе по слогам одолеваю… Однако ж, про себя воспринимаю письмена прытко, но чтобы вслух произносить, да еще и нараспев…

— Ладно, тогда я буду петь, — недовольно буркнула я, но со стороны отца Этварта донеслось возмущенное клокотание:

— Женщина не может петь псалмы где-либо, кроме как у себя в дому, в одиночестве, и то, предварительно постившись в течение двух недель!

Я укрепилась в своем презрении к канонической вере, но делать было нечего.

— Значит, псалмы будет петь господин секретарь! — я ткнула книгу Виро, который так резво отпрыгнул от нее, будто она была раскаленной.

— Я не могу, — сдавленно произнес он и звонко чихнул.

— Это вам так кажется, — мстительно сказала я, про себя решив, что столь бестолковая вера и ее атрибуты не могут всерьез навредить даже самому плюгавенькому демону.

Виро панически завертел головой, словно пытаясь найти еще какую-нибудь кандидатуру на роль певца, но быстро понял, что не стоит навлекать на себя вполне оправданные подозрения и покорно взял книгу. Едва он прикоснулся к ней, как снова расчихался, точно ему перечницу под нос сунули. Выходило, что какая-то сила в канонической вере все же таилась.

Мне доверили чадить вокруг могилы благовониями, Констан носил за Этвартом чашу, в которую тот периодически окунал метелки и разбрызгивал воду повсюду. Чуть поодаль Виро, которого враз одолели чесотка, чихание и икота, заунывно гудел что-то невразумительное. Периодически он останавливался и высовывал язык, пытаясь что-то на нем рассмотреть. Я заподозрила, что от чтения подобных текстов у демона там выскочил волдырь. Мне было его жаль, но куда деваться?..

Когда отец Этварт в последний раз махнул метелкой, секретарь имел плачевный вид. Даже в свете фонаря было видно, что его физиономия помимо ссадин и синяков теперь обильно изукрашена сыпью самого отвратительного вида и разнообразной расцветки — от розоватой до пурпурной с фиолетовым ореолом. У него опухли веки, глаза слезились, из носу тоже непрерывно текло, вдобавок он еще и чесался, как бродячий пес.

— Это простуда, — торопливо сказала я отцу Этварту, который в замешательстве глядел на печальные изменения во внешности Виро, усугубляющиеся с каждой минутой.

— Лучшее средство от простуды — это освященное лампадное масло, — откликнулся Этварт, сочувственно подняв брови домиком, и тут же, расторопно макнув пальцы в какую-то бутылочку, начертил на лбу Виро какой-то знак. Бедный секретарь, не успевший даже отшатнуться, начал икать пуще прежнего, и посинел, как от удушья.

— Так что — это все? — разочарованно воскликнул Констан, уставившись на могилу с оскорбленным видом. — А почему дух не явился нас поблагодарить? Откуда мы теперь узнаем, что он упокоился? Может, у нас ничего не получилось?

В душе я тоже была несколько расстроена тем, что никакой реакции привидения на наши старания не последовало. Мне представлялось, оно должно подать нам хоть какой-то знак, что вот теперь-то его все устраивает и более шляться к мельнице оно не станет. Те духи, о которых я знала из книг, напоследок обязательно устраивали душещипательную сцену прощания, где обязательно присутствовали благодарность, свечение и какое-нибудь трогательное знамение, навроде расцветшей на могиле розы. Но, если вспомнить, что погибший был родом из Косых Воротищ, где все жители по моим наблюдениям отличались крайней неблагодарностью, то удивляться не приходилось.

— Дух? — сдавленно переспросил отец Этварт, уставившись на Констана, точно баран на новые ворота. — Вы упомянули духов? Хотите сказать, что эта неупокоенная душа имеет склонность являться людским глазам в какой-либо отвратительной форме?

"Нет, все же Констан — не полная бестолочь!" — довольно подумала я, а вслух сказала:

— Должно быть, мой нерасторопный слуга забыл про это упомянуть. Уж простите его за глупость…

— То есть, случалось, что здесь видели призрака? — взвопил Этварт, отскочив от могилы, как от разверзшегося входа в преисподнюю.

— И презануднейшего. Ни одной ночи не пропускал, — подтвердила я. — Э-э-э-э… С вами все в порядке?

Отец Этварт вздрогнул, перестал клониться влево и начал вертеть головой, вжав ее в плечи.

— Помилуйте, боги, — нервно забормотал он. — Но это значит… Он может и сейчас показаться… Какой он был? В саване? С цепями? Зловонный и рассыпающийся прахом при каждом шаге? Источенный червием? Скажите мне — я должен знать!!! Я должен… подготовиться!

— Но вы же его отпели, как положено, — успокаивающе промолвила я, стараясь не делать резких движений, ибо даже очередное чихание Виро могло нанести непоправимый вред, после чего мы еще долго ловили бы отца Этварта по всему лесу. — Он упокоился и больше не будет никому являться.

— А если нет? — Этварт затрясся и вытаращил глаза. — Если будет?!! Прямо сейчас будет?..

— Кдайне несвоевдеменный кдизис веды, — прохлюпал Виро, все еще не утративший своего ехидства. — Бдочидайте пядый и сесдой бсадмы, декомендую. Я бам закдадку сдедад. Иди сходиде к свясеннику какому-нибудь, сто ди…

…Очередная бессонная ночь была на исходе. Мы медленно брели гуськом меж деревьев. Первым шел Констан с фонарем, затем я, за мной — все еще нервничающий священник, и, наконец, замыкал колонну Виро, который на глазах превращался в развалину самого мерзкого вида. Пару раз он спотыкался и плюхался носом в землю, но к нему на помощь спешил с восклицаниями отец Этварт, и бедняга секретарь прытко подымался, умоляя священнослужителя не волноваться или, хотя бы, не прикасаться к нему.

Отец Этварт, несколько обиженный таким нежеланием принять помощь, сначала шествовал молча, а затем нагнал меня и с некоторым томлением спросил:

— А магистр Виктредис не говорил, когда собирается вернуться из своего странствия?

— Видите ли, — я в очередной раз вспомнила, что жить мне осталось не настолько долго, чтоб тратить время еще и на сочинение изощренного вранья. — Путешествие, в которое отправился магистр, весьма непредсказуемое и опасное. Так что одному богу — каноническому, естественно, — известно, когда поместный маг вновь вернется в Эсворд…

Унылое выражение лица Этварта стало еще более кислым.

— Ах, ну что же мне делать?.. — в отчаянии промолвил он, сплетая и расплетая свои нежные суставчатые пальцы. — Ведь только магистр знал все подробности беды, постигшей меня… К кому же мне теперь обратиться?..

Тут он уставился на меня изучающим взглядом с некоторыми проблесками лихорадочного исступления, которое мне сразу не понравилось.

— Вы говорили, что знаете мою историю? — выпалил он.

— Ну, довольно подробно, — не стала отпираться я, хотя и поняла, что мои опасения подтверждаются. — А что, вас все еще беспокоит…

— О, да! — отец Этварт пылко схватил меня за руку, отчего я подпрыгнула на месте и остановилась. — Скажите мне, как можно вернуть суккуба?!!

— Вернуть? — переспросила я, несколько сбитая с толку. — Но вы же сами слезно просили…

— О, я был глуп, отказываясь от своего счастья! — воскликнул Этварт и вцепился в свои волосы, впрочем, не настолько сильно, чтобы испортить прическу. — Верните ее! Верните! Я не могу жить без нее!

Я тоже временами умом не отличалась, но в тот момент рассудок мой был ясен, как никогда. Я не имела понятия, как вызывают суккубов, не хотела их вызывать и считала, что их не стоит вызывать ни в коем случае. Впервые за долгое время мои желания, возможности и голос разума не противоречили друг другу.

— Увы, ничем не могу вам помочь, — с наслаждением произнесла я.

Это был самый прекрасный момент за последние несколько дней. Однако, косясь на убитого горем отца Этварта, я то и дело ловила себя на мысли, что в таком положении его оставлять нельзя. Придумать, как помочь страдающему от тоски священнослужителю, я пока что не могла, но кое-какие предположения у меня оформились. Ясно было, что в подобных ситуациях клин вышибают клином. Но кто и при каких обстоятельствах смог бы затмить память о демонической соблазнительнице, в сравнении с которой меркли все прелести провинциальных простушек?..

Потихоньку светало. Очертания деревьев становились все более ясными и вскоре Констан задул фонарь, который и без того собирался вот-вот погаснуть. Мы вышли на пригорок, оставив за спиной лесок и его прелую сырость. У подножия холма, на вершине которого мы, не сговариваясь, замерли, лежала дорога, ведущая в Эсворд. Сам городок был невидим за деревьями, а вот мельницу можно было бы разглядеть, кабы не утренний туман над речной низиной, в белесой дымке которого терялась дорога.

То было прекрасное утро. В тот момент мне было совершенно ясно, что подобные рассветы стоят того, чтобы видеть их еще много лет подряд. Воздух был таким ароматным и свежим, что дышать хотелось чаще и глубже, а главное — до глубокой старости, которая мне, увы, не грозила.

Почему остановились остальные — я не знала. Может быть, Констан устал под тяжестью дребезжащего мешка, Этварт давно не выбирался на природу, а Виро собрался помирать. Но ощущение было такое, словно мы чего-то ждали.

И дождались.

Прекрасную утреннюю тишину прорезал женский визг, быстро приближающийся со стороны мельницы. В дуэте с ним выступал злобный рев, уже знакомый всем, кто сталкивался с разъяренным мельником.

— Это еще что за черто… — начала я, но не успела договорить, потому что из тумана на дороге у подножия холма появилось вопящее нечто, более всего напоминающее растрепанную девицу в ночной рубашке, а следом за ней с какой-то оглоблей в руках проследовал мельник.

— Да это никак дочка бургомистра, — брякнул Констан.

"Да-а-а-а, выходит я польстила уму местных девиц, когда думала, что в Эсворде никто не будет шляться по ночам, желая встретить вампира!" — кратко подытожила я пронесшиеся в голове умозаключения. Еще одну секунду я потратила на принятие важного решения, а затем схватила отца Этварта за шиворот и заорала ему на ухо:

— Спасайте ее, немедленно!

После чего с большим удовольствием отвесила ему смачный пинок пониже спины и с таким же удовольствием понаблюдала, как он кубарем катится с холма точно наперерез девице.

— Ну вот, теперь можно и передохнуть, — с этими словами я уселась на траву, наконец-то довольная собой.

Никто со мной не спорил.

…Наблюдать, как кто-то кого-то спасает было довольно интересно — куда интереснее, чем самому заниматься спасением. Слышно было плохо, поэтому происходящее внизу приходилось воспринимать, как пантомиму. Вот мельник замахивается своей дубиной, вот несколько помятый отец Этварт храбро заслоняет девушку, которая в страхе заламывает руки… мельник гневно тычет в нее пальцем и объясняет священнику, почему ее непременно нужно прибить… Как же я его понимаю! Все же, любую девицу, у которой ума хватает ровно на то, чтоб бродить ночами в поисках вампира, следует непременно огреть оглоблей. Но так как речь шла о дочери бургомистра, то придется поступиться принципами. Почему же я сразу не догадалась, что…

— Бдизнаков не сусесдвуед, я зе гободил! — самодовольно прогундосил секретарь.

— Гободил вы, да… — отозвалась я с досадой, но возразить по сути было нечего, так что я дала волю гневу. — Надо же! Мы потратили целую ночь впустую из-за этой дурищи! Упырь ей понадобился в кавалеры! Остальные все слишком простые и незамысловатые! Поэтому нужно ходить туда, где находят жертв вампира и распевать там заунывные песни, чтоб кровопийца оценил всю ее сложную натуру, жаждущую настоящих страстей и вышел представиться… тьфу!

Секретарь хмыкнул и покосился на торбу отца Этварта со значением, а потом выразительно перевел взгляд на самого священника, который выразительно размахивал руками перед носом мельника и что-то ему внушал пронзительным голосом.

— Ну да, именно поэтому я и отправила этого долгополого! — огрызнулась я. — Ему не хватает страстей, ей не хватает страстей… Желают, чтобы любовь непременно тайно, с мучениями, с этой, как ее… порочной романтикой — получайте!

Виро издал серию скептических звуков, на которые я хотела ответить гневной отповедью, но тут меня вдруг поддержал Констан:

— Госпожа Глимминс правильно рассуждает, хоть и по-вредному. Сами посудите, господин секретарь — нешто этой барышне упырь бы понадобился, если б ей справные парни по душе были? А тут история известная: с такими мамзелями токмо за ручку гулять, да про вечную любовь рассказывать. Чуть только руки распустил — а как не распустить, ежели тебя природа ничем не обделила? — как сразу по физиономии и схлопочешь… А наш отец Этварт известный говорун и в глазу огонь, несмотря на духовный чин. С затруднениями в отношениях с женским полом, опять же. Он ей такого понарассказывает про мучения сердечные, что и упырь не понадобится. Что может быть милее для такой барышни, как не спасение от смертельной опасности? А тут все в наличии будет — и спасательство, и таинственность, и разговоры. Так что все верно — ей не желается, ему не можется. До поры, до времени, конечно, но там уж как получится. А главное — этот… антораж, романтика…

И он с одобрением кивнул головой. Виро скривился, но неохотно пожал плечами, признавая, что в сказанном есть зерно истины. Я заподозрила, что теперь не только я в курсе истории с суккубом. Слух и у секретаря, и у ученика был куда лучше, чем я полагала.

Между тем, драма внизу постепенно шла на спад. Мельник смачно плюнул, развернулся и пошел к мельнице, волоча за собой дубину, а отец Этварт, заботливо поддерживая девицу под ручку, двинулся к городу, забыв и о своей торбе, и о нас, и, надеюсь, о суккубах.

Нет, все же история с привидением у мельницы закончилась как нельзя лучше, хоть и бестолково, сказала я себе. Хорошо, что призрака никогда не существовало. Вряд ли мы сумели бы его упокоить в компании со священником, у которого в голове творился сплошной разврат, отягощенный кризисом веры, да еще эта лягушка… почем знать, вдруг, и впрямь, боги испытывают непреодолимое отвращение к лягушкам?.. А так, вполне возможно, кто-то после сегодняшней ночи станет чуть счастливее. Хотя бы мельник, который наконец-то выспится.

Туман уже начал рассеиваться, а первые лучи солнца ласково согрели мою озябшую спину. Я вздохнула и сказала себе: "Полчаса покоя. Самая малость. Пусть остальные делают, что хотят". После этого легла на мокрую от утренней росы траву и уставилась в розовеющее небо.

Некоторое время Виро с Констаном размышляли о чем-то своем, а затем последовали моему примеру. Мы все-таки слишком устали, чтобы идти домой, где, боюсь, никого из нас не ждало ничего хорошего.

Глава 29,

в которой ведутся странные разговоры, раскрывающие новые грани характеров наших героев

— А все же странные люди — эти девицы, — задумчиво сказал Констан, которого я не видела за густой травой и рослыми одуванчиками. — Вот вроде бы и руки у них есть, и ноги, и голова — все как у всех. Но только начнешь думать, что у них и мышление так же устроено… Эту, к примеру, взять — вовсе ж полоумной надо быть! Таскаться ночью к мельнице, чтоб упыря мерзейшего увидать, да еще и прельщать его стихами! С другой стороны — ведь нашелся и ей подходящий по уму человек. Загадочная штука эта сердечная склонность…

История с дочкой бургомистра, скрывшейся от наших глаз в тумане под руку со священником, заставила меня углубиться в размышления о сложных отношениях между людьми, в которых я была хоть и не сильна, но кое-что понимала. И, судя по словам Констана, не только я сейчас думала об этом.

Однако только мыслями дело не закончилось.

Началось все с моего ученика. Ну да это и понятно — он всегда отличался болтливостью…

В ясном летнем утре всегда присутствует какое-то хитрое, мельчайшее волшебство, которое заставляет людей быть немножко честнее и серьезнее, чем обычно. Может, тому виной запах росы на траве или звенящая тишина в воздухе, но, помолчав, Констан вдруг продолжил говорить, немного нехотя, как будто его что-то вынуждало.

История Констана.

— Бывает же так, что увидишь человека одного и всю свою жизнь изменить готов. Как-то проезжала через Эсворд дама одна… из тех, что песни поют, да не похабные, а настоящие песни, где что ни строка — то целая жизнь. У нее лошадь прихворнула и она остановилась на денек-другой в местной гостинице — "Бобровой хатке", что у южной околицы. Много народу собралось ее послушать, и никто не пожалел, что ему ноги в давке оттоптали. Я там тоже был, слушал. Внимательнее всех слушал. Рассказал бы сейчас, как она пела, да нет у меня таких слов до сих пор, хоть я и поумнел немало с того времени. И так захотелось мне к ней подойти, что я даже страх забыл. Решился. Как народ разбрелся по домам, я к ней подступил и что-то сморозил про ее голос. А она даже не прогнала меня, не заругала, хотя нужно было за эдакую-то околесицу, и ласково так поблагодарила.

Тут я совсем ум последний растерял и все дни, что она в городе была, вокруг нее ошивался. Цветы ей носил, все ее поручения выполнял. А на третий день, когда она пришла лошадь подковывать в кузню, оказалось, что она меня и не помнит даже. Как на пустое место посмотрела, поздоровалась… Я ей говорю — вы что же, забыли, я ж тенью за вами третий день хожу, а она плечами пожимает, смеется так любезно. Не помнит. И даже соврать не хочет. Я-то, дурак, навыдумывал себе, что она меня с собой позовет в дорогу. Ну, знаете, чего только не придумаешь, когда тебе улыбаются ласково. А оказалось, что она и пустому месту улыбается.

Я уж давно знал, что бестолковым уродился. Еще мой дед говаривал, что мамаша растеряла свою судьбу, когда за отца моего, простака, замуж вышла. И я, значит, уже без судьбы, без проку удался. Но до того, как дама эта мне повстречалась, я как-то не печалился. Жил просто и жил. Ну а тут оказалось вдруг, что не годен я даже, чтоб она мое имя запомнила. Сотню песен наизусть знала та дама, и имен в них — что проса в мешке, а мое ей никак не давалось.

Я в последний вечер, когда она пела людям, смотрел на нее уже по-другому, без надежды всякой. И увидел, что лицо ее настоящее только тогда показывается, когда поет она о героях прошлых и нынешних. Каждая черточка светиться начинает. Вот я и понял, что одна у меня теперь мечта будет — чтоб она мое имя когда-нибудь спела. Потом отыщу ее и скажу что-то вроде: "А помните, как в Эсворде вы не могли меня упомнить?..". А даже если не отыщу — все равно. Главное, что сумею повернуть свою судьбу в правильную сторону.

И вот что за чувства у меня к ней, если разобраться? Обида, да мечта прославиться… Очень уж обидно было, когда тебя даже не видят в упор… Я вот и в ученики к вам, госпожа Глимминс, пошел только ради того, чтоб начать с чего-то. К славе путь долгий, но в кузне на него никак не ступить. А как мне себя уважать, коли не сумею мечту свою исполнить, не стану героем славным?..

Но знаете что? Вот если бы она мне повстречалась и позвала бы с собой хоть ради чего — коню гриву вычесывать или лютню эту проклятущую полировать — то поехал бы, пусть даже она никогда моего имени не запомнит во веки вечные. Вот такая та дама была… удивительная, с голосом, что золотая сеть — иначе и не скажешь.

Так что есть у меня мечта на всю жизнь благодаря ей — слава. Чтоб и в песнях, и в легендах, и в людской молве мое имя поминалось во всех краях… чтоб точно она его услыхала…

Тут Констан вздохнул с такой серьезностью, что я почла за лучшее промолчать. Разговоров таких я не жаловала, поскольку они у меня вызывали тоску и желание тут же об услышанном забыть. Ведь ясно, как белый день, что сегодня тебе это рассказывают со значением, и попробуй только не проявить понимания по части того, какой несусветной важности это откровение. Через год-другой такая вот остолопина будет нянчиться с выводком детишек и даже не вспомнит о былых страданиях. А ты тут сочувствуй, да не смей халтурить и отделываться дежурными фразами… Хорошо, что секретарь не таков, чтоб подхватить этот почин. Уж Виро-то нипочем бы не стал разводить эдакое безобра…

— Бда, зеньсины — они такие… — вдруг донеслись до меня гундосые, но вне всяких сомнений, преисполненные мечтательности звуки и я мысленно застонала, поняв, что грядущего уже не избежать. — Беняют бсю тбою зизднь и дазе не забечаюд… Бод бобнидся бне…

— Погодите, ради всех святых, господин Виро! — я уселась и лихорадочно начала копаться у себя в сумке. — Я предчувствую, что ваша история будет просто ужасна — куда ужаснее, чем у Констана, — и если при этом вы будете еще и гнусавить, то, боюсь, такая ужасность будет избыточна для меня. Выпейте вот это и высморкайтесь, ради бога, прежде чем начать свой рассказ.

Робкая надежда на то, что у меня получится подпортить лирическое настроение, овладевшее моими спутниками, не успела даже подать голос. Виро деловито побулькал настойкой (которую я захватила для себя, между прочим), прокашлялся, сосредоточенно прочистил нос, издавая звуки, сделавшие бы честь любой горской волынке, но, как ни в чем не бывало, продолжил почти нормальным голосом, не растеряв ни капли нахлынувшей из ниоткуда лиричности, от которой у меня зубы сводило.

История Виро.

— … вот помнится мне, когда я встретил Эту Женщину, то сразу понял, что должен как-то изменить свою жизнь ради Нее, даже если мы никогда с Нею больше не повстречаемся. Иначе буду всю жизнь считать себя неудачником. Счастье человеку приносит только самое лучшее и ценное, как известно. Те, кто спорят с этим — лицемеры.

Истинная красота, знаете ли, рождается только в достатке. Никогда не будет по-настоящему утонченной дама, знавшая нужду. Ее руки никогда не будут так тонки, а кожа — так нежна, если ей приходилось когда-то работать. И только характер, не знавший зла и беды, останется столь же приятным, дополнившись чувством собственного достоинства, которое не дано сохранить в бедности, что бы там не говорили. Вот вы, госпожа Глимминс, яркий тому пример. Ваш мрачный и едкий нрав несомненно сформировался под давлением внешних обстоятельств, и, как ваши руки огрубели от труда, так и душа ваша очерствела от невзгод, в чем вы, конечно, не виноваты, но, увы, никогда уже не исправитесь. Да еще вдобавок вы не относитесь к благородному сословию, что ясно видно из очертаний ваших рук, ног и носа, уж простите за откровенность.

А Эта Женщина была прекрасна во всех отношениях. Она никогда не знала зла и бед, и оттого Ее красота и добродетели, и без того выдающиеся от природы, стали совершенны и не омрачались ни одной тенью прошлых обид, горя и печалей. Когда я увидел Ее, то был поражен, ведь в то время я, честно признаться, влачил жалкое существование, порой входящее в противоречие с законодательством, хотя и носил при этом достаточно звонкую фамилию. Я был…э-э-э-э… вхож в те бальные залы, где блистала Она, и как-то раз у меня получилось станцевать с Нею пару танцев, после чего я убедился в абсолютном благородстве Ее характера, и, как бедняга Констан, потерял голову окончательно. Хотя, как можно даже мысленно сравнивать Ее и бродячую певичку… Ох, ну ладно-ладно, покорнейше прошу прощения…

В какой-то момент я сошел с ума настолько, что посмел предложить Ей руку и сердце, очутившись с Нею наедине. Ну, и, конечно же, получил отказ. Этот отказ был настолько удивленным и категоричным, что я тут же пришел в себя и понял всю свою глупость и никчемность. Как мог я рассчитывать на Ее согласие? Я был не беден, но и не богат, и уж точно не отличался влиятельностью. А на Ее внимание могли претендовать только самые достойные мужчины, способные обеспечить Ей безоблачную и счастливую жизнь, к которой она привыкла и которой заслуживала, вне всякого сомнения.

И в тот момент я сказал себе, что сделаю все для того, чтобы разбогатеть и обрести вес в обществе, неважно — каким путем. Когда судьба свела меня с господином… Теннонтом, я понял, что это хороший шанс выбиться в люди, и сделал все, чтобы попасть к нему в услужение. Потому что я должен был доказать, что достоин Ее, иначе грош мне цена. Просто хочу иметь право добиваться лучшей из множества, а не только той, что первая подвернется и больше никому не понадобится.

Обида, да… Она толкает нас на подвиги, хоть и понукает довольно жестоко.

Но опять же, как сказал наш Констан, если бы я вновь повстречал Ее, и Она поманила бы меня своим холеным пальчиком, то я бы, наверное, забыл о том, как неприятно было осознавать свою никчемность под Ее удивленным и холодным взглядом.

Так что я признаюсь в своей мечте — это деньги и власть. И дала ее мне удивительная женщина, которую я повстречал, за что я Ей всегда буду благодарен…

— Потрясающе, — прошипела я, наконец исхитрившись разжать стиснутые зубы, которыми я поскрипывала с того самого момента, когда услышала, что являюсь примером характера, безнадежно испорченного бедствиями, низким происхождением и некрасивым носом.

— Да уж, — мечтательно промолвил Виро. — Она была потрясающей.

— Потрясающей!.. — эхом откликнулся Констан.

— Эта белоснежная кожа!..

— Этот голос!

— Эта грациозность движений!

— Талант!

Я в ужасе от происходящего вокруг зажмурилась и принялась корчить рожи безмятежному небу, чтобы хоть как-то облегчить свою участь, а когда открыла глаза, то оказалось, что Виро и Констан нависли надо мной с двух сторон и выжидающе буравят меня взглядами.

— Чего?!! — поперхнулась я и заерзала на спине, пытаясь избавиться от их пристального внимания. — Нет-нет, даже не рассчитывайте, что я буду что-то вам рассказывать. Мне нечего добавить после ваших захватывающих историй, и вообще…

Тут на лицах моих спутников появилось выражение, от которого мои зубы снова заскрежетали, а из груди вырвалось злобное стенание, предвещающее капитуляцию. Это было именно то выражение, которое способно взбесить любую девушку, даже самую терпеливую и кроткую, а уж меня-то — и подавно. Иными словами на физиономиях Виро и Констана большими буквами было написано: "Да все с тобой ясно! Тебе просто не о чем рассказывать, что и не удивительно!!!".

— Ну ладно! — гаркнула я, с кряхтением усаживаясь и прикидывая, как бы рассказать им про то, о чем и вспоминать-то не хотелось.

История Каррен

— Вам, господа, по странному совпадению, встречались поразительные женщины, равных которым в мире нет, а мне встретился не менее потрясающий молодой человек, также сумевший изменить мою жизнь до неузнаваемости. Что было, то было. Правда, музыкального слуха у него не имелось, Констан, и нежностью кожных покровов он не отличался, господин Виро, так что даже не знаю, что же вам про него рассказать, чтоб вы прониклись и согласились с тем, что моя история не уступает в значительности вашим.

Должно быть, тут дело было в единстве мнений: его считали несравненным и окружающие, и он сам, так что споров по этому поводу не возникало. И уж не знаю, что это за блажь на него нашла, но из великого множества девушек, которые почли бы за величайшее счастье стать его избранницами, он выбрал почему-то меня. Судя по вашим взглядам, господа, вы не очень-то в это верите. Даю вам честное слово, что так оно и было — за мной принялся ухаживать один из самых родовитых адептов Изгардской Академии, а я эти ухаживания приняла с благосклонностью. Он был умен, красив, талантлив и так проникновенно говорил мне: "Ты удивляешь меня своей рациональностью и здравомыслием!", что я была вполне счастлива некоторое время. Приятно, знаете ли, когда тебя ценят за те качества, которыми ты и сама втайне гордишься.

В конце концов, я допустила одну серьезную ошибку, а именно — решила быть с ним честной. И когда он узнал обо мне кое-что, чего не знал никто, то тут же меня предал, посчитав себя оскорбленным, ведь, как оказалось, я была ему не ровня.

В этом месте моей истории мне следовало бы сказать, будто бы я обиделась, и твердо решила стать богатой и знаменитой, чтобы он понял свою ошибку. Обида толкает на подвиги, или как-то так?.. Вот только из-за уязвленного самолюбия этого мелкого паскудника я получила столько неприятностей, что меня волновало и по сей день волнует только одно — как бы спасти свою задницу, которая может и не отличается благородством очертаний, но мне весьма дорога.

И вот что я вам скажу насчет того, что бы было, если бы мне сейчас повстречался этот выдающийся молодой человек несомненных дарований, этот мерзопакостный гаденыш, короче говоря. Я бы взяла кочергу, положила ее в камин на угли, чтоб она раскалилась докрасна, а потом ка-а-ак воткнула бы ему в…

— Стойте-стойте, — торопливо воскликнул Виро, машинально схватившись рукой за свой зад. Я замерла с занесенной рукой, демонстрируя, по какой внушительной траектории пройдет воображаемая кочерга, прежде чем достигнет цели. — Мы поняли, что вы не испытываете к нему теплых чувств, но все же…

— А, это вы насчет мечты… — сообразила я, опуская руку и переводя дух, так как незаметно для себя вошла в раж. — Есть у меня и мечта. Бакалейная лавка с хорошим товарооборотом в небольшом городе где-то на юге, чтоб зимы были без мороза, и не нужно было запасаться дровами. Это, конечно, не слава, богатство и власть, но мне как-то больше по душе спокойная, долгая жизнь.

— А-а-а… — протестующе начал Констан, а Виро возмущенно поднял указательный палец, но я их решительно перебила:

— Да, спокойная, долгая жизнь, которая несвойственна для знаменитых, богатых, влиятельных персон. Из народных песен я помню, что самыми знаменитыми героями становятся те бедняги, смерть которых была самой продолжительной и многоэтапной. А судя по историческим примерам, наследниками самых богатых и влиятельных персон обычно становятся их отравители.

— Вы… вы… — Виро вскочил на ноги, набрал в грудь воздуха, но от возмущения смог только фыркнуть. Констан просто нахохлился и обиженно зыркал исподлобья.

— Пойдемте-ка домой, — сказала я этим неисправимым романтикам, вставая. — Господин Теннонт разволнуется. И вообще, хотела бы вам предложить вот что. Давайте сделаем вид, что ни о чем таком мы с вами не беседовали, потому что, ей-богу, я в вас разочаровалась, почтенные, должно быть из-за своей черствой души. Ты, Констан, оказался куда мечтательнее, а вы, господин секретарь, куда сентиментальнее, чем я предполагала.

— Зато вы, госпожа Глимминс, вся как на ладони, — буркнул Виро. Констан пробурчал что-то невразумительное, поднимаясь с примятой травы.

— А до того, как мы окончательно забыли обо всем сказанном, — я сурово окинула их взглядом, — я не могу не удержаться и не сказать вам, олухам, что ваши дамы — гордячки и зазнайки. И только олухи могут видеть в их капризах и высокомерии что-то удивительно хорошее, а не удивительно плохое. Если вы уж решили, что ваша жизнь никчемна и нужно ее изменить любой ценой, чтобы стать счастливыми, то это ваше право. Но если вы посчитали так из-за того, что какая-то дурында вам на это намекнула, задрав нос, то вы и вовсе дуралеи…

И я, сама себя удивив донельзя, обняла своих почти-друзей, которые от неожиданности дружно вздрогнули, но спустя мгновение тоже облапили меня изо всех сил.

Глава 30,

в которой рассказывается, как помидоры и коровы могут стать причиной необычайных бедствий, способных удивить даже отпетых злодеев

— Ждет? — безо всякой надежды на лучший исход спросила я.

