Елена Котова

Легко!

Часть первая

Лондон и до

«Это не отношения, Джон, это просто роман…»

Глава 1

– Ты обратно только в пятницу? Уж постарайся в четверг, – сказала Одри, высаживая Джона у терминала ранним утром в понедельник, как обычно.

– Попробую, но уже сейчас на четверг три встречи, не знаю…

– Ну тогда в пятницу хотя бы с утра. Мы же идем к Лизе и Саймону, помнишь?

– Постараюсь вылететь сразу после ланча.

– Твое «после ланча» – это практически вечером.

Джон уже не слушал. Все, как обычно в понедельник утром. Ведь она знает, что он любит все эти вечеринки и рвется домой из Лондона к концу недели, знает, что никогда не подводил ее и, в конце концов, никуда не опаздывал. Но зачем-то нужно еще поддавить. Он был уже мыслями в работе.

Одри не любила говорить о его работе: «Хоть по выходным за столом я могу про это не слушать?» Время пребывания Джона дома было ее временем, и она требовала высокого качества каждой минуты. Она точно знала, чего хочет, и всегда получала это. Тем не менее не упускала шанса напомнить ему о приносимых ею жертвах ради его «жизни на два города».

Приняв три года назад решение работать в международной телекоммуникационной компании в Лондоне (предложение, несравнимое с возможностями Эдинбурга), Джон был готов за это решение платить. Он сжимал пространство рабочей недели в четыре, а то и в три дня, ибо полеты в выходные были исключены, и не требовал за это благодарности. В конце концов, это его обязанность мужчины держать под контролем работу и мир в семье. Но он просто отключался от вопросов, начинающихся с «когда ты?..»

Самолет – это полноценный час работы. Цифры продаж, региональные данные… Сев в кэб у выхода из терминала, Джон схватился за телефон: квартальные цифры, уточнение прибыли. Его генеральный молился только одному богу – цифрам. Реальную работу – вести и уговаривать клиента, улучшать структуру портфеля он считал мелочами, для которых имелся Джон – лучший из трех региональных вице-президентов по продажам. И на эту реальную работу и шеф, и Одри оставляли ему мало времени.

– Слушай, – Одри прорвалась через вереницу звонков, – а как насчет идеи пойти в ночной клуб в субботу? Это идея Пайперов, и они всех обзванивают. По-моему, отличный вариант.

– Да, хорошо.

– Кто у нас зажигает лучше всех? Пайперы предлагают Room at the Top, там всегда весело, но еда вроде бы не очень. Ты как думаешь? Или лучше Po Na Na? Но этот марокканский декор… – не уверена. Ты как думаешь?..

– Room at the Top годится.

Раздражение уже стало отчетливым. Джон обожал тусовки, был не прочь потанцевать, вкусно поесть в хорошей компании. Тихие выходные дома – такого он не мог себе представить. Но ведь и двух часов не прошло! Одри, едва доехав до работы, уже вовсю разрабатывает планы на выходные. А еще только понедельник.

Он откинулся на сиденье кэба, закрыл глаза, переводя дух от звонков. Вообще-то к жизни претензий не было. Фитнес по утрам в субботу и гольф после ланча в воскресенье. Going out и в пятницу, и в субботу, и в воскресенье. Кстати, в это воскресенье придется дома поработать. Но выходные были еще далеко, за пределом реальности.

Джон отпустил кэб и вошел в здание. Уверенный в себе, энергичный, крупный мужчина в светло-сером костюме Hugo Boss и черной шелковой рубашке-поло. Немного веснушек на загорелом лице, глубоко посаженные голубые глаза с длинными ресницами, стильная стрижка рыжеватых жестких курчавых волос и намечающиеся залысины на лбу.

К одежде он относился с уважением, но без фанатизма. Стильно и классно – да, модно – не фактор. Главное: «я не старался, так само получилось». Костюмы Hugo Boss и Zegna – это мои лекала, мой класс, мой стиль. Разнообразить это можно Ralph Lauren для спорта и Armani, когда работа требует понтов. Жена иногда контрабандно подсовывала рубашки Yves Saint-Laurent и галстуки Brioni, и Джон бестрепетно мешал это со своим обычным гардеробом, уверенный, что природный вкус создаст тот самый искомый «небрежный» образ.

В офисе царил хаос. Жизнь на два города брала свое: завалы бумаг, разбросанные галстуки, пара ботинок в углу. Не важно. Джону не нужен был порядок, чтобы жить в гармонии с миром. Главное, чтобы компьютер не заглючил и бэкап-файлы были актуальны. Этого достаточно.

Через пять минут офис дымился. Звонки, бегающие с таблицами менеджеры. Корректировка цифр в промежутках между руганью с производственниками и очередной беседой с клиентом. Джон обожал эту вибрацию жизни на грани невозможного. Еще. Еще раздвинуть границы времени. За полдня наверстать уже почти пропущенный дедлайн. Он знал, что многие ему завидуют, а часть недолюбливает. Не то чтобы ему было плевать, он просто считал подобное положение вещей неизбежным. Это было не нахальство, а зрелость. Люди не созданы одинаковыми, за успех всегда платишь.

День пролетел быстро. Джон был вымотан. Последний звонок в Брюссель, и надо бежать на длинный ужин с клиентом, акулой телекома из Мадрида.

В Эдинбурге у Одри тоже был хлопотный день. Терапевт в частной клинике, безупречно одетая, с хорошей косметикой и неброскими дорогими украшениями, она работала только с обеспеченными пациентами, как правило, озабоченными своим здоровьем настолько, чтобы довести врача до исступления. Она умела слушать, что в сочетании с ее профессионализмом создало ей репутацию одной из лучших. Но она понимала, что Эдинбург – ее предел. Она не сумеет выдержать прессинг конкуренции Харли-стрит Лондона.

Между визитами пациентов она хваталась за телефон: сплетни с подругами, перемывание косточек мужьям с их мелкими обманами и полным непониманием женщин. В этих разговорах рождались планы следующей вечеринки или поездки в Вену на длинный уик-энд.

Одри звонила мужу по нескольку раз в день. Она знала, что Джон занят, знала, что ему начхать, какое меню будет у Шепердов в следующую субботу. Но знала и нечто более важное. Во-первых, он любит ее и никогда не скажет, как ему надоели эти звонки. Во-вторых, он должен всегда быть готов принять участие в том, что важно для нее. Инстинкты женщины и хорошего психолога – а она обязана быть психологом по профессии – говорили ей, что никогда не лишне напомнить, что ее право на Джона не подлежит обсуждению.

– Ну как, устал? – спросила она, едва Джон сел в «мерседес», появившись из терминала с часовым опозданием в пятницу вечером.

Одри ненавидела этот аэропорт, куда вынуждена была мотаться каждую неделю. И ждать. Неужели трудно позвонить еще раз и уточнить прилет? Он просто не думает о ней, создавая все эти неудобства. Живет в наваждении своих чисел и прочей ерунды, не задумываясь, что ее время не менее ценно… Но что можно ожидать от мужчины, даже от самого лучшего. На то и жены, чтобы жертвовать собой.

Не дожидаясь ответа, Одри стала рассказывать о своей неделе. Старик Уитман выжил из ума: требует онколога, хотя у него стандартная подагрическая шишка. Да и вообще все вокруг так испытывают ее терпение, уму непостижимо. Горничная отнесла новый белый топ Versace в химчистку, хотя черным по белому написано: «ручная стирка в холодной воде». А самое интересное – их девишник в среду.

– Ты не поверишь, но Джуди опять читает книжки по психологии. Конечно, муж ведет себя по-свински, это не вопрос. Ну не разговорами же это лечится. Боюсь, Джуди очень разочаровывает его по ночам, как ты думаешь?

– Я думаю, они оба уже не способны на полеты и не рвутся к ним.

– А ты веришь, что у него роман с женой Найджела?

– Вполне, она его буквально преследует.

– Ну и разве это не ужас?

– Ужас, что он выбрал любовницу из нашего круга. Кошмарное унижение собственной жены. Но это, если там и правда что-то есть, в чем я не уверен.

– Иными словами, если это шито-крыто, то о’кей?

– Иными словами, вообще ничего. Просто говорю, что нельзя, чтобы на твою жену показывали пальцем. Это беспредел.

– Как будто если никто не знает, это нормально?

К счастью, они доехали до дома. Джон любил входить в свой дом после недели в Лондоне. Стильный дом – класс во всем. Светлый бархат диванов, белые карнизы, темно-зеленые стены и неброские дорогие ковры на дубовом полу. А антикварное черное кресло, которое они в прошлом году привезли из Испании, придавало шик завершенности, но не выглядело нарочитым. Он включил стерео: звуковая дорожка из Match Point. Какое квази-интеллектуальное дерьмо всегда делает Вуди Аллен. Но музыка хороша, отлично подобранные арии. Прекрасно идут под «Талискер». Со стаканом в руке Джон пошел наверх, в спальню, переодеться к обеду. Как хорошо дома. Одри выглядит потрясающе. На вечеринке будет весело, он, в сущности, уже соскучился по этим людям, которых привык видеть каждую неделю.

Вечер удался. Саймон рассказывал о поездке в Японию, а все глумились над ним, цитируя фильм «Трудности перевода» и спрашивая, не подцепил ли он там девушку. Или еще что-нибудь эдакое, японское. Его жена, Лиза, как всегда, была сама элегантность и спокойствие: поддерживала разговор, когда он начинал иссякать, вовремя меняла пепельницы и бровью не вела на откровения мужа. Все по очереди поглядывали на Джуди. Ее муж флиртовал с женой Найджела. Потом все потянулись танцевать.

Джон обожал танцевать. Гораздо больше, чем Одри, которая, казалось, делала над собой усилие. Он танцевал с Одри, с Лизой, с Джуди и опять с Одри, и со всеми остальными дамами, и опять с Одри. Ему было хорошо.

Они ехали домой теперь в открытом «порше» Джона. Одри не одобряла агрессивной езды. Он был на адреналине от прошедшей недели и от вечеринки и шел восемьдесят миль в час по моторвею. Одри сказала, что выйдет из машины, если он немедленно не скинет скорость. Джон тут же сбросил до пятидесяти, чтоб выйти стало проще. Она сказала, что он хамит. Дома они добрались до спальни и сладко обняли друг друга, постепенно погружаясь в сон и предвкушая предстоящий уик-энд.

Глава 2

На следующий день по пути в фитнес-клуб Джон был в хорошем настроении. Неспешный утренний субботний завтрак с газетами, городскими сплетнями. Что Одри так переживает за Джуди? Подумаешь… Мужчина есть мужчина, он не обязан быть ангелом. Безвкусица, конечно, что Пол выбрал жену Найджела, но тоже не причина обсуждать это круглыми сутками. Может, Одри сама чувствует себя не вполне защищенной? Может, дело в их сексуальной жизни, которая в последнее время и правда удручала? Но что можно ждать после пятнадцати лет брака? Да, он должен больше уделять Одри внимания. Незаметно в мысли вкралось чувство вины. Естественное для него, но совершенно не типичное для преуспевающего, уверенного в себе мужчины. Джон пообещал себе больше не раздражаться от ее звонков, которые, если посмотреть, вовсе и не морока, а такая милая, прозрачно-наивная хитрость нуждающейся в тебе женщины. Может, ему стоит поговорить с Полом? Может, весь курятник ждет от него именно этого? Вообще-то Джуд очень жалко… Бедная женщина…

Джон любил женщин и сопереживал их проблемам. Женщины более деликатны, противоречивы, поэтому их жизнь гораздо труднее. Он ценил уверенных, привлекательных женщин с яркими характерами, не обязательно сильными, но неординарными. Терпеть не мог въедливых парвеню, карабкающихся по социальной лестнице. Не выносил и не понимал дам, богатых от рождения, которые говорят только о зиме в Давосе, весне на Барбадосе, лете в Довилле и осени в Каннах. Не напоказ, а естественно, потому, что только это и есть их реальность. А за ее пределы выходить незачем. Но это не класс. Класс – это свобода выбора. И умение жить легко. Keeping it easy. Not trying toо hard. Пыжиться стыдно. Все должно делаться легко, а сколько в это вложено – твое личное дело.

Мысль о пресной сексуальной жизни была неприятна, и Джон запретил себе об этом думать. Да, он виноват. Всегда. Но призраки прошлого не должны отравлять сегодняшнюю счастливую и стабильную жизнь. Он подошел к тренажерам и выключил мысли на ближайшие три часа.

Одри начала субботу с салона. Маникюр и косметолог. Джон пренебрежительно называет все это «примочками», ну и не надо лишний раз ему об этом напоминать. В свои сорок три, на пять лет моложе мужа, она выглядела отлично. Ухоженная с головы до ног, все еще с хорошей фигурой, гладкой кожей. Ну, немножко серебряных нитей в темных длинных, естественно вьющихся волосах. Она знала, что Джон гордится женой. Конечно, ему повезло, это вообще не обсуждается. Но и она не внакладе. Ей все завидуют. Такой мужчина: уверенность, внимание к жене, всегда душа общества.

Секс, что и говорить, удручает. Прошлой ночью она старалась. Ей не хотелось близости, но она старалась, чтоб захотелось. Просто Джон такой одинаковый каждый раз. И все только о себе. Пришлось изобразить оргазм, а что делать? Все равно с ним хорошо, приятно держать в объятиях это крупное, накачанное тело, чувствовать его мускулы, его силу. Но куда делась та искра, которая в первые годы их совместной жизни скручивала тела, ведя их от одного оргазма к другому? Пара с мертвыми для любви телами. Во всем остальном – идеальный брак. Она подумала, как бы все это выглядело, если бы у них были дети. Просто на минутку задумалась об этом и вернулась к разговору с маникюршей.

Подъезжая к дому Джуди на своем «мерседесе» (Джон взял «порше»), Одри предвкушала вид на крепость за рекой и их ланч на террасе. Диета после вчерашних излишеств и зеленый чай. Джуди поставила Buena Vista Social Club. Конечно, музыка – совершенно «вчерашний день», но нельзя же требовать от Джуди невозможного. Как Джон привез этот диск из Барселоны три года назад, так Джуди все его и слушает. А приятно все-таки, что они с Джоном образец для всего города.

– Как тебе вчера Саймон? – начала Джуди. – Все эти рассказы, как он ездит из одного «Ритца» в другой по всему миру? А Пол сказал, что в прошлом году его чуть не уволили.

– Да ладно, пока он создает Лизе комфорт… Лучше расскажи о себе.

– Одри, я в отчаянии. Не то чтобы из-за этой тощей сучки с двойным подбородком, но Пол даже не пытается изобразить, что у них ничего нет. Вываливает все это дерьмо напоказ. Просто демонстрирует: дескать, ему уже так на меня наплевать, что пусть все видят, насколько наплевать.

– А Джон считает, что у них, возможно, ничего и нет, – соврала Одри подруге.

– Да я просто знаю это. Понимаешь, знаю, что есть.

– Ну и что?

– Я не могу с этим жить. Я боюсь, что он уйдет, и не могу справиться с паникой.

– Стоп. Никуда он не уйдет. Вы женаты одиннадцать лет, у вас двое детей, и Пол их обожает. А этот дом? Да развод его разорит, никакая жена Найджела не утешит. Ради бога, прекрати. Если он уйдет, то только потому, что ты доведешь его и себя до ручки своими истериками. Ты должна быть ко всему готова и каждую минуту драться за него. Но с умом. Как я.

– Да ты Пола с Джоном не равняй. Джон относится к тебе как к богине, как будто он все время в чем-то виноват перед тобой.

«Как будто он виноват? – подумала Одри. – Неужели они считают, что вина цементирует брак?»

– Джуди, твои красные глаза никому не нужны, где твой обычный гламур? Давай лучше поговорим о Швейцарии, уже через две недели мы будем там.

– Я не знаю, я просто в отчаянии. Как это у тебя все получается? Джона вечно нет дома, а ты так уверена, что он только твой.

«Как у меня получается? Невидимая работа. Никто не знает, чего это стоит – поддерживать образцовый брак. Особенно, когда Джона вечно нет. Вечное подтягивание струнок, контроль и еще раз контроль. Это его стиль, это его жизнь и это высечено из камня. Тот уик-энд в Ньюкасле с его родителями… Ужас, конечно. А что делать? Стабильность для мужчины главное».

– Не знаю, Джуди, что сказать. Я просто стараюсь ему угождать, если хочешь. Ему нравятся вечеринки, сборища, езда туда-сюда. Ты понимаешь, чего мне это стоит, но для него я вынуждена это делать.

– Одри, честно говоря, я не уверена, что ты права. Твое маниакальное упорство таскать Джона по развлечениям его просто добивает. Он работает по шестнадцать часов в сутки и летает по шесть раз в неделю. Может, ты перебарщиваешь?

– Джуди, о чем ты говоришь? А я что, не работаю всю неделю? А работаю я, между прочим, с больными людьми, понятно? Это высасывает до конца. Но я ведь Джону не жалуюсь. Зачем ему мои жалобы дома? Ему нужен его фитнес-клуб, его гольф, вечеринки. Мой удел – ему это обеспечивать.

– Как ты все недели одна, уму непостижимо. Когда Пола нет, я чувствую себя разбитой. А у тебя даже нет детей, чтобы было чем занять себя.

– Джуди, ты прекрасно знаешь, что это было решение Джона – не иметь детей. Что я могла сделать? Только искать и искать, чем заполнять его жизнь.

– Ты такая умница. А почему ты так уверена, что у него никого нет в Лондоне?

– Да он звонит мне по пять раз в день! Мне работать некогда.

– Слушай. Я не хочу сегодня в Room at the Top. Опять смотреть на эту сучку. Может, я лучше дома с детьми останусь?

– Снова за свое… Где чай? Мне пора домой. Я должна приехать до его прихода из бассейна. Значит, так. Ты не хочешь, чтобы Пол вешался на других баб, но пусть он лучше идет в ночной клуб один, а ты посидишь с детьми? Так не бывает. Чтоб завтра на гольф пришла в розовой курточке с серыми шортами, ясно? Из коллекции Escada, мы еще вместе покупали. Позовешь няню к детям и сходишь к парикмахеру. Я не требую невозможного.

«Я что, правда, опоздала?», – подумала Одри, паркуя свой «мерседес» рядом с «порше».

– И чего ты меня гнала из бассейна к двум, а сейчас три?

– Прости, лечила Джуди. Ты ел? Может, теперь на шопинг?

– Нет, мне надо поработать.

– В субботу? Тебе недели мало? Я всю неделю тебя ждала.

– Одри, ну, пожалуйста, мне надо кое-что закончить. Всего пара часов. Не капризничай.

– Может, ты и в ресторан не хочешь? Может, прямо сейчас – за работу и так до понедельника, до самолета? Идеальный уик-энд для тебя.

– Ша-а, о’кей? В восемь в ресторан, а сейчас мне надо поработать. Что в этом ненормального?

Джон поднялся наверх, в кабинет, и прикрыл дверь. Одри включила телевизор, подумывая, чем бы заняться. Она увидела мобильник Джона на кухонном столе. Ага… Никогда не лишне подстраховаться. Так, ничего подозрительного: входящие от нее и с офисных номеров, исходящие – всё в порядке. Она щелкнула на эсэмэски. Пусто. Странно, почему он всегда стирает все тексты? Но это не повод для подозрений.

Она всегда проверяла его мобильник, так же как и всё остальное в его жизни. В Лондоне со времен колледжа у нее была приятельница-зануда. Одри уговорила ее сдать Джону крохотную квартирку в полуподвале. Практически темную. Но зачем тратить деньги на жилье, где он должен проводить не больше двух-трех ночей в неделю? Еженедельно Одри звонила приятельнице, спрашивая, не слишком ли много Джон работает и удается ли ему вовремя ложиться спать.

В воскресенье на гольфе Джон чувствовал себя разбитым. Пили до трех. Ну да ладно. Он все равно был в отличном настроении, и вся их толпа только что оккупировала стейк-хаус.

– Ну что, Джон, сколько вирусов продал клиентам на прошлой неделе?

– Пол, вирусы только у тебя, потому что ты своими толстыми пальцами не способен нажимать на «блекберри» правильные клавиши.

– Джон, – включилась Лиза, – я тобой просто восхищаюсь. Мой сосед встречает тебя время от времени в Хитроу, и ты вечно со своим маленьким, по правде сказать, уродливым – слышишь, Одри? – «самсонайтом». Одри, почему ты не купишь ему нормальный кожаный чемоданчик, раз уж человек живет практически в самолете? Но сейчас не об этом. Джонни, как ты умудряешься разместить свою жизнь в этом «самсонайте»? У тебя там и шкаф, и офис. Может, ты там и женщин прячешь?

– Один – ноль, – сказала Одри. – Хватит подтрунивать над моим мужем. Он все это сносит, потому что вас любит. И я его люблю. Но это не значит, что вы можете на нем оттачивать свое чувство юмора. Давайте лучше поговорим о Швейцарии.

– Вообще-то я раньше должен был сказать, – пробормотал Пол. – Мы не едем.

– Как не едем? – спросила Джуди, и ее глаза тут же стали краснеть. – Но мы же с июня планировали! Я столько книжек прочла, все запомнила, ну все эти мишленовские путеводители. Они такие полезные.

– Молодец, чтение тебе не повредит, – бросил Пол. – За домашнюю работу «пять». Но я только что узнал – мне надо лететь в Рим как раз в это время.

– Саймон и я едем, – подхватила Лиза, стараясь не смотреть на Джуди. – Саймон сказал, что умирает от желания посмотреть этот замок, ну, как его?.. Ну, где Байрон в тюрьме сидел.

– Лиза, у тебя как с головой? Байрон не сидел в тюрьме. Он написал про одного, который там сидел. Как его имя? Шильон! Я имею в виду имя замка, а не парня, которого туда посадили. Необычайно красив. Замок, я имею в виду. Но парень, может, тоже, кто ж теперь скажет? В общем, он там потом всю жизнь провел, этот парень, которого посадили, а вовсе не Байрон. Чего он мог такого натворить, чтоб пожизненное? Никто не читал? – продолжал Саймон под общий хохот.

Они стали подтягиваться на поле. Этот августовский день – просто чудо для Шотландии. Ни облачка. Зеленые поля типичного для Шотландии свежего цвета даже в августе. И их обычная хорошо одетая, веселая компания. Всё как у всех. Давно Джон так плохо не играл. Все равно здорово. Гольф требовал более серьезных тем, чем замки в какой-то Швейцарии. Парламент просто жалок. Интеллект ниже плинтуса. Либдемы проваливаются раз за разом. А кто не проваливается? Все лучше лейбористов. Новые тори, конечно, поумнее старой гвардии, но они столько напортачили, что доверия им не видать, несмотря на Кэмерона. А кризиса не миновать. Но у нас будет все-таки не так худо, как в Европе. Хорошо, что мы не ввели евро…

В понедельник в пять Джон уже был в терминале. Одри в этот раз его не отвозила – немыслимо рано. Трудная неделя впереди. И сделка с Orange – главное. А потом Швейцария! Целых две недели. Женевское озеро, Эвиан, горы. Хорошо бы взять яхту, иначе от скуки сдохнешь. Неделя в одном месте, это только жены могли придумать. Будут бегать по процедурам. Ну, им это нужно. Зачем он только нагрубил Одри в субботу? Он должен бога благодарить за такую жену и такую жизнь. Все легко, все со вкусом, чудные друзья, и они с Одри всегда рядом, всегда в центре внимания. Чего еще желать? Надо фокусироваться на хорошем и поглощать жизнь, все блюда, которые тебе доступны. Но не теряя уровня, чувства класса. Класс – понятие, которое значило для Джона много. Он вырос в Ньюкасле в обычной семье со средним доходом. Его родители дали ему и брату неплохое образование. А дальше он был self-made man. В юности много читал. Пока не понял, насколько сложен мир. Когда понял, читать бросил. Газеты и телевизор намного информативнее. Но лучший способ познания мира – общение. Его острый ум мгновенно схватывал детали, огромный опыт общения с клиентами научил отличать признаки настоящего «класса». Все люди, имевшие «класс», обязательно в меру образованны, успешны, уверены в себе, всегда хорошо выглядят. И никому ничего не пытаются доказать, просто стараются быть приятными и не занудными. С ними всегда легко – это главный отличительный признак «класса». Кому нужны рассказы о страданиях и горькие раздумья? Кому нужно вникать во внутренний мир человека? Ненужная и невозможная затея.

Глава 3

В воскресенье, когда Джон играл в гольф, а его друзья изучали биографию Байрона, Анна бродила по Найтсбриджу. Уже больше месяца в этом городе, а он все еще чужой. И ни одного близкого человека. Даже приятелей. Ее работа на топ-уровне международной корпорации дружб не предполагала. Несколько приглашений от коллег на ланчи после переезда – и всё. Анна принимала это как само собой разумеющееся. Она уже прошла через такой же период однажды, вернувшись в Москву из Америки. Тогда ей потребовалось два полных года, чтобы как-то создать свой круг заново. И все-таки, кроме Лильки, школьной подруги, Георгия с женой и Жени – остальные были просто приятели. С друзьями надо расти и идти по жизни. Это как дерево. Нельзя отрезать несколько веток, забрать с собой в Штаты, а потом вернуться в Москву и воткнуть обратно. Чтобы были друзья, должны быть корни. Грустно немножко, но это цена за выбранный образ жизни. А может, она мало любит людей?

Во всем есть и оборотная сторона – самодостаточность. Анна никогда не будет так зависима от других, как была зависима ее мать, незаурядная и сильная женщина, которую ее друзья до сих пор вспоминают. Но эта зависимость от людей в последние годы, эти постоянные муки, нужна ли я им, интересно ли им со мной?.. Анна никогда такой не будет.

Она удивлялась, насколько, оказывается, привязалась к Москве. Ее первый переезд в Штаты прошел безболезненно. Она просто оставила прежнюю жизнь и прикрыла за собой дверь. Не забывая эту жизнь, а лишь эмоционально отстранившись. Всегда открытая неожиданным поворотам в жизни, новым вызовам, энергичная и привлекательная, Анна была довольна жизнью. Не всегда конечно. Анна слишком любила думать, чтобы быть счастливой. Скорпион – рефлексии, сомнения, анализ. Они часто заводили ее слишком далеко. Иногда до состояния полного несчастья и вопроса, стоит ли жить.

Анна знала, что восприятие реальности важнее самой реальности. Ее муж Филипп, оставшийся в Штатах после ее отъезда в Москву, всегда понимал Анну, как никто. Ежедневный час телефонного разговора между двумя континентами был ее вариантом семьи. Огромные телефонные счета подтверждали крепость брака. Но ни Анна, ни Филипп не могли представить себе его переезд в Москву. В Америке у него была крепкая журналистская позиция, которую вновь в Москве не выстроишь с нуля, когда тебе под пятьдесят. Сын жил рядом, в Нью-Йорке, с герлфренд. С сыном у Анны сложились потрясающие отношения после того, как были прожиты кошмары тинейджерских протестов. Теперь они обожали друг друга и тоже часами висели на телефоне. Может, она просто никогда не ставила семью во главу приоритетов? Может, она должна была жить в Америке с мужем, они проводили бы больше времени с Борисом? Может, она даже заставила бы себя полюбить его герлфренд. Может быть… Но так, как получилось, было лучше. Свобода, независимость, способность быть счастливой в одиночестве. Разве это не достойный и зрелый выбор?

Анна смаковала предзакатный воскресный час после утреннего массажа, маникюра и прочих процедур. Теперь можно присесть у «Хэрродса», выпить шампанского, покурить и посмотреть на людей. Торопиться некуда. Так хорошо думается в такой мягкий, закатный час. Удивительно, что в Лондоне никогда не печет солнце… Она вспомнила воскресный солнечный полдень в Москве три года назад. Три года и три месяца назад, если уж говорить точно.

У нее была назначена встреча с коллегой из правительства тоже где-то в середине дня и тоже после трех часов, проведенных на процедурах в «Дессанже». Был май, залитая солнцем Маяковка, отличное настроение. После встречи она собиралась на дачу к друзьям и знала, что выглядит сногсшибательно в джинсах Versace, темно-синем топе точно в тон и кашемировом пиджаке слоновой кости. Виктор уже ждал на ступеньках французской кофейни и тут же сделал ей комплимент. Обычное дело. После получаса разговора он проводил ее до машины. Открыв дверцу черного, вымытого до блеска спортивного BMW, Виктор наклонился – он был очень высокий – и чмокнул ее в щеку. Тоже ничего необычного, просто дружеский чмок. Но странным образом она ощутила что-то очень сильное и новое.

Виктор был красив. Высокий, атлетически сложенный, всегда по-спортивному небрежно и стильно одетый, эдакий Джеймс Бонд в исполнении Пирса Броснана. Впрочем, она никогда о нем, по сути, не думала, они были просто приятели. Он с ней не флиртовал, общался всегда по делу и только. Конечно, этот поцелуй ничего не значил. Виктор попросил извинения, что за неделю до этого пропустил ее приглашение на ужин, и спросил, нельзя ли получить обещанный ужин в следующую субботу. «Я помню, ты обещала какое-то особенное вино, которое привезла из Лондона. Если его еще не выпили, я бы пришел». Это было до поцелуя.

За рулем по дороге на дачу Анна все думала про тот поцелуй. Он, собственно, ничего не мог означать. Они приятельствуют уже больше года, и никогда никаких попыток подъехать с его стороны не было. Но почему она все думает об этом поцелуе?

Всю неделю она то и дело принималась гадать, позвонит ли Виктор по поводу ужина или нет? Он не позвонил. В субботу звонок раздался настолько рано утром, насколько это позволяли приличия: ровно в десять, минута в минуту. «Актуально ли приглашение на ужин?» Анна понеслась в «Дессанж», потом крутилась перед зеркалом, выбирая, что надеть. Тем не менее она еще не была уверена, что все сама себе не напридумывала – это тоже вполне может быть деловой и дружеский ужин со смачными обсуждениями и сплетнями. Но в солнечном сплетении что-то потягивало. Ровно в семь она услышала звонок домофона внизу и открыла дверь, за которой стоял Виктор с охапкой роз. Все стало ясно.

– Что тебе налить?

– Чуть-чуть виски. А ты что пьешь?

– А вот то знаменитое белое вино, на которое я тебя и приглашала.

– Давай вместе по чуть-чуть виски как аперитив, а вино ты будешь потом.

– Ну, если я начну мешать, это может добром не кончиться, – сказала Анна, в то время как Виктор осторожно обнял ее и начал целовать. – Впрочем, похоже, это уже точно добром не кончится, я как-то не была готова к такому повороту…

Спустя минуту и ее слова, и ее одежда были отброшены за ненадобностью, как ложь, которой требовали приличия.

Это была волшебная ночь, как, наверное, любая первая ночь очень влюбленных и опытных людей. Оба старались дать партнеру как можно больше. Шептали много слов, пили вино, которое Виктор приносил в постель.

– С прошлого воскресенья я грезил о тебе каждую минутку. Не мог отогнать эти мысли и думал только о том, как в постели поцелую каждую клеточку твоего тела.

– А я всю неделю думала, значит ли что-то тот поцелуй.

– Глупо, что мы потеряли целую неделю.

И много, много других слов, обволакивавших ее тело, которое плыло по теплым волнам моря страсти. Ощущение его тела рядом сводило с ума, доводило до экстаза, и были минуты, когда ей казалось, что еще одного его прикосновения она просто не выдержит, так остро все было, так мучительно-сладко. Еще секунда – и она взорвется от этого внезапного нового чувства и мелкими осколками разлетится по комнате.

Наутро Анна сказала себе, что улетать в это нельзя. Ну, была ночь, ну и всё. Но в середине недели Виктор пришел под вечер, и счастье вернулось…

Они встречались еще только два месяца, когда он сказал, что любит, что искал ее всю жизнь.

Они ужинали в «Кантинетта Антинори».

– Я хочу прожить оставшуюся жизнь вместе.

– Это ты так просто, наверное, говоришь.

– Нет, знаешь, каждый раз, когда у меня была новая женщина, наступал момент, когда я спрашивал себя, а как это будет через двадцать лет? Эта мысль всегда была началом конца. Дальше уже будут только повторения. Но с тобой и через двадцать лет я все еще буду познавать тебя. Мне никогда не разгадать тайну твоего магнетизма. Это притягивает и пугает одновременно, ты все время меняешься. Мне страшно не поспеть за тобой и потерять тебя. Я мечтаю осесть с тобой лет через двадцать, скажем, на Гавайях и вместе стариться, и чтобы мы были в одиночестве. Может, я разгадаю тебя. Но и тогда с тобой не будет скучно…

Глава 4

Виктор был женат, его сын заканчивал школу. Он хотел дождаться этого, прежде чем разводиться. К середине сентября Анна поняла, что вообще-то любит впервые. Всё, что было раньше, не шло в сравнение по силе чувства. Она и не представляла, что может так подчинить себя, раствориться с готовностью в другом человеке. Кроме него, ничто не имело значения. Анна благодарила бога за то, что узнала – какая она, настоящая любовь. Это не всем посылается. Только его счастье важно. Потому что это ее счастье. Впервые в жизни она была готова изменяться ровно столько раз, сколько ему это было бы нужно. Она играла с мыслями о том, что бросит работу и станет весь день сидеть дома и просто ухаживать за ним. Это будет каждый день непрекращающегося счастья ожидания того момента, когда она услышит его машину, паркующуюся под окном во дворе, и звук его ключа в двери. С таким счастьем ничто сравниться не может. Он и есть ее мир, за его пределами нет ничего значительного.

После первых месяцев любовной горячки проклюнулись шипы среди роз. Анна принимала Виктора безоговорочно. Он был не простым человеком – уверенный в себе до нахальства, но с глубоко спрятанными комплексами. Всё время испытывающий ее чувство на прочность. Проверяющий силу ее любви. Только он мог решать, когда звонить, когда приходить и как долго оставаться. Он хотел безоговорочного признания этого права за ним. Виктор никогда не строил общих планов, и хотя пару раз они уезжали на выходные, это всегда было спонтанно. Когда хотел он. Они оба обожали лыжи и договорились о пяти днях в Церматте в марте.

За день до отъезда Виктор объявил: «Не могу, на работе кризис». Анна прорыдала весь день над уже упакованным чемоданом, а вечером друг Женька повел ее ужинать, уговаривая «перевернуть эту страницу». Нельзя так вкладываться в человека, так делать не стоит, это плохо для обоих, а тут еще это ему явно не нужно.

Виктор позвонил поздно ночью с правильными словами, просил простить, говорил, как сильно ее любит, как ему стыдно, что он причинил такую боль.

Утром Анна улетела в Церматт одна.

Виктор звонил каждый день, и она решила – как же глупо устраивать истерику, это же бывает: аврал на работе. Она любит мужчину-карьериста, и что тут плохого?

Три недели спустя Виктор повез ее на четыре дня в Сент-Мориц. Конечно, она просто психанула по поводу Церматта. Как глупая обычная женщина…

Случались дни, когда она чувствовала себя несчастной, но они проходили, и Анна снова была счастлива. Она познакомила Виктора со своими друзьями, вместе с Анной он посещал ее корпоративы. Она делала вид, что не замечает, как он тащится от общения с creme de la creme московского финансового истеблишмента, ее среды. На людях Виктор всегда был безупречен: держал Анну за руку, танцевал, иногда целовал как бы украдкой. О них уже говорили как о паре, а некоторые коллеги решили, что они уже и поженились. Анна думала, что это привязывает его к ней. Виктор не будет валять дурака с московским истеблишментом при своих-то карьерных амбициях.

Через год сын Виктора поступил в университет. «Любимая моя, можешь подождать меня еще год? Пусть он первый курс закончит», – спросил он Анну в сентябре на берегу моря в Сочи, куда они вырвались на выходные. «Что я могу сделать, чтобы помочь тебе?» – спросила она. «Ничего, просто ждать». В октябре ей делали операцию, не страшную совсем. Виктор приходил каждый день, приносил еду, книжки, цветы, развлекал разговорами. Вот это и было доказательством его любви. На Рождество он уезжал кататься на лыжах с сыном, а она отправлялась к своим мужчинам – кататься в Колорадо. Виктор планировал, как они будут праздновать китайский Новый год в шале в Швейцарии. Но конец января оказался для него сумасшедшим на работе, равно как и февраль и потом март. В апреле он перестал звонить. За четыре недели Анна выплакала глаза, но сама не звонила. Не из гордости, о чем это? Просто знала, что ее звонок ничего не изменит. Виктор всё будет делать по-своему. Она может только ждать. Или не ждать.

Он появился в мае с чувством вины и благодарностью за ее ожидание. У них наступил второй медовый месяц, и Анна была счастлива, что хватило сил дождаться. В июне выехали за город на праздничные дни. Гуляя утром по лесу, она обернулась посмотреть на него. Виктор шел за ней, смотря себе под ноги.

– Ты на что смотришь?

– На твои следы. Ты знаешь, как я люблю тебя?

Сын закончил первый курс. Виктор купил ему квартиру на Ленинском проспекте и забавлялся ремонтом. «Это же понятные мальчишеские игрушки, – говорила она себе, – действительно весело строить квартиру вместе с собственным сыном. Быть с ним рядом и показывать, на что способен отец».

Когда квартира была готова, Виктор повез Анну посмотреть. Они стояли на балконе в обнимку, он говорил, как благодарен ей за ее понимание. Она подумала, что отвоевала еще дюйм в пространстве его жизни.

Анна сказала Филиппу, что уходит. Филипп воспринял это лучше, чем она ожидала. Конечно, сначала была истерика. Понятное дело. Ей было очень плохо, что она делает ему так больно. Потом к нему вернулся разум и он сказал, что будет ждать, когда она вернется. Она не чувствовала своей вины. Она дала ему бесконечно много. Эмоционально, духовно, даже финансово. Филипп открыл с ней новый для себя мир, приобрел класс, вкус, широту мышления. Он стал другим, совсем не тем неуклюжим, зажатым мальчиком, которого она встретила на первом курсе. Что он мог еще требовать? В конце концов, ее первый долг – быть счастливой самой. Бог дал ей самую немыслимую на свете любовь. Это благословение. И все, кто ее любит, должны радоваться за нее, видя, как она цветет от этой любви. В Штатах, когда Анна гуляла вместе с сыном, их иногда принимали за парочку. Разве это не доказательство, что она счастлива?

С каждым месяцем отношения с Виктором становились всё сложнее. Она устала жить в постоянной тревоге. Это изматывало, она теряла веру, что когда-нибудь придет ее время. Друзья Анны страдали вместе с ней, видя ее на грани безумия. Женька и его девушка София вытаскивали ее в клубы и рестораны. Безропотно слушали ее рассказы о Викторе. Анна объясняла им, какая это работа и сколько нужно терпения. Они ни разу не сказали, какую чушь она несет. «Анечка, – говорила София, – ты такая хорошая, ты так заслуживаешь счастья. Конечно, он любит тебя, и ты молодец, что так терпелива. Я совсем не терпелива с Женей, взрываюсь чуть что. Всё будет хорошо, я уверена».

Лучшая подруга Лилька была не так наивна. «Ты знаешь, я смотрю на тебя, а ты ведь и правда его любишь. Разве это не катастрофа так любить мужика? Они все свиньи по большому счету, и, будь моя воля, я бы запретила любовь законом. Чем больше их любишь, тем больше они тебя убивают. Это не вина их, а просто природа. Ты разве не видишь, что эта любовь тебя убивает? Понятно, послано богом, понятно, счастье. Только почему ты плачешь всё время? Конечно, твое время обязательно придет. Если только он не полный козел. Но ведь ты не полюбила бы полного козла, правда?» Анна сидела на диване, уткнувшись подруге в колени, и рыдала. Она никогда не плакала столько, как этой их последней осенью и зимой.

На день рождения Анны Виктор повез ее в Питер. Еще кусочек счастья. Невероятно, как он умел дарить его, когда хотел. Номер в отеле «Европа» был уставлен к их приезду цветами и шампанским. Виктор подарил ей изящную золотую зажигалку. Закутав Анну в плед, он выводил ее на террасу, сажал к себе на колени, и они любовались звездами на ночном небе. Анну не оставляло ощущение, что Виктор – машина, включающая и выключающая свои чувства. Она знала, что по приезде он опять запрет свое сердце на замок, не пуская ее в собственную жизнь.

В конце января пришел кризис. Как всегда, она приготовила ужин, зажгла свечи. Он сказал, что на следующий день уезжает с сыном в горы, кататься. Впервые Анна пыталась найти, но не находила ни одной причины, почему опять должна это стерпеть. Она не хочет разрыва, но ведь она должна сказать, что чувствует, когда раз за разом он скармливает ей это дерьмо. Никогда не прицеливайся, если нет готовности нажать курок. Если она сейчас ничего не скажет, заслужит того, чтобы он разрушил ее окончательно.

– Виктор, я могу сказать тебе, что чувствую?

– Конечно, моя любимая.

– Я очень тебя люблю. Ты это знаешь. Я это доказала тебе за три года. А ты меня любишь?

– Конечно. Я никогда не утверждал обратного.

– Тогда ты должен знать, как именно я себя чувствую. А чувствую я себя скверно, правда. Я не пыталась и не пытаюсь тебя изменить. Это и невозможно, да и я люблю тебя именно таким, каков ты есть. Тебе хочется покататься с сыном, это нормально. Но раз так, то мне будет гораздо легче, если скажешь, когда ты поедешь со мной, где мой утешительный приз. Ты работаешь и можешь исчезать из моей жизни на недели, когда у тебя «идет полоса». Даже это нормально, но мне легче будет тебя ждать, если ты позвонишь всего раз в день, чтобы просто сказать одно теплое слово.

– Я знаю. Ты права. Я буду очень стараться.

– Да, мне кажется, тебе надо начать стараться. Ты знаешь, я могу стерпеть всё, но мне нужно всегда чувствовать, не знать, а чувствовать, что ты меня любишь. Мужчин «без любви» я могу найти миллион. Ждать я могу только тебя, но у меня есть свой нижний предел, за который даже тебе я никогда не позволю себя столкнуть.

Она говорила это спокойно, с нежной грустью, а он гладил ее волосы, винился, что, правда, сел ей на шею, и все будет по-другому, и они обязательно в конце февраля поедут в его любимую Италию. А ближе к лету надо съезжаться, он действительно всё как-то затянул мучительно для всех.

Анна улетела в командировку в Лондон как раз за день до его возвращения в Москву. Он позвонил только два дня спустя:

– Судя по гудкам, ты опять в Лондоне?

– Да. Как покатался?

– Отлично. Ты когда прилетаешь?

– Завтра.

– Я встречу тебя в аэропорту.

– Как здорово! Мне захватить шампанское в duty-free?

– Мне всё равно, честно говоря. Я просто хочу тебя видеть. Целую. Текстани, когда пойдете на взлет.

Она всю ночь проворочалась в постели в Four Seasons. «Он действительно думал, пока катался. Как правильно, что я всё ему объяснила. Я терплю и терплю, откуда же ему знать, что он со мной творит? Он же не ясновидящий. С завтрашнего дня всё будет по-новому. Он слишком рационален и умен, чтобы отпустить ее. Люди не расстаются с такими ценностями».

Самолет сел, и Анна устроилась в ВИП-зале, спокойно ожидая, когда ее мужчина придет за ней. Виктор вошел стремительно, увидел Анну и просветлел лицом. Но она чувствовала его напряжение. Это всё работа и жуткий трафик. Скоро пройдет. Он схватил ее сумку, и они пошли к машине.

В салоне было еще тепло, но Виктор достал плед и укутал ее. Он ехал медленно, напряженно всматриваясь в дорогу. Понятно – страшный гололед с дождем. Он интересовался ее проектом, слушал, задавал вопросы, потом, как всегда, пустился рассказывать о войнах в его конторе. За три года Анна уже знала эти рассказы наизусть. Но ей не надоедало слушать. Иногда, правда, она спрашивала себя, а есть ли у Виктора хотя бы еще один слушатель, кроме нее?

Глава 5

С их первой ночи Виктор понял, что с ним происходит что-то новое, ранее неизвестное. Выросший в академической семье интеллигентов, отгораживающихся от реальности, он унаследовал внешность отца, который и под семьдесят всё еще был красив, а открытость миру и людям – от матери. Но он взял от родителей и все их академические условности. Безграничная смелость мышления и жесткие рамки действий – это был его крест по жизни. Типичный образец Весов, он взвешивал все «за» и «против», каждый шаг так, что это мешало действовать. Он рано женился, быстро поднялся до какого-то приемлемого уровня и скоро превратился для жены просто в пиджак, который всегда висит в шкафу на месте. Вернее, даже в карман пиджака, куда надо сунуть руку перед походом в магазин. Об этом он не думал, его это устраивало, ибо не требовало действий. В мыслях он проживал много разных сценариев, но менять что-то – это было за пределами лимитов, которые Виктор сам себе установил. Он не считал себя несчастливым. Его Марина – неплохая жена и мать, в доме порядок. Правда, сына она воспитывала не так, как Виктор считал бы правильным, да лень было спорить. Марина легко взрывалась время от времени упреками, но он отключался. Знал: он – главный хотя бы потому, что сам решает, что слушать, а что нет, и верил, что свободен. В других семьях всё точно так же, только Виктор свободен, а другие – нет. Он никогда не вступал в пререкания с женой.

Когда он впервые увидел Анну в рабочей обстановке, она произвела на него сильное впечатление. Он никогда не встречал настолько профессионально состоявшуюся женщину, которая при этом была беспредельно, вроде бы, помимо своей воли, женственна. Она была естественно грациозна и, казалось, даже не понимала, какую власть дает ей ее женственность. Виктор наблюдал за Анной месяц за месяцем почти год, прежде чем решился на тот первый поцелуй воскресным днем. Но и тогда он не был уверен, есть ли у него шансы.

Их роману не было и месяца, когда он утвердился в мысли, что Анна – та самая, его женщина. Ему было некомфортно чувствовать себя стоящим чуть ниже ее на социальной лестнице, но он видел, что она о таких вещах не думает. Подобное не имело для нее значения, она обращалась со всеми – со своими помощниками, госчиновниками, олигархами – совершенно одинаково: прямо, весело и слегка отстраненно. Это шокировало, потому что Анна ежеминутно нарушала все установленные правила. Виктор не был уверен, в чем именно ее глубинная сущность, естество, и эту загадку разгадать было непросто. Она легко зарабатывала деньги и так же легко их тратила, отдавала просто так друзьям. Шла по жизни с улыбкой и беспечностью – или так ему казалось? Сопротивляться этой магии было невозможно. Легкость, с которой он завоевал ее, его не разочаровала и не разрушила интригу. Потому что, отдавшись ему легко, она при всей своей неординарности тут же признала его собственную уникальность. Ей не нужно было от него ничего, кроме его любви, и ее доверие оказалось безграничным доверием женщины, которая сама источала успех и гламур.

Она называла Виктора «мой бронзовый Цезарь» частью из-за его классического профиля, частью потому, что считала его сильным и покорилась его власти над ней. Когда Анна произносила это, у Виктора ёкало сердце в страхе, что однажды она может увидеть его по-иному – обычным, умным, иногда нахальным, но часто не уверенным в себе человеком. И посмеется над осколками разбитой статуи.

В этом и таилась интрига. Сначала завоевать, потом заставить поверить, что именно он – ее бог. В ее обожании он черпал силы и компенсировал всё, чего никогда не получал ни от жены, ни от других женщин. Он испытывал ее на подлинность день за днем и не слышал фальши.

Поездка в Сент-Мориц была сказочной. Они лениво катались по средней трудности трассам, хотя он видел, как ей хочется чего-то более вызывающего. Но она растворилась в его ритмике и просто каталась легко… Не напрягаясь и не напрягая его. Она восхищалась, как Виктор выглядит, сидя на солнце раздетым до пояса, с сигаретой в руке, говорила, что он открыл ей новый мир – горнопляжный, а не горнолыжный. Они возвращались с горы рано в «Сювретта Хаус» и наслаждались покоем в своем сьюте, принимая вместе ванну и попивая розовое шампанское.

Виктор блаженствовал. Он расхаживал по номеру, рассказывая свои «военные истории» и рассматривая Анну, которая лежала на диване в белом махровом халате, открывавшем кружевное белье и стройные, великолепные ноги. Он кормил ее яблоками с руки, кусочек за кусочком, не спеша, и так же неспешно и нежно прижимал к себе, раздавливая ее своим весом и наслаждаясь ее открытостью всему, что он хотел с ней делать.

Это было удивительным даром Анны – так суметь раствориться в нем, что он уже не понимал, где кончается его тело и начинается ее. Это было больше, чем секс, полное слияние. «Почему? – был единственный вопрос, который не давал ему покоя. – Почему она так меня любит?»

В последнюю ночь перед отъездом они пили шампанское в комнате после ужина. Было около полуночи, Виктор сидел в кресле и чувствовал, как это беспокойство перерастает в удушающий страх. Он схватил ее грубо за плечо, посадил к себе на колени и стал трясти:

– Скажи мне, что ты никогда не уйдешь от меня.

– Ты сам знаешь, что не уйду. Откуда у тебя такие мысли?

– Мне страшно. Мне, правда, страшно, я боюсь тебя потерять. Молчи. Я знаю, что потеряю тебя. Я не хочу этого, но это случится. И тогда моя жизнь кончится.

– Виктор, мой единственный, мой Цезарь, пожалуйста, не говори так. Ты знаешь, что я только твоя, и всё сделаю, лишь бы ты был счастлив. Ты мне не веришь?

– Нет. Я знаю, что ты меня любишь. Но я также знаю, что ты бросишь меня. И мне от этого не спастись. Не бросай меня, пожалуйста, на этом моя жизнь кончится.

Виктор не осознавал, что плачет. Он рыдал впервые со времен раннего детства. Понимал, что это жалкое зрелище, но не мог остановиться, зарываясь головой в ее плечи и грудь. Он сжимал ее, как будто хотел раздавить. Он знал, что Анне больно, но она никогда не остановит его. Знал, что в этот момент она думает только о том, как дать ему сил и уверенности. Знал, что никакой он не Цезарь и даже не Джеймс Бонд, а просто мальчик, который вцепился в маму, чтобы не пустить ее на работу и не оставаться одному.

– Я потеряю тебя. Рано или поздно это случится. Ты понимаешь, что ты – всё для меня? – повторял Виктор опять и опять, не в силах выразить, что именно его мучает.

Ему нужно было ее сострадание, но не меньше – ее признание: да, она понимает, что он ее не заслужил, но любит всё равно. Анна же прижималась к нему всем телом, грациознее и красивее, чем когда-либо, и сострадала. Но это приносило ему лишь новую боль: рано или поздно она поймет, как он не заслуживает ее.

Наутро Виктора охватил стыд, он не знал, что сказать Анне, как посмотреть на нее после ночной истерики. Но она чистила зубы в ванной и что-то напевала. Повернулась к нему и улыбнулась: «Как я тебя обожаю, ты как раз проснулся вовремя, к завтраку».

После завтрака они сели в лобби с чемоданами, ожидая машину.

– Почему мне так легко с тобой?

– Потому что я просто люблю тебя.

– Эта поездка была сказкой. Я наслаждался каждой минутой. Я так благодарен тебе за нее. Ты редкое создание. Получаешь радость просто от того, что ты есть.

И вдруг на подъезде к аэропорту все прошло. Не было прошлой ночи, этого наваждения. Он просто устал. Он хотел домой, в свою скорлупу. К своей жене, сыну, собаке, в свою трехкомнатную квартиру с диваном в кабинете, к двум компьютерам и тремстам CD. Все это он ненавидел. Но еще сильнее он ненавидел себя и Анну. Он не мог простить ей, что она чуть было не разрушила его мир, что заставила его плакать этой ночью, что так добра к нему. Он знал, что ночью говорил правду и что, не признаваясь ему в этом, она понимала его страх. И за это понимание он ее тоже ненавидел. В самолете они молчали.

Виктор нашел свою машину на парковке, молча отвез Анну домой, занес в квартиру ее вещи, поцеловал и ушел. Он не знал, что ему делать с ней, со своей жизнью, со своим будущим. С женой, сыном, родителями, квартирами, дачей, двумя машинами и собакой. С тех пор он просто очень медленно закрывал за собой дверь…

Прошло полтора года, и сейчас он двигался по грязному снегу в потоке машин.

Анне становилось не по себе. Напряжение Виктора не спадало. Они говорили о том о сём, она уверяла себя, что всё нормально. Он приехал за ней в аэропорт, что было редким подарком само по себе, сейчас они доедут до «дома с львами», поднимутся, поужинают, он прижмет её к себе, и всё станет на свои места. Главное – думать о хорошем. Но она чувствовала, глядя в окно на унылый пейзаж Варшавского шоссе, что устала от трехлетней битвы за Виктора.

Они поднялись в квартиру, Анна зажгла свет, притушила его диммером, а Виктор, как обычно, уселся за барную стойку с сигаретой.

– Мы что выпьем, шампанского или виски?

– Ничего.

Это было так же ясно, как розы в их первый раз. Но она не хотела еще сдаваться. Она поцеловала его.

– Ты не хочешь выпить, не хочешь меня поцеловать. Ты как будто меня разлюбил.

– Ты знаешь… – он помедлил, – боюсь, что так и есть.

«Слово сказано, кувшин разбит». Анна чувствовала странное спокойствие, и ей только хотелось доиграть эту мизансцену до конца. Она налила себе виски и села за стойку напротив него, лицом к окну. Посмотрела в окно, потом на Виктора, прямо ему в глаза с улыбкой и неверием:

– Я не поняла тебя.

– Я сказал, что не люблю тебя, что мы не поженимся и не будем вместе, о чём мечтали три года.

Анна понимала, что это сказано под дулом пистолета, который она навела на него две недели назад. Она улыбалась тому, как, в сущности, всё незатейливо. Смотрела в окно и улыбалась тому, что он всё еще рядом с ней, и вспоминала день за днем все три года…

Виктор чувствовал себя кошмарно. Он готовился к слезам, упрекам, даже к истерике. Анна улыбалась, это казалось безумным, а он себе казался скотом. Эта женщина так и останется загадкой. Он не мог молчать и стал произносить слова, которые говорить не собирался:

– Моя хорошая, прости меня. Я плохо к тебе относился в последнее время. Ты всё терпела, и я знал, что ты всегда будешь довольствоваться тем, что я могу тебе дать. Но я ничего уже больше не могу тебе дать. Прости меня за это.

Анна молчала и смотрела на него с еще большим неверием, с невозможностью поверить в то, что он говорит. Всё еще продолжая улыбаться с сожалением. Виктор встал, обогнул барную стойку, подошел к Анне со спины, чтобы не видеть ее глаз, обнял, стал гладить по волосам. Она застыла, не отстраняясь и не делая движения навстречу.

– Виктор, мне так тебя жаль. У меня сердце разрывается от боли за тебя. Что ты делаешь со своей жизнью? Ты раз в жизни нашел, что искал, и испугался просто поднять это с земли. Я не знаю, как тебе помочь. Я хочу, но не знаю как.

Это было уже за пределами того, что он мог вынести. Она скорбела о разрушенной жизни. Его жизни, а не своей.

– Я пойду, наверное.

Она сидела, уставившись в окно. Пепел вот-вот должен был упасть с сигареты. Анна улыбалась, глядя на белые крыши Нового Арбата. «Вот оно, белое одиночество». Но он еще был рядом, и она улыбалась этим последним минутам счастья с ним.

Виктор направился к двери. Анна встала, ей было нехорошо, подступила тошнота, закружилась голова. Но надо было держать себя в руках. Она добрела до софы. Виктор еще раз взглянул на нее, взял дубленку и тихо прикрыл за собой дверь. Анна вцепилась в софу и потеряла сознание.

Через полчаса, придя в себя, она подумала, как было бы хорошо пролежать в обмороке сутки. Или лучше месяц. Чтобы не чувствовать боли. Она набрала номер Жени – автоответчик. Потом Лильку:

– Он ушел от меня, – прорыдала она в трубку.

Но Лилька принимала гостей на даче, и они уже выпили, а на улице гололед.

Через полчаса приехала Наташа с дочерью. Анна опять сидела на барном стуле и пила виски. Они проговорили до ночи, а Анна все смотрела в окно. Наташа осталась ночевать, а дочь уехала.

Наташа заставила Анну раздеться: та все еще была в наряде для самолетов – белоснежном топе, красном свитере Burberry и джинсах, заправленных в узенькие сапоги Chanel. Наташа натянула на Анну пижаму, затолкала в нее две таблетки транквилизаторов и погасила в спальне свет. Она прилегла на диван в гостевой спальне и всю ночь вставала к Анне, которая то и дело кричала.

На следующее утро к Анне приехала Таня и пробыла у нее весь день. Было воскресенье. Анна чувствовала вокруг только холодное море боли. За воскресеньем пришел понедельник, и надо было идти на работу.

Это был день святого Валентина, как нельзя кстати. Андрей, ее добрый приятель, позвонил и пригласил в ресторан.

– А ты что, не пойдешь с Олей? – спросила она.

– Я тебе сегодня нужней, чем Оле.

За ужином Анна говорила без умолку. Ей хотелось выплеснуть всю боль, казалось, что, если она произнесет тысячу раз, как ей больно, боль отойдет.

Во вторник она не смогла пойти на работу. Приехал Павел, личный врач, заставил ее что-то приготовить. Они вместе поели.

Две недели то чуть отпускало, то снова скручивало. Она знала наверняка только две вещи. Первое, что больше не может жить, и второе, что не может убить себя. И ничего в промежутке. Это было странно – неужели действительно ничего между этими двумя опциями не существует? Анна думала об этом часами. «Как, в сущности, в мире мало выбора! А где же безграничность мира? Вот только две возможности: либо жить, либо не жить. И обе – мнимые сущности».

Она ослабела, стала кашлять, и почему-то всё время болел живот, как будто там сидела пуля. Бродила целыми днями по пентхаусу в пижаме и свитере. Смотрела в окно. Девчонки приезжали каждый день, пытались кормить, привозили фильмы. Она ела, не прекословя им, смотрела с ними кино, смеялась.

Каждое утро, просыпаясь в спальне и глядя на лепной карниз за окном, на голубей на балконе, она не могла понять, что делать дальше. Так прошел месяц, потом стало легче, она начала ходить на работу, снова проводить совещания, рассказывала про страшный вирусный грипп, сваливший ее. Стала снова посещать салон, причесываться и делать маникюр. Она верила, что все проходит, что она справилась, и была горда этим.

Филипп повез ее в горы. Он прекрасно понимал, что произошло, и, если она хотела об этом говорить, он ее слушал. А если нет – просто катались. Они достигли известного мастерства за эту поездку: катались исключительно off-piste. Летали по ледяным вертикалям – там только одно такое место. Однажды Анна упала в реку и ушиблась головой о камень. Хорошо, что была в шлеме. Филипп вытащил ее всю мокрую, они смеялись, что все обошлось. Они вместе снова и снова бросались вниз с горы, Анна всё раздвигала границы и с каждым днем каталась всё рискованней. Она чувствовала, как к ней возвращается разум.

Через два месяца Анна получила предложение работать в Лондоне. Это было спасением. Не только от Виктора. Ее босс занялся вливанием в банк «свежей крови». «Свежая кровь» была невежественной и провинциально настырной. Атмосфера в банке менялась с каждым днем. По совокупности… Анна приняла новое предложение не колеблясь.

Ее прощальная вечеринка прошла с успехом. Пришли все, и было весело. Анна сидела с разбитым сердцем и видела, что жизнь сломана. Почему? Она никогда не была близка с коллегами, чтобы грустить о разлуке с ними, у нее были все причины уехать из Москвы. Впереди маячили новые задачи, новые вершины, которые предстояло покорять. Она будет ближе к сыну – всего семь часов лёта. Почему ей так грустно? Она плакала всю ночь после своей вечеринки. Она плакала в аэропорту, куда внезапно приехали – с мужьями и детьми – обе ее помощницы, и Филипп всех поил шампанским. Она плакала всю первую неделю в Лондоне, пока понемногу не втянулась в работу. Она всё еще была очень больна.

Закатный час на террасе «Ля Дюре» подходил к концу. Анна очнулась от мыслей и испугалась, как далеко позволила себе зайти. Ни к чему разрывать могилы. У нее был Виктор. Он был ее единственной любовью. Потом он умер. Нет иного возможного способа смотреть на всю эту ситуацию. Теперь надо жить. По крайней мере, никто уже не сможет разбить ей сердце. Сердце не разбивается дважды.

Стало холодно, солнце село. Она с досадой подумала, что пора домой. Как было бы здорово сейчас в Москве – они с Женькой, Софией и всей шайкой наверняка сидели бы в ночном клубе. Суббота же.

Анна прошла пару кварталов до «Харви Николс» и решила еще выпить бокал шампанского, чтобы не идти домой. «Странно, почему бриты называют розовое шампанское „пинк“, а не „розе“, как будто это поросенок, а не шампанское. У Лондона есть, по крайней мере, одно бесспорное достоинство – тут женщина может одна сидеть в баре сколько захочет, и никому это не покажется странным».

На следующий день у нее была первая встреча тет-а-тет с президентом банка. Тот был сдержан на грани неприязни. Он чувствовал угрозу, исходящую от этой женщины, одетой как модель, с острым язычком и гибким умом. Он видел, что она не побоится отстаивать свои позиции. Не конформистка. Это было примерно правильное прочтение. Ее новая работа являлась политической по своей сути. Анна помнила, что политика – это всегда игра. В ней нельзя проиграть, если не принимать ее всерьез и не считать поражение окончательным. Игра требует усилий и профессионализма, но это всё равно понарошку. Тут на кону нет ни настоящих денег, ни людских судеб. Она вспомнила Виктора, который всю жизнь играл в эту игру. Но в какой-то момент забыл, что это – понарошку, и игра стала для него важней реальности. О боже, она же дала себе слово больше не рефлексировать! Она будет играть в эту игру. Легко… Теперь главное – найти постоянную квартиру. Где-нибудь в Найтсбридже. Дорого, конечно, но зачем ей зарабатывать столько денег, если их нельзя тратить со вкусом? Хватит депрессий и рефлексий! «Я должна научиться быть счастливой в Лондоне».

Глава 6

Джон давно знал, что этот день будет крайне важен, может быть, изменит его карьеру. Вторник, семнадцатое августа. Сегодня он должен, наконец, добить Orange, который в очередной раз занимался синхронизацией своих систем с Францией. Джон знал истинную цену софту, который продавала его компания уже почти по всему миру, – продукту, в особенности ценному при всевозможных новых шлюзованиях. Компания может на этих стыках потерять или сэкономить целую кучу денег. Аккуратность в передаче данных, аккуратность в биллинге, в стаффинге колл-центра. Всё это ему предстояло объяснить Orange.

Джон готовил эту сделку уже несколько месяцев, и он не даст им отползти. Завтра к вечеру он их добьет. Сегодня они будут работать допоздна. В сотый раз вылизывать финансовую презентацию, уже обсуждавшуюся с клиентом двадцать раз, снова поэлементно доказывать экономию издержек, простоту технических решений. Его менеджеры бегали с листочками, а он все правил и правил. Юристы работали над очередной версией контракта. К десяти они, наверное, всё закончат, и он пойдет спать.

Утром Джон был свеж, полон энергии и в прекрасном настроении. Они в последний раз просматривали документы, когда вошла его секретарь и сказала, что Orange отменил встречу. «Твою мать», – сказал Джон и схватился за телефон. Оказалось, положение не так трагично. В Orange все пошло на самый верх, и требовалась еще неделя. Но, как сказал по телефону его визави, с которым они за месяцы почти сдружились: «Принципиальное решение уже принято, не волнуйтесь».

Внезапно возник почти полный свободный день, но Джон был слишком сфокусирован на сделке, чтобы переключиться на что-то новое. Он решил, что заслужил полдня безделья.

Он отправился домой пешком. Принял душ, снял темно-синий костюм и ненавистный галстук Armani, переоделся в джинсы и любимый темно-желтый заношенный блейзер. Выйдя из дома, прогулялся по Холланд-парку, потом вошел в Кенсингтон Гарденз и по затененной аллее направился на восток. Теперь уж и не припомнить, когда в последний раз он мог позволить себе роскошь просто бродить по парку в разгар рабочего дня. На часах было только четыре.

Джон дошел до Серпентайн и долго смотрел на лебедей в пруду. Вокруг гуляли, бегали трусцой и катались на велосипедах и роликах. Люди жили своей обычной жизнью. Он уже подзабыл, что и в рабочий день, если только есть намек на солнце, Гайд-парк полон народу. Джон подумал, что было бы неплохо выпить. Огляделся – наверное, лучше всего пойти в «Харви Ник» и посидеть «на Пятом». В августе в это время там будет пусто.

В полшестого он заказал бокал шардоне. Охлажденное белое вино – как раз то, что ему было надо после солнца. Нет, точно не виски. В крови всё еще бурлил адреналин несостоявшейся сделки. Джон спросил себя, почему именно сегодня Одри не позвонила ему ни разу? Она не могла забыть про сделку. Но не позвонила. Он посмотрел на парочку в углу бара за низким столиком и подумал, как это смешно, что они одновременно и обнимаются, и запихивают в себя огромные сэндвичи, запивая их каким-то жутким красным коктейлем. Если это романтическое свидание, чего они так навалились на еду?

Без четверти шесть он заметил, что справа от него села женщина. Она взялась сначала за спинку стула рядом с ним, потом, чуть помедлив, села на один стул дальше. Именно это движение привлекло внимание Джона. Он пил вино, незаметно наблюдая за ней. Деловая женщина, лет так тридцать семь – сорок. Привлекательная, виден класс. Одета в джинсовое платье с низким вырезом и бледно-желтый шелковый пиджачок, дорогие массивные золотые часы украшали тонкое, породистое запястье. Декольте демонстрировало покрытое ровным умеренным загаром ухоженное тело. Изящные щиколотки – еще один признак породы, черные босоножки на платформе. Мелированные волосы и беспорядочно-модная короткая стрижка. Когда она потянулась за пепельницей, Джон отметил кожаный лейбл Dolce&Gabbana на заднем кармане платья. Женщина выудила сигарету из рюкзачка Louis Vuitton с монограммой и заказала розовое шампанское.

Классная девочка. Что она здесь делает? Ошивается в поиске знакомства? Она болтала с барменом. «Какой-то славянский язык, – понял Джон. – Русский, возможно». Не то чтобы она его заинтересовала, но он заказал еще бокал шардоне. Вскоре и женщина попросила второй бокал шампанского. Она тоже разглядывала людей в баре и пару раз скользнула взглядом по Джону. Зазвонил ее телефон, и она стала говорить по-английски, очень бегло, но с акцентом. Потом принялась что-то писать на блекберри. И совершенно неожиданно для Джона – они сидели почти рядом уже более получаса – повернулась к нему:

– Ну и день! Посмотрела сегодня восемь квартир, и всё такая дрянь, и так дорого. Ну и город! Всё втрое дороже, чем в Америке, и, даже если ты готов платить, взамен не получаешь качества.

– Вы что, недавно переехали в Лондон?

– Два месяца назад.

– И где вы ищете квартиру?

– Примерно в этом районе, я имею в виду район Найтсбридж.

– А что вы делаете в Лондоне?

– В банке работаю, что здесь еще можно делать?

– А откуда вы?

– Из России.

– Я так и думал. Я был в России один раз, мне Москва понравилась.

– Да, город, конечно, необычный. Я скучаю по нему. А что вас привело в Россию?

– Бизнес с вашим основным телекомовским концерном.

– Как говорится: «Из всех пивнушек всех городов мира, почему она зашла именно ко мне?», помните? Я имею в виду, мир тесен. Просто владелец концерна мой друг. Нет, не друг, просто я его знаю давно. Это умнейший из всех российских бизнесменов, если меня спросить.

– Не знаком, но охотно верю.

Они болтали и болтали. Легко… Джон немало знал о России, и не только о «Челси», и они сплетничали об олигархах. Она не хвасталась именами, это был естественный легкий разговор, в любом случае интереснее, чем о погоде. Она сказала, что ей не нравится Лондон, трудный город для жизни в сравнении с Москвой, не говоря уже об Америке.

– А вы жили в Америке?

– Да. Пять лет.

– А потом вернулись в Россию. И чем занимались?

– Инвестбэнкинг, проектное финансирование.

– Нравится?

– Честно говоря, да. Хотя, конечно, тяжелый хлеб. Но это не обсуждается.

Джон любил знакомиться с новыми интересными людьми. Плюс Анна – так ее звали – была сексуальна и с хорошими манерами. Она говорила уверенно, но не напоказ, не пускаясь в объяснения, как будто ей было не важно, правильно ли он ее понял и что думает по этому поводу. Приятный английский с мягким акцентом. Во всем этом была искра какого-то смутного вызова: «Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Мне просто приятно поболтать. Пока». Какой-то невыразимый шарм, бесконечная женственность. Время от времени она вроде как смущенно взъерошивала волосы и смотрела на него с вопросительной смущенной улыбкой, как бы говоря: «А это ничего, что я тут разболталась с незнакомым человеком?» Он вдруг понял, что она старше, чем ему показалось. Да, девчоночья фигура, на лице ни морщинки. Но выдавали глаза, так много повидавшие. В них было знание всего, что только есть на свете. Они вносили некоторый диссонанс в ее облик. Он прямо спросил ее о возрасте:

– Сорок два, – ответила она легко.

Тут он заметил пакет «Харви Николс» рядом с ее рюкзачком. Она проследила его взгляд.

– Знаю, знаю, что вы подумали: «Она покупает еду в „Харви Нике“, какой снобизм». Просто так случилось, что я оказалась поблизости. И я одна в этом городе. Сколько я могу сэкономить на еде?

– Резонно.

– Мне пора. – Она попросила счет.

Джон потянулся и взял его.

– Можно я?

Ему понравился ее ответ, не игривый, а просто оброненный:

– Вы уверены?

– Уверен. А у вас случайно вечер не занят? Может, вместе поедим?

– Мне хочется домой. Но спасибо за приглашение.

Выйдя из магазина на улицу, он замахал кэбам.

– Нет, спасибо, я живу напротив. Десять минут ходьбы через парк.

– Но вы же не можете идти по парку в темноте?

– Почему нет? Я всегда так хожу.

– Тогда я вас должен проводить.

– Это совершенно не нужно. Я знаю дорогу, и это безопасно.

– Нет, я настаиваю. Давайте считать, что мне просто хочется с вами пройтись.

– Ну, было бы неприлично отказать…

Анне не хотелось больше говорить о России – как будто она провинциалка и нет других тем. Почему-то она всю дорогу говорила о Диане, Чарлзе и Камилле. Они не заметили, как дошли до ее дома.

– Мне хотелось бы увидеть вас еще, Анна. Можно попросить ваш номер телефона? Я уезжаю в конце недели, но вернусь в Лондон где-то в середине сентября.

– Я буду в командировках почти весь сентябрь.

– Ну что, договоримся встретиться в конце сентября? Мне, правда, было интересно с вами болтать.

– Спасибо, мне тоже, – ответила она, протягивая ему визитную карточку. – До свидания.

Он наклонился и чмокнул ее в щеку. Она взбежала по ступенькам высокого крыльца, открыла дверь и зашла в лифт, не оглянувшись. Джон посмотрел, как лифт проглотил ее стройную фигурку, и пошел вдоль Бэйсуотер-роуд, думая, где бы перекусить.

«Приятный парень, не слишком выдающийся, по крайней мере, хоть одно знакомство в Лондоне, и он вполне космополитичен, не квадратно-британский. С ним легко… Он точно позвонит, это понятно. Хорошо, что живет в Эдинбурге, а не в Лондоне, будет приятно и совершенно не обременительно время от времени с ним встречаться. Ну, конечно, если он таки позвонит и если вторая встреча не будет разочарованием». Много «если». А послезавтра длинный уик-энд, и она опять совсем одна в этом городе.

Она снова подумала о маме – как было бы здорово сейчас позвонить ей, рассказать о квартирах, о новом знакомстве. Но мамы не было вот уже почти семь лет. Как была бы счастлива мама пожить с ней вдвоем в Лондоне. «Как несправедлива жизнь», – подумала Анна. Сейчас у нее куча денег, и она столько могла бы дать маме, чтобы сделать ее жизнь веселее и интереснее.

Их первый визит в Лондон вчетвером, всей семьей, вспоминать было особенно мучительно. Они ходили часами по городу пешком, экономя на такси, и ели в самых дешевых ресторанах. Насколько больше она могла бы дать маме сейчас. Смерть. Все можно еще изменить, но не это. Она никогда больше не увидит маму, не поговорит с ней. Неужели она сама думала о смерти лишь несколько месяцев назад? Дикость. Как это было бы жестоко по отношению к сыну. Борис никогда не будет так близок с ней, как она была близка с матерью. Но это нормально. У нее есть время подготовиться к одиночеству старости. Ну, до этого еще далеко.

Анна чувствовала себя максимум на тридцать пять, и впереди была интенсивная жизнь, тем более что она проживала каждую минуту по многу раз. Один раз в реальности и много раз в рефлексиях. И все время одна. Она вспомнила, как в феврале смотрела на белое безмолвие Москвы, слушая Виктора, как видела свет в окнах, за которыми текла чужая интересная жизнь. Не ее жизнь…

Глава 7

Джон был заинтригован. Он нашел местечко в пабе и заказал стейк. А было бы здорово, если бы Анна согласилась с ним поужинать! Он знал, когда приглашал, что она откажется, но всегда интересно проверить, насколько далеко женщина готова пойти. Смотрела на него своими глазищами, полными провокаций, и сохраняла дистанцию. Вежливо и с безупречными манерами. Делай любые выводы. Не возмутилась по поводу прощального поцелуя, когда он почувствовал запах ее духов, который привел его почему-то в странное возбуждение. И легко дала номер телефона. Но только на визитке, что обезличенно. Джон уже чувствовал загадку в этой женщине. Эти невинные глаза и чуть смущенный взгляд. Как прелестная безделушка. Он точно позвонит ей. Но не сразу.

Отель «Ройал Парк» в Эвиане был идиллией. Над озером нависал балкон с лепниной. Джон и Одри завтракали там по утрам. С озера поднимался туман, на балконе было зябко, а внизу – прозрачная холодная вода. Свежесть во всем.

Главным достоинством этого места была бирюзовая лагуна, обрамленная естественными гротами, врезанная в скалы и составлявшая часть отеля, опоясывая его террасы. Часть лагуны была внутри здания отеля, а часть – снаружи, с островками, камнями, на которых даже росли цветы. А через озеро – раскинувшийся Монтрё и за ним горы. Так романтично, что больше всего подходило для медового месяца.

Их четверка, включая Саймона с Лизой, много ходила на яхте, Саймон удил форель совершенно безуспешно. Джон искупался пару раз, хоть вода была зверски холодной. Одри в основном сидела в шезлонге на палубе, задрапированная от солнца шляпой и очками, и, не переставая, болтала с Лизой.

Джон не понимал, о чем могут болтать дни напролет женщины, знающие друг друга десятилетия. Дочь Саймона и Лизы работала в Глазго то ли аудитором, то ли бухгалтером и, как все, мечтала переехать в Лондон или, например, в Нью-Йорк. Лиза и Саймон все время обсуждали, не купить ли им домик в Альпах. А Одри рассказывала, что они с Джоном хотят приобрести дом в Хорватии. Три года назад они были очарованы природой, синим чистейшим морем, пиниями, подходящими к кромке воды, и страшной дешевизной. Аквамарин Адриатического моря, когда ты видишь дно, даже если глубина больше двадцати метров, и можешь рассмотреть каждый камень, а в воде играет переливами солнце – это так впечатляет. А дешевизна и неразвитость инфраструктуры означают огромный инвестиционный потенциал. Джон и Саймон дебатировали по этому поводу часами.

Они бродили по горам, объехали однажды все озеро, посетили Шильонский замок и видели того парня, который сидел там в тюрьме. Доехали до Гштаада, на обратном пути побродили по Монтрё, но там было слишком много туристов. Джон взял напрокат пятисотый BMW, и они съездили в Шамони. Ему нравился адреналин вождения по горам, но Одри на заднем сиденье ворчала, не переставая.

На следующий день после ужина Джон с Саймоном сидели с сигарами на террасе отеля. Лагуна была подсвечена и смотрелась как зачарованный лес, полный троллей.

– Джон, а ты счастлив? – неожиданно спросил Саймон.

– Да, а что?

– Так просто. Вы с Одри замечательная пара. Мы с Лизой тоже очень счастливы. Мы ведь поженились всего после четырех месяцев знакомства. И я ни разу не пожалел об этом. Ты же знаешь, я не очень легкий человек. Но Лиза настолько терпелива. Она необыкновенная женщина.

– Саймон, а у тебя всё в порядке?

– Да, в порядке. Всё нормально. Маргарет отлично устроилась, и я не думаю, что ей стоит уезжать из Глазго. Всё, правда, в порядке. Просто иногда думаю, как коротка жизнь. Я уже почти старик. А мы все танцуем, ходим друг к другу в гости, выпиваем. И что, это всё?

– Старик, слушай, что это с тобой сегодня?

– Да не сегодня, Джон. Что-то я стал слишком много думать о смысле жизни в последнее время. Может, чересчур много. Жизнь как-то уходит, словно вода сквозь пальцы. И ничего не остается. Я глупости говорю, наверное?

– Саймон, с чего это ты так упал духом?

– У меня такое ощущение, будто я пропустил что-то важное в жизни.

– Например?

– Кто знает? Мне уже пятьдесят, у меня чудная жена, прекрасная дочь, я могу гордиться своей жизнью, друзьями. И вместе с тем такое чувство, что я не познал жизнь. Как будто где-то была дверь, за которой скрывалось самое главное в жизни, а я эту дверь проглядел. Если бы я искал и нашел ее, то знал бы сейчас, зачем вообще живу. Но я ее проглядел, а она, наверное, вела как раз туда, куда мне было предначертано. А теперь я живу чьей-то чужой жизнью. И вот я сижу дома, смотрю в камин, пью «Гленморанджи», и все эти мысли меня одолевают. Ну ладно, это я что-то не то несу…

Джон поднялся в комнату. Одри уже давно спала. Что Саймон хотел ему сказать? Ну конечно, любой из нас тем или иным образом что-то упускает в жизни, а как иначе? Ты делаешь выбор и, сделав его, закрываешь какие-то двери. Нет, Саймон сказал правильно – он слишком много думает в последнее время. Познание, конечно, бесконечно, но ты сам должен ставить барьеры, иначе можно обнаружить что-то, что совсем не надо знать. Что есть правда? Вот уж вопрос вопросов, честное слово. Правда в том, что жизнь создана для жизни. Жить надо легко и в удовольствие. Чем дольше, тем лучше. С близкими и друзьями, которые часть твоей жизни. Остальное – не имеет значения.

Он забрался в постель и обнял Одри. Он хотел ее. Может, Одри тоже считает, что в их жизни чего-то не хватает? Джон начал тихонько целовать ее и скоро распалился. Жена повернулась к нему в полусне и поцеловала его. Он целовал ее в губы, но она не отвечала. Он лег на нее, она пробормотала что-то, улыбнулась, не открывая глаз, и обвила его ногами.

– Детка, ты кончила? Ну сделай это для меня, пожалуйста, – прошептал он.

Одри не ответила, поцеловала его, по-прежнему не открывая глаз, потом отвернулась и обхватила подушку обеими руками. Он прижался к ней, попытался снова расшевелить, но скоро сам провалился в сон.

На следующий день они поехали дальше, в Италию.

Глава 8

Спустя две недели Джон вошел в офис во всей красе. Загорелый, сбросивший несколько фунтов, он выглядел конкистадором, готовым к новым завоеваниям. Сделка с Orange теперь уже точно шла к завершению. И тонна новой работы, особенно с Испанией, а вот и в Гамбурге что-то проклюнулось… Опять эти безумные, бесконечные числа продаж, прибыли, сэкономленных пенсов, складывающихся (или не складывающихся) в сотни тысяч фунтов. Генеральный позвонил с приглашением поужинать и помозговать. Это было приятно. Всегда приятно помозговать с шефом за ужином.

Хоть день был забит до предела, Джон стал искать телефон Анны. Бросил ей мейл, спрашивая, определилась ли она уже со своими планами, и могут ли они встретиться на третьей неделе сентября. «Я бы очень этого хотел, но если у тебя не складывается до отъезда, у нас всегда есть октябрь впереди». Изящный мейл. Зазывной, но необременительный. Весь день он время от времени поглядывал на ящик «Входящие».

Анна была в Москве и прочла письмо на блекберри. «У нас» и «всегда» – интриговало. Она ответила на следующий день намеренно занудно. Мол, прилетит в Лондон восемнадцатого вечером, но только на два дня. С удовольствием поужинает, но только девятнадцатого и не поздно, потому что на следующий день обсуждение бюджета. Потом улетит в Среднюю Азию, на обратном пути остановится в Москве и будет в Лондоне в конце первой недели октября. Джон увидел, что это послано с блекберри, и, сделав вид, что не получил мейла, просто позвонил.

Он думал об Анне время от времени, уже не очень-то помня, как она выглядит, только отчетливо вспоминая ощущение, как будто держишь в руках дорогую изящную безделушку. Багатель. Почти каждый день он писал ей по мейлу – так, ни о чем. В пятницу, за четыре дня до намеченной встречи, написал, что предлагает встретиться в «Хилтоне» на Парк-лэйн – «только на аперитив, в баре наверху. Я не могу придумать другого места в Лондоне, которое ты точно найдешь и не потеряешься», а потом они пойдут ужинать во французский ресторанчик неподалеку. Анна это оценила. Он мог бы предложить «Хилтон» с его панорамным видом и для самого ужина. Но «Хилтон» вульгарен, и есть много более изящных способов показать, что это особый ужин. Да, парень понимает разницу. А «Хилтон» как место встречи – это говорит о заботе. Даже полный имбецил знает эту уродливую башню на Парк-лэйн.

Она вернулась домой из офиса пораньше. Помучившись перед зеркалом, выбрала темно-синие бархатные джинсы Gucci, пестрый обтягивающий кашемировый топ Bluemarine с длинными рукавами и сапожки на золотых, немыслимо высоких шпильках. Она выглядела то ли как рублевская жена, то ли как дорогая проститутка, когда это не одно и то же. Это был, конечно, легкий стёб, но ей хотелось выглядеть совсем другой, непохожей на ту professional с дорогим классическим Breguet, которую он встретил в первый раз. Парень уже усвоил, что у нее есть профессия, карьера и что она девушка воспитанная. Пусть теперь полюбуется на веселую девчонку-оторву. У нее была потрясающая по стилю стрижка, только что сделанная самим Паскалем Тессье, знаменитым на всю Москву французским арт-директором «Дессанжа».

Она пришла вовремя, выбрала стратегически правильный столик – с панорамой Лондона, открывающейся с двадцать восьмого этажа «Хилтона», но и с возможностью держать под прицелом вход. Заказала любимое розовое шампанское. Секундой позже пришел текст: «Привет, буду через десять минут. Д.». Достойно.

Ровно через десять минут Анна увидела его в дверях бара, запыхавшегося и отирающего пот носовым платком. Она оторопела на секунду – он выглядел так непритязательно, почти плоско, в тех же джинсах и старом, том же самом желтом блейзере. И нос какой-то очень длинный. Джон озирался по сторонам, явно не видя ее. Она смотрела в окно расслабленно, но наблюдая периферийным зрением, как он мечется. Однажды он посмотрел в сторону Анны и даже ощупал ее на автомате взглядом, но не узнал. Он теперь методично обходил столики, а она всё смотрела в окно, пока он буквально не наткнулся на нее, и его лицо просветлело:

– Привет, ты уже пьешь?

– Да, привет, рада тебя видеть.

– Что пьешь?

– Шампанское.

Джон подозвал официанта и попросил джин-тоник.

– Как поездка?

Они говорили, но отчего-то возникало слишком много пауз. Явно не хватало тем за пределами банального «как поездка?», и это вносило неловкость. Джон явно нервничал, не очень понимая, что за человек перед ним. Анна просто сливалась с остальными женщинами в этом баре на двадцать восьмом этаже. Шикарная девушка из ночного клуба. Моложе, чем в первый раз, это точно, но меньше индивидуальности. Это сбивало с толку.

Они покончили с напитками с облегчением, потому что «Хилтон» был явно не создан для разговора, и направились в дебри квартала Шепердз Маркет. После ужина в маленьком французском ресторане с деревянными столами без скатертей – не безвкусном, но ничего особенного, – Джон пошел ее проводить до дома. В конечном счете вечер вполне сложился.

Они шли, держась за руки. У подъезда Джон поцеловал Анну по-дружески и вдруг, сам удивляясь, что он это говорит, спросил, а свободна ли она следующим вечером. Они условились созвониться утром, и Анна так же, как в прошлый раз, взбежала по ступенькам крыльца. Джон хотел еще что-то сказать, но она сделала вид, что не заметила, и снова скрылась в лифте. Джон постоял с минуту и опять побрел по Бэйсуотер-роуд.

На следующий день Джон не мог дождаться вечера. Он позвонил сказать, что зайдет за Анной – выглядело как жест внимания. Они сели в такси и поехали в «Зуму» в Найтсбридже, модный японский ресторан, но не такой пафосный, как, например, «Сумосан» на Альбемарль-стрит. В «Зуме» было битком, а Джон не заказал столик. Шум стоял страшный, и пока Джон бился с мэтром, Анна вышла на улицу. Он выбежал через минуту, на лице был испуг – вдруг она ушла?

Конечно, он идиот, что пригласил ее, не позаботившись о столике. Он ума не мог приложить, куда им пойти в половине десятого. Это было странно – при всем его опыте Джон не мог сообразить, что подходит этой женщине. Но знал точно, ему надо научиться понимать ее. Зачем это нужно – он не мог ответить. В конечном итоге они осели неподалеку, в «Кафе Руж», неподобающем месте, но это он свалял дурака, и было поздно что-то исправлять.

Кафе почти опустело, и официанты уже начали переворачивать стулья в другом конце зала и обслуживали неохотно оставшихся посетителей. Что и говорить – место для ширнармасса. Они заказали бутылку бургундского. Говорили о кошках. Почему – неизвестно. Хотя понятно почему. Кошки независимы, всегда гуляют сами по себе, никому не разгадать их загадки. Умны и, сколько бы ни мурлыкали, никого близко не подпускают. Это была прозрачная, но приятная игра.

Потом перешли на другие темы. Джон заговорил о терроризме и исламе. Обсуждали фундаментализм, Анна ругала европейских политиков, которые ведут к коллапсу цивилизации, рано или поздно произойдет судьбоносная схватка между фундаментализмом и христианской культурой. Они не заметили, как опустела бутылка.

– Легко… Когда два великих философа обсуждают глобальные темы… – сказал Джон. – Ну что, пойдем назад через парк?

Он взял Анну за руку, как и накануне, и они пошли по пустым и темным аллеям. Оба знали, что где-то примерно посередине он ее поцелует. Ее губы были мягкими и нежными. Ощущение, что он держит дорогую хрупкую игрушку в руках, было пронзительным. Перед ее домом Джон, помедлив, спросил, не хочет ли она за углом в баре глотнуть виски, так сказать, на посошок. Анна сказала, что бары уже, наверное, закрыты, но виски есть у нее дома. Оба играли по хрестоматии.

В квартире Джон опять стал целовать ее: он это делал великолепно. Потом даже попросил виски, хотя не хотелось. Ему было немножко не по себе, что он забавляется с этой игрушкой, и хотелось получить от нее какую-то индульгенцию на эту забаву. Крепко сжимая Анну в руках, он посмотрел ей прямо в глаза:

– Мне надо сказать тебе что-то важное… Ты должна это знать до… ну, до того, как… Я женат.

– А почему мне это необходимо знать?

– Потому что я хочу, чтобы ты знала. Чтобы не думала, что я тебя не уважаю.

– Ну хорошо, теперь знаю.

– И ты не против иметь дело с женатым мужчиной?

– А какая разница?

– О’кей, о’кей, я просто хотел, чтобы ты это знала.

Это был просто секс, приятный во всех отношениях. Когда Анна уже начала погружаться в сон, она заметила, что Джон одевается. Он наклонился поцеловать ее перед уходом:

– Я лучше пойду, ты не против?

– Нет, конечно, спокойной ночи.

– Хороших снов.

Джон сел в такси, машина поехала по пустынной улице в сторону Холланд-парка. «Вау, это может быть выдающийся романчик. Волшебный секс, гладкая кожа и столько стиля. Тактична. Но странно, что ей безразлично, женат я или нет. Она-то точно одна. Ну и хорошо, по крайней мере, не будет никаких отношений. Он не ангел, конечно, и, может, это даже не единственная ночь, может, будут и другие, но точно без обязательств. Не улетать ни в коем случае. Но все-таки надо пойти дальше. Как далеко, посмотрим. Такая игрушка, не оторваться. Наверное, ровно столько, сколько это будет легко…»

Утром в аэропорту Анна подумала, что вообще-то можно было бы и позвонить женщине, с которой провел ночь, если уж ты хочешь играть по правилам. Но Джон не позвонил, и она подумала, что это, возможно, к лучшему.

Она провела пару дней в Москве, потом полетела в Среднюю Азию, там была напряженная программа. Джон позвонил ей дня через четыре, и Анне было как-то странно разговаривать с партнером по one-night stand из Англии, стоя под палящим солнцем практически в пустыне. Связь через пару минут оборвалась, и она выключила телефон.

На следующее утро он позвонил ей в шесть утра по Гринвичу:

– Тебе трудно дозвониться. Как дела?

– Нормально, здесь интересно. Вчера были на гидроэлектростанции, думали, как ее реконструировать. Такая мощь! Тонны воды с грохотом несутся вниз, а где-то вдалеке тихое озеро блестит себе на солнце, и трудно поверить, что это и есть та самая вода, которая крошит горы, летя вниз. А что ты так рано звонишь?

– А как тебя еще застанешь? Я вчера весь день звонил, вот попробовал сегодня на удачу в шесть. У тебя сколько, двенадцать?

– Вот именно, мне-то надо срочно на ланч.

– Слушай…

– Извини, Джон, я не хочу быть грубой, но мне, правда, пора.

«Бог мой, – подумал Джон, – чушь какая-то: мощь воды, несущейся вниз. То манерная профессионалка в „Харви Нике“, то тусовщица в ресторане в Мейфэйре, а теперь что, играем государственного деятеля?» Но почему-то его это всё зацепило, и вечером он снова позвонил. У нее была уже ночь, и она говорила сонным голосом. У него пять или шесть вечера, и он только что прилетел в Эдинбург. Вообще-то он никогда не звонил женщинам из дома, а тут пошел в сад, чтобы поговорить. Дичь какая-то, так нельзя. Одри красилась наверху. Одетая в своем стиле – летящая юбка до щиколоток и свободный топ – Одри никогда не носила мини, – она выглядела прелестно, и им надо было уже выходить. Что ему приспичило вдруг прятаться в саду и звонить?

Глава 9

Джуд и Пол были еще не готовы, когда Джон и Одри приехали забрать их, чтобы ехать в ресторан, а потом слушать джаз. Как обычно, шли последние пререкания с детьми.

– Конни, ты весь стол заляпала своими красками. Давай, бери Джима и идите есть. Потом можете немножко посмотреть телевизор перед сном.

– Мама, я не хочу есть с Джимом, он всё время мне в тарелку лезет руками, а когда я его шлепаю за это, начинает реветь.

– Конни, ну он еще маленький. Ты должна быть с ним терпеливой.

– А когда ты придешь, мамочка? Опять поздно? Почему ты всегда так поздно приходишь, когда вы идете с Одри? Одри, а почему у тебя нет детей? Может, тогда бы вы с мамой раньше приходили и мы все вместе играли? А так мне с Джимом играть скучно.

– Конни, мы сейчас это не будем обсуждать, мы уже опаздываем, хорошо?

– Нет, не хорошо. Я хочу знать. Одри, скажи мне! У всех есть дети. У меня тоже будут, когда я вырасту.

– Конни, твои папа и мама очень хорошие люди, поэтому бог послал им таких славных деток. Может, мы с Джоном были не такие хорошие, поэтому…

– Нет, Одри, ты хорошая, ты мне сервиз для Барби подарила. А Джон еще лучше, он даже лучше тебя. Он такой смешной!

Они годами говорили своим друзьям, что решили не иметь детей, потому что это слишком большая ответственность. Джон твердил: он вовсе не убежден, что был бы хорошим отцом. Все друзья уверяли их в обратном и говорили, что еще не поздно.

Когда Одри была еще его герлфренд, с которой они уже жили вместе, собираясь со временем пожениться, Джон с упорством развивал собственный бизнес с партнером – другом по университету. Одри писала диссертацию по диабету. Ей было двадцать семь, ему – тридцать два. Он работал сутки напролет, она не жаловалась тогда, потому что тоже целыми днями сидела с бумагами. А ночью наступало время чудес. Их тела думали друг о друге целыми днями, это чувство горячего любимого тела рядом постоянно сохранялось внутри у обоих, чем бы они ни занимались днем.

Одри, грациозная и гибкая, отдавалась ему с нежностью, обвивала его руками, обрушивала водопад волос на его лицо. Джон, чей сексуальный опыт назвать просто «обширным» было бы чрезмерной скромностью и который верил, что действительно великий секс и границы – вещи несовместимые, старался тем не менее быть очень деликатным с Одри. Даже оральный секс с ней казался ему невозможным злоупотреблением: она приходила в возбуждение скорее от того, что видела его страсть, нежели от самих сексуальных затей. Ему иногда хотелось, чтобы она сказала что-то смачно-страстное, иногда, нежно гладя ее бледную кожу, покрывая осторожными поцелуями живот, Джон ловил себя на мысли, что гораздо больше ему бы хотелось перевернуть ее, поставить на колени и грубо войти сзади. Сама мысль об этом заводила так, что ему можно было уже этого и не делать. И думая об этом, он бежал пальцами по ее телу все ниже и ниже, пока не достигал цели. И тогда ее тело все открывалось ему, он медленно и нежно входил в нее, и их тела начинали медленный, томный танец, который потом все убыстрялся. Джон регулировал ритмику танца, то замедляя, то ускоряя его, стараясь продлить музыку слияния, и замирал в паузе перед последней синкопой, за которой начинались долгие, идущие по нарастающей финальные аккорды. Их тела взрывались почти всегда одновременно, и Джон был счастлив, когда вслед за тем Одри роняла волосы ему на лицо и в изнеможении застывала у него на груди. Он держал ее в руках, давая отдохнуть, но не мог ждать очень долго и вскоре начинал свою следующую импровизацию.

По утрам – он тогда вскакивал еще раньше, чем теперь, часто затемно – Джон смотрел на спящую Одри и думал, что так бы и сидел, глядя на нее, часами, но уже через пару минут тянулся к ней и брал ее сонную. Так начинать каждый день было счастьем.

Как-то в воскресенье после их обычного старта он сидел за кофе, читая газету, но мысли его были далеко и в полном смятении. В течение последней недели они с партнером потеряли кучу денег, и это была только его вина. Партнер призывал идти осторожно, развивать компанию постепенно. Джону же хотелось все и сразу, и он уговорил вбухать все в один большой и весьма рискованный проект. Он был уверен в удаче, а теперь понимал, что компании не выжить. И все из-за его самоуверенности. У компании много долгов, а он вынул столько денег из основного бизнеса, чтобы инвестировать в этот дурацкий проект. Нет, конечно, они обязаны выжить, но будет тяжело. Придется увольнять, резать затраты, самим работать день и ночь вместо уволенных. Они смогут рефинансировать долги, только если вложат и собственные деньги в компанию, по-другому – никак. А это значит, что он должен забыть о покупке дома, по крайней мере, года на два. Как он все довел до такого хаоса? Одри так мечтает о доме, который она хочет привести в порядок, сделать уютным, прежде чем они заведут первого ребенка. Он поставил крест на ее мечтах.

Одри вышла из душа, свежая, как обычно с блестящими мокрыми темными волосами, в длинной джинсовой рубашке. Она вся излучала свет, стоя на этой и так залитой солнцем кухне. Джон смотрел и думал, что сейчас разрушит воскресный день, который обещал быть праздником, как всегда. Он и так ничего не говорил ей ни в пятницу, ни в субботу, все откладывал на конец уик-энда.

– Джон, я так счастлива сегодня. Солнце замечательное. И мне надо тебе что-то сказать. Я всю неделю ждала воскресенья, чтобы спокойно, за завтраком сказать тебе это. Я беременна. Я знаю, ты хотел еще немножко подождать, сначала пожениться, поездить по миру, купить дом. Но так уж получилось, и я так счастлива. Ты рад?

Джона просто захлестнула волна радости, он схватил Одри и начал кружить ее по кухне: «Детка, какая же ты умница, я так счастлив!», но уже через мгновение он застыл, оторопело уставившись на нее.

– Что с тобой, Джон? Конечно, это немножко неожиданно, и ты, наверное, слегка в шоке, так это нормально. Я все обдумала: раз уж так получилось, бог с ними, с путешествиями, надо сразу искать дом. И давай прямо сегодня скажем родителям о помолвке, потому что быстрее, чем месяца за три-четыре, свадьбу не организовать. А тогда уже будет почти шесть месяцев, и тебе, к сожалению, придется забыть о скуба-дайвинге в медовый месяц, уж извини. Но что-то поспокойнее можно придумать, например, просто поваляться на пляже на юге Франции пару недель вдвоем. Снимем маленькую виллу на Кап-Ферра.

О чем она говорит? Вилла на юге Франции. Он не уверен, сумеет ли сохранить их нынешнюю просторную квартиру на Королевской миле Эдинбурга. Сегодня он вообще не может сказать ей, что они могут и что не могут себе позволить. Уже хотя бы для того, чтобы точно понять размер бедствия, ему потребуется не меньше двух месяцев работы и перекраивания всего бизнеса. Только после этого можно будет что-то планировать.

– Джон, что ты застыл и молчишь, как будто я сзади тебе нож в спину всадила? И смотришь на меня оторопело. – Одри уже была на грани слез.

– Одри, ради бога, не волнуйся. Все отлично, я рад, я, правда, всегда хотел ребенка.

– Хотел? Ты хочешь сказать, что теперь это не так?

– Нет, ты не так поняла, просто…

– Что «просто»?

– Мне нужно было тебе раньше всё сказать, но как-то не складывалось. Конечно, сейчас совсем некстати, ты так счастлива, и такая новость, что ты беременна, а я…

– А что ты хотел мне сказать такого, более важного, чем это?

– Одри, – Джон понял, что надо брать быка за рога, – слушай! Так получилось, что сейчас ну совсем, совсем неподходящее время для ребенка. Мы «посадили» компанию, мы на грани банкротства, и вот я всю неделю думал только, как я тебе это скажу.

Одри потеряла дар речи. Джон рассказал ей всё. Потом повторил, потому что она не реагировала. Она слышала его слова и не могла понять, почему он говорит о каких-то долгах и кэш-флоу? Она только чувствовала, что он предал ее в такой день.

Джон видел, что Одри не способна его услышать. Он знал, что, наверное, должен был говорить о другом, но он сам был на грани. Он так рассчитывал на ее поддержку. Но она погрузилась только в свою собственную проблему, о боже, что он говорит, в какую «собственную проблему», это не проблема, это их общий ребенок.

– Одри, ну скажи хоть что-нибудь. Я знаю, что виноват, но ошибки в бизнесе случаются. Это естественный риск, это не конец света, я всё поправлю. Просто мне нужно время. Это будет трудное время, и я даже сейчас не готов сказать, как долго оно протянется.

– Джон, ты говоришь не о том. У нас будет ребенок. У тебя финансовые трудности, что-то изменилось, я понимаю, но сейчас это не важно. Не о твоем бизнесе сейчас речь, а о нашем ребенке.

– Одри, я, черт возьми, не говорю о «моем бизнесе», я говорю о нашей с тобой жизни. Ты хоть понимаешь, что я не могу позволить себе и малой части того, что мы в данный момент имеем, не говоря уже о том, что мы себе запланировали?

– И поэтому ты уже не хочешь ребенка?

– Да не мели ерунды. Это жестоко и глупо так говорить. Хочу, не хочу… Еще до того, как ты вышла из ванной, я уже сидел здесь, чувствуя себя свиньей, что разрушил твою мечту о доме, что мне теперь года два надо будет выкарабкиваться из этой ситуации, а тут еще и ребенок. Я не знаю, как все это разрешить. Я ни слова не сказал, что не хочу ребенка, кстати.

– Джон, ты говоришь о деньгах, а не о той жизни, которая внутри меня. Ты даже не спросил, как я себя чувствую, ты не думаешь, как нам всё надо теперь переигрывать и со свадьбой, и с медовым месяцем.

– Я говорю не о деньгах, я говорю о том, что ты не понимаешь происходящего. Какие две недели на юге Франции? Забудь об этом. Какие срочные поиски дома? Я даже няню не в состоянии буду оплатить в ближайший год.

– Ты можешь мне просто ясно сказать, ты хочешь ребенка или нет?

– Конечно, хочу, но…

– Ты сказал «но»!

– …но надо смотреть на вещи реально. У нас будет ребенок, я рад, правда. Уже рад. Но надо сохранить компанию. Хотя бы для этого.

– Тебе компания важнее, я понимаю.

– Слушай, это чудовищно, что ты говоришь, дико противопоставлять ребенка компании.

– Я – чудовищна? А ты? У тебя все приоритеты шиворот-навыворот.

– Одри, давай попробуем еще раз. Послушай меня спокойно. Мы будем вместе ждать ребенка, раз уж ты так этого хочешь. Это будет очень и очень трудно, и я по-любому буду делать всё, что смогу, чтобы спасти компанию, потому что я должен и тебе, и ребенку создать условия. Ты сейчас ничего не говори, просто подумай, что реально, а что нет. Не отвечай сразу, ладно, детка?

Джон был вымотан. Ему нужна была пауза. Он позвонил паре приятелей и отправился играть в теннис. Он просто не мог дальше сидеть дома и вести этот разговор. Одри слышала, как он захлопнул дверь. Она продолжала сидеть за столом с остатками завтрака. «Он сбежал. Оставил меня одну. Конечно, я все поняла про его компанию. Но он опять поставил свои мужские игры во главу угла, а меня призывает одной решать судьбу ребенка». Она убрала кухню, думая, какой ложью были все эти ночи, все слова об их будущем. Что она теперь скажет родителям? Что она беременна, а Джон считает, что сейчас не подходящее время и не хочет жениться? Он просто глуп и жесток.

Она вышла на улицу, пройтись. К подругам она сейчас идти не могла, прошла по средневековым кварталам города, перешла через реку, стала подниматься на холм. Эдинбург – это Париж в миниатюре, только живописнее. Джон скоро придет домой. Одумается. Поймет, как был жесток и несправедлив к ней. Одри почувствовала усталость и повернула назад. Дом был пуст. В гостиной громко тикали часы. Она прошла в спальню, залезла под одеяло, не раздеваясь, и вскоре уснула.

После тенниса Джон никак не мог набраться смелости пойти домой. Они с мужиками завернули в паб, съели по стейку и выпили пива. Он шел домой, думая, что, конечно, нельзя было найти хуже момента, чтобы забеременеть. Но он же Одри такое никогда не скажет. Значит, так тому и быть. Будет полный кошмар, ну придется и с этим справиться, альтернативы-то нет.

Одри спала, когда он пришел. «Пусть отдохнет, – подумал он. – Завтра она всё увидит в другом свете. А я к завтрашнему вечеру должен найти правильные слова, чтобы объяснить девочке, что, если ребенок появится не сейчас, а на пару лет позже, все трое будут от этого только счастливее. Но если это для нее не вариант, значит, она должна быть спокойна, что я справлюсь и с сегодняшней ситуацией. Мы продадим остатки компании, я пойду работать куда-нибудь менеджером, чтобы хоть эту квартиру сохранить, не тащить же Одри с ребенком в трущобы? Это будет означать, что о собственном бизнесе придется забыть. Одри не будет работать года два, не меньше, надо содержать всё это хозяйство, страховка взлетит, а через три-четыре года поздно начинать строить новую компанию с нуля. Просто поздно, да и работать придется круглые сутки, а это значит – не видеть ни жену, ни ребенка. Надо думать дальше».

Одри проснулась и услышала звуки футбольного матча по телевизору. Смотрит футбол, значит. К ней даже не подошел. Она опять закрыла глаза.

Джон заходил в спальню несколько раз, не зная, будить Одри или дать ей выспаться. Вообще-то лучше бы ей встать и им вместе куда-то выйти, в ресторан, что ли? Все-таки день-то особый. Но вдруг она опять вскинется и скажет, что это чудовищно – выпивать и закусывать в такой момент?

Забравшись вечером в кровать, он стал гладить Одри по волосам, целовать и шептать какие-то слова. Она отодвинулась, резко и враждебно. Он и мыслей не имел о сексе, просто хотелось, чтобы они были вместе, чтобы заснули обнявшись, чтобы она чувствовала: он с ней и никогда ее не подведет.

Джон проснулся в полпятого и подумал, что до прихода партнера, который сразу начнет причитать и упрекать, хорошо бы спокойно посидеть с цифрами. Одри спала. «До вечера, детка, я тебя очень люблю», – прошептал он ей на ухо. Вечером он, как и планировал, пришел не поздно. Сел напротив Одри, сказал все, что заготовил. Но то ли тон был не тот после дневных разборок с партнером, то ли она еще не пришла в себя, но Джону опять не удалось достучаться до нее. Он повторял, что справится, что продаст компанию и найдет работу, что всех прокормит. Она слышала в его голосе только горечь, что он приносит все свои бизнес-планы в жертву ее блажи иметь ребенка, которая пришлась ему не ко времени. Он жертвовал собой, и это было омерзительно слушать.

Рабочий день прошел в дебатах с партнером. Они ругались, теряли контроль над собой, потом мирились, вечером пошли ужинать, когда все рестораны в городе уже закрывались. Джон пришел домой за полночь, Одри спала. Она выглядела неважно. Он поцеловал ее, попытался растормошить, спросил, может, принести чаю? Она оттолкнула его: «Оставь меня в покое, ради бога».

Весь следующий день она молчала, только огрызалась. В четверг, когда Джон пришел поздно вечером, ее не было дома. Она не пришла ночевать, а он не решился обзванивать подруг – проверить, где она. В пятницу он вернулся домой и застал Одри за столом. Она работала. «Слава богу, обошлось. Завтра, в субботу, все обговорим и наладим».

В субботу утром Одри вышла из душа и объявила ему, что ребенка не будет. Теперь всё так, как он хотел. День прошел в разговорах, Джон просил прощения, ругал Одри за то, что она всё так вывернула наизнанку, что не доверяет ему. В общем, опять был полный сюр.

Спустя две недели посреди ночи у нее открылось кровотечение. Джон повез ее в больницу и сидел до утра. Утром врач сказал, что опасность миновала, но детей у его жены, к сожалению, теперь не будет, и ей надо оставаться в больнице, по крайней мере, еще три-четыре дня. Джон проклинал себя. Как он мог оставить ее одну, действительно, при чем тут компания? Он не отходил от нее все четыре дня, ночевал на стульях в коридоре, хотел быть с ней каждую минуту, бегал за соками и журналами, читал ей вслух, чтобы вывести из ступора.

Он привез Одри домой, она ходила с безумным видом целую неделю. Он видел, что с ней беда, и решил, несмотря ни на что, увезти Одри хоть куда-нибудь. Снял крошечный домик в горах на неделю и повез ее в Кран-Монтана. Гулял и разговаривал с ней круглые сутки, как с ребенком. Стояла погожая осень, горы были нереальной красоты, и Одри начала оттаивать. Они сели на поезд до Парижа, где остановились на два дня. С каждым днем Одри становилось все лучше.

Вернувшись из Парижа после десятидневного отсутствия, Джон застал компанию в агонии. Он потерял и компанию, и ребенка. Дважды лузер по собственной вине. Через два месяца он нашел шикарное место в IBM. Еще через четыре месяца они поженились. Родители и друзья были счастливы, свадьба удалась во всех отношениях. На следующее утро после венчания они отбыли на Канары, поселились в хорошем отеле, не таком роскошном, как мечтали когда-то, но очень и очень приятном. Они занимались скуба-дайвингом и сексом по вечерам, прямо на пляже, после паэльи с креветками и терпкого испанского вина. Джон пытался научить Одри танцевать танго, но это у него тоже не вышло.

Глава 10

Вернувшись в Лондон и распаковывая чемодан, Анна получила текст от Джона с приглашением на ужин. Она с трудом припоминала, как он выглядит, и ей нужно было срочно переодеться и бежать на конференцию в тот самый «Хилтон». Там будут происходить важные вещи, а не вечером с Джоном. С ним будет легко… После Виктора со всеми будет легко… Просто с самого начала надо всё выстраивать легко…

«Чтобы роман был в радость, надо всё делать влегкую», – думал Джон в такси по дороге к дому Анны. Для разнообразия он повел ее в очень пафосный ресторан «Сквер», где весь амбьянс настраивал на маленькую светскую беседу, вот они и болтали – о ее поездке, о его работе, даже о моде. Гуляя и держась за руки, дошли до ее дома. Джон не спросил, можно ли подняться, всё было так легко и естественно. Последний шот виски в ее квартире, и он начал ее медленно раздевать. Отличный секс, и он решил остаться до утра.

Утром они вместе вышли из подъезда. Джон должен был сначала поймать такси для нее. Он остановил кэб, Анна села, и хотя следующий кэб проезжал тут же, Джон пропустил его, потому что надо было постоять на тротуаре и махнуть ей рукой, пока она отъезжала. Он был хорошо воспитан и хотел, чтобы всё было красиво и по правилам. Женщины это любят, а это, в сущности, так легко…

Перед тем как Анна нырнула в черный кэб, Джон сказал, что следующий ужин послезавтра. «Хорошо, давай по слуху играть, посмотрим. Как будут дни складываться». «Как здорово, что нет никаких обязательств», – подумал он, глядя вслед кэбу, который через минуту нырнул в трафик Оксфорд-стрит и растворился в потоке. Стал просто одним из кэбов, увозя в Сити стройную и стильную женщину в черном брючном костюме Gucci, чьи руки и мягкие губы ласкали его всю ночь.

Весь день он слал ей тексты и распихивал работу, чтобы освободить вечер четверга для ужина. В четверг заехал за ней уже после девяти и предложил пойти в паб.

– Я не хожу в пабы, – засмеялась она.

– Даже попробовать не хочешь? А если это будет очень романтичный паб?

– Ну, только ради тебя.

Они взяли такси на Бэйсуотер и поехали в Ноттинг-Хилл. Джон никак не мог точно вспомнить, где именно находится «Лэдбрук Армз», вроде где-то рядом, но где… Таксист был идиот. Они вышли из кэба и пошли дальше пешком. Джон чувствовал, что Анна всё больше раздражается.

В «Лэдбрук Армз» было не протолкнуться, как всегда по четвергам. Джон с трудом нашел полстолика на террасе, усадил Анну и спросил, что она хочет выпить.

– Розовое шампанское, только один бокал, – попросила она.

– Я боюсь, что в пабе розового шампанского может не быть, – сказал он с ужасом.

– Тогда виски, потому что вино здесь уж точно пить нельзя, – сказала она.

Он отправился добывать напитки в баре, потому что официанта дожидаться было бессмысленно. Проталкиваясь обратно с виски, он только молил бога, чтобы она не ушла, так как виски он добывал минут десять. Анна сидела за деревянным столом, и ей уже всё нравилось.

– Здесь так красиво. Даже не выглядит, как паб. Плющ вьётся по стенам. Как на картинке, прямо деревенский английский дом.

– Бэби, именно так и выглядят настоящие пабы. Тебе, правда, нравится?

Когда принесли еду, Анна стала есть омлет как деликатес, а Джон смотрел на нее и вдруг почувствовал прилив нежности оттого, что всё так устроилось, в конце концов, и она ест, потому что голодна, и всё время что-то рассказывает, неважно, что именно, и смотрит на него широко раскрытыми глазами, и по лицу ее время от времени летает уже знакомая смущенная улыбка от рассказов о самой себе и о том, как она сегодня цапалась с коллегами по работе. Ей было весело, в сущности, это же так смешно, играть в мужские игры, когда сама-то знаешь, что всё понарошку. Джон вдруг уловил в воздухе запах цветов, что было совсем необычно: и цветы не пахнут в октябре, и он их никогда не замечает. Он перегнулся через стол, взял в обе руки лицо Анны и просто смотрел на нее молча.

Утром она не проснулась, когда он уходил. Он шел по тротуару мимо дворников, мимо газетных прилавков. Хозяева мини-маркетов вытаскивали на улицу ящики с овощами, сигналили такси и красные двухэтажные автобусы. Гайд-парк был раскрашен осенними красками, воздух казался свежим и влажным, сквозь утренние облака чуть пробивалось солнце, но день обещал быть ясным. Джон шел и шел, хотя давно пора было хватать кэб и мчаться в офис. Он не хотел, чтобы ночь с Анной отступала, он видел перед собой ее глаза, радовался, что их еще не разлучило после ночи ни одно сказанное слово, и хотел, чтобы время замерло.

Весь день так легко и прошел. Он работал, съел два сэндвича, не отрываясь от бумаг, звонил, писал мейлы. Он не думал об Анне, но легкость и радость не покидали его. В таком же отличном настроении он вышел из терминала под вечер в Эдинбурге после того, как часок поспал в самолете. Одри встречала его с обычными объятиями на своем серебряном «мерседесе» и только слегка пожурила, что он опять вернулся лишь в пятницу, а не в четверг, как она просила.

– О чем ты говоришь, я сегодня, кроме сэндвичей, за компьютером ничего не ел, а сейчас страшно хочу спать, – сказал он, поцеловав ее в волосы.

Глава 11

Безостановочно думать и безжалостно искать точные слова, объясняющие жизнь, чувства, поведение людей, – это было самой большой проблемой в жизни Анны. Проблемой часто разрушительной, рефлексии разъедали гармонию жизни, усложняли отношения с людьми. Однажды она вычитала в книжке по астрологии: «Скорпион может всё и может достичь всего. Единственный враг Скорпиона – это он сам».

Учеба в университете далась легко… В этом был шик – прогуливать весь семестр, а потом посидеть две ночи над книгами, прийти с кругами под глазами на экзамен, получить очередное «отлично», небрежно выскользнуть из аудитории и, особо не втягиваясь в разговоры с сокурсниками, просто сказав: «Пока», отвалить. Любви сокурсников это Анне, конечно, не прибавляло, но ей об этом не хотелось думать.

Она культивировала свой интеллект в аспирантуре и ушла опять далеко, в чтение не только по специальности, но и трудов по философии, семантике. При обсуждении ее книги профессор сказал:

– Тут имеются небрежности, натяжки фактов, это, конечно, плохо. Но у автора есть искра божья. Этот мощный полет мысли имеет объясняющий потенциал сильнее, чем факты и статистические тренды.

Утолив интеллектуальный голод, Анна поняла, что интеллект не прокормит, и через мужа начала писать халтуру в пропагандистские журналы, на радио и вообще всюду, где брали. Им нужно было растить Бориса, и ей хотелось дать сыну уж точно не меньше того, что она сама получила от родителей. Анна спала по четыре часа, колотила по клавишам про происки империализма, моталась с Борисом в бассейн, на английский и французский. Успевала заехать на радио и записать очередной антиимпериалистический пасквиль для эфира.

По вечерам они с Филиппом «строили» Бориса, который врал, что забыл дневник в школе. Потом Филипп мыл посуду, а Анна стирала, после оба садились дальше колотить по клавишам пишущих машинок. Обычная жизнь средней советской семьи интеллигентов.

Филипп обожал ее. Сам достаточно незаурядный журналист, он видел себя только на втором плане, как подиум для жены. Его друзья ходили у Анны в поклонниках – то таскали ее в ресторан, то привозили подарки из-за границы. Филипп не возражал. И странное дело – при всей своей склонности к рефлексиям и анализу Анна не задумывалась о природе своего чувства к мужу. Им было хорошо, он принимал ее всю и безоговорочно, она наслаждалась его пониманием, а была ли это настоящая любовь или просто любовь, но не совсем настоящая, – важно ли это?

Ненадолго, но, как всегда, интенсивно окунувшись в политику, в госсферу, она через три года получила предложение переехать в Америку. Использовав связи, которые наработала в Москве среди заезжих американских политиков и бизнесменов, она пристроила лоботряса Бориса в лучшую школу Сэнт-Олбанс у подножия Национального собора на Висконсин-авеню в Вашингтоне.

Директор был сначала поражен уровнем рекомендательных писем, а потом манерами русской матери, которую он представлял себе, видимо, как часть статуи «Рабочий и колхозница», и слегка лишился дара речи, когда перед ним уселась элегантная особа в черном мини-костюме от Dior с серебряной брошкой конца восемнадцатого века и принялась рассуждать, что Сэлинджер – это еще куда ни шло, а вот читать Оскара Уайлда в двенадцать лет, даже на английском, она полагает, сыну рановато, и очень рассчитывает на помощь школы.

Анна вышла из здания школы и сказала себе, что ее единственный костюм, подаренный миллиардером из Бостона, сделал свое дело. То, что она позволила этому миллиардеру переспать с ней в его личном самолете, пока он вез ее из Москвы в Гарвард, – по крайней мере с этой точки зрения оказалось неплохой инвестицией.

Анна была настроена на Америку. Она уже нахлебалась счастья интриг в правительстве и общения с вылупляющимися из кооперативов олигархами. Она понимала, что Москва тех лет означала большие деньги и власть, но понимала также, что по молодости и в силу интеллигентских предрассудков просто не потянет. Поэтому ей только хотелось, чтобы Борис рос в нормальном мире, без этих причуд истории, которые происходят в ее стране. А еще Анна очень хорошо понимала, что, кроме как думать и читать, она, по сути, ничего не умеет, и неплохо бы закончить хотя бы какой-то университет жизни. А международный банк, куда ее звали, и скромная предложенная позиция как раз были очень похожи на армию, которую надо пройти.

Она без колебаний взяла ипотеку и, практически не зная еще Вашингтона, полагаясь только на чутье, за три месяца купила дом, чтобы было куда привезти мать и всех остальных. Ремонтировали они его с Филиппом сами, и вообще Анна быстро поняла, что она больше не дама из истеблишмента, а опять рабочая лошадь, которая обязана кормить четыре рта на одну, хоть и большую зарплату. Иногда, просыпаясь ночью, она представляла себе, что завтра придет на работу, а там – розовая бумажка об увольнении, а у нее на счете ровно сорок долларов, только вчера проверяла. Она не делилась этим с семьей – они не помогут, чего зря травмировать.

Через пять лет сын из-под палки отправился в университет Беркли, они с Филиппом отвезли его в Калифорнию и вернулись домой в Вашингтон, где освободилась, наверное, уже навсегда, одна спальня из четырех. Анна подумала, что еще одна глава ее жизни закончена и надо смотреть вперед.

При следующей командировке от своего банка в Москву она обошла трех прежних друзей. Почему выбрала именно их, Анна не знала. Первый с ходу предложил ей должность вице-президента по инвестиционному развитию в корпорации, которая тогда стоила пять миллиардов. Дав покрутиться в компании пару дней, он вызвал ее на чашку чая в отель «Националь», где сидел с партнером и каким-то эскортом. Время приближалось к часу ночи, но тогда так было принято среди московских олигархов. Это слово только входило в моду.

– Ну, всё посмотрела? Рассказывай…

– Масштаб, конечно, впечатляет. Ты собрал фантастические активы и всё структурировано разумно, не мне тебе это говорить. Ты стоишь гораздо больше пяти ярдов.

– Согласен.

– Да, но это потенциал, – продолжила Анна, зная, что должна говорить со своей обычной прямотой: если он это не примет, то как она будет работать и развивать этот потенциал, то есть делать то, чего он ждет от нее? – Смотри, у тебя пять субхолдингов, понятно, что там есть жемчужины, но если брать только цифры, то доходность в каждом ниже средних показателей по отрасли. Вот и потенциал. Ну, это главное. А так по мелочам – почему у вас нигде нет туалетной бумаги, а внизу, в лобби, тянет запахом столовских щей? Это при пятимиллиардном бизнесе. Скажи, чтоб подтянули культурку.

Капитану бизнеса нравилось, что она говорит это при его партнере и эскорте, – никто из них никогда бы не посмел сказать что-нибудь подобное так прямо ему в глаза. Эскорт ерзал.

– Видите, она схватила суть сразу за два дня. Про туалетную бумагу, кстати, могла бы помолчать. Но вообще, я же вам сказал, что это умный человек. И вы еще одно про нее должны очень хорошо понимать: ей никто никогда не помогал. Ни муж, ни любовники. Она всё сделала сама.

Нельзя сказать, что эта сентенция обрадовала эскорт. Они видели перед собой женщину в дешевом офисном костюме и с лэптопом в час ночи, которая собиралась прийти к ним в корпорацию, чтобы учить их жить. И шеф от этого тащился.

На следующий день Анна навестила своего старого знакомого еще со времен университета, который недавно стал главой крупнейшего банка. Он хорошо ее принял. Вообще-то он не очень представлял, чем она может быть ему полезна, но по природной хватке и еще не заболев звездной болезнью, которая пришла позже, не игнорировал умных и успешных людей. Его огромный офис источал запах больших денег, а секретариат был не по-русски вышколен. Чай подали в английском фарфоре на серебряном подносе. Анна спросила, можно ли курить, ее собеседник слегка обалдел от вопроса, но тут же появилась пепельница Baccarat. (Позже она узнала, что никому еще не позволяли курить в его кабинете.)