Констан отлепился от забора, развел руками в унынии, и подтвердил:

— Маячит в окошке. И лицо у него мрачное… А все та табуреточка. Думал я, что надобно софу к окну подтащить, чтоб господин Теннонт седалищный нерв почем зря не истязал, но позабыл, пустая моя голова…

По мученическим глазам Виро я поняла, что тот уверен: седалищный нерв господина Теннонта отродясь не знавал таких мучений, которые сейчас выпадут на долю вновь напортачившего секретаря.

Лжечиновник, как и вчера, встретил нас в гостиной, переместившись на софу, но выглядел куда злее. Я хорошо знала, что подобные люди не переносят неожиданностей. Это напоминает им о том, что даже самые важные персоны иногда сталкиваются с непредвиденными ситуациями, после чего не могут выглядеть настолько уж важными. А один только внешний вид Виро (как и любое другое, столь же кошмарное явление) стал бы неожиданностью для кого угодно.

— И где вас носило этой ночью? — пропустив пожелание доброго утра, процедил лжечиновник, уже не пытающийся выглядеть хоть немного любезным и учтивым.

— Это моя вина, господин Теннонт! — я загородила собой Виро, который начал тянуть неуверенное "э-э-э-э", предвещающее, что его оправдания будут крайне жалкими и малоубедительными. — Я, никого не предупредив, отправилась избавлять мельника от привидения, и ваш секретарь вынужден был последовать за мной, не успев вам о том сообщить.

Теннонт смерил меня презрительным взглядом и поинтересовался, сощурив глаза:

— И что же? Избавили?

— В некотором смысле, да, — я уставилась в потолок, придумывая, как бы внушить Теннонту, что мы не зря провели эту ночь не в своих постелях. — И к тому же, мы спасли девицу, попавшую в беду. А это, безусловно, самое достойное деяние изо всех возможных, судя по эпическим сказаниям, так что ваш секретарь заслуживает хотя бы маленькой, но похвалы…

Теннонт драматически прикрыл глаза ладонью и вздохнул, как старая лошадь. Я не настолько хорошо его знала, чтобы уверенно истолковать это действие, но Виро тут же ухватил меня за локоть и прошептал на ухо:

— Уходим, уходим…

И в самом деле, это было самое время, чтобы немного поспать.

Я ухватила за локоть Констана, и мы, подобно девицам, водящим хоровод, дружно устремились в сторону лестницы на второй этаж. Секретарь, невзирая на все беды, обрушившиеся на его голову за последнее время, не преминул свободной рукой на ходу сунуть под мышку блюдо с вчерашними пирожками, так что я вздохнула с облегчением. Чувствовал себя он явно лучше, чем выглядел.

…Мне снилось, что я превращаюсь в пепел, рассыпаясь сероватыми хлопьями на холодном ветру. Постепенно исчезали кончики пальцев, затем руки и вот я уже не могу пошевелиться, чувствуя, как вот-вот рассыплется в прах мое отчаянно бьющееся сердце…

Подобные видения были вполне ожидаемы для человека со столь прискорбными жизненными обстоятельствами, поэтому я, проснувшись, утерла холодный пот со лба, пару раз глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение, и снова благополучно заснула.

Следующим гостем моих сновидений стал давешний волкодлак. Он рьяно грыз мою ногу, прерываясь только затем, чтобы злорадно похохотать. Уж не знаю, способны ли на самом деле волкодлаки смеяться, но я вновь проснулась в холодном поту. Рядом с моей кроватью, на полу переливчасто храпели Виро с Констаном, трогательно укутавшись в одно одеяло. Стало ясно, чем частично был навеян сон про смеющуюся нежить. Дуэт моих соседей по комнате звучал весьма разнообразно, так что в следующем сне мне могли послышаться и джерская музыка, и стоны призраков, и рев мельника. Я накрыла голову подушкой и вновь попыталась заснуть.

В этот раз мне привиделось, что веревка виселицы впивается мне в шею, а жители Эсворда одобрительно хлопают в ладоши, наблюдая, как я задыхаюсь и бьюсь в петле. Впрочем, спать, засунув голову под подушку, изначально было не лучшим решением. Пришлось вновь просыпаться. Отдышавшись, я с ненавистью посмотрела на подушку, потом на храпящих мерзавцев. Спустя мгновение подушка приземлилась на физиономию Констана, который, по моим наблюдениям, храпел громче. Я же попыталась завернуться в одеяло так, чтобы оно одновременно и берегло мой слух, и не мешало дышать. Получилось на диво уютно и тепло. Я с блаженной улыбкой вновь погрузилась в сон.

…Випероморф обвил мою ногу и тащил в глубины омута. Я пыталась стряхнуть его, но он не отпускал и затягивал меня все глубже и глубже. От ужаса у меня отобрало язык, и я могла лишь беззвучно открывать рот, в который вливалась холодная черная вода, пахнущая тиной…

— Госпожа Глимминс! — сурово сказал випероморф, повернувшись ко мне мордой. — Прекратите брыкаться и просыпайтесь!

Тут-то и оказалось, что за ногу, высунувшуюся из-под одеяла, меня дергает господин Теннонт и на лице у него застыло еще более неприятное выражение, нежели у випероморфа из моего сна. Я пожалела, что проснулась.

— Что случилось? — сипло спросила я, едва не прибавив: "Я что, проспала время испепеления?"

— К вам очередной жалобщик! — сердито ответил Теннонт. — Избавьте меня от его общества поскорее. Я как раз декламировал стихи дамам, и этот вынужденный перерыв весьма огорчил моих слушательниц. Кто бы мог подумать, что в этой глуши столько людей ценят и понимают искусство декламации!..

— Гм, — сказала я, не решаясь что-либо говорить далее, ведь меня так и подзуживало выложить все, что я думаю и про декламаторов, и про их ценителей, и про визитеров. Теннонт в ответ хмыкнул еще более саркастично, намекая на то, что не мне с ним соревноваться в искусстве многозначительного хмыкания, после чего удалился.

Виро и Констан продолжали дрыхнуть, я же, шатаясь и зевая, побрела к комоду, на дверце которого висела порядком замызганная тога. Чистые рубахи у меня закончились, равно как и целые штаны, а приличия все же следовало соблюдать, так что без хламиды было не обойтись. В зеркале, которое до этого скрывалось за складками тоги, отразилось ужасное нечто, заставившее меня отшатнуться, издав богохульное восклицание. Синяки под глазами от недосыпа удачно сочетались с настоящими синяками и ссадинами, покрасневший от насморка нос пересекала опухшая царапина, и все это было обрамлено сбившимися в колтуны лохмами. При взгляде на гребень мне внезапно подумалось, что близкая смерть — не худшая участь.

К счастью, у тоги был капюшон, поэтому я натянула его едва ли не до подбородка, нашарила домашние шлепанцы и побрела в гостиную узнавать, какое же еще бедствие свалилось на мою нечесаную голову. Виро бдительно приподнял голову, проводил меня остекленевшим взглядом, и захрапел еще до того, как улегся обратно.

…Проситель расположился на скамейке, чуть поодаль от дам, прилежно внимающих Теннонту, который увлеченно рокотал что-то о несчастной судьбе изгнанника в Северных Пустошах. Получалось у него и в самом деле неплохо, по крайней мере, дядька — усатый тощий крестьянин неопределенного возраста — сидел ровно, как отличник в приходской школе и даже дышал вполсилы, явно впечатленный историей, а заподозрить его в неискренности, в отличие от остальных, повода не было.

Я, стараясь не нарушать торжественности обстановки, прошаркала к нему, дотронулась до плеча и сделала пригласительный жест, указывая в сторону кабинета. Дядька вздрогнул от неожиданности, поднял на меня глаза, и внезапно побелел, издав булькающий звук. Я сообразила, как выглядело мое появление в глазах этого тонко чувствующего человека после того, как тот несколько минут слушал выразительное описание пристанища демонов, но не придумала ничего лучшего, кроме как похлопать его по плечу еще раз, стараясь, чтобы это выглядело ободряюще. Затем я решительно повлекла его за собой. Должно быть, бедный крестьянин решил, что ему сейчас предстоит увидеть воочию все то, о чем он только что слушал, потому что покорно последовал за мной на нетвердых ногах. Теннонт, не прерывая чтения, из-за которого его брови непрестанно шевелились, провел нас осуждающим взглядом, который поддержали все дамы. У меня даже в спине закололо, а крестьянин всхлипнул, не сдержавшись.

В кабинете я расположилась в кресле за столом Виктредиса и в полной мере осознала, как же приятно ощущать, что перед тобой трепещут. Проситель трясся как овсяный кисель, бросая на меня испуганные взгляды.

— Так, уважаемый, — голос у меня стал ниже и приобрел шелестящие нотки. — Что привело вас сюда?

Дядька поежился, пару раз беззвучно открыл рот, потом закашлялся и наконец, когда я уже отчаялась услышать что-то внятное, пискнул:

— Помидоры!..

— Что — помидоры? — переспросила я уже нормальным голосом и немного сдвинула капюшон, потому что слово "помидоры" никак не вязалось со зловещими интонациями.

— Новейшего сорту помидоры, "Княжеское сердце", — дядька пришел в себя, и я почувствовала, что еще не раз огорчусь его многословности, так вспыхнули его глаза на последних словах. — Ни у кого таких в Болотцах нету. Я специально из Изгарда семена выписывал, а там их прямиком из Ликандрика получили. Томаты сии характеризуются крайней урожайностью и сочностью, слава о которых дошла до моих ушей в минувшем году. Двоюродный братец жены моей, что в южных землях живет, в письмах своих описывал, что количество плодов превосходит всяческое воображение. А так как наша семья испокон веков держит самую лучшую овощную лавку в Эсворде, то я возгорелся помыслами о сих дивных помидорах, которые, по моим подсчетам, должны были принести в два раза больше прибыли с той же самой площади. Семена, правда, дорогущие, словно их из какого эльфийского дворца прямиком высылают. Поистратился я прилично, однако ж первые ростки утешили меня! До чего ж они были… зеленые! Зеленее, чем обычные помидоры. И стебельки у них были… крючковатее! Эх… не понять этого никому! И как же я холил рассаду, лелеял… Детей своих я не так дарил вниманием и заботою, как эти чудные томаты!

— Да-да, я поняла, — пробурчала я, барабаня пальцами по столу. — Удивительно зеленые и крючковатые всходы случились. И что же?

— А потом они принялись расти, да так споро, что я только диву давался! И что за сочные и крепкие то были стебельки, я вам скажу! Так, бывало, рукой слегка проведешь по листочкам, а они…

— Арргхх, — я поняла, что все истории о любви, которые мне довелось услышать до сего момента, померкнут перед этой.

Дядька сбился и согнал с лица мечтательное выражение.

— …ага, понял. Всем были хороши они, обещая мне каждым своим побегом невиданную прибыль, но оказалось, что наш климат для них очень уж засушливый. Ужо как я их не поливал, но увядали голубчики мои. И соседи принялись поговаривать, чтоб я воду из колодца, что на улице нашей, не переводил в таких количествах, а иначе… Небеса, однако ж, вняли моим молитвам слезным, и лето выдалось дождливым. Воспряли и потянулись к небесам всеми своими листочками, мои ненагля… Ой.

Я кивнула, соглашаясь с тем, что повествование снова ушло не туда, и дядька, сглотнув, продолжил:

— Но, как Ваша милость может заметить, последнюю неделю погода стоит солнечная, дождика не видать, а прямые солнечные лучи пагубно влияют…

— Так, — я наконец поняла к чему ведет этот любитель помидоров. — Вам нужен дождь?

— Да, — страстно выдохнул дядька, прижав к тощей груди руки. — Затяжной. Чтоб несколько дней кряду. А иначе… разорюсь… Я ж все хозяйство ради них забросил!

На всякий случай я покосилась на приоткрытое окно, в котором было видно, что вечереющий небосвод абсолютно чист. Высоко над огородами чертили воздух стремительные ласточки, сообщая даже самым неискушенным знатокам народных примет, что дождя в ближайшее время не предвидится.

…Погодная магия по своей сути совершенно бесхитростна. В этом-то и таится ее главная сложность. Представьте себе повозку, стоящую на вершине холма. Достаточно толкнуть ее один раз — и она покатится сама. Другое дело — повозка, стоящая у подножия холма. Чтобы она покатилась, ее надобно сначала вытолкать на вершину. А для этого нужна недюжинная сила.

Точно так же дело обстояло и с вызовом дождя в прекрасную, ясную погоду, когда на небе не сыщется ни одного облачка, и даже ветерок не шелестит в листве. Никакие колдовские уловки, хитрости и отточенные формулировки заклинаний тут не годились. Только магическая сила, которая либо есть, либо ее нет. Если бы нашлась хоть одна примета возможного дождя — возникла бы белесоватая дымка на закате, небольшое облачко, скрывшее покрасневшее солнце, спрятались бы крапивницы или подал бы голос перепел, то у меня была бы надежда справиться с этой напастью. Но все указывало на то, что погоде полагалось быть ясной еще долгое время: из лесу доносилось звонкое кукование, и закат был настолько золотисто-розовым, насколько это возможно. Стало быть, проклятая повозка была у подножия холма.

— Нет, — сказала я крестьянину честно. — Тут я вам не помогу.

— Я вам заплачу! — дядька трепетал уже от страха, вызванного собственной решительностью. — Сколько скажете! Тут дело такое, что отступать мне некуда и…

Сами понимаете, деньги сейчас меня заботили мало. Однако даже в таких обстоятельствах, я не могла прямо признаться, что у меня попросту не достанет сил на такое колдовство. Поэтому я принялась измышлять, по какой же причине отказать в помощи просителю, и некая мысль в мою голову пришла одновременно с сонным Констаном, появившимся на пороге кабинета.

— Видите ли, почтенный, — я решительно прервала дядьку, пылко доказывающего, что я просто обязана спасти его помидорный рай. — Погодное колдовство не сработает — да у меня и права нет его применять — ежели кто-то в Болотцах будет против дождя. Сами понимаете, если б меня просило все поселение, то это было бы совсем другое дело. Констан, милейший! Сбегай-ка за калитку и посмотри — не скосил ли кто сено где-нибудь поблизости?

Констан беспрекословно повиновался. Я заподозрила, что он все еще спит.

Как я уже говорила, с возвышенности, где стоял дом поместного чародея, открывался прекрасный вид на болотницкие огороды и поля. И не могло быть такого, чтобы никто на этих полях не воспользовался такой чудесной погодой в сенокосную пору по назначению.

Спустя минут десять, когда я уже дремала, пользуясь тем, что капюшон скрывает мое лицо, а крестьянин нервно молчит, ученик вернулся и сообщил, что какой-то бедолага подворачивает сено в поте лица своего, невзирая на вечернее время.

— Вот, видите? — довольно сказала я дядьке. — Никак нельзя вызывать дождь сегодня.

И, поручив Констану выпроводить этого одержимого любителя помидоров, я юркнула мимо декламирующего Теннонта к лестнице, больше всего опасаясь, что мне опять помешают увидеть пару-тройку кошмаров.

…Нет, недаром бабушка твердила, что нельзя ложиться спать на закате солнца. И беда была даже не в том, что в моих снах водили хороводы демоны, волкодлаки, упыри и призраки, только и ждущие, чтобы напомнить о своей роли в моей жизни. Если уж я смогла как-то справиться с ними наяву, то во сне вовсе их игнорировала. Но вот когда сочащийся ледяной ненавистью Теннонт вновь начал дергать меня за ногу, я проснулась с лютой головной болью, которая, как известно, является прямым следствием сна при заходящем солнце.

— Ваши визитеры вернулись! — уведомил он меня. — И снова на самом патетическом моменте! Я даже не знаю, смогу ли вновь подобрать столь точную интонацию для монолога Эрика…

— Так был же один! — вяло возмутилась я, пытаясь выпутаться из мантии, в которую я успела завернуться, как в кокон, не позволяющий даже приподняться.

— Разбирайтесь сами, откуда они лезут, словно тараканы! И если через полчаса они снова вернутся втроем — то… то…

…В гостиной горели масляные лампы, от количества которых рачительный Виктредис бы заплакал бы как ребенок. Да и то, что его дом превратился в модный салон, где собираются дамы — пусть даже и не дворянского сословия — его бы не обрадовало, так что я с сожалением представила, что же ждет беглого магистра, когда тот одумается и попытается вернуться. Я хорошо знала, что именно так зарождаются всяческие традиции, вроде заседаний дамских клубов или еженедельных собраний Лиги Почитательниц Декламации, участницы которых с большой неохотой меняют место сбора.

Давешний усатый дядька стоял рядом с таким же тощим субъектом, который с любопытством вертел головой по сторонам, явно удивляясь светскости обстановки.

— Пойдемте, — процедила я им, и устремилась в кабинет.

…-Вот! — торжествующе ткнул пальцем в своего спутника мой помидорный знакомец. — Он не против! Можно выколдовывать!

Я осмотрела новоприбывшего, большей частью сокрытого под огромной соломенной шляпой, и, уже предчувствуя беду, уточнила:

— Это еще почему?

— Потому как именно этот добрый человек нисколечко не возражает, чтобы пошел дождь! Это его сено там сохнет!

Добрый человек снял шляпу, и я убедилась в верности своих догадок — один глаз его был окружен зловещим лилово-фиолетовым ореолом.

— Да пусть оно сгниет ко всем бесам! — решительно, хоть и несколько пискляво выкрикнул он.

Итак, передо мной стояла вчерашняя случайная жертва мельника, чьи вилы до сих пор торчали в стене дома поместного чародея. Но если бы беда была только в этом…

— … Всю жизнь, — продолжил владелец сена, явно наслаждаясь моментом, когда он может высказать все, что думает. — Всю жизнь! Сенокосы, огороды, квашеная капуста и эти проклятущие коровы! Я ведь еще в осьмнадцать лет хотел сбежать отседова, чтоб записаться матросом, и повидать дальние края, но отец мой, не ной его косточка в сырой земле, поймал меня, и так выпорол, что я даже женился-таки на этой ведьме соседской, у которой одна мечта — чтоб корова ведро молока за раз давала. Уж сколько я ей не говорил, что лучше подамся на заработки, вернусь через год-другой с деньгами, опосля чего зажили бы мы припеваючи, а у ней один ответ — кто огород вспашет, кто сено скосит… Сосед вон вернулся с юга, живет теперь палец о палец не ударяя, а я должон помереть над этими грядками, что ли?!! Помню, пала одна наша коровенка, ужо мне радости было! Говорю ей: ну, поеду я — сена у тебя уж с запасом, на оставшихся хватит точно, так что год будешь безбедно жить. Деньжонок поднакопилось, батрака можно было нанять. Так нет же! Сено ж пропадет, а продать его нельзя, столько ж трудов туда вложено! Пришлось новую скотину рогатую покупать на те деньги… Сколько уж я думал — нешто боги моих молитв не услышат и не ниспошлют молнию в тот треклятый сеновал? Может, тогда она продаст своих коров и отпустит меня восвояси?.. Три пуда свечей в храме перевел, а не сбылось. Проклятие какое-то: гора навозу по весне — значит нужно огородов поболе, огородов поболе — кто ж столько репы-то сожрет? Сталбыть нужна еще одна корова проклятущая. Еще одна корова — навозу на следующую весну еще больше… Сгноите вы это сено, госпожа чародейка, всеми богами вас заклинаю!!! Может, хоть половину тварей рогатых сбудем! А иначе вообще мне пропадать придется. И так, видите, до чего довели меня эти сенокосы?!! Последняя капля, истинно вам говорю!.. — и он ткнул пальцем в свой внушительный синяк под глазом.

Воистину удивительное сочетание звезд на небе привело к столь неожиданному объединению любви к сельскому хозяйству и ненависти к нему же, во имя того, чтобы поставить меня в весьма затруднительное положение. Обожаемые помидоры и ненавистные коровы незримо присутствовали в кабинете Виктредиса, и было понятно, что прогнав крестьян ни с чем, я уничтожу самые заветные мечтания этих людей. А попробовать мне ничего не стоило. В случае неудачи я даже не успела бы как следует устыдиться.

— Хорошо, — прервала я речь злосчастного владельца неисчислимого коровьего стада. — Будет вам дождь.

"…И главное, что следует помнить магу, прибегнувшему к погодным заклинаниям — не переоцените свои возможности, ибо вы беретесь за столь простое дело, что никакая хитрость вам тут не поможет!.." — этими словами заканчивалось вступление к "Погодным чарам". Труд этот выдержал бесчисленное количество переизданий, не изменив своего содержания ни на одну букву. Погодное волшебство было одним из самых древних и уж точно — самым консервативным.

Я не стала углубляться в теорию, которой подкреплялись описанные далее методы, и перешла к страницам с дождевыми заклинаниями.

— Госпожа Глимминс! А можно я буду вам оказывать помощь посильную? — робко окликнул меня Констан, занявший место в уголке кабинета едва только довольные крестьяне удалились. Ученик, конечно же, подслушивал под дверью и теперь, когда он предвкушал свершения настоящего колдовства, с заклинаниями и каким-никаким, но ритуалом, выгнать его не представлялось возможным.

— Констан, я бы хотела, чтобы ты тут даже не присутствовал, — честно призналась я. — Поэтому, сделай милость, не напоминай о себе в ближайший час.

И я начала чертить кривобокую пентаграмму углем ясеня на полу, дабы водрузить в центре нее треножник, как предписывалось в первом подходящем заклинании, которое попалось мне на глаза.

Через полчаса, когда дело таки дошло до треножника, я перечитала соответствующий абзац, с досадой вздохнула, и обратилась к Констану:

— Ладно, будешь помогать. Принеси чайник кипятку.

Ясно было, что после этого безмолвно сидеть в углу ученик не станет ни за какие коврижки, но идти на кухню через гостиную мне не хотелось совершенно.

…Налив кипяток в миску на треножнике, я высыпала в нее содержимое пары-другой положенных пузырьков, найденных в лаборатории, и закрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться. Ученик, судя по сосредоточенному сопению за моей спиной, в точности все за мной повторял, но, к сожалению, меня это не насторожило.

Далее, судя по книге, все было так же просто: следовало ходить вокруг пентаграммы и повторять раз за разом одно и то же заклинание, пока над миской не начнет клубиться пар, который в случае удачного исхода должен был превратиться в небольшую тучку. Это был верный признак того, что в небе происходит то же самое. Идеальным результатом считалась тучка с небольшой молнией, но на такой исход я даже не рассчитывала, трезво оценивая свои силы

Морально приготовившись к тому, что мне придется ходить вокруг треножника до утра безо всякого толку, я откашлялась и приступила к делу, собрав воедино все свои способности.

— Tha'ess raivenn'e, ga'ess darevienn'e…

Формула была не очень длинной, но отличалась отсутствием какого-либо ритма, поэтому я сосредоточилась на том, чтобы не переврать что-нибудь, поскольку уже знала, что заклинание, сработавшее не так, как ожидалось, куда опаснее, чем заклинание вовсе не сработавшее. Круг за кругом я обходила вокруг треножника и все глубже погружалась в свои мысли, уже не замечая, что ученик ступает след в след за мной. Парок над миской становился все слабее, мысли мои — все бессвязнее, и я, уже не веря в удачный исход этого предприятия, все невнятнее бормотала формулу, едва не засыпая на ходу.

…Как-то раз, во времена моего лжеадептства, мне довелось увидеть настоящий хаотический портал. Он располагался в лесу, чуть севернее Изгарда и третьекурсников водили туда на экскурсию, чтобы те поняли, что собой представляет концентрированная энергия. Портал можно было сравнить с выходом золотой жилы, большая часть которой сокрыта под толщей бесполезных пород, только в случае с магией эта прослойка защищала людей от силы, бушующей под нею, так что бесполезной ее называть было бы ошибочно.

Там, где эта жила соприкасается с реальностью, мир чуть-чуть не такой, как везде. Это словно дыра в ткани реальности, из которой хлещет неуправляемый поток силы. Под ее влиянием меняется ход времени, искажается пространство и появляются на свет самые странные существа, любящие подшутить над человеком — и, чаще всего, далеко не по-доброму. Поэтому простые люди обходят эти дурные места десятой дорогой и никогда не селятся рядом с ними, а адептам разрешено приближаться к ним только в присутствии опытных магов, что, впрочем, не гарантирует благополучного исхода таких экскурсий. Большая часть адептов отказывалась от такой возможности напрочь, и лишь самые глупые — то есть те, что считали себя самыми храбрыми, — соглашались отправиться к изгардскому хаотическому порталу.

Оставим в покое причины, побудившие меня присоединиться к очередной группе идиотов, желающих поглазеть на магию, которая им не по зубам, потому что я хочу рассказать про то, что я почувствовала, когда мы приблизились к полуразрушенной каменной арке, увитой плющом.

Она возвышалась над зарослями ежевики и шиповника, и чем ближе к ней я подходила, тем труднее было понять, где я нахожусь — то ли среди зеленого, цветущего леса, то ли среди вересковой пустоши, где арка была частью огромного, мрачного каменного здания. Слышалась какая-то странная, печальная музыка и среди знойного лета по лицу вдруг пробежал холодный ветерок. Остальные адепты тоже притихли, так что, полагаю, они видели тоже столь же неприятное зрелище.

А затем я почувствовала энергию, которая бурлит вокруг меня, как крутой кипяток в чайнике. Начало спирать дыхание, но одновременно с этим ощущения были необычайно приятными, сродни радостному возбуждению. Исчезала усталость и боль в ногах, и казалось, что сила переполняет твое тело. Потом нам объяснили, что у простых людей вблизи порталов начинается эйфория, которая заставляет их терять голову, плясать и распевать песни, даже если к этому у них ранее не было никакой склонности. А маги все же умеют немного управлять магической энергией и могут удержаться в рамках приличия, если у них есть такое желание, разумеется.

Так вот, к чему я вдруг вспомнила про этот случай: именно эти же ощущения, которые невозможно спутать ни с чем, я ощутила в доме Виктредиса, который — уж мне ли не знать — стоял на самом обычном холме, где энергии хватило разве что на то, чтобы не объявить это место новой Армарикой. Я запнулась, остановилась, хватая ртом воздух, и уставилась на миску, над которой сгущалась лилово-серая мгла. Силясь собраться с мыслями, я оглянулась на своего ученика, и в ужасе выронила книгу — он, прикрыв глаза, вдохновенно повторял себе под нос слова формулы, явно наслушавшись моего бормотания.

— Констан!!! — завопила я, пытаясь сообразить, что же нужно сделать прямо сейчас, пока еще не поздно.

— А? — он уставился на меня, и, хвала богам, умолк, пораженно глядя на последствия своей деятельности.

Я усилием воли заставила себя не думать о растущей посреди кабинета тучке, которая вся искрилась от разрядов, и вспомнила о том, что в гостиной сейчас находится чародей, который куда лучше чует всплески магической энергии. Сейчас он, должно быть, чувствует себя, как будто его обухом топора по лбу стукнули, а потом еще и влили в него насильно полбочки эля. И первым делом нужно было озаботиться тем, чтобы он не сообразил, кто виноват в произошедшем.

— Быстро выметайся отсюда! — едва не сорвавшись на крик, скомандовала я и пихнула его к окну, которое, к счастью, было приоткрыто по случаю хорошей погоды.

Ошалевший Констан безо всяких возражений перемахнул через подоконник — и вовремя. Дверь кабинета распахнулась, появился Теннонт, взъерошенный и несколько растерянный. Вид у него был такой, словно его привязали к крылу мельницы в ветреную погоду и оставили в таком сложном положении на пару часов. Клубящийся лиловый сгусток его впечатлил в такой мере, что он издал совершенно нехарактерный для столь солидного господина тонкий короткий возглас "У-уй!".

Тучка, между тем, принялась менять форму, собираясь, по всей видимости, превратиться в смерч, и последовала за свои создателем — в окно, попутно поджегши молнией занавеску.

— Это что еще такое?.. — начал Теннонт, но его слова заглушил нарастающий гул. Я бросилась к окну, торопливо забила разгорающееся пламя первой попавшейся книгой со стола, и увидела, что небо стремительно темнеет, а верхушки деревьев тяжело качнулись от первого порыва крепчающего ветра.

— Глазам своим не верю! — донеслось до меня восклицание Теннонта, и, оглянувшись, я увидела, что маг выбежал из кабинета. Раздались взволнованные вскрики дам в гостиной, после чего голос Теннонта нервно, громко и торопливо произнес: "Рад был всех видеть, но теперь позвольте проводить вас до двери!".

Дом затрещал и пол под ногами ощутимо качнулся.

Я схватилась за голову, издала громкий беспомощный стон, после чего тоже выбежала из кабинета.

Глава 31,

в которой и в небесах, и на земле разыгрывается буря, окончательно губящая все надежды Каррен

Никогда я не думала, что увижу когда-нибудь чары такой силы, и уж тем более не предполагала, кто станет их создателем. Дом скрипел так, что, казалось, вот-вот рассыплется на части, а вечерние сумерки превратились в непроглядную ночь, ревущую и громыхающую. Гостиная опустела, и оставалось только догадываться, как бедные дамы доберутся до своих домов в такую непогоду. Впрочем, с каждой минутой буря усиливалась, так что им стоило возблагодарить Теннонта за то, как невежливо и торопливо он их выпроводил.

В окне я увидела, что лжечиновник и Виро стоят в саду, сгибаясь от порывов ветра. Они безотрывно смотрели в небо, где лилово-багровым крестом расцветало некое знамение, медленно сворачиваясь в спираль и становясь все ярче. Куда подевался человек, сотворивший его, оставалось только догадываться. Скорее всего, трясся от страха где-то в погребе. Я бы, по крайней мере, поступила именно так, если бы мне представилась подобная возможность.

Тут я вдруг осознала, что уже несколько минут непрерывно смеюсь. Скорее всего, это было следствием огромного выброса магической энергии, и пока я это понимала, следовало взять себя в руки.

Сверху раздался жуткий грохот. Должно быть, это сорвало кусок крыши.

Странное ощущение кольнуло меня где-то в области солнечного сплетения. Я по наитию прикрыла глаза и к немалому удивлению увидела, что гостиную во всех направлениях пронизывает нечто вроде пучка тонких светящихся нитей, похожих на кусок паутины, если бы паукам вздумалось плести ее многомерной. Одна из нитей проходила прямо сквозь меня и именно из-за нее я чувствовала приятное греющее покалывание. Центр этой удивительной паутины располагался где-то на втором этаже.

Должно быть, не только физическое мое состояние улучшилось, но и ум немного просветлел. Я сразу поняла, что это были за нити. То была энергия, которую излучал артефакт Теннонта, которую я могла видеть и чувствовать благодаря тому, что мои способности многократно усилились. Я перевела прищуренный взгляд на свои руки, чтобы проверить догадку. Так и было — от моих пальцев тоже расходились слабенькие лучики, более напоминающие бахрому с настенного ковра, нежели паутину. Впервые я увидела воочию уровень своего магического дарования, и теперь не оставалось никаких сомнений, что он весьма прискорбен.

Скорее всего, это был временный эффект, вызванный тем, что я находилась в эпицентре магической вспышки, которую устроил Констан. Но этого было достаточно для того, чтобы мне пришла в голову простейшая спасительная мысль. Если из-за артефакта мне предстоит погибнуть, то не будет ли самым лучшим выходом уничтожить его, вместо того, чтобы пытаться сбежать?.. Можно было попытаться сделать это еще раньше, но мне почему-то не приходило в голову, что Теннонт оставил его в комнате, вместо того чтоб таскать повсюду с собой. Теперь же, когда дом вот-вот разрушится, судя по треску и громыханию, с побрякушкой, оставленной без присмотра, могло случиться все, что угодно, не так ли?..