Они говорили о Вашингтоне, Анна поздравляла старого приятеля с невероятными политическими успехами. Когда он спросил, не надоела ли ей Америка, Анна призналась, что на работе всё нормально, но похоже, она исчерпала перспективы для себя, как-то всё стало предсказуемо и повторяемо.

– Поэтому, – сказала она легко и уже вставая с кресла, – я оставлю свое резюме на всякий случай.

Через месяц она получила предложение возглавить один из основных департаментов банка. Боссу нужен был «правильный» кандидат. Про которого он сможет всем сказать «это высокий профессионал» (хотя так это или нет, он толком не знал, да ему было и не интересно), который будет полностью лоялен, хотя бы потому, что корней нет. А это, кстати, значит, нет и хвостов. За этот выбор его никто не попрекнет.

Три дня они вели переговоры с его замом. Анна сразу сказала, как ей нравится и банк, и позиция, и люди. Но у нее есть свои границы: ее переезд в Москву потребует удвоения семейного бюджета – придется же содержать два дома. Она всё понимает, что тут нет таких зарплат, и допускает, что просит невозможного, но лучше сказать прямо, ведь эти озвученные расходы никуда не уйдут, и это реальность. Зам сопротивлялся до последнего, а потом повел на окончательный разговор к шефу. Когда она тому повторила свой монолог, добавив в конце, что уверена – она отработает каждую копейку, шеф едва заметно кивнул своему заму. Они не подписывали никакого контракта, и просто на честном слове босса она полетела в Вашингтон собирать чемоданы.

– Аня, – спросил ее Филипп, подвозя утром к банку, – ты понимаешь, что делаешь? Жизнь только начала налаживаться, лоботряс хоть и вылетел из Беркли, всё же учится в Нью-Йорке. Ты стала расплачиваться с долгами, работа стабильна и уже не требует от тебя сидения по ночам в офисе. Я начал тоже что-то зарабатывать. Мы стали выезжать в Европу, возьми хоть каникулы в Баварии, разве плохо? Тебе стало скучно, так посмотри через улицу. Вон в том здании сидит твой бывший шеф, теперь вице-президент по Азии. Пойди к нему, будешь работать по Китаю. К чему такие крайности – сразу в Москву?

– Филипп, ты сам всё сказал. Работа перестала быть требовательной. Через двадцать лет в этом здании или в китайском я буду делать ровно то же самое, говорить с теми же людьми, писать те же отчеты. Я не хочу пропустить дверь, которая поведет в новый мир. А еще я просто устала быть бедной.

– А ты разве не будешь скучать по Вашингтону?

– Буду, конечно, здесь жизнь и легче, и приятней. И по вам скучать буду, и по «Сакс Пятая Авеню», и по магнолии в нашем саду. Но этого недостаточно, чтобы меня здесь удержать.

Мама говорила примерно то же самое, только с большей эмфазой. Это бесчеловечно, что дочь сначала затащила ее в чужую страну, отрезав от всех корней, а теперь сама уезжает, бросая ее на милость зятя.

– Так, слушайте. Ребенок в университете, и я ему не нужна. Вон, в Нью-Йорк перебрался, никого не спросив. Вы – люди взрослые. Я всегда буду вас любить и буду продолжать оплачивать, мама, твои счета. Дом вам остается. Не хотите жить без меня в Вашингтоне – дайте знать, я вам пришлю билет в Москву. Если лететь всё время прямо на восток, точно не потеряетесь. Чего вы еще от меня хотите? Привязать меня тут? Чтобы было с кем в выходные поскандалить?

За два дня до отъезда Филипп всё-таки не выдержал:

– Не могу представить себе, что через два дня открою все шкафы, а там пусто, только голые вешалки вместо твоих костюмов.

– А ты думай не об этом, а о том, что я уже знаю свой первый проект, и он с американскими инвесторами, и я скоро прилечу в Вашингтон в командировку.

– Ты всё равно там долго не выдержишь. Брутально там. Если бы я считал, что это всерьез, я бы поехал тоже. Но ты вернешься максимум через год – полтора. Я буду ждать тебя здесь.

Глава 12

– Может, ты хочешь сесть за руль?

– Нет, сегодня не хочу.

– Ты что-то выглядишь усталым. Я тоже устала. Была учеба два дня, это выбило из колеи. И Джуди все время требует внимания. А ты помнишь, что Лиза и Саймон ведут нас сегодня к своим друзьям, с которыми я давно хотела познакомиться. Джон, ты не слушаешь меня…

Он и не слушал, он всё еще летал где-то в районе Бэйсуотер. Только войдя в дом, он почувствовал, что туман в голове начинает рассеиваться. Он вышел на террасу и вспомнил, как звонил Анне из сада. Абсурд. Так нельзя. Надо всё держать по отдельности. Как сказано, он не ангел и, наверное, всё-таки будет встречаться с Анной время от времени. Уж больно хороша игрушка. Но нельзя это смешивать с реальной жизнью, а его реальность – это Одри, их друзья, работа и гольф по воскресеньям.

В компании в этот вечер почему-то доминировала тема искусства.

– А правда, что Найджел купил картину на Christie’s? Врет, наверное. Небось на e-Bay. Всё равно, когда увидишь, не забудь похвалить.

– А Сьюзен решила пригласить дизайнера и переделать весь дом. От скуки, ей-богу. Теперь ей хочется викторианский интерьер с тяжелыми драпировками со свагами и обязательно с чиппендейловскими креслами. Она всех уже изнасиловала этими креслами. Представляю, как это будет дико выглядеть. Чиппендейл подходит к викторианскому периоду, как собаке пятая нога.

– А Уитманы уезжают в следующем году в Штаты на лето, к детям, и уже смотрят дом в Хэмптонах.

– В Хэмптонах тоска. На Лонг-Айленде вообще всё напоказ. Толпы слоняются из одного дома в другой и все друг друга любят. А их даже никто не пригласит. Кто они там?

– Пригласит, не сомневайся. Они никто, но для американцев они настоящие англичане. Их будут после десерта подавать вместо сыра, другим на зависть. Там все друг перед другом выпендриваются.

По дороге домой Одри даже не зудела про скорость. Войдя в дом, Джон подумал, как здесь хорошо. Одри причесывалась в спальне перед зеркалом. Он подошел сзади, обнял ее за плечи и почувствовал такой родной и любимый запах.

Джон точно был не ангел. Он не считал верность большим достоинством и по большому счету был не уверен, что моногамия – естественное свойство человеческой особи. Он помнил, как кто-то когда-то сказал: «Не верность важна, а лояльность». Его любовь к жизни, талант и отвага уметь брать от нее всё, в чем кроется удовольствие, бросали его от одного адюльтера к другому. И тем не менее он был, скорее, примерный муж, чем плейбой. Его здравый смысл, уравновешенная психика и любовь к Одри помогали всё держать под контролем.

Была Мария, девочка в Мадриде. Двадцать пять, стройная смуглянка, помогавшая им с переводом. Обладая острым умом, она забавляла Джона своими ремарками насчет его коллег. Она была католичка и, несмотря на все свои современные взгляды и ценности, даже некоторую шлюховатость, в какой-то момент заговорила о грехе внебрачной жизни, на чем всё и кончилось.

Была модельер из Дублина, что само по себе звучало как насмешка. Она мечтала переехать в Лондон, но лучше в Париж, а в конце концов непременно в Нью-Йорк, и в ожидании этого в дублинских журналах мод рассказывала домохозяйкам, отоваривавшимся преимущественно в местном Marks&Spenser, о последних коллекциях мира. Она, казалось, сама стремилась, чтобы легко… но когда в один из приездов Джон обнаружил, что девушка купила ему лосьоны для бритья, тапки и халат, разместив это все в своей ванной, он сделал ноги.

Как ни странно, у него даже была однажды русская. Нина администрировала офис какой-то русской корпорации в Лондоне. В ней было что-то трогательно-провинциальное, включая ошибки в английской грамматике. В ней была готовность всегда принимать его безоговорочно, слушать, не перебивая, и никогда особо не высказывать свое мнение, если даже таковое и имелось.

Она плакала над «Великим Гэтсби», считая чудовищным, что эта техасская сволочь так подставила Гэтсби, прошедшего всю войну, а его кукольная дура вообще не разобралась, какой Гэтсби великий мужик. Джон не очень понимал, как она администрирует свой офис с таким знанием жизни, но это был не его вопрос. Его вопрос был покупать ей время от времени шмотки, да пару раз оплатить билеты ее матери, по которой Нина очень тосковала и которую, ну непременно, надо было привезти в Лондон. Когда она заговорила о третьем мамином приезде, Джон поинтересовался, а, собственно, зачем? Она что, по второму разу пойдет в Британский музей? Нина сказала, что ему не стоит так говорить, поскольку мамин приезд оправдан уже тем, что ей уже давно хочется познакомиться с Джоном.

Он озверел, ибо в памяти еще свежи были воспоминания о Марии, и поинтересовался, считает ли русская ортодоксальная церковь внебрачную связь грехом? Нина сказала, что да, считает, но это не фактор. Фактором же было то, что если бы ей нужны были только любовники, то незачем было бы переезжать в Лондон. На те деньги, что ей платят за администрирование, в Москве можно было бы жить гораздо лучше, а вот муж англичанин – это круто. Джон сообщил, что это точно не по адресу, она устроила истерику по поводу обмана и напрасно потраченного года (Как будто этот потраченный год просто кишел альтернативами!), а Джон на всякий случай сменил мобильник, соврав Одри, что у компании политика смены номеров не реже, чем раз в три года.

Одри всей этой ерундой расстраивать было нельзя. Джон был очень осторожен и всякий раз перед посадкой в Эдинбурге не забывал пройтись по телефону и на всякий случай стереть все тексты, даже невинные, и все номера, которые могли бы вызвать у Одри вопросы. Стирать вообще всё было бы более подозрительно. Хотя он ни на минуту не допускал, что Одри проверяет его телефон. Да никогда она до этого не опустится!

В последние два года он был безгрешен. То ли работа, то ли возраст стали сказываться, но ему как-то вполне хватало Одри и их друзей и не тянуло на сторону. Джон решил – не без сожаления – что и это прошло, на том и успокоился. Собственная вина не покидала его. Сейчас их ребенок уже был бы тинэйджером и наверняка появился бы и второй. Джон считал, что мания, с которой Одри тянет их обоих в клубы, на джаз, в мини-поездки по Европе на длинные уик-энды, есть своего рода компенсация. Но, несмотря на то что это добавило лишние нагрузки в его жизнь, и так полную перелетов и недосыпов, он любил этот образ жизни working hard and playing hard. Он любил шутить, что его жена выбирает из него всё, что по оплошности еще не выжала из него компания, но жил в балансе и гармонии и даже радовался, что адюльтеры в прошлом.

На работе Джон в последние годы очень продвинулся. Он был в той же позиции, что и четыре года назад, когда начинал, но стал главным из региональных вице-президентов по продажам, да и компания существенно выросла. Этот прирост сделал как раз он за счет Европы, «его» региона. Поэтому именно Джон вот уже третий год подряд возглавлял группу, представлявшую компанию на ежегодной международной выставке «3 GSM» в Барселоне. Там он тусовал клиентов с ночи до утра и с утра до ночи, выматываясь, но получая от этого удовольствие, и всегда возвращался с каким-то уловом. Его шеф время от времени ужинал с ним, как он выражался: «чтобы поэксплуатировать его мозги».

Шеф Джона заслуживал особого внимания. Не достигший еще и сорока, он слыл бонвиваном и вел богемный образ жизни. Женат он был, несмотря на молодость, вторым браком, а одевался с тщательностью голубого и продуманной небрежностью голливудского кинокритика. Никто бы не подумал, что он способен драть три шкуры за невыверенные цифры в еженедельном отчете, да и вообще их читать. Несмотря на его одержимость цифрами, они с Джоном составляли прекрасную пару, потому что Джон знал отрасль и рынок, как никто, а взгляды на отдых у них вообще совпадали полностью. В последние два года они, по сути, управляли компанией в тандеме.

Недавно шеф пригласил Джона к себе и представил нового вице-президента по «корпоративной стратегии», девицу лет тридцати, не больше. «Какая корпоративная стратегия? – подумал Джон. – У нас компания маленькая, и мы вдвоем с ним все делали и будем делать на коленке за ужинами». Девицу звали Джулия, и она пришла из корпорации «МакКинзи», что само по себе говорило о многом.

Через неделю работы она явилась к Джону в офис и, открыв с достоинством желтый блокнот формата А4, устроила ему допрос, по какой формуле он строит графики продаж и где матричная модель оптимизации структуры портфеля? Джон тем временем ее рассматривал.

В Джулии не было ни красоты, ни даже привлекательности, а стилем просто не пахло, хотя одета она была дорого. Слишком широко расставленные серо-голубые водянистые глаза, чересчур длинный прямой нос, тонкие бледные губы, а всему лицу явно недодали красок, оно казалось сероватым. Деловой серый костюм с прямой юбкой до середины колена и туфли без каблуков подчеркивали, что ноги-то коротковаты. На плечах лежал яркий платок Ferragamo, на шее двойная нитка жемчуга. Но было видно, что эта серая мышь за тем и поставлена, чтобы всем выесть печень. В первую очередь ему, Джону.

Поговорив с Джоном, а потом со всеми менеджерами продаж, она через неделю направила всем сэйлам в четырех регионах императивное уведомление, что отныне бонусы привязаны к продажам не по году, а поквартально. Это было вообще не ее ума дело, никакого отношения к «корпоративной стратегии» не имело и взбесило и унизило не только Джона, но и всех менеджеров продаж, которые толпой повалили к нему жаловаться. Джон их успокоил, как мог, и тут же стал названивать шефу, который, как частенько, был не в Лондоне. Но не дозвонился, а вместо этого к вечеру получил инструкцию не морочить ему, то есть шефу, голову офисными склоками, а немедленно прибыть в Париж, чтобы вместе с ним, шефом, раскрутить какой-то грандиозный светский event.

Это мероприятие, как Джон понял, прогуглив всё в «Евростаре» по дороге в Париж, никакого отношения к их индустрии не имело, а было сборищем международных селебритиз не первой свежести, которые время от времени собирались, чтобы обдумать будущее устройство мира. Всё начиналось с приема в «Георге V», затем круиз по Сене до Музея д’Орсэ, где был запланирован долгий ужин с речами и словесными перепалками.

Шеф и его ассистент остановились в отеле «Крийон», и Джон с вокзала поехал сразу туда, чтобы понять, зачем его вызвали. Он надеялся, что, по крайней мере, сможет обсудить, какой вред компании наносит Джулия своими безумными эскападами.

Шеф и его ассистентка, женщина лет сорока, со слегка лошадиной челюстью, но вообще добрая и неглупая тетка, сидели в лобби «Крийона» в компании девочки лет двадцати двух, в черном маленьком платье Chanel и белом кружевном жакете. Несмотря на притягательность юности, девочке не хватало индивидуальности, а ее вечернее платье явно было не лучшим выбором для поездки по реке парижским октябрьским вечером. В такси по дороге в «Георг V» (шеф и девочка отбыли отдельно в его лимузине) Джон поинтересовался, кто она?

– Его переводчик.

– Он знает французский со школы, у него что, внезапный приступ амнезии?

– Ну, нюансы все-таки могут ускользать, а темы-то важные. Да и вообще, престижно иметь полнометражный протокол на всякий случай.

На приеме Джон ловил момент, чтобы переговорить с шефом. Тот разговаривал то с одним, то с другим и был всё время с девочкой, которая, насколько Джон мог слышать, ничего не переводила. Шеф заметил и подозвал Джона.

– Слушай, сделай одолжение, старик. Александра, – он мотнул головой в сторону девочки, – хочет покурить, а я не могу оставлять ее одну. Ты не мог бы с ней прогуляться в лобби или на улицу? Черт знает, где тут курят.

Джон и Александра вернулись в лобби и утонули в мягких низких креслах. Джон, не желая вступать на минное поле, которое уже отчетливо просматривалось, не спрашивал ее ни о чем, а непринужденно повествовал об истории отеля и его декоре. Девушка слушала, одобрительно и дружелюбно поддакивая.

После приема все двинулись на корабль. Шеф оказался зажатым на сиденье между девочкой и французским организатором мероприятия и в какой-то момент снял пиджак и накинул его на плечи Александре, которая явно мерзла в своем платьишке. Ужин был типичен для такого рода затей – официанты в белых перчатках, очень хорошие вина, бесконечные перемены блюд, речи за десертом. Когда они выходили из-за стола, Джон предложил, что было совершенно в духе отношений в их компании, поехать куда-нибудь на диджестив – Париж все-таки! Шеф счел это отличной идеей, и его слова еще висели в воздухе, когда подкатил черный «мерседес» и девочка втянула шефа туда за рукав, оставив ассистента и Джона на ступенях Музея д’Орсэ.

Джон подумал, что поймает шефа и переговорит с ним за завтраком в «Крийоне», но на завтрак пришли только ассистент и Александра. Шеф появился лишь около десяти часов утра, помелькал на конференции и исчез. Александру Джон тоже больше не видел и после конференции не поехал на поезде, а сразу взял прямой рейс до Эдинбурга.

На следующей неделе выяснилось, что Джулия настояла, чтобы генеральный сократил пять позиций, причем именно в продажах, и вывез всю компанию на день за город для общего мозгового штурма по «корпоративной стратегии». Джон ворвался в офис шефа и настоял на ужине.

– Ты должен объяснить мне, что происходит. Бизнесплан утвержден акционерами и переутвержден летом после аудиторского заключения. С какой стати вдруг резать позиции в конце октября? У нас на будущий год, по крайней мере, два проекта в Испании, и я уже добиваю Гамбург. Мне нужны будут люди. Это не только бессмысленно, это не профессионально.

– Не надо делать из этого драму, Джон. Джулия молода, ей хочется развернуться, показать себя, ну сделает она пару ошибок, ну и что? Я обещаю тебе, что мы порежем позиции, не трогая твой регион. Терпеть не могу эти мелкие рутинные вопросы. Наш зам по производству тупой и отстал от жизни лет на десять. Его-то уж точно надо менять. Джулия ищет ему замену, чтобы уже до конца года решить этот вопрос. Но тебе-то нечего волноваться. А я чувствую, что мне надо сосредоточиться на будущем компании, ее месте на глобальном рынке двадцать первого века.

Джону казалось всё дурным сном. С чего это вдруг их зам по производству стал отставшим от жизни? Почему он и шеф утратили общий язык? Если лунатические бредни Джулии действительно будут реализовываться, это станет концом компании. Две недели спустя производственник пригласил Джона на ланч и сказал, что уже подыскал себе новое место и уволится перед Рождеством.

– Джон, я рад, что ухожу, потому что перемен к лучшему здесь не будет. Ты тысячу раз прав во всем. Но это не меняет простого факта…

– Какого именно?

– Что Джулия – подруга Александры и попала сюда по ее протекции. Да-да. Александра настояла, чтобы босс создал эту позицию, взял Джулию и разгрузился. Потому что наш генеральный слишком много работает и ему надо научиться делегировать. Наш босс перерабатывает! Даже не смешно. Он теперь не только отдыхает без продыху, но еще и посещает все эти чумовые форумы, делая из себя селебрити, а из нее – светскую даму международного калибра.

– Я не могу поверить. Ведь он женился второй раз меньше пяти лет назад!

– Они с женой уже более полугода выходят в свет порознь, а Александра – его практически официальная подруга.

– Невероятно! Его жена такая умница, и он променял ее на это пирожное, а теперь отдает ее сумасшедшей подруге весь бизнес, и та его точно раздербанит, если мы не будем бороться.

– Я с ветряными мельницами не сражаюсь, Джон. Я не молод, но вполне продаваем на рынке. Я лучше отойду. Если он руководствуется советами, полученными за ужинами в «Ритце» или в Ницце, тут я бессилен.

Джон подумал, что производственник, пожалуй, прав. Ему даже стало жалко шефа, который рушит и свою компанию, и, возможно, жизнь. Оказался недостаточно зрелым, чтобы все делать легко…

Глава 13

«Как же легко, когда легко… Я не влюблена, слава богу. Он классный и стильный, и теперь есть с кем выйти в этом городе. Но в свой мир его пускать не надо, да он и не рвется».

Анна сидела за ланчем со своим юристом, но не могла сосредоточиться на разговоре, потому что нервничала, несмотря на уверения в своей невлюбленности. Она не видела Джона с прошлой недели, тот был в Париже, а вчера улетел в Гамбург, договорившись с ней сегодня на ужин, но не звонил и не текстовал уже два дня, и ужин слегка завис. В полтретьего у нее в сумке зазвонил телефон, и она, извинившись, выскочила в коридор. Услышав, что Джон не может за ней заехать, а предлагает сразу встретиться в «Харви Нике», она выдохнула с облегчением, довела ланч до конца, заскочила в офис, раздала всем задания, заехала домой переодеться и схватила такси до «Харви Ника», чтобы успеть сделать укладку там же. Она не понимала, почему у нее колотится сердце.

Джон уже ждал ее в баре «на Пятом», потягивая джин-тоник. Она опять выглядела по-новому: в черной юбке колоколом, пестром тонком свитере и черных обтягивающих сапогах на шпильках. Волосы торчали в разные стороны, как у мальчишки, задорно и по-вечернему. Она потянулась к стакану Джона, но он шлепнул ее по руке со словами:

– Не хватай чужое, а жди, и тебе всё принесут. Веди себя прилично, бэби.

Выпив, они направились по Слоан-стрит в «Зафферано».

Казалось, в Джоне произошел какой-то поворот. Рассказав про Париж без подробностей, особенно про Александру, он спросил без обиняков:

– Слушай, я никогда не спрашивал раньше, но мне интересно… Если, конечно, я не очень влезаю в твою личную жизнь. Ты здесь живешь одна – ну, в смысле ты вообще одна, или в разводе, или, скажем, ну, вдова, например? Я понял, что у тебя есть сын, ты так вроде говорила как-то, ну а в остальном?

– Да, у меня сын и еще муж, но мы живем врозь.

– Но вы не разведены?

– Нет, мы даже два раза в год отдыхаем вместе с сыном.

– Значит, вы расстались друзьями?

– Да мы и не расставались. У нас нормальная семья. Мы так живем с тех пор, как я уехала в Москву, а ему было лучше оставаться в Штатах. Так и живем.

– Очень необычно. Но звучит так, что тебя это полностью устраивает.

Джон задавал в тот вечер всё новые и новые вопросы. О том, как она жила в Америке, какой у нее был круг, откуда она знает самого Билла Марриотта, правда ли, что в Москве она вела проекты многих олигархов, как она всего этого добилась, если еще в двадцать лет не знала ничего, кроме марксизма, а выезжала не дальше Балтийского моря? В его вопросах был неподдельный интерес, желание понять ее мир.

У Анны не было охоты его туда пускать, этого понять нельзя, можно только прожить. Но ей было приятно говорить о своей культуре, о загадочной для иностранцев российской планете. Он спросил, где она останавливается в Москве, и она рассказала, как сама чертила, строила и декорировала квартиру в «доме со львами», а заодно и про фильм «Офицеры». В этой картине главный герой шел именно в этот дом на собрание с поленом под мышкой. Она рассказала, как вид из окон ее квартиры похож на Нью-Йорк и как ее квартира попала в интерьерный журнал. Он взял ее руку через стол:

– Ты не перестаешь меня удивлять. Для меня новость, что ты дизайнер и знаешь французский.

Анна чуть смущенно улыбалась, а он думал, сколько еще неизвестных пружинок в этой изящной игрушке и как интересно с ней играть.

– Ты смотришь на меня, и я чувствую, что я для тебя открытая книга.

– Вовсе нет, я очень мало о тебе знаю.

– Не мало, а вообще ничего.

– Ну так уж и ничего! Я знаю, что ты умный, что с тобой всегда весело, что ты успешен в работе, что ты воин.

– А ты уже знаешь, что очень любишь заниматься любовью со мной?

Они начали целоваться, едва выйдя из ресторана, впервые чувствовали, что совсем не чужие друг другу. Анне так было хорошо, что наконец рядом с ней мужчина без комплексов, уверенный в себе по-настоящему, а не пытающийся убедить в этом других. Они целовались и в такси, не переставая. Дома Анна зашла в ванную смыть макияж и увидела на краю раковины крем для бритья и одеколон. «Хорошо, что просто принес и поставил, не делая из этого события». Она вернулась в гостиную с журналом в руках, показать ему квартиру.

– Очень красиво, правда. Современно, стильно, много воздуха и света. Очень на тебя похоже. А было бы здорово поехать вместе в Москву и остановиться в твоей квартире. Мне, может быть, скоро придется туда поехать. Ты могла бы найти предлог поехать в то же время? А ты действительно родилась в этой квартире? Какая она тогда была?

– Тебе будет трудно представить. Длинный коридор, восемь дверей. В одном конце коридора туалет, в другом – ванная. А в кухне две плиты и восемь столов. В квартире проживали восемь семей. В одной из комнат жили мои бабушка и дедушка. В начале тридцатых годов у них родилась дочь. Та выросла, вышла замуж, в самом конце пятидесятых, привела в эту комнату мужа. У них долго не было детей, а потом тоже родилась дочка. Это была я. В комнате стояла полутораспальная кровать для бабушки и дедушки, раскладной диван для родителей и моя кроватка с сеткой. Еще был круглый стол посередине, большой буфет, шкаф и дедушкин письменный стол. А каждый Новый год покупалась елка, никто не мыслил, что могло быть иначе. Елку было ставить некуда, и ее подвешивали к потолку.

В других комнатах жили родственники, близкие и дальние. А в одной семиметровой комнатке без окна всю жизнь прожила неграмотная тетя Дуня, бывшая до революции у моей бабушки и ее сестер прислугой, которую те привезли в Москву.

Джон взял Анну на руки и понес в спальню. Раздевая ее, он вдруг сказал:

– Ты совершенно особенная, Анна. Но всегда должна помнить, как тебе повезло, что ты заполучила меня.

Он ушел тихо ранним утром, поставив свежесваренный горячий кофе на тумбочку и поцеловав ее, спящую, в волосы. На журнальном столике остались два стакана и раскрытый журнал с фотографиями квартиры.

Эта квартира стала еще одним поворотным пунктом в жизни Анны. У нее началась череда неприятностей на работе после двух лет бесспорного успеха. Босс к ней подостыл, а «свежая кровь» только этого и дожидалась, и тут же начала клевать. Виктор еще был рядом, но эта вечная «битва за урожай» уже высосала из Анны силы. Но хотя бы ради продолжения этой битвы ей нужно было найти какой-то источник позитивной энергии. Она жила в хорошей квартире в тихом центре, достаточно просторной и современной, дизайн которой сделала сама, и это было то, что подходило ей в те годы: жилье космополитичной молодой урбанистки без семьи.

Но это свое жилье Анна переросла – ее статус и вкус требовали чего-то более роскошного, большего statement ее успеха. Если на работе сейчас черная полоса, то новая квартира сама по себе будет залогом успеха, решила Анна и бесстрашно выбрала огромную квартиру в историческом здании, аристократичном, как она сама.

Дом был полностью реставрирован, напичкан сложнейшей инженерией, и, конечно, не осталось следа от обшарпанного подъезда, в который она входила ребенком с няней. Девелоперы расселяли дом лет десять – он того стоил, а потом, полностью выпотрошив здание, перестраивали его заново еще года три. Любая фасадная квартира в нем стоила гораздо больше, чем Анна могла себе позволить, а на бонусы в ее нынешней ситуации особо надеяться не приходилось. И тут именно Виктор дал ей совет:

– Моя дорогая, иди и покупай.

– Но мне придется, кроме ипотеки, еще влезть в жуткие долги и занять практически у всех, кого я знаю.

– Ну, вот так и сделай. Не бойся долгов. Наоборот, ты будешь вынуждена волей-неволей найти способ вытянуть себя за волосы. У тебя не будет времени на депрессию, надо будет крутиться, чтобы отделать квартиру и отдать долги.

Анна пошла на архитектурные курсы и за полгода сделала даже какой-то дипломный проект и получила корочки. С отвагой неофита села за чертежи и составление бюджета. Ездила на стройку перед работой каждый божий день и муштровала бригаду, заставляя переделывать все, что напортачили. Когда они закончили, квартира выглядела стерильной, словно операционная. «Как вы здесь жить-то будете? – спросил прораб. – Прямо больница какая-то».

Но ей хотелось интерьер экстремально минималистский, просто на острие ножа. В контрасте с дореволюционным фасадом и в гармонии с урбанистическим уродством Нового Арбата, вид на который открывался из огромных окон и арочной балконной двери. В стерильность интерьера с огромным темно-красным кожаным панно на одной стене и ярким абстрактным полотном сына на другой она вбросила несколько дорогих безделушек: вазу Baccarat, ярко-синюю пепельницу муранского стекла, пару антикварных шкатулок из маминого наследства, пианино и антикварную швейную машинку. Эффект получился ошеломляющий. Интерьер был оригинален, дерзок и стилен. Как она сама. Только немного холоднее.

Глава 14

«Мне, правда, повезло… – Анна в постели пила кофе, оставленный Джоном на тумбочке. – Он естествен, уверен в себе и совсем меня не боится. После вереницы уродов, которые все пытались понять, достаточно ли они хороши для меня, чтобы уж точно иметь право вымещать на мне свои комплексы, то играя в мачо, то не звоня неделями, а то истеря. Джон другой. Он не любит меня, но при этом дает гораздо больше, чем те, которые уверяли, что любят». Ее телефон был полностью с этим согласен, так как тут же тренькнул текстом: «Привет, соня! Проснулась? На работу пора».

Это подтверждало, что ее решение не влюбляться – единственно правильное, потому что уж Джону ее любовь точно не нужна. Ни как таковая, ни как средство самоутверждения. Наоборот, если он чего и может испугаться, то именно этого – любви, утраты легкости. Даже не испугаться, а просто спокойно отойти от больного по причинам личной гигиены.

Три дня спустя, возвращаясь из Москвы в Лондон, она подумала, что жизнь налаживается: она завоевала уважение коллег, стала одним из opinion leaders, центров формирования мнений, выглядела на миллион, и у нее классный бойфренд. Или просто френд. Джон уже забил ее телефон текстами, что ждет и хочет видеть сразу по приезде, хотя самолет прибывал только в девять вечера.

Как только она включила телефон, выйдя из Хитроу, выскочило первое сообщение: «Уже прилетела?» Она подтвердила – и тут же: «Готова тонуть в объятиях?». Она ответила: «Да, и в розовом шампанском». Его ответ рассмешил: «За мной объятия, за тобой шампанское, справедливо?» Сердце опять заколотилось, и стал раздражать медленный трафик. Когда она уже въехала в центр, пришел новый текст: «Значит, отменяем.» Что отменяем? Встречу? Она набрала его номер – автоответчик. Набрала снова – отключен. Вдруг почувствовала острый укол той боли, которая жила в ней, когда Виктор, вместо того чтобы приехать, как договаривались, исчезал и отключал телефон. Неужели опять те же грабли? Этот маленький укол вызвал рефлекс паники, и, уже не соображая, что творит, Анна позвонила и наговорила на автоответчик, что она уже дома и ей ясно: он занят чем-то более важным, но она не заслужила такого обращения.

Джон позвонил через пять минут: «Анна, что с тобой? Я был в метро, получил твое сообщение, но ты хочешь меня видеть или нет?» И буквально через минуту, пока она еще не оправилась от своей идиотской ошибки, уже открывал дверь. Он вошел, выглядя неотразимо, как всегда, в стильном сером костюме, с кейсом в руке, но был хмур, как будто измучен. Она подбежала к Джону, чувствуя себя глупой и виноватой.

– Молчи, ни слова, – сказал Джон, крепко обняв и прижав ее к себе одной рукой. – Просто заткнись сейчас, пожалуйста.

Они стояли так у двери долго, он так и держал кейс в руке. Потом поставил его на пол, обнял Анну, стал целовать в макушку, прижимая ее лицо к своей груди. Он вдыхал запах ее волос и держал так крепко, чтобы она не могла сделать сама ни одного движения. Он не понимал, что сделал не так, и не это было страшно, а то, что однажды из-за какого-то другого глупого недоразумения может ее потерять.

Позже, в постели, всё еще крепко сжимая Анну, уже почти в полусне он сказал:

– Я хочу спать, держа тебя в руках всю ночь, не отпуская. А потом проснуться и держать тебя в руках весь день. Пожалуйста, не будь жестока ко мне. Никогда.

Весь следующий день тексты летели в обе стороны. И на следующий – тоже. Джон собирался к ней вечером, и Анне так захотелось что-то для него сделать, что она текстанула: «Не заказывай столик, я готовлю ужин».

Анна вытащила мамино серебро и хрусталь из коробок и встретила Джона запеченным лососем в соусе из киви, лайма и терияки со спаржей и картофельным пюре с трюфелями. Джон принес и розовое шампанское, и целую кучу маленьких свечей, которые зажег и расставил в гостиной и в ванной, погасив везде свет. Анна опять его удивила. Тем, что готовит для него. Это был еще один вечер осторожного узнавания мира друг друга. На ее вопрос, что он любит, Джон тут же ответил:

– Путешествия, активный отдых, гольф, теннис, вино, музыку любую – от оперы до кантри, хорошую еду и новые интересные знакомства.

Анна сказала, что хотела бы поехать с ним в Париж.

– Знаешь, мне просто любопытно. Ты привлекательная, совершенно необычная, вращаешься в международных кругах, где доминируют тысячи мужчин, каждый из которых явно успешен. Не меньше половины из них сходят по тебе с ума. Почему я тебе интересен? Я, конечно, знаю себе цену, но по сравнению с ними я достаточно ординарен и к тому же женат. Разве ты не можешь найти себе кого-нибудь получше?

– Я никого не ищу. Так получилось…

– Вот этого не надо. Ты пришла в «Харви Ник», «на Пятый», стандартное место знакомств.

– Я не знала тогда, что это «стандартное место знакомств», я просто решила купить еду по дороге.

– Ну да, и села рядом, и сама заговорила.

– А что такого? Ты выглядел вполне прилично, был один, явно скучал. Почему бы не поговорить с соседом по барной стойке? Да ты сам меня удивил, когда вызвался проводить домой.

– А ты никогда не думала, почему я вообще оказался в «Харви Нике»? Я случайно зашел, вообще не хотел ни с кем общаться. Всё, что случилось, вообще для меня не типично. Я не собирался начинать новые отношения.

– Это не отношения, Джон. Это просто роман, affair.

– А тебе хорошо со мной? И даже ничего, что я женат?

– Джон, ты женат, и это факт. Это не хорошо и не плохо. У тебя своя жизнь, у меня своя.

– И ты не ревнуешь меня к моей семье?

– Я понимаю, что ты одновременно играешь на нескольких досках. Мне безразлично, что происходит на досках других. Лишь бы на моей доске ты играл по правилам и с уважением ко мне. Конечно, мне иногда хотелось бы побыть с тобой в выходные, по уик-эндам мне иногда одиноко. Но это же не причина чувствовать себя несчастной. Знаешь, чего мне по-настоящему хочется? Пойти с тобой на длинную, ленивую прогулку по Парку. Идти и шуршать осенними листьями, слыша их шорох и чувствуя запах. Знаешь, особенный запах осенних листьев – запах влаги, почвы. Грибной запах.

– Это я тебе обещаю.

Всю ночь он держал ее в объятиях, иногда просыпаясь, чтобы проворчать, что он ее не отпустит. Утром выяснилось, что он тихонько сбегал за свежими круассанами, пока она спала. Джон так беспафосно все делал! Он сказал, что теперь всю неделю будет занят, а ближе к выходным поедет навестить родителей в Ньюкасл.

Уик-энд с родителями в Ньюкасле под непрерывным проливным дождем, почти горизонтальным от ветра, как правило неизбежно вызывает обострение болезни и повышенную температуру, вообще-то возможна даже горячка. А в Лондоне Анна ждала его с приглашением на русскую алюминиевую гала-парти, где неизбежны были музыка всех сортов, вино, вкусная еда, уже не говоря о новых интересных знакомствах.

Анну знали многие, и, обойдя с короткими разговорами человек двадцать, а потом обстоятельно поговорив (при этом Джон был представлен и осмотрен с уважением – по крайней мере, к его габаритам) со вторым номером корпорации, которая эту гала-парти замутила, они сели за отдаленный тихий столик, поглощая устрицы и суши. Длинноногие девушки только успевали менять бокалы с шампанским. Их разговор, подогретый ознобом Ньюкасла, с каждой минутой содержал все больше подтекстов, но Джон оставался честным:

– Может, пойдем? И люди вроде начали расходиться, и мы можем сказать что-то, о чем завтра пожалеем.

Они вышли в мокрый ноябрьский вечер. Анна была в коктейльном платье, поэтому надела в тот вечер норку, которую вообще-то недолюбливала. Джон свистнул кэбмену.

Через несколько минут они открыли дверь квартиры, и Джон схватил ее на руки, отнес на кровать и, не позволяя ей снять меха, брал и брал, выходя за все границы, за все условности…

Потом она улетела в Москву, а он – в Гамбург, оттуда в Мадрид. Их тексты становились все более глупо-горячечными, по телефону она несла чушь, как не могла снять сапог из-за сломанной молнии, а Джон это слушал. По приезде Анна текстанула, что она дома, но вообще-то надо на работу – был только полдень. Джон ответил: «Если пойдешь, обратно не выберешься. Я постараюсь рано». Он пришел в четыре. Они гуляли, хохотали, сели в отеле Grosvenor House выпить, зашли в картинную галерею, поужинали, потом была еще одна волшебная ночь.

А утром он ушел, сказав, что следующую неделю его в Лондоне не будет.

Глава 15

Весь дождливый уик-энд в Ньюкасле Джон не находил себе места. Он не часто выбирался к родителям, это всегда было событие, он устраивал им маленький (или большой) праздник. А тут еще приехал его брат. Они повели отца в паб: отца недавно прооперировали, он прошел химиотератию, был, конечно, подавлен. Джон хотел поддержать его, они шутили, подтрунивали над его повязкой на лице. Каждый раз, когда Джон вспоминал Анну, он чувствовал электрический разряд, это острое, жгучее ощущение ее кожи, тела в своих руках. Она была где-то рядом. Подобное с ним происходило впервые, и это ощущение пугало. Одри приехала только в воскресенье к ланчу, показаться и отвезти его домой.

За столом Джон впервые никак не мог настроить этот семейный оркестр на праздник. Он виновато посматривал на мать, в глазах которой читалось понимание, что с сыном что-то происходит. После ланча он захотел полчасика перед отъездом с глазу на глаз поговорить с отцом, ободрить его уже серьезно. Вместо этого он вдруг почувствовал жгучую потребность немедленно позвонить Анне, услышать ее голос. Он пробормотал отцу, что обязательно должен проверить электрику в его машине, это дало ему возможность скрыться в гараже. Анна не ответила, а ждать он не мог. «Мне тоскливо, когда ты не рядом», – написал он. Распрощавшись со стариками, которые были явно не в праздничном настроении, да и дождь проливной, они с Одри сели в машину.

– Я тебя не видела целую неделю, ты позвонил ровно раз, а на мои звонки не отвечал. И сегодня ты сам не свой. Но я все понимаю: эти уик-энды со стариками высасывают из человека всю энергию. Ясно, что надо их навещать, но это о-очень депрессивно. Рада, что все уже позади. Будем дома через три часа. Я пригласила Лизу с Саймоном на ужин, чтобы ты как-то развеялся. Ты же не устал, правда? Все-таки все выходные сидел со стариками, наверное, отдохнул. А теперь тебе не повредит немножко взбодриться. И дождь льет не переставая…

Она говорила и говорила. Джон смотрел на дорогу. Он включил музыку, потом переключил на футбольный репортаж. Одри всё пыталась его расшевелить, он ссылался на дождь и трафик. Ему хотелось быть одному и только наслаждаться мыслями об Анне. Слова «грезить» в его лексиконе не было, но именно этим он и занимался. Он думал, как она нетребовательна, как с ней легко… Но почему она говорит: у нас не отношения? А что у них тогда? Как она это видит? Джон хотел скорей добраться до Лондона, чтобы понять.

Наутро он не мог дождаться, когда Одри отправится в свою клинику. Едва за ней закрылась дверь, написал Анне: «Я так устал от этого дождя. Завтра солнышко вернется в мою жизнь?»

Он радовался, встретив ее на следующий день, радовался на алюминиевой гала, хотя наутро у него было не только физическое, но и эмоциональное похмелье, ведь он так «улетел», что чуть было не признался ей в любви. Он даже радовался, что Анна уехала, но как только она приземлилась, уже рвался к ней.

Отговорив ее ехать на работу, он мгновенно свернул все дела, окоротил Джулию, которая опять пришла и уселась в его офисе, настроенная на длинную беседу, и помчался на Бэйсуотер. Это что, crush? Он всю жизнь держал романтические сюжеты под контролем, а сейчас делал непонятные вещи.

Вскоре пришел первый кризис. Ничего необычного – одинокие уик-энды приходили во все больший контраст с горячечными буднями, полными встреч, счастья, звонков, цветов. По уик-эндам стало тоскливо. Мысли о самодостаточности и независимости не помогали. Хотелось позвонить Джону, но было нельзя. Анна боролась с этими настроениями, зная их разрушительную силу, но потом как-то повелась на то, что уж Джон-то – с его пониманием, с его уважением к требованиям игры, ибо только они поддерживали, питали игру как таковую, – должен сразу понять, что ей на этой дистанции стало не хватать дыхания, и помочь обрести новое. Да, еще он написал ей: «Буду очень стараться, но боюсь, что на этой неделе не сможем встретиться». Это она уже раньше слышала и не раз, и все аналогии только усугубили ее состояние. В общем, повелась и послала из такси по дороге на работу текст: «Мне тоскливо, и кажется, что весь мир меня только имеет и имеет». Он позвонил тут же.

– Бэби, я тоже часть этого мира, который тебя только имеет? Что я сделал не так? Я чувствовал уже несколько дней: что-то не складывается. Нам надо сесть и всё спокойно проговорить.

– Я даже не знаю, хочу ли я этого. На работе завал, одни проблемы. В моей жизни вообще какой-то хаос. Я, наверное, просто в депрессняке. – Она сама чувствовала, как это всё глупо и по-бабски звучит.

– Чушь собачья, не в работе дело. Ты звучишь несчастно, я слышу. У меня сегодня ужин с шефом. Давай я его отменю и приеду к тебе.

– Нет, пожалуйста, не надо.

– Слушай, что значит «не надо»? Ты мне сообщаешь, что несчастна, я тебе говорю, что, если мы об этом не поговорим и я не пойму, в чем дело, я не смогу тебе помочь. А ты отвечаешь: «не надо».

Джон был сбит с толку и рассержен. Он понятия не имел, что теперь у нее в голове. Он с самого начала предупредил, что женат. Она три месяца уверяла его, что независима и ей не нужны отношения. Что вдруг изменилось? Но еще сильнее досады он чувствовал, что это ее сегодняшнее состояние важнее для него, чем всё остальное. Только бы скорее добраться до нее и помочь ей снова почувствовать себя счастливой, пока не поздно. Пока она от этого состояния всё не разрушила. Она сказала «завтра». Скорее бы уж посмотреть на нее.

Он так глубоко погрузился в свои мысли, стоя с шефом у бара в ожидании столика, что выплеснул на его новый бежевый костюм Prada красное вино из своего бокала. Оба на секунду потеряли дар речи. Джон обрел его первым и, обозрев картину происшествия, увидел, что совершенно невероятным образом шеф не пострадал, если не считать крохотной капельки вина на его темно-синем галстуке. Джон небрежным щелчком смахнул эту каплю с шелка:

– Смотри, почти попал!

Шеф удалился в туалет, всё еще не отойдя от шока, а Джон бросил текст Анне: «Только что вылил стакан красного на шефа. День становится все лучше и лучше». Может, она хоть посмеется.

На следующий день вечером они встретились в баре на углу, потому что Анна не хотела, чтобы он заходил к ней домой. Уже на пороге бара Джон понял, что о романтике сегодня речь не пойдет, раз она сидит рядом с домом, не переодевшись, в темном деловом костюме и блузке, с офисным же выражением лица.

Весь вечер в маленьком итальянском ресторанчике они болтали на посторонние темы, не решаясь касаться главного. Анна не стала более счастливой за истекшие два дня, но по крайней мере поняла, что сказать ей Джону, в общем-то, нечего. Да, это было такое состояние, но оно пройдет, а потом вернется снова, и что с этим сделаешь? Вроде была обида, но тоже не понятно почему. Он-то чем виноват, что вскружил ей голову, и даже если виноват, что теперь-то? Джон тоже видел, что это будет за разговор, если они его начнут. Ничего, кроме банальных рассуждений, кто кому чего дает и берет и как бы сделать это так, чтобы всем было хорошо. Всем и было хорошо, пока эта тема не встала. А теперь всем плохо. Вот и весь разговор. Но и просто выпить кофе и уйти тоже нельзя. Вдогонку последует уже истерика, и винить Анну за это не придется. Как-то надо выпускать пар из-под крышки. Просто больно смотреть, в каком она смятении, да и хочется видеть ее счастливой, и дать ей хочется многое, но… вот… Ага, кажется нащупал.

Джон взял ее за руку и как можно мягче спросил:

– Анна, ты знаешь, что хочешь?

– Ничего особенно и ничего чрезмерного. Я хочу, по крайней мере сидеть не все без исключения уик-энды одна. Я хочу, чтобы ты не втискивал меня в рамки трех-четырех дней, когда ты в Лондоне. Я чувствую себя твоей «кошечкой по средам». Я хочу встречаться и спать с тобой и в других местах, за пределами моей собственной квартиры. Я сама знаю, как глупо это звучит. Мы не можем подписать контракт о графике встреч. Но как-то складывается алгоритм встреч по средам, рутина ужинов, мы поднимаемся ко мне, проводим ночь, она прекрасна, ты исчезаешь, я остаюсь одна. И как-то это всё уже предрешено… Я не знаю, чего хочу! Короче, если быть честной – мне просто тоскливо.

– Ты не «кошечка по средам», ты моя baby-cat каждый день, всё время. Я уже говорил, что, скорее всего, тебе нужен другой, настоящий партнер, который сможет быть рядом постоянно. Ты действительно не заслуживаешь каждый уик-энд сидеть дома одна. Ты совершенно права. Я, поверь, стараюсь делать, что могу. Но и возможности мои тебе понятны. Правда же? Я ведь тебе сразу о них честно сказал?

– Да, ты прав.

– Я никогда не сделаю тебе больно нарочно или даже потому, что просто было неохота подумать о тебе, о твоих ожиданиях. Честно. Если только нечаянно или по недоразумению. Я стараюсь. Ну что тебе ответить, чтобы тебе было радостнее смотреть в будущее? Я обещаю тебе поездку в Париж. Не знаю, когда, но обещаю. Я могу это обещать, потому что сам хочу и знаю, что смогу это устроить. Я не дам обещания, что мы поедем кататься на лыжах, а прямо говорю, что мы не поедем, потому что это я организовать не смогу. По многим причинам, ничего общего с моим отношением к тебе не имеющим. Ты должна знать, что ты мне очень дорога. Я не могу себе представить и до сих пор не вполне понимаю, почему человек, случайно встреченный в «Харви Нике», в баре, стал мне так дорог.

Это точно не был легкий формат, но, возможно, Джон уже исчерпал жанр «легко…» Он не только боялся потерять ее, но и не мог видеть, как она мается. Ему надо было вернуть себе прежнюю красивую, изящную, веселую игрушку, в которую можно играть наслаждаясь дальше.

– Я сегодня тебя не приглашаю к себе, ладно?

– Конечно, понимаю.

– Но ты не думай…

– Давай иди, спокойной ночи. Я постою здесь, пока ты не поднимешься.

Он сознавал, что этим вечером поднял планку цены, которую готов платить, чтобы не потерять ее. Видел, что, если однажды дверь лифта закроется за Анной навсегда, ему будет очень плохо. Он не хотел ее терять и готов был платить за это. Джон легко и мгновенно расставался с женщинами, когда те пытались приподнять планку хоть на дюйм. А сегодня сделал это сам. Насколько он будет готов и дальше поднимать ее, он не знал. Чувствовал только, что не может отпустить эту женщину, которая делала его жизнь настолько более яркой во всех отношениях.

Глава 16

Шеф вовсе не держал зла на Джона за облитый костюм. Он заметил, что в тот вечер Джон был весь раздерган. Понятное дело, из-за Джулии. Эти вице-президенты развинтились. Думают, важнее их продаж нет ничего, потому что только они приносят ему деньги. И поэтому могут им крутить. Как бы не так! Права Александра – он позволил этим ребятам втянуть себя в бесконечное планирование, мозговые штурмы о двух процентах. Не его это дело и не его уровень. Каждый из них бегает к нему почем зря, приносит свежие идеи, проекты. Да грош цена их проектам, идеям. Грузят его, а сами, по сути, ничего не делают, летают по миру, живут в дорогих отелях, выпивают и закусывают с клиентами, выставляют ему счета и называют это работой. А чуть что сбоит, бегут к нему и спрашивают, что делать. Сами-то принимать решения не могут. А если принимают, то уж лучше бы и не принимали. За ними глаз да глаз, а то таких дел наделают!

И Джон еще лучший из них. У этого хоть мозги есть. Джон – парень честный, да и поговорить с ним приятно. Но это тоже палка о двух концах. Они все молятся на этого честнягу и смотрят ему в рот. Джон для них авторитет. Джулия только месяц в компании, а уже такого наслушалась о том, как Джон с ним – с НИМ! – вместе управляет компанией.

Все, все распустились. Все хотят сесть ему на голову. Думают, он, шеф, без них не обойдется. Тоже мне, старая гвардия, золотой фонд. А вот вам Джулия, стерва серая, вы ее погрузите. Если сможете. Она вам всем не только печень выест, вы пожалеете, что вообще с ним эти игры затеяли. Сейчас уволим парочку самых незаменимых, всё встанет на свои места.

Джулии доверять можно. Во-первых, подруга Александры. Во-вторых, всё-таки не глупа и худо-бедно может и управление наладить, и дисциплинку подтянуть. В-третьих, такая стерва, что ее все всегда будут ненавидеть. И она ни с кем не споется за его спиной. А он займется, наконец, глобалом. Мир большой, и ему пора выходить на новую орбиту и вращаться совершенно в другом измерении. Александра – девочка прелестная. Ее отпускать нельзя, а надо лепить из нее прекрасную светскую львицу. Ему под стать. И умница, несмотря на юный возраст. Ведь сразу сказала о неумении делегировать. Потому что некому. А некому, потому что всех распустил. И никто из них об акционерах не думает и о том, как он выглядит в глазах акционеров, им всем наплевать. Не то что наплевать, но это не их собачье дело. С акционерами будут общаться он и Джулия. Он вообще, она с конкретикой. А их пусть гоняет, нормально. Ну и попросила всех сделать матричную модель чего-то там. Ну и молодец, что попросила. Пусть поломают голову – что же она их попросила-то? Может, сами чего и придумают. Чего со страха не сделаешь. А в компании будет больше порядка.

А у Джона всю неделю дела шли просто из рук вон. Весь выходной он собачился с Одри, Анне позвонил пару раз, но не потому, что хотелось, а чтобы она опять не нафантазировала себе всяких страхов. К Одри он был несправедлив, но это уже не поправишь.

Джулия сидела у него в приемной и явно наводила мосты с его секретаршей.

– Джон, мне с тобой надо поговорить.

– Я сейчас занят.

– Если я сижу у тебя под дверью и хочу с тобой поговорить, это значит, что надо поговорить сейчас. Это понятно?

Джон закрыл дверь перед ее носом. Беспредел какой-то! Джулия это проглотила и вернулась в приемную после ланча.

– Освободился? Значит, так, мы тут посчитали. Вы, ребята, продаете слишком дешево. Что значит, так договорились? А на основе чего вы вообще с клиентами договариваетесь? Как бог на душу положит? Теперь мои люди будут рассчитывать вам цены по формулам и спускать предельную цену как инструкцию. А вы там продавайте от нее и выше. А то своими продажами плодите одни убытки.

– А ты отчеты-то смотрела? Какие убытки? Ну, упала у нас прибыльность, согласен. Но мы же не ниже костов продаем, откуда убытки?

– Еще бы вы ниже костов продавали.

– Так прибыльность по всей отрасли падает. Отрасль-то конкурентная, тебе это в голову не приходило?

– Конкурентная, не спорю. А вот откуда ты взял, что прибыль падает по отрасли? Ты сам считал, что ли? Или, может, ты обзоры рынка по выходным изучаешь? А мои ребята все посчитали. Если убрать крайние, статистически не значимые показатели…

«Паранойя какая-то. И несет она всё это с маниакальной убежденностью. Нет, она разрушит компанию, если это не пресечь».

– …вот и мы приходим к формуле предельно допустимой цены. Я уже согласовала с генеральным этот подход. Мы с ним ежеквартально будем спускать эти цены, и если они будут правильные – а они правильные, то вы будете обязаны их придерживаться.

– А если рынок не станет брать по вашим «правильным» ценам?

– Значит, вы не умеете продавать.

– То есть нас тогда на выход?

– Ну зачем сразу крайности. В конце концов, есть и объективные причины. Но не плодить же убытки? Если мы уменьшим объем портфеля, то спрос возрастет. И мы наверстаем в следующем плановом периоде. Я уверена, что ты-то всё понял, и мы с шефом решили, что именно на тебя мы можем рассчитывать в продвижении этого подхода дальше. Ты всегда продаешь лучше всех, и у тебя цифры почти сходятся с нашими расчетными. Так что тебе надо просто чуть-чуть подтянуться. А потом помочь нам с шефом подтянуть остальных. Или уволить кого-то, в крайнем случае.

– Я подумаю, – сказал Джон и после ухода Джулии набрал Анну: – Baby-cat, ты как там?

– Хорошо, так рада тебя слышать. А что у тебя голос такой злой?

– Да задергали меня эти идиоты. Работать не дают. Скажи мне, что ты сейчас делаешь?

– С тобой говорю. И смотрю в окошко. Хочешь, я тебе расскажу, что я вижу, а ты послушаешь, успокоишься, и всё встанет на свои места. Ты же самый умный, успокойся только и сразу найдешь решение. Будешь слушать, что я вижу на улице?

– Нет, не буду. Я уже успокоился. Послушал тебя и успокоился. Я пойду к шефу. Если он меня примет, конечно. Всё, пока.

Джон пришел к шефу и стал доказывать, что Джулия просто может разрушить компанию. Если они начнут подкручивать цены, клиенты уйдут. А если уйдут, то не вернутся, потому что они не картошку покупают где дешевле, а технологию. И перестраивать ее они поквартально не будут, что бы там Джулия ни насчитывала…

– Да успокойся ты, ради бога. Не о тебе речь. Она на тебе просто проверяет свои идеи. Я ей сказал, что она во всем может на тебя положиться. Ты, конечно, должен сбавить тон, характер у тебя трудный. А продажи в Азии – просто из рук вон, это же правда. Там вице-президент вообще считать не умеет, и его дурят все подряд – китайцы, малайцы, там народу палец в рот не клади. А в Америке вообще в цифрах разобраться нельзя, там просто хаос. Вот пускай Джулия и разберется, что там у них происходит. А ты ей, пожалуйста, помоги. Я рассчитываю на твои мозги.

«С ума все посходили, – думал Джон, помешивая Bloody Mary в лаунж-зоне аэропорта. – В каких цифрах он хочет разобраться? Он каждой цифрой из нас всю душу выматывал все четыре года подряд. Что, теперь выясняется – это всё неправильные цифры были? Да, по Азии ВП слабый, его, конечно, надо давно было менять. Ну, поменяй, да еще добавь пару ребят, которые нового подопрут. Или нам теперь все продажи будут не люди делать, а матричная модель?» Джон опять набрал телефон Анны и возбужденно пересказал ей весь этот сумасшедший день.

– Медвежонок, ты сейчас не горячись. Ты подумай лучше, что твой шеф был искренен. Да, он не великий мыслитель, но интуитивно знает, что ты – главный актив компании, и, как умеет, выражает тебе это. Ты же сам знаешь себе цену. Ты все делаешь правильно, только не трать на это столько нервов, пожалуйста. Меня только одно по большому счету тут беспокоит, можно я скажу?

– Выкладывай.

– Вот, насчет Джулии. Ты не думай, что она просто параноик, а у генерального временное помутнение мозгов. Это отчетливая интрига, и твой шеф по каким-то причинам включился в нее. Он, может, и выключится позже, а может, интрига разовьется и выйдет из-под его контроля. Ты подумай об этом, ладно? Я не знаю, что можно сделать, но я это уже у себя проходила. Я тоже подумаю еще, и мы поговорим, когда ты прилетишь, если захочешь, согласен?

– Я буду по тебе скучать. А ты в свой день рождения будешь в Москве. И мы его не отпразднуем вместе.

– А я вернусь во вторник, и мы отпразднуем, когда у тебя будет время.

– А я во вторник сразу к тебе, как только ты прилетишь.

– Не забудь розовое шампанское на этот раз.

– Могла бы и не напоминать.

Его отпустило после этого разговора. С Одри он никогда бы не смог так поговорить. Домой он вернулся совершенно изможденный и отходил весь уик-энд. Просто сказал жене, что на работе одни проблемы и ему надо прийти в себя. Она ответила, что у него одного проблемы и проблемы всегда, и поехала с Лизой и Саймоном в гости, что было практически объявлением войны.

Вернулась поздно, видимо слегка одумавшись, и стала его тормошить в постели. От нее приятно пахло духами и свежестью. Но Джон так устал, что на Одри у него энергии уже не нашлось. Он отодвинулся и натянул одеяло на голову. Все же услышал, что она всхлипывает. Но сил и желания разбираться еще и с этим не было. Одри повсхлипывала и заснула, а Джон лежал без сна всю ночь, думая о том, в какой хаос он превратил свою жизнь.

Глава 17

Утром Анна проснулась в Москве в своей просторной спальне с огромными французскими окнами. Телефон тренькнул: «Baby-cat, пусть я буду первым, кто скажет “С днем рождения!”, прежде чем мир осыплет тебя цветами и подарками». Через пять минут позвонил муж:

– Надеюсь, я первый, кто тебя сегодня поздравляет. Я хочу сказать, что очень тебя люблю, и что мой подарок ты найдешь в Лондоне по возвращении.

Действительно, цветов и подарков было много, об их прибытии докладывали секретари в ее московском офисе, телефон тренькал поздравлениями не переставая, и она читала их в машине, по дороге с одной встречи на другую. Вместо ланча заскочила в «Дессанж» сделать новую стрижку.

Вечером был официальный ужин в штаб-квартире одной крупной корпорации, в маленьком зале на последнем этаже с видом на Кремль и храм Христа Спасителя. Ужин не имел никакого отношения к ее дню рождения, корпорация принимала президента их международного банка и Анну как часть его эскорта. Говорили о политике и бизнесе, о России. Анна сидела по левую руку от владельца компании и, как всегда, восхищалась им. Она вообще восхищалась этими ребятами, своими ровесниками или чуть старше, которые построили свои империи за десять – пятнадцать лет.

Их многие ненавидят, но эти люди работают по восемнадцать часов в сутки и у них выдающиеся мозги. Да, они летают на личных самолетах и отдыхают в Куршавеле. Если бы они летали эконом-классом, а отдыхали бы в Анапе, то уже умерли бы от нагрузок, сопряженных с миссией, которую выбрали. Их предприятия несут в регионы занятость, там работают сотни тысяч людей, которые и составляют какой-никакой чахлый средний класс, их выбирают в партнеры иностранцы, и благодаря этому Россия хоть во что-то интегрируется. Они не ангелы, беспощадны в конкуренции, злоупотребляют лоббированием, заносят в правительство, а что, где-то в мире по-иному? При их богатстве уже давно каждый из них мог бы купить по острову и жить там беспечно. А они вкалывают в стране, где по улицам-то проехать невозможно, и без отдыха приумножают ВВП. Еще поднажмут и практически удвоят. ВВП что, тоже кому-то не нравится?

Рядом с ней сидел скучный испанец из их банка, который больше помалкивал. Когда перед всеми поставили десерты, а Анна попросила сразу кофе, он сказал:

– Зря не ешь десерт, это потрясающее суфле.

– Я никогда не ем десерты.

– Так до лета еще далеко, куча времени, чтоб сбросить пару лишних килограммов.

Ей так хотелось поозорничать, а испанец был такой зануда и так подставился, что она просто не смогла удержаться:

– А у тебя что, секс только летом?

Хотя она сказала это совсем тихо, хозяин ужина все же услышал, видимо. Он уткнулся в салфетку, как будто вытирая пот, и сотрясался в беззвучном хохоте. Занятная женщина…

Она вернулась домой поздно, и тут же позвонил Джон. Он требовал полный отчет за день, а выслушав, сказал, что она не имеет права жаловаться, будто мир ее все время имеет. Она не могла не признать, что он прав.

Цветы были и на следующий день, она садилась в самолет, захватив два самых красивых букета. Джон уже караулил ее на крыльце дома и, поднявшись в квартиру, открыл шампанское. Из еды он мог предложить только суши, которые захватил в Selfridges, но это было совсем не важно. Всю ночь они опять таяли друг в друге, чувствуя, прежде всего, нежность. О ней Анна боялась говорить, а он шептал: «Мы опять вместе, мы опять одно целое…» А потом, откинувшись на подушки в изнеможении, он продолжал гладить ее и повторял: «Слишком много секса, не остается времени на то, чтобы просто лежать с тобой рядом, гладить тебя всю-всю, смотреть на тебя и учиться понимать, что там варится в этой головке».

Утром они принимали ванну вместе, он тер ее скрабом, намазывал маслами, а потом долго и медленно любил, не прикрывая глаз, а рассматривая эту принадлежащую ему чудесную игрушку. Джон умел устраивать праздники – он взял отгул на работе, они провалялись в постели полдня, лениво, как нормальные пары в свой выходной, слушали музыку, меняя диски, болтали. Под вечер он повез ее на ужин в честь дня рождения в Ковент-Гарден.

А на следующее утро праздник кончился, и он убежал на работу, чтобы оттуда поехать в Хитроу к самолету на Эдинбург. Предупредил, что на следующей неделе его не будет в Лондоне – опять Гамбург и Мадрид и дистанционная ругань с Джулией, а потом он вернется в Эдинбург в четверг, чтобы немного передохнуть, потому что в воскресенье ему надо лететь в Вашингтон на целую неделю, чтобы подвинтить продажи в Америке. Так что они увидятся через две с половиной недели, не раньше.

Анна подумала, каким невероятным счастьем было бы полететь в Вашингтон вместе, да и в Гамбург, наверное, тоже. Но ведь Джон предупредил ее, что, если ей не хватает именно этого, надо искать другого партнера. А она уже сделала свой выбор, теперь-то что жаловаться?

Глава 18

Джон утомился непрерывно устраивать людям праздники, поэтому по возвращении в Эдинбург сразу сказал Одри, что на работе становится всё сложней и он просит только одного – оставить его в полном покое на весь уик-энд, без Лизы, Саймона, трагедий Джуди и по возможности без всхлипов по ночам.

Одри уже приготовилась к отпору, но у него был заготовлен отходной маневр:

– Одри, пожалуйста, не расстраивайся. Я знаю, что уже месяц веду себя по-свински. Давай так – я всё поправлю ровно через неделю. Я прилечу из Мадрида в четверг, и до отлета в Вашингтон в воскресенье вечером мы вместе будем делать только то, что ты хочешь.

На том и порешили.

Пока он летал по Европе, Одри размышляла. Неужели она что-то проглядела? Надо менять тактику. Наверное, она слишком подтягивала вожжи в последнее время, и конь начал взбрыкивать. Надо отпустить поводья и понаблюдать, что будет.

Она приехала в аэропорт встречать его из Мадрида в четверг утром, говоря себе, что надо быть с ним поласковей. Джон тоже помнил о своем обещании, а он был человеком слова, и всю дорогу настраивался быть к ней как можно более внимательным в эти четыре дня. Он искренне обрадовался тому, как хорошо она выглядит в сером кашемировом пальто и черных сапогах без каблуков, с чистыми уложенными волосами, улыбающаяся.

Они вместе разобрали его чемодан, посидели над почтой, после ланча он вздремнул, послонялся по дому, и настало время собираться в ресторан, а оттуда опять в джаз-клуб, где в этот вечер выступал какой-то знаменитый немецкий пианист. Одри выбрала очень гламурный ресторан на вершине горы с видом на реку и крепость и была настроена на самую парадную форму одежды.

Джон исступленно искал вторую запонку, когда Одри вошла, чтобы его чуть поторопить. На ней был розовый костюм St. John, и это выглядело так, как будто она не в джаз-клуб собралась, а на ланч с королевской семьей в саду. Чулки были слишком светлыми. Розовый костюм с белесыми чулками создавал странное впечатление.

– По-моему, слишком официально для джаз-клуба.

– Это последняя модель. На концерте будет весь город, и все будут разодеты. Мне кажется, розовый – вполне уместно.

– Может, попробуешь другие туфли? Что-то не так. Черт, и запонка куда-то подевалась.

– У меня одни темно-синие туфли, не надену же я черные с розовым костюмом.

– Тогда, может, дело в чулках?

– А что ты меня все время критикуешь? Я всю неделю ждала тебя и обещанного праздника, и вот, пожалуйста, тебе не нравится, как я выгляжу.

– Ну прости, я хотел как лучше. Вот она запонка… А где мой стакан? Только что стоял здесь!

– Я думала, ты больше не хочешь, и выпила твой джин-тоник.

– Детка, а три аперитива не многовато для разминки?

– Опять критика? Я же не спрашиваю, сколько ты в Гамбурге, Мадриде выпил вина, виски и этого, как его, шнапса? Ты посмотри на себя: работаешь как вол, из самолета не вылезаешь и пьешь при этом. У тебя лицо отечное.

– Ладно, ладно, не будем ругаться, пошли.

Джон обнял ее за плечи и поцеловал в прическу. Это родной запах, родная Одри, все это его семья, его жизнь. Ну чего он, действительно, завелся из-за чулок не того оттенка?

Они поехали на его «порше», и Джон начал рассказывать, как облил вином своего шефа. Одри пустилась в вечную историю про Джуди. Та нашла в портмоне Пола счет за женское белье и взвилась.

– А не надо шмонать чужие портмоне, если не ищешь там неприятностей на свою голову, – попытался отшутиться Джон, но Одри была настроена рассказать историю до конца.

Так вот, Джуди взвилась и опять стала требовать от Пола развода. Пол сказал, что надо порепетировать, как это будет выглядеть на практике, и ушел. И не явился ночевать. Джуди позвонила Одри в два часа ночи и потребовала, чтобы та приехала. При этом рыдала не переставая. Одри вылезла из постели и поехала к ней. Джуди сидела на кухне пьяная и рыдала. По дому валялись разбитые чашки, сломанные вешалки и разорванные рубашки Пола, но было видно, что пьяная Джуди рвала рубашки с разбором, выбирая те, что похуже. А чашки била только некомплектные. Уж Одри-то наизусть знает фарфор в этом доме. Джуди подливала себе виски и никак не могла подняться со стула, хоть и порывалась, чтобы пойти в детскую, разбудить Конни и Джима и объявить им, что их отец – подонок. Одри ее еле уложила, и самой ей пришлось там переночевать, если это так можно назвать, потому что угомонить Джуди удалось только ближе к пяти. Одри звонила Джону посоветоваться, но у того был отключен телефон. Как всегда, опять все легло на нее. Одри считала, что теперь Джуди, при всей своей ненормальности, права, требуя развода.

Джон назвал ее тинэйджерской максималисткой и привел аргумент, что Джуди-то, не проработавшая ни одного дня в жизни, просто не выживет одна, а уж рассчитывать на ее здравый смысл при разводе вообще утопия, и она будет делить с помощью адвокатов все нажитое до тех пор, пока нажитое и счета за адвокатов не сравняются.

– Ты не понимаешь, Джон. Она отдала Полу всю жизнь, всю себя. Она растила его детей. А он все разрушил.

– Я обещаю тебе поговорить с ним. Я его отчасти понимаю – любить Джуди трудно, и я вряд ли уговорю его чувствовать иначе. Но он обязан как-то управлять процессом и не травмировать семью своими похождениями.

– Она не примет такого компромисса. Я бы не приняла точно. Мы все по пятнадцать лет прожили друг с другом, и вдруг такое предательство.

Хорошо, что они как раз доехали до джаз-клуба и можно было прекратить этот разговор. А то уже соли на раны насыпано столько, что настроение вконец испортилось. Кого он собрался учить держать всё под контролем, если сам балансирует на грани этого контроля уже из последних сил? Милая, родная Одри. Он никогда не посмеет ее предать, как Пол. Она никогда не должна ничего подозревать, мучиться и дойти до такого маразма, как проверка его портмоне. От хорошей жизни такого не сделаешь.

Первую половину пятницы он провел в фитнес-центре, и вечером они поехали к местным знаменитостям – Майклу и Лоре, которые жили в самом роскошном, с традициями, доме Эдинбурга. Майкл был действительно незаурядным нейрохирургом и еще руководил клиникой, где работала Одри, а Лора – главной светской дамой города, сидящей в советах директоров фондов и благотворительных организаций.

Дом был залит светом, и к нему подъезжали машины. Батлер принял у Джона и Одри пальто, и они поднялись по лестнице в огромную гостиную, где официанты на серебряных подносах разносили канапе с креветками и трюфельным муссом. Большинство гостей были знакомы Джону и Одри, и, конечно, тут присутствовали и Лиза с Саймоном. Пока все ходили по кругу с бокалами вина, из разных углов доносились обрывки истории бедной Джуди, и Джона тошнило от этого по целому ряду причин.

За столом Джон был усажен между Лорой и членом шотландского парламента, Одри сидела наискосок между Майклом и мэром Эдинбурга. Одри выглядела совершенно счастливой: жизнь наконец вернулась в нормальную колею, они в правильном обществе, им весело, и она опять гордится своим мужем.

Лора рассказывала, что Майклу предложили профессуру в Оксфорде, тот пытается договориться о половине ставки, чтобы не бросать клинику, но она против:

– Я не хочу, чтобы он так же разрывался на части, как ты, Джон. Уж ехать, так ехать. Может практиковать и в Лондоне. Я тоже не готова сидеть здесь одна, как Одри. Мы так восхищаемся Одри. Она необыкновенная жена, столько сделала для твоей карьеры. Правда? Я так и не понимаю, почему ты не заберешь ее в Лондон. Уверена, что она найдет там работу. И нам будет веселее. Мы вас так редко здесь видим, потому что ты всё время где-то летаешь. А в Лондоне мы сможем дружить по-настоящему.

Лора была приятной дамой, хорошо выглядящей для своих пятидесяти с длинным хвостиком, но Джон подозревал, что над ее лицом уже не раз трудились хирурги. Она все уговаривала Джона обязательно поехать всем вместе в Австрию в марте кататься на лыжах.

– Ну, я не знаю, как Майкл всё это будет устраивать, но Одри сказала, что она мечтает поехать кататься вместе. В конце марта в Тироле славно – не холодно и в ресторанах уже можно сидеть на террасах. А Майкл должен как-то быстрее определяться. Я против жизни на два города. Конечно, пусть сам решает, как лучше, но неужели эта клиника единственная, и он в Лондоне себе не найдет не менее интересной практики?

Джон подумал, что перед Майклом стоят неразрешимые задачи. Лора не успокоится, пока не сядет в советы директоров благотворительных фондов Лондона. Желательно рядом с членами королевской семьи. Диана, жаль, умерла, но есть и другие, сойдут. И как она завербовала Одри, подумать только! Та ненавидит кататься, ей всегда холодно, да и вообще не любит спорт, а тут ради этого светского скелета готова на всё.

После обеда Джон подошел к Майклу. Тот потряс своей благородной седой шевелюрой:

– Да, всё не просто. От Оксфорда отказываться нельзя: еще два-три года, и я уже не смогу оперировать. Руки будут не те. Но клинику на кого оставить? Я ведь ее своими руками создавал все десять лет. А врачи как дети. Ссоры, интриги. Ты знаешь, как трудно руководить клиникой, если ты набрал туда талантливых врачей? Они же все творцы, понимаешь. Меня-то они слушают, потому что я лепил их и всё это десять лет, и мой авторитет незыблем. А никто из моих замов для них не станет начальником. Вся клиника пойдет вразнос.

– Ты не поверишь, но я понимаю тебя, как никто. У нас в компании похожая ситуация. Мы, правда, людей не режем, поэтому, конечно, попроще. Но очень похоже. Действительно, все упирается в то, кого ты вместо себя назначишь.

Одри подошла к нему, сияя от счастья.

– Представляешь, мэр был так со мной любезен! Он пригласил нас завтра на церемонию открытия музея после ремонта. А потом будет прием.

– Одри, ну какой прием? Суббота, какой-то музей, ну зачем нам всё это?

– Нет, ты послушай. Там будет много интересных людей. Но главное – там будет заместитель Майкла, а я уже слышала, что, скорее всего, Майкл оставит его вместо себя. Помнишь, такой маленький, лысый, ты никогда его не любил? И был прав, он полное ничтожество. А это значит, что ты должен подружиться с ним, потому что это мне очень поможет.

– А как я могу помочь? И для этого именно завтра, накануне моего отъезда в Америку, я должен идти на открытие музея? Про что музей-то, мы хоть знаем?

– А что у нас было на ремонте последнее время? По-моему, музей ремесленного мастерства, но не уверена. Не важно. Этот зам такой зануда, что всё время один. Ты должен его как-то приласкать. Ну, приглашать его на гольф время от времени, на теннис. Куда-нибудь еще… Он будет очень польщен, уверяю тебя. Ты же кого хочешь очаруешь. Ну и мне, конечно, придется включить его в список гостей, но по минимуму. Я его не выношу.

Джону хотелось смеяться и плакать. Ну просто как ребенок! Просит, чтобы папа пошел в школу и помирился за него с учителями. Если это чучело и правда станет ее начальником, ей самой надо строить с ним отношения. А гольф здесь ни при чем. Это святое. Джон и так дома проводит считаные дни. Его уже и гольфа хотят лишить. Их святой компании мужиков, играющих вместе уже больше десяти лет, которым так здорово вместе, им всем таскать это чучело по гольфовым полям!

В субботу утром Джон наблюдал, как Одри одевается – укутывается для приема. Ее гонят туда лишь смутные нереализованные амбиции. Лора – светская дама местного масштаба, и Одри за ней тянется, вот с мэром настроилась подружиться, может, при открытии следующего чего-то и у нее будет собственная роль. А поставленная ему задача подружиться с чучелом? Ведь она классный терапевт, работает себе и работает, у нее есть доверие постоянных пациентов. А тут какое-то смутное желание при новом начальнике играть тоже какую-то роль. Интриги в клинике плести, что ли? Какая всё это суета.

Прием был ужасен. Несколько десятков человек слушали скучные речи с полчаса на пронизывающем ветру, под моросящим дождем, который то и дело норовил перейти то ли в снег, то ли в град. Запущенные в помещение присутствующие пытались вернуть себе чувство собственного достоинства с помощью дешевого шампанского с крекерами, сырами из супермаркета и водянистого фруктового салата.

Джон разговаривал с главным архитектором города о перспективах строительства, и это представляло еще какой-то интерес. Однако надо было выполнять то, за чем он пришел, и Джон двинулся к будущему шефу клиники. Тот и его жена стояли особняком и даже не пытались влиться в общий праздник.

Жена была тощая, выше мужа на полголовы, в офисной прямой черной юбке, лиловой блузке с кружевами и с перманентом на голове. Ее прямой нос торчал на лице как сучок и покраснел от холода. Кажется, супруги даже друг с другом не разговаривали. Чучело звали Кевин, и действительно, он расплылся, когда Джон обратился к нему, и тут же пустился рассказывать об отношениях клиники с городскими властями. Всё пытался объяснить, как неэффективно и несправедливо устроены расчеты с муниципалитетом, когда клиника занимается социальными пациентами. Он был точен в деталях, подробно рассказывал о структуре затрат, о стоимости всех видов диагностики и первой помощи и о том, как городские субсидии должны были бы распределяться по разуму. Это было скучно, но Джон всё яснее видел, что в своем роде Кевин – идеальный преемник Майкла. Сторожевой пес без собственной доктрины, последовательно и детально реализующий план творца. С полным отсутствием харизмы и вообще любых признаков лидерства. Тем самым создающий врачам больший, чем Майкл, комфорт, поскольку не способен вторгаться в творческую часть процесса (что его бедная Одри не понимает). Это сценарий посильнее, чем Джулия в его, Джона, компании. Но вслух сказал совсем другое:

– Недавно смотрел голливудскую версию «Кармен». Великолепно. Не тронули музыку оригинала, но инсценировали современно и аранжировали – очень дозированно – классическую музыку в рок-н-ролл. При этом сохранили страсть как основу драмы и интриги. Если вы еще не видели, рекомендую.

– Не видел и не уговаривайте. Мне и опера-то просто претит, я пошел один раз ее послушать – ничего, кроме отвращения. Так извратить Мериме, а! Сделать из него дешевое шоу. Ни Бизе, ни тот, кто писал это пасквильное либретто, не способны были понять оригинал.

– Хм, да… Понятно. Интересно, как вы это видите. Честно говоря, я как-то не соотносил оперу с текстом Мериме. По-моему, опера все-таки как-то, ну… самостоятельное явление, нет?

– А зря не соотносили. Эта зараза – брать великое и превращать его в дешевое развлечение – могла родиться только у французов в прошлом веке. Совершенное извращение истинного.

– Тогда вы наверняка не одобряете «Гладиатора». Это, конечно, не шедевр, но уже то, что фильм держит в напряжении три часа, само по себе достоинство.

– Отвратительно. Они даже имена императоров не в состоянии правильно воспроизвести. Всё, что было после Цезаря, смешали в кучу и опять сделали из истории шоу.

– А спорт вы любите?

– Очень. Плаваю в бассейне каждое утро. Полезно для сердечно-сосудистой системы. Сейчас все на лыжах катаются, но это же дань моде. Разве это спорт? Встал себе и катись вниз. Какие тут нагрузки, полезные для организма? Не то что плавание… Или вот мы с женой по горам ходим. Очень полезно. И воздух, и тренировка мышц. Еще рыбу люблю ловить, но вряд ли это назовешь спортом. Но тоже, как посмотреть. Очень хорошо для нервной системы.

– А я думал, может, вы с нами как-нибудь в гольф поиграете. У нас очень хорошая компания.

– Гольф – пустая трата времени.

– Правда? Возможно. Много разговоров и мало действия, так ведь? Но я все-таки надеюсь, что вы к нам присоединитесь. Вам понравится, уверяю.

– Я подумаю.

«Полный козел. Расскажу Одри. Развлекать я его не собираюсь, он мне всех мужиков-гольфистов распугает. Но я знаю, как помочь Одри». Джон с трудом дотерпел до дома, он должен был срочно поесть после этого приема и рассказать Одри про Кевина.

– Джон, у меня нет сил. Этот прием меня вымотал. Мэр оказался настолько скучным, всё рассказывал, как он на балконе помидоры выращивает.

– Одри, хорошо, что я поговорил с Кевином. Ты права, тебе будет с ним непросто вначале, но это решаемый вопрос.

– Я всё видела. Ты просто прелесть. Спасибо тебе. Я слышала, что ты приглашал его на гольф. Я видела, как он был польщен…

– Да не так всё было и не в этом дело. Никакого гольфа ему не будет, но тебе просто надо…

– Что? Мне надо? Я о чем тебя просила? Взять его на себя. Я ничего с ним не собираюсь выстраивать. У меня и так забот по горло. «Никакого гольфа ему не будет!» Интересно… Ты просто с ним болтал, валял дурака весь прием, а мои проблемы мне так и решать самой? Он меня ненавидит…

– Он не способен ненавидеть. Ты добьешься всего, если просто…

– Я даже не хочу продолжать этот разговор. Я просила тебя о незначительной вещи: взять на себя развлечение этого чучела, чтобы он оставил меня в покое.

– Одри, я потратил день, развлекая это чучело. Мне, что, больше нечем заняться? Я сделал это для тебя, и я тебе принес все решения на блюдечке. Но ты не хочешь даже слушать. Всё решается в клинике, а не на поле для гольфа, и гораздо проще, чем тебе казалось.

– Я в кои веки попросила тебя мне помочь. Конечно, что мои проблемы по сравнению с твоими? У нас, в Эдинбурге, всё просто, все дураки, у тебя там, в Лондоне, всё по-другому. Но ты забываешь, что мы имеем дело с людьми, с их здоровьем и жизнями, а ты занимаешься химерой, каким-то софтом.

Да что же это происходит день за днем, день за днем! Дурной сон. Что на работе, что дома. Одри непрошибаема. Он весь день решал ее проблемы, разговаривал с придурком, продрог, проголодался, хочет ей всё разложить по полочкам, а она даже слушать не хочет. Сумасшедшая баба просто. И еще завтра всё это терпеть?

Джон пошел собирать файлы, которые ему нужны будут в Штатах, и вдруг внезапно, сам не ожидая этого от себя, быстро зашел на сайт British Airways, а потом вытащил свой «самсонайт» и стал кидать туда рубашки. Одри принимала ванну и, выйдя, увидела его за работой.

– У тебя завтра будет уйма времени сложиться. Ты бы лучше сейчас принял душ и переоделся. Я на приеме договорилась, что мы заедем на короткий тихий ужин…

– Ни в какие гости я больше не пойду. С меня хватит на какое-то время. А вот в офис на несколько часов завтра до отлета мне заехать надо обязательно. Поэтому я вылечу в Лондон первым самолетом.

Глава 19

– Baby-cat, ты спишь?

– Который час? Боже, только полседьмого. Что стряслось?

– Ничего, абсолютно. Просто хотел спросить, а не позавтракать ли нам вместе.

– Ты в Лондоне?

– Нет, но буду через час. Подумал, может, мы позавтракаем в районе Найтсбриджа и пойдем гулять в парк? Как ты смотришь на такой план? А самолет в Вашингтон у меня только вечером.

– Я очень хорошо на это смотрю. Какой сюрприз!

– Я тебе сказал, что в один прекрасный день очень тебя удивлю. Это только начало. Я позвоню, как сяду в Лондоне, а ты пока думай, куда пойдем.

«Ух ты! Человек действительно старается. Встал для меня в пять, а ему всю ночь еще лететь». Она вскочила и стала принимать ванну. Теперь и ей надо постараться: маска, увлажнение, косметики чуть-чуть, утро ведь. Не успела она прибрать квартиру, как раздался звонок.

– Мне всё равно надо тут оставить свой багаж, так что планы изменились, и я купил всё к завтраку. Кстати, тебе не говорили, что и в джинсах ты сенсационна?

Они пили кофе, крошили круассаны, Джон даже принес мармелад и фрукты. И почти не разговаривали, просто смотрели друг на друга, счастливо улыбаясь. Когда Анна убирала со стола, Джон обнял ее, покрывая поцелуями все лицо.

– Я так хочу тебя. Но я обещал тебе Парк. Солнце такое! А в Эдинбурге слякоть, холод страшный. Тебе что подать, дубленку?

Они долго гуляли по Парку, шурша листьями, стояли у Серпентайна, где лебедей уже не было. День выдался ясный, хрустящий, почти морозный, не вся листва еще облетела. От воды тянуло холодом, они вдыхали ее свежесть и радовались морозному утреннему ветру. Джон все говорил и говорил о своей работе и больше ни о чем. Присели поесть пиццы, потом опять гуляли. Вернулись к Анне забрать «самсонайт», она вызвалась проводить Джона до станции, и они пошли опять, теперь уже через Ланкастер, Кливленд-сквер, к Паддингтону.

– Ты продолжаешь смотреть квартиры? Ты говорила, что тебе нравится этот район?

– Уже нет, слишком близко к вокзалу.

– А зачем тебе вообще квартира? Нынешняя, на Бэйсуотер, тебе же практически ничего не стоит. Ты ведь у приятеля из Москвы ее снимаешь? Может, не надо переезжать?

– Надо, есть тому причины. Но мы об этом поговорим, когда ты приедешь.

Они дошли до газетного киоска, Джон остановился купить газеты, чтобы читать в поезде.

– Я, пожалуй, дальше не пойду, – решила Анна.

– Тогда давай здесь попрощаемся. – Джон привлек ее к себе и поцеловал несколько раз.

– Спасибо тебе, медвежонок, за этот подарок.

– Это тебе спасибо за то, что даришь мне такие простые радости.

Анна повернулась и пошла назад. Она знала, что Джон смотрит ей вслед, и делала усилие над собой, чтобы не обернуться. Она шла через Парк, все было точно так же, только Джон уже ехал в поезде. Впрочем, она чувствовала его рядом. Через час ее телефон тренькнул: «Эти кресла сделаны для очень маленьких медвежат, а не для больших». Она же знала, что он рядом.

Сюрприз, который она приготовила для Джона, в том и состоял, что она уже нашла втайне от него новую квартиру. Уютную, в респектабельном доме стиля арт-деко, на тихой улочке Мейфэйра, а не посреди Бэйсуотер, с окнами во внутренний двор, усаженный цветами. Пока Джон будет в Вашингтоне, она организует переезд. Она устала жить у приятеля на зыбкой временной основе. Анна была благодарна ему за то, что ей не пришлось искать постоянную квартиру в спешке, но, как говорится, пора и честь знать.

Всю неделю они разговаривали часами и чаще всего по ночам. Джон мог позвонить и в четыре утра, не извиняясь, говоря, что он не может спать, не услышав голос Анны. Анна же так и так не спала: она все больше влюблялась, что и говорить. В ответ на вопросы Джона, что она поделывает, как проводит время без него, она отвечала:

– Разбираю завалы.

В субботу с помощью Дениса, своего заместителя, и пары знакомых она переехала, а в воскресенье ей предстояла работа: в Лондон прибыл российский олигарх такого калибра, что мог попросить встречу с президентом ее банка в воскресенье просто потому, что так ему удобно. Он попросил и Анну присоединиться, чтобы она помогла им обрести общий язык, быстрее найти понимание. Анна работала с этим человеком в Москве, уважала и даже любила его, хотя истеблишмент его считал крайне противоречивой фигурой. Но, обладая явной харизмой, он оставался настолько обаятельным, что Анна – как, впрочем, и все его подчиненные – была от него без ума.

«Успех и драйв начинаются с одежды», – размышляла она, стоя утром перед шкафом. Воскресенье – значит, офисный костюм отпадает. Нужно smart casual, но очень smart, не джинсы со свитером. Джинсы с блейзером? Стереотип. Платье? Она не на ланч идет. Остановилась на темно-вишневых бархатных джинсах, ослепительно белой, мужского кроя рубашке и длинном кашемировом кардигане Loro Piana цвета овсянки. То, что надо, – чистые линии, шик, но никто не скажет, что разоделась.

Переговоры в отеле «Лэйнсборо» прошли напряженно, но в целом успешно. Анна держалась очень тихо, подала не более двух-трех реплик, но к месту, и само ее присутствие ставило разговор на более реальную основу, она как будто подтверждала, что каждая из сторон будет выполнять договоренности. Олигарх предложил отвезти ее домой. Он попросил своего коллегу пересесть на переднее сиденье и распахнул перед Анной парадную дверцу слева, а сам обошел лимузин и сел на гостевое место. Они ехали поначалу молча, в интиме полутемной машины с тонированными стеклами, смотрели друг другу в глаза и улыбались. Им не надо было говорить. Она ему помогла, и он был признателен. Он умел ценить помощь и знал, что вел переговоры на незнакомой территории, и хорошо, что она подстраховала.

– Слушай, спасибо, что приехала. Воскресенье все-таки.

– Нормально. Ты же тоже работаешь. Всегда можешь на меня рассчитывать.

– Что я могу для тебя сделать?

– В данный момент ничего. Просто хочу знать, что, если у меня когда-нибудь будут проблемы, смогу рассчитывать на тебя.

– Договорились. Я тут многого еще не понимаю. Я приеду снова недельки через две. Мои найдут тебя, подъедешь ко мне на кофе помозговать.

– Для меня честь, что тебе нужен мой совет.

– Не преуменьшай свое значение. Я вообще всегда считал это ошибкой, что они отправили тебя в Лондон. Ты относишься к числу немногих людей, которые всегда всё доводят до конца, решают вопросы. А тут больше болтовни. Захочешь вернуться, дай знать. Возьму к себе.

– Для меня это много значит, спасибо.

Это действительно значило многое. Конкретная помощь на переговорах – это ерунда. Совсем иное, когда интересуются твоим мнением, готовы выслушать совет – это уже отношения.

Глава 20

Неделя в Вашингтоне, конечно, не уик-энд с родителями в Ньюкасле, но Джон ощущал и озноб, и повышенную температуру. С трудом высидев выходные с Одри, он в ту же минуту, как вышел в понедельник утром из-под домашнего ареста, набрал номер Анны.

– Еду в аэропорт. Заскочу в офис ненадолго и буду у тебя не позднее пяти.

– А можно мы встретимся в таком, помнишь, смешном пабе в Шепердз Маркет, на углу?

– Если хочешь… Просто оттуда достаточно далеко до тебя, а сумки мне надо где-то бросить.

Без четверти пять Анна вышла из новой квартиры, перебежала через дорогу и зашла в паб. Там было накурено, пахло пивом, толпились мужчины. Обычный затрапезный паб. Но ей нравилось в таком месте ждать Джона. Телефон тренькал поминутно: «Вышел из офиса», «Вышел из метро»… Он влетел в паб, пробился к столу, взял ее лицо руками через стол и целовал, целовал, целовал. Соседи по столу смотрели, не отводя глаз.

– Baby-cat, я так счастлив, так скучал по тебе! – Он взял виски и, протиснувшись опять через толпу, упал на лавку. – Чего тебя занесло сюда? Совсем не твое место. Давай выпьем и уйдем? В Вашингтоне такие цены, должен сказать. В последнюю ночь мы впятером пошли в бар и оставили восемьсот долларов.

– Я примерно представляю, сколько вы можете выпить, поэтому, может, и недорого, а?

Выйдя из паба, Джон потянул ее за руку в переулок, который вел в сторону Бэйсуотер.

– Нет, сюда. – Она потянула его в другую сторону.

– Здесь короче.

– А я хочу сюда.

– Всё, как ты хочешь, baby-cat.

Перейдя через дорогу, Анна потянула его за руку в арку ее дома.

– Что, зачем нам туда? Иди к черту, не говори мне только, что ты сюда переехала. Как, когда? Теперь понимаю, что значит «разбираю завалы». А почему мне не сказала?

– Готовила тебе сюрприз.

– А я здесь при чем?

– А кто жаловался, что спать не может с окнами на Бэйсуотер? А тут внутренний двор, тишина, цветы.

– Не говори только, что ты из-за этого переехала.

– Не из-за этого, но это тоже фактор. Мне некомфортно было смотреть на твое невыспавшееся лицо каждое утро. Знаешь, честно говоря, это противное зрелище.

– Ты знаешь сама-то, какое ты чудо?

– Главное, чтобы ты это знал.

– А куда тебя повести ужинать?

– А это второй сюрприз. Новоселье надо праздновать дома. Я приготовила обед.

Джон даже не подозревал, сколько чудес будет в этот вечер. В новой квартире Анна разобрала все свои коробки, и сейчас стол был украшен фамильным серебром, льняными салфетками, тонкими бокалами ридельского стекла. «Я и не подозревал, что у тебя столько шикарных вещей». Готовить в новой квартире тоже оказалось сподручнее, поэтому на обед были холодные омары с салатом под Condrieu и филе миньон с паровым шпинатом под Gevrey-Chambertin 2001 года. «Baby-cat, ты перфекционистка во всем, да?» В этот вечер как будто прорвалась плотина, и вода устремилась за границы отведенного ей пространства.

На следующий день Джон пришел опять, и в среду тоже, загрузив ее холодильник ящиком минеральной воды.

– Я твой мул-водовоз, – сказал он со счастливой улыбкой.

Джон практически не ночевал в своем подвале в Холланд-парке, предусмотрительно выдумав для Одри какие-то поездки по софтовым фирмам Англии: в Лондоне он не ночует, а на мобильном звонки двойные, британские, не заграничные.

В один из вечеров Джон с Анной пошли даже в пиццерию – настолько увлекла обоих эта игра в семейную идиллию.

– Я все-таки не понимаю, что за отношения у тебя с мужем? Вы не разведены ведь?

– Нам это не нужно.

– Да, мы это уже обсуждали. А вот в Москве ты жила одна. У тебя был там кто-то?

– Был один человек.

– И долго?

– Три года.

– А муж знал.

– Да, я имела глупость ему рассказать. Не верила еще, что и это пройдет, как проходит всё в жизни.

– И как он это воспринял?

– Достойно. В какой-то момент ему в Вашингтон позвонила жена того человека с криками: «Нам надо что-то делать, разваливаются две семьи, вы должны образумить свою жену, бла-бла-бла…», а он сказал: «Ваши комментарии по поводу моей жены меня не интересуют. Всё, что нам надо обсуждать и решать, мы обсудим без вас. Прошу больше не звонить».

– Он, правда, тебя очень любит.

– Я не уверена, что мы дальше должны обсуждать эту тему.

– В чем дело? Мы просто разговариваем. У тебя совсем другой мир, чем у меня. Мне просто интересно. Это какая-то другая культура. А обо мне твой муж знает?

– Нет.

– А сын?

– Да.

– Ну, по сути, это одно и то же. Сын, я так понимаю, порадовался, что мать счастлива. Значит, он понимает, что отцу от этого никакого убытка.

– Что-то в этом роде.

– У меня совсем другая ситуация. Моя лондонская жизнь от жены полностью засекречена. Если она что-то узнает, это ее разрушит.

– Медвежонок, пока мы обсуждали мою семейную жизнь, я еще терпела. Но твою обсуждать точно не хочу.

– Не будем, не будем. Хотя я не понимаю почему.

«Потому что это будет разрушать то, что сейчас есть у нас», – подумала, но не сказала Анна. После паузы Джон предложил:

– Давай проведем следующую субботу вместе. У нас будет в пятницу рождественский корпоратив. Я постараюсь как-то объяснить в Эдинбурге, что его решили сделать не в пятницу, а в субботу. А гулять у нас умеют. Поэтому я в пятницу буду очень поздно. Понимаю, что это грубо прийти к тебе около полуночи. Но я так хочу. Суббота, утро, мы валяемся, читаем газеты. Завтрак в постель. Сходим на какую-нибудь выставку или что-то в этом роде. Ты не хочешь?

– Конечно, хочу. Будем считать это нашим с тобой Рождеством.

– Какая ты прелесть, что так это воспринимаешь. Я очень хотел и немного боялся тебе это предложить. Я же сказал, что когда ты не рядом, мне тоскливо.

Две недели до «рождественской субботы» Анна летала как на крыльях. Они были пара. Она вспоминала забытое чувство женщины, которая после работы бежит домой, заскакивает в магазин (ну, пусть не в супермаркет за фасолью и курицей, а в Selfridges за артишоками и каре ягненка, но все равно, почти взаправду, разве нет?), готовит и ждет своего мужчину, но без той тревожной боли, с которой она, приготовив обед, сидела на подоконнике, ожидая, что сегодня произойдет, – подъедет долгожданная «ауди» Виктора или раздастся его телефонный звонок с объяснениями, почему он свинтил. Или, измучившись ожиданием, она наберет его номер, наткнется на выключенный телефон и, не поев, будет бороться всю ночь с болью и слезами.

«Рождественская суббота» подошла к концу, а это означало настоящую разлуку, до середины января. Джону надо было отправляться на Рождество к родителям в Ньюкасл, а ей – вечером лететь в Штаты. Их последняя ночь перед Рождеством была чудесна, как всегда, но маленький червячок грусти уже делал свою работу.

Утром, уходя, Джон сказал:

– Я не могу от тебя оторваться. Я сейчас на работу должен заскочить, но, может, ты сможешь подъехать ближе к часу в район Кингс-Кросс вокзала? Давай встретимся у билетной кассы, а потом пойдем в какое-нибудь милое место.

Он ушел, а Анна вдруг почувствовала, что на нее наваливается болезнь. Нет, не эмоциональная – реальный грипп, вирус, наверное. С каждым получасом озноб и тяжесть в теле становились все сильнее, у нее не было сил даже собираться, хотя паковать за нее чемоданы и лыжные причиндалы для Америки попросить некого. Она прилегла, чувствуя, что голова проваливается куда-то под собственной тяжестью, и уж что-что, а выходить на улицу ей точно нельзя. В час она поднялась, натянула кашемировую водолазку и свитер, надела дубленку с капюшоном и шарф, взяла такси и поехала на вокзал.

Район Кингс-Кросс – не подходящее место для больной влюбленной девушки. Невозможно представить себе, что это тот же город, где есть Мейфэйр, Белгравия и Ковент-Гарден. Здесь были другие дома, другие люди, с серыми лицами, со знакомым совковым их выражением, озабоченным и озлобленным. Посреди этой грязной вокзальной толпы она увидела Джона, и ее сердце сжалось от нежности…

Конечно, «милое место» в этом районе существовало только в воображении Джона. Они прошли несколько кварталов, пока Анна, которую уже лихорадило, не предложила сесть в первой же забегаловке, чтобы, по крайней мере, не опоздать на поезд.

– Не могу представить себе, что кормлю тебя в затрапезном пабе.

– Ничего страшного, возьми мне супа горячего и стакан красного вина.

– Ты не заболела?

– Да, как-то нездоровится. Ничего страшного.

Еда была ужасна, как и всё остальное. Джон всё повторял, что нельзя было приводить «принцессу» в этот гадюшник, они шутили, старались не очень-то расстраиваться по поводу прощания, но получалось неважно.

– Я не в состоянии уехать от тебя, – сказал Джон. – Ты проводишь меня до самого вокзала?

Когда они дошли до огромного оранжевого табло с расписанием, он прижал ее к себе и долго молча держал, не отпуская, не целуя.

– Джон, ты читал «Прощай, оружие»?

– Читал.

– Я чувствую себя сейчас как Кэтрин, когда она проводила его на миланский вокзал.

– Но я же не на войну уезжаю. Ты только дождись меня. Не хочу пускаться в сентиментальности, но правда, еще несколько месяцев назад я бы не поверил, что со мной может случиться такое. Мне страшно отпускать тебя даже на месяц. Я буду скучать по тебе.

– Я тоже. Но ведь январь, в сущности, не за горами.

Анна вышла из здания вокзала и отправилась искать такси, стараясь не оглядываться, чтобы не побежать назад еще для одного прощального объятия. Ее сердце разрывалось. Всего три недели назад был Паддингтон. Как ей тогда легко было уходить! Она влюблена, ясное дело. Но неужели становится от него зависимой?

Анна вернулась домой, как робот, уже в горячечном полубреду, кое-как собрала чемоданы, вызвала такси, доехала до Хитроу, села в самолет, разобрала постель в салоне первого класса, выпила чаю с аспирином и провалилась в небытие…

Глава 21

Через семь часов в аэропорту Даллес она почувствовала, как немного отпустило. Дома, как говорится, и стены… Ее связывало с этой страной многое…

Одиннадцатого сентября 2001 года Анна должна была закрывать сделку на сто пятьдесят четыре миллиона с «Чейз Манхэттен бэнк» в их штаб-квартире в Нью-Йорке. Она вырвалась буквально на два дня из Москвы, где осталась мама, которая всё-таки приехала из Америки к дочери, и теперь уже навсегда. Мама умирала от рака.

Рано утром на тридцать втором этаже «Хилтона» Анна трепалась с Женькой по телефону, рассказывая, что видит из окна: Женька, проработавший в «Мерилл Линч» шесть лет, тоже обожал Нью-Йорк. Она услышала где-то приглушенный то ли взрыв, то ли что-то похожее, взглянула в сторону World Trade Centre:

– Евгений, я перезвоню. Одна из twin-towers в дыму. Боже, я не могу в это поверить! Там огонь! Башню, похоже, только что взорвали, и, по-моему, я видела самолет…

– Анька, ты с ума сошла? Звучишь как в дешевом советском фильме.

– Я перезвоню.

Анне пришла в голову мысль, сколько же раз она видела надпись: «В случае пожара не пользуйтесь лифтами». Никто никогда не обращает внимания, как и на лекцию о безопасности в самолете перед каждым взлетом. Сейчас, бегая по номеру, она совала драгоценности и документы в сумку и пыталась сообразить, что к чему. Это явно не несчастный случай. Что-то другое. Сколько у нее времени? Сколько ей надо, чтобы сбежать вниз с тридцать второго этажа? Сколько там окажется народу?

Она рванула к лифту. Кабина пришла сразу, в ней стояли всего два человека, тревожно разговаривая, что слышали вроде то ли взрыв, то ли еще что. Марш-бросок по лобби, и вот Анна уже на улице, среди людей, стоящих кучками. Все смотрели в одну сторону. Одна из башен была действительно в дыму, он валил наискосок, где-то в районе двадцатых этажей, и как-то верилось, что всё еще обойдется, сейчас что-то придумают и как-то всё это погасят. Башня была далеко, и ощущение непосредственной опасности стало покидать Анну. Она смотрела и слушала, что говорят вокруг.

Буквально через пару минут она и все остальные увидели самолет, медленно – с земли всегда кажется, что самолеты летают медленно, – приближавшийся ко второй башне. Он метил на уровень где-то десятого этажа ниже крыши и скользил к башне с нереальной уверенностью и точностью. Точность… Precision… Это слово повторялось и в толпе. Через мгновение самолет достиг второй башни и вошел в нее как кинжал, точно так же слегка повернувшись в ударе. «Чтобы увеличить зону разрушения», – подумала Анна. Самолет уже вынырнул из башни и начал падать. Через пару секунд он взорвался. Вторая башня тоже задымилась.

Анна замерла в оцепенении, но только на секунду. Она вскинула сумку на плечо и побежала. Голова была ясной, как никогда. Она бежала на запад. «Это нападение. Это бомбежка. Прицельная, живая бомбежка. Следующая цель будет либо Stock Exchange, либо Empire State Building. Они хотят разрушить финансовую систему США. Они будут какое-то время бомбить восточную часть. Мне надо бежать на запад. Господи, где сейчас Борис? Она на бегу вытянула телефон из сумки. „Все линии заняты, попробуйте перезвонить позд…“ Она бежала и повторяла вызов его номера. Бесполезно. Набрала номер мужа в Вашингтоне. Тот не ответил, но, по крайней мере, связь была. Пока. Она набрала московский телефон мамы и соединилась сразу.

– Мама, ты что делаешь? С тобой все хорошо?

– Анечка, только что позвонила тетя Ира. Я сразу же включила телевизор. Ты жива, доченька?

– Я – да. А что в московском телевизоре?

– Рассказывают про взрывы в международном торговом центре. Ты далеко от этого места?

– Я не меньше чем в полутора километрах. Ты можешь позвонить Борису? Мне не удается до него дозвониться. Бывает так, что из Москвы скорее пройдут звонки. А здесь линии не работают.

– Да-да, сейчас буду звонить. Ты не паникуй, сегодня вторник. Он не должен быть на Манхэттене, у него по вторникам занятия в колледже.

– Мама-а! Звони ему, слышишь. Звони, пока не дозвонишься, это ребенок, он может быть где угодно. Я тоже буду звонить. Пока.

Сотни людей бежали Анне навстречу, в противоположном направлении, на восток. «Безумцы, – подумала она. – Наверное, хотят поглазеть на „близнецов“, понять, что происходит». Она была права. Слишком многим из них было суждено погибнуть при падении башен. Этого ни они, ни Анна в тот момент не знали.

У нее больше не было сил бежать, и она просто шла всё быстрее и быстрее. Она не видела коллапса ни первой, ни второй башни. Увидела позже, в тот же день, по телевизору. И много раз потом. Она не знала, были ли нападения на другие здания. Но это была атака, бомбежка. Кто-то осмелился напасть на США, и пока крайне успешно разрушал эту сверхдержаву. Мир уже никогда не будет прежним – эту фразу обозреватели, политики и простые люди будут повторять годами. Он будет другим. Если будет. Это ясно. Она не может сейчас думать об этом. Она будет думать об этом позже, как Скарлетт О’Хара. Сейчас она может думать только о том, как найти сына. Она уже добежала до Вестсайд драйва. Дальше – Гудзон. Анна остановилась, всё набирая номера сына. Бесполезно. Бежать было некуда. Идти тоже. Ее переговоры со старшим вице-президентом «Чейза» по структурному финансированию – нечто из прошлой жизни.

Она брела по Вестсайд драйву на север, голосуя проезжавшим машинам. Те не останавливались. У нее не было альтернатив. Она шла уже больше часа, теперь по Хадсон Паркуэю. Где-то, наверное, после Сохо увидела желтое такси и замахала руками. Упала на сиденье и попросила отвезти ее в Территаун – фасонистое, слегка богемное предместье Нью-Йорка уже за Йонкерсом. Там жил Борис.

Наконец Анне удалось дозвониться мужу. Тот сообщил еще об одной атаке. Поврежден Пентагон. Насколько сильно – непонятно. Филипп, как уважающий себя журналист, пытался туда пробиться – всё оцеплено, ясное дело. Все ожидают атаку на Белый дом. Муж, как и мама, не смог дозвониться Борису, но был уверен, что тот в колледже, и тоже призывал не паниковать. Борис в свободные от колледжа дни работал шофером в лимузинной компании. Чаще всего он возил бизнесменов из даунтауна в аэропорт Джона Кеннеди. Анне не удавалось сдержать панику. Сын мог сегодня с кем-то поменяться. Мог кого-то забирать из World Trade Center. Всё что угодно мог он сегодня делать. Может, и в колледже сидит. Но она должна его увидеть или услышать. Она просто едет к нему и будет сидеть на ступеньках его дома. Столько, сколько придется.

Ей потребовалось больше часа, чтобы доехать до Территауна. Телефон почти разрядился. Грязновато-белый, чуть покосившийся исторический особнячок, на втором этаже которого жил Борис со своей девочкой, стоял как ни в чем не бывало. На звонок, конечно, никто не ответил, да Анна и не рассчитывала, так нажала. Было уже начало второго. Напротив дома стоял итальянский ресторан «Траттория». Тоже как ни в чем не бывало.

Анна вошла. Персонал был в шоке, но ресторан работал. Она попросила воды, двойной виски и эспрессо. Сидела и курила. Хотелось бежать дальше. Хотелось что-то делать. То ли хватать такси и ехать к сыну в колледж, то ли звонить маме, друзьям в Москву, в Вашингтон. Это все никому не нужно и совершенно бесполезно. Анна пила кофе и курила. Смотрела телевизор. Там шли драматические репортажи в основном о подготовке к атаке на Белый дом. Какой-то самолет с террористами, похоже, летит на Питтсбург. Еще один ожидают в Филадельфии.

– Нет, спагетти не хочу, – сказала она официанту.

– Поешьте, на вас лица нет, – сказал он с акцентом. – У вас там никого нет?

– Хочу верить, что нет, – улыбнулась она. Допила вторую чашку кофе и вышла на раскаленную солнцем улицу.

Переходя дорогу наискосок к домику Бориса, Анна увидела его машину, заворачивающую за угол. Она обошла дом, Борька вылезал из машины. Она медленно подошла к нему и повисла у него на плечах. Сын был выше ее на полголовы. Анна вдыхала его запах. Борис был весь потный, как в детстве.

– Мамсик, а ты чего тут делаешь? Я даже не знал, что ты в Америке. Да-да, всё знаю, мы в колледже смотрели телевизор. Занятия отменили, конечно. Я знаю, что вы все мне звонили, понятно. Я пытался позвонить тебе, папе или бабушке, но ты знаешь, что происходит с линиями. Десять минут назад прозвонился папсик. Он сказал, что ты в Нью-Йорке и, конечно, ищешь меня. Я взял машину и поехал сюда. Хорошо, что ты не ушла. Ты долго уже ждешь? У тебя видок еще тот. За тобой, что, кто-то гнался? Пойдем наверх. Пойдем, мам. А как ты вообще сюда добралась? Ты утром где была? Я не могу это вынести. Это всё совершенно кошмарно. Мы все в колледже думали, что не перенесем этого. Это невообразимо. У нашей администраторши была истерика, и ее увезли на «скорой». Все хотели дозвониться домой, ну понятно, что это невозможно. Я не могу этого вынести. Что это, мама? Как ты думаешь? Это война? Мам, ты меня слышишь?

– Борька, я так боялась, что ты сегодня работаешь в даунтауне. Я в «Хилтоне» остановилась, в «Миллениуме», прямо напротив «близнецов»… Я вчера прилетела, еще днем, на «Дельте», но не успела тебе позвонить, была в ресторане вечером, потом сразу заснула. Я бежала. От гостиницы до Вестсайд драйва. А потом шла по Хадсон Паркуэю, час, наверное, или два, не знаю. Пока не поймала такси. Представляешь, на Манхэттене еще ходят такси. Сейчас, наверное, уже нет. Мне, конечно, повезло, что оно мне попалось. Я бы так до сих пор и шла. Боже, зачем я всё это тебе говорю. Я с тобой, ты живой. Больше ничего не важно.

– Мама, не надо этой драмы, пожалуйста, ты не в театре. И без этого тошно. Пойдем наверх. Сделаем чаю и включим телевизор.

– Они готовятся напасть на Белый дом. Папа где-то там ошивается. Я говорила ему, чтоб уходил, но он говорит: «Не опасно». Так ступеньку и не починили? Мне надо завтра в Москву. Я бабушке обещала, что только на два дня. Нет, спасибо, не хочу, да не хочу я лечь. Я пойду руки помою. Надо бабушке срочно звонить и папе тоже, что мы с тобой нашлись.

– Я тебе только что сказал, что говорил с папой. Мама, успокойся, пожалуйста. Ты несешь бог знает что. Куда ты собралась лететь завтра? Все аэропорты закрыты.

– Я бабушке обещала, она же умирает, малыш. Она одна, понимаешь? Значит, буду сидеть в аэропорту, когда-то ведь откроют. Или ты меня отвезешь в Филу, попробую оттуда. О Господи, Филу ведь тоже бомбят.

Анна говорила без остановки, металась по комнате в поиске розетки, чтобы зарядить телефон, и не могла ее найти. Ей надо было что-то делать. Куда-то звонить обязательно. Ей казалось, она должна была дозвониться всем своим друзьям. Набирала какие-то номера – везде занято либо нет соединения. Ни в Москве, ни в Европе. Внезапно каким-то образом прорвался Женька.

– Борису и Леночке я дозвонился. Они в Нью-Йорке, Борис был на работе, сейчас уже дома, у себя в Челси. Сидит, тоже всем названивает. Мне дозвонился Макс. Он летел из Сеула в Нью-Йорк, но почему-то через Лондон. Посадили в Дели. Ничего не говорят. Он считает, что началась Третья мировая война.

– У тебя все друзья – параноики? Теперь ты звучишь как в дешевом советском кино.

– Ты знаешь, что Алекс должен был сегодня утром вылетать из Бостона в Эл-Эй? Тем самым рейсом, который захватили и завернули на Нью-Йорк, на первую башню.

– Я понятия об этом не имела. Ну и что? Что с ним?

– Я дозвонился до Гарварда, где он читал лекции. В это невозможно поверить. Парень в рубашке родился. Они сказали мне, что позавчера Алекс получил приглашение работать на Уолл-стрит. Он скакал и прыгал от счастья, что будет работать то ли в «Голдман Сакс», то ли в «Джей Пи», они не помнят, кто его точно берет, кто-то из этих. Помнят только, что вице по аналитике. Так вот, от счастья, что он больше не будет мотаться как урод по миру со своими лекциями, которые толком и не кормят, он тут же сдал билет в Эл-Эй на тот самый самолет, напоил пол-Гарварда и спокойненько вчера вечером уехал в Нью-Йорк поездом. Представляешь, как ему повезло! Не могу ему, конечно, пока дозвониться, но когда дозвонюсь, спрошу, чему он больше сейчас радуется: «Голдман Саксу» или что билет сдал?

– Ой, дозвонись, передай от меня привет. Я не так близко его знаю, но всё равно передай, как я его поздравляю с этим выигрышем в лотерею. Не могу представить, что он мог бы быть в этом самолете.

– Ну да. Я пошел звонить дальше, не остановлюсь, пока всем нашим не прозвонюсь. Но я все-таки не думаю, что это Третья мировая война. У вас к вечеру дело, а у нас уже утро. По-моему, все как-то купируют.

– Угу.

Анна и Борис смотрели телевизор весь вечер. Пентагон поврежден незначительно, атака на Белый дом не состоялась. Все рейсы отменены, а те самолеты, что находились утром в воздухе и не были захвачены, уже приземлились. Военно-воздушные силы охраняли воздушное пространство вокруг всех сколь-либо крупных городов. Террористов, захвативших самолет на Филу, заставили взорвать его в окрестностях. Похоже, всё заканчивалось. Мама в Москве давно спала под присмотром сиделки. Филипп сидел дома и писал репортажи в три издания сразу – их ждали в Москве к утру. Девушка Бориса вернулась из колледжа и разговаривала со своими родителями в Западной Вирджинии. Потом они долго ужинали и говорили о том, каким будет новый мир.

Утром Борис уехал в колледж. Анна села на поезд и поехала на Манхэттен забрать вещи из «Хилтона». Отель стоял на месте. Кругом шли работы, разгребались завалы. В воздухе висела удушливая гарь, пахло паленой резиной, чем-то еще невыразимым и смертью. Трупы все еще вытаскивали. К «Хилтону» было не пробиться, и последний километр Анна шла пешком, показывая каждому полицейскому посту свой пластиковый ключ от отеля и объясняя, что идет за вещами. За внутренний периметр ее не хотели пускать ни в какую. Она позвонила в отель, и те поговорили с полицией.

Башни все еще дымились. Кругом стояли машины «скорой помощи», наверное, просто так, на всякий случай. После двадцати четырех часов найти кого-то живого… Ее комната была в порядке, и отель взял с нее деньги за истекшие сутки. Мама умирала в Москве. Все рейсы были отменены на этот день и, похоже, на следующий. Что потом – никто не знал. Она подумала, может, стоит поехать поездом в Вашингтон, по крайней мере, будет с мужем, да и Вашингтон, вероятно, скорее откроют, чем Нью-Йорк? Да ведь не угадаешь. В аэропорт ехать бесполезно, туда просто не пускали, чтобы не скапливался народ. Анне хотелось выть от отчаяния. Ей надо было к маме. Запах дыма и трупов проникал даже в ее номер на тридцать втором этаже. Она вышла из отеля уже с сумкой, снова прошла пару километров за периметр, добралась на метро до Grand Central на Парк-авеню. Села в поезд и поехала обратно в Территаун.

Анна смогла улететь только пять дней спустя. Маме стало значительно хуже за эти дни. Они сидели на ее кровати и вместе плакали, обнявшись. Мама говорила, что боялась ее не дождаться, и просила больше не уезжать.

Две недели спустя Анна узнала, что Алекс, которому так повезло, действительно благополучно добрался десятого сентября поздно вечером в Нью-Йорк. Он выспался и пришел пешком в «Кантор Фитцджеральд» ровно в восемь тридцать, как было назначено. Через семнадцать минут башню взорвали. Он погиб вместе с тремястами шестьюдесятью двумя сотрудниками этой знаменитой компании, которая занимала шесть этажей в северной башне и исчезла с лица земли в десять часов двадцать восемь минут утром одиннадцатого сентября две тысячи первого года.

Глава 22

Анна болела тяжко всю неделю, и впервые вышла на улицу лишь во второй день Рождества. Она попросила Филиппа свозить ее в церковь. Был неурочный час, церковь на углу Вестерн и Коннектикут-авеню пустовала, и Анна сидела там с полчаса, разговаривая с богом и чувствуя, как болезнь, усталость и тревога отпускают ее. На другой день приехали сын со своей девушкой. Наконец для Анны началось Рождество, и всем хотелось провести его дома, спокойно, в семейном кругу. Дети, правда, то и дело ездили навещать приятелей сына по школе, которые тоже съехались к родителям в Вашингтон, а Анна с Филиппом все больше гуляли по парку недалеко от дома и, если куда и ездили, то не дальше, чем на шопинг в «Сакс Пятая Авеню», тоже в двух шагах.

Зато Джон, как всегда, гулял по полной. Высидев полагающуюся неделю со стариками в Ньюкасле, они с Одри, которая под конец только что не выла по ночам, наконец вернулись в Эдинбург и теперь ежедневно по графику праздновали Рождество у друзей. Где-то ближе к Новому году Джон позвонил Анне. У нее был вечер, а у него дело шло к утру.

– Только что проводил последних гостей. Тридцать человек. С трех дня до трех ночи. Ты никогда не смотрела статистику самоубийств? Не поверишь, в Рождество самый пик. Я первый раз понял, почему, хотя знал давно. Это самое трудное время года. Общаешься не с теми, с кем хочешь, а с теми, с кем полагается. От семьи и родных люди впадают в безумие. И эти семейные разборки от безделья, и все время пить, пить… Я после первого января беру отпуск. Запрусь и буду приводить бумаги в порядок, спать, работать понемножку дома. Такой стресс быть на людях круглые сутки. Слишком много всего. Чертовски изматывает. Я от этого веселья скоро впаду в депрессию.

Анна старательно слушала. Бесполезно пытаться угадать чужие мысли. Что бы там ни было, что бы ни происходило в его семье, надо стараться, чтобы легко… Или, по крайней мере, делать вид.

Она думала о Джоне постоянно. Он звонил почти каждый день, и голос его всё это время звучал не так чтобы очень счастливо. Трудно ли ему быть с женой, или он скучает по ней, Анне, или и то и другое, она не хотела гадать. Этот месяц не более чем штрих в их романе. В романе взрослых, зрелых людей, которые не хотят потерять друг друга, понимая, как им повезло, что они друг друга встретили. Они изучили все рецепты несчастных романов и знают, что единственный способ сохранить то, что они нашли, это все делать легко и оберегать то ценное, что в жизни каждого было до их встречи.

В полночь тридцать первого декабря телефон тренькнул: «Baby-cat, я рад, что ты закончила прошлый год счастливо. Жду не дождусь сделать тебя счастливой в этом году».

Лыжное катание в Колорадо было не только началом каждого года, но и, пожалуй, главным его событием. Вот уже несколько лет рано утром первого января с легким похмельем они вылетали в Денвер, а потом на машине ехали в Вэйл. Русские не катаются в Америке, а зря. Молодые горы – Рокки Маунтэнз – это совсем другой профиль, чем Альпы. Тут и склоны с деревьями, и скалистые ледяные вертикали, и могулы. На все вкусы. И снег практически гарантирован. Понятие «трассы» не существует, по ним ездят только «чайники», а вот нетронутую целину ищут все. После снегопада на подъемник не сесть – в Денвере и вообще повсюду, откуда можно быстро добраться, похоже, все бросают работу и несутся в горы, на свежий снег.

Условия спартанские, никаких тебе гондол, это все европейские нежности, едешь только на кресельниках и не можешь дождаться приземления, потому что уже окоченел от ветра. Зато потом пулей вниз и по могулам, чтоб согреться. Или между камнями по ущельям прыгать. А вечером спа, массажи, водорослевые обертывания, втирание целебных масел в скукоженные мускулы. Все – и Анна, и Филипп, не говоря уже о Борисе, были подвинуты на катании и почти не выходили по вечерам в деревню, чтобы рано лечь спать и стоять у подъемника ровно в 8:30, к открытию. Если спорили, то только о том, ехать ли по могулам «Железной маски» в «Голубой чаше» или сигануть с отвесного «Корниса» между камнями и деревьями. Еще до остервенения иногда ругались: на каком подъемнике меньше народу. Инструктор Питер сказал, что с этой дикой семьей он будет кататься только по двойному тарифу – за зарплату неохота ребра ломать.

Анна вернулась через неделю в Вашингтон, потеряв не только несколько килограммов, но и сантиметров в объеме. Всё тело было тугим, упругим и полным энергии. У нее еще оставалось два дня до отъезда, и это время было свято зарезервировано на последний шопинг, мелирование, стрижку и приведение в порядок обветренного лица. Чтобы вихрем ворваться в новый рабочий год.

Джон уже работал, и последние два дня был в Париже, в командировке. Тексты, полные флирта и недосказанности, летали через океан. Филипп привез Анну в аэропорт Даллес и грустно попрощался. В лаунже British Airways ей опять пришла в голову невеселая мысль, что она не знает, где ее дом. Телефон зазвонил, и она увидела, что это Джон. В Париже было три часа утра.

– Рад, что застал тебя. Ты летишь, точно?

– Да, уже объявляют посадку. Ты в Париже? А что не спишь?

– Не могу, baby-cat. Никогда не думал, что решусь тебе признаться в этом, но я весь прямо дрожу от нетерпения. Я вылетаю первым рейсом завтра и буду в Хитроу примерно тогда, когда ты приземлишься.

«Неужели он хочет встретить меня в аэропорту? Даже не буду переспрашивать». Анна хотела сохранить спокойствие, не говоря уже о том, что Джону этого точно слышать не надо. Она уснула, едва разрешили разложить кровати после взлета, и проснулась, когда уже закончили завтрак и объявили: «Пристегните ремни». Она контрабандно прошмыгнула в туалет умыться и выпросила чашку кофе, хотя стюардессы уже закрывали свои бесконечные ящички. Пока самолет шел на посадку, намазалась кремами, причесалась, подкрасилась и приготовилась к новым приключениям.