Я бросила быстрый взгляд в окно. Лжечиновник и Виро все еще смотрели в небо, что-то крича друг другу с взволнованным видом. Видимо, происходящее было даже поразительнее, чем мне казалось. Оставалось надеяться, что их интерес будет достаточно глубок и продолжителен для того, чтобы я успела добраться до их сокровища.

Я, сломя голову, бросилась вверх по лестнице, опутанной светящимися нитями.

…Вещи Теннонта пребывали в некотором беспорядке, однако благодаря своему временному дару я прекрасно видела, что артефакт лежит в дорожной сумке, наполовину скрытой под кроватью. Все сияющие и пульсирующие нити сходились туда, образуя слепящую глаз сердцевину. Я усилием воли заставила себя не видеть этот ярчайший свет и принялась потрошить сумку. Скрип балок, треск крыши и рев ветра, перемежающийся раскатами грома, заставляли меня ежиться и поминутно коситься на дверь в ожидании того, что там внезапно появится Теннонт.

Среди вороха одежды лежал небольшой дорожный ларчик, который, хвала богам, был закрыт на простой крючок, а не на замок. Я трясущимися руками схватила его, чувствуя, как щекочет кожу магическое излучение, и откинула крышку.

Артефакт был похож на небольшое зеркальце, стоящее на подставке из какого-то тяжелого, темного металла. Вместо стекла использовалась мутно-белая, чуть радужная пластина, более всего напоминающая бельмо на глазу. В самой подставке было небольшое закопченное углубление. Грубая работа и весьма потрепанный внешний вид свидетельствовали о том, что я имею дело с очень древней штуковиной.

Честно сказать, я до последней минуты не знала, как буду уничтожать то, что найду. Но тут и раздумывать было нечего — мутная пластина выглядела чрезвычайно хрупкой, к тому же, она была завернута в бархатный лоскут. Это одновременно намекало и на то, что ее нужно было беречь от ударов и на то, что ее целостность была важна для работы артефакта.

Дом снова встряхнуло, и я едва успела отскочить к двери, как одна из балок с жутким грохотом подломилась. Часть потолка обрушилась на кровать. Комнату заполнили клубы пыли и шум низвергающихся с небес потоков воды.

"Вот так оно и разбилось!" — с мрачным удовлетворением подумала я и, примеряясь к металлической шишечке на спинке кровати, которая теперь большей частью была скрыта под обломками. Замахнуться как следует и…

Сильные пальцы вцепились в мое запястье, и я вскрикнула от неожиданности, но тут же вывернулась и отпрянула к груде мусора, которая завалила большую часть комнаты.

За моей спиной появился не Теннонт, а Виро. Я умоляюще уставилась на него, понимая, что сейчас от его решения зависит моя жизнь.

— Я не позволю вам! — сказал он немного извиняющимся тоном и протянул руку ко мне.

— Вы же знаете, что… — в отчаянии произнесла я, прижав зеркальце к груди и попятившись.

— Я не могу этого допустить, — сказал он с сожалением, но твердо.

Увы, но все было предрешено. Мне не хватило каких-то секунд. Уже ни на что не надеясь, я замахнулась во второй раз. Виро бросился ко мне и вновь перехватил мою руку. Не могу сказать, что я сдалась, хоть и не сомневалась в своем поражении. Мы покатились по полу клубком, как два диких кота, и, несмотря на то, что он был значительно сильнее меня, с некоторой гордостью должна отметить, секретарю пришлось не сладко. Я едва не оторвала ему ухо, до крови укусила за шею, почти выбила глаз и надолго лишила его радости плотских утех, с успехом использовав свое костлявое колено. К чести Виро, должна признать, что он по большей части защищался и пытался меня скрутить, поэтому особых увечий мне не нанес, разве что пару раз непреднамеренно ткнул локтем в живот и приложил физиономией об пол.

— Дьявольщина!!! — раздался пораженный голос Теннонта, видеть которого я не могла по той причине, что лежала, уткнувшись носом в пол, прижатая всем немалым весом секретаря. — Я уже устал задавать этот вопрос, НО!.. Что тут происходит, дьявол вас всех бери?!!

…Итак, я, связанная по рукам и ногам, сидела на софе среди гостиной, которая жутковато освещалась единственной лампой и вспышками молний. Над домом разразилась страшная гроза, однако ветер над домом чуть поутих, и внутри оставаться было все же чуть безопаснее, чем на улице. Почти все окна были выбиты, большую часть крыши сорвало, и, вдобавок, вокруг бушевало столько магии, что даже не ясно было, какая буря страшнее — та, что сейчас с корнем выворачивает деревья или та, что заставляет реальность искажаться и дрожать.

— Значит, ты давно знала, что мы задумали, — произнес Теннонт, глядя на меня тяжелым взглядом. — Почему же здесь все еще нет Лиги?

Я молчала, потому что уже не могла сообразить, ухудшит ли правда мое положение или это невозможно в принципе.

— Ладно, попробуем старые добрые методы, — произнес Теннонт зловеще, и следующие минут десять старательно пытался меня загипнотизировать. Увы, он не знал, что единственная моя способность, развитая куда выше средней — это сопротивляемость к внушению, которую отмечали все преподаватели Академии. Загипнотизировать меня было очень сложно, а в условиях столь сильных колебаний энергетического поля — и подавно. Оно искажало все формулы напрочь, но на понимание этого у магов, считающих себя всесильными, обычно уходит чуть больше времени, чем у прочих. Поэтому у меня было немного времени, чтобы взять себя в руки, пока Теннонт не начал чертыхаться и не сменил тактику.

— К черту гипноз, — прорычал он, вконец обозленный. — Виро! Сделай так, чтобы она заговорила!

И он отошел к разбитому окну, где ветер трепал обрывки занавесок.

— Скажите ему, — попросил вполголоса Виро, приблизившись ко мне. — Это ничего не изменит, а я не хочу… причинять вам боль, Каррен.

— Вы вообще-то убили меня полчаса назад, господин Виро- сказала я ему так же тихо. — Странные у вас понятия о жалости…

— Ну, что ты мешкаешь?!! — от сердитого голоса Теннонта Виро скривился, а потом нехотя отвесил мне довольно неумелую оплеуху. Вряд ли так полагалось пытать пленников всерьез, но, подозреваю, секретарь и впрямь не решился бы выдергивать мне ногти. Однако кровь из носу у меня все же пошла, что заставило меня определиться. Меня и так слишком часто били последние несколько дней, чтобы я этим не пресытилась. Да и выражение лица секретаря было откровенно страдальческим, так что мне было неловко ставить его в столь затруднительное положение.

Не знаю, почему я тогда не была испугана до беспамятства. Быть может, так действовала магическая энергия, а может мой разум был до такой степени измучен событиями последних дней, что не мог больше реагировать на опасность как положено.

— Хорошо-хорошо, — сказала я, растянув разбитые губы в улыбке. — Мне никогда еще не было так больно и страшно, поэтому я скажу вам правду. Я не известила Лигу, потому что я не помощник поместного мага. Я вообще не маг. Этого хватит, или рассказывать все остальное?..

— …Возмутительно, — сказал Теннонт, когда я умолкла. — Сроду не видал такой самонадеянности, наглости и полного отсутствия уважения к чародейскому сословию.

— Вы, случаем, в Трибунале не заседали? — огрызнулась я. — А то очень знакомая формулировка…

— Тем лучше, — задумчиво подытожил маг, не обратив внимания на мою дерзость. — Прекрасное стечение обстоятельств, не считая вот этого всего, — он неопределенно ткнул пальцем в сторону окна, за которым сплошной стеной лилась вода. — Никто не будет за тебя мстить, искать виновных… более того, осмелюсь предположить, что мне будут многие признательны. Осталось только разобраться, каким образом ты сотворила Крест Освальда. За последние сто лет не случалось ничего подобного, а твоих способностей для этого маловато.

— Не знаю, — честно ответила я, потому что и впрямь впервые слышала о Кресте Освальда. — Должно быть, это случайность.

Теннонт некоторое время буравил меня взглядом, затем, видимо, ему надоело, и он порешил:

— Что ж, дождемся утра, и тогда решим, как следует поступить. Виро!

— Что, господин Теннонт?

— Слугу ты не нашел?

— Нет, должно быть его пришибло где-то деревом. Или он сбежал в город еще до того, как началась буря.

Я вздохнула.

Ту ночь я помню смутно. От безумств энергетического поля меня то клонило в сон, то, наоборот, пьянило от прилива сил. Стены полуразрушенного дома уже начали двоиться, так что оставалось только предполагать, что за проклятое место создал Констан при моем попустительстве. Парень действительно был чертовски талантлив, если сумел так разворошить мирно сосуществующие миры магии и людей. Грубо говоря, он, не умея соизмерять свои силы, попросту разорвал ткань реальности и создал новый хаотический портал, насколько я могла судить. Бедный городок… жить бок о бок с порталом не пожелаешь никому. Вполне возможно, ту начнутся всякие штуки вроде провалов во времени, дорог, ведущих черт знает куда… да что тут говорить — ту могут объявиться даже эльфы, тьфу-тьфу-тьфу…

Иногда я бросала взгляд на Виро — он не спал, как и Теннонт, но смотрел не в окно, а на меня. По его лицу сложно было понять, о чем он думает, но мне почему-то казалось, что он внимательно изучает меня, словно впервые увидел. Он то хмурился, то вздыхал, склонив голову. Где-то в глубине души мне было интересно, относится ли он теперь ко мне, как его хозяин, или понимает, почему я поступала подобным образом, все еще испытывая ко мне симпатию. Неужели мое желание изменить свою судьбу хоть немного к лучшему может восприниматься только как наглость и дерзость?.. Неужели даже Виро, скрывающий свою сущность под личиной, меня не поймет?..Боги видят, единственное, в чем я могла себя упрекнуть — так это в том, что я слишком часто разрешала себе плыть по течению, так отчего же прочие рассуждают иначе?..

Один раз во время вспышки яркой молнии мне показалось, что я вижу промокшего Констана за окном. Теннонт к тому времени куда-то отошел, а Виро задремал. "Уходи!" — беззвучно сказала я ему и мотнула головой. Оставалось только надеяться, что он меня понял, а еще лучше — что все это мне просто привиделось, и на самом деле Констан давно уже был в Эсворде. За то время, что мы были знакомы, я как-то не удосужилась узнать — есть ли у него свой дом. Да что там! Если разобраться, то я вообще ничего о нем не знала, кроме того, что он некоторое время помогал кузнецу, мечтая стать магом…

А затем, как это ни удивительно, я заснула.

— Ты уверен?!! Все полностью затоплено? — нервный возглас Теннонта разбудил меня, и вдруг обнаружилось, что давно уже рассвело. И, судя по всему, сегодня выдался чудесный, солнечный день.

— Никаких сомнений, мы полностью отрезаны, — откликнулся Виро.

— Нет, это просто невыносимо…

Я попыталась приподняться, но тело затекло, а рук и ног я вовсе не чувствовала — связали меня на славу. Скосив глаза, я увидела мага. Он выглядел так, словно пил всю ночь напропалую, и, насколько я могла судить, с каждой минутой ему становилось все хуже. Ничего удивительного в этом не было. Ни один маг не может так долго находиться у портала безо всяких последствий. Для одного это оборачивается простой головной болью, другому грозит воспалением мозга, третий же, на зависть первым двум, напртив подпитывается бушующей энергией и испытывает непреодолимое желание как следует повеселиться.

Похоже, на этот раз мне повезло, потому что чувствовала я себя куда лучше, чем вчера, если забыть о перетянутых веревкой конечностях. Даже разбитая губа поджила.

Теннонт нетвердой походкой двинулся в сторону входных дверей, а я, потеряв его из виду, снова попыталась сесть. На этот раз мне помогли.

Похоже, демонам порталы также были по вкусу, ибо Виро лучился здоровьем. Я отметила, что заклинание личины выдержало все испытания с честью, ничуть не прохудившись, так что приходилось признать — чародейское мастерство Теннонта было потрясающим. Сыпь, пятна и синяки доселе усеивавшие круглое лицо секретаря, исчезли, как будто их никогда и не было. Более того, у мерзавца прошел даже насморк! Только виноватый, больной взгляд несколько портил впечатление.

— Ослабьте веревки, господин секретарь, — попросила я, и он молча принялся распутывать узлы.

— Чем все… закончилось?

— Повсюду вода. Мы на острове. Господин Теннонт не может ничего поделать — здесь не работает ни одна формула, поле все искажает, — торопливо и тихо принялся рассказывать Виро. — Верхний этаж и крыша почти полностью разрушены, но… Боюсь, дом начал восстанавливаться. САМ.

— Правильно ли я понимаю…

— Правильно. Это уже не дом, а черт знает что, и нам нужно отсюда выбираться как можно быстрее. Я только что был наверху и там уже на две двери больше, чем прежде…

— А что с… вашим делом? — я с трудом смогла произнести слова, означающие по сути: "Когда вы меня убьете?".

Запинаясь, Виро ответил, выдержав долгую паузу:

— Сегодня ночью. Но только не здесь. Это место не годится для чтения заклинаний. Господин Теннонт… ему все хуже. Он бессилен.

К моему удивлению, за время этой короткой беседы секретарь полностью освободил меня, но, поразмыслив, я поняла, что сделано это было только потому, что деваться мне было некуда.

Я подошла к окну, шатаясь и прихрамывая. Зрелище, которое открылось моим глазам, заставило меня забыть на время о собственных бедах и издать бранное восклицание с оттенком восхищения, которое всегда вызывает в людях мощь стихии.

Две старые яблони в саду были вывернуты с корнями, и теперь из окна открывался вид на мельницу и западную околицу Болотцев. Точнее говоря, на те места, где раньше была мельница и западная околица Болотцев. Теперь же там искрилась на солнце водная гладь, иногда подергивающаяся рябью под теплым летним ветерком. Над водой виднелись только кроны деревьев, да крыши домов.

— Пресвятые боги, — потрясенно произнесла я, осознав, что и помидоры, и сено, с которых все началось, а также дома их владельцев сейчас ушли под воду. Эсворд стоял на возвышенности, как и дом чародея, так что в городе могло затопить разве что те кварталы, что спускались к реке, а вот большая часть Болотцев находилась аккурат в низине.

А затем я почувствовала еще кое-что, и, уже предчувствуя беду, прищурилась. Картинка немного сдвинулась, как будто раздробившись на фрагменты, наложенные друг на друга вкривь и вкось, и я почти не удивилась, когда обнаружились кое-какие новые детали. На холме у мельницы, где мы отдыхали вчера утром, возвышался старый каменный дом, каких в этих краях не видывали, да и сам холм почему-то порос темными елями. Я широко открыла глаза — дом исчез, и холм вновь стал прежним, но легкая несуразность осталась, словно в глаз попала соринка.

— Да уж, натворил этот олух дел… — пробормотала я, с отвращением рассматривая изменения в привычном мне мирке, и пытаясь оценить, насколько катастрофическими будут последствия их появления. Виро промолчал, так что можно было с уверенностью сказать — он с самого начала знал, что произошло вчера вечером и кто повинен в произошедшем.

Тут мое внимание привлекло резво двигающееся пятнышко на водной глади, в котором без труда узнавалась лодка. Она была совсем неподалеку, и если бы не слепящая рябь, то можно было бы рассмотреть лица людей, которые в ней находились, но это, в общем-то, и не требовалось. Над суденышком реял флаг с гербом Эсворда, так что можно было не сомневаться: к нам направлялся господин бургомистр.

Глава 32,

в которой Каррен получает то, о чем мечтает каждая девушка, но чувствует себя совершенно несчастной

Человеку, страдавшему когда-либо под гнетом учителей и преподавателей, известно, что любое явление, описанное этими достойными людьми, становится донельзя скучным. Битвы, восстания, путешествия и открытия, истории которых захватили бы дух любого оболтуса, в переложении на научный язык теряют все свое очарование и, порой, навсегда остаются тайной для большинства учащихся, мирно дремлющих под перечисление дат, имен и формул.

Вот и явление искаженного пространства в жизни оказалось куда более захватывающим зрелищем, чем казалось во время лекций. Я даже забыла о своих собственных бедах, наблюдая за тем, как отчаянно и безуспешно гребцы пытаются направить лодку в сторону дома чародея. Да, они отчетливо видели холм, на котором возвышался дом, и уверенно держали к нему путь, но спустя пару минут оказывалось, что они дружно гребут то в сторону Болотцев, то в сторону мельницы. Я видела, как лодка на несколько мгновений подергивалась рябью, потом исчезала и появлялась в нескольких метрах далее, развернувшись в другую сторону. Что чувствовали люди, находящиеся в лодке, я не знала, но подозревала, что они весьма раздосадованы.

Потом ситуация осложнилась. В поле зрения появилась целая стайка лодочек поменьше, которые резво двинулись наперерез лодке бургомистра. По решительности и слаженности их продвижения, было ясно, что в них находятся еще более раздосадованные жители Болотцев, потерявшие в одночасье все свое имущество и желающие узнать у бургомистра, как он намеревается исправить ситуацию. Бургомистр, конечно же, хотел избежать этой встречи.

Несколько минут я с некоторым восхищением наблюдала, как лодки неожиданно пропадают и появляются в самых неожиданных местах. Зрелище и впрямь было удивительное, куда там фокусникам с их зеркалами. Вот болотницкие лодки почти настигают бургомистрову, но тут же все подергивается дымкой и, сморгнув, я вижу, что они теперь гребут в противоположные стороны. Едва только лодка бургомистра замедляет ход, уверившись, что от болотницкой эскадры ее отделяет приличное расстояние, как вдруг, в мановение ока, они сталкиваются нос к носу и тут же снова исчезают, чтобы появиться где-то еще, все-таки разминувшись.

— Проклянут люди это место, как пить дать, — пробормотал Виро, стоящий рядом со мной.

"И назовут в мою честь" — печально прибавила я про себя.

Но упорства бургомистру — или, скорее, гребцам — было не занимать, и спустя некоторое время по радостным возгласам, доносящимся от калитки, за которой теперь простиралась водная стихия, я поняла, что лодка причалила. Теннонт, страдальчески прижимающий ладонь ко лбу, встал со ступеней крыльца и пошел навстречу гостям нашего острова.

Я понимала, что лжечиновник оказался в крайне сложном положении и оттого, какой выход из нее он выберет, зависело очень многое. Походило на то, что Теннонт полностью растерялся, а так как подобные чувства явно были ему незнакомы доселе, я подозревала, что чародей может решиться на отчаянный шаг. Унизительная для любого мага беспомощность сковывала этого опасного волшебника по рукам и ногам. Знать бы, с какой целью прибыл к дому поместного чародея бургомистр… Быть может, он наконец-то сообразил, что дело нечисто и собирается арестовать Теннонта с секретарем?.. Лучшего момента для этого и не придумаешь! Я понимала, что в таком случае мое положение не намного бы улучшилось, но я была готова заплатить любую цену за то, чтобы отделаться от чародея хотя бы на один день. И особенно — на день Солнцестояния.

Моля богов о толике везения, я ринулась к дверям, чтобы по своему обыкновению подслушать разговор мага и бургомистра и сделать из него свои выводы.

— Нет-нет-нет, — рука Виро ухватила меня за шиворот и воспрепятствовала моему намерению. — Ни шагу за порог, госпожа Каррен!

Я мрачно засопела, прикидывая, не сломать ли демону нос, раз уж обстановка так способствует быстрому исцелению ему подобных, но решила, что это только лишняя трата времени. Так что пришлось чутко прясть ушами и ловить отзвуки разговора у калитки, который становился все веселее, а закончился и вовсе хоровым пением какой-то песни. Оно было и неудивительно — от всей той магии, что бурлила вокруг дома, мозги у простого человека сдвигались весьма основательно.

Когда лодка с визитерами отчалила и пару минут спустя стала видна из окна, то я удостоверилась в верности сего предположения: бургомистр в первозданной наготе махал нашему дому шляпой, пританцовывая так, что лодка едва не зачерпывала бортами воду. Гребцы, впрочем, вели себя не намного достойнее и я начала опасаться, что в город они вернутся вплавь, да и то — под вечер.

— Тут и раньше нормальных людей было не сыскать, — раздраженно пробурчал Теннонт, заходя в дом. — Теперь же все рехнулись окончательно. Решительно, это место — худшее, что случалось в моей жизни. Виро! Почему эта зловредная девица не связана по рукам и ногам?

— Да куда она тут денется? — промолвил секретарь со старательной небрежностью.

— И то верно. Не настолько она глупа, — и даже это Теннонт умудрился произнести с презрением.

Пару минут он молчал, что-то обдумывая, а затем сказал, словно рассуждая вслух:

— И все же выбраться отсюда к вечеру необходимо. А, следовательно, мы примем приглашение этого полоумного бургомистра.

— Какое приглашение? — спросил Виро, покосившись на меня.

— На традиционный городской бал в честь Солнцестояния, — теперь уже каждое слово сочилось презрением. — В свете обстоятельств минувшей ночи — благотворительный бал. Говорю же — они тут все спятили. Но за нами вечером пришлют лодку и будет невежливо отказаться от столь своевременной помощи.

Ежегодный Эсвордский бал в честь дня Солнцестояния был одним из самых важных событий в светской жизни городка, сколь бы не презирал провинциальные увеселения Теннонт. Если людям простого сословия дозволялось танцевать вокруг костров, славя древних богов, то представители почтенных семейств отдавали дань традиции в соответствии со всеми правилами приличия. Конечно же, любая девушка из приличной семьи мечтала попасть на этот бал. Свадьбы в высшем эсвордском свете было принято справлять осенью, как и в более простых слоях общества, а так как в приличных семьях между помолвкой и свадьбой должно пройти около полугода, то сами понимаете — бал на день Солнцестояния был важнейшей вехой в жизни барышень.

О, сколько визитов было нанесено Виктредису в прошлом году в канун этого праздника! Для варки приворотных и отворотных зелий поместный маг изъял две самые большие кастрюли с кухни, и не поручусь, что он разливал их содержимое по бутылочкам сколь нибудь внимательно. "Ведро отворотных зелий плюс ведро приворотных равно нулю в любом случае!", — говаривал приземленный магистр, не ведавший каких бы то ни было сердечных мучений, не считая тех, что вызваны перееданием на ночь.

Мне же оставалось лишь коситься на румяные от смущения и решительности щеки юных просительниц, видневшиеся из-под капюшонов, да нещадно бороться с невольной завистью, из-за которой в моей голове постоянно проносились заманчивые и яркие картинки недоступной и веселой жизни.

И кто бы мог тогда подумать, что вскоре мне предстоит отправиться на самый странный Ежегодный Эсвордский бал за всю историю города…

Случались ли еще где-нибудь балы, которым предшествовало явление Креста Освальда, потоп, буря и возникновение хаотического портала? Часто ли на них собирались присутствовать могущественные чародеи вместе со своими секретарями-демонами? Завершался ли какой-нибудь провинциальный бал принесением в жертву ни в чем не повинной служанки поместного чародея, которой не повезло оказаться записной лгуньей? О, я думаю, эта ночь должна была запомниться эсвордцам надолго, и отнюдь не потому, что благотворительность — благое дело.

— …если не получится улизнуть сразу по прибытию в город, мы, чтобы не вызывать подозрений, появимся на балу, но незаметно уйдем до наступления полуночи, — Теннонт расхаживал взад-вперед по гостиной, морщась от мигрени. — Главное, чтобы эта паршивка не вздумала от нас сбежать. Я обессилен, и не смогу постоянно за ней следить. Виро, полагаюсь на тебя целиком и полностью. Не спускай с нее глаз. Пусть оденет что-нибудь сносное, и…

— У меня нет ничего сносного, — злорадно встряла я. — Меня не пустят на бал.

Теннонт чертыхнулся, но, видимо, сразу мне поверил.

— Ничего-ничего, — пробормотал он с ненавистью, — этой беде мы поможем.

…Должно быть, для столь опытного мага накладывание личины было делом пустячным. Наверняка, он сотни раз создавал иллюзии разнообразнейшего рода, отточив свои действия до автоматизма. Он привык, что это занимает пару минут и не требует никакого напряжения сил.

Но сейчас все было совсем по-другому.

— Вот же дьявольщина! — воскликнул Теннонт в очередной раз, и утер пот со лба. — Может, пронести ее в мешке?..

Я с вежливым любопытством рассматривала софу, на которой сидела. Ее теперь покрывал слой каких-то вьющихся цветов, ощутимо покалывающих мою пятую точку колючими стеблями. До этого софа была сплошь залита какой-то слизью, так что цветы и впрямь радовали глаз, словно намекая на то, что ситуация ведь могла и ухудшиться, и только богам ведомо, что может быть хуже зловонной, зеленоватой слизи. В моем же внешнем виде не изменилось ничего, не считая того, что после очередного пасса Теннонта мои башмаки окончательно развалились, звонко лопнув по швам. Заклинания чародея искажались совершенно непредсказуемо, и мне оставалось лишь уповать, что в следующий раз с таким же звонким хлопком не лопнет моя голова.

— Карету из тыквы не забудьте, — съехидничала я, заставив Теннонта сбиться. На меня обрушилась лавина проклятий, и Виро был вынужден отвесить мне стеснительный подзатыльник.

Следующее заклинание пощадило софу, но Виро в пышном кринолине выглядел настолько забавно, что я захихикала, воскликнув: "А вот и тыква!",после чего получила куда более искренний тычок.

Через час мне уже наскучило происходящее до смерти. Представляю, что чувствовал секретарь, на которого обращалась львиная доля заклятий, каждый раз преображая его до неузнаваемости…

Но упорство чародея было все же вознаграждено. Когда он, обессилев, присел на табуретку и в очередной раз пробубнил что-то, махнув рукой в сторону окна, я вдруг почувствовала легкое щекотание во всем теле, местами переходящее в зуд. Сморгнув, я обнаружила, что обряжена в отвратительнейшего вида платье багрово-фиолетовых тонов, которое как нельзя лучше подчеркивало синюшность моей бледной кожи. На ногах у меня теперь красовались алые остроносые туфли на высоких каблуках, в которых я могла бы проковылять несколько метров разве что вдоль стены.

Платье было совершенно настоящее — видно было даже переплетение нитей и аккуратные стежки швов, так что при других обстоятельствах столь искусная работа чародея заслуживала похвалы. Внимательнее осмотрев свой наряд, я поняла, что каждая его деталь подчеркивает какой-либо недостаток моего сложения. Декольте демонстрировало мои выпирающие ключицы, узкие рукава с небольшими фонариками — крупные локтевые суставы и кисти рук, а покрой лифа — отсутствие женственных округлостей где либо. Приходилось признать, Теннонт смыслил в женских одеяниях, ибо столь неудачное платье можно было создать только намеренно.

— Ну вы и мерзавец, — искренне сказала я, поняв, что даже самую извечную женскую мечту можно испоганить.

Может быть, я бы и получила очередную затрещину, но тут маг позеленел, булькнул и спешно покинул гостиную. В какой-то мере, я была готова разделить его чувства. От вида моего волшебного платья и в самом деле подташнивало. Но я, памятуя о том, что в любой мелочи нужно самым подлым образом искать положительные стороны, злорадно ухмыльнулась, мысленно пожелав Теннонту еще долго помнить дом эсвордского чародея, после чего заметила, что Виро рассматривает меня с заметным любопытством.

— Чего? — я воинственно скрестила руки на абсолютно плоской благодаря платью груди.

— Первый раз увидел ваше лицо, госпожа Каррен, без… этого всего, — его неопределенный жест пояснил, что в виду имеются сплошные боевые ранения, покрывавшие доселе мою физиономию. — И это… я был неправ насчет вашего носа. Он не такой уж неблагородный, как мне казалось. Просто тогда он был распухший, грязный и исцарапанный… да еще и текло из него вечно. И глаза у вас, на самом деле, вовсе не как маленькие воспаленные щелочки…

— Ах, оставьте, я не привыкла к столь изысканным комплиментам! — огрызнулась я, но лицо пощупала. И впрямь, давно оно не было таким гладким и целым.

…Сидя у окна, я мрачно наблюдала, как целая болотницкая флотилия направлялась к Эсворду, лавируя между крышами затопленных домов. С крыш им махали женщины и дети. На особо старых, поросших травой и мхом сараях флегматично паслись козы. Любопытное явление наблюдалось в ближайшем к нашему холму дворе. Искажение пространства проходило аккурат посередине плоской крыши сарая, и беспокойная коза, которая нашла там себе пристанище, периодически исчезала, а потом снова выныривала из ниоткуда. Я не могла рассмотреть на таком расстоянии выражение лица хозяина, который, сидя на краю той же крыши, наблюдал за тем, как то передняя, то задняя части его животины время от времени растворяются в воздухе, но, думаю, я не сильно бы ошиблась, если бы предположила, что сейчас он думает что-то вроде: "Всех проклятущих колдунов посадить на кол, после чего колесовать, а потом еще и сжечь!".

Теннонт обмяк на поросшей цветами софе, напоминая одного из царей древности, подготовленного к погребению, какими обычно их изображают в учебниках по истории. Время от времени он вопрошал, не видна ли лодка от бургомистра, на что Виро, искренне разделяющий мой интерес к вышеупомянутой козе, отвечал отрицательно, и мне иногда чудилась нотка радости в его голосе.

Время тянулось так медленно, что, казалось, вот-вот пойдет вспять. Внутри головы звенела абсолютная пустота, в которой плавали бессвязные мысли.

"Что я почувствую, когда умру?", "Где же я ошиблась?", "Так и не довелось в этом году пойти по грибы", "Жив ли Констан?", "Вышла ли замуж кузина Ирэн?", "Что подумает Виктредис, когда вернется в свой дом и увидит эти развалины?"… Я пыталась отвечать на эти вопросы, как ответил бы кто-то мудрый и добрый: что, скорее всего, я даже не успею ничего почувствовать, и вообще все может как-то обойтись; что уже неважно, с какого неверного шага все началось; что мироздание во всех его проявлениях не станет хуже, если я перестану быть его частью… Констан, скорее всего, жив и очень скоро вернется к своим прежним занятиям, выбросив из головы все свое магическое сумасбродство; кузина Ирэн должна была выти замуж давным-давно — ведь она была так мила и образованна, а Виктредис… что ж. Так ему и надо.

— Лодка, госпожа Каррен, — тихо сказал мне Виро. А потом повторил громче, для Теннонта:

— Лодка от бургомистра скоро будет у нас!

…-Следи за ней в оба! — вполголоса сказал Теннонт Виро, когда мы вышли из дому. — Кто знает, что ей взбредет в голову?.. Захочет выпрыгнуть из лодки или завопить в голос — неприятностей не оберешься. Как отплывем на приличное расстояние от этого проклятого места — попробую наложить на нее заклятие молчания, чтобы она не испортила нам всю игру.

Я услышала, как жалобно заржал в конюшне конь Теннонта, словно догадываясь, что хозяин бросает его на произвол судьбы. Никто сегодня не кормил коня, и мне стало стыдно перед бедным животным.

— Мне очень жаль, — тихо сказал Виро, и спину мне кольнуло острие кинжала.

— Вы повторяетесь, — зло ответила я и шагнула к лодке, где нас ждали гребцы, выглядевшие так, будто каждый из них приговорил полбочонка эля и теперь даже собственное весло кажется ему презабавнейшей штукой, полной неожиданных открытий.