Анна стояла у карусели, напряженно вглядываясь в черные чемоданы и проверяя бирки. Начала стаскивать с карусели неподъемный от лыжных ботинок и ударной работы на шопинге чемодан, когда кто-то стал вырывать его у нее из рук. Она обернулась и увидела Джона:

– А я-то испугалась, кто это посягает на мой чемодан?

– Я уже десять минут стою за твоей спиной, а ты и не видишь.

Они прильнули друг к другу. Джон целовал и целовал ее, обхватив своими огромными руками:

– Я так по тебе скучал. Ты выглядишь посвежевшей и отдохнувшей.

– А как ты вообще проник сюда, в багажное отделение?

– А я и не выходил отсюда. Приземлился минут сорок назад и просто слонялся по терминалу, поджидая твой рейс. Уже весь ваш багаж давно на ленте, а ты всё никак не появлялась. Я чуть было не ушел, расстроившись, что всё-таки проглядел тебя. А потом увидел чертовски знакомый лисий жакет и подумал: «Похоже, я уже раньше видел это пальтишко, а посмотрю-ка я, кто внутри него». А внутри оказалась ты!

– Ой, ты такой смешной.

– Я тебе сказал, что буду удивлять тебя. Я мог вчера из Парижа улететь, закончил дела уже после обеда. Целую ночь без сна провел в этом мерзком отеле, встал в пять, чтобы помочь моей baby-cat чемодан в кэб отнести. Я тебе еще теплые круассаны парижские везу.

– Ты невозможный волшебник.

– Ты не можешь представить, как я скучал по тебе.

Они ехали в такси и говорили. И за завтраком говорили, перебивая друг друга. Они даже не представляли себе, насколько каждому из них не хватало друг друга. Джон потянул ее к кровати и целовал, целовал, ласкал всё тело, они шептали слова и чувствовали такое счастье от соприкосновения тел, которое оставили в Лондоне месяц назад.

– Ша-а. Я иду на работу. Я еще вчера по-хорошему там должен был появиться.

– Джон, ты сейчас не можешь уйти, ты должен меня трахнуть, зае…сь твоя работа.

– Бэби, чтоб была дома, не остывала, я вернусь в три и продолжим. Ясно? Обещаешь?

– Хорошо. Буду дома готовить. Если ты, конечно, не захочешь пойти в ресторан.

– Я захочу только поскорее вернуться и продолжить…

Анна разобрала чемодан, сбегала в Selfridges за свежей рыбой, приняла ванну, натерлась грейпфрутовым маслом, расставила свечи… Тренькнул телефон: «Горячо? Я уже иду».

Анна открыла дверь, Джон стоял с букетом лилий. Он впервые принес цветы.

– Всё иное было бы просто хамством, – сказал он, вытаскивая из портфеля розовое шампанское. После ужина Джон спросил: – Baby-cat, ты уже готова принимать рождественские подарки? – и протянул ей большую коробку, обернутую в серебряную бумагу.

На коробке была открытка с изображением кошки, под которой была надпись: «В каждой одаренной женщине скрывается талантливая baby-cat». Слово baby было надписано сверху от руки. Анна раскрыла открытку. В ней печатными буквами от руки было написано по-русски: «Котенок! Дабро пажаловать назад к Лондону». В коробке она обнаружила бледно-золотистую шелковую пижаму. Джон улыбался.

– Хочу немедленно проверить, правильный ли размерчик.

Глава 23

Они еще провели несколько недель, расставаясь только на выходные, к чему Анна совершенно привыкла, даже радовалась, что есть время для себя. Иногда Джон приходил рано, и они даже сходили в театр, но иногда он прибегал почти в полночь, просто чтобы хоть побыть с ней до утра.

Как-то, открыв рабочий календарь, Анна увидела, что в нем стоит приглашение на прием в посольстве Германии. Она послала мейл Джону, спрашивая, хочет ли он пойти с ней? «Давай сходим на коктейль, надо же и на люди выходить. Но ненадолго, минут на сорок. У меня сегодня настрой на большой спокойный ужин в хорошем ресторане», – отзвонил Джон.

Он зашел за ней, когда она всё еще в растерянности стояла перед шкафом.

– Интересно, давай меряй всё. У меня как-то никогда не было времени изучить твой гардероб. – Джон мгновенно оценил эту новую игру.

Анна примерила черный костюм Thierry Mugler с лиловыми вставками по бокам, и Джон сказал:

– О’кей для переговоров, не для коктейля, но, честно говоря, он тебе вообще не очень идет. Ты гораздо лучше, а он делает твой облик агрессивным.

Она надела яркую разноцветную юбку с краями разной длины и черный кашемировый топ, оба от Cavalli.

– Очень красиво, но это же посольство, не ночной клуб. Тебя там жены съедят заживо.

Коричневое в крапинку платье Armani с золотой цепью вместо пояса.

– У него вид школьной формы, если бы не цепь, нет никакой заманюньки…

В конце концов, она решила надеть-таки разноцветную юбку, но к ней тонкий черный замшевый пиджак вместо топа.

– Вон такси, ой, мы уже почти на час опаздываем!

– Ты очень противоречивый человек. У тебя куча красивой одежды, и для тебя это много значит. Ты покупаешь всё только самое лучшее, выбираешь самые престижные курорты. Но ты не гонишься за деньгами. При твоих связях в российской бизнес-элите – причем тебе нравится, что ты с ними на одной ноге, – ты не стремишься стать ее частью. Такое впечатление, что ты все время уходишь от реально больших денег. Ты не в разладе с миром, ты прокладываешь в нем какой-то свой собственный непостижимый путь.

– Медвежонок, не знаю, с чего бы это сегодняшняя мини-сессия показа моды породила такое глубокое философствование. Ты прав, у меня нет фанатизма ни к деньгам, ни к одежде, ни к статусу на социальной лестнице. Я действительно люблю красивые вещи и всегда, когда могу, покупаю их, а когда не могу – ну и не надо.

Германское посольство ломилось от людей. Анна ловила на себе любопытные взгляды. Ее осматривали бы, даже если бы она была одна, – убийственный наряд, а тут она еще и под руку с таким мужчиной! Они взяли напитки, и сразу же к ним подошла пара из Швейцарии. После банальных приветствий Анна не знала, о чем говорить. Швейцарцы спросили Джона, почему мобильные телефоны не работают в метро? Анна удивилась, что за нелепый вопрос? Но Джон серьезно, но с прибаутками всё им объяснил, и между этой тройкой завязался оживленный разговор. Потом подошел другой ее коллега, седовласый американец, следом подтянулся знакомый из Австралии и представил свою партнершу – Марию. Кружок всё разрастался, и Джон был его центром.

Анна с Марией отошли посплетничать, а когда вернулись, кружок вдвое вырос, он был самым большим и шумным на этом приеме. Остальные гости посматривали на них с завистью. Джон завораживал людей, и на Анну падали отблески его успеха. «Это Джон, он с Анной пришел», – объясняли окружающие каждому вновь подошедшему.

– Это ты необыкновенный, а не я. У тебя фантастическое умение располагать к себе людей.

– Я просто умею болтать про что угодно.

– Нет, тут другое. Людей не проведешь. Ты излучаешь подлинный интерес к ним, и им хочется этого еще и еще.

– Я сказал тебе однажды, как тебе повезло, что меня заполучила.

«Но я не заполучила тебя. И вряд ли когда-либо получу», – мелькнуло у Анны, и впервые она почувствовала, что ей по-настоящему больно. Да еще ночь, которая была полна такой щемящей нежности… А после ночи – утро, когда Джон, уходя, впервые был, пожалуй, таким грустным, что, закрыв за ним дверь, Анна посмотрела на себя в зеркало и сказала отражению:

– Ну что, сердце, опять хочешь быть разбитым?

Да и Джон не переставая думал, насколько всё усложняется. Анна уже не была просто игрушкой, она превратилась в близкого и важного человека, и это было страшно. Они, конечно, наслаждались игрой, в которой оба были сильными партнерами, но это уже был не просто fun, а не входившая в их планы подлинная нежность.

Джон звонил Анне, когда она улетала в командировки, осведомляясь, как долетела, хорошо ли спала, ему хотелось всё время заботиться о ней, и он всё реже вспоминал, что заботиться он должен об Одри. Он тяготился уик-эндами в Эдинбурге, хотя по-прежнему весело проводил время на всех этих сборищах, но ему было стыдно, что Анна сейчас сидит одна и, может быть, грустит. Все мелкие разногласия с Одри приводили к размолвкам и раздражению с обеих сторон. Он чувствовал, что выпускает ситуацию из-под контроля, чего ни в коем случае не должен был допустить.

Открытие, что ей нужен Джон не частями, а целиком, расстроило Анну. Об этом нельзя было и думать, она знала – это невозможно и не входило ни в ее, ни в его план. Это лишь грозило превратить волшебную, приносящую столько радости игру в тяжелую работу, которая убьет эту радость.

Анна как будто плыла против течения, а оно становилось всё сильнее день ото дня. Оба боролись с ним ради спасения того, что они создали. Два взрослых человека изо всех сил старались удержать свою растущую любовь в границах, которые они когда-то отвели ей в своих жизнях. Всё это началось на дурацком приеме в посольстве. Люди, разговаривавшие с ними, не сомневались, что они – пара. И они стали ею, хотя и не собирались.

Одри и Лора напряженно работали. Они готовили неделю в Инсбруке в конце марта и обсуждали, кто еще достоин быть приглашенным, выбирали отели, занимались билетами.

Джон и хотел, и не хотел ехать. И новая дружба Одри с Лорой ему не нравилась. Одри вообще всегда каталась на лыжах из-под палки, а тут было ясно, что тянется за Лорой. Поездка будет посвящена всему чему угодно, только не катанию, и опять ему придется развлекать всю компанию, а главное – Анна так расстроится, что они не едут вместе, ведь оба понимают, что это было бы во сто крат веселее.

К его облегчению, когда он всё же объявил Анне о приближающихся каникулах, она легко ответила:

– Какое совпадение! Я тоже собираюсь в горы со своими московскими приятелями. Мы едем в Саас-Фе. Думаю, гора там никакая, но я так хочу повидать и Женьку, и Бориса с Леночкой, и всех остальных.

К облегчению тут же примешалась досада, даже ревность: не может у нее быть такого самоконтроля, а ведь даже бровью не повела, не вздохнула: «Как было бы хорошо нам покататься вместе…» И свою поездку тоже спланировала, ничего ему не говоря. Нет, это тяжелая работа над собой. Сколько она еще сможет так себя контролировать? Какой ценой? Конечно, если бы они вели бесконечные и не имеющие никакого практического смысла разговоры о выборе, о соединении, они бы всё разрушили. Но эта скрытая работа – разве она их друг от друга не отдаляет нагромождениями лжи и игры в безмятежность, когда на душе кошки скребут, и именно тому единственному человеку, кого это касается, ничего не расскажешь?

Арльберг, как Джон и думал, оказался полным разочарованием. Лора и Одри катались по полтора-два часа в день, растягивая это время до обеда за счет долгих посиделок в кафе. Всё остальное время они сплетничали, ходили по магазинам, торчали в спа. Джон и Майкл катались дольше, и Майкл был, безусловно, интересным человеком, но Джон не испытывал к нему по-настоящему дружеских чувств. Жаль, что Одри принесла их обычных друзей – Саймона, Лизу, Пайперов – в жертву своей новой приятельнице, которой старалась во всем угождать, и это было неприятно.

В отеле они быстро завели новые знакомства: пара из Италии, какой-то крупный риелтор из Германии, несколько англичан. Порой Джон слышал в отеле русскую речь, тут же вспоминал об Анне и хандрил от мысли, как было бы здорово, если бы он катался с ней.

Анна приехала в Саас-Фе на пару дней позже своих приятелей и обнаружила, что их компания была самой большой в отеле Ferienart Resort. Все русские по происхождению, они слетелись кататься вместе со всего света, следуя неумолимой настойчивости Женьки, который собирал их несколько месяцев.

Эрнест, которого Анна знала много лет, был со своей жизнерадостной, полноватой, источающей миллион слов и кучу полуматерных анекдотов женой Ингой. Эрнест не так давно переехал в Швейцарию, занял очень достойную позицию в крупном банке и приехал в Саас-Фе на машине.

Женькин лучший друг Борис, которого Анна знала почти пятнадцать лет, преуспевающий адвокат из Нью-Йорка. Несколько лет назад он развелся и три года крутился с молоденькой, тонкой как струнка, грустно-томной Леночкой, пока та наконец его на себе не женила. Их свадьба на Капри стала одним из наиболее обсуждаемых в прошлом году событий, и даже в Саас-Фе они вспоминали, как Женька выпал с балкона в сером «утреннем смокинге» свидетеля жениха и как Олег чуть было не подпалил отель, запуская свадебный фейерверк после нескольких стаканов грога и пары дорожек кокаина.

Присоединилась к компании и пара, с которой Анна была не знакома: Алекс – ровесник Женьки и Бориса, мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, и его девушка Лола, которой едва исполнилось двадцать. Алекс не был их другом, но считался важным клиентом Бориса в Нью-Йорке и делал какие-то проекты вместе с Женькой в Москве.

Анна каталась либо одна, либо с Эрнестом, который единственный вставал относительно рано. Все остальные подтягивались на склон ближе к одиннадцати. В первый день был туман, они вообще не вышли, а Эрнест, прокатавшись весь день с Анной, вечером жаловался, что она укатала его до смерти и вообще всё время понукала. Женька заявил на следующий день, что они с Софией вышли к одиннадцати, как обычно, а Анна уже одна утюжила склоны:

– Ты к открытию лифтов вышла или еще раньше пришла очередь занять?

– Что вы всё время из меня делаете мишень для насмешек? Лучше расскажи, Борис, ты купил-таки землю под Нью-Йорком?

– Да, сейчас делаю проект с архитектором. Я никуда не тороплюсь, работаю, только когда хочется. Где рабочих брать, пока не знаю, хоть нелегальных таджиков вези. А ты, Эрнест, присмотрел что-нибудь в Цюрихе?

– Смотрю всё. Но, кстати, мой приятель только что купил дом у озера на немодной, правда, стороне, зато большой: три спальни на втором этаже, а первый – огромная застекленная гостиная. Фантастический вид на озеро. И всего за две единички. Швейцарские две. По-моему, гуманно.

– Анна, ты уже почти год в Лондоне, а все никак не купишь квартиру. Не похоже на тебя.

– Трудно найти, всё не только дорого, но и не подходит ни с какой стороны. Я уж и планку цены подняла, и все равно нет ничего, во что стоило бы вложиться.

– Анна, ты в Лондоне работаешь, как я понял, – вступил в разговор Алекс. – Я вот никогда не понимал, зачем красивой женщине работать? Почему не быть просто женщиной? Вот зачем тебе карьера? Ты, конечно, очень привлекательна. Но это как-то неженственно – работать. Это накладывает отпечаток. Ты красива, у тебя великолепная улыбка, но у тебя же взгляд убийцы – не потому, что ты плохая, а потому, что ты всё время как на войне. Всё время с ружьем наготове. Вот и Эрнеста вчера на горе за можай загнала. Это всё из одной оперы.

Начался гвалт. Борис и Женя, не говоря уже о трофейных женах в количестве трех штук, загалдели, заверещали о мужском шовинизме, а Анна вдруг поняла, что она действительно единственная работающая женщина из присутствующих.

Она это уже не могла вынести. Ей не хотелось показывать обиду, но через пару минут, сказав, что у нее разговор с Америкой, Анна вышла из-за стола, поднялась в свой номер и заплакала. Вот так всегда! Почему мужчины видят в ней угрозу? Наверное, считают, что, по сути, приехали в горы своей мужской компанией, а женщины – это не более чем украшение стола, но не члены компании, и им надо либо молчать, либо, как Лола, капризничать? Тогда это мило и женственно?

Ей было так не по себе всю эту неделю, что, когда Джон звонил, она капризничала. Анне не хватало Джона, при котором она была бы просто женщина, ей становилось не по себе со своими, в общем, близкими друзьями. Но диалоги с Джоном по телефону всю неделю разлаживались всё больше и больше, оба раздражались и расстраивались, тянулись друг к другу и натыкались на очередное разочарование.

Ни один из них уже не понимал: игра это или нет, нуждаются ли они друг в друге, и если да – хорошо это или плохо?

Когда они наконец встретились в ресторане – Джон сразу по возвращении в Британию улетел в командировку по Европе, – был уже апрель. Джон не вспоминал свое катание, а больше рассказывал про Барселону. Анна пересказала ему тот разговор в Саас-Фе.

– Ты права, многие воспринимают тебя как угрозу. Или как напоминание о том, чего нет в их собственных женах и любовницах. Это не всегда приятно. Знаешь, в каждой большой компании выбирают кого-то в качестве мишени для острот и просто не чувствуют, когда пора остановиться.

– Я что, правда, агрессивна?

– Совершенно нет, скорее, наоборот. Я наблюдал тебя на приеме в посольстве, ты почти всё время молчала, как будто смущалась. Ты слишком чувствительна, и это еще одно противоречие в тебе. Ты сильная, бываешь жесткой, но тебя так легко обидеть. А я скучал. Каждый раз, слыша русскую речь, я думал о тебе.

Они закончили ужин, пошли домой. Джон привлек Анну к себе, снял с нее пальто, уронил его на пол. Поднял Анну на руки и положил на стол. Сбрасывая одновременно с себя одежду, стал медленно ее раздевать: свитер, блузку, которую он расстегивал по одной пуговке, медленно стягивал джинсы.

– Так хорошо снова чувствовать твое тело. Оно всё еще мое? Я всё время думал, что там делает моя baby-cat? А что будет со мной, если baby-cat больше не захочет меня видеть?

Он вошел в нее, стоя у стола и лаская ее грудь. Потом осторожно перевернул на живот и вошел сзади. Исступленно повторял:

– Бэби, кончи для меня, ну еще раз, пожалуйста!

Устав, отнес ее на кровать, сел на нее и осторожно вошел ей в рот. Он был ненасытен в ту ночь, отвергал все границы, хотел насладиться своей властью над ней, утвердиться в том, что эта женщина принадлежит ему и только ему.

Анна была вся растворена в нем, она не возражала против его затей, размазывала по лицу и груди его соки, слизывала их со своих пальцев, отчего Джон приходил в еще большее возбуждение, и всё повторялось вновь и вновь.

Он лег на бок рядом с ней, продолжая сжимать ногами ее тело. Она обвила его руками, и два тела застыли, не в силах пошевелиться. Они замерли голые поверх одеяла, не чувствуя холода из открытого окна и не нуждаясь ни в каких словах. Раздражение прошедших недель исчезло. Они были одно целое. Они чувствовали себя как выплакавшиеся наконец дети, умиротворенные, успокоившиеся, что всё, терзавшее их, прошло и теперь всё будет хорошо.

– Я так скучала по тебе, Джон. Это было так долго, целая вечность.

– Короче, чем рождественские каникулы.

– Нет, намного длиннее, намного…

– Я знаю, о чем ты говоришь. Нам обоим всё труднее. Давай спать. Не отворачивайся только. Я хочу спать именно так, держа тебя и руками, и ногами. А если я тебя разбужу вдруг ночью…

Джон заснул как ребенок… Среди ночи он проснулся, всё еще крепко обнимая Анну. Он чувствовал, что вот теперь он отдохнул. Его пальцы заскользили по ее плечам, по груди, по талии, погладили упругие бедра и начали пробираться в самые заветные места. Анна вздохнула в полусне, поцеловала его, и ее рука стала гладить волосатый живот Джона, опускаясь всё ниже и ниже…

Утром он наблюдал, как она одевается и причесывается, небрежно водя щеткой по волосам. Джон видел счастливое и беззаботное лицо. Анна так была занята своим нарядом, что его кольнуло: а значит ли он для нее что-то? Он варил кофе, когда она вошла, излучая радость, в тонком черном брючном костюме и туфлях на высоких каблуках, топе настолько телесно-золотистого цвета, что казалось, офисный пиджак надет на голое тело. На плечи был наброшен оранжевый платок. Это выглядело так сексуально, что Джон снова почувствовал желание. Он толкнул ее на диван и медленно начал расстегивать молнию на брюках. Он даже не был уверен, что сможет взять ее еще раз после ночного безумства, но ему нужно было это чувство обладания ею, ощущения, что она принадлежит ему и только ему.

Анна вновь поправляла прическу перед зеркалом. Джон снова увидел ее счастливое лицо. Он подал ей плащ и повернул к себе:

– Я так счастлив, когда ты улыбаешься. Ты будешь мне всегда улыбаться? Даже когда я, как сейчас, должен уходить?

Она положила ему руки на плечи и улыбнулась, глядя в глаза:

– Чтобы вернуться, приходится сначала уйти.

Джон вышел на улицу в солнечное утро. Весна уже развернулась вовсю. Энергично шагая к метро «Пикадилли», он улыбался, все еще чувствуя на губах вкус ее кожи. Что за чудный вечер и чудная ночь! А какой кошмар его ждет на работе… И завтра улетать в Эдинбург на выходные. Почему она всё-таки никогда не показывает, что ей грустно, когда они расстаются? «Чтобы вернуться, приходится сначала уйти».

Анне было очень трудно не показать Джону, что она готова повиснуть на нем со словами: «Не уходи!» Она прошлась до Бонд-стрит, наслаждаясь и весенним солнцем, и ветром, который остужал ее лицо, все еще горевшее от поцелуев Джона, его утренней щетины. Она вошла в зал заседаний, держась, как обычно, очень прямо. «Всегда помни о своей балетной походке», – говорила мама. Анна заняла свое белое кожаное кресло и положила перед собой бумаги. Двадцать мужчин смотрели на счастливую женщину в оранжевом шелковом платке и видели, что мысли ее совсем далеко, а по губам блуждает улыбка.

Анна взяла себя в руки и на позитивном драйве ночи прекрасно провела заседание. Она не решила все поставленные перед нею задачи, оставшуюся же часть так грациозно отодвинула в сторону, что никто не счел это за поражение, а значит, она при первом удобном случае сможет вернуться к этим вопросам.

Она пришла домой в отличном настроении и подумала, что даже если Джон – что скорее всего – не появится сегодня, это ее не огорчит, у нее накопилось много собственных дел.

Раздался звонок:

– Я не приду сегодня. Я так хотел, но в офисе убийственно, пришлось перенести ужин с клиентом на девять, а это значит, не получится сегодня ничего. Не страшно?

– Это жизнь. Я, конечно, огорчена. Немножко. Но ведь мы ничего не можем изменить.

– Baby-cat, ты великолепна! Умница, настоящая умная кошка. Спокойной ночи!

Джон с облегчением повесил трубку, а Анна мгновенно почувствовала себя совершенно несчастной. Она знала, что вчерашний взлет был искренен, что утренние поиски грусти на ее лице были неспроста, и вчерашняя ночь, и эта страсть и нежность значили больше, чем еще один вечер сегодня. Она все понимала разумом. Но ей было незачем себя обманывать: он не пришел, и всё померкло. Не было победного дня на работе, ей хотелось плакать, и она опять чувствовала себя одинокой девочкой, ей так хочется, именно сейчас и немедленно, прижаться к Джону. Он вернется, конечно. Но почему он не может быть здесь тогда, когда – как в эту минуту – он так ей нужен?

Она сознавала, что это всё та же самая типичная блажь влюбленной женщины, всё те же грабли, на которые она опять наступает, а возможно, она вообще их носит при себе постоянно всю жизнь? Она всё понимала, корила себя, но от этого становилось только горше.

Глава 24

– Джон, – прошипела Джулия в телефон, – я сейчас разбираюсь в цифрах. Почему у тебя в январе такой провал?

– Потому что январь – это январь, посмотри январи прошлых лет.

– Прошлые годы меня не интересуют, я сейчас готовлю предложение для совета директоров на второе полугодие. Их впечатлят мои цифры, и вы, все вице-президенты, должны будете ими руководствоваться.

Джон застал шефа только после ланча:

– Вы с Джулией тут в цифирки играть собираетесь или бизнес делать?

– Спокойно, спокойно, что с тобой? Ты вообще очень легко взрываешься в последнее время.

– Я взрываюсь, потому что компания всё более живо напоминает больницу для умалишенных. Я никогда не понимал этого наваждения цифр, но от тебя я это принимал, потому что ты знаешь отрасль. Эта женщина не знает ничего. Она просто поднимает и поднимает планку, потому что это нравится акционерам, а что будет на самом деле, она потом спишет на всех нас. Так не управляют компанией.

– А это уже не твое дело. Твое дело продавать.

– А я и продаю, и с каждым годом всё больше, ты это знаешь. Но ты не хуже меня знаешь, какие катастрофические процессы начинаются, когда людей заставляют руководствоваться нереальными числами. Пойдут косяки, менеджеры начнут резать углы, впихивать дорогие решения, где они не нужны, клиенты это почувствуют очень скоро.

– Вот сошлись два характера, честное слово. Если я еще раз услышу, что ты ругаешься с Джулией… Это приказ.

День был испорчен. Джон перенес все клиентские звонки и конференции на вторую половину дня и устроил планерку со своей командой, обсуждая, как выходить из положения. Ему было не до Анны в тот день. На следующий он позвонил шефу уже с новыми аргументами:

– Мы должны придерживаться изначальных цифр. Мы просчитали, и единственный резерв у нас – это помимо намеченного – постараться провести сделку с…

– Слушай, я не в городе… Тебе что, не сказали? Я в Клостере, катаюсь на лыжах. Или делаю вид, потому что всё совершенно растаяло, мы сидим и загораем. Но всё равно замечательно. У нас большое шале и полно прислуги. Я приеду на следующей неделе. Вы там с Джулией сами как-нибудь договоритесь.

Джон представил себе, как шеф сидит по вечерам у камина в своем шале и отвечает теперь только на звонки Джулии под нажимом Александры. Джон не мог оставаться в офисе. Лучше дома поработать с тем же успехом. Хоть с клиентами всё наверстает. Это расстроит Анну, но сейчас ему надо выправить ситуацию.

Одри подобрала его в аэропорту и всю дорогу рассказывала о предстоящей прощальной вечеринке Майкла и Лоры: те уезжают в Оксфорд в конце мая. Она жаловалась на Кевина, который еще не стал начальником, а уже всеми начал командовать. Джону хотелось только вытащить лэптоп и работать. Он почти неделю не звонил Анне. Всю субботу он сражался с цифрами и пытался понять, есть ли у него резервы в уже оговоренных контрактах, нельзя ли там что-то улучшить без обиды для клиента. В середине дня он проголодался, пошел на кухню сделать себе какой-нибудь сэндвич и вспомнил, что опять не позвонил Анне.

Джон набрал ее номер. Три, четыре, пять звонков. Он перенабрал: шесть, семь… Ладно, увидит номер, перезвонит. Да нет, она никогда не будет звонить по выходным. А почему, собственно, он не звонил ей? Уж кто-кто, а Анна точно бы поняла его, если бы он нашел время рассказать ей про кризис на работе.

Он работал и время от времени набирал Анну, но та не отвечала. «Что за черт. Обиделась. Вот только этого мне не хватало. Что, теперь на следующей неделе при встрече будут слезы и упреки? Я всю жизнь должен теперь перекроить?» Он тут же ужаснулся тому, о чем только что подумал. Последний раз он убежал от Анны после совершенно невероятной и дикой ночи. А ночь была после двухнедельной разлуки из-за дурацкого катания. Вечером он ей позвонил, сказал, что не придет, и пропал на неделю. Но, с другой стороны, она же должна понимать, что у него есть масса других обязательств, помимо нее? У него есть Одри, в конце концов. Ее он и так практически принимает во внимание в последние месяцы по остаточному признаку. Он же не может ее потерять. Но ведь и Анну он уже не может потерять! Да, это всё еще игра, но она стала частью жизни Джона, и это самая прекрасная ее часть. Он не в силах от нее отказаться.

Вечером Одри смотрела телевизор и думала, что Джон в последнее время совершенно сам не свой. Как подменили. Даже в Австрии был в какой-то маяте, ничего ему не нравилось, хотя было такое замечательное общество и она так здорово всё организовала. Одри проверила – Джон зарыт в бумаги по уши и быстренько пробежалась по его телефону. Пять звонков сегодня на один номер. Лондонский. Стоят инициалы «ВС». Обычно он пишет имена полностью. Что за «ВС»? И пять звонков почти подряд.

Она прошла в спальню. Джон уже спал. Подушка, как обычно, стояла практически вертикально, а он уткнулся в нее носом и храпел. «Да нет, какой роман, – подумала она, – у него сил на это нет, да и вообще он стареет. Вон, седые клочки появились. И почему-то сзади, не на висках. Такие странные пятнышки. А вот и лысина на затылке уже намечается. Он совершенно изможденный в последнее время. Даже с сексом перестал к ней приставать. Совсем не в форме. Бедный Джон. Стареем мы с тобой оба».

В воскресенье Джон уже начал приходить в себя, а когда к середине дня доделал всю работу, был даже рад очередному походу в гости. Московский телефон Анны также молчал. Джон опять набрал – то же самое. Он текстанул: «Ты всё еще в Москве? Но ведь ты прилетишь к вечеру, правда? Мы увидимся завтра?» Вечером по дороге домой он услышал, как тренькнул телефон. «У тебя эсэмэска», – сказала Одри. «Ерунда, что может быть важного в такой час». Дома он взглянул на экран: «Извини, пропустила твои звонки. О завтра поговорим завтра. ВС». Черт, точно скандала не избежать.

Анна видела его звонки, бегая по Москве все выходные с одной встречи на другую. Она не знала, что ответить. Не знала, какой нужен тон. Она была зла на себя, понимала, что ее просто несет и надо взять себя в руки: ведь ничего, в сущности, не произошло. Ну, не звонил неделю. Но ведь как-то она должна ему показать, что так нельзя!

В понедельник вечером Джон пришел к Анне, не спрашивая, можно ли, и не поднимая вопроса о звонках. Он просто радовался, что снова с Анной, смотрел на нее счастливыми глазами:

– Мне так повезло, что ты у меня есть. Я самый счастливый человек. Ты еще хочешь заниматься любовью со мной?

– Хочу. Я думала о тебе всё время. У нас какой-то трудный период в последнее время. У тебя что, на работе совсем плохо?

– Плохо, но терпимо. Не в этом дело. Во мне самом что-то происходит в последнее время.

– Что?

– Так и знал, что спросишь. Сам не знаю.

– Наверное, происходит что-то новое. А это всегда хорошо, если есть смелость принять это новое. У многих ее нет, они бегут от неизвестного.

Прошла еще пара недель такой же маяты. Анна то настраивалась на терпеливое ожидание – в конце концов, не впервой, то просто лезла на стенку из-за отсутствия Джона. Кризис на работе – она первый специалист по кризисам, с ее-то школой собственных кризисов и кризисов Виктора. Она умеет слушать и врачевать! И Джон мог бы тоже лучше понимать, какие она усилия делает над собой. А он всё меньше помогает ей идти по этой трудной дороге романа с женатым мужчиной.

Джон снова уехал с Одри и своей толпой куда-то отдыхать на длинный уик-энд. Ну да, если не работа, то жена. В их разговорах, внешне ласковых, крылось всё больше невысказанных взаимных обид. По возвращении Джон опять разгребал кризис на работе. Анна чувствовала себя брошенной. Да, он приходил не реже раза в неделю, но всё было как-то не так, на бегу, что ли, как будто он является сюда из чувства долга. Джон все видел, делая вид, что не замечает, но взаимные ожидания и разочарования игнорировать становилось все более тягостно.

Он пригласил Анну поужинать, твердо решив сегодня поговорить «о приоритетах» и ее месте в своей жизни. И вдруг ясно понял, что это будет конец. Джон смотрел в ее смущенно улыбающиеся глаза, полные любви и понимания, и в голову приходили совсем не те слова, которые он заготовил. В сущности, ей так тяжело! Она выбрала трудную дорогу быть рядом с «совершенно женатым» и «донельзя занятым» мужчиной. Он слышал от нее не более, чем приглушенные жалобы. Анна идет выбранной дорогой легко. Может, эта легкость нарочита, но от этого в ней только больше достоинства. Что он сделал, чтобы помочь ей нести эту ношу? Разве эта драгоценная игрушка может наскучить? А Джон хоть пальцем о палец ударил с Нового года, чтобы сохранять право владеть ею, не потерять?

Совершенно неожиданно для себя он выпалил:

– А какие у тебя планы через неделю?

– В начале мая? По-моему, ничего сверхважного. А что? Ты ведь никогда не планируешь так далеко?

– Я обещал тебе Париж. Поедем? Я хотел бы выехать в четверг ближе к вечеру и вернуться утром в воскресенье. Ты как?

– Джон, а мы на поезде поедем? Я всегда мечтала поехать в Париж на «Евростаре»! Ура-а! Сразу сесть в поезд и наслаждаться, что каникулы уже начались.

– И это всё, о чем ты думаешь сейчас?

– А о чем я должна еще думать?

– Я говорил тебе, какая ты чудная?

– Очень даже давно, уж не припомню когда.

– Я не верю тебе. Ты всё помнишь. Но спасибо за этот ответ.

– Я помню только хорошее.

– Это правда, и это еще один твой редкий дар.

Глава 25

– Одри, я должен ехать в Париж на конференцию. В следующий четверг до субботы, вернусь домой в воскресенье утром.

– Что? Какая конференция в выходные? Ты ничего мне про это не говорил.

– Должен был поехать другой человек, но с этим хаосом в конторе уже никто не знает, кто за что отвечает, кто с кем и против кого… Знаешь, там так сейчас всё запуталось. Я всегда говорил, как только начинают размываться зоны ответственности – пиши пропало…

– Меня сейчас не интересуют ваши бесконечные перипетии, я устала про это слушать уже который месяц, но ты никогда не упоминал Париж.

– Короче, я вернусь в воскресенье и буду понедельник и вторник, наверное, работать дома. Буду здесь с тобой.

– Нет, это совершенно невозможно. У нас уже есть программа на следующие выходные. Скажи им, что поехать не можешь.

– Я бы предпочел сейчас на работе отношения не обострять.

– У тебя на все есть ответ.

– Одри, я говорю тебе, у нас в компании сейчас трудный период…

– Они бывают везде. Майкл еще даже не уехал, а этот Кевин уже распоясался. Я с самого начала это знала, но ты не счел нужным мне помочь. У меня из-за этого теперь куча неприятностей, но семья как была, так и остается главным приоритетом. А ты вообще не можешь ничего сам организовать. Невозможно ничего запланировать, ты постоянно таскаешь домой работу, а теперь еще вот, пожалуйста, в Париж собрался!

– Почему ты все время передергиваешь?

– Ничего я не передергиваю. Ты мне не помог, когда я тебя об этом просила, я со всем как-то справляюсь сама. И ради чего? Чтобы не страдала семья. Что для меня важнее всего. Но ясно, тебе это не важно…

Безнадежно… Она действительно изменилась или всегда была такой? Но только теперь он видит одни ее плохие стороны – потому что не любит, по крайней мере, так сильно, как раньше? Но вообще-то, может, и винить ее нельзя, если весь этот скандал по сути-то из-за его вранья насчет Парижа?

Куда делось его привычное чувство вины из-за того, что у них с Одри нет детей, его понимание, что он должен скрашивать ее жизнь, что она не заслужила длинных одиноких вечеров? Анна сидит одна все уик-энды и ждет его без единого слова упрека. Джон приходит и уходит, играет в эту дивную легкую игру, занимается любовью, наслаждается ее остроумием, красотой, изысканностью ее историй, а достаточно ли он дает ей взамен?

Одри была вне себя. Джон стал просто неуправляем. Каждую свободную минутку, находясь дома, он посвящал теннису. Играет как маньяк, будто к соревнованиям готовится. Что и кому он хочет доказать? Ну то, что работает как заведенный, это было всегда. Но не до такой же степени? А в прошлое воскресенье провел целый день в подвале и на чердаке, выкидывая хлам. С каких пор это стало его заботить? Я, говорит, разбираю завалы. Какие завалы? Абсурдное понятие. Это, говорит, мне дает чувство освобождения. Какого освобождения? Откуда у него столько мусора в голове? Вообще-то он не раз упоминал какую-то новую женщину у них на работе, как же ее зовут? Джулия! Он нелестно о ней отзывался, кажется, но может, он так маскируется? А не в том ли причина его внезапной конференции в Париже? Ну, это-то легко проверить. Главное, не поддаваться панике. Все-таки после пятнадцати лет нет причин всё рушить. В конце концов, это может быть временным помутнением. Пройдет. Но с Джоном стало очень тяжело. Все равно, надо как-то восстанавливать мир.

Одри вошла к нему в кабинет.

– Джон, прости. Я действительно могла бы больше вникать в твои проблемы на работе. Но это так всё далеко от меня, мне трудно разобраться, а ты никогда не давал себе труда толком объяснить. Сейчас самое время мне разобраться во всем, я наверняка смогу тебе помочь.

– Это ты прости, что я замучил тебя своими служебными проблемами. Ты права, мне не следует нести всё это домой. Но сейчас говорить об этом точно не время.

– Ну, ты к себе несправедлив, одному тащить воз тяжело. На то и жена, чтобы быть рядом. Мне стыдно, что я никогда не приезжала в Лондон, не была у тебя на работе, не знакома с твоими коллегами. Сейчас, думаю, будет правильно, если я поеду в Париж с тобой. Кто там у вас еще едет? Твой шеф? И наверняка эта новая женщина, Джулия, да? От нее ведь все беды, как ты говоришь. Уверена, что я смогу с ней найти общий язык и подружиться. Для тебя.

– В Париж? Это невозможно. Я имею в виду, это лишнее. Будет очень скучно, я смогу уделять тебе мало времени, все разговоры, даже за ужином, только деловые… Я ведь и вечерами в поездках занят.

– Я хочу быть рядом с тобой, просто когда тебе трудно. Я поеду, хорошо?

– Прости, но – нет.

– Что «нет»? Что тебе надо, Джон? Говоришь, что я тебя не понимаю, а сам отталкиваешь меня и не даешь понять. Чего ты хочешь?

– Я уже ничего не хочу. Извини, я, может, груб, но меньше всего я хочу обидеть и подвести тебя. Оставь меня в покое, я всё сам сделаю.

– Ты просто хам. Жестокий хам!

Одри выскочила, хлопнув дверью. Она выбежала из дома, села в машину, ей хотелось уехать прочь из этого дома. Она искренне пыталась урезонить его, даже извинилась! Но он непробиваем. Пусть делает, что хочет, едет в Париж, чистит подвалы, «освобождает себя от груза чего-то там такого». Может, у него мужской климакс?

На следующее утро она позвонила Джону в офис и аккуратно поворковала с его секретаршей. Выяснила между делом, что новый вице-президент компании Джулия занята подготовкой стратегии для акционеров. Одри успокоилась. Пройдет. Не конец света.

Часть вторая

Париж и после

«Почему мужчины так несчастны с женщинами, которым принадлежат? И так любят рассказывать об этом женщинам, которых добиваются?»

Глава 1

Сойдя с «Евростара», Джон и Анна взяли такси и поехали в маленький отель «Галилео», между авеню Марсо и Елисейскими полями. Сама комнатка была крошечная, зато ванная просторная, выложенная мрамором, а двери открывались во внутренний дворик, увитый зеленью. С каменных стен забора свисали кашпо с цветами. Анну слегка покоробил выбор гостиницы, но не ее дело, что Джон может или не может себе позволить.

Было поздно, они устали после рабочего дня. Однако едва она открыла двери в садик, усталость как рукой сняло. Джон откупорил бутылку шампанского и вышел к ней. Они вдыхали парижскую ночь. Они были вдвоем, недосягаемые для мира, на полных два дня и три ночи. Джон стал расстегивать ее кардиган Loro Piana.

– Как насчет ванны вместе, baby-cat? С холодным шампанским. А потом можно вылезти в город что-нибудь поесть.

– А «потом» не будет слишком поздно?

– Ты что, в Париж спать приехала? Париж – это ночная жизнь. Если не хочешь в ресторан, пойдем в «Буддабар». Это недалеко совсем.

– Ну, честно говоря, и спать тоже. С тобой. Но «Буддабар» звучит заманчиво.

До «Будда-бара» они добрались уже за полночь. Ванна как-то затянулась. Сидя в лаунже на низких пуфах и беспрерывно целуясь, они опять пили шампанское под сомнамбулическую музыку, мастерски скомпонованную знаменитым Давидом Визаном. Анна выглядела отлично в кружевном сером полупрозрачном топе и рваных джинсах Dolce&Gabbana. Джон был одет со своей обычной небрежностью и Анна думала, что этот тип хоть что наденет, всё равно выглядит мужественно и очень секси, – в простых белых слаксах и темно-синей шелковой майке на трех пуговицах от Zegna.

– Мы с тобой здесь самые красивые. Впрочем, как всегда, – Джон рассмеялся ей в волосы.

Утром проснулись поздно, хоть спали мало. Всё было именно так, как Анне мечталось: Париж, поднос с завтраком в постель, булочки, orange pressé, горячие сливки, кофе. Она открыла двери, и из садика потянуло весенней свежестью. Анна снова нырнула под одеяло, прижавшись к нагому и горячему телу Джона.

– Обнимай меня покрепче, я тебя согрею, – сказал он, подливая ей кофе в чашку.

Он пытался читать газету, ругая отель за отсутствие прессы на английском. Его французский был смешной. Анна помогала ему, хотя ее французский был не намного лучше. Джон поднялся, чтобы включить воду в ванной, и, вернувшись, сказал томно:

– Бэби, у нас есть какое-то время, пока ванна набирается.

Когда, наконец, выползли на Елисейские поля, городской променад уже был в разгаре. Они двинулись в сторону площади Звезды и Лувра.

– Стыдно признаться, Джон, но меня совершенно не тянет непременно в Лувр.

– Меня тоже. Это просто «Oh, Champs-Elysees, ta-datta-da-da-a…», правда. А куда ты хочешь?

– Все равно. Куда ты хочешь, туда и пойдем. Можно в Центр Помпиду.

– В музеи не желаю. Я просто хочу гулять с тобой, дыша Парижем, о чем ты так долго мечтала. Видеть его твоими глазами.

– Точно, и прежде всего, я хочу, если можно, в Нотр-Дам. Ты можешь даже не заходить, если не хочешь. Но мне надо поговорить с богом.

Они дошли почти до Лувра, потом перешли на остров. Анна вообще-то не любила Нотр-Дам, этот средневековый собор казался ей депрессивным, почти зловещим. Они с удовольствием вышли из его сумрака обратно на залитую солнцем площадь и побродили по острову, рассматривая каменную кладку стен и свисающий с них к воде плющ. На острове всегда зябко и ветренно. Они затеяли игру «Куда еще они не хотят идти в Париже?».

– Лувр, – сказал Джон.

– Не считается, это мы уже обсуждали.

– Музей д’Орсэ.

– А чем он тебе не угодил?

– Там хорошо само здание, свет и простор этого вокзала. Остальное – какая-то мешанина помпезных руин, французской классики и не лучшим образом подобранных импрессионистов.

– Моя очередь. Эйфелева башня.

– Ты не хочешь на башню? Правда?

– Абсолютно. Дешевое туристическое развлечение и куча народу. Не согласен?

– Как хочешь. Мой ход. Пантеон.

– Это очевидно, почему. Пер-ла-Шез.

– Шопинг.

– Это не справедливо, слишком неконкретно.

– А справедливо будет, если я каждый магазин буду называть, куда ты меня не затащишь? Тогда ты точно проиграешь. Ладно, хватит. Давай теперь, куда мы хотим идти?

– Ты первый скажи.

– Думаю, начнем с кафе. Это всегда беспроигрышная идея в Париже. Вот тут, на Сен-Мишель с видом на площадь, книжные лавки, на Сену и Лувр на том берегу. Babycat, почему так хорошо просто быть с тобой и ничего не делать?

Она посмотрела на него с обычной чуть смущенной улыбкой, взяла его руку и поцеловала ладонь. Они посидели в кафе, держась за руки и глядя на Париж. Потом прошли неспешно через Латинский квартал, повернули на бульвар Сен-Жермен, дошли до Люксембургского сада. Взяли стулья и стали смотреть на клумбы и старичков, сидящих вокруг – кто с книгой, кто просто греясь на солнышке. Они смаковали воздух и запахи Парижа. Издалека с бульвара иногда долетали трамвайные звонки. Анна спела ему песенку Джо Дассена про Люксембургский сад.

– Как это возможно, запомнить слова? Чего только нет в твоей голове, – сказал Джон.

На Монпарнасе опять выпили кофе в «Ротонде». Анна рассказывала про Эренбурга, про группу Дягилева, вообще про русскую эмиграцию в Париже. Вспоминали, конечно, и Хемингуэя, дошли до его отеля «Монтана», неподалеку. Джон объявил, что проголодался.

– Хочешь местечко, где подают морепродукты? – предложила Анна.

– Только не навороченное.

– Тут я могу ошибиться. В Париже все очень обманчиво. Вроде выглядит небрежно, декор никакой, сервис по-французски ужасен, столики стоят впритык, но еда вкусная и дорого. Вот и скажи, навороченное или нет?

– Звучит заманчиво. А где это место?

– В этом вся штука. Не знаю названия и адреса. Но точно чувствую, найдем. Это недалеко от рыбного рынка.

– При твоем географическом кретинизме я не уверен, что надо рисковать. Я, правда, голоден.

– Ну, дай мне шанс. Давай считать, что это игра такая – найти в чреве Парижа ресторан без названия.

Как ни странно, достаточно быстро, поплутав по узким улочкам за Сен-Жерменом, они-таки просто наткнулись на него.

– Ну, конечно же, L’Abrucci – вон те навесы на углу! – закричала Анна.

Внутри ничто не разочаровало. Бутылка розового «Сансера», устрицы и трехэтажное блюдо с морскими гадами.

– По части афродизиаков можно не беспокоиться. Думаю, мы сумеем правильно ими распорядиться. Но прежде всего, должен сказать, что ты выглядишь настоящей парижанкой. Эта черная водолазка и гермесовский платок вокруг шеи. Хочу тебе купить настоящую парижскую сумку. Не дизайнерскую, а просто парижскую, из бутика. Всегда ненавидел твои луивиттоны.

– Как скажешь. Я хочу носить только то, что тебе нравится.

– Вот этого не надо. Ты – жертва моды. Ты всегда берешь только самое-самое, правда же?

– Только самое лучшее может быть приемлемым. Особенно в том, что касается мужчин.

– Чертовски умно.

– Раздражает?

– Нет, интригует. Этот привкус интриги – твое самое сильное оружие.

– Я не интригую с тобой.

– Я знаю, ты кроткая. И это интригует еще больше.

– Так что мне делать?

– Я думаю, быстро доесть и идти в отель со мной спать. Так девочкам положено после обеда.

Пока дошли пешком до отеля, а это оказалось не близко: через весь Сен-Жермен, потом по набережным, через мост, через туннель Пон д’Альма, где погибла Диана, по авеню Георг V, мимо знаменитого отеля, к имени которого теперь добавлено дурацкое «Четыре сезона», устали и вспотели, да и бутылка вина давала о себе знать. После первого раунда секса заснули и спали долго и сладко до вечера. Джон откупорил очередную бутылку шампанского и наложил запрет на вылазку из кровати. Это продолжалось долго, он поливал шампанским ее грудь и слизывал струйки. Потом было еще много чего, потом они снова начали погружаться в дремоту.

– Нет, стоп! – сказал Джон. – Так все проспим. Одеваемся – и гулять, ужинать и так далее. Уже восемь.

– Я должна ванну сначала принять.

– Принимай, только быстро.

– Ты что, есть опять хочешь?

– Почему «опять»? Просто хочу. И еще хочу воздухом подышать.

– Есть идеи, куда пойдем?

– Нет. Но куда пойти в пятницу в Париже? В «Лидо», наверное. Или в «Мулен Руж». Пойду, организую билеты.

Никаких билетов он, понятно, не достал, но это было и к лучшему. Они долго гуляли по правому берегу, поужинали в каком-то простом ресторане около площади де ля Мадлен, потом опять гуляли, пили перно в «Максиме» и снова гуляли. Утром Джон наотрез отказался ехать в Версаль.

– А если мы сходим в порядке исключения в музей, ненадолго? – предложила Анна.

– Это должен быть очень маленький музей.

– Крошечный просто.

Они опять дошли почти до Лувра, а потом, свернув к Центру Помпиду, миновали его и оказались у неприметного двухэтажного особнячка. Дом-музей Пикассо. Они бродили по музею, рассматривая очень удачно подобранное собрание его картин, а еще фотографии, рассказывающие о его приключениях, женщинах, его развлечениях…

– Ты видел фильм «Пережить Пикассо» с Энтони Хопкинсом?

– Нет, но это какой-то старый фильм, кажется.

– Да, и очень хороший. Это о женщинах в жизни Пикассо. Вот, видишь, это его первая жена, русская балерина, вот вторая – немка Мари-Тереза, третья – Дора – он их всех разрушил. Они хотели посвятить себя ему, и он этого от них и требовал. Они находили счастье в самопожертвовании, в служении гению, а он их поочередно бросал, и женщины сходили с ума. Не фигурально, а вполне конкретно. Потому что не могли понять, как их полное растворение в нем, принесение в жертву себя без остатка могло повлечь отторжение, причем типичное для Пикассо, – весьма жестокое. Ни одна не смогла найти цель в жизни без него, это всё трагично вообще-то. Поучительный фильм.

– В каком смысле?

– Они перестарались. Поставили на кон свою жизнь, считая, что этим его удержат. Потому что он требовал этого с самого начала. Только самая молоденькая – художница Франсуаза Жило, которой в начале их романа было всего восемнадцать и которая уж точно должна была стать очередной жертвой, прожив с ним десять лет и родив двоих детей, нашла в себе силы уйти сама. Он не сумел разрушить ее. Как только он стал изменять ей с новой пассией, она просто ушла. Пикассо был в ярости: это его привилегия оставлять женщин, он умолял – впервые в жизни он умолял женщину остаться. Видишь темноволосую женщину с короткой стрижкой на этом фото? Ее звали Мария. Это его последняя жена, та, которую он завел после Франсуазы. Мария торжествовала, что разлучила Пикассо с Франсуазой, которая была даже моложе ее. Но она повторила ошибки всех предыдущих жен. То же служение гению, то же самоотречение, безропотное повиновение его причудам и хамству. Но чем больше она старалась, тем сильнее Пикассо чувствовал притяжение Франсуазы, единственной непокоренной женщины в своей жизни. Он попросил Франсуазу выступить на открытии корриды. Вот, видишь: Мария и Пикассо, уже старый совсем, сидят в ложе. Как было в жизни, не знаю, но в фильме тут выезжает на коне Франсуаза, красивая, молодая, блестящая женщина. А за ней бегут пикадоры. Очень сценично, много красок и так далее. Она направляет лошадь прямо к трибуне Пикассо и заставляет ее встать на колени перед ним. И ее короткий монолог за сценой – так кончается фильм: «Я благодарила этого необыкновенного мужчину, с которым прожила лучшие десять лет моей жизни. Я благодарила его за то, что он сделал меня сильной. Настолько сильной, что я смогла пережить жизнь с Пикассо и выжить».

Джон ничего не сказал, просто обнял Анну, и они двинулись дальше по музею. «Она переживет кого угодно», – думал он, а вслух сказал:

– Бэби, что ты нашла в таком ординарном человеке, как я?

– Джон, думаю, я тебя люблю. Это тебя ни к чему не обязывает, но, похоже, что так. Единственное, что я хочу, чтобы ты был счастлив со мной так долго, как получится.

– Я никогда не отпущу тебя, бэби, так и знай.

Этот разговор обнажил глубину их чувства, и оба решили сменить тему.

– Хочешь прогуляться по магазинам?

– Нет, я же знаю, ты это ненавидишь.

– А у меня потребность купить тебе что-нибудь.

Они шли по улице Сент-Оноре. Зайдя в Hermes, Джон ужаснулся ценам. Анна, впрочем, тоже. Идиотизм покупать одежду в Hermes. Но нельзя же наступать на горло песне и душить благие порывы. Джон выбрал темно-зеленую тончайшую кашемировую водолазку, которая стоила как два его костюма Hugo Boss.

– Хочу, чтобы ты в этом была сегодня вечером. La vraiе chose parisienne.

– Она прекрасна. Спасибо.

– Пойдем теперь в отель. Хочу немедленно примерить.

Был их последний вечер в Париже. Они снова пересекли реку по Понт-Неф, прошли набережную Вольтера, потом дальше, до набережной Августинов и вошли в ресторан Les Bouquinistes – современный, почти нью-йоркский ресторан с легкой французской кухней, на грани фьюжн, но в то же время все-таки еще классической.

– Анна, улыбнись, пожалуйста. Я так люблю, когда ты улыбаешься. Чудесная поездка. Ты помогла мне открыть Париж, которого я не знал. Что ты притихла? Поговори со мной.

– Мне так хорошо. Не знаю, о чем говорить. Только о тебе. И о нас.

Это было не его игровое поле, говорить о чувствах, но Джона переполняло ощущение, для которого подходило единственное определение: любовь. Он смотрел на женщину, в которой было всё, что он искал когда-либо в жизни, а еще то, чего он раньше не знал. Они были одни в этом ресторане, в атмосфере любви и сенсуальности. Он хотел, чтобы Анна говорила, говорила о чем-то житейском, что помогло бы стряхнуть этот дурман, который сводил Джона с ума, оказавшись намного интенсивнее, чем он мог выдержать. Он хотел вернуться в свой легкий мир, но уплывал за грани реальности, в наваждение чувственности…

Они закончили ужин и медленно пошли обратно, по дороге зашли еще в одно кафе на кофе с коньяком. Смотрели на остров и освещенный в ночи Лувр. Обменивались не имеющими смысла фразами, боясь сказать что-то, о чем утром станут жалеть. Сказка всё еще была с ними, но потихоньку уходила. Нельзя всю жизнь находиться в сказке. Но лишь немногие люди способны удержать в памяти все ее грани.

Вылетели ранним рейсом. В Хитроу Джон поцеловал Анну и пошел на пересадку в Эдинбург. В самолете ему было грустно и тревожно. Он думал то о Пикассо, то о ресторане L’Abrucci, как ребенок, смакуя каждое мгновение их поездки. Он думал о ее руках на своем теле и о том, что за все свои прежние поездки в Париж не понимал истинной прикольности «Будда-бара». Он открыл для себя сладость покупки подарка для женщины. Он думал, чем она будет заниматься остаток воскресенья без него.

Хотя было только одиннадцать утра, Джон вошел в дом смертельно уставшим. Слишком много эмоций. Хотелось спать. В Париже они почти не спали. Он заглянул на кухню. Одри сидела с чашкой зеленого чая и газетой.

– Дорогая, я так по тебе соскучился! – Он поцеловал Одри. – Как ты тут без меня? Я абсолютно без сил. Конференция была совершенно выматывающей, в последнюю ночь пришлось много выпить, и я встал сегодня чудовищно рано. Если не возражаешь, я прежде всего поспал бы.

– Ты выглядишь очень усталым. Давай позавтракаем. Вечером мы идем в гости, но ты сможешь до этого отдохнуть.

Джон добрался до спальни, разделся, побросав одежду прямо на пол, забрался в постель и утонул в мыслях об Анне, лежащей рядом с ним. Еще он чувствовал страшную вину перед Одри. Тем не менее спустя пять минут он крепко спал.

Глава 2

После Парижа Джон не находил себе места. Мысли об Анне, желание быть с ней и жгучее чувство вины перед Одри…

Анна была та же, что и до поездки, добра, не требовательна, не напоминала ему о мгновениях Парижа. Но он видел, что ей тоскливо, и знал, что лишь он способен сделать ее счастливой.

Он всё еще любил Одри, считал, что его место рядом с ней, не только не мог, но и не хотел разрушить ее мирок. Он не будет после этого счастлив уже никогда. Даже с Анной. Джон стал намного более внимательным к Одри, даже не раздражался от ее навязчивых звонков. Одри знала, что странный период в жизни Джона должен пройти, вот он и прошел. Все было прекрасно.

В июне Лора и Майкл приехали в Эдинбург, они вчетвером отправились на неделю на Майорку, сидели на пляже, плавали, беседовали за ужином по вечерам. Джон был душой общества, как и раньше. Жизнь наладилась.

У Джона не оставалось иллюзий: Париж игнорировать невозможно. Прежняя игра в «Легко…» себя изжила. Анне было плохо без его любви. Она ждала его слов, она никогда не будет к ним подталкивать, но ожидание застыло в ее глазах. Ему было плохо без Анны. Однако он чувствовал себя предателем, когда был с ней, потому что его жег стыд перед Одри, которая тем не менее раздражала. Жизнь утратила реальность. Какое-то балансирование всё время. Джон как будто бы ждал какого-то триггера, который поможет ему поставить всё на место.

Июнь и июль прошли в обычных встречах и расставаниях. Один-два вечера в неделю они проводили вместе. Ночи были по-прежнему полны счастья, невысказанных слов любви и страсти, которые находили выражение в сексе и в саднящем чувстве грусти, что чего-то не хватает. Оба знали, чего именно, но об этом нельзя было говорить.

В конце июля Анна, как всегда, уехала на две недели на Лонг-Айленд. Джон вздохнул с облегчением – ему нужна была передышка, он хотел немного пожить в одной реальности, в одной семье, а не в двух параллельных. Но вдруг, совершенно неожиданно, подкралось неведомое чувство ревности – он ведь так и не понял, что за отношения у нее там, в семье. Вот о чем они говорят с мужем на пляже, за едой и по ночам? Как она общается с ним, с сыном и девушкой сына? Что, обычная нормальная семья? Что она рассказывает им о своей лондонской жизни? Несмотря на свое намерение взять паузу и отдохнуть, он поминутно звонил, прислушиваясь к ее интонациям. Ему и хотелось, и было страшно, что она станет ему признаваться, как тоскует без него. Порой он думал: всё не так плохо, его жизнь с Одри в порядке, это рутина, но в самом хорошем смысле слова, а Анна – не несчастна. В иные моменты чувствовал, что может пропустить ту самую дверь, которая открывает дорогу к смыслу жизни, о чем говорил Саймон. Мысли уходили гораздо дальше, чем нужно.

«Время летит, – подумала Анна ранним августовским утром после возвращения в Лондон. – Скоро сентябрь. Снова навалится работа. Опять начнутся безумные поездки, разговоры с Джоном по телефону: “Как дела, бла-бла-бла. А у тебя как…” Встречи в ресторанах, прогулка до дома, занятия любовью без единого слова о любви. Невысказанные чувства, которые могут все взорвать. Его уходы утром, и я у окна – машу ему рукой, чувствуя, как саднит сердце. Это всё, что у меня когда-нибудь будет. В лучшем случае я смогу это удержать. Но большего мне не получить. Виктор не мог уйти от жены из-за сына. Чушь. Это не дети. Это жены. Мужчины не могут оставлять жен. Они просто боятся неизвестности, нестабильности и вообще перемен. Тогда почему я несчастна? Что я хочу? Брака? Я уже в браке. Ежедневно просыпаться с ним рядом? А что это добавит? Это погоня за новым, каким-то еще более глубоким, неизведанным чувством. А будет ли оно лучше, чем то, что есть сейчас? Мы не знаем. Но я не боюсь что-то изменить, а Джон боится. В этом разница. Поэтому они и не оставляют своих жен».

У Анны менялись настроения, она частенько начинала капризничать с Джоном по телефону. Повесив трубку, корила себя. Ждала – теперь уже Джон не каждый день звонил – его звонка, настраивая себя на разговор, полный игривого флирта, легкости и беззаботности. Но одно неправильно сказанное Джоном слово, и она – нет, не начинала истерику, но становилась напряженной, легкость терялась. Ему хотелось закончить разговор. Потом опять корила…

Джон хорошо понимал, что происходит с Анной, но считал, что она должна сама взять себя в руки. Он, конечно, подождет, хоть всё это выслушивать достаточно непросто, но он ей не может помочь. Она же понимает, как нужна ему. Неужели этого мало? Меньше, чем иногда хочется женщине, это уж точно, но это вовсе не мало, и Анна с ее умом, несомненно, это понимает. Джон был в стрессе от работы, от разлаживающихся отношений с шефом, он не находил себе места в Эдинбурге, полный тревоги за Анну, тревоги, отравлявшей все выходные.

Он решил, по крайней мере, во что бы то ни стало достучаться до остатков разума своего шефа. Охотился за ним две недели и, подловив в хорошем расположении духа, пригласил на ужин. Он расстарался и заказал столик в «Сумосан».

– Ну что, Джонни-бой. У нас, похоже, еще один удачный год? Цифры совсем не плохи. Думаю, акционеров мы порадуем. Это все Джулия. Вы с ней мои правая и левая рука.