— Господин Теннонт, мое почтение! — приветствовал лжечиновника капитан городской стражи, поднимаясь нам навстречу. — Рад вас препроводить вас и ваших спутников!

— О, чем обязан такой честью? — спросил Теннонт любезнейшим тоном, но я почувствовала, что он напрягся. Присутствие капитана в лодке стало для него неприятным сюрпризом, я же радоваться не спешила — и не зря.

— Некоторые…э-э-э… беспорядки в городе. Жители затопленных домов недовольны… их можно понять, но все же вас сопроводят до ратуши стражники. Все же, с вами… э-э-э… человек, которого… э-э-э… винят в произошедшем… — смущенно промямлил капитан, с трудом сдерживаясь, чтобы не последовать примеру давящихся от смеха гребцов, которым слова капитана явно казались самой смешной шуткой в мире. Впрочем, при последних словах веселье поутихло, и я была одарена множеством ненавидящих взглядов.

— Ах, это… — произнес Теннонт с заметным облегчением. — Пусть жители Эсворда и затопленных домов не тревожатся. Суд Его Высочества всегда быстр и справедлив. Это я говорю вам как полномочный представитель князя Йорика, удостоенный права вершить правосудие от его имени. Думаю, все устроится ко всеобщему удовлетворению и…

— Давайте… побыстрее… — сдавленно произнес капитан, попеременно то краснеющий, то бледнеющий.

И мы торопливо отчалили в неизвестном направлении.

Глава 33,

где события приобретают не то драматическую, не то романтическую окраску, как этому и положено случаться на балах

К чему следует подготовиться человеку, движущемуся по искаженному пространству, помимо сложностей, описанных ранее, так это к чувству, будто все его внутренности то и дело сжимаются в комок, и на долю секунды (но очень неприятную долю, надо сказать) появляется ощущение падения в бездну. Разумеется, если при этом пребывать в состоянии пьяного блаженства, то эти ощущения вызывают только очередной взрыв смеха, но вот прочим приходится несладко.

Хуже всех чувствовал себя, конечно же, Теннонт, как самый восприимчивый к энергетическим перепадам человек из присутствующих. Лицо его был усеяно бисеринками пота, и побледнело до такой степени, что казалось покрытым инеем. Глаза были почти полностью черными из-за расширившихся зрачков, так что вряд ли он сейчас видел хоть что-то. Время от времени по его лицу пробегала дрожь, и тогда мое платье меняло свой оттенок, а лицо начинало пощипывать.

От мысли, что ослабевшего чародея можно легко вытолкнуть за борт в эдакой неразберихе, у меня даже руки зудели. Но, к сожалению, Виро чувствовал себя отменно, и при усиливающейся качке я могла лишний раз убедиться, что его кинжал находится крайне близко к моей спине. Кроме того, он с момента нашего отплытия немилосердно заламывал мне руку, не позволяя мне отодвинуться.

— Господин Виро, дайте мне, во имя всех милосердных богов, прыгнуть за борт, — вполголоса произнесла я, не поворачиваясь к нему и стараясь незаметно шевелить губами. — Он не поймет, что вы мне помогли. Просто отпустите на секунду мою руку.

— Вы утонете, — так же тихо ответил мне он и хватку не ослабил.

— Вы переживаете, что я утону, и поэтому везете меня испепеляться?!! — я возмущенно дернулась и в который раз расписалась в собственном бессилии понять чужую логику. — Господин Виро, поймите: у меня нет особых пожеланий насчет своей смерти, кроме того, чтобы она случилась как можно позже! Тут у меня есть хоть маленький, но шанс добраться до берега, а ваша дрянь убьет меня наверняка! Ну отпустите же меня, господин Виро… Мы ведь так хорошо с вами ладили… Во имя всей той еды, что вы сожрали в моем доме — сжальтесь!..

Но все мои мольбы были тщетными, и описываю я их лишь для того, чтобы никто не подумал, будто я вела себя героически и с достоинством. Пользуясь тем, что Теннонту было сейчас не до окружающей его действительности, я поведала Виро обо всем, что не успела в этой жизни повидать, и, смею вас заверить, список получился внушительный, как и у любого человека, знающего, что следующее утро он уже не встретит.

Но секретарь хранил молчание.

Между тем, продвигаясь зигзагами и кругами, мы постепенно удалялись от чародейского дома. Смех гребцов становился все более усталым и прерывистым, капитан, доселе страшным усилием воли сдерживающий все легкомысленные звуки, рвущиеся из груди, распрямил плечи и даже издал какое-то облегченное восклицание, а Теннонт принялся тереть виски, пытаясь поскорее придти в себя.

Спиной я ощутила предупреждающий укол острия кинжала и примолкла, чувствуя, как закипают на глазах жгучие, злые слезы.

Сложно было оценить время, потраченное на то, чтобы преодолеть расстояние от дома поместного чародея до города, но когда мы причалили неподалеку от городских ворот, я вдруг с удивлением поняла, что вокруг стемнело. Последние часы моей жизни — и те оказались безжалостно скомканы в неопределенный отрезок времени, полностью состоящий из приступов дурноты.

Нас встретил караул из нескольких стражников и зловеще гудящая толпа, истинных размеров которой я не могла определить в неверном свете факелов. Слышны были отдельные выкрики: "Смерть чародеям!", "Сжечь ведьму!" и "Это все она!", из чего я сделала вывод, что просить помощи мне не у кого. Теннонт мог не беспокоиться.

— Доложите обстановку! — гаркнул капитан, с облегчением расправив плечи, как это положено служивому человеку.

— Так это… люди дюже злобствуют, особенно у ратуши, — неуверенно откликнулся один из стражников. — Говорят, что танцы эти — прямое насмехательство над их бедами, и что господин бургомистр окончательно рехнулся, поскольку ве… чародейка порчу на него навела, и ве… чародейку эту нужно непременно сжечь, пока не поздно, а уж после этого только балы закатывать. И ежели он так не сделает, то надобно исправить положение своими силами, посему…

Услышав это, про себя я печально вздохнула, потому что доля истины в народном мнении присутствовала: ясное дело, что жители города, в том числе и бургомистр, напрочь утратили ясность мышления из-за той вспышки магии, которую сотворил неизвестно куда подевавшийся Констан. Еще несколько дней опьяняющее воздействие хаотического портала на город должно было сохраняться, а потом радиус действия, скорее всего, уменьшился бы. Но сейчас город был переполнен одурманенными людьми, часть из которых безудержно желала веселиться, прочие столь же необузданно жаждали мести, и закончиться это все должно было, как заканчивается попойка в харчевне, где, на свою беду, одновременно очутились весельчаки и забияки.

— К ратуше! — торопливо скомандовал капитан, прервав речь своего подчиненного, и мы двинулись вперед, прокладывая дорогу сквозь угрожающе гудящую толпу.

Теннонт с досадой косился на конвой, прекрасно понимая, что сложившаяся ситуация несказанно усложняет приведение в жизнь его плана. Уйти незаметно с бала, когда ратуша осаждена негодующими и слегка поглупевшими людьми было не намного проще, чем выбраться с острова, окруженного водой и искаженным пространством.

На площади горели костры. Непосвященному человеку могло бы показаться, что это традиционные огни в честь дня Солнцестояния, через которые полагается весело и беззаботно прыгать, нацепив на себя венок. Однако я, не колеблясь ни секунды, определила, что здесь, отринув легкомысленность и шутки, готовятся к аутодафе при моем непосредственном участии. На душе стало вовсе скверно.

— Ведьма, ведьма! — раздались дружные возгласы, преисполненные радостной ненависти.

Частично сбылась еще одна мечта моего детства: я в дорогом наряде шествовала сквозь глазеющую на меня толпу и путь мне прокладывали стражники. Правда, хотелось бы, чтобы люди кричали что-то вроде: "Слава!", а в действительности получилось: "Сжечь!", но какое дело Провидению до таких мелочей?..

Под нарастающий гул человеческих голосов, мы торопливо вошли в здание, и дубовые двери гулко захлопнулись за нашими спинами, вызвав несколько неприятные ассоциации, от которых и Теннонт, и Виро, и я дружно поежились, продемонстрировав, что всем нам в прошлом довелось познать печали заточения.

Бал к тому времени уже начался.

Не знаю, чем отличался благотворительный бал от обычного, но, поразмышляв, я пришла к выводу, что подобная формулировка прекрасно позволяет людям веселиться от души, несмотря на бедствия, постигшие их соседей, и при этом гневно отрицать свое равнодушие с чистой совестью.

Если бы мне за свою не слишком длинную (а в данных обстоятельствах — и вовсе кажущуюся катастрофически короткой) жизнь пришлось побывать хотя бы на одном столичном светском рауте с танцами, то, вне всякого сомнения, я бы наблюдала за суетой в зале ратуши с той же презрительной снисходительностью, что и Теннонт, у которого и без того хватало поводов быть недовольным. Наверняка, ему были смешны и наряды устаревшего фасона, и фальшивящие местами музыканты, и потертая мебель самого разного толка, конечно же, пожертвованная на этот вечер гостями бала. Чтобы зал казался больше, все стены были уставлены зеркалами, целостность которых бдительно охранялась лакеями, а кое-какие огрехи обстановки были наивно замаскированы букетами.

Но я, впервые попав на бал, вдруг поняла, что мне понравилось бы танцевать под нестройное пиликанье скрипок всю ночь напролет. Должно быть, это подала голос кровь моей забытой матушки, страстной поклонницы всяческих развлечений.

Кроме всего прочего, это наверняка был самый веселый бал за всю историю Эсворда, что было целиком и полностью заслугой моего ученика. Казалось, все присутствующие выпили на пару бокалов вина больше, чем принято в приличном обществе и теперь вовсю наслаждаются последствиями.

В доме дяди Леонарда меня учили танцам, но вскоре учителями было определено, что у меня нет никакой склонности к сему искусству, благодаря чему я сейчас не могла отличить менуэт от мазурки. Это не мешало мне видеть, что многим дамам впоследствии станет стыдно за то, как энергично они подпрыгивали в объятьях кавалеров, и как развевались при этом во все стороны их многочисленные юбки, опасно приближая их владелиц к границам приличия.

Из разгоряченной гущи дам и кавалеров вынырнул бургомистр и с пугающей сердечностью обнял Теннонта, который от неожиданности даже не успел скорчить еще более презрительную физиономию.

— Ах, как же я рад вас видеть! — воскликнул он и, не находя еще более любезных выражений, еще раз сжал лжечиновника в объятиях.

Отвлекшись от изрядно помятого Теннонта, бургомистр некоторое время недоуменно вглядывался в мое лицо.

— Госпожа Глимминс! — наконец с отвращением констатировал он.

— Она самая, — пробормотала я, размышляя, стоит ли проявлять хоть какое-то подобие вежливости в сложившихся обстоятельствах, или же не утруждать себя подобными мелочами. Тут же я почувствовала, как горло словно стягивает невидимый шнурок. Теннонт, почуяв возвращение своих магических возможностей, все-таки воплотил в жизнь намерение лишить меня дара речи.

— Господин Теннонт, я почту за честь, если вы присоединитесь к нашей беседе, — между тем объявил бургомистр и увлек вяло сопротивляющегося чародея к группе именитых горожан Эсворда, о чем-то живо спорящих.

Я глухо прогудела пару проклятий, но при каждой моей попытке что-то произнести горло начинало саднить и жечь, так что мне осталось только закатить глаза и мысленно призывать на голову Теннонта все кары небесные.

Лжечиновник встревоженно вертел головой, то и дело озираясь на меня, и подавал знаки Виро, призывая того следить за мной со всем тщанием. Видимо, он все еще не определился, как действовать в сложившихся обстоятельствах, и решил не вызывать подозрений раньше времени, тем более что его у нас было предостаточно.

Виро ловко нашел нам свободное место в каком-то уголке, откуда я без помех могла наблюдать за танцующими, а Теннонт — за мной. Бросив косой взгляд в зеркало, я убедилась: даже если бы в зале очутился совершенно посторонний человек, у которого спросили бы, кто из присутствующих, по его мнению, повинен во множестве бед и являет собой чистое зло, то он, безо всяких сомнений, указал бы на меня. Именно так должна была выглядеть коварная ведьма — костляво, мрачно и бледно.

Виро же продемонстрировал в очередной раз отсутствие вяского чувства меры у демонического рода и поражал наивных эсвордцев невероятным количеством пряжек, шнуровок и серебрянной вышивки, украшавших его бархатное одеяние черно-красных тонов. Круглый животик был перетянут щегольским поясом с заклепками, а на голове демона красовался тот самый тюрбан — предмет зависти любого крупного пернатого, оставшегося без гнезда в брачный период.

Я видела, как перешептываются между собой жители Эсворда, указывая на меня взглядами. Всем хотелось воочию убедиться, что человек, повинный в невообразимых бедствиях минувшей ночи, действительно столь мерзок и неприятен, как представлялось. Мне, в свою очередь, тоже хотелось бы посмотреть напоследок на этого паршивца, но одним богам было ведомо, где же сейчас обретался мой ученик.

Иногда среди мелькающих силуэтов мне на мгновение удавалось увидеть Теннонта, который постоянно оглядывался на огромные часы, висящие на стене. Полночь должна была наступить еще нескоро, но я понимала, что маг с нарастающей тревогой отсчитывает каждую секунду в уме, ведь невозможно предугадать, сколько времени займет наше бегство с бала. С улицы то и дело доносились вопли недовольных горожан, и следовало учитывать, что миновать их, волоча за собой гнуснопрославленную ведьму, будет непросто.

А музыканты играли все вдохновеннее и вдохновеннее, пары кружились все быстрее и быстрее, и я предсказуемо подумала о том, что мне так и не доведется никогда больше побывать на балу. На танцевальных вечерах, устраиваемых для адептов Академии, я никогда не появлялась, понимая, что это слишком рискованно, да и подобающего платья у меня никогда не было… Оставалось только гадать, что за ощущения туманят глаза барышень, когда их талию обвивают руки кавалеров, и вместе их кружит веселый вихрь очередной мелодии.

— Позвольте пригласить вас на следующий танец, госпожа Каррен, — вдруг сказал Виро неестественно-ровным голосом, глядя куда-то мимо меня.

От удивления я издала какое-то глупое кудахтанье, а потом протестующе замотала головой, гневно скривившись. Да, я слышала, что палачи перед казнью относятся к жертвам участливо, делятся табаком или выслушивают пожелания насчет процесса обезглавливания, но Виро, с моей пристрастной точки зрения, был куда хуже палача. Тот всего лишь приводил в исполнение приговор суда, демон же старательно способствовал тому, чтобы я не избежала гибели, пытаясь выслужиться перед своим господином, но при случае изображал дружеское участие, наверняка для успокоения собственной куцей демонской совести. Решил скрасить мне последние часы жизни, малодушная скотина, заметив мои грустные взгляды…

"Был бы ты действительно злодеем — и то не был бы столь омерзительным!" — подумала я с презрением, надеясь, что Виро прочитает эту мысль по моему лицу.

— Пожалуйста, не отказывайтесь! — и тут я заметила, что у секретаря от волнения даже побледнело лицо. — Я должен кое-что вам сказать… попробовать сказать…

"Еще раз извиниться, что ли?" — с еще большим презрением предположила я, и нехотя подала ему руку.

В голове промелькнула глупая мысль: "Я же не умею танцевать!", но я тут же скептически хмыкнула и напомнила себе, что вряд ли бестолковые па и несколько спотыканий способны всерьез навредить моей репутации, корчащейся в предсмертной агонии, да и не о том мне полагалось волноваться.

Подуставшие музыканты сбавили темп, и следующий танец не требовал подпрыгиваний с разворотами, что уберегло многих горожан от серьезных увечий, пусть даже им не суждено было обэтом узнать. Секретарь с необычайной серьезностью положил руку на мою талию, и мы принялись неумело вальсировать. Танцевал он не намного лучше меня, и я снова с горечью подумала о том, как злы насмешки судьбы.

Я получила все, о чем когда-то мечтала, но вряд ли в зале был хоть один человек, несчастнее меня. На мне было бархатное платье, подаренное магом, как это случается в сказках — но это был самый уродливый наряд в мире, и маг, его сотворивший, собирался меня убить при первой же возможности. Я впервые танцевала на балу — но моим партнером был не прекрасный, элегантный юноша, глядящий мне в глаза с обожанием, а упитанный демон, ежеминутно наступающий мне на ногу и никак не решающийся что-то сказать. Бал и вовсе был последним в моей жизни впечатлением, что было самым огорчительным аспектом происходящего.

— Мало времени… — вдруг пискнул Виро фальцетом, смутился, откашлялся и торопливо продолжил своим обычным голосом. — Осталось мало времени, но я постараюсь кое-что сказать… сделать… Не знаю…

Я одарила его еще одним презрительным взглядом и специально впечатала каблук в его ногу, но он так волновался, что даже не обратил внимания.

— Понимаете, госпожа Каррен, я должен признаться, — он заставлял себя говорить, и видно было, что каждое слово ему дается с трудом. — Я… я… В общем, вы и сами видите, что я… Трус. Фффухх. Да, трус. Никогда еще этого никому не говорил, даже себе. Всегда думал, что я — обычный. Как все. Даже немножко лучше, чем большинство. Ну, так, вообще-то все думают, правда?..

Я равнодушно пожала плечами, не видя никакого толку в этом разговоре, который даже на стоящее извинение пока что не тянул.

— Да-да, я понимаю, вы так не считаете. Но, согласитесь, все эти храбрецы… они же все идиоты! Или ловко соизмеряют выгоду и риск. Поэтому я всегда говорил себе: "Вот этот?!! Ха! Да он просто не понимает, с чем имеет дело, потому и лезет!" или: "Надо же быть таким жадным, чтобы рисковать своей жизнью!". Нет там повода для гордости. А может, я просто чего-то не понимаю.

В душе я была согласна с демоном, но виду не подала. Впрочем, он почувствовал мое одобрение, а, может быть, просто свято верил в него, и продолжил горячо и сбивчиво:

— А недавно… вчера, я вдруг подумал, что есть вещи, пострашнее драконов. То есть, дракон, конечно, может съесть, но на этом все. Но если… если ты рискуешь жизнью, даже не смея рассчитывать при этом на славу, деньги, власть, а наоборот — молишься всем богам, чтобы об этом никто не узнал… Это ведь совсем другое. Нет-нет, я вовсе не про ваши походы против волкодлаков и привидений. Это, конечно, простой идиотизм, как я уже говорил…

Я снова скривилась, в очередной раз подивившись умению Виро затрагивать самые чувствительные струнки в душе у собеседника.

-..а я имею в виду то, что вы решились обманывать магов и наплевали на их законы. Я вдруг подумал, что никогда бы не осмелился на поступок, который не принесет никакой выгоды, и который все наверняка осудят. Грабеж — понятно. Ради денег можно рискнуть. Дракон — тоже понятно, рискнуть можно ради славы. А вы просто не захотели быть той, кем должны были стать, и не сдавались, как бы бессмысленна не была борьба. Я ведь тоже притворился тем, кем не являюсь… вы ведь знаете. Но я рискнул сообразно выгоде. И я получу ее… А вы…вы не сделали ничего плохого людям… и не сделали бы, даже если бы видели в этом для себя пользу… Но, посмотрите, вас сейчас все ненавидят, причем совершенно незаслуженно! Потому что даже убивать драконов и грабить — это не столь опасно, как поступать НЕ ТАК, КАК ВСЕ. Это, наверное, и есть храбрость. А вчера я окончательно понял, что все-таки труслив. Знаете, почему?.. Потому что вы никогда не шли против своей совести — и даже не задумывались об этом, а я помешал вам разбить треклятый амулет, хотя знал, что вы поступаете правильно. Храбрость должна быть честной…

Я в некотором недоумении пыталась примерить на себя эти слова, удивленно смотря на раскрасневшееся смешное лицо взволнованного Виро. Если бы я могла говорить, то объяснила бы ему, что люди — и демоны, выходит, тоже — часто видят в поступках других то, что хотят видеть. Должно быть, не во всем он был согласен со своим господином, и рано или поздно, повод для того, чтобы устыдиться, бедняга все-таки бы нашел… Но какое мне дело было до перемен в мировоззрении демона? Я ведь была далеко не столь хорошим человеком, как ему казалось.

C возродившейся из небытия надеждой я смотрела на Виро, умоляя всех богов, чтобы следующими словами стали: "И поэтому я все-таки вам помогу!", но жизнь в который раз продемонстрировала, что она полна сюрпризов:

— …поэтому я не помогу вам, ведь я — трус, — жалобно окончил Виро свою речь.

Я негодующе забулькала и остановилась, как вкопанная, вне себя от ярости. На меня тут же налетела какая-то пара. Дама, разглядев, в кого она впечаталась локтем, посерела, обмякла на руках своего кавалера и была уведена ним куда-то в сторону.

Виро неловко ухватился за мою талию и потащил меня дальше кружиться по залу, немилосердно топчась по моим ногам и продолжая свои бессвязные речи.

— …Поймите, я хочу вам помочь, госпожа Каррен, но не решусь на это, ведь я себя знаю… — бормотал он, вконец запыхавшись и разволновавшись. — Я всю ночь думал, как это сделать, и, в общем-то, придумал… Но я не смогу, я знаю, что не смогу. Это все равно, что надеяться, будто человек, не умеющий плавать, спасет тонущего, понимаете?.. Я вот сейчас с вами говорю и тут же жалею, что открыл рот. Я… я боюсь! Но я понимаю, что если не попробую, то никогда не смогу себе этого простить… Но это все в будущем, а сейчас мне все равно слишком страшно.

На его лице отражалась такая борьба чувств, что я перестала на него злиться. И впрямь, что делать демону, если ему недостает решимости совершить хороший поступок? Нехорошо ведь смеяться над человеком, который боится войти в темную комнату или же обратиться с речью к толпе, хотя для других это не составляет труда. Виро не был храбрецом, в чем честно признавался, но он хотел мне помочь. По крайней мере, на это у него хватило мужества.

И я, улыбаясь из последних сил, похлопала его по плечу, скроив сочувственное лицо. Правда тут же пришлось об этом пожалеть, потому что секретаря это едва не доконало — он наступил на подол моего платья, и мы едва не грохнулись на пол. Хорошо, что другие пары предусмотрительно и опасливо соблюдали дистанцию, держась от нас как можно дальше, из-за чего в зале наблюдался некоторый кавардак, а слуги, приставленные к зеркалам, немилосердно потели от ужаса.

— Вы мне нравитесь, правда, — брякнул Виро, пытаясь расправить мое перекосившееся платье, не прекращая при этом попыток вальсировать. — И хоть вот это все… — он окинул нервным взглядом мое унылое декольте, — немного не то, чего я ожидал от девушки, которая мне придется по душе, но я все равно… попробую… решиться. Слушайте внимательно, госпожа Каррен! У нас осталось чуть больше часа…Боги всемогущие, я не верю, что это говорю… Амулет вас убьет, вне всякого сомнения. Человеку не выдержать силы охранного заклятия, которое на нем лежит. А вот демон… — тут он сглотнул от ужаса, но все же продолжил дрожащим голосом. — Демон может и пережить. Скорее всего. Но ему будет очень больно, да. Так больно, что он на это никогда не решится, как бы стыдно ему потом ни было. Но он постарается сделать все, на что способен, так что у вас будет шанс… Помните, как началась вся эта беда с Крестом Освальда, да? Заклинанию все равно, кто его произносит…

Я напряженно слушала его, пытаясь понять, что же он мне предлагает, но вдруг мое внимание отвлек нарастающий звук боя часов. Часы на башенке ратуши били полночь. Я остановилась, не веря своим ушам и чувствуя, как леденеет моя спина. Виро тоже словно окаменел. Прочие же люди продолжали танцевать, с опаской косясь на нас, внезапно замерших посреди зала.

Стрелки часов, висящих на стене, еще не подобрались к одиннадцати.

Похоже, мы просто не заметили, что здесь проходило небольшое искажение пространства, сопряженное с искажением времени. Повсюду наступила полночь, кроме небольшого уголка зала, где находились часы.

Мой взгляд, пометавшись по сторонам, наконец, нашел Теннонта, также окаменевшего от потрясения. Выражение его лица было ужасным.

Я знала, как он сейчас поступит, и бессильно закрыла глаза, сжав руку Виро, холодную и липкую от пота.

Глава 34,

в которой Каррен предстоит принять трудное решение

На несколько бесконечных мгновений мне показалось, что мы с Теннонтом остались одни в зале — все остальные люди, шум, музыка слились в одно мутное, глухо рокочущее пятно. Существовало только бледное, окаменевшее лицо мага и мое надрывно бьющееся сердце. Я замечала мельчайшую дрожь его губ, знала, что означает нервное движение его рук и неестественная поза, в которой он застыл на секунду, прежде чем решиться.

А затем я услышала его голос — не крик, не рев, но он с легкостью перекрыл все старания оркестра и людской гомон. Мутная пелена с глаз спала и теперь я различала замерших в испуге, ничего не понимающих жителей Эсворда. Сбились с шага и остановились танцоры, отшатнулся и съежился бургомистр, не успевший спросить у лжечиновника в чем дело.

— Вон! ВСЕ — ВОН!!! — приказал Теннонт, глядя в пол, и словно волна ледяной воды окатила зал, сбивая людей с ног и опрокидывая вазы с цветами. Со звоном осыпались несколько зеркал, и тишину прорезал одинокий женский визг, который тут же подхватили во всех углах зала.

Бургомистр, струхнувший, но все еще пытающийся сохранить лицо, что-то возмущенно залопотал, но одного взмаха руки мага хватило, чтоб он укатился куда-то в сторону, словно мяч, сбив по пути нескольких нерасторопных горожан.

Говорят, в панике люди не способны верно оценить, откуда исходит наибольшая опасность. Жители Эсворда оказались сообразительны, как на подбор, и с воплями устремились к выходу, демонстрируя здравую убежденность в том, что хуже распоясавшегося мага ничего быть не может. Виро изо всех сил толкнул меня куда-то в сторону, так что я избежала опасности быть затоптанной в давке. В растерянности пытаясь подняться после того, как пролетела кубарем несколько метров, от досады я едва не вырвала себе клок волос. У меня была возможность смешаться с толпой и выбраться наружу, пусть даже рискуя переломать ребра, но я упустила свой шанс.

Едва я только об этом подумала, как цепкие пальцы мага сомкнулись на моей шее, и следующий тычок отправил меня обратно в объятия Виро, который тут же заломил мне руку за спину.

Зал опустел. Пол был усеян осколками зеркал, повсюду виднелись обрывки одежды и растоптанные цветы.

— До чего же приятное ощущение, — произнес Теннонт, с удовлетворением осматривая зал. Меня передернуло от омерзения. Даже в Академии мне редко встречались столь самодовольные чародеи. Теперь он мог не притворяться, и забыть о глупых забавах с бургомистром и горожанками, поклонением которых он развлекался от нечего делать. Теннонт открыто упивался тем, что мог сотворить любую гнусность безо всякой опаски понести наказание и было ясно, что большего счастья для него не существует. Безнаказанность и всемогущество значили для него одно и то же, впрочем, как и для большей части магов.

— Ну, где же вы, храбрые эсвордцы? — пробормотал он, разминая пальцы и кривя губы в злой улыбке.

Словно услышав его, в дверях показались стражники во главе с растерянным капитаном, который, тем не менее, завидев мага, браво завопил:

— Именем бургомистра!..

— Катитесь ко всем бесам! — откликнулся маг, хищно улыбаясь, и то же мгновение капитан, ринувшийся в атаку, словно наткнулся на невидимую преграду, порядочно ушибив лоб. Вслед за ним точно так же шлепнулись на пол и несколько стражников, доказав, что последние события ничуть не пошатнули дисциплину в рядах стражи, высокий уровень которой я ранее отмечала.

— А теперь приступим к серьезным делам, — сладчайшим голосом произнес Теннонт, оборачиваясь ко мне.

…Артефакт, который я видела лишь мельком, теперь был установлен на одном из столиков, который маг собственноручно перенес в центр зала. Левитировал он его плавно и стремительно, заставив меня с досадой вспомнить свои собственные жалкие попытки на воротищенском кладбище. За прозрачной преградой изрыгал проклятия капитан, там же копошился и бургомистр, но прошибить невидимую стену он не могли. Я про себя отстраненно отметила, что Теннонт еще и жуткий позер — он мог бы просто не подпустить никого к ратуше, но предпочел, чтобы у сегодняшнего действа были зрители. Успешный опыт декламации перед восторженными дамами испортил его напрочь.

— Времени нет, — деловито сообщил чародей. — Я сейчас сниму с тебя заклятие молчания, и ты прочитаешь то, что я тебе дам. Это будет быстрая смерть, к тому же слухи о ней разойдутся по всем окрестностям. Да и в Изгарде будут судачить. Ты же всегда хотела славы и признания, безродная лгунья?

Я почувствовала, как перестал сжимать шею невидимый шнурок, и хрипло сказала:

— Пожалуй, я бы смирилась с бесславной смертью от старости.

Теннонт старательно расхохотался и с презрением бросил:

— От моих предложений не отказываются.

С этими словами он развернул перед моими глазами небольшой свиток, и я удостоверилась, что формула, изложенная в нем крупными буквами, действительно очень проста. Теннонт положил пергамент на столик с артефактом и отошел от него, беззвучно считая шаги. Видимо, моя смерть предполагалась не только быстрой, но и эффектной. По крайней мере, наблюдать за ней полагалось с расстояния десяти шагов.

— Я попробую… — неуверенно шепнул мне на ухо Виро, но я лишь горько всхлипнула, не веря в то, что он сумеет мне помочь. Особенно теперь, когда от смерти меня отделяли всего несколько коротких строчек.

В детстве я слышала немало историй о том, как гордо встречали свою смерть великие короли, королевы и маги прошлого. Молча они шли на эшафот, прощая своих врагов, и даже палачи, бывало, утирали скупую слезу, когда видели, как любезно и величаво обращаются к ним эти люди, стоящие на пороге смерти. Но так как я сомневалась, что моя смерть войдет в легенды и сказания, пусть даже у нее будет немало свидетелей, то принялась брыкаться, царапаться и визжать всяческие проклятия, отказываясь приближаться к артефакту. Хоть Виро и не был хил, но справиться с беспорядочно мелькающими коленками, локтями, костистыми кулаками и острыми зубами ему было непросто. Он пыхтел мне на ухо, что я все делаю неправильно и уговаривал смириться, но я придерживалась другого мнения.

— Довольно! — снова повысил голос Теннонт. Я почувствовала, как обмякают мои руки и ноги, ослабевая и немея.

— У нас нет времени, глупая девка. Ты давно знала о моих намерениях, так что должна была успеть оплакать свою безрадостную и бесполезную жизнь. Я, честно говоря, даже в толк взять не могу, отчего ты так яро борешься за столь презренное существование. Но я не об этом хотел с тобой поговорить. Пораскинь-ка своими мозгами и сравни два варианта будущего: быстрая и практически безболезненная смерть, которая, к тому же, принесет мне много пользы, либо же мучительная и долгая, которая принесет мне много удовольствия. Причем чем дольше она будет длиться, тем приятнее мне будет, — тут голос Теннонта стал вкрадчивым и тягучим. — Знаешь ли ты заклинания, относящиеся к курсу пыток? О, ты до него не дошла, конечно же… Как тебе, например формула, которая позволяет сдирать с человека кожу тоненькими полосками? Или та, что изломает ребра и нанижет на них внутренности?.. Поверь, курс пыток — мой конек, я даже факультативные занятия посещал в свое время….

Я с ненавистью посмотрела в его абсолютно пустые от ярости глаза и устало кивнула, сдаваясь.

— Вот и славно. У тебя осталось пятнадцать минут. Читай! — теперь его голос был резким и сухим, словно треск ломающейся ветки.

Ноги еще не вполне повиновались мне, но я приблизилась к столику. Виро шел за мной, и я поняла, что он будет стоять рядом до конца, чтобы исключить всякие случайности — вдруг я захочу сбросить артефакт на пол, чтобы разбить, или выкину еще какую-то штуку от отчаяния. Должно быть, демону, в отличие от мага, было не обязательно отходить на десять шагов от того места, где я должна была умереть.

Бельмо артефакта влажно поблескивало, а пергамент чуть подрагивал. Слышны были приглушенные крики эсвордцев, которые пытались пробиться через стену, впрочем, без особого усердия. Я бы на их месте тоже не торопилась, ибо не представляла, что они могут сделать толкового, разрушив преграду, отделяющую их от могущественного и недоброжелательного чародея.

— Читай! — повторил Теннонт, и я, облизав пересохшие губы, произнесла первые слова. Так как я запиналась, Теннонт остался недоволен, из-за чего я испытала приступ сильнейшей головной боли, заставившей меня взвыть.

— В следующий раз я сделаю так, что кровь польется у тебя из ушей, — уведомил меня чародей. — Читай громко и внятно.

— Esse'ra thaolynn kyagg… — произнесла я, как можно громче, и в отчаянии бросила взгляд на Виро. Увиденное заставило меня снова запнуться, и ту же секунду я услышала гневное восклицание Теннонта. Последовала новая вспышка боли, и я почувствовала, как горячая струйка поползла по шее.

Но это было отнюдь не самое главное в тот момент! Ведь запнулась я из-за того, что увидела, как Виро беззвучно произносит те же слова, что и я! Он стоял спиной к Теннонту, поэтому тот не мог видеть, что губы его секретаря шевелятся.

"Помните, как началась та беда с Крестом Освальда? Заклинанию все равно, кто его произносит!" — повторила я про себя, и бросила взгляд на пергамент, делая вид, что все еще не пришла в себя от приступа боли.

Заклинание завершалось словом "Haand'ess". Это значило, что сработает оно после того, как произносящий его дотронется до амулета. Я посмотрела на руки Виро.

Они тряслись мелкой дрожью.

— Читай, дьявол тебя задери!!! — заорал Теннонт, уже не в силах сдержать свое волнение. Еще один взрыв в голове и снова струйка крови побежала мне за шиворот.

Я торопливо распрямилась и продолжила читать, косясь на Виро. Он закрыл глаза и повторял то же самое. Должно быть, за ночь он выучил заклинание наизусть. Именно это он хотел мне сказать во время танца, но усел предупредить только о том, что не решится пойти до конца. И, стало быть, мне придется сделать это за него. Наши руки были совсем рядом, и Теннонт не успел бы ничего сделать.

"Виро, как же ты мог обречь меня на такой выбор?!!" — беспомощно думала я, проговаривая слова заклинания. Оставались секунды, и мне нужно было решиться за это время на ужаснейший поступок в своей жизни, иначе нить этой жизни должна была оборваться. Своими собственными руками мне предстояло причинить страшную боль существу, которое странным и невообразимым образом полюбило меня. Да, я хотела жить, но такой ли ценой?.. Ведь он говорил, что не уверен, выживет ли после такого. Просто у него был хоть какой-то шанс. И он делился им со мной.

О, если бы мне не нужно было самой решать! Если бы он сам протянул руку и коснулся проклятого амулета! Мне было бы проще. Это был бы его выбор. На малейшую долю груз на моей совести стал бы легче. "Как тебе не стыдно, мерзавец?!! — умоляла я его в мыслях зло и беспомощно. — Даже спасти меня не смог так, чтобы я не чувствовала себя последней сволочью! Протяни свою треклятую руку и реши за меня! Если ты хочешь меня спасти — спасай, но не делай меня убийцей!"

Но я знала, что он не сможет. Чтобы выжить, мне придется нести ответственность за его судьбу целиком и полностью. Потому что я должна буду…

— Дотронься до амулета! Немедленно!!! — голос Теннонта уже утратил все мягкие и бархатистые интонации, так шедшие этому седовласому важному господину. Это был рев хищника, который во что бы то не стало хочет заполучить свою добычу.

Да, слова заклинания закончились. Осталась последняя мелочь.

Я подняла взгляд на Виро и ужаснулась его бледности. Пот тек по его смешному, круглому лицу вперемешку со слезами. "Ну, давай же!" — одними губами произнес он, зажмурившись.

Мысли человека куда быстрее его слов. За те доли мгновений, которые понадобились мне для того, чтобы решиться, я успела попросить у Виро прощения сотни раз — за ту боль, которую собиралась ему причинить.

— НУ ЖЕ!!! — выл и хрипел Теннонт, потрясая кулаками над своей головой, но сохраняя заветную дистанцию в десять шагов.

— Простите меня и — спасибо! — быстро шепнула я Виро и прижала его безвольную, липкую руку к артефакту.

Глава 35,

в которой череда удивительных открытий продолжается, а Каррен встречает старого знакомого

Теннонт не зря выбрал место поодаль. В лицо мне пахнуло жаром, отдающим какой-то кладбищенской плесенью, и сильнейший удар отбросил меня куда-то назад. Я врезалась спиной в зеркало, потом рухнула на пол среди осколков, и на несколько секунд потеряла сознание, так и не увидев, что стало с Виро после всего.

Первое, что я заметила, придя в себя — запах. Воняло паленым. Я ощупала свое лицо и убедилась, что осталась почти без бровей и ресниц, волосы тоже порядочно обгорели.

Чары Теннонта окончательно развеялись, и мое платье исчезло вместе с туфлями. Я вновь была одета в свои лохмотья, босая и грязная. Левая рука, на которую я неудачно упала, сильно болела, и я могла только надеяться, что это не перелом, а всего лишь сильный ушиб. Некогда было шевелить пальцами и ощупывать запястье — я увидела, что Теннонт склонился над темной грудой обгорелого тряпья у стола с артефактом. Пластина амулета испускала рассеянное, местами искрящееся сияние молочно-белого цвета.

— А я ведь только начинал думать, что из него выйдет толк… — с сожалением сказал чародей, повернув ко мне голову.

— Он жив?.. — хотела спросить я, но закашлялась надсадно и больно.

— Боги, какая нелепость и глупость… — Теннонт выпрямился и покачал головой. — Он и впрямь надеялся, что таким образом спасет тебя?.. Я, кстати, не возражал бы, если бы он предложил свои услуги. Найти нового секретаря не так уж сложно — молодежь нынешняя честолюбива и беспринципна, как на подбор. Чтобы стать хорошим помощником мага вовсе не обязательно быть демоном… Почему эта замечательная идея не пришла ему в голову чуть раньше, до того, как мы застряли в этом отвратительном городишке?.. Но, видишь ли, за время нашего знакомства, Каррен, твоя смерть стала для меня не только средством, но и целью, что должно тебе льстить. Еще несколько дней мне было все равно, кого убить во имя достижения своей цели, но теперь… Ненавижу наглое отребье, которое мешает важным планам значительных людей, даже не в силах понять всю масштабность дела! Что делал бы полководец, продумавший тактику, стратегию и место своей решающей битвы, если бы вдруг к нему пришел грязный крестьянин и сказал, чтобы тот перенес место сражения, потому что там он выращивает свою гнилую репу?.. Вот и я хочу убить тебя так, чтобы ты хотя бы перед своей смертью поняла — нужно знать свое место и покорно подыхать, если тебе это прикажет такой человек, как я!.. Подумать только из-за тебя я мог бы никогда не…

Тут он осекся, и глаза его загорелись нехорошим огоньком. Я пыталась его слушать, но все мое внимание было приковано к неподвижно лежащему Виро — или к тому, что когда-то было Виро. Я искала взглядом любую дрожь его тела, любое движение груди, чтобы сказать себе: "Он не умер!", но все было тщетно.

— О, простите великодушно, что едва не помешала вам сделать какую-то гнусность, от которой вы в таком восторге! — прошипела я, уже не думая, к чему могут привести мои слова. — Конечно же, как я могу понять, что такое неудовлетворенная жадность или гордость?! Масштаб дела? Да я отлично представляю, о чем мечтают такие как вы! Нагрести побольше денег под свое магическое седалище, не рассыпающееся в прах только лишь из-за десятка-другого заклинаний, да купить как можно выгоднее кусочек власти, чтобы было легче беречь оставшиеся денежки. Ах да! Еще нужно пускать пыль в глаза остальным скаредным интриганам, да следить, чтобы никто из них не подобрался достаточно близко к вашим богатствам… Или вы преследуете еще более высокую цель? Умостить вашу чародейскую задницу на каком-нибудь престоле, чтобы каждый день ваши туфли полировали поцелуями все остальные? Вот уж где благородство помыслов и полет фантазии!..

— Молчать! — возопил Теннонт, не оставшийся равнодушным к моей речи. — Я вырву твой дерзкий язык! Ты ничего не знаешь о том, ради чего я…

— Да у вас нет, и не может быть никаких желаний, кроме власти и богатства! — мне было страшно так, что я зажмурила глаза, но все равно продолжала кричать изо всех сил. — Жадный, завистливый, бессовестный чародей! Когда-нибудь люди будут смеяться, вспоминая, какими подлыми и низкими были чародейские преступления и больше не станут восхищаться волшебниками! Бездельники и дармоеды — вот вы кто!

Гнев Теннонта был настолько силен, что вокруг него то и дело вспыхивали язычки голубоватого пламени. Он ощерил зубы, и вкинул руки, готовясь поразить меня заклинанием, явно из числа тех, что он описывал ранее. Я из последних сил, то и дело спотыкаясь, метнулась к той части зала, где висели часы. От боли перед моими глазами вспыхивали огоньки, так что я с трудом понимала, куда именно ковыляю. Повалившись на пол, я оглянулась.

Огненный шар, полетевший мне вслед, исчез перед самым моим носом, опалив жаром и без того обожженное лицо. Я даже не успела испугаться.

Стало быть, я все верно сообразила — часы, как уже говорилось, находились под влиянием искаженного пространства, где магия срабатывала совершенно непредсказуемо. Огненный шар, тем временем, материализовался чуть правее и выше от меня, и полетел в сторону Теннонта, словно отразившись в зеркале. Надеяться на то, что он попадет в своего создателя, не приходилось — слишком высоко летел пульсар. Угодив в магическую преграду, не пускавшую в зал стражу, он ярко вспыхнул и исчез, рассыпавшись снопом искр и наполнив зал едкой вонью.

От досады чародей выбранился, сообразив все то же, что и я, парой мгновений тому назад. Но не успела я выкрикнуть что-то оскорбительное в ответ, как Теннонт бросился ко мне, сжав кулаки. На его искаженном лице читалась такая ненависть, что я не сомневалась — маг опустится до пошлейшей драки со мной. "Боги, ну почему все эти благородные люди так легко отказываются от своих принципов?" — вопросила я мысленно, пытаясь подняться на ноги.

Слыхала я про дев-воительниц, способных выстоять против нескольких воинов. Глупости все это несусветные, доложу я вам. Теннонт явно не утруждал себя постоянными тренировками или приобретением боевых умений, но он был в два раза тяжелее меня, и спасти меня могла только случайность — например, если бы он поскользнулся на растоптанном букете и грохнулся макушкой о пол, или же внезапно скончался от сердечного приступа. Но ничего подобного не произошло, и в следующий же момент я получила такой удар в лицо, что рухнула на пол, ослепнув и оглохнув на некоторое время. Теннонт, насколько я могла судить, в это время злобно пинал меня по спине и животу, уже мало соображая, что делает. Было почти не больно, потому что я находилась в полубессознательном состоянии. Я понимала, что лицо мне заливает кровь, хлещущая то ли из носа, то ли из рассеченной о пол брови, догадывалась, что одно ребро сломано, но ничего поделать не могла.

Возникали сомнения, отличается ли хоть немного в лучшую сторону от испепеления подобная участь.

"Виро, ты действительно сглупил" — подумала я с грустью, а затем, вспомнив, что рассказывала бабушка о смерти, принялась вспоминать, что же хорошего я успела совершить в своей жизни. Список получался коротким, а убивать меня, похоже, намеревались еще долго.

— Сальватор, не увлекайтесь! — вдруг раздался решительный оклик. — Поверьте, вы сами потом будете сожалеть.

Я не знала, почудился ли мне этот знакомый голос, но заставила себя открыть глаза. Веки слипались от крови.

Теннонт замер в неестественной позе — неловко развернув корпус в сторону говорившего. А тот, спокойным и уверенным шагом приближался, проникнув сквозь магическую преграду неизвестным способом.

— Все окончено, — насмешливо, но мягко произнес он, разведя руки в стороны, словно в знак сочувствия. — Вы ведь должны знать, как лучше поступать в таких случаях, чтобы не выставить себя на посмешище.

И я смогла убедиться, что не ошиблась. Это был ничуть не изменившийся с нашей последней встречи магистр Каспар, вот уже в третий раз появившийся в моей жизни, чтобы спасти ее. Осталось только выпытать у него, отчего он упорно совершает это в самый последний момент. Для меня это каждый раз оборачивалось существенными неприятными последствиями, причем усугубляющимися раз от разу. Сейчас вот, например, мне основательно разбили лицо, перед тем едва не испепелив, и сломали пару костей второстепенной важности. Хотя, я могла наивно ошибаться в лучшую сторону, и переломов было куда больше, чем мне казалось из-за всепоглощающей повсеместной боли, не позволяющей определить, что же в моем теле пострадало серьезнее всего.

— Как ты, милая крестница? — спросил между тем меня Каспар, изящно присев рядом с моим скорченным телом. — Говори побыстрее, а то эти поля вызывают у меня мигрень, знаешь ли…

— Все чудесно, — прохрипела я. Потом с трудом уселась, взвыв от боли, подумала немного и выплюнула на ладонь зуб. Зуб был тот самый, что заболел как-то поутру, ознаменовав начало моих эсвордских злоключений. Отрадно было сознавать, что он — не передний, но совершенно неприятно созерцать его у себя в руке.

— Надо же, как обманчива бывает внешность, — хмыкнул Каспар. — Выглядишь ты ужаснейшим образом.

Я хотела бы ответить лихо и остроумно, что доказало бы магистру — все это время я держала себя в руках, и даже смерть встретила бы с улыбкой превосходства. Но из носу у меня сочилась какая-то мерзость вперемешку с кровью, язык я несколько раз больно прикусила, и даже небрежно махнуть рукой у меня не хватило сил.

Впрочем, магистр, отметив мой плачевный и отвратительный вид, тут же про меня забыл и переключился на Теннонта — или Сальватора? — который послушно принял приглашение Каспара отойти подальше от неблагоприятного места, вызывающего у чародеев столь неприятные явления, как мигрень и недомогание. Я же, воспользовавшись тем, что на меня более не обращают внимания, попыталась встать, в чем преуспела с третьей или четвертой попытки и, опираясь на стену, подобралась чуть ближе к магам, чтобы не упустить ни слова из их беседы.

— Это было слишком даже для вас, почтенный, — насмешливо говорил Каспар. — Учинять такое безобразие, переполошив целый город, и, к тому же, изрядно наследив по дороге!.. Лига, конечно же, выслала сюда полномочную комиссию, со мной во главе, которой предстоит разобраться, что за ущерб вы причинили безвинным людям, и за какие преступления вас будет судить Трибунал. Так что если вы сейчас раздумываете, не напасть ли на меня, по вашему обыкновению — подло и коварно, то можете не терять зря времени. Я здесь не один. Со мной еще шестеро магистров I степени, многие из которых вас хорошо помнят и не упустят случая это доказать.

И в самом деле, словно услышав, что о них упомянули, в зал гуськом вошло несколько магов, каждый из которых пытался перещеголять недобрым прищуром своих коллег. Стражники, бургомистр и горожане толпились у двери — страх и почтение пред столь несообразными событиями, свидетелями которых им довелось стать сегодня, сдерживали их даже надежнее, чем магическая преграда, которой уже не было.

В глазах у меня все плыло, поэтому я не сразу поняла, кто пытается спрятаться за спинами магов. Белобрысые вихры, растяпистый и испуганный взгляд, да еще и пара ссадин на курносой физиономии. Конечно, это был мой ученик.

Однако я не могла не отметить, что кое-что в нем все-таки изменилось. Плечи его расправились, подбородок стал чуть более упрямым, да и лицо стало каким-то более взрослым, так что я поняла — в последние сутки ему пришлось нелегко. Я уже давно подозревала, что простак Констан чего-то не договаривает, водя меня за нос, но теперь была почти уверена — он решился на какой-то тяжелый для себя шаг, и, должно быть, как и Виро, сделал это для моего спасения. Странное волнение охватило меня. Я оглянулась туда, где лежал секретарь, но ничего не изменилось — ворох обгорелого тряпья у тумбы с артефактом был неподвижен. Я закусила губу, уговаривая себя не поддаваться приступу рыдания, который спазмом свел все мои внутренности.

Магистр оглянулся на своих соратников, а затем неожиданно поманил к себе моего ученика, который безропотно повиновался.

— А вот, господин Сальватор, и тот, кто окончательно разрушил ваши планы. Он, конечно, тот еще разгильдяй — тянул до последнего, но все же успел…

— Слуга? — Теннонт, как и я, не смог совладать с удивлением.

— Доверенное лицо Лиги в Эсворде, — объявил Каспар, явно наслаждаясь эффектом. — Правда, таковым он стал самовольно, ну да это наше упущение, признаю. Все вам играло на руку, господин Сальватор. И поместный маг сбежал, позволив этой нахальной девчонке водить за нос целый город. И доверенное лицо Лиги в городе — господин Гисонн, дед этого паршивца — неожиданно скончался, не успев передать свои полномочия преемнику. А наш Констан, не будь дурак, решил, что воспользуется эдакой возможностью проявить свои таланты и дарования… По крайней мере, так он сам объясняет немыслимую ерунду, которую натворил.

Констан, косясь на меня, стеснительно пожал плечами. Я вспомнила, как он говорил, что дед никогда не считал его годным продолжателем рода, так что не такой уж ерундой объяснялась его авантюра. Мне ли не знать, как обидно бывает, когда тебя считают недостойным какого-то дела.

— …только поэтому, господин Сальватор, — в голосе магистра Каспара зазвучали металлические нотки, — только поэтому вы смогли так долго вести свою игру. Неужели вы думали, что Лига настолько беззуба, а наши чародеи — настолько глупы, чтобы позволить вам так нагло действовать?

"Так какого лешего вы тянули кота за хвост, ожидая, пока он измолотит меня как отбивную?" — мысленно возмутилась я, но знала, что представление магистра Каспара нельзя прерывать. Слишком уж увлеченно он говорил, чтобы я не заподозрила: он провоцирует Сальватора-Теннонта на какой-то опрометчивый поступок.

— Так что смиритесь с тем, что вы упустили свой шанс, — продолжал Каспар, уже заметно поблескивая глазами. — Вы никогда не совершите то, чего столь нагло и безрассудно добивались. Артефакт будет возвращен туда, где ему и место, а вы, скорее всего, отправитесь в Армарику, если, конечно, за вас не внесут залог. Однако, судя по тому, что ваше предприятие не завершилось успехом, надеяться на помощь не стоит. Ведь вы так и не нашли то, что…

Теннонт, которого я все еще не могла мысленно называть Сальватором, вдруг хрипло выкрикнул какое-то проклятие и вскинул руки, готовясь творить волшбу. Я едва не вскрикнула, но вовремя заметила быстрый предостерегающий жест Каспара, обращенный к магам из комиссии. Заведя руку за спину, где Теннонт не мог ее видеть, Капар резко рубанул ладонью воздух, запрещая своим спутникам что-либо предпринимать. Теннонт же, быстро произнеся заклинание, окутал себя мерцающим ореолом и, оттолкнув Каспара, бросился к артефакту.

Я успела увидеть, как он на бегу выхватил что-то из кармана, и в отчаянном рывке приложил неизвестный предмет к мерцающей круглой пластине амулета. Мне показалось, что это был небольшой медальон.

Уши резанул тонкий, ни на что не похожий скрип, зал озарила вспышка ледово-голубого цвета, и Теннонт нырнул в открывшийся рядом с ним портал. Еще мгновение, и портал исчез, словно его никогда и не было, а пластина амулета погасла, вновь став похожей на бельмо.

— Каспар, что все это значит? — растерянно и зло выкрикнул один из магов.

Магистр обернулся. Глаза его лихорадочно сверкали, а пальцы нервно сплетались и расплетались, что означало высшую степень азарта.

— Не волнуйтесь, магистр Фредо, — дрожащим от нетерпения голосом, произнес он. — Если я все правильно понял, сейчас мы станем свидетелями очень забавного зрелища.

И не успел он произнести последнее слово, как вновь раздался протяжный и надсадный полускрип-полушипение; зал во второй раз озарил мертвенно-голубой отблеск, вызвав удивленные и довольные возгласы горожан, которых уже порядочно набилось в зал в расчете на интересное и относительно безопасное зрелище.

Портал открылся рядом со мной и из ослепительного сияния к моим ногам мешком вывалился Теннонт.

Вскочив на ноги, он оглянулся в полной растерянности, словно не понимая, где находится. Потом его лицо исказила гримаса отчаяния и злобы, а затем он закрыл лицо руками и упал на колени передо мной.

— Проклятый амулет! — голос его напоминал отчаянный волчий вой. — Он не сработал! Все впустую! Все было напрасно…

— Ну почему же, — ласково произнес Каспар, и от этой ласковости в его голосе у меня вновь скрутило внутренности. — Артефакт сработал на славу. Вы же хотели найти кое-кого с его помощью? — тут он подцепил медальон, свисающий из безвольно упавших рук Теннонта. — И вы нашли… её.

Теннонт поднял голову, ошалело моргая. Казалось, будто его оглушили ударом по лбу и он вот-вот рухнет, закатив бессмысленные глаза под лоб. Затем его взгляд сфокусировался на мне, и его губы шевельнулись.

— Нет, — едва слышно произнес он, не отрывая от меня недоверчивого взгляда. — Нет…

И лицо его стало похоже на гипсовый слепок, который снимают с лиц важных покойников. Магистр Каспар тем временем извлек из медальона завиток темных волос и с интересом осмотрел его, затем поднес его к моим волосам, слипшимся от крови и сажи, словно сравнивая.

— Позвольте вам представить Каррен Брогардиус, магистр Сальватор, — наконец торжественно объявил он, взяв меня под руку. — Вы нашли ее… нашли вашу дочь, не так ли?

Глава 36,

в которой Каррен узнает, что подразумевают чародеи под выражением "торжество справедливости"

Каждый человек в своей жизни должен столкнуться с ситуацией, которой более всего опасался, упорно отрицая саму ее возможность. Иначе он так и останется самодовольным ослом, считающим, что уж он-то всегда сохранит лицо и всегда будет сам распоряжаться своей судьбой на зависть прочим простофилям. Я всегда помнила эту нехитрую истину, подкрепленную бабушкиным советом ни от чего не зарекаться, но, тем не менее, сейчас чувствовала себя так, будто меня еще раз пнули под дых.

Решительно, судьба вознамерилась насмехаться надо мной при каждом удобном случае.

Я смотрела на физиономию Теннонта, уже смутно узнавая знакомые черты — именно его портрет когда-то я видела в зале заседаний Академии, когда всклокоченный Артиморус Авильский перешептывался с невесть откуда появившимся Каспаром. На портрете Сальватор Далерский был тощим, лохматым и малозначительным субъектом, нынешний же Сальватор-Теннонт выглядел куда более внушительно, но его нос был все так же благородно удлинен и заострен, а выражение растерянности, все еще не сошедшее с его лица, довершало сходство с юным магом на портрете.

Не знаю, что полагалось чувствовать юной сироте, которая только что была представлена своему внезапно обретенному отцу, но не успела я перевести взгляд на Сальватора, как меня обуяла такая лютая ненависть, что я едва справилась с желанием вцепиться ему в волосы и, по меньшей мере, откусить нос.

Но так как немая сцена все еще продолжалась — даже горожане почтительно примолкли, осознавая, свидетелями какого удивительного события они стали — у меня хватило времени еще и на то, чтобы сообразить, отчего магистр Каспар в очередной раз спас меня несколько запоздало. Конечно же, ему было необходимо уязвить врага в самоё сердце, растоптать его и сокрушить. В общем-то, для этого сгодилась бы и дочь-служанка, ничем не примечательная девица с мозолистыми руками и пятками, в которые намертво въелась грязь, но почему бы не позволить гордому чародею своими же руками разбить ей в кровь лицо, перед тем как узнать правду?.. Ради такого зрелища, действительно, можно было пожертвовать парой зубов и ребер второстепенного героя истории, каковым, несомненно, я и являлась в глазах моего дорогого крестного.

Я стиснула зубы, чтобы не заорать на весь зал, что мои дражайшие крестный с папашей могут провалиться в Lohhar'ag, и, молча развернувшись, шагнула в сторону Виро.

— Стоять! — скомандовал магистр Каспар хлестким, точно кнут, голосом. Я почувствовала, как ноги перестают повиноваться мне, и на меня накатила волна дурноты, заставившая согнуться пополам. Да уж, заклинаниями мой крестный владел так же мастерски, как и батюшка, язви душу их обоих.

— Не стоит, не стоит приближаться к демону в столь прискорбном состоянии здоровья, — совершенно другим, медовым голоском пропел магистр Каспар и ласково похлопал меня по спине, проходя мимо. Несколько мгновений спустя он уже склонился над неподвижным телом, и с интересом потыкал пальцем куда-то наугад, не снимая перчаток.

— Ну вот, и здесь все устроилось как можно лучше, — с улыбкой сообщил он, поднимаясь. — Вам, Сальватор, секретарь в Армарике не понадобится, а нам выпадет меньше бумажной пачкотни. Демон мертв, в назидание прочим своим собратьям, пытающимся хитростью проникнуть за пределы Северных Пустошей и выдать себя за приличных подданных одного из королевств. Помилуйте, у нас и своих прытких подлецов хватает — к чему нам еще и демоны в секретарях?.. А у вас, Сальватор, добавится еще один пункт обвинения — сокрытие запрещенного в королевствах существа и пособничество ему же. Вы состряпали ему личину, вы и будете отвечать за все те гнусности, которые успело натворить это бесовское отродье. Это, между прочим, крайнее дурновкусие — брать демона себе в подручные. В каком веке вы живете, почтенный?..

Я, так и не разогнувшись, присела на корточки и закрыла лицо руками. Да, жизнь моя, похоже, была спасена, но чувствовала я себя куда хуже, чем когда думала, что умру через несколько минут.

-..Нет-нет, любезнейший, — между тем говорил Каспар кому то из своих спутников. — Такая ерунда не стоит внимания члена полномочной комиссии, уверяю вас. С останками демона пусть разбирается кто-то другой. Вот, например, наш славный юноша Констан, при чьем попустительстве заварилась эта каша. Констан, милейший, вы поняли? Возьмите эту… хмм… падаль и сожгите где-то на окраине. И не нужно этого кислого лица, мы с вами, молодой человек, по-моему, все обсудили, и решили, что пререкаться не в ваших интересах…

Тут я почувствовала некоторое волнение, а затем блеснул слабый лучик надежды. Магистр Каспар никогда не принимал решения по мимолетному велению души — в этом я убедилась лично. Может быть, он и впрямь считал, что заниматься столь грязной работой чародеи не должны, а может быть… может быть, он все же был не самым плохим человеком.

Я уставилась на своего ученика, стараясь не пропустить ни одного его движения, которое могло бы указывать на то, что мои догадки верны, но приходилось вести себя так, чтобы не вызвать подозрения у прочих.

Констан многому научился за последние дни — молча, с непроницаемым лицом он взвалил себе на плечи Виро, предварительно завернув того в тряпку, ранее бывшую лучшей парадной гардиной зала ратуши. Я так и не смогла разглядеть, что же случилось с секретарем после того, как заклинание подействовало. Ученик, не оглядываясь, пошел к выходу, и горожане с опаской расступились, творя всяческие отворотные жесты. Вряд ли кто-то из них знал, каким образом может навредить порядочному человеку мертвый демон, но привычно предполагали худшее.

Я невольно посочувствовала эсвордцам. За последний год их кругозор расширился до болезненных пределов, на зависть прочим жителям провинциальных городишек — если бы, конечно, кому-то пришло в голову завидовать близкому знакомству с кровососущей змеей, волкодлаком, лжечародейкой, лжечиновником и Крестом Освальда, отягощенным возникновением хаотического портала. Я не удивилась бы, если бы эсвордцы после всего этого сожгли бы свои дома, посыпали пепелища солью и переехали жить к своим родственникам, чтобы в глубокой старости рассказывать внукам про ужасные и невероятные события, свидетелями которых они стали.

На секунду мне показалось, что Констан все-таки обернулся и быстро улыбнулся мне, но я уже не могла понять, что мне мерещится, а что, к сожалению, происходит на самом деле.

— Что ж, — Каспар вышел в центр зала и развел руками, как лицедей, объявляющий перерыв между актами или поясняющий, что зрителям довелось увидеть самую захватывающую историю на свете. — Почтенные горожане, уже наступила поздняя ночь, и я бы советовал нам всем немного отдохнуть перед завтрашним днем. Я, как глава полномочной комиссии Лиги Чародеев, обещаю вам, что расследование начнется незамедлительно. Преступник будет примерно наказан после заседания Трибунала, а до того мы с вами проясним обстоятельства этого запутанного и возмутительного дела, дабы ни один пострадавший не остался без компенсации, ни один злоумышленник — без наказания, и ни один достойный эсвордец, боровшийся с беззаконием любыми способами — в безвестности.

Магистр Каспар бы обаятельнейшим пройдохой, и даже жители Эсворда, которым теперь полагалось скептически относиться к словам чародеев, захлопали в ладоши и принялись славить Лигу. Бургомистр, наконец-то решившийся преодолеть незримую границу между чародеями и простыми людьми, суетливо подкатился к Каспару, и принялся сбивчиво приглашать в свой дом магов-спасителей. Взгляд у него при этом был совершенно потерянный и отчаявшийся. "Вы-то хоть настоящие?" — явно вертелось на языке у бедняги, которому за последнее время совершенно заморочили голову.

Каспар со всей любезностью согласился принять это предложение, явно понимая, что более мягких перин и сытного стола в городе не сыщешь.

— А что же до… э-э-э… злоумышленника? — нервно произнес бургомистр, косясь на Сальватора, который словно окаменел.

— О, не волнуйтесь, господин Пруст, — Каспар широко улыбнулся. — Теперь ему некуда деваться и он это хорошо понимает. Господа магистры — Морис, Луций — наденьте на кандалы на магистра Сальватора. Надеюсь, в этом замечательном городе есть тюрьма, где этот злоумышленник сможет отдохнуть перед дорогой в Изгард?.. Разумеется, охранять его будут члены комиссии, так что вам не придется волноваться, почтенный господин Пруст. Кандалы, конечно же, сделаны из особого материала, обезвреживающего даже самого злокозненного мага…

Не нужно было знать о чародеях много, чтобы понять — это было из ряда вон выходящее и унизительное для любого чародея действо, наблюдение за которым заставляло магистра Каспара лучиться от счастья. Глаза Сальватора на мгновение вспыхнули гневом, когда он услышал о кандалах, но тут же вновь погасли и он безвольно позволил себя заковать.