– Я вижу это по-другому. Хотел с тобой серьезно поговорить. Мы давно не разговаривали, и мне нужно твое полное внимание. Джулия – это бельмо на компании, но сейчас не об этом, думай о ней, что хочешь. Но показатели этого года – временное явление. Мы все под твоим напором и окриками Джулии должны были как-то продержаться и стали предлагать клиентам новые, еще не пропеченные и не протестированные решения, чтобы просто увеличить цену каждого контракта. Во-первых, это грозит рвануть каждую минуту, а во-вторых, мы залезли в резерв следующего года, когда вышли бы на рынок с теми же продуктами, но уже оттестированными и гарантированно качественными. Попомни мое слово, в следующем году продажи упадут на пятнадцать – двадцать процентов, и ты не будешь понимать, что же нас так жахнуло по башке…

– Ой, только не надо этого апокалипсиса. – Шеф долго излагал ему картину мира, блестящие перспективы компании, ее резкий взлет после долгого застоя. Хорошо, что в этом году что-то зашевелилось, в следующем на этой основе…

Разговор был трудный. Джон и понимал, и не понимал своего генерального. Он хотел видеть компанию его глазами, но не мог.

– Нет, как бы я ни хотел, в это поверить не могу. Мы проедаем последние резервы и держимся только на лояльности постоянных клиентов.

– И это, заметь, в основном твои клиенты.

– Спасибо. Но я больше не могу мотаться в Мадрид, Париж, Гамбург, чтобы их убеждать и убеждать. Я не заклинатель, а мне предстоит в следующем году заниматься именно этим. Поверь, не думал, что придется это сказать, когда я затевал этот ужин. Но чем больше мы говорим, тем мне яснее, что будет лучше, если я просто уйду.

– О чем ты говоришь? Я не отпущу тебя.

– О том, что не хочу вместе с тобой пережить позор следующего года, когда этот пузырь лопнет. Ты просто не видишь, что происходит в производственном департаменте, чем занимаются разработчики, везде хаос. Дело не в Джулии и не в моем к ней отношении…

Шеф слушал всё внимательнее. Нереальные планы… Отсутствие мотивации у персонала… Джон не мог пока сказать, что шеф хоть как-то склонен принять его точку зрения. Но доверие долгих лет совместной работы, похоже, возвращалось.

– Джон, я с тобой совершенно не согласен, но нутром чувствую, что где-то в этом есть зерно правды. Это всё надо хорошенько обдумать и еще раз потолковать. А знаешь, где лучше всего думается? Вне офиса. На отдыхе. Излет августа. Я собрался через неделю прокатиться на яхте. А ты вообще измотан. У меня гениальная идея. Бери жену и поедем с нами. От Генуи до Неаполя с заходом на Капри, разумеется. Яхта полностью на мне, и даже бензин, швартовки. Еду поделим. Пища и плюс билеты на самолет – вот и все твои расходы. Есть одна, правда, маленькая проблемка. Ты, конечно, ничего про это не знаешь, я тебе как другу первому в компании говорю, но я уже почти год как расстался с Натали. У меня новый партнер. Очаровательная молодая девушка, Александра. Познакомишься, сам поймешь. Или ты даже ее как-то встречал, не помню. Короче, для твоей жены это будет приемлемо?

– Я подумаю. Спасибо в любом случае.

– Ты хотел, чтобы я сейчас, не думая, принял все решения по компании, а сам требуешь время, чтобы подумать о таком простом деле?

– А вот ты как? Ну ладно. А как насчет того, если и я поеду не с женой. Она-то уж точно нормально отнесется к Александре.

– Ха! У тебя роман! Я так рад за тебя. Давно? Расскажи мне все. Кто она?

– Не уверен, что готов говорить об этом сейчас и, может, вообще. Но ты это понимаешь, я знаю. Что я могу сказать: ей не двадцать четыре, как Александре, ей сорок, выглядит на тридцать пять. Русская.

– Вот это действительно экстравагантно, Джон. Всем утер нос. Русская герлфренд, подумать только! Она по-английски-то говорит?

– А как мы, по-твоему, общаемся? Иногда мне кажется, ее английский лучше моего.

– Не люблю умных женщин. А тут пахнет умом. Значит, она тебя окрутила? Как ее зовут?

– Анна.

– Дорогой Джон. Я почту за честь приветствовать тебя и Анну шампанским на борту моей яхты. Встретимся в Генуе. Мы с Александрой летим уже послезавтра, ей надо открывать какой-то показ моды в Милане на следующей неделе, она так преуспела в светской жизни, не передать. Выдающаяся девушка во всех смыслах. Договорились?

– В принципе. Я все-таки должен спросить Анну.

– А вот это точно лишнее.

«Шансы велики, что она меня пошлет. После всех этих шатаний последнего времени. Ну что же, расставим точки над „i“. Если откажется поехать на яхте, будет понятно, что это “прощай”».

– На яхте? С шефом? Нет, ты никогда не говорил мне, что у него подружка.

– Ну, судя по твоим рассказам о московских друзьях, об этих Женьках, Борисах и о ком там еще с их подростковыми подружками, тебе не должно быть в тягость ее общество.

– Я и не говорю, что в тягость. Честно, мне и на твоего шефа как-то на…ть. Главное, целая неделя вдвоем на яхте. Звучит уже банально, но ты действительно умеешь удивлять.

– Может, и почти две недели, как пойдет. Дуй в «Хэрродс» за купальниками. Их принято менять три раза в день.

– Ты знаешь, я очень рада, что ты столько времени проведешь с шефом. На замкнутом пространстве яхты вместе целыми днями. Я уверена, что ты во всем сможешь убедить его. А я буду развлекать его подружку, чтоб она вам не мешала.

Джону стало не по себе – насколько точно она угадала план, в котором он сам себе не хотел признаваться, и как легко это выразила словами. Конечно, Анна – самый подходящий человек для этой поездки. Представить себе на ее месте Одри – нелепость. Две романтические пары, две молодые привлекательные женщины, которые будут часами болтать о Gucci, Pucci, пятизвездочных спа и так далее. А шеф, хоть и говорит, что не любит умных женщин, придет от Анны в восторг. Они поплавают наперегонки (наверняка Александра не по этой части), покатаются на водных лыжах. По вечерам Анна будет вести с ним разговоры об устройстве мира в третьем тысячелетии. Всё как нельзя лучше. Этот очевидный расчет создавал какую-то неловкость. Но Джон старался об этом не думать. Всё устроилось замечательно легко, у Анны есть новая игрушка, она всегда мечтала о круизе на яхте.

Одри он тоже как-то всё объяснит. Экстренный мозговой штурм с шефом во имя спасения компании. Семь бед – один ответ.

Глава 3

«Уж делать, так делать!» – Джон мечтал, чтобы остаток лета, с его тоскливыми, мучительными, загоняемыми внутрь метаниями и никому не нужными рефлексиями обоих, был смыт волнами Средиземного моря и вернулась прежняя, а лучше новая легкость. Легкость знания, что праздники бывают и даже нередко, нужно только научиться играть легко в перерывах между ними.

Джон с Анной прилетели во Флоренцию и, побродив полдня, взяли машину и поехали в Пизу. Это было не совсем по дороге, но что такое лишняя сотня километров? Ночь в Пизе – это… Джона переполняло желание преподносить сюрпризы Анне. Он был горд собой, когда они внесли вещи в отель «Европа», маленькую, трехзвездочную типично тосканскую гостиницу с мраморными полами, ставнями, защищавшими от палящего солнца, одичавшим садом, с увитой плющом каменной изгородью. Анна впала в истерику восторга, увидев, что даже в комнате мраморные полы, хотя они были просто ледяными. Зато неподдельными. Они заказали ужин в номер и ели на балконе с видом на подсвеченную Пизанскую башню под звездным тосканским небом. После ужина всё же прошлись до башни, поскольку все путеводители твердили, что ночью – это особенное зрелище, и стояли перед ней в обнимку, вбирая магию ее романтической энергии. Вернулись домой и согревали друг друга всю ночь, переполненные этим чувством близости, опять в сказке, теперь в итальянской, в замке с видом на Пизанскую башню.

Утром их разбудили колокола. Звон заполнял комнату, разбивался о потолок и осыпался мелодичными осколками, солнечные лучики пробивались сквозь ставни и лежали полосками на мраморе пола. Анна открыла ставни и впустила солнце. Башня выглядела совершенно иной, чем ночью, более будничной, что ли. Они спустились на завтрак в солнечный обеденный зал с дверями, широко раскрытыми в сад, выпили крепчайшего кофе, и Джон вырулил их кабриолет «альфа ромео» из узкого проулка. Скоро они были на пути в Геную.

Анна блаженствовала. Джон вел машину очень быстро, а она обожала такую езду и наслаждалась, не мешая ему думать о своих «цифрах продаж». Все равно говорить на ветру при такой скорости невозможно. Джон шел 170–180, упиваясь тем, что его за это не пилят. Его левая рука свисала наружу, управлял рулем и переключал скорости он одной правой, чувствуя себя мальчишкой и только поглядывая на Анну – ай да я, мол! Анна посматривала на себя как бы со стороны: вот она сидит рядом с самым лучшим мужчиной в мире – классным и чертовски сильным. Умным и понимающим. Беззаботным, но заботливым.

В Генуе все встретились в условленном отеле за ланчем. Анна нашла шефа совершенно очаровательным: он был ее возраста, такой же авантюрист, стильный и обаятельно-нахальный бонвиван. Они были из одного теста. Александра, пока еще юная дева, но с ухватками светской дамы, смотрела на шефа с приличествующим обожанием. Ее лицо с гладкой, светящейся кожей портил единственный недостаток – зубы: неровные, темные, налезающие друг на друга. О чем думали ее родители, когда она была маленькой? И о чем думает она сама, настроившись в этом мире на покорение мужчин?

После ланча всем «жопкиным хором» загрузились на лодку «Принцесса-23» с четырьмя каютами, хорошо упакованную и без лишнего пафоса: светлые панели из вишневого дерева, кремовые ковры и обитые «алькантарой» кресла. Глаз отдыхал. Прямоугольные окна салона пропускали много света.

Быстро распаковавшись в удобной, но всё же тесноватой каюте, Анна и Джон поднялись на палубу, расположились в креслах, поджидая хозяев. Устройство палубы поражало своей простотой и функциональностью – открытая площадка, маленький бассейн и круглый обеденный стол напротив рубки. Официант принес напитки.

Они смотрели на удаляющийся порт, и с каждой минутой его индустриальный вид становился все менее ужасен. Море было тихое, окрашенное в цвет заката. Потянуло ветром и прохладой по мере того, как солнце становилось все оранжевее, уходя в море и уступая место сумеркам. Краски смягчались и меркли с каждой минутой, а море из зелено-лазурного становилось серым.

– Baby-cat, ты счастлива? Помнишь, я сказал тебе, что буду стараться сделать тебя счастливой в этом году? Видишь, я выполняю.

Анна поцеловала Джона в губы, потом взяла его руку и поцеловала в ладонь, и отпустила руку, прикрыв глаза. Она чувствовала себя очень комфортно в серых свободных льняных брюках, шелковом коротком оливковом свитере Sonia Rykiel и зеленых босоножках, показывающих свежайший педикюр, сделанный в «Харви Нике» два дня назад. Она утопала в любви к Джону, который сидел рядом, одетый в своем стиле: песочного цвета слаксы, светло-коричневые яхтенные мокасины на босу ногу и рубашку-сафари.

– Ты и сейчас считаешь, что мы здесь самые красивые? – прошептала она Джону на ухо.

– Убежден в этом как никогда.

Хозяева всё не появлялись, а тем временем возник официант с докладом: ужин будет подан через полчаса. Они ретировались в свою каюту. Анна переоделась в белые кожаные легинсы и длинную шелково-кашемировую тунику цвета баклажана, а Джон напрочь отверг что-либо похожее на пиджак и надел темно-серые слаксы Armani и белую рубашку, но с золотыми запонками, а на плечи накинул голубой свитер, совершенно под цвет глаз.

Когда они вошли в обеденный салон, шеф и Александра стояли уже с аперитивами: он в смокинге, она – в бежевом наряде Chanel с кружевной юбкой и коротким жакетом. Джон не смутился ни на секунду, заявив:

– Не возбраняется приходить в чем хочешь, если не предупрежден о дресс-коде.

Хозяева совершенно не возражали. Шеф поднял свой стакан:

– Добро пожаловать. Этот ужин – начало нашего путешествия. Анна, я очень рад, что ты с нами, уже вижу, как нам всем будет здорово. Сегодняшний ужин посвящен тебе. Ты нам расскажешь о себе: как ты живешь в Лондоне, почему? Ты первый раз на яхте?

– Да. Я уже давно об этом мечтала. Последние годы это стало у нас очень модно, просто все, буквально все отдыхают на яхтах. Но у меня нет близких друзей с яхтами, а ведь для яхты компания – это главное. Поэтому мы очень благодарны, что вы выбрали именно нас с Джоном.

– Да мы и сами новички, честно говоря. В прошлом году попробовали, и Александре так понравилось! Зимой как все нормальные люди поехали на лыжный курорт, но лыжи ей не пришлись по душе. Весь год только твердила, что надо отправиться в круиз вдоль французской Ривьеры, но я юг Франции, по правде сказать, ненавижу. Я, конечно, люблю Александру, но не до такой степени, чтобы швартоваться в зоопарке Сан-Тропе. Но и отказать ей в удовольствии настоящего морского круиза – ну ты понимаешь, что я имею в виду: Капри, Сардиния, Амальфи, – не мог. Вот и плывем. Должен сказать, что работы очень много, вот Джон не даст соврать. Кручусь как белка в колесе. Ты знаешь, мы, в общем, вдвоем с ним управляем компанией. Остальные только мешают. Александра, не надо сейчас о твоей подруге, помолчи. Так вот. Мы с Джоном каждую неделю вместе ужинаем. И я сказал ему: что мы всё время работаем, так можно и свихнуться. Давай поговорим о работе не в Лондоне, а, скажем, в Средиземном море. Он сказал: «Отличная идея» и – voila!

Джон не верил своим ушам. Шеф так перед Анной выпендривается или сам в это верит?

– Ребята, вы приняли отличное решение. Уверена, что все ваши мысли по поводу компании не менее гениальны, – сказала Анна с осторожностью.

– Посмотрите на нее, разве не красавица?! – воскликнул шеф, теперь уже о лодке. – Ускорение фантастичное. Подумать только: с полным баком весит больше шестидесяти тонн. Длина – двадцать три метра, и такая мощь!

– Изящна, как боксер в смокинге, – откликнулся Джон. – На мой вкус коротковата для своих форм. Но идет быстро.

– Это выше твоего понимания, Джон. Машина хороша. Она не для гонок. Может, конечно, посоревноваться и в этих мачо-гонках, но не в том ее прелесть. Респектабельная и рафинированная лодка. Вот что это такое.

Они продолжили разговор за едой, состоящей, естественно, из морепродуктов свежего улова. Под конец Александра переключилась на Анну и стала рассказывать ей о показе мод в Милане. Анна решила, что это хороший предлог увести ее на палубу, и попросила, чтобы кофе им подали туда. Александра тоже курила – тоненькие сигареты «Вог», женщины растянулись в шезлонгах, недремлющий экипаж тут же принес им пледы. После миланских мод Александра заговорила о том, как много работает шеф Джона и как ее это беспокоит. Она была неглупая девочка, не затрагивала вопрос о формате своих отношений с шефом, не рассекретила, где живет в Лондоне, похвалила наряд Анны и даже сказала, что: «Сразу видно – Анна очень добрый человек». Анне было с ней легко… – со своим богатым опытом общения с трофейными женами московских друзей она понимала, чего нельзя говорить, чтобы не вызвать отторжения, не создать впечатление, будто она на стороне «жен первой волны». Она рассказывала о сыне в Нью-Йорке, об Америке, где Александра еще не была. Анна была рада, что мужчины подтянулись к ним только через час, хорошо, что Джон столько времени провел с шефом.

– Что, девочки, обсудили все проблемы моды? И, конечно, меня и Джона? Пришли к выводу, что все мужчины – скоты? Нет? Значит, мы рано появились, Джон. О чем могли больше часа говорить две едва знакомые женщины? Я хочу детальный отчет.

– Дорогой, а где мы завтра будем останавливаться?

– Где ночевать? Не знаю. Постараемся дойти до Портофино, но я не хочу гнать. Хочу днем на море постоять. У нас, кстати, есть гидроцикл, если кому интересно.

– А водных лыж нет?

– Не знаю. А зачем тебе приключения на свою голову, Джон? Представляю тебя на водных лыжах!

– Почему ты всегда считаешь меня неудачником? Ну не стоял, так встану. Но вообще я из-за Анны спросил.

– Ой, по-моему, это так страшно на водных лыжах, – пискнула Александра.

– Это намного легче, чем на горных, только руки должны быть по-настоящему крепкими.

– Ненавижу горные лыжи. Мы были в этом году в Сент-Морице, останавливались в «Сювретта-Хаус», а потом в Клостере. Все замечательно, только кататься противно.

– А бугель у «Сювретты» починили? – спросила Анна. – Когда я была, он не работал, и приходилось на такси ездить в город до гондолы.

Этот светский треп под двадцатилетний портвейн продолжался еще какое-то время, прежде чем все пожелали друг другу спокойной ночи.

– Бэби, я еще никогда не занимался с тобой любовью на лодке.

– А с другими занимался?

– Обожаю тебя, никогда не упустишь случая дать сдачи.

На следующий день они много купались, загорали на палубе, выпили уйму шампанского.

– Представляю себе, какой счет за еду пришлет шеф, – сказал Джон.

– Можешь легко переслать мне его половину.

– Не болтай ерунды, я просто имел в виду, что все это через край.

Нашлись и водные лыжи. Все, кроме Александры, катались. И у Джона даже что-то получилось: после четырех или пяти падений он все-таки поднялся и сделал большой круг, не совсем изящно, но достаточно уверенно.

Каким-то образом доплыли до Эльбы и там остановились. Никто не знал, почему выбрали это место, здесь в основном останавливаются действительно лишь на ночлег по пути от Лазурного берега на Капри или Сардинию.

– Ох, не думаю, что мы дойдем до Капри, – сказал шеф.

– Либо Капри, либо Порто Черво, – заверещала Александра.

– А я знаю, почему ты подсознательно причалил к Эльбе. Из-за Наполеона, с которым ты себя отождествляешь.

– Тогда бы я взял курс на Корсику. Но ты прав, Джон, я – Наполеон, только выше и красивее, правда, девочки?

– А при чем здесь Наполеон, милый?

– Потому что тут место его первой ссылки.

– А мы посмотрим?

– Боюсь, что раз уж мы здесь, это входит в обязательную программу. Тут больше смотреть нечего.

Рано утром на следующий день Анна собралась поплавать в море до завтрака. Джон выполз на палубу чуть позже, плюхнулся в бассейн, потом лег в шезлонг с газетой и махнул ей рукой, разглядывая, как ее бронзовое тело в бикини цвета черепашьего панциря легко движется в зеленой, с солнечными бликами воде.

– У тебя тело как гоночная яхта! – крикнул он ей. – Кстати, глянь, какой корабль к нам подходит. Там справа, что-то громадное. Это что, люди в кругосветку пустились?

Анна вскарабкалась на палубу. Джон обнял ее полотенцем и показал снова пальцем в море. Колоссальных размеров яхта причаливала к острову, целя к их доку.

– Действительно, огромная. А почему ты сказал про кругосветку?

– Анна, такие корабли делают, чтобы пересекать Тихий океан, например. Чтобы выдержать волны любой силы. Если эти люди просто дрейфуют на такой штуке по Средиземному морю – без комментариев. Там команда только больше двадцати человек. Интересно, чья это лодка? Думаю, уже не аль-Файеда с Дианой, а жаль. Было бы интересно познакомиться.

– Ты не поверишь, но теперь, когда они подошли ближе, мне кажется, я слышу русскую музыку.

– Я слышу музыку, но без слов.

– Я тоже не разбираю слова, конечно, просто я знаю эту мелодию. Это полная попса, но модная в нынешнем году, про парня, катающего девушек на черном BMW, который у нас называют «бумер».

– Неужели это русские? Не могу представить!

Яхта причаливала к берегу, буквально рядом с ними, на палубе стояла толпа, человек двенадцать, не меньше. Анна не могла поверить, но там точно были знакомые лица. Один худой, невысокого роста мужчина, входящий в десятку самых богатых людей ее страны. Рядом другой, может, рангом поменьше, зато его она знала достаточно хорошо – крупногабаритный загорелый мужик пятидесяти лет по имени Коля, в широких белых брюках, потрепанном свитере невероятного размера, капитанской фуражке. Он смотрел на берег в бинокль. Рядом с ним стояла его жена, которой Анна всегда восхищалась, – элегантнейшая длинноногая женщина без возраста. Она была реальной красавицей. Фантастический класс. Анна припомнила пару случаев, когда сталкивалась с этой дамой. Та произвела на Анну большое впечатление своим вкусом, неброскостью манер и необыкновенным достоинством, если кто-то потрудится оценить это.

– Джон, ты не поверишь, но я знаю этих людей. – Анна начала рассказывать, кто это и насколько она с ними знакома.

Команда тем временем швартовалась к соседнему пирсу.

– Ха, ну и корабль! Кто эти люди? – сказал шеф, выбираясь на палубу вместе с Александрой. – Арабы, что ли?

– Новые русские, – бросил Джон. – Приятели Анны.

– Не шутите. Правда, что ли? Ты в самом деле с ними знакома? Я вообще ничего не знаю про этих ваших «новых русских», слышал только про Абрамовича, который купил наш «Челси». Они, правда, твои приятели?

– Ну, конечно, нет. Но пару хороших знакомых я вижу. Ненавижу это выражение – «новые русские». Не хочу читать лекцию до завтрака, но такое определение сразу вызывает образ чего-то необразованного, брутального, с карманами вместо мозгов. Однако это совершенно не так. Не потому, что такие «новые русские» уже эволюционировали, а потому, что их оттеснили люди, которые, может, тоже брутальны, ну или, по крайней мере, очень жестки, но они более тонкие, чтобы не сказать изощренные, хорошо образованные. С шармом, с харизмой. И все трудоголики, как вы оба. – Анна бегло прошлась по знакомым с яхты, стараясь, чтобы ее рассказ был максимально расплывчат и сдержан. – Я не общаюсь с ними близко, если ты это имеешь в виду, они на порядок выше меня на социальной лестнице. Но по работе приходилось сталкиваться со многими, и, честно говоря, я получала удовольствие от общения.

Шеф пришел в волнение:

– А нас познакомишь?

Александра тоже смотрела умоляюще.

– Я не знаю, как получится. Не хочу навязываться. В их же планы не входило с нами отдыхать.

После завтрака поехали осматривать остров. Холмистый ландшафт Эльбы и завитки дорог то и дело открывали вдруг вид на море, от которого просто дух захватывало.

– Я не прочь был бы пожить здесь в ссылке, – пробурчал Джон. – Мужику просто повезло после всего, что он натворил. Он не оценил этого, дурак, ну и поделом ему – сгнил в кошмарном одиночестве Южной Атлантики. Так всегда бывает с очень плохими людьми, поняли, девочки?

Они доехали до музея Наполеона, вышли из машины и поднялись на холм. Это была довольно простая вилла, ставшая исторической резиденцией, но ничего особенного, честно говоря. Добросовестно осмотрев все артефакты, прошлись вокруг дома – Джон с Александрой впереди, оживленно беседуя.

– Смотри, какая панорама, – сказала Анна шефу. – Давай присядем на эту лавочку. Если даже ссыльный император считал, что всё потерял, то у него оставалась эта лавочка, и он каждый день мог смотреть на зеленую воду, на кромку оранжевого песка, отделяющего ее от зелени холмов, и на это небо, он обязан был чувствовать себя счастливым. Если он вообще понимал, что такое красота.

Они сидели и смотрели, как разбиваются волны: сразу после удара о берег становились серыми, а потом снова превращались в сине-зеленую гладь, на которой играло слепящее солнце.

– Джону повезло, что он тебя встретил.

– Спасибо.

– Я серьезно.

Спускаясь с холма, они, конечно, наткнулись на толпу с «гранд-яхты».

– Привет, – сказала Анна, глядя на Колю.

– Боже мой, Анька! Вот это сюрприз! – закричал Коля, и все стали обниматься и целоваться, искренне обрадовавшись этой совершенно случайной встрече.

Коля всегда называл Анну Энн, он вообще считал себя англоманом после нескольких лет работы в Лондоне. Анна поздоровалась с его женой, с другими, кого знала, представила своих друзей. Они недолго поболтали о том, как это занятно, что их лодки стоят практически бок о бок, поинтересовались, кто откуда и куда идет. Очень дозированно, просто у них были хорошие манеры, как и говорила Анна, но нарушать свою privacy они были не намерены.

– Ну ладно, пойдем посмотрим, лучше ли его дом, чем наши дачи на Рублевке? – сказал один, и компания тронулась наверх.

После обеда Коля увидел Анну на палубе.

– Эй, на ботике! Не хотите с нами поужинать? Бери своих, чем больше, тем веселее. Только предупреди, что пить придется много, чтоб готовились, империалисты. Тут классный ресторан есть, я знаю. Совершенно местный, настоящий McCoy, без дураков. Мы в восемь поедем. Кстати, я сказал тебе, как ты потрясно выглядишь?

– В этот раз пока нет. Но не расстраивайся, это у тебя на лице написано, что, кстати, непрофессионально для старого разведчика. Спасибо за приглашение. Конечно, мы придем, если вы действительно не против. Мои просто умрут от счастья.

Ресторан прятался в тесных улочках города Портоферрайо.

– Только Вова мог такое раскопать. Великий человек, что и говорить. Жаль, что ему пришлось уехать из страны. Но он, говорят, и в Лондоне развернулся, мама не горюй. Аня, ты не встречала его там?

С неприметной, увитой, как всегда, зеленью, открытой терраской, сумрачный внутри, с дубовыми столами – очень аутентично – ресторан был целиком зарезервирован под их компанию. Хозяева не могли поверить свалившемуся на них счастью. Они подносили на составленные для гостей столы тарелки с кальмарами и осьминогами на гриле, сардинами, блюда с огромными креветками и холодными разделанными омарами.

– Ох, пожрем сейчас знатно, – сказал Коля.

По российской традиции все закуски были «в стол» и в гораздо большем количестве, чем реально могла съесть эта орава в двадцать с лишним человек. И Коля, и все остальные знали толк в еде. Кроме того, им было не лень включать свою яркую индивидуальность и чувство юмора на полную мощность, чтобы каждые такого рода посиделки превращались в запоминающееся событие.

– Не высокая кухня, как у вас там, в Лондоне, но ничего, мы – люди простые, нам нравится этот piccolo ristorante italiano, вкусно поесть мы любим, – сказал еще один знакомый Анны, Владимир.

– Ну и выпить, конечно. Эй, вы там, англичане, мать вашу. Мы можем столько выпить, сколько вам не переплыть, – снова подал голос Коля.

– Вы всё здесь знаете, – сказал шеф. – Наверняка знаете, какое местное вино лучше. Не хочется избитых тосканских вин.

– Это хозяева знают и вот наш молодняк. – Коля кивнул в сторону второго поколения, взрослых детей, сбившихся в дальнем углу со своими то ли женами, то ли подружками. – А мы больше по виски. По русской традиции.

– А я думал, ваша традиция – пить водку, – не понял юмора шеф.

– Эта домашняя паста восхитительна, – сказала Колина жена, сидевшая рядом с шефом. – Мне теперь неделю на диете сидеть придется, но я не могу устоять.

Смех за столом не смолкал, подогреваемый интеллектуальным соперничеством, которое было у этих людей в крови, – остроты так и летали из одного конца в другой. Большинство присутствующих хорошо говорили по-английски, но не для того же они пришли, чтобы развлекать гостей Анны. Та только успевала переводить шутки, которые можно было перевести. Всё равно, и Джон, и шеф с Александрой были в восторге от этого шумного общества русских, таких уверенных в себе, пахнущих деньгами, но абсолютно свободных, дружелюбных и открытых. Олег и шеф разговаривали по-английски о новых технологиях, и Олег по памяти приводил относительные расходы на R&D в разных отраслях, доказывая, где русские скоро станут конкурентоспособны. Какие-то два человека, которых Анна не знала, развлекали Александру, а бывший политик – один из самых заводных людей – поминутно хохотал над чем-то вместе с Джоном.

Вино и виски лились двумя разноцветными реками, но ни один глоток не выпивался без тостов, которые и являлись яркими связками беспорядочных разговоров по углам, выстреливая каждые пять минут. Иногда тосты провоцировали смешные ремарки из публики. Тогда Коля надевал свою капитанскую фуражку и гаркал:

– Не превращайте тост в дискуссию!

Джон очень смеялся, когда Анна ему это перевела. В очередной раз поднялся бывший видный политик и завел длинный монолог о том, как благодарны все должны быть за такие жизненные моменты, такую природу и таких необыкновенных людей. И вообще, как прекрасно, что новое поколение российских людей будет жить гучче, дольче и версаче… Всё настолько пошло, что присутствующие даже как-то поежились. А Джон почувствовал, что настало время ему внести свою лепту, и громко сказал по-английски:

– Не превращайте тост в молитву.

Все зааплодировали с облегчением.

– Наш человек, Анька! – воскликнул Владимир.

Шеф поднял тост за то, что их всех объединило в тот вечер за этим столом, – за яхт-спорт. Коля сделал вид, что даже обиделся:

– При чем тут спорт! Спорт больному бесполезен, а здоровому вреден, – и махнул полстакана виски.

К тому времени, когда подали пасту, все были уже изрядно навеселе и решили перейти на вино.

– Я вообще-то не возражаю, ваше дело, – заявил Коля. – Но поскольку тут говорили о спорте, у меня нет иного выбора, как предложить нашим аглицким друзьям попробовать себя в исконно аглицком виде спорта: кто выпьет больше виски. – И он выразительно взглянул на Джона.

Чтобы ни у кого не оставалось иллюзий и чтобы всё было по-честному, Коля заказал новую бутылку – для них двоих. Анна боялась за Джона, боялась, что вечер будет испорчен: перепить Колю – безнадежная затея, у того за плечами долгие годы упорных тренировок. Но Джон подхватил забаву, и где-то через час бутылка опустела. Мгновенно на столе появилась вторая.

– Ходко идет парень, он мне начинает нравиться. Подходит ли он тебе, Анька – это мы определимся после второй бутылки.

Джон уже чувствовал себя совершенно в своей тарелке и тут же парировал:

– Если «Челси» подходит вашему Абрамовичу, то отчего это я могу не подойти Анне? Она, конечно, беднее Абрамовича, ну так и я дешевле «Челси».

Юмор становился грубоватым, но они уже прошли ту грань, когда это могло бы свидетельствовать о глупости или отсутствии вкуса. Они были уже свои.

На фоне всеобщего гвалта приглушенная беседа шефа с женой Коли выглядела почти интимной. Она рассказывала шефу немного о своей жизни, спокойно, само собой разумеющимся тоном, повествуя о своих проблемах. Естественно, у кого нет проблем?

– Я так все время за него волнуюсь. Работает круглые сутки, и очень много приходится пить. Все пытаюсь его приучить к здоровому питанию. Очень любит фуа-гра. Но ведь это же сплошной холестерин, разрушение печени. Нет, теперь только овощные супчики и омары. Слава богу, хоть бессонницы нет. Это благословение, это его спасает. Я так благодарна ему, что он такой хороший отец, детей приучил к труду. Старший закончил Кембридж, работает сейчас в Сити. Дети трудоголики, все в отца, всегда брали с него пример. Сын – спортсмен, в прошлом году выиграл кубок по виндсерфингу. Дочь тоже переняла увлечение брата и не отстает от него по результатам.

Шеф был совершенно очарован манерами этой женщины, ее прекрасным английским, выбором темы разговора. Джон посматривал на него с другого конца стола и видел, как шеф млеет от этих людей, от их размаха, уверенности и ума, не упускающего ни одного нюанса застольного, беспорядочного разговора. Джон знал, что означает для его шефа припасть к «сильным мира сего», и думал, что, вот, Анна сделала ему еще одно огромное одолжение. Шеф на всю жизнь запомнит этот круиз, который иначе был бы, конечно, милым, но тривиальным, а возможно, и скучным для него и его трофейной партнерши.

Поздно ночью они спускались пешком к причалу. Коля и Джон шли в обнимку, распевая:

– Yesterday… All my troubles seemed so far away… – А перед лодками, глядя друг на друга, старательно вывели: – Love me tender, love me sweet, never let me go…

Конечно, это были люди с другой планеты, но Джон чувствовал, что не уступает им: у них были разные вкусы, разная этика, но их объединяла эта любовь к жизни, умение поглощать ее без страха, смакуя и наслаждаясь.

В постели он сказал:

– Baby-cat, ты великолепна. Я в вечном долгу. Ты приручила шефа для меня. И они все так к тебе здорово относятся. Но я тебе еще один секрет открою. Я совершенно пьян, просто вдребезги. Ты меня сегодня ночью даже не трогай. Только никому не говори, обещаешь?

В последний день путешествия шеф болтал на палубе с Джоном:

– Я думал о нашем разговоре всё время. Ты прав, Джулия, возможно, немного академична. Ей надо больше практики. Я поставлю ее во главе американской региональной группы. Пусть едет в Сан-Франциско.

– Ты с ума сошел! Можешь забыть тогда про цифры по Америке и Восточной Азии.

– Ничего, трудно быть хуже нынешнего, а он у нее будет вторым номером, подстрахует. А она там быстро всё перевернет и наведет порядок. Кстати, мне понравилась твоя Анна. Не мой тип, слишком умная и сильная. Но я хотел бы, чтобы у меня был такой друг. А за тебя я рад. Поздравляю.

– Мы договорились не говорить об этом. И вопрос о выборе вообще не стоит.

– Ну, как знаешь. Но в моих глазах ты будешь полным лузером, если потеряешь ее, – сказал шеф, поднимаясь из шезлонга и лениво спускаясь в бассейн.

Глава 4

Возвращение в Эдинбург отдавало сюрреализмом. Неделю на яхте Джон и Анна любили друг друга, не скрываясь, на виду у всего народа, и все воспринимали это как само собой разумеющееся, как красивую пару, под стать друг другу. Дома же Джон почувствовал себя несчастным и виноватым. Одри была явно оскорблена его бронзовым загаром. Рассказывая про мозговые штурмы на яхте, где были одни мужчины, ибо женщины на кораблях – к несчастью, Джон ощущал себя полным дерьмом.

На работе прояснялось. Джулия притихла и готовилась к ссылке на Тихий океан. Джон полностью погрузился в работу, пытаясь вернуться в естественное состояние. Он текстанул Анне, что всю неделю будет наверстывать, а потом улетит в Германию. Заскочит к ней, конечно, но ближе к середине следующей недели, на обратном пути. Он не мог продолжать с ней прежнюю безмятежно-легкую игру, как это было до Парижа. И не мог предложить ничего иного.

Первые два дня Анна летала как на крыльях, а потом спохватилась: радоваться-то нечему – всё вернулось на круги своя, с теми же никого ни к чему не обязывающими текстами. Она ненадолго съездила в Москву, разминувшись с Джоном, возвращавшимся из Германии, и тот написал ей: «Ничего, в другой раз».

После Германии Джон понял, что выбор всё же неизбежен. Одри за время его отсутствия, судя по всему, обыскала его компьютер и, вообще, всё, что можно. Среди находок обнаружился компромат: какие-то парижские счета, фотография Анны в компьютере, их переписка. Неужели забыл запаролить? Неделю жена с ним не разговаривала, а потом решила, что пора пришла:

– Я не знаю, где и с кем ты был…

– О чем ты? Я был в Германии, ты прекрасно знаешь.

– Я не имею в виду Германию. Повторяю, не знаю, с кем и где…

– Ты имеешь в виду яхту? Я же объяснял, наш генеральный…

– …и мне это всё равно. Понял? Мне всё равно, с кем и где ты бываешь. Я не Джуд, чтобы заламывать по этому поводу руки. Но это в первый и последний раз. Эти твои мозговые штурмы на яхте, эти конференции по выходным. Всё, конец. Ты хорошо меня понял?

– Одри, погоди, успокойся, ты прекрасно зна…

– Это ты успокойся. Послушай меня внимательно. Мы женаты почти двадцать лет. Я не знаю, какой черт в тебя вселился в последний год, но это разрушает наш мир и нашу семью. Если причина в работе – смени работу. Ясно? Живи нормально в Эдинбурге и не мотайся в Лондон каждую неделю. Мы станем жить, как жили всегда. Чем раньше ты поймешь, что будет именно так, а не иначе, тем лучше. У нас нет другого выхода, милый. – Одри сбавила обороты, видя, что Джон не сопротивляется. – Ты, пожалуйста, отдохни, поспи в выходные. Я не буду тебя трогать. Захочешь, пойдем к Лизе и Саймону, не захочешь, я дома с тобой посижу. Главное, чтобы был мир и покой.

Джон молчал, потому что не находил в себе сил возражать, да и возразить было нечего. Наверное, правда, его волшебной игре пришел конец. Было больно думать об Анне. Но и очень хотелось обещанного мира и покоя. Он вдруг ощутил, что эмоций, войн и бурь с него хватит. А как он устал от постоянного вранья! Невозможно представить себе, что он потеряет Анну. А если он потеряет Одри, это как, возможно? Как там шеф сказал: «Будешь лузером, если потеряешь ее». Ему легко говорить. Вот уж кто лузер. Потерял жену, которая отпустила мужа, не выдержав его полоумного образа жизни, мыслей о величии и постоянных измен. Почти потерял бизнес, если бы не Джон с Анной. О боже, как же всё это безобразно выглядит по отношению к Анне! Изящная, изысканная игрушка, а он разломал ее своими лапищами. Как же ему сейчас нужен покой, чтобы не сойти с ума. Он не может больше продолжать этот всё убыстряющийся бег. А даже если сможет, то потеряет Одри. И тогда что? Жить с Анной в ее квартирке в Шепердз Маркет? Не вариант. Продавать дом, вынудив Одри искать себе квартиру в Эдинбурге? Тоже не обсуждается.

Джон не бросил работу, но уговорил Одри, что сумеет взять всё под контроль. Пообещал летать в Европу не больше двух раз в месяц и только за счет лондонского времени. Словом, никогда в жизни не посягать на выходные, включая понедельник, в который он обязуется работать дома. И в первый же вторник, заехав на работу на полдня, тут же улетел опять в Гамбург завершать сделку. Из Хитроу Джон позвонил Анне, только чтобы сообщить ей это, а также, что в Гамбурге ему предстоит пробыть до пятницы, поэтому на обратном пути – на этот раз – он в Лондон не заедет. Еще через неделю он сказался больным, действительно подтекало из носа. На выходные ему надо было к родителям в Ньюкасл. Лишь через три недели Джон нашел в себе силы встретиться с ней.

Анна обрадовалась, что он наконец появился. Они не виделись после каникул на яхте почти месяц. Но так случается. Джону нужно было восстановить свое пространство. Он же не исчезал, он всё время находился где-то рядом. Ждать нелегко, но что поделаешь. Она не строила иллюзий, что их первая встреча после перерыва будет легкой. Скорее всего, полной невысказанных обид и неловкости. Но надо, чтобы и это прошло.

– Baby-cat, я завтра в Лондоне. Поужинаем вместе?

– Поужинаем. Куда пойдем?

– Не думал. Работы невпроворот. Подходит квартальный отчет, я в нем просто тону. Пятый раз пересчитываю цифры. Джулия перед отъездом хочет еще раз устроить спектакль.

– Ты не говорил мне, что она уезжает. Куда?

– Ну мы обо всем завтра поговорим, мне, правда, сейчас очень некогда.

– Давай завтра мы не будем про это говорить. Я слишком долго ждала тебя. Мне полагается за это какая-то награда…

«Черт побери, – подумал Джон. – Говорит, совсем как Одри. Может, в конечном счете, они все одинаковые?»

Джон собирался закончить не позже пяти. Вдруг он почувствовал себя как-то странно. Он знал, что ему надо сказать Анне, он готовился к этому месяц. Сейчас надо было идти и говорить. Он бросил взгляд на компьютер, но вместо того, чтобы выключить его, сел за стол и снова открыл таблицы…

– Хей, уже восемь. Ты сказал, что придешь около пяти. Я умираю с голода. Что-нибудь случилось?

– Ничего, абсолютно ничего. Не мог просто соскочить с совещания.

– И столик не заказал?

– Был очень занят, правда. Давай так пойдем.

– Хочешь аперитив?

– Не особо. Не сейчас, по крайней мере. Пойдем лучше.

Они поели в «Ла Пирата» за углом, но там стоял такой шум, что говорить было невозможно. Дома Джон почему-то включил телевизор, потом выключил, поставил музыку. Он был беспокоен. Сел на диван, Анна пристроилась рядом, не касаясь его. Минуту спустя он вскочил и пересел в кресло напротив. Около десяти он сказал:

– Послушай, я абсолютно без сил. Не думаю, что сегодня я способен на что-нибудь.

Анна молча посмотрела ему прямо в глаза. В них было столько невысказанного, и Джон это видел.

– Слушай, я лучше пойду. Но согласен, сегодня вечер скомкан. Давай устроим всё по-правильному завтра.

– Давай попробуем. Но тогда пусть это будет действительно особый романтический вечер. Я знаю, как ты в данный момент занят. Скажи только, что ты примерно хотел бы, я сама все организую.

– Всё, что ты хочешь. Я завтра буду в форме, обещаю. Всё будет хорошо.

«Вряд ли, – подумала Анна, закрывая за ним дверь. – Но что я могу сделать? Ничего. Как говорится, если запутался в фигуре в танго, просто танцуй дальше. Чем меньше на этом заострять внимание, тем больше шансов, что само пройдет».

Она вернулась с работы на следующий день рано, приняла ванну и прихорашивалась со всей тщательностью. Самое главное, чтобы было правильное настроение. Надо поскакать на одной ножке, когда он позвонит в дверь. Никакого напряжения, невысказанных или, еще хуже, высказанных слов, сама легкость и беззаботность. Только так. Флирт, полный ожиданий. Надо заказать что-то подобающее. Ничего пафосного, но стильное и небрежно изысканное. Романтичное. Заказала столик в L’Entranger на Глостер-роуд, французский фьюжн. Долго агонизировала перед шкафом. Никаких парадных нарядов. Небрежный, секси, задорный вид, но и не дать Джону возможность отпустить реплику, что он такой несчастный, опять оделся не под стать ей… Остановилась на тонкой, обтягивающей, темно-зеленой до бедер водолазке с золотым тонким ремешком и простой черной мини-юбке. Черные чулки и леопардовые сапоги на средних шпильках. Тонко и звонко. Приятно и легко…

Джон пришел точно, как обещал. Они взяли кэб и по дороге в ресторан оживленно болтали. Приятно и легко… Он настраивался на каждое ее слово и каждый подтекст. Был полон флирта, с ним было весело. Анну все больше отпускало. Всё было как обычно, как в их лучшие, романтические вечера.

В такси по дороге домой она позволила норковой шубке слегка сползти, обнажив ногу до бедра. Ее нога нечаянно скользнула по ноге Джона. Он не заметил этого и не обнял ее.

Они вошли в квартиру.

– Я принесу виски, ты не против? – Джон принес стаканы, но сел не рядом с ней на диван, а в кресло. – Мне надо тебе что-то сказать… Это не просто… Хм, да… не просто… Я не хочу тебе причинять боль, поверь… Мне так важно, чтобы ты знала, что я не хочу тебе делать больно… Но боюсь, я тебя подвожу. Я помню, как обещал тебе, что никогда не подведу тебя… Похоже, что именно это я и делаю. Shit! Что я говорю… Baby-cat, я больше не могу продолжать. Наши отношения стали для меня слишком трудными. Ненавижу себя, что приходится это говорить. Ты удивительная женщина и ты заслуживаешь правильного мужчину. Но я не тот мужчина. Черт! Но я, правда, больше не могу…

– Что не можешь?

– Ты сама знаешь, что. Мне и так больно это говорить. Пожалуйста, не делай мне еще больнее. Не хочу, чтобы ты считала меня подлецом. Ты не заслужила, чтобы с тобой плохо обращались. Но я больше не в силах продолжать наши отношения. Дело не в тебе, а во мне. Но мы должны сделать всё, чтобы остаться друзьями.

«Вот всё и сказано, – подумала Анна. – Вот и славный романтический вечер». Она улыбалась и чувствовала… нет, не спокойствие, не онемение и боль, как в прошлый раз. Скорее, злость.

– Дарлинг, не понимаю, о чем ты. Мы провели чудный вечер, было так весело, ты был в ударе. Еда оказалась очень вкусная, правда? Но сейчас ты несешь ерунду. Это даже обсуждать не стоит. Такое чудное романтическое свидание… Давай не будем его портить.

– Что ты говоришь? Вкусная еда? Я сказал, что не могу больше продолжать наши отношения. Мне очень жаль и очень стыдно. Ты сможешь простить? Но мы всегда, всегда будем друзьями. Обещаю. И если только тебе что-нибудь когда-нибудь будет нужно… я всегда рядом. Если ты, конечно, захочешь от меня принять помощь… Мы сможем остаться друзьями?

– У меня достаточно друзей. Не уверена, что есть место еще для одного.

– Пожалуйста, не будь жестока.

– Нехорошо говорить, что я жестока. Вообще, какой-то дурной разговор. Правда, Джон, единственное, что я могу сказать, что не стоит портить этот вечер. Мы не виделись месяц. Ты принес мне чудные цветы. Я знаю, что сегодня хорошо выгляжу. У нас был отличный ужин. Сейчас мы сидим и попиваем виски. Зачем нужно всё портить и вести этот бессмысленный разговор?

– Анна, что ты говоришь? Отличный ужин… Разве я об этом? Или ты просто смеешься надо мной? Мне и так плохо, поверь. Ты сердишься на меня? Не надо, пожалуйста. Я не хочу причинять тебе боль. Мне стыдно, стыдно за все это. Я тебя не заслуживаю, ты необыкновенная женщина. Но мне нечего тебе дать. Или, по крайней мере, я не могу дать тебе того, что тебе нужно.

– Избавь меня от этих лишних слов. Последний раз я слышала что-то столь же жалкое и банальное, когда мне было лет семнадцать. В те годы это звучало нормально. Сейчас – нет. Я закрываю сегодняшний вечер. О’кей? Тебе пора идти.

– Ну, если ты так хочешь играть…

– Я не играю. Просто свидание потеряло свою прелесть. Давай – чтобы все было легко, – скажем друг другу «спокойной ночи».

Она заперла дверь за Джоном, вернулась в гостиную. Отнесла стаканы в посудомойку. Выбросила цветы в мусорный бак. Разделась, умылась, нанесла крем на лицо, натянула ночную рубашку и легла в постель. Выключила свет. На минуту вспомнила Париж. Без особой боли. Почему не вспомнить место, где однажды была так счастлива? Зачем только она согласилась с ним сегодня встретиться? Она же видела, к чему всё идет. Впрочем, какая разница? Главное, что никто и никогда уже не разобьет ей сердце.

Глава 5

Анна вошла в офис. Вид – шикарный. Широкие брюки Chanel с размытыми черно-сине-зелеными полосами, белоснежная строгая рубашка Loro Piana, короткий до талии черный жакет Karl Lagerfeld и черные туфли Louboutin на платформе и высоченных каблуках, как того требовала ширина брюк. Она не так уж плохо спала. Первой мыслью утром было: «Мне очень больно?» Прислушалась к себе и поняла – больно, но вполне терпимо. Джона больше нет в ее жизни. Он ушел на войну и умер… Или не ушел, а умер просто так… Какая разница, от чего. Его нет. Можно, конечно, снова горевать, думать, как жить без него. Еще раз пройтись по телу этими граблями, раздирая себя в кровь? Зачем? Просто нельзя и всё.

Она включилась в работу, день предстоял насыщенный. После ланча – отдушина от бумаг и заседаний – визит нового главы немецкого финансового агентства, которое только что открыло представительство в Лондоне. Это было интересно – попробовать подключить их к софинансированию ее проектов. Успех обещал карьерный прорыв. Вот о чем надо думать, а не о прошлом вечере. Она должна быть приятной и показать свой профессионализм, чтобы расположить к себе нового человека.

Хельмут вошел в офис.

– Здравствуйте. Рад снова видеть вас. Надеюсь, что мы теперь будем работать в постоянном и тесном контакте.

– Здравствуйте. А мы встречались раньше?

– Да. В начале года, на приеме в посольстве Германии, не помните?

– Простите, у меня ужасная память на лица, просто ужасная. Теперь я вас вспомнила. Очень, очень рада снова вас видеть.

– А вы мне сразу запомнились. Я даже сумел вам представиться. Schade, я хочу сказать, жаль, что вы меня не запомнили.

– Нет, нет, я хорошо помню. Вы… Вы…

– Хельмут Вайс.

– Да, разумеется. Секретарь мне записала. Что-то со мной сегодня странное. Наверное, давление упало. Хотите кофе? Нам столько надо обсудить. Я настроена на тесное сотрудничество с вашей лавкой.

– Лавкой?

– Простите, английский сленг. Имеется в виду «институт».

Хельмут был приятным человеком. Не привлекательным в традиционном смысле этого слова, но импозантным, консервативно-классическим. При этом живым, заинтересованным, быстро все схватывающим. Ну, разве что чересчур серьезным. Очки достаточно старомодные, но совершенный топ. Золотые консервативные часы Lange & Sohne. Дорогой, хорошо подогнанный темно-синий костюм, скорее всего Zegna, сразу трудно сказать, с консервативной, но модной светло-голубой рубашкой и тоже очень модным темно-синим галстуком в полоску. Как галстук в полоску может быть модным или не модным, оставалось загадкой даже для Анны. Но вот компании вроде Zegna или Joop! всегда что-то такое неведомое придумают, что сразу видно – галстук последнего сезона.

В Хельмуте чувствовались основательность, сила, уверенность в себе, даже чрезмерная, поскольку не видно было и тени легкости или шутливости. Всё четко, без дураков. Он объяснял всё детально, но внятно и достаточно кратко. Профессионал. Иногда говорил со смешными ошибками. Не грамматическими, просто по-английски так не говорят. Они основательно обсудили все перспективные направления возможной совместной работы. Хельмут задавал много конкретных вопросов, делал записи. Хороший старт. Анне было приятно. Дружелюбный человек, отлично знает свое дело. Открыт в меру. Конечно, Германия и Россия своего рода естественные партнеры. Пока газ идет в одну сторону, а техника в другую…

Но после этой длинной встречи ее накрыло. Смертельная усталость и тоска… Надо идти домой и выспаться. Зазвонил телефон. Джон? Анна не верила экрану мобильника. Не ответила на звонок. О чем говорить? Продолжала диктовать ассистенту задачи на следующий день, потом деловое письмо. Через полчаса Джон позвонил снова. И еще раз через пять минут. Анне не хотелось с ним разговаривать.

По дороге зашла в Selfridges за продуктами. Хорошо, что скоро переезд на новую квартиру, где уже заканчивается ремонт. Прочь из этой дыры, которую она сняла, чтобы Джону спалось крепче! Анна оставит в ней прошлое. Новое жилище обещало стать ее самым удачным дизайнерским проектом. Она купила эту квартиру прошлым летом в самом сердце Мейфэйр, в полутора кварталах от Парк-лэйн, практически на Гровнор-сквер, считавшейся самой красивой площадью Лондона, пока ее не изувечило монструозное здание американского посольства. Пять минут пешком до метро «Бонд-стрит» и десять до «Пикадилли». Четыре комнаты, гостиная с эркером. Типичная консервативная квартира Мейфэйра.

После основательного ремонта, стоившего страшно сказать сколько, квартира стала стильной и дорогой, добротной инвестицией в недвижимость. Через месяц она туда переедет. Selfridges – ближайший магазин (Marks&Spenser – не в счет). Как они называют жен, которые покупают продукты в Selfridges по извращенным ценам? Selfridges’ girls. Она будет одной из них. Будет наслаждаться жизнью и заслуженным комфортом. «И чтобы забыла о готовке ужинов для мужчин. Enough is enough. Просто какая-то тяга к граблям».

Мрачный и мерзкий осенний день раздражал до крайности. Два тяжелых пакета оттягивали руки, сумка Chloe через плечо больно била своим знаменитым замком. Зазвонил телефон. Черт, на этом ветру! Анна поставила пакеты на парапет у здания посольства, сняла перчатку, вытащила телефон. «Номер неизвестен». Значит, Москва. Что-то важное, если звонят так поздно.

– Привет, это Джон. Ты как?

– Нормально, спасибо.

– Ты в порядке?

– Да, а в чем дело?

– Нет, я имею в виду, ты, правда, в порядке?

– Да, правда. А чего ты звонишь?

– Мне так скверно. Я знаю, нам обоим было тяжело вчера. Вот и звоню, проверить, что ты в порядке. Ты не отвечала на мои звонки целый день…

– …И поэтому ты теперь звонишь с неизвестного номера. Джон, со мной всё хорошо, и я не понимаю, зачем ты звонишь. У тебя что, есть что мне сказать?

– Нет, просто хочу оставаться рядом с тобой. Я тревожился за тебя. Я всю ночь не спал. Это всё так тяжело.

– Сожалею, но нам нечего больше обсуждать. Что интересного ты мне можешь сказать? Извини, но нам надо попрощаться.

– Ты не хочешь больше со мной разговаривать?

– Я не могу больше с тобой разговаривать.

– Значит, ты не хочешь, чтобы я звонил тебе?

– Нет, до тех пор, пока у тебя не появится тема, которая будет мне интересна.

«Черт возьми! Сработало! Ему еще хуже, чем мне!» Анна честно не хотела говорить с Джоном. Кончено, так кончено. Он взвинчен, нервничает. Конечно, хочет услышать что-то хорошее. Ждет понимания и прощения. Как же, дождется! Она ему еще и раны должна зализывать. А может, его жене еще и полы помыть? Finito!

И Анна занялась врачеванием своей души. Была креативна в работе, искала новые источники адреналина. Ей было необходимо почувствовать, насколько мир полон целей, иных, чем погоня за вечно ускользающей любовью. Остальные стороны жизни могут быть не менее увлекательны. Наверстывала слегка упущенный за время кризиса личной жизни темп ремонта, ежедневно появляясь перед работой на стройке. Рисовала разные стили драпировок, прикидывала цвета, раскладывала пасьянсы из образчиков тканей и обоев, пытаясь создать гармонию. Смоталась в Милан, где за два дня с помощью посредника, которого ей дал вездесущий Женька, оптом закупила много вещей, включая уникальную огромную люстру муранского стекла. Бродила по антикварным лавкам Кенсингтона, рылась ночи напролет в каталогах Christie’s, выискивая вещички викторианского периода, которые были бы по карману. Приближалось Рождество, она поедет в Америку, будет кататься на лыжах. Филипп поставит в доме елку. Жизнь удалась, что грустить?

В конце ноября ее пригласили на презентацию гигантского проекта в «Джей Пи Морган». Собрался весь creme de la creme Сити и много тусовщиков, журналистов и бог знает кого еще. Она болтала с одним из «морганов», которого знала еще в Москве.

– Анна, рад встретиться. – К ней подошел Хельмут. – Как вам проект?

– Пока не поняла. Мне понравилась презентация их директора. А вам?

– Интересный человек, согласен. Типичный восточный немец со всеми вытекающими…

– Вы имеете в виду Stasi?

– Это вы сказали, не я. Но эти люди очень эффективные управленцы. Старая школа.

Хельмут выглядел в точности как в первый раз. Тот же (или неразличимо похожий) темно-синий костюм, рубашка, теперь белая, и галстук в полоску, на этот раз красный, но тоже последнего сезона.

– Вы остаетесь на ужин?

– Вряд ли, это такая скука.

– Вы не правы. Всегда интересно и полезно общаться с коллегами в неформальной обстановке. Вы должны остаться.

– Вы так думаете?

– Да, именно так. Ужин в «Савойе». А где это? На Стрэнде, кажется. Я там ни разу не был. А вы? Я всё еще изучаю Лондон. В нем масса интересного. Недавно был в Британском музее. Вам знаком камень Розетта? Удивительно, как человечество научилось переводить с одного языка на другой. Давайте пойдем на ужин вместе, я толком и дороги не знаю.

Ужин оказался не таким унылым, каким мог бы быть. Анне повезло с соседями, оба были интересными и не занудными, а Хельмут сидел напротив, поедая ее глазами и пытаясь что-то говорить через стол.

– Вы какую станцию метро берете? – Его английский был забавен. Они шли по Стрэнду в редеющей группе участников ужина.

– Я беру кэб. Мне в Мейфэйр, Шепердз Маркет.

– Никогда не слышал.

– Это за «Хилтоном», который на Парк-лэйн. Такой маленький райончик, достаточно нетипичный для Мейфэйр. Мейфэйр – чопорный, холодный, а тут живописные улочки с этническими ресторанчиками.

– А можно, я вас провожу, и мы что-нибудь выпьем в вашем хипповом райончике?

– Только на метро я не поеду. Да вот уже и Трафальгар. Отсюда до меня примерно полчаса. Если не устали, можно просто пройтись.

– Хорошая идея. Вечер такой… чудесный.

Вечер был ужасный – холодный и промозглый. Всю дорогу Хельмут говорил и задавал вопросы. Всё о работе, уточнял детали, подходы, что и как они делают. Рассказывал, как работает его агентство. Много рассказывал о политике в Германии. Он долгое время вращался в госсферах, знал всех канцлеров, застал даже Вилли Брандта, правда, уже когда тот ушел с поста. Анна спросила его, что он думает о Меркель? Он ответил уклончиво. Она не без вызова заявила, что считает Меркель выдающейся женщиной-политиком, сравнимой, может быть, только с Маргарет Тэтчер. Хельмут обрадованно поддакнул. Сам он был из СДПГ, но признал, что «Большой коалиции» жить осталось недолго, и христианские демократы через пару лет попрут их из правительства. Потом долго говорил о музыке. Он отдавал предпочтение классикам, особенно Вагнеру, но вообще-то уважал и многих других композиторов. После бокала вина в одном из пабов они подошли к ее дому.

– Вы, значит, тут живете? Мило и тихо. А я живу в Корнуэлл Гарденз в Саут Кенсингтоне. Слышали?

– Конечно, как раз недавно была в L’Etranger на Глостер-роуд. Уверена, вы там еще не были. Рекомендую. Отличный французский фьюжн.

– Фьюжн? Не слышал такого термина.

– Какой вы забавный. Это не термин. Это направление высокой кухни. От «Будда-бар» пошло.

– «Будда-бар»? Тоже не знаю.

– Не верю. Все знают «Будда-бар». Вы хотите сказать, что и музыки фьюжн не знаете? Давид Визан, например?

– Нет. Видите, вы так многому меня можете научить. Может, вы пригласите меня выпить чаю?

– Хм, пожалуй, не стоит.

– А почему не стоит?

– А потому. Поздно. Спокойной ночи.

– Ну, тогда я как-нибудь позвоню. Вы мне должны помочь познакомиться с Лондоном поближе. Как насчет ближайшего уик-энда?

– Давайте решим к концу недели. Спокойной ночи.

«Смешно. Прямо с места в карьер. Не до этого мне сейчас. Только новых романов не хватало! И совершенно не мой тип. Тяжеловес какой-то. Как буфет. Разговаривает, будто гири ворочает, какой уж тут легкий разговор. Нет и еще раз нет, у меня сейчас на это нет сил».

Через три дня Хельмут позвонил:

– Как насчет прогулки по Лондону в воскресенье?

– А как же воскресные обязательства перед семьей?

– Я один в Лондоне. Можно считать практически холостяк.

– Практически?

– Да, я живу в Лондоне один. – Он не уловил ехидства в ее голосе. – Каждые выходные поставил себе за правило исследовать новый район Лондона. Уже побывал во всех основных музеях, в опере, познакомился с Ковент-Гарден. Не люблю Пикадилли: народу – не протолкнуться. И Найтсбридж с этим «Хэрродсом» – одни туристы с баулами. По Кенсингтону могу уже ходить с завязанными глазами. Очаровательный район. На метро всего двадцать пять минут до работы. Только кольцевая плохо ходит.

– Это точно. А мне всего двенадцать минут от Бондстрит до Сити.

– Целый месяц занимался квартирой. Все надо было покупать. Я ничего не привез. Ходил, выбирал телевизор, посуду, ножи там всякие, сковородки. Даже подушки пришлось менять. В квартире одна дрянь. Как англичане все же плюют на качество. Но я просто пошел в «Питер Джонс» на Слоан-сквер и всё быстро купил. Хороший магазин, когда занимаешься квартирой, там есть всё, что нужно.

– Да, я тоже сейчас занимаюсь квартирой, делаю покупки.

– Тоже в «Питер Джонс»?

– Не совсем. В разных местах.

– Вы мне должны их показать. Мне интересно. А чем вам «Питер Джонс» не нравится?