Я же изо всех сил пыталась понять, что же чувствую после всего случившегося — и не понимала. Мне просто хотелось оказаться где-то далеко-далеко, забыв о произошедшем навсегда. От одной мысли, что с Теннонтом-Сальватором меня что-то связывает, и узы эти не разорвет и приговор Трибунала, на меня накатывала тошнотворная тоска. Истина стала жесточайшим разочарованием не только для него.

— Ну вот и закончилась эта ужасная ночь, — мои плечи обняла изящная рука Каспара, затянутая в серый бархат, и я ощутила аромат каких-то южных трав. — Нам всем следует немного отдохнуть, чтобы завтра восстанавливать справедливость на свежую голову. Это куда более хлопотное дело, чем простая победа над врагом, дорогая моя крестница. Ты, к тому же, и выглядишь неважно. С этим нужно что-то делать. Люди предпочитают героев в сияющих доспехах. Ну или по меньшей мере — с чистым и целым лицом. А мы ведь хотим, чтобы ты стала героем этой истории, не так ли?..

— Героем? — хмуро повторила я.

— А выбор-то у тебя невелик, — он заглянул мне в лицо, и я перевела взгляд на Теннонта, лицо которого исказилось при виде того, как Каспар обнимает меня. — В таких историях все причастные впоследствии оказываются либо героями, либо злодеями. Лиге, кстати, куда проще считать Каррен Брогардиус злодейкой, ибо всем было бы куда спокойнее, если бы ты сейчас отправилась в Армарику вместе со своим деятельным батюшкой, как его сообщница.

Я стиснула зубы, потому что сама считала именно так.

— …но тебе повезло не только с исступленно любящим отцом, готовым на любое преступление ради воссоединения с дочерью, но и с крестным, который не столь любвеобилен, но по-своему также желает тебе добра. Поэтому завтра город узнает, что ты боролась за спокойствие и процветание эсвордцев, не щадя себя. А родителей не выбирают — это всем известно.

И Каспар мягко подтолкнул меня к выходу, все еще приобнимая за плечи. Я вновь невольно оглянулась на Теннонта. Его выражение лица было ужасным — он все еще ненавидел меня, при этом понимая, что ненавидит то, что так стремился обрести, да к тому же еще и зная, что сделал все для того, чтобы это чувство было взаимным. Каспар все рассчитал правильно — мы никогда не смогли бы простить друг друга.

Бургомистр, отчаявшийся что-либо понять, смотрел на меня с такой же мукой, явно от всей души желая, чтобы я никогда не перешагнула порог его дома, внезапно подохнув по дороге. Сейчас он, должно быть, в душе проклинал Теннонта за то, что тот пинал меня недостаточно рьяно.

— А Виро? — шепнула я магистру на ходу.

— Демон? — Каспар хмыкнул. — Ему лучше быть мертвым. Награды за него никакой не положено, практической пользы после всего этого он тоже никакой не принесет — Сальватор выжал его, как лимон за время службы… Паршивый, конечно, был субъект. Когда-то обчистил меня в карты в одной каммерольской таверне, где наши пути случайно пересеклись. Мы тогда еще не были знакомы с господином Виро, и оттого решили скоротать ненастный вечер за игрой, не подозревая при этом, с кем именно столкнула нас судьба. Так вот, было бы неплохо, если бы после своей скоропостижной смерти наш демон-неудачник узнал, что так нагло и неумело мухлевать, играя со мной, совершенно недопустимо. При жизни ему повезло — я тогда не мог рисковать и привлекать к себе внимание, но сейчас за этой грязной душонкой висит долг, который было бы затруднительно вернуть, очутись паскудник в Армарике. Нет, о покойных, как известно, говорят только хорошо, и я, как добрый человек, прощаю ему половину суммы. Паршивец все же спас мою крестницу. Но обрести покой, пока мне не будет возвращена вторая половина, ему не удастся. Так ему и передай при встрече.

И магистр снова одарил меня ослепительной улыбкой, одновременно с этим поддержав под локоть, когда я пошатнулась.

…Уже взошло солнце, когда магистр Каспар с усталым вздохом умолк, окончив чтение заклинаний, которые заживляли раны и ссадины, заглушали боль и сращивали трещины в костях. Я знала, что переломы, залеченные магией, очень опасны и делают весь скелет человека хрупким на некоторое время, но выхода не было. Ближайшие полгода мне предстояло передвигаться с величайшей осторожностью, пока кости мои не окрепнут. С зубом пришлось попрощаться, а большую часть волос состричь после безуспешных попыток выполоскать засохшую грязь.

После всей той лечебной магии, которая пронизала мое тело, я не чувствовала толком ни рук, ни ног, и в голове звенела абсолютная пустота.

— Восстанавливать справедливость и творить добро рано поутру просто неприлично, — сказал Каспар, глянув в окно с недовольством. — Пусть этот беспокойный городишко со всеми своими жителями катится к дьяволу и остается там по меньшей мере до обеда. Спать!

Не успела я что-то глупо возразить, как тут же почувствовала слабость и ничком рухнула на мягчайшую гостевую кровать, даже не успев толком в очередной раз додумать, как же я ненавижу чародеев. Столько вопросов требовали немедленного прояснения, включая самые неприятные! Обрывки жгучих мыслей напоследок закружились, смешались и растаяли. Я погрузилась в глубочайший сон, где не было места ни для Сальватора, ни для Виро, ни даже для привычного страха перед будущим.

— Госпожа Глимминс, вставайте! — пробубнил мне на ухо знакомый голос, и недодуманная мысль о мерзких магах дополнилась выводом о том, что некоторые ученики бывают паршивцами и похлеще. Казалось, я только на секунду закрыла глаза, отрешившись от всего того ужаса, что свалился на меня за последнюю неделю, и вот уже меня трясут за плечо, возвращая в беспокойный и утомительный реальный мир.

— Что такое Констан? — пробормотала я, зевая и потягиваясь. Как же было приятно шевелиться без опасения, что руки с ногами вот-вот отвалятся, как у основательно подпорченного зомби, а глаза вот-вот лопнут от боли!

Солнце уже стояло высоко, следовательно, я многое проспала.

— Магистр Каспар, — с благоговением произнес ученик. — Он вас зовет!

И по его мечтательно закатившимся глазам я поняла, что уже не могу претендовать на роль кумира в его жизни. Конечно же, магистр Каспар, с его светскими манерами, импозантным внешним видом и непередаваемым циничным шиком искушенного чародея затмил в глазах Констана потрепанную недоучку-обманщицу.

— Чего ему от меня еще надобно? — проворчала я с неожиданной для себя обидой и принялась выбираться из пуховой перины, в которой можно было утонуть. Одета я была в обширную ночную сорочку со множеством оборок, из которой можно было сделать пару походных шатров. Должно быть, это была жемчужина гардероба жены бургомистра, которая наверняка сейчас благодарила Провидение за то, что пропустила бал из-за своего недомогания.

— Он готовится выступить с речью перед городом, — торопливо сообщил мне Констан и сунул какой-то сверток. — Расследование закончено!

— Что? — я вскочила с кровати. — Сколько я проспала? Неделю? Месяц?!!

— С чего бы это? — с обескураженным видом вытаращился на меня ученик. — Разве ж надобно такому мудрому и великому чародею, как магистр Каспар, так много времени, чтоб разобраться со столь пустяковым делом? Тем более, я ему все-все рассказал, что знал, а мне, в свою очередь, все рассказал господин Виро, бедняга.

— Виро!!! — тут я вцепилась в Констана и принялась его трясти. — Что ж ты молчишь?!! Говори, он жив?

— Жив, жив… — пропыхтел он. — Но вам нужно торопиться, магистр Каспар ждет и…

— Да пусть они все катятся к лешему на пирушку! — рявкнула я от всего сердца. — Когда ты говорил с Виро?

— Дык еще до всего этого, в ту ночь, как дождик того… этого…

— Значит в ту ночь, когда ты, паразит, сотворил заклинание, из-за которого затопило Болотцы? — уточнила я ледяным тоном.

Констан покраснел и потупился.

— Что он тебе сказал? — я снова затрясла его, как погремушку. Констан забулькал, словно полупустая бутылка, и, видимо, поняв, что я не отстану, нехотя признался:

— Сказал, что господин Теннонт на самом деле великий чародей и задумал вас, госпожа Каррен, погубить. И что вы об этом знаете, но молчите ради меня, непутёвого, тоже рассказал. И еще господин Виро говорил, что вы притворились чародейкой, но тут я ответил, что это уж мне известно, как никому другому. Тогда он меня принялся трясти, как вы сейчас и орать на ухо всяческие гнусности, пока я не признался, что мой дед — доверенное лицо Лиги в Эсворде, и…

— …и тогда он приказал тебе выйти на связь с Лигой, чтобы известить ее о происходящем, — я отпустила Констана и принялась ходить туда-сюда по комнате, рассуждая вслух. — Но он знал, что чародеи из Лиги могут не успеть вовремя, поэтому решил помочь мне сам в надежде, что это позволит потянуть время. И если бы магистр Каспар, бесы его побери, не стал бы выжидать, по своему мерзкому обыкновению, наступления самого драматического момента для того, чтобы вмешаться, то все могло бы обойтись…

Констан слушал мои слова, насупившись и помрачнев, а затем, пробурчал в пол:

— Ничего господин Виро мне не приказывал! Я сам! И вообще… Я бы сразу известил Лигу, если б знал, что этим помогу вам, а не наврежу…

Тут мне стало стыдно за то, что я не сообразила, как сложно было моему ученику решиться на какое-то действие, когда все вокруг, включая меня, обманывали его напропалую, и я обняла Констана.

— Магистр Каспар ждет, — пробубнил назойливый паршивец, и на этот раз я покорно принялась собираться.

В свертке, который принес мне Констан, оказалась отличная бархатная мантия, которая была мне немного великовата.

Я, немного подумав, нацепила ее прямо поверх ночной сорочки, так как одного взгляда на мои лохмотья, лежавшие на полу, хватило, чтобы меня замутило. С обувью было и того проще — в наличии имелись только пушистые домашние тапочки.

— Ну что ж, пойдем слушать речь, — сказала я, со вздохом осмотрев себя в зеркале. Как всегда, я выглядела нелепейшим образом.

Дом бургомистра казался вымершим — только перешептывания испуганных служанок, прячущихся за углами, провожали нас.

А вот на площади было необычайно людно. Никогда я не видала, чтобы столько народу добровольно терпели давку ради того, чтобы им навешали лапши на уши. Воистину, надеяться на то, что один чародей способен исправить вред, нанесенный другим, было очень наивно, равно как и предшествующая этому заключению мысль о том, что чародеи как-то друг от друга отличаются, делясь на хороших и плохих. Мнение мое об умственных способностях людей еще немного ухудшилось.

Констан довольно ловко провел меня к помосту, на который сейчас несколько человек, пыхтя, втаскивали трибуну. Люди с опаской расступались, завидев чародейскую мантию, так что мне не пришлось волноваться за свои хрупкие кости. Хоть я и набросила на лицо капюшон, большая часть эсвордцев наверняка узнала меня и предпочла держаться как можно дальше, ибо по всему выходило, что безопаснее задавить соседа, чем случайно дотронуться до источника всех свалившихся на город бед. Каспару прдстояло хорошо потрудиться, чтобы горожане согласились с официальной точкой зрения Лиги насчет моей героической роли в этой истории.

За помостом, который охраняло оцепление городской стражи, на роскошном бархатном кресле, явно принесенного из кабинета бургомистра, восседал магистр Каспар, рассеянно листая какие-то бумаги. Двое или трое магов следили за подготовкой помоста, еще двое что-то строчили, сидя за столом, и периодически что-то уточняя у находившегося тут же бургомистра, больше всего сейчас походящего на оживший труп. Под ногами у них копошилось несколько флегматичных кур, копающихся в мусоре, который оставили ночные гуляки; рядом вертелись служанки, подносившие магистрам то бокал вина, то вазу с фруктами, и получавшие взамен рассеянные щипки. Остальных магов не было видно — должно быть, они стерегли Сальватора.

Вовсе не так я когда-то представляла себе победу сил добра над силами зла. Теперь же мне казалось, что я уже видела все это сотни раз.

Я подошла к Каспару, который со всей сердечностью меня обнял, не поленившись подняться.

— Ну вот. Теперь все готово! — довольно сказал он. — Господа, приступим!

Глава 37,

в которой магистр Каспар и Каррен произносят свои речи перед жителями Эсворда, взаимно удивляя друг друга, а судьба Констана делает резкий поворот

Глядя на моего хитроумного крестного, стоящего перед толпой и покровительственно взирающего на нее с высоты помоста, я прекрасно понимала, отчего горожане почтительно притихли. Вне всякого сомнения, магистр был великолепен. Он не был столь внушителен и горделив, как Сальватор, не отличался высоким ростом или могучим сложением, но вся его изящная фигура выражала достоинство и благородство. Величественное выражение его тонкого лица время от времени сменяла дружеская и теплая улыбка, после которой только самый черствый и жестокосердый человек не захотел бы прижать чародея к груди и незамедлительно распить со столь милым человеком пару кружек пива, впрочем, не позволяя себе панибратства.

Ни одного признака безвкусицы или чрезмерности в одежде, равно как и свидетельств того, что магистр уделяет ей слишком много внимания, не нашел бы самый взыскательный зритель. Богатые горожане чувствовали, что имеют дело с состоятельным и достойным уважения человеком. Бедные тут же сделали приятный для себя вывод, что магистр скромен и прост в быту, так как не могли должным образом оценить качество и цену бархата его куртки, в силу того, что вряд ли бы смогли когда-нибудь пощупать нечто подобное, не заложив при этом все свое недвижимое имущество.

Я стояла позади Каспара, безо всяких указаний сообразив, что мое место — безмолвного и покорного героя — именно здесь. Справа от меня выстроились члены комиссии, затем на помост взобрался бургомистр, которому маг со всей любезностью определил место рядом с трибуной. Проделано это было настолько ловко, что господин Пруст остался польщенным до глубины души, несмотря на то, что его мнением, как и моим, никто и не подумал поинтересоваться.

За моей спиной раздалось приглушенное злое бормотание, и, оглянувшись, я невольно вздрогнула — на помост вывели Сальватора, который пристально смотрел на меня с самым недобрым выражением лица. Я попыталась найти в его взгляде хотя бы тень той самой отцовской любви, что должна была бы расположить меня к этому извергу и смягчить мое сердце, но не преуспела.

Толпа при виде Сальватора заулюлюкала, и я уже было приготовилась уклоняться от гнилых овощей, лавина которых непременно должна была последовать за таким приемом, но одного жеста магистра Каспара хватило, чтобы все умолкли и отставили в сторону корзины с боеприпасами. Лишь дамы, лица которых казались мне знакомыми как на подбор, все с той же непримиримой ненавистью сверлили взглядом лжечиновника, ставшего их самым жестоким разочарованием последнего времени.

— Почтенные эсвордцы! — начал Каспар, жестом призывая сохранять тишину. — Все вы, несомненно, пребываете в смятении из-за событий последних дней. Лига Чародеев, полномочным представителем которой я являюсь, желая всячески оберегать спокойствие жителей вверенных ее заботам земель, приносит свои искреннейшие извинения и обещает, что все виновные в злодеяниях чародеи будут строго наказаны!

Толпа с одобрением загудела, хотя на месте эсвордцев я бы не была в восторге от обещания, которое ни в коей мере не компенсировало убытки, понесенные горожанами.

Кое-что о подобных случаях я слышала, и знала, что закон сейчас всецело на стороне пострадавших подданных князя Йорика Эпфельреддского, коим полагалось полное возмещение их потерь за счет казны Лиги, не сумевшей совладать со своими чародеями. Для королей и князей то был единственный способ хоть как-то держать в узде то и дело распоясывающихся магов. И, так как правители охотно и тщательно взыскивали подобные долги, памятуя о той опасности, что представляет собой чародейское племя, почуявшее безнаказанность, Лига всегда с вниманием расследовала дела, касающиеся бесчинств чародеев, дабы не вступать лишний раз в спор с королями и князьями.

Однако скупердяи-маги нашли выход и здесь, отлично умея играть на доверчивости провинциальных простофиль и сводя все к паре-тройке напыщенных речей, не стоивших им и медяка. Случись подобное в Изгарде, прожженные столичные пройдохи вытрясли бы из волшебников все, что им причитается; простодушные эсвордцы же до этого не вступали в подобные споры с чародеями и, скорее всего, даже понятия не имели о своих законных правах, чем магистр Каспар и собирался воспользоваться с присущей ему ловкостью.

Я досадливо поморщилась, сообразив, чем это могло обернуться для меня. Магистр Каспар с легкостью уверит горожан в том, что Лига выполнила свои обязательства перед ними в полной мере, продемонстрировав Сальватора-Теннонта в кандалах и пообещав, что тот остаток дней проведет в Армарике. Но стоит комиссии покинуть разоренный город, как жители Эсворда запоздало сообразят, что все их беды остались при них же. Так как Лигу обвинить в этом они не смогут, памятуя об очаровательной улыбке Каспара и его выразительной речи, то пойдут привычным путем, повесив все грехи на меня, пусть даже в речи крестного я буду представлена, как спасительница. Герои, после великих подвигов которых народ ютится в руинах и бродит по пепелищам родных домов, почему-то восхищают разве что историков и сочинителей песен, непосредственные же свидетели столь захватывающих событий с удовольствием вешают таких спасителей рядом с угнетателями.

Хотя мне еще не было известно, куда занесет меня судьба после этой истории, но думать о том, что целый город будет еще долгие годы вспоминать мое имя с ненавистью, было неприятно.

А магистр Каспар продолжал свою речь:

— …С прискорбием, Лига признает, что не все чародеи, обучавшиеся в стенах ее магических академий, повинуются законам и видят свою первую обязанность в служении простым людям, как то заповедал им великий Брианбард-Строитель. Печаль охватывает любого мага, когда он слышит о бесчинствах своих собратьев, презревших свой долг и поправших закон, поддавшись позорным слабостям. Сальватор Далерский, которого вам довелось узнать под именем Кендрика Теннонта — один из худших примеров этого рода, алчный, честолюбивый и коварный маг, объявленный Лигой вне закона больше десяти лет тому назад!

Я покосилась на своего крестного, большую часть жизни проведшего в ссылках благодаря своему хитроумному складу ума, которому всегда было тесно в рамках закона, и смогла убедиться, что лицо его выражает искреннее возмущение чародейскими беззакониями, не поверить в которое было бы верхом черствости.

Было очевидно, что жители Эсворда обречены остаться ни с чем, столкнувшись со столь опытным оратором.

— …Сальватор Далерский, спасаясь от Трибунала, бежал в Эзринген, где благодаря покровительству короля, не признающего власти Лиги, стал одним из влиятельнейших придворных магов нашего мира! — тут эсвордцы возмущенно завопили, явно желая немедленно идти войной на Эзринген, привечающий столь мерзких представителей чародейского племени. — Но все равно он не оставлял попыток строить козни против Лиги, разгадавшей его низкую натуру, и против нашего родного княжества! Именно с этой целью он проник в Эпфельредд под чужим именем, украл древний артефакт из хранилищ Лиги и попытался снять заклятие, сдерживающее губительную силу этого амулета! Тем самым Сальватор навлек страшные бедствия на ваш мирный город — потоп, бурю и нашествие чудовищ!

Тут Каспар примолк, переводя дух, а горожане получили возможность обрушить на Сальватора поток брани и проклятий. Они с готовностью поверили, что во всех напастях, обрушившихся на город за последние полгода, виновен злоумышленный чародей, совершенно позабыв про то, что в Эсворде Сальватор появился всего несколько дней назад. Оставалось только мысленно аплодировать магистру Каспару, столь непринужденно использовавшему склонность людей все упрощать и считать источником всех своих бед одного и того же неприятного им человека. Не знаю, что чувствовал Сальватор, узнав, что его огульно обвинили в преступлениях випероморфа, волкодлака и моего непутевого ученика, но, должно быть, он был, по меньшей мере, раздосадован.

Тут я почувствовала, как легчайшая волна гипнотической магии прошла сквозь меня, и, оглянувшись, заметила, как несколько магистров бормочут себе под нос заклинания. Я могла ошибаться, но, по всей видимости, из памяти тех, кто присутствовал ночью в ратуше — а таковых было не столь уж много, — стирались воспоминания о том, что именно произошло там после прибытия комиссии, благо столь сумбурные впечатления было очень легко подкорректировать.

Выходит, магистр Каспар решил, что истинная причина, побудившая Сальватора украсть артефакт, должна остаться неизвестной для широких кругов общественности, пусть даже ей предстояло существовать в виде неясных слухов. Я почувствовала одновременно и облегчение, и тревогу. Горожане не вспомнят, что Каррен Глимминс — дочь мага-преступника. Вот бы и мне позабыть об эдакой гнусности… Но что же маги приготовили для меня?..

Тут магистр Каспар подозвал меня к себе жестом, и я, застигнутая врасплох, торопливо шагнула к трибуне, заслужив недобрый взгляд бургомистра, явно огорченного таким соседством.

— И лишь самоотверженность этой юной девушки, вынужденной в одиночку противостоять столь опасному и могущественному чародею, спасла вас, жители города Эсворда, от настоящей беды. Лига Чародеев выражает ей свою глубочайшую признательность и награждает орденом Брианбарда III степени! — торжественно произнес мой крестный со всей серьезностью, несколько озадачив горожан, явно не разделяющих мнения Лиги в моем отношении.

Я, также опешив, вытаращилась на всамделишный орден в руках Каспара, представляющий из себя блестящую бляшку с голубенькими камушками, сверкающими на солнце. Никогда у меня не было столь дорогостоящей вещи, и я тут же принялась невольно подсчитывать в уме, сколько я выручу за камни, если на моем жизненном пути встретится неразборчивый в средствах ювелир. Каспар же торжественно прицепил орден на мою мантию, пожал мою безвольную руку и продолжил:

— Полномочная комиссия Лиги со мной во главе, прибывшая в Эсворд, помимо всего прочего, должна была решить судьбу этой мужественной девушки, жизненные обстоятельства были весьма непросты в силу разных причин. После долгих споров мы пришли к решению, что наилучшим выходом из сложившегося положения будет ее возвращение в Академию, для дальнейшего обучения. Храбрость и талант должны быть вознаграждены! Плату за ее обучение Лига возьмет на себя, памятуя о ее неоценимых услугах!

На этих словах он обернулся ко мне и с самым радушным видом воскликнул:

— Скажите же что-нибудь горожанам, для которых вы столько сделали, госпожа Каррен!

Я растерянно уставилась на него, но выражение глаз сердечно улыбающегося магистра тут же отрезвило меня. "Вот и все, что нужно для счастья этой простушке!" — без труда читалось в этом покровительственно-презрительном взгляде. Тут же мое волнение и страх сменились всепоглощающей досадой.

Увы, даже Каспар, относящийся ко мне лучше, нежели все остальные маги, вместе взятые, в душе так же считал меня недалекой дурёхой, последние остатки ума которой после вручения ордена должны были бесследно раствориться в блаженном небытие. Наверняка, по мнению магистра, мне сейчас полагалось лепетать бессвязные слова благодарности, капитулировав пред своим же расцветшим самомнением, и окончательно забыв о подоплеке произошедшего.

Как же! Из служанки я превратилась в адептку! Исполнение всех заветных мечтаний в одну секунду!

"Дорогой крёстный, при всем моем почтении, должна заметить, что вы так и не смогли выйти за рамки чародейской логики мышления!" — со злой обидой подумала я, и решительно шагнула к трибуне. В самом деле, почему бы и не высказаться?..

Эсвордцы неуверенно захлопали мне. Даже мастерства столь опытных магистров не хватило, чтобы полностью побороть заслуженную неприязнь горожан к своей поместной чародейке-самозванке. И, хотя виновником всех бед теперь был объявлен Сальватор, симпатии ко мне у горожан не прибавилось.

Так я и думала.

— Достопочтенные жители Эсворда! — громко произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же проникновенно, как у моего дражайшего крестного. — Несомненно, честь, оказанная мне Лигой столь высока, что найти подходящие слова для благодарности решительно невозможно. Да здравствует Лига Чародеев!

Это бесцветное вступление понравилось горожанам куда менее, нежели речь магистра Каспара, но аплодисменты все же стали чуть более слаженными, прибавив мне решительности.

— Однако, несмотря на всю лестность такого предложения, я хотела бы отказаться от чести быть адепткой Академии, — выпалила я страшные слова, после которых говорить стало чуть легче, ведь пути назад уже не было. — Существует человек, который также сделал многое для спасения города, и он куда более достоин того, чтобы развивать свои выдающиеся способности в стенах столь почтенного учебного заведения! Это мой помощник и ученик — Констан Гисонн, которого многие, должно быть, помнят, как подмастерье кузнеца. Нет никакого сомнения в том, что Констан, честный и трудолюбивый юноша, истинный эсвордец и достойный представитель своей фамилии, имеет призвание к чародейству, которое необходимо совершенствовать! Надеюсь, вы поддержите меня в этом решении, уважаемые жители города!

Стараясь избегать взгляда магистра Каспара и вести себя непринужденно, я обернулась и жестом подозвала Констана, выглядывающего из-за спин чародеев. Видимо, смысл моих слов не сразу стал понятен моему ученику: шагнув в мою сторону, он внезапно замер на пару мгновений, затем покрылся ярко-алым румянцем, так что его уши засветились на солнце, как рубины, и, ошеломленно улыбаясь, понесся ко мне рысью, так что помост заскрипел и зашатался.

— Ах, госпожа Каррен, госпожа Каррен!.. — только и смог он произнести, заключив в объятия и закружив по помосту. Я почувствовала, как тапки слетели у меня с ног и, как я краем глаза заметила, полетели в разные стороны — один в толпу, другой — прямиком в бургомистра. Я представила, какое зрелище сейчас открывается горожанам благодаря развевающейся во все стороны мантии, и заскрипела зубами.

— Констан, олух! — прогудела я ученику в ухо. — Поставь меня обратно! Немедленно!

Удостоившись пылких поцелуев в нос, щеку и глаз, я была возвращена за трибуну. Увиденное нашло отклик в сентиментальных душах эсвордцев, и пока я пыталась пригладить волосы, под бурные аплодисменты и крики: "Констана в чародеи!" в меня полетело несколько привядших букетиков.

— Тапок оставьте себе! — торопливо объявила я, потирая переносицу, куда угодил один из даров благодарных горожан, и, вновь старательно состроив серьезное выражение лица, приступила к самой важной части своей речи, которая, несомненно, должна была снискать мне славу, хотя, боюсь, и посмертную.

— И я особенно рада сообщить жителям города, — объявила я, — столь пострадавшего от злого умысла мятежного чародея, что, согласно законам княжества и Кодексу Лиги, все убытки горожан должны быть возмещены в полном объеме за счет казны Лиги!

Магистр Каспар, сдавленно застонав, метнулся ко мне и вцепился в мой локоть, но он, как и я, прекрасно понимал, что пытаться меня удавить на глазах всего города — не лучший выход из положения. Тут же я ощутила, как в моей голове разъяренный голос взвопил: "Что, дьявол вас побери, вы творите?!!", затем меня обдало волной гипнотических чар, но, как я уже говорила, сопротивляемость внушению у меня была практически абсолютной.

Магистру Каспару все же следовало поближе познакомиться со своей крестницей, прежде чем решать ее судьбу.

— …Компенсация, согласно законам княжества, положена всем, кто понес материальный убыток в ходе чародейского беззакония. Все жители Болотцев, лишившиеся жилья и урожая, а также мельник, всенепременно должны предъявить свои требования членам полномочной комиссии, — продолжала я все увереннее, ощущая, как меня переполняет мрачное удовлетворение. — Сие есть неоспоримое право пострадавших от деяний чародея, вина которого признана комиссией, и нарушение этого предписания повлечет за собой иск к Лиге Чародеев в княжеский суд, а также — широкую огласку данного происшествия!

Эсвордцы, враз стряхнувшие с себя неистовый, бесцельный восторг, столь искусно вызванный у них Каспаром, довольно всколыхнулись, переглядываясь между собой с вполне осмысленным видом. Пафосная и бессмысленная чушь, которой пытался им заморочить голову маг, ушла на второй план. Теперь люди вспомнили о своих насущных интересах, и гипнотические чары были уже бессильны.

— О, это просто замечательно! Слава Лиге! — вскричал с ликованием бургомистр, взгляд которого также в единую секунду прояснился. — Слава чародеям!!!

И он заключил в объятия магистра Каспара, лицо которого наконец-то приобрело вполне человеческое выражение крайней досады. Я не удержалась и мстительно улыбнулась ему, приподняв одну бровь, точь-в-точь, как делал мой крестный, когда одарял меня очередным мудрым советом. То был весьма приятный миг, но нужно было завершать столь удачно начатую речь, и я с неохотой повернулась к толпе.

— Благодарю вас за внимание! — зычно произнесла я, решив не растягивать чрезмерно, тем более что в любезных оборотах была не столь сильна, как крестный. Несмотря на это, мои слова удостоились бурных оваций. Вряд ли эсвордцы поняли, что именно я только что совершила для них, но общий смысл моей речи им, несомненно, пришелся по душе.

Каспар, вырвавшийся из объятий бургомистра, несколько неуверенно объявил:

— Подробности мы обсудим с вашим градоначальником сегодня же, а пока что…

И к моему полнейшему восторгу он, не найдя подходящих слов, просто махнул рукой, раскланялся и торопливо сбежал с помоста, таща меня за собой. За нами последовали остальные члены комиссии и позвякивающий кандалами Сальватор.

Счастливый бургомистр, вряд ли заметивший, что выступление магистра Каспара завершилось несколько скомканно, тут же занял освободившееся место за трибуной и принялся вдохновенно славить Лигу, в ответ на что толпа с готовностью разражалась радостными криками. Констан, бегающий взад-вперед по помосту, и перебивающий бургомистра своими пылкими и беспорядочными излияниями благодарности, уже был увенчан многочисленными венками и удостоился множественных выкриков: "Герой Эсворда!". Было очевидно, что исправить содеянное мной магам так просто не удастся. Я удовлетворенно ухмылялась.

— Магистр Каспар! Что позволяет себе эта девчонка?!! — возопил один из магов, когда все мы очутились подальше от посторонних ушей — за помостом.

Я уставилась на говорившего с самым наглым видом, ковыряя пальцем свой свеженький орден. Всемогущие боги, как же мне надоело лебезить перед чародеями в страхе за свою жизнь… Нет, мне все еще было страшно, но желание досадить магам было сильнее.

— Да-а-а-а? — протянула я, безо всякого пиетета перебив начавшего что-то говорить в ответ магистра Каспара. — А мне показалось, что я совершила какой-то подвиг… И к тому же, в отличие от ужаснейшего Сальватора Далерского, члены Комиссии Лиги должны свято чтить Кодекс, цитату из которого я так своевременно вспомнила…

Маг, явно не ожидавший, что я смогу выдавить из себя хоть слово, издал кудахчущий звук и, побагровев, вытаращился на меня. Сальватор Далерский, находившийся тут же, закатил глаза с мученическим видом, и пробурчал себе что-то под нос. "Что, батюшка, гордитесь своей дочерью все сильнее час от часу?" — язвительно подумала я, и одарила новообретенного родителя еще более развязным взглядом.

— Господа магистры, я хотел бы кое-что обсудить со своей крестницей, — решительно вклинился в зарождающуюся перепалку Каспар, и, не дожидаясь ответа, поволок меня за собой.

Удалившись от негодующих чародеев на подобающее для личного разговора расстояние, Каспар остановился и, с трудом сдерживаясь, ласково спросил:

— Понимаешь ли ты, милая крестница, что именно ты натворила?

— Вполне, — дерзко ответствовала я, в душе замирая от ужаса.

Каспар некоторое время свирепо глядел на меня, но поняв, что ожидаемого эффекта это не дает, с печалью в голосе произнес:

— Это был прекрасный шанс для твоего старого, бедного крестного покончить с чередой несчастных случайностей, поганящих его невеселую жизнь, сколько он сам себя помнит. Сам Артиморус назначил меня главой комиссии в спешном порядке, посчитав, что я справлюсь с этим заданием лучшим и удобнейшим для Лиги образом. Если бы все шло, как положено, о моих неудачах и мелких проступках забыли бы. Я не вынужден бы был более коротать свои дни в каком-нибудь варварском Амилангре… Но ты, Каррен, не вспомнила всего того добра, которое видела от меня и…

— Зато я помню, магистр Каспар, вашу фразу о том, что чародеям нельзя доверять, — прервала я его речь лишь самую малость дрожащим голосом. — И, сдается мне, сегодня как нельзя более подходящий день для этой истины, которую я берегла в своей памяти все эти годы, равно как и тот факт, что вы, несомненно, слишком хороший знакомый моей матушки, чтобы я могла поверить в вашу бескорыстность!

Магистр некоторое время смотрел на меня с бесстрастным выражением лица, но я понимала, что он должен быть разгневан моей неожиданной дерзостью. Все сжалось у меня внутри, ведь мне ли было не знать, как уязвимо мое положение. Я ждала язвительной реплики, из которой стало бы окончательно ясно, что моя смелость дорого мне обойдется, но вместо этого Каспар улыбнулся мне, похлопал по плечу и, не сказав ни слова, направился к остальным магам, которые уже расселись на стульях вокруг стола.

Я осталась стоять на месте, недоумевая, что же теперь мне полагается делать, дабы не испортить все окончательно.

— Каррен, подойди-ка сюда! — окликнул меня Каспар, успевший перемолвиться парой слов со своими коллегами, и я, на негнущихся ногах, приблизилась к комиссии.

Чародеи сверлили меня неприязненными взглядами, но, насколько я могла судить, держали при себе все то, что они хотели мне поведать, а, следовательно, мое положение было не так уж плохо.

— Милая моя крестница, — обратился ко мне Каспар, как ни в чем не бывало. — Несмотря на то, что мы были весьма и весьма удивлены твоим отказом принять столь щедрое предложение Лиги, спорить с тобой комиссия не будет. Если ты не хочешь вернуться в Академию, то так тому и быть. Ты будешь назначена на должность поместного мага города Эсворда, с обязанностями которого уже столь хорошо знакома, а…

— Магистр Каспар! — взвился один из магов, уязвленный до глубин души. — Я категорически не согласен! Эта девица — ходячая неприятность! Она заслуживает не награды, а наказания! В Армарику ее! Предлагать ей учебу в Академии изначально было ошибкой, оставлять здесь и вовсе глупо!

— Магистр Морис! — вдруг рявкнул мой крестный так, что я съежилась, доселе не представляя, как грозен магистр Каспар в гневе. — Вы видите эту бумагу с личной печатью Артиморуса Авильского?

Под нос вскочившего со своего места магистра Мориса был сунут свиток, от которого тот отшатнулся точно от пригоршни горящих углей.

— В этой бумаге, — продолжал рычать Каспар, — ясно написано, что я имею полное право решать судьбу Каррен Брогардиус согласно своему усмотрению! И я говорю — она останется в Эсворде, если ей так хочется!

— Не знаю, как вы выторговали эту бумажку у Артиморуса, Каспар, — с досадой пробормотал магистр Морис, усаживаясь обратно на стул. — И не понимаю — зачем. Но вы еще пожалеете об этом. Я ясно вижу это по лицу этой наглой девицы с дурной кровью… О, это достойная наследница своих родителей!..

При этих словах Сальватор, мрачно глядящий в никуда, вздрогнул так, что даже его кандалы задребезжали.

— Еще слово, магистр Морис, — Каспар сверкнул глазами, которые до сих пор казались мне бесстрастными и равнодушными, — и вы горько пожалеете.

Я во время этого разговора стояла, ни жива, ни мертва, и что за зловещие предзнаменования мог увидеть в моем глупом лице магистр Морис, так и осталось для меня загадкой. Каспар, повернувшись ко мне, совершенно спокойно спросил:

— Ты ведь хочешь остаться в Эсворде, Каррен?

Я в ужасе пискнула что-то утвердительное, зарекшись спорить с крестным до конца дней своих, и Каспар объявил:

— Итак, Каррен, ты с этой минуты — поместный маг. Поздравляю.

Я была настолько потрясена, что в голову мне не пришло ни одного толкового вопроса, кроме как:

— А как же магистр Виктредис?..

Каспар легкомысленно отмахнулся:

— Насколько мне известно, магистр Виктредис сейчас сидит в тюрьме какого-то аальского городка по обвинению в шулерстве, и никак не может прийти к выводу, признаваться ли ему в принадлежности к магам, чтобы его судил за дезертирство Трибунал, или все же сдаться на милость королевского суда. Думаю, некоторое время он сюда не вернется.

Если бы я не была столь ошеломлена, то непременно расспросила бы Каспара о бедолаге Виктредисе, но мысли мои вконец перемешались и я робко пискнула:

— Констан?..

— Твой ученик отправится в Академию, как ты и хотела. Об этом я тоже позабочусь. На каком факультете, по твоему мнению, он наиболее полно проявит свои дарования?..

Я, переведя дух, принялась вспоминать, на кого из преподавателей Академии у меня был самый большой зуб. Такого подарка, как Констан, заслуживал далеко не каждый мой недруг. Таланты моего ученика прекрасно бы проявились и в прорицании, и в боевой магии… Ага! Конечно же, самым подходящим для Констана будет тот факультет, чьи учебные аудитории расположены ближе всего к кабинету Стеллы ван Хагевен, чтобы каждое неверно произнесенное моим учеником заклинание аукалось ведьме как следует!..

— Конечно же, на факультете некромантии, — с наслаждением промолвила я, и широко улыбнулась. Картины, калейдоскопом сменявшиеся в моем воображении, не могли не радовать.

Магистр Каспар кивнул в знак полного со мной согласия, и небрежно промолвил:

— Прекрасный выбор. Вам, госпожа поместный маг, по-моему, нужно было с кем-то повидаться, не так ли? — от этих слов я вздрогнула, а магистр Каспар, всем своим видом демонстрируя, что уже выкинул из головы сам факт моего существования, повернулся к магам и объявил:

— Господа магистры, приступим к менее приятной, но более конкретной части наших обязанностей…

Глава 38

в которой на долю героев наконец-то выпадают и добрые минуты

"Виро! Я совсем забыла о Виро!!!" — эта мысль гулко отзывалась ударами моего сердца, когда я торопливо взбиралась на помост. Только Констан мог сказать, где сейчас демон, поэтому мне было необходимо поговорить с моим учеником, ныне блаженствующим в лучах славы.

Но к моему удивлению, ни бургомистра, ни Констана на помосте уже не было. За трибуной надрывался не кто иной, как отец Этварт, на удивление румяный и жизнерадостный. К нему льнула растрепанная девушка с весьма воинственным выражением лица. Видимо, шокирующие откровения приняли эпидемический характер.

— …и я отрекаюсь от своей веры во имя любви к Эмме! — выкрикнул Этварт, пылко обнял девицу, в которой я без труда узнала дочь бургомистра, и собравшиеся стали свидетелями весьма страстного поцелуя. Жители города, у которых было слишком много ярких впечатлений за последнее время для того, чтобы оценивать их критически, дружно захлопали и принялись громко подбадривать Этварта, и без того действующего весьма решительно.

За моей спиной послышалось разъяренное пыхтение. Я оглянулась, и увидела бургомистра, для которого сегодняшний день, видимо, все же был черным. Он оттолкнул меня со своего пути, и с ревом вцепился в косу Эммы, пытаясь оттащить ее от бывшего священнослужителя. Та взвизгнула, Этварт завопил: "Деспотичный тиран!", и я, с досадой сморщив нос, покинула помост. Было ясно, что эсвордцев впереди ожидает еще немало волнующих историй и без магов, так что скучать им не придется.

Констан обнаружился чуть поодаль, в окружении восхищенных зевак. Давешние служанки, подносившие вино магам, теперь вились около него, чему мой ученик нисколько не препятствовал. Выражение лица у него было точь-в-точь как у моего крестного — самодовольное и невозмутимое, словно всю жизнь окружающие его люди только и мечтали услужить столь важной персоне каким-либо унизительным для себя способом.

Тут я внезапно поняла, какой вальяжный и роскошный красавец-маг получится через пять-шесть лет из Констана, и невольно поежилась. Множество предчувствий самого разного толка — от просто волнительных до откровенно пугающих, охватило меня. Если я хоть что-то смыслила в этой жизни, Констана ждало большое будущее, о котором, и впрямь, простые людишки, подобные мне, будут узнавать из легенд и песен.

Ну что же — в историях про настоящих героев всегда есть фоновые персонажи. Может, и я затешусь в сказание о Констане Эсвордском парой строчек…

Он же, завидев меня, вновь стал похож сам на себя — то есть на бестолкового увальня, — немедленно забыл о своих почитателях, и, схватив меня за руки, с жаром затараторил:

— Ох, госпожа Каррен! Как же я рад, как же я рад! Неужто правда в Академию меня возьмут? А что там в Академии? А чему я обучаться буду? Кем стану опосля учебы?..

— Некромантом, Констан. Ты станешь некромантом и преотменнейшим, как мне кажется, — с теплотой промолвила я, а затем, пользуясь тем, что мой бывший ученик замер с приоткрытым ртом, прошипела ему в ухо:

— Где Виро? Веди меня к нему сейчас же!!!

— Чей это дом, Констан? — с подозрением спросила я, когда мы остановились у роскошного особняка, не намного уступающего размерами дому бургомистра. В этой части города мне не доводилось бывать, так как она была несколько малолюдной. Раньше я даже не подозревала, что за мрачной липовой аллеей на окраине города скрывается странное сооружение, куда более уместно выглядевшее бы в скалистых горах. Дом из темно-серого грубого камня был крыт замшелой от времени черепицей, маленькие его окна больше смахивали на бойницы, а многочисленные башенки делали его похожим как две капли воды на старый пень, поросший поганками. За искривленными вязами с трудом угадывалась высокая, каменная ограда, дальше же начинался старый лес.

— Ну, вообще-то, это мой дом, — потупившись, ответил Констан, и так как я вытаращилась на него, не в силах даже озвучить разом возникшие у меня в голове бесчисленные вопросы, пояснил смущенно. — От деда достался, я к нему сам еще не привыкший. Уж больно он страхолюдный.

Я про себя дала обещание подробно выспрашивать всех своих новых знакомых об их родственниках и материальном положении, ибо сейчас чувствовала себя наиглупейшим образом. У меня в учениках ходил, наверное, один из самых богатых наследников Эсворда, пусть даже и наследство это было, действительно, страхолюдно, а я сейчас стояла перед ним босая и голодная, как волкодлак.

— Еще скажи, что у тебя деньги есть! — ядовито промолвила я и прищурилась.

— А то как же — мне магистр Каспар выплатил жалованье за то время, покудова я дедовы обязанности выполнял! — охотно подтвердил мое предположение Констан. — Немалые деньги, надо сказать!

"Это за хаотический-то портал, потоп и светопреставление! — мрачно подумала я. — Чудно! А мне — паршивый орден, который еще и не продашь без скандала!"

Но решения Каспара я более оспаривать не намеревалась.

Следуя за Констаном, я поднялась по каменным ступеням, местами поросшими травой, и вошла в дом. Дубовые резные двери громко скрипнули, пахнуло пылью и стариной.

Посреди обширной, темной гостиной, на роскошном диване, в обнимку с кастрюлей, полной какого-то сомнительного варева, сидел Виро, совершенно не походящий на умирающего, отчего с моей души словно камень свалился. Я сразу же признала бывшего секретаря, несмотря на существенные изменения в его внешнем облике. В ухе у меня приветственно стрельнуло, и кто бы мог подумать, как я обрадуюсь этому мерзкому ощущению!..

Раньше демонов я не видела нигде, кроме как на иллюстрациях в бестиарии, и готовилась к худшему, но мое личное порождение Северных Пустошей не было ни склизким, ни чешуйчатым, и даже сопливого пятачка у него не имелось. Я мысленно вновь возблагодарила богов, ибо широта моих взглядов была не беспредельна, и вести себя непринужденно с слизнеподобной рептилией я бы не смогла, даже памятуя о том, как благородны были ее поступки по отношению ко мне.

Но Виро-демон оказался милейшим ушастым и лохматым существом, столь же упитанным, как и его человечья личина. Короткая шерсть покрывала даже его физиономию, которая была полосатой, как у дворового кота, но, тем не менее, черты лица, знакомого мне, легко угадывались. Желтые глазенки с вертикальными зрачками светились в полумраке, а кончики больших ушей, более всего напоминающих коровьи, чутко ловили каждый шорох. Из-под пледа, в который он был укутан, торчали такие же лохматые лапы, рядом болтался хвост с весьма кокетливой кисточкой, нервно вздрогнувший при нашем появлении.

Я поняла, что означает жалобный и напряженный взгляд, которым меня одарил Виро: демон стыдился своего нынешнего вида и опасался, что я приду в ужас, увидев его без личины, как это сделал бы любой человек, не проведший несколько лет в Музее Академии. Поэтому я, ничего не говоря, устремилась к нему и заключила в объятия, предусмотрительно отставив кастрюлю в сторону, что вызвало у демона невольный писк протеста, на который я не обратила внимания. От него несло горелой шерстью, а сам он трясся мелкой дрожью, видимо, еще не придя в себя после пережитого.

— Чтоб я еще раз кого-то спас! — пробурчал с возмущением Виро, освободившись из моих объятий и забавно встопорщив шерсть на макушке. — Битый час лежать неподвижно, чтоб никто не решил меня благородно добить, избавив от мучений!..

— Вам было очень больно? — дрогнувшим голосом спросила я.

Виро поежился, кося на меня желтым глазом, и нехотя ответил:

— Даже хуже, чем я предполагал. Даже не рассчитывайте, госпожа Каррен, что я решусь это когда-либо повторить. У меня было время обо всем подумать, и я понял, что не настолько вы мне уж и нравитесь…

Тут в разговор вмешался Констан:

— Вам, госпожа Каррен, поискать какую-нить одежонку? Тут старья разного по комодам напихано ведикое множество. Вон господина Виро обрядили вполне сносно, хоть и фигура у него весьма необычная — тот же хвост, к примеру…

Я, вспомнив, что под мантией до сих пор обряжена в ночную сорочку, с благодарностью приняла это щедрое предложение. Констан скрылся из виду где-то в недрах огромного дома, а я повернулась к Виро, который все таращился на меня с весьма озадаченным видом, точно был не в состоянии понять, как же ему теперь ко мне относиться.

— Так вы его дочь, — жалобно промолвил он, прядя ушами. — Поверить не могу. Все это время… Все эти мучения…

— Вы знали, зачем ему артефакт? — воскликнула я. Подумать только, ключик к этой странной тайне из прошлого был совсем рядом!

— Конечно же, знал, — Виро вздохнул, и его хвост принялся нервно мести пол. — Об этом знают почти все, кто имел дело с Сальватором. Среди чародейской верхушки дурная слава… вашего отца уже несколько десятилетий не меркнет, благодаря его же усилиям, и то, что все эти годы он ищет свою потерянную дочь — также факт общеизвестный. История была очень громкая, едва ли не легендарная. Тот, кто вас нашел — чертовски везучий мерзавец, ему, должно быть, все сейчас завидуют, хоть он и не успел как следует вами воспользоваться. Вытащить такой козырь! Единственное уязвимое место самого Сальватора Далерского! Если бы все не закончилось этим удивительным стечением обстоятельств, то интрига вышла бы замечательная. Но вас спрятали от него, а он, как на грех, наткнулся в самый неподходящий момент… Если бы я знал…

— Он меня искал? — тоненьким голосом спросила я. — Все это время?

— Насколько я знаю, едва он узнал от вашей матушки о вашем же существовании, как тут же принялся за поиски, но следы семьи Брогардиус давно уж затерялись между Тэггэльвом и Эпфельреддом. А так как имени вашего никто не знал — только фамилию и возраст, поиски усложнились донельзя. Долгие годы Сальватор охотился за этим треклятым артефактом, который может перенести к человеку, находящемуся неизвестно где, если имеется хоть что-то, принадлежащее искомому…

Эти слова натолкнули меня на вполне логичную в данных обстоятельствах мысль, и оставалось только удивляться, как же она раньше мне в голову не пришла.

— А что там с моей чадолюбивой матушкой, не знающей даже имени своего отпрыска? — процедила я сквозь зубы, осознав внезапно, что мои потерянные родители один другого краше.

Взгляд демона забегал, и в немалом смятении он промямлил:

— О, это поистине необыкновенная женщина…

Мой жизненный опыт подсказывал, что таким тоном не говорят о необыкновенно хороших людях, а, следовательно, меня ждало еще немало печальных открытий на пути воссоединения с родителями. Можно было голову свою позакладывать — матушка была славна в определенных кругах не менее батюшки. Это было ровно настолько же интересно, насколько и неприятно, и по спине у меня пробежал холодок. Нет, эта мерзкая история еще не закончилась…

— Ладно, господин Виро, о ней мы поговорим попозже, — сказала я со вздохом. — Давайте лучше подумаем, что делать с вами. Вам есть куда податься?

Хвост демона вновь яростно затрепыхался, а выражение глаз и неуверенное: "Э-э-э-э…", уже знакомое мне, были красноречивым ответом на мой вопрос.

— Ясно, — подытожила я, хотя на самом деле ситуация запуталась донельзя. — Идти вам некуда. Доведется остаться со мной, пока вам не придет что-то более толковое в голову. Я, кстати, уже настоящий маг, хоть и поместный, да еще и орденоносный, и мне не помешает собственный демон, хоть это, по мнению кое-кого, и старомодно…

Виро с затаенной надеждой взирающий на меня, в очередной раз смутился, и с горечью сказал:

— Да какой из меня сейчас демон… Все силы, что у меня были, я отдал Сальватору в обмен на личину, а после того, как я дотронулся до артефакта… кому нужен такой бесполезный фамильяр?..

Говорил он всерьез — тут ошибиться было нельзя. Мне ли не знать, каково это — чувствовать себя совершенно бесполезной и лишней…

— Разбаловались вы там, в своих элитарных кругах, — пробурчала я сердито. — Уши у вас есть, хвост есть, сами как ковер восточный ворсом изобильны — отличный демон. Если еще и по хозяйству будете помогать, то мне того достаточно, хоть на кухню вам ходу нет с эдакой шерстистостью. Я же без слуги осталась…

Виро, полосатая физиономия которого с каждым моим словом становилась все счастливее, встревожился из-за моих последних слов и торопливо спросил:

— А что за беда приключилась с этим балбесом?

Я про себя отметила, что ученик и демон, похоже, нашли общий язык, несмотря на некоторую разницу в мировосприятии, и торжественно пояснила:

— Он отправляется в Академию обучаться магии на факультет некромантии!

— Ох, только не это! — воскликнул Виро, встопорщив в ужасе уши. — Впрочем, вам не за что любить это заведение, так что, и впрямь, пусть учится…

Тут мы принялись хохотать, да так, что едва слезы из глаз не брызнули. Наконец-то вся эта история закончилась, и, хотя будущее не обещало быть спокойным, я обзавелась двумя друзьями, к тому же у меня наконец-то хватило смелости спорить с чародеями!.. Я узнала, что мои родители живы и здоровы, хоть и зловредны до крайности, и теперь никто уже не смог бы меня назвать безродным ничтожеством. Да и я сама теперь чувствовала себя вовсе не Каррен Глимминс — служанкой-обманщицей, и не Каррен Брогардиус — никому не нужной сиротой, а какой-то незнакомой, новой Каррен, потерянной дочерью великого мага и загадочной арданцийской интриганки, чье местонахождение будоражило умы столь многих знатных чародеев. И как бы не кривил губы разочарованный Сальватор, я была не так уж глупа и слаба, чтобы посчитать себя недостойной столь чудных родителей или хоть на секунду пожелать с ними воссоединиться. Да и других сомнений у меня хватало… но об этом нужно было подумать как следует в спокойной обстановке.

…А Констан, простой подмастерье кузнеца, и недотепа из недотеп, все-таки станет магом наперекор самолюбивому гордецу-деду и той самой сладкоголосой певунье, которая еще услышит о своем забытом поклоннике! Ручаюсь — чародей из него выйдет славный! А когда он подучится немного, то поможет Виро с личиной, ведь спрятать демона от глаз людских будет не так уж просто в Эсворде — городе, где произошло слишком много невероятных событий для того, чтобы его жители продолжали оставаться доверчивыми и невнимательными.

Демон был отличным парнем, куда как лучше многих иных людей, так что с моей точки зрения он заслуживал того, чтобы остаться в человеческом мире. Со способностями же Констана можно такие чары наложить — вся Лига вовек не снимет! И если Виро, присмотревшись ко мне, возжелает продолжать свою борьбу за место под солнцем и правом на блестящую жизнь — а я была уверена, что рано или поздно честолюбие заставит его забыть те слова, что он мне сказал на балу — то я не буду его удерживать… Или буду? Какое-то странное чувство шевельнулось в моей душе, но я постаралась поскорее от него избавиться. О боги, вот и добавился еще один пункт в список того, о чем мне нужно будет подумать, как следует!..

В это время в гостиную вернулся мой ученик с охапкой самой разнообразной одежды, хоть и старомодной, но, тем не менее, добротной, и я, забыв об этих мыслях до поры, до времени, в полнейшем восторге отправилась ее примерять, пока демон с учеником готовили обед.

Я понимала, что вскоре нам уже не собраться вместе за одним столом. Но я не сожалела об этом, ведь лицо Констана становилось все более мечтательным — мысленно он уже был на пути в Академию, полную самых заманчивых чудес. Задумчиво он ковырял ложкой кашу, и проносил мимо рта краюху хлеба.

Виро же, как всегда, во время трапезы был сосредоточен на своей тарелке. Блаженно повисшие уши указывали на то, что он умиротворен и счастлив. Хоть пальцы у него теперь были и покороче человечьих, но с ложкой он управлялся все так же умело, а большего от жизни, ему, похоже, и не требовалось.

Переведя взгляд обратно на ученика, я подумала, что нужно как-нибудь подготовить его к тому, с чем он встретится в Изгарде. Но затем, вспомнив обстоятельства своего пребывания в столице, решила: "Нечего себе льстить — ничего путного ты ему все равно не посоветуешь!". Так что вслух сказала лишь то, что волновало меня в последнюю очередь:

— Констан, помни, что я лично порекомендовала тебя и теперь ответственна за твое поведение там. Произноси заклинания только после того, как будешь уверен, что правильно их прочитал! И вообще — читай их как можно реже! — потом, вспомнив напутствия своего крестного, который все же был весьма мудрым человеком, веско прибавила:

— И ни при каких обстоятельствах не доверяй ни одному магу, кроме меня!

Констан благополучно пропустил мои слова мимо ушей, согласно кивая с отсутствующим видом, а потом сказал:

— А все же жаль, что мы не увидели, как маги ваш дом с землей сровняли…

Я уронила ложку, не донеся ее до рта, и в ужасе переспросила:

— Что-что?

— Ну дом ваш, точнее говоря — магистра Виктредиса, — все так же мечтательно пояснил Констан. — Магистр Каспар с утра так и сказал, мол, с наводнением мы дело легко поправим, а вот дом этот лучше изничтожить от греха подальше где-то пополудни, опосля речей на площади. Я ему говорил, что там лошадка осталась и куры, но он дал честное чародейское слово, что с живностью ничего дурного не случится, так что непременно надобно…

Но я уже прыгала через ступеньки, путаясь в широкой юбке, которую наверняка носила какая-нибудь бабушка Констана, от которой он и унаследовал свою богатырскую стать. Опять в мои босые ноги впивались булыжники, сердце билось, как сумасшедшее, а в голове металась заполошная мысль: "Только бы успеть!". Позади топал Констан, на бегу уговаривающий меня не волноваться и сбавить ход.

В целом, нельзя было сказать, что я опоздала. Растолкав зевак, столпившихся за городскими воротами, я успела увидеть, как дом поместного чародея полыхнул ярким пламенем, которое своим зеленовато-синим оттенком немало порадовало горожан, так и не дождавшихся сегодня ночью фейерверков.

— О, нет! — возопила я и вцепилась себе в волосы, но мой вопль потонул в дружных аплодисментах.

— Ну, вот дело и сделано! — объявил магистр Каспар, повернувшись к горожанам с довольной улыбкой человека, в очередной раз продемонстрировавшего свое исключительное мастерство. — Но все равно, я настоятельно не советую вам, друзья мои, лишний раз приближаться к этому месту. Хаотический портал, созданный этим мерзопакостником Сальватором так просто не уничтожить, и от всяческих аномалий никто не застрахован. Советую тем, кто живет ближе всего к злополучному месту, не скупиться на хороший и высокий забор, желательно из хорошо заточенных кольев.

Горожане с кислым видом переглянулись, враз утратив желание хлопать в ладоши, а я, наконец, заметила, что река вновь вошла в берега и Болотцы выглядят почти как прежде. Учитывая то, что жителям полагалась еще и компенсация, можно было надеяться, что в обиде они не останутся.

То ли дело я, в одночасье лишенная крова, который по праву принадлежал мне уже как минимум три часа.

— Магистр Каспар, — взревела я дурным голосом, и начала пробиваться к своему крестному сквозь толпу. — Магистр Каспар! Что ж вы сделали-то такое?!!

— А, крестница! — обрадовался мне магистр и радушно распахнул мне объятия, которые я предпочла проигнорировать. — Что случилось?

— Что случилось? — я вытянулась в струнку от возмущения и стиснула кулаки. — Вы только что лишили меня жилья!

Магистр с удивлением посмотрел на место, где несколько минут назад находился дом, и ласково сказал мне:

— Жить рядом с хаотическим порталом? Что за нелепейшая мысль!

— Нелепейшая мысль — жить без крыши над головой! — от злости я затряслась так, что со стороны, наверное, казалось, будто мне в голову пришла блажь попрыгать на месте.

Магистр вопросительно взглянул на бургомистра, который тут же с готовностью забормотал: "При всем нашем уважении… покорнейше прошу извинить… не все сразу… домов лишних нет, но мы будем иметь в виду…", всем своим видом демонстрируя, что даже десятикратной спасительнице Эсворда дом на блюдечке тотчас никто не поднесет, что уж говорить об единоразовых героинях столь сомнительного толка.

— Право, какая досада, — магистр Каспар нахмурился. — Никогда не задумывался о таких бытовых мелочах, признаюсь честно. Все же я далек от жизни своих поместных коллег. Как же разрешить эту проблему?..

И тут за моей спиной раздался голос Констана, который сказал приятнейшие слова в моей жизни:

— А пусть госпожа Глимминс живет в моем доме!

Тут и бургомистр, и Каспар дружно издали одобрительные возгласы, свидетельствующие о том, как надоело им решать чужие проблемы, а я внезапно поняла, что счастлива, как никогда в жизни. Наконец-то мне предстояло жить в доме, где я не была обузой или прислугой, и что это был за дом! Ах, что это был за дом!!! Самый красивый в мире — уж точно!

— А ты, Констан, забирай коня! — выпалила я, не найдя подходящих слов благодарности, и мы с учеником обнялись, смеясь и плача одновременно. Жители Эсворда, вошедшие во вкус, принялись славить Лигу, Констана и даже меня, и в голове моей зашумело, словно от крепкого вина.

Глава 39,

она же — эпилог, с подарками, признаниями и прощаниями

Чтобы человек стал оптимистом, двух дней спокойной и размеренной жизни будет маловато. Я, перелицовывая платья, доставшиеся мне от покойных родственниц Констана, старательно думала о том, что у крыльца нужно непременно разбить клумбу; что грядущей осенью буду сидеть у камина и часами смотреть на огонь, пока в окно бьется вечерний невидимый дождь; что старые перины и подушки нужно хорошенько выбить от пыли, пока стоит хорошая погода… Скоро должны были поспеть яблоки, из которых получится прозрачное повидло, горшочки с которым украсят пустующие пока что кухонные полки, днем нужно потихоньку убираться в многочисленных комнатах дома, а ранним утром можно было бы ходить на рыбалку или по грибы.

Хозяйства у меня теперь не было — на огород после потопа можно было махнуть рукой, тем более, что близость хаотического портала, по моим печальным наблюдениям, принесла сомнительную пользу огурцам и морковке, которые перешли из разряда съедобных плодов в разряд тех, что представляют интерес для научных изысканий, а никак не для использования на кухне. Куры все-таки разлетелись кто куда во время всех этих переделок, а коня Констан должен был забрать с собой в Академию. Никто из комиссии не заикнулся о том, что имущество Сальватора должно быть конфисковано в пользу Лиги, а не передано мне по наследству, за что, должно быть, мне стоило в очередной раз поблагодарить магистра Каспара.

Насколько я помнила, наличие своего собственного скакуна помогало адептам занять в иерархии Академии место поприличнее, да и добираться домой на каникулы верхом на хорошей лошади было куда как проще, нежели на попутных дилижансах, так что мой подарок ученику был и щедрым, и толковым. И, одновременно, избавлял меня от необходимости содержать здоровенную, прожорливую, бесполезную животину, каковой в моих глазах являлся конь. Денег нам должно было хватить еще на пару недель, а там, глядишь, и жалованье выплатят…

То были славные, теплые мысли, где находилось место и Виро, и Констану, которые незаметно стали неотъемлемой частью моей новой, куда более приятной жизни. Но каждый раз, начиная думать о доме, друзьях и мирных вечерах у огня, я ловила себя на том, что с печалью гадаю, как скоро закончатся эти тихие, спокойные дни.

Так что, когда вечером в дверь моего нового дома требовательно постучали, я с самым дурным предчувствием отложила ложку в сторону и вздохнула, прощаясь, на всякий случай, с самыми своими любимыми видениями будущего — пылающим камином, ломящейся от запасов кладовой и пышным кустом вьющихся роз у крыльца. Виро тоже перестал жевать и замер с перекошенной физиономией, а Констан, не знавший отродясь дурных предчувствий, пошел открывать двери.

Столь славный ужин в кругу друзей, столь же трепетно относящихся к регулярному приему пищи, как и я, был испорчен напрочь. А ведь мы еще не дошли до прекраснейшей каши с подливкой, и стопка блинчиков посреди стола исходила ароматным паром…

— Кого это принесло на ночь глядя? — пробормотала я, тщетно пытаясь не вспоминать никаких аналогичных историй из прошлого. Да, в городе воцарилась тишина и спокойствие, комиссия Лиги должна была отправляться в Изгард только на следующий день, про меня же и вовсе все позабыли, дав возможность отоспаться и отдохнуть, но я все равно подозревала, что добром это не кончится. Арест, Армарика, жаждущие мести эсвордцы с вязанками хвороста, заплутавший оборотень или же очередной неизвестный мне родственник, сочетающий в себе множественные дурные наклонности — все это промелькнуло в моем воображении суматошной кавалькадой, заставив меня помрачнеть.