– Ну, считайте, что я перфекционистка. Не ищу легких путей. Например, все светильники везу из Милана.

– Вам, значит, просто нужен повод в Милан съездить. Ясное дело. Впрочем, я звоню не для того, чтобы говорить о «Питере Джонсе»…

– Не может быть! А для чего же тогда?

– Хочу пригласить на прогулку по Лондону, как договаривались. Скажем, я зайду за вами в одиннадцать? Не рано? А вы пока подумайте, куда мы пойдем.

«Доннерветтер, – внезапно знакомое немецкое слово выпрыгнуло из памяти, – давненько меня никто никуда не звал по выходным. Я как-то даже и привыкла по выходным быть всегда одна. Конечно, у Хельмута где-то есть семья, не вопрос. Но в Лондоне он один, и чем он, собственно, не компания?»

Глава 6

Хельмут с первого дня полюбил свою жизнь в Лондоне. Все было захватывающе и совсем иначе, чем в Берлине. Когда ему предложили эту должность, он не сомневался ни минуты. Хорошие деньги, полная самостоятельность, и Лондон! Выдающаяся архитектура, черные кэбы, красные телефонные будки, полицейские в смешных касках, двухэтажные автобусы. Тауэр! Британский музей! А опера? Слушать Вагнера и Верди в Ковент-Гарден! Вот это жизнь!

Хельмут почти десять лет назад расстался с Инессой, с которой жил еще со времен университета. Его экс была с ним в дружеских, очень близких отношениях. Она сразу же вышла замуж за очень богатого человека, но буквально через год почувствовала себя в этом браке совершенно несчастной и прибежала за поддержкой к Хельмуту. Тот не собирался ей в этом отказывать. То, что они расстались, не означало, что Инессу надо было выпихнуть из своей жизни. Отношения есть отношения, кусок из жизни не выкинешь, да и зачем? Любовь придумали люди, потому что эта вера им нужна была так же, как религия. Хельмут не верил ни в любовь, ни в бога. Конечно, страсть существует. Желание не быть одиноким существует. Но первое проходит рано или поздно, а второе можно реализовать, не принося себя в жертву. Идея же любви построена именно на жертвенности, когда любимый тебе дороже, чем ты сам. А это уже чушь. Кто может быть человеку дороже, чем он сам? Первый долг человека – быть счастливым самому. Тогда от него есть прок и коллегам, и друзьям, и партнеру противоположного пола. А когда он несчастен или приносит себя в жертву чему бы то ни было, толку от него нет. Вот и весь сказ. Просто и логично. Нелогично противоположное – зачем подчинять себя желаниям другого, когда у тебя есть собственные? Нет, считаться с людьми, конечно, необходимо, если живешь в обществе. А о близких и друзьях надо еще и заботиться, потому что им должно быть хорошо. Понимать людей необходимо, ибо это качество общения. Делиться теплом необходимо, да и приятно, если речь идет о женщине, к которой ты привязан. Он считал себя самым понимающим человеком в мире. Er konnte alle Leute durchsehen[1]. Он был готов принимать во внимание их желания, потому что это была цена его собственного комфорта. Но всё должно быть в границах, и никаких безусловных уз. А привязывать себя к другому, даже самому лучшему человеку так, чтобы не иметь свободы выбора? И это люди называют любовью. А суть женщин одна: рано или поздно они стремятся лишить тебя свободы. В форме брака или по-другому. Поэтому любовь – условное понятие. Так договорились в обществе называть эту внезапно вспыхивающую страсть, которая, если ее запустить, перерастает в различные степени несвободы, вплоть до клинических. Так что правильное слово «партнерство». Даешь и получаешь, как договорились, заботишься и требуешь заботы по-справедливому. Вместе быть по выходным, встречать Рождество и Сильвестер-Таг. Вместе проводить отпуска, обмениваться впечатлениями, заниматься сексом, дарить нежность, тепло и получать взамен то же самое. Но всегда оставляя себе и партнеру кусок личного, неприкосновенного пространства. Вот так это работает. И пока Инесса разделяла эти взгляды, у них все работало. А потом перестало. К тому же она нашла себе ну очень богатого мужчину. Что же ее винить теперь за это? Касательно того, что она чувствует себя несчастной – а когда она была счастливой? Это ее суть. А в понимании он ей никогда не отказывал. И теперь нет оснований. По тем же основаниям не стоит иметь и детей. Еще одна сторона, которой надо чего-то все время жертвовать. Ограничения в карьере, в отдыхе, вообще во всем. А ради чего?

Однажды, когда у них с Инессой все уже как-то стало разлаживаться, она заявила ему, что чувствует себя с ним недостаточно защищенной. И хочет замуж за Герхарда, который сделал ей предложение. Жизнь с ним для нее, скорее всего, будет комфортнее. Герхард, которого они оба давно и хорошо знали, был нищий гений, который вдруг что-то такое открыл в телекоме и на этом открытии построил венчур. Через несколько лет он вывел компанию на размещение и стал миллиардером. И надо же, как раз в этот самый момент Инесса поняла, что именно Герхард может дать ей искомую защищенность. А тому нужна была классная женщина, образованная и красивая, то есть обладающая такими качествами, которых у Инессы, по ее глубокому убеждению, было навалом. Так все и склеилось. Хельмут все правильно и быстро понял. Герхард – для Инессы находка. Не важно, что понимание и Герхард – вещи несовместные. Не важно, что он вообще для другого человека не способен сделать даже самую малость. Но с его деньгами это мелочи. Инесса сама найдет, как добыть себе и понимание, и всё остальное, включая защищенность. А Хельмут станет свободен, и эта свобода не будет ограничена ее капризами, сменой настроений, причудами, которых с годами становилось все больше. Они переросли рамки своего партнерства, и надо было устанавливать новые договоренности с новыми сторонами. А протянуть Инессе руку помощи, когда она взвоет от Герхарда, – само собой разумеется. Зато у нее тоже будет безграничная свобода. С такими-то деньгами.

Несколько лет после этого Хельмут пробовал договариваться с разными женщинами. То на год, то на два. Потом что-то переставало работать. После передышки – с Инессой и ее приятелями, ибо этот круг был в его жизни постоянной величиной, – договаривался с новой подругой. Если не делать трагедий и все делать легко, то и будет легко…

Его нынешняя подруга была налоговым консультантом. Спокойная нетребовательная женщина, его ровесница. Когда Хельмут получил лондонское предложение, ему и в голову не пришло взять ее с собой. Он подумал, какой бы его ожидал кошмар, если бы на месте его новой партнерши была Инесса: борьба мотивов и бесконечные рефлексии – где ей, Инессе, будет лучше, и долгие аргументированные разговоры, убеждающие его то в одном, то в прямо противоположном. Налоговый же консультант гордилась своей работой, плохо знала английский, и ее вполне устраивала предложенная Хельмутом формула: «Раз в месяц выходные в Лондоне, потом уик-энд отдыха, потом выходные в Берлине и снова уик-энд отдыха. И конечно, все праздники и отпуска вместе». Да и в Берлине они все три года жили порознь: она редко оставалась у Хельмута ночевать, потому что любила вставать всегда в шесть и либо сразу ехать на работу, либо – по выходным – бежала в бассейн или купаться на озеро. Хельмут же больше всего ценил сон. А уж как он любил секс! После того как выспишься, долго этим заниматься, а после завтрака опять… Но налоговый консультант этого увлечения не разделяла и относилась к нему скорее как к неизбежному злу. Так что переезд в Лондон никого не травмировал, а до Берлина всего час двадцать лёта. Европа маленькая, всё легко…

Хельмут спланировал свой переезд в Лондон до последней мелочи. Последние два уик-энда он провел в магазине на Курфюрстендамм, купив себе там три идентичных темно-синих костюма Zegna и два черных – Hugo Boss. Только эти костюмы сидели на нем хорошо, всё остальное он, раз попробовав, отверг навсегда. Добавил две дюжины голубых, бледно-голубых и белых рубашек. Полдюжины серых с синим ковбоек на уик-энды. Две пары темных и две пары светлых слаксов. Никаких джинсов. Это не про него, он солидный человек, зачем ему обтянутые ноги? Полчемодана трусов, носков и маек. Белье должно быть только Armani, оно нежное, от него не бывает аллергии. И всё это надо купить в Берлине, тут всё дешевле. Зато в Лондоне эти заботы не будут отвлекать от работы, в которую надо включиться с первого дня. Вообще-то Хельмут никогда не работал за границей, если не считать одного года в Брюсселе на заре карьеры. А теперь он будет настоящим международным банкиром из Сити.

Еще до переезда в Лондон, примеряясь к будущей работе, он точно знал, что будет жить в Саут Кенсингтоне. Респектабельно, в центре, много зелени. И множество маленьких магазинов и кафе, где он, Хельмут, по выходным будет сидеть, наслаждаясь свободой, и читать свою любимую Frankfurter Allgemeine Zeitung. Что может быть лучше? Но, несмотря на основательность подготовки, на поиски ушел целый месяц, поскольку он выбирал квартиру тщательно и придирчиво, как делал всё в своей жизни. Только первый этаж, не Erdgeschoss, или, по-английски – ground floor, а именно этажом выше. Обязательно: гостиная с балконом и видом на сад, а спальня с окнами во двор, чтобы была абсолютная тишина. Абсолютная. Обязательно вторая спальня. Для гостей, да и с налоговым консультантом он не собирался делить кровать дольше, чем это было неизбежно, по причинам, не связанным непосредственно со сном.

Немаловажно, чтобы был достойный домовладелец (а тут как раз он наткнулся на даму, которая перебиралась к своему мужу-дипломату в Латинскую Америку). «Когда я что-то делаю, я всегда делаю это правильно», – повторял он свою мантру. Итак, тихий закуток Корнуэлл Гарденз с окнами гостиной и кухни на зелень коммунального сада. В двух шагах от Глостер-роуд с ее магазинчиками и кафе. В трех минутах ходьбы – метро. Теперь можно и поисследовать остальной Лондон. За три месяца они с налоговым консультантом побывали в главных музеях, съездили в Виндзор, который ему не понравился из-за туристов, в Гринвич – а как же, меридиан! Посетили Хэмпстед – очаровательный, слегка на отшибе, зеленый богемный район, похожий на курортную деревню, прибежище бесчисленных знаменитостей: Фрейд, Лоуренс, Рейнольдс, Оруэлл и еще масса других, не очень знакомых имен. Плюс Хайгетское кладбище с могилой земляка – Карла Маркса.

Работа была в полном орднунге, Хельмут старался как можно больше неформально общаться с коллегами, особенно из других компаний, банков, развивая сеть своих связей. Это очень важно. Однажды, когда вопрос о Лондоне еще был в перспективе, он даже специально слетал туда, чтобы посетить большой прием в посольстве Германии – начать налаживать связи и оценить общую атмосферу. Она его потрясла. Вот это международный масштаб!

Тогда ему запомнилась одна русская женщина. Она была центром притяжения, весь вечер вокруг нее роились люди. Хельмут едва пробился, чтобы познакомиться. Они поговорили не дольше пары минут, и его потрясли ее безупречный английский, точнее, безупречно интеллигентный и благородный, равно как и ее уверенность, приветливость. К этому добавлялись огромные карие глаза, прекрасные манеры и то, что на приеме она была лучше всех одета. Он сохранил ее визитку – пригодится после переезда.

На их первой встрече благоприятное впечатление только усилилось. В придачу к необъяснимому магнетизму открылся еще и острый ум, и высокий, с первой же минуты очевидный профессионализм. Анна – так значилось на визитке ее имя – выражала свои мысли открыто и ясно, не валяла дурака, но в то же время была бесконечно женственна и одевалась как для выхода на подиум. Хельмут не привык к тому, что женщины с удавшейся профессиональной карьерой могут так выглядеть. После второй встречи на конференции и делового ужина он твердо знал, что Анна должна принадлежать ему. Как ребенку, ему нужна была именно эта игрушка, потому что такой у него еще не было. Узнать ближе русскую, которая не похожа на русскую, – истинно космополитичная дама, авторитет в своей сфере, по признанию коллег, красавица, с гибким и глубоким умом и бесконечным чувством юмора, – как же такое пропустить! В выходные, когда согласно расписанию налоговый консультант будет в Берлине, он так и сделает. А там посмотрим.

Утром в воскресенье он позвонил ей ровно в одиннадцать.

– Доброе утро, это Хельмут. Готовы к прогулке? Я зайду через полчаса. Прошу прощения, но я звоню вам уже давно. Наверное, минут тридцать. Никто не брал трубку.

– Я спала. Вчера легла поздно.

– Тем более нужен свежий воздух. До встречи.

Ну что, мужчина не знает слова «нет». В этом есть свой шарм. Через полчаса действительно раздался звонок в дверь.

Хельмут осмотрел квартиру, не отказался от кофе, поделился мнением, что Саут Кенсингтон лучше, чем Мейфэйр, и они вышли.

Прошлись пешком до Риджентс-парка, и по дороге Хельмут неустанно выдавал свои комментарии по поводу увиденных зданий, всех архитектурных стилей, вообще всего, что попадало в его поле зрения. Гуляя по парку, он с интересом расспрашивал Анну о жизни. Ничему не удивлялся, ему было совершенно понятно, что коммунальные квартиры в Москве очень похожи на берлинские, которых он немало повидал в детстве. Ничего удивительного нет, что ее муж и сын живут в Америке. Интересно, что муж там делает, конечно, – но сам факт – ничуть. Анна – самостоятельная женщина, которая ценит свободу. А как же иначе? Удивительно только, как она твердо и так рано, в юности практически, выбрала международную карьеру. И столь многого добилась. Удивительно. И ее английский. Наверное, учителя были хорошие, и наставники, и играющие тренеры…

Пока, однако, не важно, так это или нет. Хотя он редко ошибается. Хельмут хотел, чтобы Анна его тоже узнала. Он вообще был достаточно открытый – в меру, конечно, человек, поэтому не видел причину не рассказать ей, что родился в Западном Берлине, как лишился матери, как учился в Открытом университете, строил свою карьеру. Как любит учиться: языкам, философии, а уже будучи взрослым, взялся за фортепьяно, брал уроки три года и теперь неплохо играет по нотам. Хельмут рассказывал подробно, с кем из видных политиков ему довелось поработать. Он гордился своим жизненным путем, успехами, которых добился сам, без чьей-либо помощи. Анна ему поддакивала – у них много общего, она тоже всего добилась сама, он мотал на ус, но не верил.

Глава 7

У Хельмута имелся дом в Берлине, где он жил один, считая его своим, хотя в реальности всё обстояло сложнее. Чуть-чуть… Дом находился в районе Ванзее, на юго-западе Берлина, там, где озера, озерки и большая река Хафель, в которую впадает Шпрее. Словом, вода, вода, кругом вода… Горожане по выходным толпами стремились сюда, поэтому рынок недвижимости не считал это место престижным или изысканным, особенно по сравнению, например, с Грюневальдом, элитным анклавом роскошных особняков между Ванзее и центром города.

Но дом Хельмута был расположен в совершенно уникальном «карманчике» Ванзее – три минуты до станции метро и поезда, на первой улице, совершенно обособленной от остальной части района и прямо на воде. На той же воде, в трехстах метрах от дома, располагался яхт-клуб, членом которого Хельмут конечно же состоял. У него была небольшая яхта. В клубе частенько устраивались достойнейшие мероприятия для своих. В этой среде Хельмут вращался вместе с Инессой, еще одним другом, который был при Инессе, – Хельмут не тратил времени на размышления о природе их отношений, – и некоторыми респектабельными соседями. До центра Берлина на своем белоснежном «мерседесе» он доезжал за двадцать минут. Лучшего места и лучшей жизни не придумать. Что еще нужно человеку для счастья!

Хельмут долго и не простым путем шел к такой жизни. Нередко, сидя в своем зимнем саду с кофе и газетой, он с удовольствием предавался воспоминаниям. Вереница жизненных событий, ситуаций, принятых и не принятых решений, отношений с людьми – все это виделось ему не в форме, скажем, кинофильма, как у большинства людей, или даже романа с действующими лицами.

Вся его жизнь вспоминалась как один длинный монолог, рассказывающий о его детстве, становлении, взлетах и неудачах – потому что падений, конечно же, у него быть не могло. Монолог, напоминаюший размеренностью, нарративностью романы Томаса Манна, повествующий об очередном жизненном этапе, потом о следующем… Монолог, не расцвеченный диалогами или живыми картинками жизни людей вокруг… Бесконечный роман с единственным героем.

Хельмут родился в бедной берлинской семье. Западный Берлин еще отходил от советской блокады, когда всё, от кофе и картошки до угля и бензина, присылалось союзниками из свободной Европы, а в 1948 году – вообще только по воздушному мосту Luftbrücke. Тогда западногерманские самолеты и самолеты союзников с провиантом и всем необходимым садились в аэропорту Tempelhof буквально каждую минуту. Этого Хельмут, конечно, не застал, но его детство несло на себе отпечаток жизни полуосажденного города, лежавшего почти двадцать лет в руинах, отстраивавшегося медленно и скромно, по средствам, с постоянными нехватками всего, трепетным отношением к еде, вещам, деньгам, ко всему, что так дорого давалось берлинцам. Понятие Ich bin ein Berliner было исполнено глубокого смысла. Город, отгороженный стеной с колючей проволокой от собственной страны и всего мира, с КПП «Чарли» и русскими солдатами с автоматами и собаками.

Его семья тоже пожила немного в коммуналке, потом город предоставил им отдельную квартиру, у Хельмута с братом появилась своя комната. В комнате родителей, которая была просторнее всех остальных, каждый год в рождественский вечер устанавливалась елка. Под ней дети находили нехитрые родительские подарки – карандаши или банку варенья. В какой-то момент отец оставил семью, полюбив другую женщину, но привязанность к детям сохранил и связь не порвалась.

Матери тем не менее было непросто тянуть троих детей, поэтому старшая сестра рано пошла работать продавщицей. Хельмут с удовольствием ходил в школу, с удовольствием носил форму и ездил в летние лагеря. Был всегда лидером, никогда в нем не замечалось подросткового протеста против всего и вся. На всех школьных фотографиях его открытое круглое лицо светится радостью. После школы он поступил в Открытый университет – там неплохо учили, а главное – все финансировали американцы. Ведь платить за учебу его семья, конечно же, не могла. Хельмут ходил в университет в одном и том же пиджаке и летом, и зимой, в холода наматывая на шею шарф. Иногда на вопросы сокурсников неловко лукавил, мол, забыл пальто дома – показалось, что тепло. На самом деле пальто у него просто не было. В университете он встретил красавицу Инессу.

В Западной Германии отгремели громкие процессы о концентрационных лагерях, в Европе и в Америке отбушевали студенты, зародилась новая культура любви к ближнему, веры в мир и гармонию, во всепобеждающую любовь. Джон Леннон распевал об этом на весь мир, и многие верили, что именно так и будет, и продолжали оплакивать его смерть. Хельмут и Инесса очень увлекались философией, но Хельмут дальше классики типа Канта и Фихте не пошел, а она узнавала и познавала и современных философов, и квазимыслителей, поглощала заумные книжки с их околофилософским витийством, выискивая в них что-то значительное и достойное рассуждений.

После университета Хельмута направили в Дюссельдорф работать в земельном министерстве экономики. Он добился, чтобы Инессу взяли туда же. Они снимали квартирку под самой крышей, в мансарде, как сказали бы в Париже, в которой летом было жарко, а зимой холодновато. Оба очень бережно относились к деньгам, стараясь откладывать на то, чтобы летом во время отпуска поездить посмотреть мир.

Младший брат, восемнадцатилетний талантливый математик, еще учился, когда в одну из вылазок из Берлина в Западную Германию разбился вместе с матерью на машине Хельмута. Об этом Хельмут и десятилетия спустя не мог говорить.

Дюссельдорф был, конечно, только стартовой площадкой. Хельмут был твердо настроен на государственную карьеру. Работать он умел, довольно скоро его перевели в столицу, в Бонн. Он поднапрягся и опять добился, чтобы и Инессе нашли работу там же. В Бонне его карьера пошла вверх, Инесса застряла на среднем уровне. Это, однако, не мешало им вместе путешествовать. Однажды они на целый месяц выбрались в Америку – чтобы уж сразу посмотреть всю страну. Америка им не понравилась, зато всю Европу они исколесили с удовольствием.

Хельмут в те годы был красив классической арийской красотой: ярко-голубые глаза, чуть вьющиеся локоны, спортивная фигура с могучим торсом, рост немного выше среднего. Ноги, возможно, коротковаты. Инесса была под стать: тоненькая блондинка одного с Хельмутом роста, почти без груди, как это было модно тогда (да и сейчас, впрочем), с большими серыми раскосыми глазами. Всегда в черном и в джинсе. Или в черном и белом и джинсе. Других цветов и стилей она не признавала ни тогда, ни потом.

Натыкаясь в своем доме на Ванзее на старые фотографии, Хельмут не понимал, куда девался этот красавец-плейбой, постоянно дуривший женщинам головы, частенько за спиной Инессы? Когда его сменил лысый дядька с белесыми бровями и ресницами, на лице которого поблекли все краски и сверкали только интеллект и очки?

Хельмут подавал надежды и знал, что это лишь начало. Ему предложили год поработать в Брюсселе главой представительства земельного правительства Северного Рейна – Вестфалии в Европейском экономическом сообществе. Хельмута заинтересовало это предложение, обещавшее на практике обогатить его пониманием взаимоотношений земельных правительств с федеральными органами, причем за пределами ФРГ, на внешней, так сказать, арене. Скоро выяснилось, что это было интересно не только ему одному – с ним быстренько связались ребята из BND и из Bundesamt für Verfassungsschutz[2]. Хельмут отнесся к этому без предрассудков: раз он претендует на государственную карьеру, то должен играть активную роль в отстаивании национальных интересов во всех формах. Ребята попались умные, с ними было приятно иметь дело, они помогали ему в разных ситуациях, включая возвращение с большим повышением в Бонн после Брюсселя. Поразмыслив и посоветовавшись с новыми наставниками, Хельмут переключился на политику. Стал незаменимым помощником для многих лидеров своей партии (он никогда не изменял СДПГ), особенно для одного из них – действительно гениального, гибкого, рвущегося на пост канцлера деятеля. Бонн вскоре переехал в Берлин, Хельмут занял второй по престижности угловой кабинет в здании социал-демократической партии, без конца ходил на парламентские слушания, готовил позиционные бумаги.

Все знали, что путь к Политику неминуемо проходит исключительно через Хельмута и что Политик не принимает ни одного решения без его, Хельмута, совета. Как доверенный помощник Хельмут писал для босса партийную программу, что требовало детального погружения во все аспекты – от налогов и пособий до разработки тем внешней политики, позиционирования Германии в Европейском сообществе. Его гибкий ум и фантастическая работоспособность вскоре породили еще одно незаменимое умение – сжимать сложные теории в простые и беспроигрышные политические формулы. Хельмут по существу стал мозговым и координационным центром партии. Он знал всех и вся, нередко (не без помощи ребят из спецслужб) вытаскивал накосячивших политиков из различных – коррупционных или связанных с личными похождениями – скандалов, которые грозили взорваться и навредить партии и его шефу. В общем, повидал и порешал вопросов он немало…

Пиком хельмутовской партийной карьеры стала победа СДПГ на выборах, хотя сам он больше гордился другим своим успехом – приведением двух лагерей своей партии к замирению и их согласию вместе вступить в коалицию с христианскими демократами на следующих выборах, ибо постановка цели на социал-демократическое некоалиционное правительство была утопией. Это потребовало изрядной челночной дипломатии, деликатного усмирения амбиций боссов, интриг, своевременного написания и подсовывания на подпись важнейших бумаг, и без помощи умных ребят задачку можно было бы и не решить.

Тут как раз закуролесила Инесса и вышла замуж за своего Герхарда. Хельмут всегда смотрел на все позитивно и конструктивно, а Герхард, несмотря на свой математический и технологический гений, в управленческом плане был слабак. Хельмут выговорил себе пару лет отпуска от большой политики и пришел помочь практически родственнику рулить компанией. Герхард, как и политический босс Хельмута, сразу и во всем ему передоверился, и Хельмут развил бурную деятельность на новом поприще. Умные ребята не расстроились, понимая, что и Хельмуту надо как-то подхарчиться. Как и прежде, он прибегал к их помощи, когда надо было развести партнеров, пролоббировать контракт, обойти бюрократические препоны. За реорганизацию компании после публичного размещения он получил увесистый опцион. С Герхардом они по-настоящему сдружились.

Вскоре Хельмут переехал в дом на Ванзее с видом на озеро. Сменил BMW на «мерина», который, по его мнению, более приличествовал мужчине его положения, расставшемуся с обликом плейбоя и усвоившему стиль умеренного консерватора. Правда, иногда становилось скучновато – бизнес не давал того простора и власти, того адреналина, на который Хельмут уже прочно подсел. Без колебаний он вернулся в большую политику.

Так прошло еще несколько лет, в течение которых ему ради интересов партии на какое-то время пришлось снова влезть в мундир госчиновника – возглавить крупнейшее подразделение минфина страны. Но хотя министерство и осталось в коалиционном правительстве за его партией, через какое-то время везде пошли привычные раздраи, музыкальные перестановки стульев. Его шеф начал дурить, ввязался в политическую драку, которую проиграл собрату по партии. Хельмут как человек-функция продолжал рулить отведенной ему частью финансов страны, но уже глядел по сторонам, пока на горизонте не замаячил Лондон.

И вот солнечным холодным днем он шел рука об руку с красавицей русской по Риджентс-парку, далеко от умных ребят, рассказывая своей собеседнице о яхте и доме, о том, как жаль, что «мерседес» ржавеет в Берлине, о берлинских театрах, антрепризах по пьесам Брехта и операх Вагнера. Делился впечатлениями о том, что успел повидать в Лондоне, который осматривал эффективно и быстро. Обмолвился о мечте поехать посмотреть типичные английские деревушки, и летом они с партнершей непременно…

– Так у тебя есть герлфренд?

– Нет, я совершенно одинок.

– Так ты только что сказал… И говоришь, что отпуска проводите вместе. Это значит, что вы – официальная пара.

– Не знаю, при чем тут слово «официально»…

– Не обращай внимания. Это американский сленг.

– …но я холостяк.

– А твоя, ну, герлфренд или, если так тебе больше нравится, «партнерша», хотя я ненавижу это слово, потому что отношения в контракт не втиснешь… Вот если, допустим, она узнает, что ее холостяк проводит время с другой, расстроится?

– Конечно. Но зачем ей знать, что я провожу время с кем-то еще?

– А ты проводишь?

– Я имею в виду тебя.

– Нет, мы не проводим время вместе, мы просто пошли прогуляться.

– Ты меня совсем запутала.

Несмотря на запутанность, Хельмуту все очень нравилось. И Анна, и их разговор. Он всё прекрасно понял, и это ему тоже понравилось. Значит, она прощупывает почву, можно или нет с ним завязать отношения. Это позитивно.

Через пару дней он позвонил и пригласил на выставку в Королевскую Академию искусств. После выставки спросил, не хочет ли Анна пригласить его к себе перекусить? Она сказала, что не хочет, потому что дома ничего нет. Вдобавок сама она не голодна и у нее скоро конференц-колл со Штатами. Ну, нет, так нет.

Еще через неделю он позвонил и спросил, не хочет ли она поужинать с ним? Анна не возражала. Хельмут пошел напролом: «У тебя или у меня?» Это было перебором, но опять-таки, нет, так нет. Ну, раз хочет в ресторан, значит, так и будет. Хотя эти рестораны… Дома можно спокойно посидеть и вовсе не обязательно готовить. Он вообще был готов взять ужин на себя – подумаешь, зашел в Waitrose у метро, вот тебе и ужин. Зато можно слушать музыку, спокойно разговаривать, не отвлекаясь на шныряющих приставучих официантов. Вообще много чего можно. Но нет, так нет. Он пригласил ее в Blue Bird на Кингз-роуд. Не чрезмерно, но современно, нейтрально – он еще не знал ее вкуса – модно, но в меру.

К своему удивлению, Хельмут не мог дождаться назначенной среды. Анна похвалила выбор ресторана, и он ни на минуту не подумал, что это могло быть просто из вежливости – ресторан-то был ого-го! Его налоговый консультант сочла бы, что «партнер» швыряется деньгами, и ей было бы здесь неуютно. После обеда Хельмут пригласил Анну к себе, что было не очень навязчиво, поскольку он жил, можно сказать, рядом, на хорошую музыку. Действительно, с полчаса потчевал музыкой, а когда Анна подошла к балкону, поскольку он настаивал, чтобы она оценила сад, он приблизился сзади, обнял за плечи и предложил другое блюдо. Анна отказалась. Взрослые же люди, чего ломаться? Она уже вскружила ему голову. Он просто должен ею обладать. Ему очень хотелось. Но она завела какой-то странный разговор:

– Мы так мало друг друга знаем…

– А ты ложишься в постель не с тем, кто тебе нравится, а только со старыми друзьями?

– А почему ты решил, что ты мне нравишься?

– Потому что ты мне нравишься, и я надеюсь, взаимно. Ну тогда хотя бы еще один поцелуй. А то я в выходные улечу в Берлин, а потом еще через неделю – на рождественские каникулы. Мы едем на Маврикий.

– Видишь, ты летишь в Берлин к своей даме, потом вы едете отдыхать на Маврикий. А я здесь при чем? Меня это все как-то смущает.

– А чего тут смущаться? Разве не естественно, что мне хочется тебя целовать, хочется всего остального тоже – обнимать красавицу, такую секси, такую удивительную женщину? Было бы неестественно обратное. Я с тобой голову теряю. Это на меня вообще-то не похоже, правда.

– Не знаю, что на тебя похоже, что нет. Знаю только, что ты тянешь меня в постель, при том, что послезавтра уезжаешь к другой женщине, которую ты, вероятно, любишь.

– Почему надо все так усложнять?

– Я не усложняю. Я дала себе слово не связываться с женатыми мужчинами.

– Я не женат. Сколько раз я должен это еще повторить? Мне нравится тебя целовать. Я совершенно от тебя без ума.

И так далее, но Анна была непреклонна, и Хельмут сдался. Опять-таки, нет, так нет. Не конец света. Но очень досадно. Он был хорошо воспитан и видел, что перед ним женщина, которая ничего меньшего и не ожидает. Поэтому пошел провожать. До такси.

Анна веселилась от души. Хотя местами ее коробило. Ну зачем так напролом, дурачок, ведь как приятно было погулять и поболтать? Ну почему мужики, которые к ней проявляют интерес и которых она не отталкивает, потому что нет причин отталкивать, – тут же считают своим долгом затащить ее в постель? Других форм общения нет, что ли? Ведь не животные, а люди, с душой и умом. Но, конечно, это уникальный человек. «Я приду ужинать к тебе. Ну если ты не хочешь, то ко мне». Прост, как правда. Даже подкупает, честное слово. А что его так ломал совершенно естественный ход – пригласить ее в ресторан? Жадный, что ли? Ну и ресторан, конечно, выбрал, под стать себе. Огромное, как вокзал, безликое квази-французское бистро. Без французского шарма, но со всем французским пренебрежением к клиенту. Столики впритык, официанты – хамы, обсчитывают даже, что уж совсем не по-лондонски. Затея послушать музыку у него дома была проста как три копейки. Даже с сиропом, как в автомате. Настолько предсказуемо, сплошное клише. Подойди, мол, к балкону – самая лучшая мизансцена для объятий и поцелуев. Сам завтра едет со своей бабой отдыхать и, совершенно не стесняясь этого, сегодня лезет под юбку к другой. Ну ладно, вы просты, мы тоже будем все делать так, чтобы вам было предельно понятно. Я – девушка из хорошей семьи, Гретхен почти, и с заангажированным мужчиной – ни-ни. Против ясных и устойчивых принципов – да ни за что в жизни. Да это и не игра, если по сути-то. После всего – опять на те же грабли? В конце концов, на все можно посмотреть и с другой стороны. Если бы этот партайгеноссе не появился, я бы сидела одна и перебирала бы тексты Джона. Совершенно деструктивное занятие. А так, все прошло, все забыто и пора собираться на Рождество, к Борьке и Филиппу. И снова с гор… А от сердца моего – руки прочь.

Перед отъездом в Америку предстоял еще корпоратив, на который их банк пригласил много гостей со стороны. Очередной creme de la creme, будь он не ладен. Ей хотелось, как всегда, выглядеть так, чтобы все сказали: «Н-да-а…». У нее есть свой почерк! Конечно, никаких вечерних платьев, это все-таки на грани с деловым неформальным общением. Просто надо быть очень красивой, но не переусердствовать. Никаких костюмов, даже очень нарядных, – не поймут, решат, что из офиса пришла. Ничего черного – две трети теток будут в черном. Маленькое красное ее любимое платье, в котором она куда-то совсем недавно ходила с Джоном. Черные Louboutins с красными подошвами, как водится, и черный крокодиловый клатч. Ну и, конечно, любимая, безотказная на все случаи жизни, черно-красная кашемировая шаль Hermes, драпирующая шею и плечи. Дежа вю. Вот буквально вчера. Но сейчас не до глупостей. Наряд – то, что надо. Не вечерний красный, а мощный красный. Он говорит о силе, но, кстати, и о Рождестве. Теперь главное – прийти вовремя, потому что единственное интересное на этих корпоративах с длинными речами и жуткой едой – потолкаться с аперитивами.

Анна переходила от одной группы к другой, особо подолгу не задерживаясь. Ее провожали взглядами, это она хорошо видела. Наряд был не только красив, но делал ее моложе. Даже тем, что всё было – последний крик. Только молодые девушки так следуют моде. Но не придерешься, вроде простое красное платье, черные туфли с черной сумочкой. Классика. Подходя к очередной группе, она вдруг увидела Хельмута. А он-то что тут делает?

– Здравствуйте все. Очень рада вас видеть. Хельмут, привет. Не знала, что ты тоже сюда собираешься. Я думала, ты уже в Берлине.

– Нет, я не мог пропустить такое мероприятие. Познакомься, это…

Анна как-то не расслышала имени, но поняла, что это налоговый консультант.

– …моя партнерша, а это Анна, коллега из России.

Анна оглядела с ног до головы маленькую, худенькую женщину. Так, полтинник незатейливо нарисован на лице. Ни дня меньше. Не имеет представления об уходе за собой, торчат седые корни, укладку делала дома феном, как могла. Гадость какая. Зачем идти на люди, если лень дойти до парикмахерской? Прямое скучное черное платье, не длинное, не короткое. Покрой ширпотреб. А туфли-то! Бог мой, черные лаковые Ferragamo без каблуков. Доисторический материализм какой-то. Но всё это меркло по сравнению с короткой норковой накидкой, наброшенной на плечи. Анна была готова поклясться, что в воздухе тянет нафталином. Хранит этот жалкий мех, унаследованный от матери, в скрипучем шкафу, бережно достает раза два в год, чтобы прийти на такие «выдающиеся» мероприятия, а потом бережно складывает, завертывая аккуратно в старую фланелевую пижаму. Анна улыбнулась своей самой «доброй», покровительственной улыбкой.

– Как вы поживаете? – Она специально использовала этот оборот, вообще-то совершенно отвратительное обращение британских снобов к людям, стоящим ниже их на социальной лестнице. Конечно, налоговый консультант, да и Хельмут такого не прочтут, но должны почувствовать некую сдержанность.

– Очень хорошо, спасибо. Вы, правда, из России?

– Да, правда. Надеюсь, вы не очень удивлены? Россия – это все-таки не такая уж экзотика, как Папуа – Новая Гвинея, не правда ли? – Анна состроила одну из своих самых милых гримасок.

– Нет, нет, конечно. Просто я еще не встречала русских.

– Ах, вот как? Вы живете теперь в Лондоне? Как вам наш город?

– Я живу в Берлине, сюда приехала только вчера, на этот ужин.

– Понятно. Ваш муж, должно быть, очень скучает? Он что, совсем один в городе? – Это издевательство Хельмут, конечно, поймет. И это было приятно.

Не задерживаясь после ужина, Анна, повиснув на руке у приятеля-итальянца, попросила проводить ее до гардероба. Не уходить же без эскорта. Она шла по залу, зная, что Хельмут провожает ее взглядом.

Глава 8

Рождественский сезон в Америке был, слава богу, прекрасен. После обычной недели в Вашингтоне – с посещениями друзей, длинными семейными обедами с разговорами, елкой и подарками, любовно выбранными и вкусно запакованными, так что их просмотр превратился уже давно в одну из самых приятных семейных традиций, – они улетели в горы. Всё, как всегда, только лучше.

Где-то в середине недели тренькнул телефон: «Как ты там? Весело? А я на пляже, погода отличная. Думаю о тебе. Х». О боже, бедный. Сидит там со своим налоговым ветераном труда на пляже в панамке и думает о ней. А чего ж и не подумать о деве в красном платье, которая спать с ним к тому же отказалась? Пустячок, а приятно.

Уже в Вашингтоне, накануне отъезда – второй текст: «Как каникулы прошли? Мои не очень. Всё время думал о тебе. Ты когда возвращаешься?» Она опять не ответила. Не из желания поиздеваться, а просто трудно найти нейтральный, но элегантный ответ на такой крик о помощи.

Возвращалась в машине из Хитроу Анна в прекрасном настроении. Приятно побывать у своих в Америке, но приятно и вернуться в Лондон, который она уже полюбила всем сердцем. Действительно, великий город. Можно жизнь прожить и все время открывать его заново. И на работе всё выглядит многообещающе. И сама отдохнула – исчезли ненужные складки на талии, всё свеженькое, можно снова в бой.

Первый рабочий день был привычно загружен до предела. Только перевела дух, и к новой папке, новому разговору с заждавшимися ее сотрудниками. Но Анна ловила себя на мысли, что где-то в глубине души ждет, когда позвонит Хельмут. Интересно, как он будет ей рассказывать в подробностях о том, сколь несчастен был, отдыхая с любимой женщиной на сказочном острове? Ей хотелось то ли прокричать, то ли высечь на стене огромными буквами: «Почему мужчины всегда несчастны с женщинами, которым они принадлежат? И так любят об этом рассказывать женщинам, которых добиваются?»

Хельмут не заставил себя долго ждать. Он позвонил после ланча. «Как каникулы?» Короткий банальный разговор. Хельмут был не мастак разговаривать по телефону. Решили поужинать в ресторане рядом с его работой (все-таки учится чему-то!), а ужин закончился проводами до дома и вопросом: «Нельзя ли зайти?», и ответом: «Нельзя, уже поздно, да и вообще, это было бы неправильно…»

Он не позвонил в выходные, и Анна это отметила не без досады. Наверное, полетел в Берлин. Она пошла в свой салон, как обычно, через Гайд-парк и вдруг увидела Хельмута, наблюдавшего за утками на воде. Рядом с ним стояла его «партнер» в серой дутой парке и идиотской меховой шапке, похожей на бейсболку.

Анна остановилась поздороваться.

– Привет, Хельмут! Здравствуйте… Ой, у меня такая ужасная память на имена. Какая красивая шляпка! Очень необычная. Вы тоже только что вернулись с каникул? Катались на лыжах? Нет? Я думала, сейчас все катаются на лыжах. А вы уже переехали в Лондон? А подумываете о переезде? Нет? Жаль. Уверена, Хельмут был бы намного счастливее. Ну ладно, мне пора бежать, я почти опоздала на свой appointment. Иду себя холить. Что такое холить? Нет, это не про лошадей, нет. Это такой сленг девушек, которые называются «слоан рейнджер». Что такое «слоан рейнджер»? Ну, это… как бы лучше объяснить-то… Вам надо обязательно прочесть Джулиана Феллоуза. Отличный писатель, великолепный язык. Нет, не в смысле английского, а в смысле языковой стилистики. Или даже, чтобы еще понятнее… Прочтите не Джулиана Феллоуза, он может показаться слишком мудреным, а любую книжку про Диану. Вот она, пока не встретила Чарлза, была типичной слоан рейнджер. Теперь понятно? Ну, я побежала. Чао!

Вот уж не знала, не ведала за собой такой стервозности. Бедный налоговый консультант! А может, она такая идиотка, что даже не поняла, что ничего не поняла, и просто не парится? Но Хельмут-то понял. С его-то самоуверенностью, привычкой всегда быть королем ситуации. Как он тогда сказал? «Если я что-то делаю, то делаю это всегда правильно». Напыщенный чудак. Но, в общем-то, это несправедливо. Он может быть и очень даже милым. Просто он не в своей тарелке. Как говорится: «Ты просто не умеешь их готовить» – кошек в смысле. А кошка тем временем гуляет сама по себе.

Хельмут позвонил утром в понедельник. Видать, как только сплавил «налогового инспектора».

– Поужинаем вместе?

– Я так много не ем. Обычно не чаще одного раза в неделю.

– Что у тебя язык острый, я уже давно понял. Ты уверена, что не хочешь со мной сегодня встретиться?

– Извини, я не хотела грубить. Так, само получилось. Спасибо большое. Я бы с удовольствием, но сегодня уже обещала.

– А послезавтра?

– Послезавтра, это что? Среда? Сейчас посмотрю. Да, в среду можно.

– Тогда до среды. Пока.

На этот раз Хельмут повел Анну в роскошный ресторан Le Pont de la Tour у Тауэрского моста. Конечно, там лучше всего сидеть снаружи, на закате, с видом на воду и неповторимый мост. Тем ресторан и был знаменит. Но подобное исключалось в промозглый январский вечер. Все равно было отлично, и еда в ресторане всегда замечательная. Может ведь, когда хочет.

– Я скучал по тебе. Весь отпуск провел в каком-то беспокойстве. Может, вообще пляжный отдых зимой не самое правильное? Может, надо на лыжах поехать в следующем году?

– С налоговым консультантом? А вы вообще-то катаетесь?

– Я очень хорошо катаюсь, особенно люблю скорость. Знаешь, на гладких прямых трассах стремительно промчаться – это мое.

– Ну, все понятно. А на работе как?

– Отлично, просто отлично. А ты по мне скучала?

– Ты серьезно спрашиваешь? Нет, не скучала. Почему я вообще по тебе должна скучать? У нас разве роман?

– А разве нет? А что же у нас? Я о тебе думаю непрерывно!

– Ну, это твое дело, о ком думать. Мы вообще-то встречались всего раза четыре.

– Какая разница, сколько раз мы встречались? Я с первой минуты понял, как всё это необыкновенно.

«Разыгрывает, что ли? Подъехал, не вышло, теперь решил пустить в ход романтические вздохи. А ведь не глуп, должен понимать, что нам не семнадцать и это не сработает. Значит, меня считает дурочкой?»

Хельмут был очень оживлен, шутил, не переставая, сплетничал о коллегах. Он был на охоте и расставлял женщине сети. «Ну что ж, по крайней мере, точно без комплексов. Уверен в себе полностью».

– Ты пригласишь меня потом к себе?

– Мы даже еще не доели… Нет, не приглашу. У нас не будет романа, Хельмут. Не женственно говорить так в лоб, но когда я пытаюсь это объяснить элегантно, ты не понимаешь.

– Но ты мне так нравишься. Твои большие карие глаза… Я хочу быть с тобой!

– Ты с другой, а я не прикасаюсь к женатым мужчинам.

– Я не женат. Да, есть другая женщина, но какое это имеет к тебе отношение?

– Ты что, правда, не понимаешь или валяешь дурака?

– Честное слово. Объясни.

– Роман – это эмоции. Иначе это просто секс, но я так не умею. А эмоционально увлечься тобой мне нельзя, потому что ты в паре с другой женщиной. Если у меня возникнет чувство к тебе, мне может стать очень больно.

– Почему больно? Я всегда буду к тебе чудесно относиться. Мы можем замечательно проводить время вместе. Ведь каждый второй уик-энд я полностью буду с тобой!

– А если ты будешь мне нужен в неурочный уик-энд?

– А если ты мне будешь нужна, когда ты в командировке? Или если я тебе буду нужен, уик-энд свободен, но бац! – у меня работа? Зачем придумывать искусственные сложности? Ты хочешь сказать, что всё это возможно только при условии полного обладания?

– Это не про обладание. Это про то, что мы вместе или не вместе. Как бы ты ни был занят, если мне нужно, я знаю, что, по крайней мере, у меня есть право позвонить тебе, попросить внимания, поболтать. Если есть другая женщина, всё совсем по-другому.

– О каких мелочах ты говоришь!

– Ну, ты так это видишь, а я по-другому. Короче, мои мама с бабушкой всегда говорили, что хорошие девочки никогда не заводят романов с несвободными мужчинами…

– А ты всегда их слушалась? Не верю. Ладно, сменим тему на время. Как насчет деловых и дружеских отношений? Ты ведь говорила, что хочешь выучить немецкий? Давай, я тебя буду учить. Ты совсем не говоришь по-немецки?

– Не знаю, может, и говорю. Никогда не пробовала.

– Смешно. Ну, давай попробуем. Was trägst du heute?

– Что?

– Что на тебе сегодня надето?

– А… Ich… trage eine..r, нет, eine schwarzen Rock und Jacke mit ein weiss Blause.

– Mit einer weissen Bluse. Отлично, просто отлично.

«Ты меня еще не знаешь. Если ты сам не сдашься, я так вгрызусь в немецкий, что ты оглянуться не успеешь, как я уже буду и читать, и говорить, и тобой вертеть на твоем родном языке».

Ужин закончился на хорошей ноте, но потом Хельмут пытался настоять на поездке в метро. С пересадкой на Вестминстере, после романтического ужина, фи… Анна махнула кэбу:

– Ты как хочешь, а я еду домой учить немецкий. Спасибо за ужин.

Хельмут прыгнул за ней следом. Кэб подъехал к ее дому, и у Анны просто уже не было сил еще раз объяснять Хельмуту свою позицию насчет несвободных мужчин. Она пригласила его выпить чаю, как он просил.

В постели она не открывала глаз, чтобы не видеть его лица, такого возбужденного и такого чужого. Ей было неловко, что она просто ничего не испытывает. Она не понимала, зачем решила заняться сексом с совершенно чужим человеком, который достаточно странен, абсолютно ничего не понимает, а других причин этим заниматься вообще нет.

Хельмут всю неделю летал, как на крыльях. Ночь с Анной была сказочной. Правда, его всё же выставили, и ему пришлось искать такси около трех часов ночи, но это такие мелочи… Зато на следующий день он пришел на работу в свежей рубашке. А ее молодая кожа, загорелое – в середине зимы! – упругое тело, попка как орешек, а какая грудь… Хельмут просто таял в ее руках, как будто ему снова двадцать и он всё тот же голубоглазый арийский плейбой с золотыми локонами… И целых три раза, один лучше другого. Утром, едва вскочив, он набрал номер Анны, хотя опаздывал на работу.

Анна спала, и звонок разбудил ее. Хельмут был полон слов и чувств. Она положила трубку, подумав, что ее еще никогда не будили романтические звонки по телефону. Она чувствовала себя желанной. Приятно…

Они встретились еще пару раз на неделе, в субботу он пригласил Анну к себе на обед. Это было очень мило, еще ни один мужчина, кроме Филиппа, конечно, для нее не готовил. Она вспомнила, как каждый раз изощрялась, придумывая новое меню для Виктора. Как часами сидела на широком подоконнике и ждала, когда же из-за угла покажется его «ауди», которая, шурша шинами, подкатит к автоматическим воротам. Пока ворота открывались и он парковался, она быстренько включала духовку, чтобы подогреть еду и встретить его за накрытым столом. Часто еда в духовке перестаивалась, и готовка шла насмарку. Очень часто такое случалось…

У Хельмута было свое незамысловатое представление об обеде. Морковный суп из баночки, разогретый лосось из Marks&Spenser, тарелка сыров на десерт. Все равно, он же старался. Свечи на столе, все чисто, видно, что убирался к ее приходу. Восхитительная музыка, кстати. Приятно слушать оперу и смотреть на огромные французские окна, за которыми зелень и сумерки – дни все удлинялись, шел февраль. И мужчина, старающийся о ней заботиться.

Хельмут подошел к ней, начал целовать.

– Ты останешься у меня? Пожалуйста, не уходи. Устроим славный, неспешный воскресный завтрак с газетами. Я принесу свежие круассаны, когда пойду за газетами.

«Когда в последний раз я занималась любовью с мужчиной у него, а не у себя дома? Когда утром мне обещали долгий воскресный завтрак?» – подумала она, погружаясь в сон. Среди ночи она проснулась и увидела, что Хельмут, опершись на руку, смотрит на нее, спящую:

– Я боюсь пропустить хоть мгновение, когда ты рядом. Хочу вот так лежать и всю ночь смотреть на тебя, как ты спишь со мной рядом. Можно я буду называть тебя «моя маленькая принцесса»?

«Как сентиментально, прямо „Страдания юного Вертера“, а ему за пятьдесят», – подумала Анна и снова заснула.

Воскресенье было идиллическим. После завтрака с круассанами и газетой Хельмут снова припал к ней, и тут в первый раз Анна почувствовала, что секс с ним совсем неплох. Потом они поспали, послушали музыку, выползли на улицу, зашли на ланч в итальянскую пиццерию, которую всегда посещала Диана с детьми и где висела картина, на которой было изображено, как принцесса Уэльская наблюдает за приготовлением пиццы. Потом дошли до Гайд-парка. Хельмут раскрыл руки и побежал по лужайке:

– Смотри, я лечу! Я летаю от счастья. Я счастлив, как еще не был ни разу в жизни. Ты заставила меня летать!

Анна уже не знала, что сказать и что подумать. Это было слишком. Взрослые мужчины так не выражают свои чувства. Но ведь приятно тем не менее…

Хельмут вернулся в воскресенье домой, дрожа от счастья. Через пару дней они снова встретились, и он снова летал. Потом – опять. Он позвонил налоговому консультанту, что не прилетит в выходные в Берлин – много работы – и подождет, когда они встретятся в Лондоне еще через две недели. В субботу он повел Анну в оперу слушать «Богему», горделиво фланировал с ней в антрактах. Такой женщины у него точно никогда не было. После снова была восхитительная ночь и еще одно ленивое воскресенье у него дома.

Они гуляли по Челси, и Анна радовалась, что наконец-то она осваивает этот волшебный район, куда раньше ее маршруты как-то не пролегали. Запахи весны в воздухе, на деревьях только-только начали раскрываться почки. Пальмы в садиках. Домики как наманикюренные. Теплый ветер. Хельмут остановился, а она по инерции прошла еще два шага, прежде чем оглянуться:

– Что?

– Просто смотрю на тебя, малыш.

– О боже! «Касабланка». Ты такой… такой. Нельзя сказать ничего сильнее этого: Here’s looking at you, kid. Это чудо.

– Я просто смотрю на тебя. Это ты – чудо.

Он опять целовал и целовал ее. При дневном свете, стоя посреди улицы, немолодой уже мужчина. Ей все это казалось каким-то театром. Неестественно. Что это за внезапно вспыхнувшая страсть? С такими словами?.. Мило, конечно, мило, очень приятно, не надо лукавить. Но это же мелодрама, кино. Так не бывает. У нее мурашки по телу не бегут, голова не кружится. Приятно, но не более того.

На следующий уик-энд Хельмут взял напрокат машину и повез Анну за город. Он вел автомобиль на высокой скорости, спокойно и уверенно, но совершенно без риска, соблюдая правила и держа руль обеими руками. При этом совершенно не напрягался, прислушивался к даме по имени «навигация», но не прерывал ни на секунду свой разговор с Анной. Они обсуждали английскую природу и обилие замков.

– Сколько нам еще надо увидеть, – обронил Хельмут.

Он снял номер в пятизвездочном отеле, похожем на замок, стоящий посреди долины и, как обычно, утопающий в зелени. Привычное для Англии бывшее семейное гнездо разорившихся аристократов, переделанное в нелепый, но роскошный отель. Огромные комнаты. Их – лучшая, угловая: кровать с балдахином, старомодная ванная комната с мраморным полом. На столиках минеральная вода и графинчик с неизменным виски. На ужин в отеле приглашали к восьми. Официанты разносили блюда и напитки в белых перчатках. Идиллические ландшафты, тишина, покой, живописный ручеек с мостками в двух шагах от отеля. Из-под лежащего пятнами талого снега пробивалась весенняя трава. Долгие прогулки в резиновых сапогах.

– Все такое английское, – сказал Хельмут, – английская сельская идиллия. Нигде больше в мире такого нет. И я с тобой. Ты моя маленькая принцесса.

Анне казалось, что в каком-то родовом английском поместье индийский кинорежиссер снимает фильм в стиле ретро. Ощущение нереальности не покидало.

Иначе и быть не могло. Такова жизнь. Сказка длилась недолго. Чаще всего она возникает, когда мужчина на охоте за тобой. Поэтому, когда еще через неделю Хельмут сказал, что на выходные будет занят с налоговым консультантом, Анна не удивилась и не расстроилась, а просто хмыкнула. Вот теперь всё стало на свои места. С пятницы до понедельника он ни разу не позвонил, не прислал ни одного текста. А во вторник без звонка явился с улыбкой до ушей, полный любовной дрожи. Это было слишком.

– Только не говори, что скучал. Ты ведь был с… ну, со своей подругой.

– Конечно, скучал. Я хочу сказать, что люблю тебя, моя маленькая принцесса.

– Ты хочешь сказать, что не любишь уже свою… э… подругу?

– Нет, ее тоже люблю. Но совсем по-другому. Что тут странного, любить двоих? Это два совершенно разных чувства.

– Ты меня просто пугаешь. Ты даже не испытываешь неловкости, не смущен, не считаешь себя виноватым, никакого стыда… Всё так само собой? Провел уик-энд с любимой женщиной, теперь пришел к другой, чтобы опять заниматься любовью, говорить о любви и чувствовать себя счастливым?

– А ты что, хочешь, чтобы я чувствовал себя несчастным? Или ты не рада мне? Я тебя не понимаю.

«Конечно, ты не понимаешь этого, интересно, а ты вообще понимаешь хоть что-то?» Ей всё претило. Не то чтобы она умирала от желания заполучить Хельмута. Но эта упертая самоуверенность, эта декларация законного права иметь двух женщин ее раздражала. Нет уж! Она точно не будет для него просто «другой женщиной». Она даже с Виктором, которого любила больше жизни, на это не согласилась. И с Джоном, которого она… любила? Нет? Сейчас не важно. Зачем же ей быть «другой женщиной» с Хельмутом, которого она вообще не любит и не стремится завоевать? Даже в игровом варианте ей это не нравилось. Странная, больная игра, безрадостная и никуда не ведущая. Трата времени и эмоциональных сил. Анна хотела все расставить по своим местам.

С другой стороны, а зачем? Чтобы Хельмут что-то понял? Ей-то какая разница? Она не собирается отрывать его от «консультанта», он ей не нужен, в крайнем случае, просто пошлет его. Зачем его воспитывать?

– Ладно, сменили тему. Я не хочу об этом говорить.

– Вот и правильно. Что про это говорить? Я так счастлив видеть тебя. А ты?

– Я же сказала: «Сменили тему». Хочешь со мной посмотреть каталоги из Милана? Мне опять придется туда лететь. Не хватает кое-чего.

– Ты что? Следующий же уик-энд наш? Мы что, люстры здесь, в Лондоне, не купим? Вместе.

– Слушай, у меня своя жизнь и свои представления, чего я хочу. Зачем ты вмешиваешься? Я не хочу покупать в Лондоне люстру ни с тобой, ни без тебя. Почему я должна менять свое отношение к этому вопросу?

– Потому что я без тебя страдал уже достаточно все выходные и хочу в следующие быть только с тобой.

– Можешь полететь со мной в Милан за компанию.

– Не могу.

– Почему, можно спросить?

– Потому что будет ясно, что я не в Британии, понимаешь? Она позвонит, а гудки другие.

– Прекрати. У тебя на все причины, и все они какие-то больные. «Гудки другие», бог ты мой! Какое это имеет значение?

– Но мне же надо будет это ей как-то объяснить…

– Что объяснить? Что ты в Милан слетать не можешь?

– Она думает, что у меня много работы и я в Лондоне.

– А почему ты не можешь ей объяснить, что у тебя любовь с другой женщиной, что у тебя теперь две женщины в жизни, что ты имеешь на это право, и пока она там считает на счетах в Берлине, ты покупаешь с другой женщиной люстры в Милане?

– Ты что, издеваешься надо мной?

– Просто повторяю твои же аргументы, почему ты имеешь право любить двух женщин одновременно.

– Я имею на это право, это совершенно нормально.

– Ну и прекрасно, вот пойди и объясни это ей. Объясни, что любить меня ты вправе, что это «нормально».

– Я не могу ей рассказать про тебя.

– Я ничуть не удивлена. Знаешь что? Прошу тебя, сейчас вот, встань, пожалуйста, выйди в ту дверь и закрой ее за собой.

– Анна, моя маленькая принцесса! Я люблю тебя. Но у тебя все черное или белое. А жизнь сложнее.

– Хельмут, я слышала это уже столько раз. Когда ты начал эти свои дурацкие, ребячьи, сентиментальные, приторные подъезды ко мне, я сказала тебе, что не притрагиваюсь к несвободным мужчинам. Мы должны прекратить всё раз и навсегда. Прошу тебя, иди домой.

«Нет, точно, все это никому не нужно», – размышляла она час спустя, когда Хельмут наконец ушел, сказав, что она так несправедлива к нему. «Он не понимает очевидных вещей. Вернее, просто не хочет их слышать, потому что ему так удобнее. И зачем я ему пыталась это объяснять целый час? Эгоцентрик, потребитель, жалкий, жалкий дурак. Зачем я добивалась, чтобы он понял? Das ist mir egal. Total egal»[3].

Анна не отвечала на его звонки в выходные, как и планировала, слетала в Милан, игнорируя его тексты и в понедельник, и во вторник. Набрала кучу работы и решила весь вечер работать дома. Все-таки не так устаешь, как в офисе. И покурить дома можно. Ей нужно было доделать годовой отчет для Москвы. Она уже и так затянула до конца февраля. А на следующей неделе ей уже надо лететь туда для обсуждения и выстраивания стратегии на год. Гос-с-с-поди, когда же этот телефон прекратит звонить? Хельмут не отвяжется. Надо ему ответить.

– Алло!

– Привет, это Джон. Как ты?

Анна почувствовала только, что ничего не почувствовала.

– Нормально, дома работаю.

– Ты очень занята?

Они поболтали несколько минут, Джон старался, чтоб его голос звучал как можно более раскованно, как будто ничего и не произошло. Анна не видела причин, почему ей следовало бы сказать что-то типа: «Забудь мой номер и больше никогда не звони». Неэлегантно. Банально. Удивительно, насколько ей было легко… Сердце не колотилось, мурашки не бегали. Так, обычный трёп…

– Я посмотрел анонсы театров. Как насчет того, чтобы на следующей неделе пойти в Королевскую оперу на «Мадам Баттерфляй»? Театр, потом ужин в Ковент-Гарден?

– Звучит прекрасно. Жаль только, что мне надо в Москву на следующей неделе. Но спасибо за приглашение. Если это все, можно я доделаю отчет? У меня завтра дедлайн.

Первый месяц после их расставания Джон чувствовал себя почти прекрасно. Он скучал по Анне, но гораздо больше наслаждался покоем в семье, тем, что больше не надо врать и выкручиваться. К нему вернулось чувство сбалансированности, стабильности жизни. Это походило на праздник. Он вообще не понимал, как мог так долго жить подругому.

Одри была к нему ласкова. Она победила и не хотела наказывать его за то, что нашкодил. Она хотела, чтобы ему было уютно и он на всю жизнь запомнил, где его место. Тем более Рождество, Новый год, гости, гольф и прочее. Всё, как всегда. Они поехали к друзьям в Сэнт-Эндрюс и гуляли по берегу моря, вдыхая его запах. Джон время от времени думал об Анне, но мысли не были мучительны. Он просто думал о чем-то красивом, о прелестной игрушке, чье тело он так любил держать в руках…

Спустя месяц он продолжал думать об Анне, о некогда прелестной игрушке, чье тело… Она что, все еще занимала место в его жизни? Эта мысль смущала, как-то покалывала. Нет, он никогда не потеряет Одри. И вообще, все начинать сначала – идиотизм, опять эти секретные свидания, звонки из сада, жизнь на разрыв между работой и двумя женщинами. У него только все встало на свои места. Джон снова наслаждался работой после того, как Джулия уехала в Сан-Франциско, дома – гармония. Но мысли об Анне и примешивающаяся к ним грусть не оставляли.

«Как же получилось, что я отпустил ее, потерял? Ведь это была такая дивная игрушка, во всем было столько радости». Джон не знал, что именно он хотел бы от Анны. Просто, наверное, видеть ее время от времени. Не часто. Так, легко… О’кей, не получилось в первый раз. Это была его вина. Он дал отношениям зайти слишком далеко. Но это же не значит, что второй раз он станет повторять те же ошибки? Если всё – в первую очередь собственные чувства – держать под контролем и всему отводить свое место. Может, попробовать? Опера. Не его стиль. Но, по крайней мере, сильная заявка о том, что действительно приложил старания.