Что хорошего мог сулить неожиданный вечерний гость?.. И я с тоской покачала головой, ловя отзвуки голосов у двери.

— Госпожа Каррен, к вам пришел магистр Каспар! Он желает с вами поговорить, там, снаружи, — объявил Констан, вернувшись на кухню, где мы проводили вечера, так и не привыкнув к тому, что в доме есть столовая.

Появление магистра было вполне предсказуемо и было не столь зловещим, как то, что я успела вообразить, но хорошо представляя свою роль в этой истории, я не торопилась радоваться. Вряд ли магистр собирался отдать дань вежливости и попросту любезно попрощаться. Скорее всего, мне предстояло вновь узнать какую-то неприятную новость касательно своего будущего.

Проходя мимо зеркала в гостиной, я бросила взгляд на свое отражение и в кои-то веки осталась довольна. В душе меня смущало то, что крестный постоянно видит меня в самом непотребном виде. Теперь же в зеркале я видела вполне милую девушку в опрятном, ладно сидящем клетчатом платье, которое было не лишено некой доли кокетства. На груди моей сверкал орден, который я не снимала с момента вручения ни днем, ни ночью, ибо полагала, что он может помочь в случае очередной неприятности — все же колотить орденоносного поместного мага решился бы не каждый. Мои короткие волосы были аккуратно причесаны, а все еще бледное лицо выглядело не изможденным, а одухотворенным, чего я добилась благодаря продолжительному сну и плотным завтракам. Наконец-то я походила на ту Каррен, которую хотела видеть во мне бабушка — воспитанную барышню из хорошей семьи, будущее которой ясно и приятно, как погожий летний день.

"Каррен, тебе бы не помешало трогательно таращить глаза и отучиться кривить брови" — посоветовала я сама себе, заметив ехидный прищур, который невольно появился, едва я только вспомнила, как покровительственно вел себя магистр Каспар с тощей, избитой оборванкой, которой я была три дня назад. После некоторых усилий я придала лицу выражение робкого достоинства, которое хорошо сочеталось с моим скромным платьем, и вышла из дому. Теплые, душистые летние сумерки окутали меня, а в ветвях деревьев тут же запел соловей.

Каспар ожидал меня на ступенях дома. Над крыльцом висели две лампы, и в их свете было хорошо заметно, что лицо магистра задумчиво. Ветер покачивал ветви, изменчивые тени плясали на ступенях, вызывая безотчетную тревогу.

— Магистр Каспар! Я так рада вас видеть! — произнесла я, поймав себя на мысли, что в моих словах есть доля искренности.

Он повернулся ко мне, но говорить начал не сразу, словно изучая мой новый облик, которым я так втайне гордилась. Или, быть может, просто подбирал слова.

— Ты ведь знаешь, что история не закончилась, — наконец произнес он полувопросительным-полуутвердительным тоном. — Но я так и не понял, что ты думаешь по этому поводу. Почему, дьявол тебя дери, ты не спрашиваешь меня о Сальваторе, не пытаешься с ним поговорить, не плачешь при его виде?!! Почему ты так равнодушно восприняла правду? Неужели тебе действительно все равно, или тебе есть что скрывать, раз ты так старательно остаешься безразличной?

Я опешила и от тона Каспара, который никогда еще в беседе со мной не был столь взвинчен, и от этих вопросов. Именно их я не хотела пока что задавать себе, но теперь нужно было срочно придумывать ответы.

— Я хочу, чтобы моя жизнь была спокойной, — твердо сказала я, и сложила руки на груди, намекая, что мои слова не стоит подвергать сомнению. — И я никогда не отличалась чувствительностью, равно как и доверчивостью. Более того — это не первый батюшка в моей жизни, и, подозреваю, не последний, да благословят боги мою сообразительную матушку. Хоть я и не знакома с нею, но раз о существовании своей дочери магистр Сальватор узнал с ее слов, я не считаю это достаточно веским основанием, дабы поверить в такое положение вещей. Мне не по нраву Сальватор Далерский, и я не скрываю от вас ничего, касаемо моего к нему отношения, которое исключительно недоброжелательно. Если вы опасаетесь, что я начну искать свою мать, чтобы с ее помощью вытащить Сальватора из Армарики, то совершенно зря. У меня есть основания полагать, что это не сделает мою жизнь более спокойной, и мне совершенно все равно, сколько там пробудет этот мерзкий тип, едва меня не угробивший. И во всей этой истории меня интересует только местонахождение моей матушки, о котором я бы хотела услышать от вас.

Это был самый разумный ответ на вопросы, заданные мне магистром, и предназначен он был не столько Каспару, сколько мне самой. Именно так я решила относиться ко всему произошедшему, разом отсекая все глупые мысли и надежды, снедавшие меня.

Каспар выслушал мои слова с большим вниманием, глядя мне в глаза, затем с вежливой улыбкой ответил своим обычным бесстрастным и любезным тоном, показывающим, что время откровений миновало:

— Многие хотели бы знать, где нынче обретается твоя матушка, но, увы, это остается загадкой. Очень неприятной загадкой.

— Тогда расскажите, кто она такая, — чуть более раздраженно откликнулась я, поняв, что мне продолжают морочить голову.

— О, это выдающаяся женщина, — промолвил Каспар с мечтательно-злой улыбкой, а я с досадой мысленно прибавила: "И необыкновенная. Знаем-знаем…".

— Насчет нее я могу сказать тебе только одно, — магистр внезапно стал очень серьезным. — Пообещай, что если тебе покажется, будто она где-то неподалеку, ты дашь мне знать. Это очень важно, и я надеюсь, что ты выполнишь мою просьбу.

Оставалось только надеяться, что мои мысли не отразились на лице, ибо в них содержалось немало того, что не польстило бы магистру, хотя, возможно, и новостью для него не стало бы. "Треклятый карьерист! — думала я, едва сдерживаясь, чтобы не заскрипеть зубами. — Корыстолюбивая душонка! Тебе мало поимки Сальватора?! Хочешь использовать меня в качестве приманки еще раз, раз уж первый блин вышел комом! Кем же ты планируешь стать в итоге? Заместителем Артиморуса Авильского?.. Или что там полагается в награду за поимку целых двух опасных врагов Лиги?!!"

Словно почувствовав, какая буря разыгралась в моей душе, фонари принялись раскачиваться, а кронах деревьев зашумел ветер. Магистр Каспар плотнее запахнул свою мантию, и с тревогой взглянул в небо, где звезды одна за другой скрывались за тучами.

— Конечно же, — выдавила, наконец, я, уже не надеясь, что у меня получилось при этом достаточно трогательно хлопать ресницами.

— Надень это кольцо, Каррен, — магистр протянул мне блеснувшую в свете ламп безделушку. — Если вдруг тебе покажется, что она рядом — а ты это поймешь, ибо ее появление сложно не заметить — то немедленно брось это кольцо в огонь, или хотя бы подержи в пламени свечи. Видишь, у меня есть такое же. Это редкий нынче фокус, которому чародеи научились у допплеров. Копия полностью отражает свойства оригинала, по сути являясь его отражением. Теперь, что бы ни стало с первым кольцом, то же случится и со вторым. Если твое кольцо раскалится, то я тут же почувствую это самым недвусмысленным образом. Так что не шути понапрасну, мои пальцы мне дороги.

Я с неохотой взяла ничем не примечательное серебряное кольцо, немедленно ощутив красноречивую боль в ухе. Магия, с помощью которой оно было создано, точно не была человеческой, но я придержала свое любопытство при себе. Кольцо пришлось впору на указательный палец левой руки.

"Кто знает, что за заклинания на него наложены?.. — с ненавистью разглядывая его, думала я. — Вполне возможно, оно будет извещать магистра о том, где я нахожусь, а, быть может, и посылать куда более подробные отчеты о моей жизни. Первым же делом нужно будет снять его, и спрятать куда подальше… Или нет? Лежа в шкатулке, оно останется холодным, и магистр почувствует это. Значит, нужно придумать что-то еще — например, подарить его кому-нибудь…". Но от последней мысли мне стало вовсе тревожно. При всем моем недоверии к этому прохиндею, я не решилась бы отказаться от возможности позвать его на помощь, когда она мне понадобится.

Однако тут же я вспомнила, что помощь эта будет оказана только тогда, когда это сможет принести Каспару пользу, и вновь разозлилась. Ну, уж нет, господин магистр! Я не собираюсь подыгрывать вам, покорно повинуясь каждому приказу! С чего бы мне верить вам настолько, чтобы отказываться от собственной матери, которой я даже не знаю? Ради того, чтобы добиться своего, вы насочиняете с три короба всяких страшных баек, из которых будет следовать, что вы относитесь ко мне лучше, чем она. Но я-то знаю, что вами все это время руководил сугубо прагматический интерес, так с какой стати я должна буду сделать выбор в вашу пользу? Это ведь согласно вашему замыслу Сальватор едва не избил меня до смерти, и вы наблюдали за этим с довольной улыбкой!

Вся ваша помощь, в которой мне иной раз виделось неподдельное участие, на самом деле преследовала цели, выгодные лишь вам одному. Вы не пожалеете меня, нет…

То был странный выбор — между знакомым мне человеком, который использовал меня в своих интересах вот уже который год, и незнакомым, предавшим меня единожды, но все же являвшимся моим кровным родственником. Что безопаснее — привычный обман или полная неизвестность?

"Она, возможно, сможет тебя полюбить, когда узнает, — едва слышно шепнул голосок в моей голове. — А Каспар просто использует тебя и никогда не увидит в тебе ничего, кроме средства для достижения своих целей…"

И я, тщательно скрывая горечь в голосе, солгала:

— Я тут же дам вам знать, господин магистр, если что-то заподозрю.

Магистр искоса посмотрел на меня, и вдруг, неуверенным и чуть хриплым голосом произнес то, что полностью сбило меня с толку.

— Каррен… Мне нелегко это признать, но я поступил с тобой бесчестно и… хочу попросить у тебя прощения. Унижение Сальватора того не стоило. Я признаю, что опоздал намеренно. Никто не ожидал, что Сальватор наткнется на тебя в Эсворде, и известие об этом безумном совпадении ошарашило меня. Но мы бы успели до того, как заклинание было произнесено, если бы я того захотел. Теперь же… я вижу, что был неправ. Я просто не знал тебя и не понимал, как буду чувствовать себя… потом.

Я молчала, совершенно растерявшись. Самое гнусное подозрение закралось в мою душу, и не успело оно оформиться в конкретное предположение, как Каспар шагнул ко мне и поцеловал.

Я в замешательстве переждала этот поцелуй, который оказался весьма продолжительным, и с наиглупейшим видом уставилась на чародея. Он же, словно ничего особенного только что не случилось, произнес своим обычным насмешливо-любезным тоном:

— Да, и совсем запамятовал! Я имел беседу с этим бургомистром-скупердяем, который, похоже, совершенно забыл о том, что город должен благодарить своих героев. Особенно — героев-чародеев. Не следует бургомистрам считать, будто тем магам, что заслужили признательность Лиги, прочие признательными быть не обязаны. Мне совершенно не понравилось, как он мямлил всяческую ерунду, когда нужно было немедля предложить тебе лучший дом в городе, и я провел разъяснительную работу с этим негодником. Будем считать, что я сделал тебе маленький подарок — правда, еще не знаю, какой именно. Очередная непростительная оплошность с моей стороны, но я обещаю, что вскоре искуплю свою вину перед тобой, милая Каррен, не такой пошлой мелочью, а кое-чем стоящим. Подожди лишь самую малость, и я вернусь к тебе с хорошими новостями, которых ты заслуживаешь.

С этими словами он поклонился мне с очаровательной улыбкой, и сбежал со ступеней, скрывшись в летней ночи.

— До свидания, — пробормотала я, чувствуя себя так, будто меня по лбу приложили сковородой. Мысли в моей голове роились, и, что самое главное, роились весьма мечтательно. Нет не рой то был, то были семена одуванчика, на который кто-то подул изо всех сил…

Я повернулась и шагнула вперед, едва не впечатавшись лбом в закрытую дверь. Дела мои были плохи.

Трясущимися руками я повернула дверную ручку, и очутилась в доме, хотя вряд ли в тот момент понимала, куда направляюсь. Моим глазам открылось еще одно удивительное зрелище: посреди гостиной Констан с трудом удерживал в охапке пыхтящего Виро, чьи мохнатые конечности мелькали в воздухе, а хвост со свистом рассекал воздух. Демон отчаянно пытался вырваться, несмотря на монотонные увещевания Констана, морщащего нос, который Виро то и дело задевал своими беспокойными ушами.

Завидев меня, бывший секретарь перестал биться, как рыба, попавшая в сеть, обмяк и завопил:

— Этот мерзавец!.. Я все видел в окно!!! Вы с ума сошли, госпожа Каррен! Почему вы не отвесили ему оплеуху? Я так и знал, что этот коварный колдун что-то задумал! Вот, значит, что было у него на уме! Какая подлость!..

Последние слова несколько привели меня в чувство, и я машинально повторила их, приходя в себя:

— Какая подлость!

Потом я вцепилась себе в волосы, издала злобный вой, и принялась топать ногами, отчего Виро в испуге притих, явно не понимая что со мной творится, а Констан в растерянности уронил его на пол.

А вот я как раз все прекрасно понимала! Поганый чародей вновь подчинил меня своей воле! Всего несколько минут назад я была уверена, что никогда больше не выполню его приказание! Никогда ему не поверю! А теперь! А теперь!..

Теперь же я была обречена слушать голос в моей голове, который повторял: "А что если он и впрямь?.."

— Возмутительно! Еще и коня тащить с собой!.. — донеслось до меня бурчание одного из магистров. Чародеи готовились к телепортации, недовольно косясь на толпу, которая собралась посмотреть на очередные магические фокусы. Желающих поглазеть было так много, что бургомистр упросил Каспара провести телепортацию прямо посреди площади, и тот любезно согласился.

Остальным же магам явно недоставало той здоровой доли самоиронии, которой отличался мой крестный. Их можно было понять, ведь подготовка к перемещению в Изгард выглядела самым нелепым образом.

Посреди круга из положенных символов громоздились сундуки с бумагами, в которых предстояло разбираться крючкотворам Лиги, на одном из сундуков восседал закованный в кандалы Сальватор Далерский, все еще хранящий на лице выражение невозмутимости, что, по его мнению, видимо, придавало ситуации некоторую солидность — столь необходимое качество для великих магов. Получалось у него плохо, главным образом благодаря стараниям Констана, который пытался затянуть в круг коня, который равно ненавидя и старого хозяина, и нового, неистово сопротивлялся, приводя горожан в восторг своими кульбитами и потоками ругани, которые это действо вызывало у магов.

Слуги без конца тащили в круг ящики с бумагами, где был учтен ущерб каждого эсвордца, и магам уже в который раз приходилось стирать символы, чтобы увеличить радиус портала. Благодаря возне Констана часть символов постоянно размазывалась, и запыхавшиеся магистры с проклятиями торопливо чертили новые, совершенно непочтенным образом встав на четвереньки.

И только Каспар сохранял свое утонченное спокойствие, стоя неподалеку и рассеянно отвечая на вопросы измученного и ошалевшего бургомистра. Я изо всех сил старалась не таращиться на магистра, или хотя бы таращиться ровно столько, сколько полагается благодарной крестнице, а не влюбленной дурехе, но получалось у меня из рук вон плохо.

Чародей же равнодушно скользил взглядом по толпе, не задерживаясь на мне ни на мгновение, точно не узнавая. Ничего другого, впрочем, я и не ожидала, но все равно сердце время от времени начинало биться, словно сумасшедшее. Коварный замысел магистра сработал на славу.

"Убирайтесь отсюда, господин магистр! — с раздражением думала я. — Сколько можно морочить мне голову?!! Видеть вас больше не желаю! Пройдет пару недель — и я вновь обрету ясность рассудка!"

Звучало это донельзя фальшиво.

Наконец-то все было готово к перемещению — гора бумаг возвышалась над магами, словно курган, и даже проклятущий конь, наконец, был затащен в круг, подозреваю, не без помощи гипнотической магии или же левитации. Я про себя в который раз возблагодарила богов за то, что так выгодно отделалась от этой прожорливой скотины. Маги, утратив остатки величия, столпились на свободном пятачке, Каспар же, по примеру Сальватора, присел на сундук с небрежно-утомленным видом, вновь выгодно отличившись от своих коллег. Горожане принялись махать руками на прощание. У некоторых из них на глазах блестели слезы, опять-таки заставляя меня задуматься о глубине ума среднего эсвордца, с каждым из которых мне, возможно, предстояло сотрудничать в меру своих сил. Теперь, когда комиссия отправлялась восвояси, я вдруг поняла, что вновь предоставлена себе самой и понятия не имею, с какой стороны нужно приниматься за дело. Из всей этой истории касательно должности поместного мага я вынесла только то, что нужно вести скрупулезный учет своим подвигам и совершать благие деяния как можно реже. Вскоре мне предстояло всерьез задуматься об этом, ну а пока что я была во власти странных чувств, которые знакомы любому человеку, прощающемуся с людьми, которые значат для него чуть больше, чем он старается думать.

Поддавшись общему порыву, я тоже махнула пару раз рукой Констану, который от волнения побледнел и стал сам на себя не похож. Я, невольно шмыгнув носом, вспомнила, что двадцать с лишком раз попросила его писать письма и непременно возвращаться на каникулы. Ну что ж, до свидания, будущий некромант! Доброго пути тебе и удачи Академии — пусть ее стены будут достаточно крепки, для того чтобы устоять пред твоим дарованием.

Чародеи поспешно забормотали заклинания, явно желая побыстрее распрощаться со столь гостеприимным городом, и я, в который раз нарушив данное себе обещание, бросила взгляд на Каспара.

Он улыбнулся и подмигнул мне.

С яркой вспышкой чародеи, сундуки и конь исчезли. Нарисованные мелом на брусчатке символы потемнели, словно мел в одночасье превратился в пыль, и слабые дуновения ветерка в считанные минуты стерли все приметы бывшего здесь портала.

Толпа зашумела в восторге. Воистину, это было самое занимательное, хоть и беспокойное лето в жизни эсвордцев. Однако на сегодня фокусов и магии больше не предвиделось, и люди принялись расходиться, не возлагая никаких надежд на свою поместную чародейку, и с воодушевлением обсуждая телепортацию, которая "куды как удобнее, нежели на телеге три дня трястись!".

Я некоторое время стояла на месте, рассматривая пыль на том месте, где был портал. В голове у меня кружилось много мыслей, и ни одна из них, к сожалению, не относилась к явлению телепортации. Наконец я топнула ногой, приказала себе успокоиться и решительно повернулась в сторону своего нового дома, где меня ждал Виро, изнывающий от тоски и от бессильной ненависти к Каспару, которая меня приятно тревожила. Сидение в четырех стенах уже опостылело демону, и нужно было срочно придумывать хоть что-то, дабы он мог хоть изредка выбираться на свет божий, да и прочие сложности, появление которых было неизбежно в наших отношениях, начали исподволь проявляться.

Вот и началась моя новая жизнь — спокойная, размеренная и честная…

— Госпожа Каррен! Госпожа Каррен! — вдруг окликнули меня.

Я, сразу узнав голос бургомистра, торопливо развернулась, при этом машинально схватившись за орден, который, как я уже говорила, по моим предположениям мог напомнить людям, желающим задать мне трепку, что я не столь уж беззащитна.

И точно, ко мне спешил бургомистр в сопровождении какого-то хлыща, сгорбленного дневным и ночным корпением над всяческой писаниной.

— Ах, как хорошо, что я успел! — воскликнул он, приблизившись. — Во всей этой суете я совершенно позабыл вручить вам подарок от имени нашего благодарного города! Непременно передайте магистру Каспару, что это упущение исправлено! Я пытался ему сказать, что городской совет уже нашел для вас вознаграждение, но почтенный магистр ответил, что лишь вам судить, достоин ли наш выбор и не стал выслушивать подробности…

Я, не веря своим ушам, расплылась в довольной улыбке. Подарок! Это именно то, чего мне недоставало! Денег Констана, которые мы разделили по-честному, было не так-то уж и много, поэтому я не отказалась бы еще от одного ордена, хотя с куда большей радостью приняла бы в дар пару мешков муки и хороший окорок.

— …мы долго думали, чем же наградить вас за все неоценимые услуги оказанные городу, — продолжал бургомистр с придыханием, — но лишь сегодня к утру, наконец, городской совет пришел к единому мнению, ибо Эсворд — город не жалких скупердяев, которые попытаются отделаться от этого долга жалкой мелочью!.. Нет, мы хотели вручить вам дар, который был бы достоин столь храброй чародейки и пригодился бы ей не единожды!

Вот тут я встревожилась, и всерьез. Но бургомистр уже пихнул своего спутника в бок, и тот высоким скрипучим голосом принялся зачитывать содержимое свитка, который до этого я не заметила у него в руках.

Из того, что было написано в этом документе, значилось, что я благородна, храбра и добра, как легендарный Роамонель, и каждый эсвордец с готовностью отдаст мне любую ценную утварь из своего дома, стоит мне только ткнуть пальцем. Далее шел изящный пассаж, который объяснял, что столь великая чародейка не найдет в домах благодарных эсвордцев ничего достойного ее внимания, так что вряд ли мне стоило желать себе в дар даже корзину репы. И лишь с превеликим трудом и благодаря удивительному стечению обстоятельств в городе появилось то, что городскому совету не стыдно было вручить мне в подарок.

На этих словах бургомистр принялся энергично подавать знаки, и к моему ужасу откуда-то из-за здания ратуши появилось несколько человек, ведущих под уздцы — о всемилостивые боги! — Гонория, несколько отощавшего, в куда более скромной сбруе, нежели ранее, но столь же своенравного, как и прежде. Похоже, моя радость по поводу того, что я избавилась от необходимости содержать бесполезную и вредную скотину, была преждевременной.

— Где вы его взяли?!! — перебила я речь бургомистра, который принялся перечислять все дивные качества этого скакуна чистейших кровей, о которых я и без того была прекрасно осведомлена.

Тут господин Пруст замялся, принялся что-то сбивчиво рассказывать о счастливой случайности и о предназначении, которое едва ли не с небес послало прекрасного коня, достойного нести на своей спине великую чародейку, которая, в свою очередь будет восседать на нем точно королева. Я принялась сверлить взглядом бургомистра, и, в конце концов, он стеснительно промолвил, глядя в землю:

— Конфисковали у джеров… сегодня с утра. Явно ведь ворованный…

Ловко! И подарок нашелся, и городской казне никакого убытка! Джеры, на свою голову заглянувшие в Эсворд, наверняка нашли Гонория в лесу, но кто поверит бродягам, что чистокровный скакун им достался честным путем?.. Я не удивилась бы, узнав, что бургомистр сразу же признал коня, ведь он видел его раньше, но никакая сила не заставила бы его в этом признаться, тем более что секретарь Сальватора значился мертвым и правда ровным счетом ничего не меняла.

Гонория, меж тем, подводили все ближе к нам, и, в конце концов, он тоже меня узнал. Истошно заржав, он сделал попытку встать на дыбы, затем в отчаянии попытался укусить слугу, который держал его поводья. Те горожане, что не успели далеко уйти от площади, торопливо вернулись, чтобы с интересом наблюдать за тем, как меня и Гонория подталкивают друг у другу, точно ненавидящих друг друга жениха и невесту, сочетающихся династическим браком.

— Мне не нужен конь! — цедила я сквозь зубы, пока бургомистр пытался подтащить меня к Гонорию поближе. — Я бы предпочла козу! Или осла!..

— Что скажет магистр Каспар, когда узнает, что мы подарили вам осла?!! — пыхтел бургомистр, не собираясь сдаваться. — А вот конь — это славный подарок, таким и государи не брезговали!..

— Государям не нужно было тратить на их содержание все свои доходы! — огрызнулась я. — А эту копытную тварь, я, к тому же, хорошо знаю. Злобное, кусачее, неуправляемое животное! Да к тому же и переборчивое в еде, точно язвенник!..

— Мое дело — наградить! — гаркнул бургомистр, не вслушиваясь в мои протесты, и в руки мне были впихнуты поводья. Конь, заметив это, тут же прянул в сторону, едва не вывихнув мне конечности, которые, между прочим, следовало беречь ближайшее время из-за их хрупкости. Один из слуг, сочувственно похлопав меня по плечу, незаметно сунул мне свеклу и пробормотал: "Живодерня завтра работает, кажись…"

Свекла не настроила Гонория дружелюбно, однако попыток протащить меня лицом по всей площади он более не совершал, и мы, злобно косясь друг на друга, покинули площадь под приглушенные смешки эсвордцев. Мои подозрения подтверждались — никто не собирался всерьез воспринимать спасительницу Эсворда, и одним богам было ведомо, каково мне придется на посту поместного мага с такой сомнительной репутацией.

Бургомистр, прокричав мне вслед: "И непременно передайте магистру Каспару, что мы вас наградили, как следует!", заторопился к ратуше, разбираться с новым ворохом бумаг, в которых затаилась возможность нешуточного обогащения — компенсация от Лиги должна была последовать в ближайшее время, и грешно было упускать возможность урвать от нее кусок.

Я некоторое время тащила за собой Гонория, повисая на поводьях, но вскоре запыхалась и остановилась около какой-то скамейки в зарослях цветов — видимо, раньше здесь был зажиточный двор, нынче хозяевами заброшенный. С усталым вздохом я присела, протянула Гонорию свеклу, которую тот с опаской принял, и спросила у него печально:

— Вот скажи мне, глупое животное, отчего жизнь так сложна? Я только что получила дар от благодарного города, до этого меня наградили орденом Лиги и объявили героиней, да к тому же назначили чародейкой, о чем мне даже мечтать не полагалось… Во имя дружбы со мной один человек решился на смелый поступок, да к тому же подарил мне огромный дом, а еще двое — проходимец-демон и проходимец-маг — утверждают, что спасли меня во имя любви, которую они ко мне питают. Будучи сиротой, я внезапно обрела отца и узнала, что вскоре, возможно, повстречаюсь и с матерью. Обычно, истории, в которых это все случается, считаются счастливо закончившимися. Почему же я сейчас так уверена, что это все — только начало каких-то совершенно ужасных неприятностей?!!

Гонорий сочно хрупал свеклой и ничего не отвечал, а я смотрела в никуда, сгорбившись и подперши голову рукой.

Затем, когда у меня затекла спина, я решительно встала, отряхнула подол от цветочных лепестков, которые стряхивал на меня легкий летний ветерок, и сказала:

— А ну его все к лешему! Пойдем домой! Там, поди, уже обед готов!

Content

Заболотская Мария

И. о. поместного чародея

Глава 1, где говорится про отвратительные рассветы, тяжелую жизнь служанок и подлую сущность чародеев

Глава 2, которая пытается прояснить, что за человек была Каррен, служанка поместного мага из Эсворда и отчего так безнадежно испортился ее нрав

Глава 3, в которой рассказывается про первую битву Каррен Брогардиус с нежитью, и о том, что по этому поводу сказала ее бабушка, а также объясняется какое это имело отношение к дяде Леонарду из Изгарда

Глава 4, в которой Каррен узнает на собственном опыте, что приключения в канун праздников — не самое приятное дело, и знакомится с миром чародеев изнутри

Глава 5, где рассказывается, как судьбу Каррен устраивает Стелла ван Хагевен и что из этого получается, а сверх того — о музеях, экспонатах и адептах

Глава 6 где посредством некоторых документов средней важности описываются будни Академии и первые шаги Каррен на магическом поприще

Глава 7 в которой рассказывается об одном заседании Трибунала и двух приговорах, коих удостоилась Каррен, а также о двух чрезвычайно интересных беседах, которые с ней вели чародеи после того

Глава 8, в которой описываются природа и обычаи эпфельреддского захолустья, с которыми довелось познакомиться Каррен во время ее путешествия

Глава 9, где рассказывается о доме поместного чародея, а также — о его хозяине и новой службе Каррен

Глава 10, в которой Каррен решается на авантюру, нарушив свой зарок, а также проясняются обстоятельства и причины бегства Виктредиса

Глава 11, в которой Каррен преступает все законы и вводит в заблуждение целый город, пусть даже и провинциальный

Глава 12, в которой Каррен осознает, что наделала, но не сдается, усугубляя свое положение. Также кое-что о мечах, кольях, вампирах и кладбищах

Глава 13, в которой Каррен продолжает совершать преступление за преступлением, но все равно не раскаивается

Глава 14, в которой рассказывается про эльфийские кладбища, их основные отличия от человеческих, а также описывается беспримерно храброе (или глупое) деяние Каррен, у которой появляется нежданный и совершенно ненужный помощник

Глава 15, в которой Каррен со своим верным помощником Констаном со славной добычей возвращаются домой, попутно приумножая свои подвиги числом до двух

Глава 16 в которой неприятности Каррен усугубляются, а у дома поместного чародея появляются очень странные гости

Глава 17, в которой Каррен обещают знакомство с миром настоящего волшебства, о котором она так мечтала, попутно обманывая ее самым гнусным образом

Глава 18, в которой описывается второй побег в жизни Каррен, еще менее удачный, нежели первый

Глава 19, в которой описывается, как скрашивают путь веселая компания и дружеский разговор

Глава 20, в которой оказывается, что помощники вредны не только в пути

Глава 21, в которой описываются подробности истории со спасением крестьян от чудовища, а также — печальный и закономерный исход этого предприятия

Глава 22, из которой можно узнать, как увлекательны и приятны прогулки по лесу летним вечером

Глава 23, где Каррен знакомится с любопытными традициями иных народов, после чего ей вновь ничего не остается, как спасаться бегством

Глава 24, где описываются преимущества путешествия по воде перед пешими прогулками

Глава 25, в которой рассказывается, как мимолетен и краток перерыв между неприятностями в жизни Каррен

Глава 26, из которой станвится ясно, что Каррен все же способна испытывать чувство вины, Констан — чувство ответственности, а Виро попросту оказывается в безвыходном положении

Глава 27, в которой упоминаются возмутительные явления, имевшие место в Эсворде не столь давно, и ведутся неприятные честные разговоры

Глава 28, из которой можно будет узнать кое-что о ритуалах и тайнах душ человеческих

Глава 29, в которой ведутся странные разговоры, раскрывающие новые грани характеров наших героев

Глава 30, в которой рассказывается, как помидоры и коровы могут стать причиной необычайных бедствий, способных удивить даже отпетых злодеев

Глава 31, в которой и в небесах, и на земле разыгрывается буря, окончательно губящая все надежды Каррен

Глава 32, в которой Каррен получает то, о чем мечтает каждая девушка, но чувствует себя совершенно несчастной

Глава 33, где события приобретают не то драматическую, не то романтическую окраску, как этому и положено случаться на балах

Глава 34, в которой Каррен предстоит принять трудное решение

Глава 35, в которой череда удивительных открытий продолжается, а Каррен встречает старого знакомого

Глава 36, в которой Каррен узнает, что подразумевают чародеи под выражением "торжество справедливости"

Глава 37, в которой магистр Каспар и Каррен произносят свои речи перед жителями Эсворда, взаимно удивляя друг друга, а судьба Констана делает резкий поворот

Глава 38 в которой на долю героев наконец-то выпадают и добрые минуты

Глава 39, она же — эпилог, с подарками, признаниями и прощаниями