Джон не думал, что так расстроится, когда Анна отказалась встретиться. Он же не рассчитывал, что она вот так и сидит дома в ожидании, когда он ей позвонит и позовет в оперу. Ясное дело, у нее своя жизнь, командировка в Москву. Что тут обижаться? На следующий день он послал ей совершенно идиотский текст: «Хорошо было вчера услышать твой голос. Желаю хорошего полета и удачи. Д.». И пожалел в ту же минуту, когда нажал на клавишу «Отправить». Она поймет, что ему больно. Что ему теперь делать? Забыть? Или как-нибудь всё же еще раз попробовать?

Глава 9

Анна улетела в Москву, работала неделю, потом наступило Восьмое марта, и она застряла. Сначала Женька потащил всех в ночной клуб. София была, как всегда, прелестна. Марк опять с новой девушкой, но в тот день в Москву приехала по делам Наташа, его бывшая жена, от которой Анна всегда была просто без ума. В основном из-за Наташи она потащилась на эту вечеринку. Наташа была красавицей и умницей. Она вышла снова замуж за какого-то богатого то ли кинорежиссера, то ли продюсера, то ли рекламного деятеля. В общем, что-то богемное. Теперь Наташа жила на Лонг-Айленде, вела светский образ жизни, чего ей всегда хотелось больше всего в жизни, держала собственную галерею, но не так чтобы очень удачно. Они с Анной весь вечер проболтали про Лонг-Айленд. Наташа нахваливала свой Саг Харбор на заливе, а Анна ничего, кроме открытого океана, не признавала и рассказывала, какие необыкновенные закаты на оконечности ее любимого Монтока. Пили до трех ночи, Анна и девчонки, как в старые добрые времена, бегали в туалет и с помощью кредитных карточек, сидя на унитазе, делали тоненькие дорожки.

На следующий день она поехала на рублевскую дачу к своему лучшему другу Георгию. Там тоже были гости, опять застолье, шутки, анекдоты без конца. Анна и жена Георгия Ирина долго сидели в зимнем саду, разговаривая о своих сыновьях. Анна там заночевала, а утром поплавала в бассейне, потом Георгий велел затопить баню, они философствовали в сауне, сплетничали о политике и истеблишменте. К вечеру Анна вернулась в Москву.

Оставался еще один нерабочий день, но город был пуст, все разъехались либо кататься в горы, либо, наоборот, на пляжи Мальдивов и Сейшел. Но пара приятелей застряла в Москве, и она опять поехала на Рублевку поужинать с ними в «Веранду». Ни о Лондоне, ни о Хельмуте, ни тем паче о Джоне она не вспоминала, разве что в разговорах с подружками, влёгкую. Но в Лондоне не праздновался «женский день», там кипела работа, Анне надо было возвращаться. Да и квартира требовала ее присмотра, пришло время внести последние штрихи и уже переезжать.

Анна быстро, за два дня, нагнала упущенное на работе, правда, не разгибая спины и не поднимая головы. Вечером она спешила в новую квартиру для окончательного расчета со строителями и организации уборки. Ей не терпелось начать обустройство. Потихоньку она перевозила вещи.

Открыв дверь квартиры, замерла от счастья: неужели это теперь ее дом? Простор, роскошь. Вот сюда она повесит белые шторы, а туда поставит антикварный комод, который недавно купила на Christie’s. Скоро приедет зеркало, купленное в какой-то антикварной лавке по Интернету. Вспомнилась первая квартирка с зелеными шторами на Бэйсуотер, в которую ее пустил приятель. Как давно это было… Анна была одинока и несчастна в Лондоне, а теперь ей так хорошо. Она влюблена в этот город, живет для себя, и ничто ее не тревожит.

– Моя маленькая принцесса! Наконец-то ты вернулась. Я почти месяц тебя не видел и не слышал. Ты не любишь меня больше? Почему ты так жестока ко мне? Вот что я хочу предложить: поедем в этот уик-энд на море. Уже весна, середина марта практически. Как насчет Дорсета?

«Да, это было бы, правда, здорово, – подумала она, – но, увы…»

– Нет, не могу. У меня голова идет кругом от забот.

– Давай, не принимай пока решение, лучше встретимся сегодня, поужинаем и все обсудим.

За ужином в классическом, традиционном английском стейкхаусе «Грэйгз» в переулке за Баркли-сквер, наслаждаясь филе-миньоном, Анна рассказывала о квартирных хлопотах. Все вроде кончено, а никак не кончается. Ждет мебель, которую еще не отправили из Милана, эти вечные итальянские трюки. Сил нет. Она уже от прежней квартиры отказалась, а хозяйка тут же нашла нового арендатора, и Анне надо съезжать до конца марта, а в новой квартире пока невозможно жить, потому что еще с кухней затянули, поставили некомплектное оборудование. Мебель куда ни шло, а без плиты и мойки не проживешь. Ну ничего, она всё рассчитала, сейчас всех на уши поставит, и в отеле ей придется пожить дней десять, не больше.

– Моя маленькая принцесса, ты говоришь ерунду. Десять дней в отеле – это разорительно и некомфортно. Есть только в ресторанах? Ты что? Поживи у меня.

– Ой, Хельмут, как это мило с твоей стороны. Вот это жест. Но мы друзья, о’кей? Без всяких там…

Анна понимала, что поступила неправильно, но это был соблазнительный выход из положения. Почему она всегда должна делать так, как следует, но трудно, можно хоть раз сделать, чтобы было просто легко… И ничего это не будет значить ни для Хельмута, ни для нее. Хоть раз в жизни она может поставить во главу угла себя? Чтобы как можно меньше стресса испытать от этого переезда? Она будет спать в гостевой комнате и делить с Хельмутом расходы.

Дело кончилось, конечно, тем, что делили они постель, а не расходы. Налоговый консультант ни разу не был помянут, а Хельмут переполнен любовью. Он завершил всю паковку, перевез утварь, книги и всё остальное на новую квартиру, аккуратно расположил вещи в самой чистой комнате, а чемодан и сумку с отобранной одеждой и косметикой привез к себе домой. Просто заботливый муж, да и только.

Анна уже кое-как говорила по-немецки и поставила условие, что пока она гостит у него в доме, они говорят только по-немецки. Она понимает, что с ней говорить еще трудно, но он должен набраться терпения. Хельмут поначалу раздражался, да его и винить было нельзя – она учила немецкий меньше трех месяцев, хоть и очень интенсивно, с преподавателем. Но потом пошло легче день ото дня. Неделей, конечно, дело не кончилось, растянулось на две. Но еще пара дней, и она съедет на Гровнор-стрит.

Анна с Хельмутом сидели в гостиной, он – с газетой, она – с немецкой грамматикой.

– Значит, я заказываю машину на пятницу после работы? А в выходные я должен тебя обустроить. Пойдем в «Питер Джонс», хотя нет, там у тебя рядом «Джон Льюис», и все купим. Это сколько покупок! Гладильная доска, утюг, щетки там разные, швабры, пылесос, всякая утварь для кухни.

– Я не хочу торопиться. Срочно только утюг и кофеварка. Остальное – как сложится.

– Нет, я все должен сделать сразу, наладить быт полностью, знать, что всё в порядке. В следующие выходные меня не будет.

– Почему?

– Что ты так удивлена? Еду в Берлин. Я и так пропустил уже два раза, пока ты жила у меня, а в общей сложности три недели. Теперь мне действительно надо ехать. Но ведь только на три дня, и я вернусь к тебе, моя маленькая принцесса.

Анна не понимала, почему она так разозлилась. Ведь ничего не изменилось. Она просто каким-то образом утратила бдительность. Ее убаюкала эта двухнедельная семейная идиллия, забота, любовь, к которым она как-то даже привыкла.

– Хельмут, все в порядке. Спасибо тебе за то, что ты так невероятно мне помог с переездом. Без тебя мне пришлось бы очень трудно. Но мне не стоило этим пользоваться. Еще большей ошибкой я считаю нашу игру в женатую пару в течение двух недель, хотя благодарна тебе за то, что ты не упоминал налогового консультанта, пока я здесь. Но сейчас у тебя, похоже, уже сил нет дождаться… Может, я даже это понимаю. Не важно, я не сержусь, твоя жизнь идет как всегда, и это правильно. Прости меня, что я спала с тобой все эти две недели и даже привязалась, что ли. Перевези меня в пятницу и уезжай спокойно в Берлин. И все, мы останемся друзьями. Обещаю. Только не надо драм…

– Дорогая, милая моя, нет. Не говори так. Какими друзьями? Я люблю тебя, понимаешь? А эти две недели ты была мне такой хорошей женой. Я всю жизнь мечтал о такой женщине. Никуда я тебя не отпущу.

– Хельмут, прошу тебя, не начинай сначала. Я уже попросила прощения, что ввела тебя, вероятно, в заблуждение. Но мое отношение к ситуации не изменилось. Я не буду твоей «другой женщиной», которую ты прячешь от «главной». Я совершенно не прошу тебя оставить ее хотя бы потому, что сама не уверена, готова ли принять хоть какие-то обязательства перед тобой. Я прошу тебя оставить меня. В покое, не смущая и не искушая меня своей заботой, вниманием и игрой в семейную жизнь.

– Это что, ультиматум?

– Вовсе нет. Я же не требую ничего. Просто констатирую факты.

– О’кей, я еду в Берлин, а после этого решим, куда двигаться дальше.

«Никуда мы не будем двигаться. Я съезжаю и закрываю за собой дверь». Анна перебралась в Мейфэйр, спровадила Хельмута в аэропорт, и присела на белый диван, наслаждаясь. Именно то, что она хотела. Не модерн, не минимализм, но и не реплика музея. Изысканная консервативная квартира, в которой как будто прожили несколько поколений, и каждое что-то после себя оставило. Красивые вещи, эклектика периодов, но все сочетается, все естественно и в гармонии с Мейфэйром за окнами. Истинно английская квартира. Теперь – радости декорирования: поиски места для любимых штучек, развешивание картин. Это легко…

Анна даже не вспомнила, звонил ли ей Хельмут из Берлина или нет? Ушла с головой в обустройство квартиры, а еще работа и ежедневный немецкий, от которого ее было уже не оттащить, – по вечерам она читала Курта Тухольского. Вздохнуть было некогда. Прошла неделя, потом выходные. В воскресенье вечером телефон тренькнул: «Все прошло хорошо. Ни о чем не волнуйся. Люблю. Х.». Что он имеет в виду?

В понедельник Хельмут позвонил:

– Моя маленькая принцесса, я скучал по тебе. Не думал, что застряну на неделю. Но заодно съездил во Франкфурт по работе на три дня, навел там порядок, потом, правда, снова пришлось вернуться в Берлин. Ну, при встрече расскажу. Приготовь мне сегодня обед, что-то я устал от ресторанной еды. Ну, пока. Буду в семь.

И повесил трубку, не дожидаясь ответа. Анна почувствовала радость, что Хельмут вернулся. Даже была не против приготовить обед. Что-то давно она не наведывалась в Selfridges. Выйдя оттуда с двумя огромными пакетами, села в такси. Портье распахнул дверь:

– Добрый вечер, мэм.

Она едва закончила накрывать на стол, запихнув рыбу в духовку, как Хельмут позвонил в дверь. Он ворвался, обнял ее и стал целовать.

– Моя маленькая принцесса. Все было так долго, я не думал… So gut, dass ich wieder da bin, mit dir.

– Helmut, was ist passiert? Du siehst so komisch aus!

– Ich liebe dich, und ich will dir das wieder und wieder, immer wieder sagen.

– Was, denn?

– Ich habe mich von ihr getrennt[4].

Анна так опешила, что перешла на английский:

– Ты это серьезно? А что так вдруг?

– Ничего, ты же сама этого хотела. Это все было очень тяжело, но больше об этом говорить ни к чему.

«Это он серьезно? Нормальные люди так не поступают. Ни с того ни с сего… Либо сумасшедший, либо врет». Эта и сотни других мыслей мешались в голове. Она о чем-то говорила, раскладывала рыбу, наливала вино, а голова была не в порядке. Всё, просто всё в этом мужчине – сюрреализм. И вроде жизненные формы, разговоры… а полный сюр.

Хельмут остался у нее ночевать. Он захватил с собой несколько рубашек и галстуков, развесил в пустующем шкафу. Анна не спала всю ночь, думала. Впервые мужчина оставил ради нее женщину. Она даже не боролась за это. Она боролась за Виктора три года, стиснув зубы, отказываясь верить, что борьба обречена. Чувство отчаяния, с которым Анна вела ту борьбу, до сих пор не просто было в памяти, оно ощущалось физически. Сколько она вложила мужества в борьбу вопреки всему! Виктор разбил ее сердце. Она знала, что второй раз ее сердце будет разбить нельзя. Тем не менее влюбилась в Джона. Теперь уж можно не отрицать. Стала бороться за него. Не насмерть, но все же… Опять проиграла. Зареклась бороться. Отталкивала Хельмута, чтобы снова не повестись на ту же игру. А он взял и пришел, сказав: «Я твой». Вообще без усилий с ее стороны. Правы женщины, когда говорят: «Если он не оставит свою жену после первых трех месяцев, то не оставит никогда». Она ведь объяснила Хельмуту, почему не готова играть в то, во что он предлагал. И вот, пожалуйста…

Анна не думала о своей ответственности перед Хельмутом. Это чушь. Они взрослые люди, каждый отвечает только перед самим собой. Но она не находила любви в себе. За исключением этого нового будоражащего чувства, что мужчина (кстати, неординарный, сильный, умеющий добиваться целей, способный на поступки) сделал такой большой шаг ради того, чтобы быть с ней, – за исключением этого чувства, которое само по себе приводило мысли в смятение, она вроде и не чувствовала ничего.

«Может, когда мы очень хотим чего-то, это что-то всегда не про нас? Может, именно то, чего мы добиваемся, всегда ускользает? Может, все должно само случаться? А я ведь хочу быть рядом с Хельмутом, если не лукавить. Я сказала, что не приемлю этот хаос, он тут же пошел и без колебаний все расставил по местам. Без лишних слов, как настоящий мужчина. А я его не люблю. А почему, собственно? Разве он не то, что я всегда искала? Разве я не мечтала о сильном, заботливом мужчине? Почему меня раздражает его романтизм, я же всегда этого искала в мужчине? Он так настроен на любовь, на сказку, и я тоже это всегда искала. В чем тогда дело? В страхе перед хэппи-эндом, который бывает только в Голливуде? Это не может быть правдой. А почему нет?»

Глава 10

Хельмут въехал не только в ее квартиру, но и полностью в ее жизнь. Он приходил три-четыре раза в неделю. Когда у одного из них были дела или встречи вечером, они не виделись, всё было ровно и нормально. Выходные он предпочитал проводить у себя. Но с Анной. Там ближе к природе, ему вообще Мейфэйр не нравился. Всё было так легко… Анна начала верить, что счастлива. На Пасху они отправились на Тенерифе.

Отель «Гран Бахиа» был сказочен. Башенки, мостики, цветники и водопад, падающий со скалы рядом с террасой для завтрака, бесконечные мавританские галереи – всё это только усиливало чувство сюрреальности, в которой Анна жила. Газеты после завтрака. Долгие занятия сексом после обеда. Паэлья и танго по ночам. «Разве не о таком счастье я мечтала всю жизнь? Не знаю, люблю ли я его, но мне все нравится».

– Прямо медовый месяц какой-то, – сказала она Хельмуту по дороге в Лондон.

– Нет, еще нет. Подожди, – загадочно ответил тот.

Апрель и май пролетели как один миг, настало лето. Хельмут сказал, что рассчитывает провести с Анной весь отпуск в Берлине – они прихватят еще несколько дней, в общем, получится не менее полутора месяцев. Она засмеялась – как он все-таки мало знаком с ее жизнью! Объяснила, что поедет на Лонг-Айленд. Хельмут согласился отпустить ее к сыну, но только на две недели и ни днем больше. А потом в Берлин.

– А почему в Берлин? – спросила Анна. – Город и город. Я не возражаю, что часть отпуска мы проведем вместе, но можно поехать к морю. Или в горы. В общем, куда-то…

– Ты просто не понимаешь пока. Берлин – это не город, а лучшее место отдыха. Дом на воде, замечательная дача. Будем ходить на яхте, купаться, озеро напротив. Поедем на велосипедах в Потсдам, это сразу за рекой. Там дворец Сан-Суси. Это лучше любого курорта. Поверь мне. И тебе надо познакомиться с семьей.

– С твоей сестрой?

– И с ней тоже. Но главное с Инессой и Томасом, моим другом.

– Это, что ли, твоя семья? Почему я должна знакомиться с твоей бывшей женой?

– Потому что это моя семья. Другой у меня нет. Инесса сейчас с Томасом, и мы все должны выстроить отношения.

– Ты говорил, что она с Герхардом.

– Герхард ее муж. Но он сам по себе. Очень сложный человек, и вообще никто ему не нужен, он не любит выходить. Томас ее близкий друг, они всегда вместе. Ездят отдыхать тоже вместе, ну и так далее…

– То есть он ее любовник.

– Не знаю, мне это безразлично, есть у них секс или нет. Они вместе, и мне с ними хорошо. И, как я уже сказал, нам надо выстроить отношения.

«Нам? А собственно, почему? Почему мне надо с ними строить отношения?» Но она ничего не сказала Хельмуту. Все-таки если ему это зачем-то надо, сначала хоть нужно понять, что от нее требуется, прежде чем скандалить. Да и ее немецкому пойдет на пользу.

Все произошло так быстро и шло так легко… Но жизнь легкой не бывает, и трудности начали подступать. После двух месяцев, как обычно. Сначала Хельмут устроил скандал, когда Анна готовила для него и пролила оливковое масло на мраморный пол в своей, заметьте, квартире. Потом заявил, что ее люстра муранского стекла из Милана ему не нравится. Он трижды проверял, помыла ли Анна салат, который она покупала в аргоновой упаковке специально, чтобы можно было не мыть. Дальше – больше! У стола ручной работы, по его мнению, ножки были слишком высоки – неудобно сидеть; он неделями обсуждал, не подпилить ли ножки на полтора дюйма. Анна пообещала вынести стол на помойку и купить другой, на Cristie’s. Хельмут притих на время, а потом нашел, что воздух в Мейфэйр очень загрязнен, Анна должна сдать эту квартиру и переехать в район Риджентс-парка. Хельмут был ненасытен в сексуальном отношении, и она ночь за ночью не высыпалась, в то время как он счастливо похрапывал на ее подушке. Как будто своего дома нет. Он жаловался, что ее горничная сыплет слишком много стирального порошка в машину, и от этого у него, бедняги, аллергия там, где от трусов резинка натирает.

– А больше тебе нигде не натирает? – огрызнулась Анна.

Она убеждала себя, что у каждого взрослого мужчины есть свои вывихи в голове, что два взрослых человека вообще обречены трудно притираться друг к другу и что все это не более чем милые странности, в сущности-то. А временами считала, что этот человек вовсе ее не любит. Он просто встретил женщину такого уровня, о котором и не мечтал, да еще встретил ее под боком, в Лондоне, где ему одиноко. Она рядом, с ней весело, она вкусно готовит, слушает его, спит с ним. «Ну а что, мне лучше будет, если я его прогоню? – говорила тогда себе, понимая – будет хуже. – Я же замуж за него не собираюсь. Поживем, увидим. В целом-то мне хорошо».

Тут как с неба свалился Джон.

– Хай, – сказал он хрипло в телефон и после обычного бла-бла-бла пригласил Анну на ужин.

Как ни странно, ее первая мысль была о том, а что она скажет Хельмуту? Странно, уж что сказать, никогда не было для нее проблемой. Она сослалась на страшную занятость на работе в тот день и на следующий, зная, что дольше Джон в Лондоне не задержится.

Через неделю – и надо же, опять в среду, все-таки в некоторых отношениях мужчины никогда не меняются – Джон позвонил снова. «Нет, надо ему сказать, чтобы не звонил». Ее жизнь совершенно наладилась, и вот нового хаоса ей совершенно не нужно.

Джон стал звонить каждый день, даже по выходным. Хельмут интересовался: «Кто?» Она отвечала: «Поклонник». Хельмут, подсмеиваясь, спрашивал, собирается ли она с ним встречаться? Она говорила, что не собирается. Он посмеивался еще больше, спрашивая, почему бы ей этому поклоннику так прямо это и сказать? Она говорила, что это неэлегантно, не для леди.

Анна вспоминала Джона с какой-то тоской. У него был свой дар любить ее как-то особенно, с такой широтой и удалью, с фантастическим чувством юмора и легкостью, с сексуальными проказами, каждый раз новыми, выходящими за границы. Она тосковала порой по его огромным квадратным плечам, волосатым рукам. Не могла представить себе, чтобы Джон упрекал ее за оцарапанную сковородку или пролитое масло. Все вместе это складывалось в какое-то подобие депрессии.

Они встретились на террасе отеля Grosvenor House просто на бокал шампанского. Анна по обыкновению была разодета сверх меры. Это был единственный возможный для нее способ одеваться: темно-серые шелковые брюки Chanel до щиколоток, крохотный аквамариновый пиджак Balenciaga, босоножки Celine на высоких белых танкетках с серыми ремешками и огромные серые солнечные очки.

– Выглядишь tres chic, должен сказать, отдохнувшей и очень хорошенькой. Как кукла.

– Правда? Спасибо. На самом деле у меня депрессия.

– Почему? В чем причина?

– Была бы причина, это была бы не депрессия. Депрессия – это состояние, когда понимаешь, что причины нет, а просто чувствуешь себя несчастной, понимаешь, что без причины, стараешься выйти из этого состояния, и только дальше себя в него загоняешь.

– Может, тебе к врачу сходить?

– Спасибо за совет. Все ходят к психотерапевтам. Особенно в Нью-Йорке. Чем мне врач поможет, он что, умнее меня? Я просто чувствую, что мне чего-то недостает в жизни. Каких-то позитивных эмоций. Когда я была с тобой, такого чувства не было.

– Как думаешь, может, нам стоит начать снова встречаться? Я очень по тебе скучаю.

– Ты не любишь меня.

– Это не правда. Я просто не свободный человек. Я скучаю по тебе, хочу видеть тебя. Часто. Вместе что-то делать.

– Как мы можем вместе что-то делать только между понедельником и четвергом? Когда я вспоминаю, как мы постоянно выкраивали время для встреч, моя депрессия только усиливается. Обнимать тебя всю ночь с мыслью, что утром ты испаришься в воздухе, и я опять буду одна…

– А какие отношения сделали бы тебя счастливой? Традиционный брак?

– Не хочу отвечать, потому что эта опция даже не рассматривается.

– Тогда что тебе нужно?

– Не знаю, как объяснить. Долгое время я считала, что все в порядке. Ты уходишь, но всегда рядом и всегда оставляешь мне частичку себя. Я знала, что держу ее в ладони, и, если мне станет тоскливо, достаточно разжать ладонь и поглядеть на этот кусочек моего сокровища, которое всегда при мне. Это были твои звонки, твои слова, твои смешные тексты, твоя любовь, в общем. После Парижа стало нелегко. Не потому, что я изменилась, а потому, что ты уже не смог затолкать джинна в бутылку – делать все легко… Пропала легкость, потому что ты полюбил и изо всех сил сопротивлялся этой любви. Вымещая это на мне. Стал сдерживать себя, чтоб лишний раз не позвонить, прекратил флиртовать текстами. А после яхты вообще резко нажал на тормоза, чтобы избежать такой же боли, какая была у меня. Ради того, чтобы ничего не менять. Но мы тогда по уши погрязли друг в друге, а теперь ты хочешь войти опять в ту же реку и просто приятно проводить время? Я не смогу.

– А что плохого в том, чтобы просто приятно проводить время?

– Наверное, ничего. Но я знаю, что это будет очень недолго. Особенно во второй раз. Я пойду.

– Но ты так и не сказала, отчего депрессия? Ты встречаешься с кем-то?

– Не хочу отвечать на этот вопрос. Мне было приятно тебя увидеть. Пока.

Она пошла по Парк-лэйн, теперь уже и правда печалясь. Его загар, доброта, которая просто лучится из его голубых глаз, желание ее понять. Вообще разговор в таких категориях, которые Хельмут бы даже не понял. Анна физически ощущала красоту этого мужчины. Красоту своей жизни с ним. Постоянное чувство полета… Она мечтала, чтобы эта иллюзорная жизнь с ним стала реальностью. Но все случилось по-другому, и не могло случиться иначе.

– Mein Schatz, сокровище. Ты уезжаешь послезавтра в Штаты. А я пока буду готовить программу для Берлина. Обязательно пойдем в оперу, я закажу билеты, как только уедешь, сейчас не хочу тратить время. Будем ходить под парусом. Посмотрим все стоящие дворцы и музеи. Что ты еще хочешь, только скажи? А как насчет того, чтобы поехать на неделю к морю? Совершенно замечательное место на Северном море – остров Зюльт. Лучший курорт Германии. Мало туристов, потому что мало отелей. В основном коттеджи внаем. Поэтому никаких диско, каруселей всяких, игральных автоматов, отдыхающего населения… Дорогое место, поэтому там в основном богатые люди. Тихо и респектабельно. Будем гулять в дюнах и плавать. Кататься на велосипедах. Есть несколько милых музеев. Потрясающая природа и свежий улов каждый вечер. Ты никогда не слышала? Не удивительно, это наш заповедник. Традиционное место отдыха германской аристократии.

«Он такой славный. Он старается так много мне дать. Конечно, Берлин – очень интересный город. И все, что Хельмут описал, – яхта, озеро, свой дом, Потсдам, опера, – звучит так заманчиво. А это место… Как его? Зюльт. Тихий респектабельный курорт на Северном море. Не жарко, длинные песчаные пляжи, дюны, мало людей, хорошая еда. Нет, все-таки, что ни говори, Хельмут умеет выбирать самое лучшее и знает, как делать подарки».

– Mein Schatz, ich freue mich darauf[5]. Я съезжу повидать Бориса, мы все вместе порадуемся Лонг-Айленду, но я обещаю непрерывно по тебе скучать, и ровно через две недели ты встретишь меня в Берлине. Договорились?

Часть третья

Берлин и за гранью

«У нас не очень часто в госпитале в субботу утром умирают женщины с русскими паспортами, американскими водительскими удостоверениями, прилетевшие, судя по билету, из Лондона, с тремя домашними адресами – в Москве, Лондоне и Вашингтоне – и тремя мужьями, один из которых, заметьте – из Африки».

Глава 1

Просторное и прекрасное Ванзее, усыпанное парусниками. Утро выдалось тихое и солнечное, с каждой минутой солнце припекало все сильнее, обещая жаркий день позднего лета. Анна сидела на пирсе яхт-клуба, спустив ноги в воду, и заканчивала срочный документ на своем ноутбуке. Работа в самых неудобных обстоятельствах и в неурочные часы была оборотной стороной ее образа жизни, свободы ездить на отдых когда заблагорассудится. И в Вэйле, и на Тенерифе, и на Лонг-Айленде приходилось открывать компьютер. Анна научилась это делать легко и, случалось, участвовала в конференц-коллах, сидя на подъемнике.

В это утро она выскользнула из дома Хельмута, когда тот еще спал. Искупавшись, почувствовала бодрость и свежесть в теле, пригубила кофе, закурила сигарету и принялась за работу. Надо было закончить, пока Хельмут не проснулся, чтобы никому не портить день и к его пробуждению накрыть завтрак в саду.

Дом Хельмута очаровал Анну сразу. Простой и солидный, как сам Хельмут. Раскидистый сад обнесен зеленым штакетником, калитка, конечно же, всегда на замке. Белые стены дома, как водится, местами увиты плющом, особенно терраса. Кусты и клумбы вокруг естественны и продуманно небрежны. Среди них прячутся темно-серые скульптуры японских ниндзя. Все изящно и мастерски сделано, но никакой показухи. Сам дом просторен: большая гостиная, на первый взгляд современно-конструктивистская, но с вкраплениями антиквариата открывалась в зимний сад, служивший парадной столовой, где приковывал к себе взгляд стол бидермайер. С другой стороны к гостиной примыкала музыкальная комната, слегка сумеречная, с кабинетным роялем. Наверху имелись две спальни, огромная гардеробная и ванная с окном. Никакой тесноты, современно, но с налетом патины. Прекрасный вкус. Простор в совокупности с продуманным смешением стилей делали дом одновременно уютным и роскошным. Кухня, напичканная всевозможным современным оборудованием, и свежевымытый «мерседес» на гравиевой дорожке перед автоматическими воротами с камерами слежения дополняли это пугающее совершенство. «Вот мой большой дом для моей маленькой хозяйки», – сказал Хельмут. Не оригинально, но очень типично для Хельмута.

Они начали тур по Берлину с традиционных мест. Все названия были легендарными: Бранденбургские ворота, Парижская площадь, Унтер-ден-Линден, Фридрихштрассе. Казалось, что вот сейчас из дверей «Адлона Кемпински» выйдет Марлен Дитрих. Или Айседора Дункан.

Анна сидела с бокалом шампанского на открытой террасе «Адлона», устланной красным ковром, и смотрела на Бранденбургские ворота. Воздух Берлина был особенным. Воздух свободы. Анна чувствовала связь с этим городом, который открылся ей полностью. Хельмут рассказывал об истории Бранденбургских ворот, о квадриге лошадей, парящей над ними в память о вошедшем в город Наполеоне, о доме слева, в котором жил знаменитый архитектор Либерман, прославившийся не только своими зданиями, но и словами: «Как войдете в город, мой дом первый слева», ибо в то время город кончался за Бранденбургскими воротами.

Парижская площадь перед воротами была полна артефактов времен Берлинской стены – Mauer, включая советский танк посреди площади. Анна ощущала боль, представляя себе это чудо архитектуры – Brandenburger Tor, почти полностью загороженное стеной с колючей проволокой, и Парижскую площадь, изуродованную бетонными надолбами. Солдаты СССР и ГДР с автоматами несли службу у стены с тем, чтобы, не дай бог, кто-то из восточных немцев не сбежал из социалистического рая, в котором без автоматов людей удержать было невозможно. Она думала о том, что чувствовали немцы, смотря на эту квадригу за стеной, скрывающей ворота, ведущие в цивилизацию. Слова американского президента Рейгана: «Мистер Горбачев, снесите эту стену!» пульсировали в мозгу.

Нация смогла выжить, объединиться, но самое удивительное – простить русским те десятилетия. Эти люди жили не обидами прошлых лет, а радовались свободе, за которую заплатили такую большую цену. А она сама? Обычная советская девочка, хоть и родившаяся в «доме со львами», но выросшая в рабочем районе «Волхонка – ЗИЛ», среди безликих хрущоб. Ее отец в восемнадцать штурмовал рейхстаг, а потом всю жизнь размещал ракеты с ядерными боеголовками по СССР и странам-«сателлитам». А сейчас эта девочка, которая из-за засекреченного отца даже мечтать не могла увидеть свободный мир, пьет шампанское на террасе «Адлона Кемпински» после двух недель на Лонг-Айленде и планирует с немецким бойфрендом зимнее катание либо в Шамони, либо в Церматте.

Ей хотелось плакать, благодарить бога, а заодно и Горбачева, снесшего стену, родителей и предков, которые наделили ее таким вкусом к свободе.

Солнце садилось, стало холодать. Хельмут повел ее поужинать на площадь Gendarmenmarkt в знаковый ресторан Lutter und Wegner с классической немецкой кухней и традиционным амбьянсом. Под холодный эльзасский рислинг они наслаждались свежим салатом с лисичками и форелью на пару. Потом прошлись по Унтер-ден-Линден, вновь и вновь восхищаясь импозантной, имперской неоклассической архитектурой, зданием оперы, университета, посольств.

– К нам сейчас подъедут Инесса с Томасом.

– Томас – ее бойфренд?

– Что-то в этом роде, компаньон, скажем. Им не терпится с тобой познакомиться. Я уже говорил, что это моя семья. Не удивляйся, кстати, если Инесса упомянет развод, это у нее сейчас на уме.

– Развод с Герхардом? С его-то деньгами?

– Не надо сарказма, Инесса тебе понравится. Она очень интеллигентна. Женщина с классом. Одевается только в черное или белое, все покупает только от Jil Sander, у нее обширные интересы – политика, философия… Знаешь, она дважды в месяц устраивает философские вечера, приглашает домой философов, они ведут дискуссии.

Все встретились в кафе в Кройцберге – этническом грязноватом районе восточной части Берлина, в котором, однако, уже проглядывали черты прикольного богемного уголка. Инесса – высокая худощавая женщина, явно старше Хельмута, была одета в джинсы с черным байкерским с металлическими клепками ремнем. Куча цепочек на шее и браслетов на худых морщинистых запястьях. Черные мокасины и большая модная сумка-авоська Jil Sander через плечо. Крашеные, почти белые длинные волосы по моде семидесятых и удивленно-наивное выражение глаз, выработанное на всю жизнь примерно в тот же период. Все заказали кофе и напитки.

– Я не употребляю алкоголь, а уж по вечерам тем более. Только кофе круглыми сутками. Это тоже, конечно, вредно, но что делать? Ты не хочешь бросить курить?

– Очень красивая сумка. Удобная и очень модная.

– Я не обращаю внимание на моду. Как ты можешь ходить на таких каблуках?

– Ты права, я думала, раз мы идем в ресторан… Конечно, для прогулки по Берлину могла бы одеться и попроще. Чувствую себя чересчур разряженной для встречи с друзьями в кафе.

– Думаю, что ты в принципе для Берлина чересчур разодета. Это не Лондон.

Последнюю фразу бросил Томас. Может, он хотел сделать комплимент, просто неловко выразился. Томас был, похоже, даже постарше Инессы. Высокий, субтильный, редеющие волосы, старомодный тщательный зачес на одну сторону. Небольшой дефект дикции. Мужчина выглядел аристократично, говорил медленно, старался выразить свою мысль на английском красиво и со всеми нюансами.

– Будь так добра, передай мне, пожалуйста, воду, Анна…

– Анна, а где ты будешь работать после Лондона? Вернешься назад в Россию? – спросила Инесса. – Скучаешь, наверное, по родине? Расскажи нам о России. Хельмут, кстати, как тебе мой ремень, недавно купила? Мне очень нравятся эти металлические штучки – правда, очень стильно?..

– Благодарю за воду, Анна. Я слышал от Хельмута, что ты работала в Америке. Как тебе понравилась тамошняя жизнь?..

– Хельмут, а ты рассказал Анне о моих философах? Кстати, они придут в следующую пятницу. Присоединяйтесь, будет интересно. Анна, ты так и не сказала, что ты сейчас читаешь?

– Боюсь, ты будешь разочарована. Люблю хорошее женское чтиво. Сейчас читаю Bergdorf Blondes, жаль что в Европе по знают этого автора – Плайм Сакс. Тот же жанр, что Sex and the City, но книга несравненно лучше, небо и земля. В своем жанре это можно даже назвать высокой литературой: тщательно выписанные, живые образы, изящные диалоги, подтекст и просто прекрасный язык. А еще Курта Тухольского на немецком. Ну, это вообще шедевр!

– Не понимаю, как такое можно читать… А ты читала Карла Маркса? Или Ницше? Вот действительно интересное чтение. Они оба создали глубочайшие интереснейшие философские теории. Это потом интерпретаторы все вульгаризировали, что Ленин, что Гитлер. Не согласна?

– Мы изучали Маркса в университете детально, три года подряд. Он великий философ. Когда я писала монографию о теориях развития, я поняла, сколько структурных элементов все западные теории позаимствовали у Маркса. Включая тех авторов, которые не признавали марксизм. Удивительно.

– Д-да, возможно. А Ницше? Разве не гениально это противопоставление: человек и недочеловек с философской точки зрения? Что из этого сделали нацисты, это совершенно иное. Он-то не это имел в виду, понимаешь?

– А что он имел в виду? – спросила Анна, все больше забавляясь этой «маленькой светской беседой» за чашкой кофе.

– Ну как что… Ницше же не был фашистом.

– Совершенно верно.

– Ну а Гитлер просто использовал его теорию.

– Тоже не поспоришь. Ну и?..

– Вот видишь! А недавно я перечитывала Кафку. Там про обезьяну, которая пьет, ест, даже бреется как человек, курит сигару. И такой философский смысл. Тема подлинности и имитации. Действительно, где граница? И пока она не найдена, в чем отличие человека от обезьяны?

Анна не хотела делать поспешных выводов, но все это было, по меньшей мере, очень необычно. Женщине под шестьдесят, одета как хиппи, а с головой-то у нее как, все в норме? Как будто застряла в студенческой поре своего поколения. И Томас со своей покровительственой манерой, тщательно отобранными словами и интонациями, создающими дистанцию между ним и собеседником. Это не английский снобизм, который открыто (хоть и через подтексты и интонации) указывает тебе на твое место. Это искренняя отдаленность от людей человека, которому прочие интересны, и он пытается их понять, но когда многое все же ускользает, он это приписывает не ограниченности своего понимания, а неумению этих простых людей ясно выразить свою мысль. Что с них взять, раз они такие родились?

– У него есть приставка «фон»? – спросила Анна Хельмута в машине.

– Не думаю, но он из семьи дипломатов. Родился в Париже, свободно говорит по-французски. А его английский каков, а?

– Согласна. У него есть класс, и он умен. Но я инстинктивно не доверяю людям с физическими дефектами, особенно с дефектами речи. Обычно это означает сильные и очень нехорошие комплексы. А что он сейчас делает?

– На пенсии. У него была блестящая карьера, чему, конечно, отец в юности сильно помог. Ну и продвигался Томас очень быстро. Просто звезда. И стал во главе одного из ведущих учреждений Евросоюза. Он великолепный тактик и очень искушенный политик, но ему всегда не хватало стратегического ви́дения… Я много раз его предостерегал от простых решений, но он вляпался в один гадкий скандал… Ну, подробнее не хочу говорить. И ты права, Томас очень отдален от людей, не в состоянии их понять и не стремится к этому.

– И что, теперь он при Инессе подай-прими, что ли?

– Ты не справедлива к ней. Она втянула его в интересный круг. Наверное, ей не следовало так при первой встрече приставать к тебе с Марксом и Ницше, но это ее подлинное увлечение. Кстати, мы в пятницу приглашены к ним. Познакомишься с Герхардом. Очень странный человек. А Инесса очень сложный человек. Но ее жизнь с Герхардом непроста, и я ей очень сочувствую.

– Дурацкий, наверное, вопрос, но почему она тогда живет с Герхардом, а не с Томасом? И что Томасу в нынешнем раскладе?

– Не пытайся понять. Жизнь – сложная вещь. Принимай людей такими, какие они есть. Они славные, и у нас многолетние отношения. Сама увидишь.

На следующий день они с Томасом отправились на яхте по Ванзее. Яхта была крошечной, с одной каютой, где можно было лишь переночевать и нельзя встать в полный рост. Но все детали палубы, скамейки были ручной работы и в отменном состоянии, блестели и сверкали. «Зеленая красавица» – было написано на борту, и яхта в самом деле была темно-зеленой и, правда, красавицей. День был под стать – августовское солнце на нежно-голубом небе среди светлых облаков, белоснежные паруса лодок и белые чайки на воде.

– Распустить парус? – спросил Хельмут.

Анна услышала и подняла голову. Единственная среди всех яхт на озере, их «Зеленая красавица» шла не под белыми, а под алыми парусами. Чудеса продолжались.

– У нас есть такая повесть «Алые паруса», написана в начале двадцатого века, считается квинтэссенцией, символом романтизма. Это сказка о девочке, которая росла с мечтой о принце. Он должен был обязательно приплыть к ней на корабле с алыми парусами. Так ей сказал встреченный однажды старик – собиратель легенд. Вся деревня смеялась, считая ее сумасшедшей…

Анна рассказала историю Ассоль, мужчины слушали с вежливым интересом.

– Понимаешь, Хельмут? «Алые паруса» – это у нас устойчивое словосочетание, которое не надо объяснять. Это и символ романтизма, и мечта о несбыточном, и подтекст, что никогда нельзя отказываться от мечты…

– Прелестная история. Смотри туда, левее. Это знаменитый Глиникский мост – Glienicker Brücke, граница между Западным Берлином и Потсдамом, частью Восточной Германии. Это символ холодной войны. На нем с русскими обменивали шпионов.

– Ой, знаю! У нас фильм такой был, «Мертвый сезон»! Точно, тот самый мост?

– А вон остров справа. Это Шваненвердер, эксклюзивный крошечный остров, где живут самые богатые люди. Видишь огромный белый особняк у воды? Это дом Инессы, куда мы сегодня приглашены. Герхард этот дом у Шпрингера купил, можешь себе представить?

Они пришвартовались к другому островку посреди озера. «Тут хороший ресторан, – объяснил Хельмут. – На этот остров можно попасть только на лодке. Поэтому в ресторане не бывает населения».

Укладывая волосы феном перед выходом, Анна крикнула Хельмуту:

– А Томас идет с нами?!

– Что ты, он для Герхарда персона нон грата из-за Инессы, хотя в прошлом мы все были друзьями.

– А сколько лет Инесса с Томасом?

– Да уж, наверное, около пяти.

Они подкатили на «мерседесе» к внушительным чугунным воротам с видеокамерами. Охранник открыл ворота, и они подъехали к дому. У входа стояли еще двое охранников, которые указали, где парковаться, – между «бентли» и маленьким красным BMW, на котором накануне приезжала Инесса.

Хозяйка вышла поприветствовать их в джинсовой миниюбке и белой мужской рубашке навыпуск, под которой явно не было лифчика. Она, видимо, перенапряглась накануне говорить по-английски.

– Hallo. Wie geht’s? Habt ihr gut gesegelt?

– Ja, das war schön. Ausgezeichnetes Wetter, der Wind war ganz stark. Wir hatten Mittagessen auf der Nachbarinsel.

– Ah, so…! Im Restaurant dort? Es ist aber so teuer. Und spiessig. Es gefällt mir nicht. Unangenehm[6].

– А что такое spiessig? – спросила Анна Хельмута.

– Буржуазный в плохом смысле слова, мещанский, чрезмерный, на грани вульгарного.

– А мне сегодняшний ресторан показался элегантным и милым.

– Понимаю, о чем ты, но для Инессы это все со знаком минус. Она любит такие простые кафе, со студенческой или богемной атмосферой, без скатертей. Правильно, Инесса?

«Да, застряла в студенческом протесте против буржуазии, – подумала Анна. – И в довершение пылкие дебаты с недокормленными философами. Может, она с ними еще оргии устраивает, тогда хоть было бы понятно. А так – в поисках утраченного времени, да и только».

Войдя в дом, Анна остолбенела. Она бывала в запоминающихся домах и в Лондоне, и на Рублевке, и в Америке. Встречала в жизни столько людей с немереными деньгами и совершенно экстравагантными вкусами. Резиденция в Вермонте того миллиардера, что вез ее на своем самолете в Гарвард, чего стоила – с огромным медным камином, в который из-под стеклянной крыши падал поток воды, и гостиной, в которой стеклянные стены-двери распахивались, как казалось, в воздух над озером, потому что дом стоял на крутом горном склоне. Анна думала, что ее уже нельзя удивить. Но это…

Круглый холл, величиной с маленькую городскую площадь, был обвит лестницей красного дерева, идущей через три уровня, как будто в небо. Посреди этого цилиндра сверху свисала огромная хрустальная люстра. А на стенах висели невероятного размера старинные гобелены, каждый высотой метров по десять, тоже с третьего уровня и до низу. Анна вообще не представляла себе, что можно соткать ручной гобелен такого размера. За холлом шла огромная опоясывающая дом гостиная с распахивающимися в сад стеклянными дверями. В гостиной лежали громадные ковры, стояла антикварная мебель и ореховый концертный рояль, висело немало картин хороших мастеров.

– Посмотри, у Инессы есть даже Гейнсборо.

– Как красиво. Инесса, просто ошеломляет.

– Спасибо, красиво, не спорю. Но уж очень огромный дом. Я чувствую себя здесь такой маленькой и потерянной.

– А рояль какой! С ума сойти.

– Да, на нем однажды играл Ростропович, когда был у нас в гостях.

– Правда? У меня нет слов.

– Я вижу. Ты любишь роскошь. Я – нет.

«А тогда зачем ты здесь живешь? Чтобы всем рассказывать, как не любишь буржуазную роскошь и подлинную красоту?» – подумала Анна.

– Помоги мне на кухне, Анна.

– С удовольствием.

Кухня была начинена всеми существующими приспособлениями для готовки. Посередине стоял остров с плитой, где без труда можно было приготовить еду человек на сто. Инесса искала бокалы по шкафам, потом искала открывалку. На столе стояла лишь одна бутылка и больше ничего.

– Инесса, это же шампанское. Зачем штопор?

– Да это Sekt.

– Это примерно то, что итальянцы называют prosecco?

– Ну что ты, гораздо лучше.

Инесса не поняла ехидства вопроса Анны, а та, увидев, что «шампанское» закупорено жестяной крышкой, перестала удивляться поискам открывалки. В таком доме чтобы на аперитив подавали не Crystal или Ruinart – более чем странно, это же не студенческий пикник на лужайке.

В гостиной появился Герхард в кроссовках и спортивных трусах.

– Только что закончил упражнения в спортзале. Рад тебя видеть, Хельмут. А тебя как зовут? Анна? Отлично, отлично. Я слышал, ты из России? Как там дела? Помню, я был в России лет двадцать назад. В городе… Нет, не помню названия. Мы ехали туда на машине из Москвы по ужасным дорогам, и нас все время останавливала полиция. Русские говорили, что им нужно было давать взятки. За что взятки – они пытались мне объяснить, но я так и не понял. И что, там по-прежнему так? По крайней мере, я немножко выучил русский язык в той поездке. «Товариш Пэтроф читает газета». Правильно? Что это значит: «Геноссе Петров читает газету», так? Впрочем, тогда там была всего одна газета – «Правда». Коммунистическая газета. Сейчас, наверное, многое изменилось. Не уверен, впрочем, что к лучшему. Хельмут, а ты все в своей СДПГ подвизаешься? А дела-то у твоей партии совсем никуда, а? Ну ладно, ты всегда был левым. Анна, ты тоже левая? Должна быть, раз из России.

– Герхард, выпьешь?

– Шампанское, отлично, отлично. А по какому случаю? Я долго с вами тут быть не могу, пригласил на разговор своего менеджера по продажам на Ближнем Востоке. Он не очень приятный человек, из Израиля, сами понимаете, так что я не буду вам навязывать его общество. Да и свое. Мы в кабинете посидим. Но вы не стесняйтесь, сидите, сколько хотите. Мне вы не мешаете. Ты им показала наше поместье, Инесса? Что за жена, Хельмут! Почти не разговаривает со мной, уже скоро десять лет как. Впрочем, я привык. Скоро поеду опять на Канары. У меня там массаж китайский, и вообще там хорошо.

Они остались без ужина и, отсидев положенное, к вечеру поехали поесть вдвоем.

– А он что – ненормальный?

– Вроде того. Гений. Математик. Видишь, какая у Инессы жизнь тяжелая.

– А что она тогда с ним не разведется, всё равно практически живет с Томасом?

– Она считает, что не может уйти от Герхарда, ее долг – быть с ним. Но это не из-за денег. Для нее деньги ничего не значат.

– Поэтому она и покупает газированную воду вместо шампанского?

– Это тоже для нее ничего не значит. Ты просто ее еще мало знаешь. Вот когда родители Томаса умерли, он остался на мели. А дом, ну где мы с тобой сейчас, на Ванзее, этот дом принадлежал его родителям. Сам Томас жил наискосок в маленьком доме, где и сейчас живет. Инесса купила у него дом родителей за очень приличные деньги и обеспечила ему комфортную жизнь.

– Так это не твой дом, а Инессы?

– Мой, она мне его продала и очень дешево.

– Почему?

– Я же сказал, для нее деньги ничего не значат. Она хотела помочь Томасу, а потом захотела помочь мне. И мы оба ей всегда будем благодарны.

– А Герхард за все это заплатил. Немудрено, что он сошел с ума.

– Но у нее же не было собственных денег!

– Начинаю понимать. Чтобы держать Томаса при себе, она купила его дом за дорого и обеспечила ему комфорт. А чтобы тебя держать при себе, она его тебе продала дешево. Теперь вы оба прыгаете вокруг нее, а она не может из чувства долга оставить Герхарда, потому что своих денег у нее нет.

– Это очень злой взгляд на всю ситуацию.

– Возможно, но это правда. Ты, конечно, можешь оснащать это всякими припевками: «Жизнь сложнее, ты не понимаешь, многолетние отношения, бла-бла». Но суть-то в том, что я сказала.

– Ты еще в ней не разобралась. Инесса тонкая и интеллигентная женщина. Да, у нее сложный характер, но она знает, как заботиться о друзьях.

– Да, семья у тебя большая, Хельмут, и вся она как-то странно базируется на деньгах Герхарда. Ты экс-муж Инессы. Твой лучший друг Томас – ее нынешний любовник. Всю эту разросшуюся семью содержит Герхард. Ты хочешь, чтобы я стала тоже частью этой семьи, так ведь? Но ведь у меня тоже есть муж, давай и его включим. Пусть Герхард и ему найдет местечко в большой дружной семье. Чтобы все было справедливо, а?

– Meine kleine Princessin, у тебя острый и гадкий язычок. Но я тебя все равно люблю. Что за женщина!

Глава 2

«Бог с ней, с этой разросшейся семьей, сами разберутся. Хельмут меня, правда, любит, он отличный компаньон, выходить за него замуж я не собираюсь, к чему думать обо всех этих странных персонажах?»

Хельмут явно прочитал мысли Анны, поэтому следующие несколько дней он не упоминал о своих родственниках.

Хельмут был счастлив, что привез Анну в Берлин. Ему было радостно показывать ей Потсдам и Бабельсберг, дворец Сан-Сусси и Шарлоттенбург. Он с удовольствием рассказывал Анне об истории этих мест, каждый вечер возил то в шикарный ресторан, вроде того, в котором они были в первый вечер, то в простую немецкую пивнушку – kneipe, то в открытый ресторан на Шляхтензее. Всё время что-то новое.

Пересилив себя, он даже на полдня съездил с ней в главный магазин города «КаДеВе», – не «Хэрродс», конечно, но сопоставимо, – а после шопинга устроил ланч с устрицами и шампанским на верхнем этаже магазина.

Хельмут был настроен романтично и серьезно. Он знал, что делает, и делал это, как всегда, правильно. Он купил билеты на «Норму» Беллини. Могучая музыка, яркая трагедия на сцене. В опере на Унтер-ден-Линден. В последний вечер перед их отъездом на остров Зюльт.

Об отдыхе на Зюльте он тоже позаботился и снял маленький, но роскошный коттедж среди дюн. С маленькой принцессой Хельмуту открылась новая жизнь. Оказывается, так приятно делать из принцессы королеву. Оказывается, совершенно не обязательно спать с женщиной в разных комнатах, гораздо лучше обнимать ее всю ночь, чувствовать рядом и припадать к ее телу, когда захочешь. Оказывается, есть женщины, которые готовят тебе завтрак к пробуждению. Оказывается, когда ты, чтобы покорить ее, снимаешь на Зюльте коттедж на первой линии, практически на пляже, ты вдруг задаешь себе вопрос, а почему ты раньше этого не делал? Ведь можешь себе позволить, зачем же пытаться на себе экономить? Какая радость от денег, которые лежат в банке, а у тебя уже всё есть, кроме долгов, и тебе уже пятьдесят? Чего ждать? Анна открывает ему новую жизнь, и, оказывается, пользоваться благами этой жизни необыкновенно приятно.

Перед отъездом в оперу Хельмут предупредил Анну, что в Берлине это особое мероприятие, не то что в Лондоне. В Берлине в оперу ходят в вечерних платьях, приходят задолго до начала, чтобы пофланировать в фойе, настроиться на праздничную атмосферу. Все как в старые добрые времена. Он одобрил выбор Анны – лиловое в цветах простое шелковое платье с золотым колье и черные босоножки на средних каблуках. Не одобрил только отсутствие чулок. Анна заверила, что летом это допустимо, опустив аргумент, что недопустимы как раз босоножки с чулками.

– Рядом с оперой старое и очень приятное кафе. Традиционное, в оперном стиле. Высокие потолки, канделябры, красный бархат. Типичное берлинское место. Мы там перед оперой поужинаем, хорошо? Я не хотел бы есть после, нам завтра рано выезжать.

– С удовольствием, милый.

– Я тебя сейчас туда подвезу и оставлю ненадолго. Присоединюсь через полчаса. Мне кое-что надо завершить. Ты выпей что-нибудь и закажи нам обоим еду, чтобы потом не ждать.

– Странно, но как скажешь. А ты куда?

– Очень любопытная принцесса. Это сюрприз.

Хельмут очень торопился, и не только потому, что боялся опоздать к началу спектакля. Это был особый вечер, Хельмут был возбужден. Сегодня он должен ей все сказать. Но настоящие мужчины любовь доказывают не словами, а поступками. Он вбежал в кафе оперы и сел напротив Анны на полукруглый диванчик.

– Шампанское пьешь? А почему бы нам не взять целую бутылку? – И заказал Veuve Clicquot.

Он хотел все делать по правилам. Достал из кармана маленькую красную коробочку с лентой, улыбаясь тому, что любая женщина мира знает о содержимом такой коробочки. Анна развязала ленту, и они оба увидели тоненькое колечко из белого золота с бриллиантом примерно в карат, не больше. Скромное и достойное.

– Тебе нравится, meine kleine Princessin?

– Очень…

– Как это положено делать? Я должен его бросить в бокал с шампанским, так? Боже, впервые дарю женщине бриллиантовое кольцо. Принцесса, могу ли я преподнести тебе это кольцо и попросить тебя выйти за меня замуж? Надеюсь, я могу не вставать на одно колено? С тобой ведь все надо делать правильно!

– Хельмут, ты делаешь мне предложение?

– А что, черт возьми, я еще делаю, если не предложение? Я же тебе сказал, что на Тенерифе был еще не правильный медовый месяц. Теперь я подарил тебе кольцо, попросил стать моей женой и завтра начнется на Зюльте правильный медовый месяц. А теперь надо поторапливаться, потому что я не люблю приходить в оперу в последний момент. А где еда? Ты даже не представляешь… Я выбрал кольцо вчера на Фридрихштрассе, пока ты гуляла по «КаДеВе», а еще раньше, утром, когда ты была в ванной, я измерил твои кольца и заказал подгонку по твоему размеру. И уже готово, представляешь? Сейчас забрал. Так что, шампанское, кольцо, опера, Зюльт. Я же сказал тебе, что когда я что-то делаю, я делаю это так, как надо.

«Только меня никто не спросил. Может, это и к лучшему? Но как похоже на телесериал. Алые паруса, предложение, сделанное перед оперой, обручальное кольцо в шампанском».

Не только сердце и мысли Хельмута были исполнены любви, но и все тело. Спали они в ту ночь мало… Такое событие… Утром выехали в Гамбург, потом дальше на север, через пять часов достигли парома, а еще через два открыли дверь своего коттеджа на Зюльте.

Коттедж был роскошный, кухня с мраморным прилавком, большая угловая гостиная, все стеклянные двери которой распахивались в сад, видеотехника Bang&Olaffsen, винтажный немецкий пузатый буфет, набитый всевозможным фарфором, стаканами и бокалами, а также шахматами, картами и вообще всем, что теоретически может понадобиться людям на отдыхе.

На пляже, бесконечном, как в Юрмале, в Нормандии или на Лонг-Айленде, с серо-желтым песком и камышом дюн, стояли пляжные диванчики с навесами, вроде колыбелек – Strandkorb. Анна и Хельмут искупались, съели только что выловленную рыбу в маленьком ресторанчике-магазине за углом, вернулись в коттедж, и Анна заснула, едва донеся себя до постели и посмотрев на маяк, поблескивающий на краю острова и освещавший спальню. Хельмут остался внизу – смотреть новости по телевизору.

Неделя на Зюльте отвечала идее медового месяца: поздно вставали, долго завтракали в саду – с разговорами, газетами, сигаретами, нагуливали по пляжу километры, купались, катались на велосипедах и просто ничего не делали.

Много рассказывали друг другу о своей жизни. Почти каждый вечер Анна готовила – потому что в такой кухне это было как игра и потому что такой вкусной свежей рыбы не подадут в ресторане. На душе царил покой. У Хельмута тоже. Он чувствовал себя главой семьи, всегда решал, что делать, где и когда есть, что приготовить, купаться или нет. Анне приходилось выкраивать себе пространство: рано утром, пока Хельмут спал, она шла на пляж, занималась йогой, купалась, возвращалась, купив газеты, долго пила кофе и курила, читая немецкий детектив.

Хельмут, встав и выйдя завтракать к столу, каждый раз умилялся: что за жену он нашел – молода, хороша собой, хозяйка и бриллиантовое кольцо не пальце. Alles war in Ordnung. Все в полном порядке.

– Смотри, опять интересная статья, специально для тебя. Ты все-таки должна следить за русскими финансовыми рынками. Что ты читаешь все время эти глупые романы? Принеси еще кофе, пожалуйста.

– Я читаю по-немецки. Пойдем на пляж.

– Я хочу дочитать газету.

– Тогда я пойду одна, а ты приходи потом.

– Нет-нет. Мы на каникулах, не торопи меня. Я дочитаю газету, и пойдем вместе. Посмотри вокруг, полюбуйся. Как все красиво. И этот сад с жимолостью и огромными цветами. А там маяк, вон зеленые холмы, крыши домиков. И ты такая красивая, загорелая, в белых шортах и светлом свитере, и бриллиант поблескивает на пальчике, и ты моя. Можешь спокойно посидеть, пока я дочитаю газету? Кстати, не так уж и тепло, тебе сегодня не стоит купаться. Разве что только перед закатом, когда вода прогреется. И ты уже куришь третью сигарету, а день только начался. Ты не должна так много курить.

Анне все это было в новинку. Мужчина ей пытается диктовать, что для нее хорошо, а что нет. Занятно. Конечно, у него на всё собственный взгляд, но разве это не свойство настоящего мужчины? Перед отъездом Хельмут не позволил ей собирать вещи:

– Ты все смешаешь в кучу, ты не понимаешь, как надо. Я сам.

Он прибрал дом, тщательно запер все двери, положил ключ под условленный с хозяином камень, аккуратно разместил сумки в багажнике «мерседеса».

– Не говори, что я гений. Я это знаю.

В Берлине оставшиеся несколько дней Хельмут в основном приводил в порядок свои счета, налоги, а Анна была предоставлена самой себе. Она любила кататься по городу на машине. Как-то, накупив книжек в магазине Hugendubel, она шла неспешно вверх по Курфюрстендамм, находя улицу, кстати, достаточно уродливой, и, дойдя еще до одного «Кемпински», решила почитать за кофе, на открытой терраске с мраморными столиками и плетеными стульями – прямо Париж. Она чувствовала себя совершенно счастливой. Великолепная жизнь в Лондоне, прекрасная работа, любящий и заботливый мужчина рядом, просторный и красивый дом в Берлине, где она может бывать, когда ей заблагорассудится. И солнечный тихий день, а она сидит на знаменитой Ku’damm, никуда не торопится, читает книжку и пьет кофе. И будет сидеть, сколько захочется, а когда надоест, вернется домой, и Хельмут весь просияет, когда она войдет.

Парнишка лет восемнадцати-двадцати на вид присел за соседний столик, закурил и открыл свой ноутбук. Анна искоса взглянула. Через какое-то время взглянула опять – почему-то его лицо не давало ей покоя. Высокий, темноволосый, худощавый. Одет в чистые джинсы, что редкость для его поколения, дорогую дизайнерскую белую тишотку и легкую замшевую курточку, которую он бросил на спинку кресла, а та соскользнула на тротуар. Анна не знала, почему она то и дело поглядывала на мальчика. Как будто она его уже встречала… Этого не могло быть.

Юноша обратился к ней:

– Вы все время смотрите на меня. Хотите поболтать? У меня есть время.

Она смутилась:

– Вовсе нет. Я просто читаю.

– Ну, тогда будем считать, что я хочу поболтать.

Анна не представляла себе, что нынешние тинейджеры такие раскованные и светские. Мальчик говорил бегло по-английски со славянским акцентом.

– Ты здесь живешь?

– Нет, папа меня сюда на каникулы отправил, чтоб я немецкий учил. Я из России.

– Я тоже. А где ты учишься?

– В МГУ.

Они перешли на русский.

– А я сразу понял, что вы тоже из России.

– Почему? Я давно живу за границей и с официантом говорила по-немецки, мне кажется, почти без акцента.

– Не поверите, мне захотелось с вами заговорить. Не знаю почему. Мы с вами раньше не встречались, это точно. А вот захотелось. Вы что тут делаете?

– Тоже на отдыхе.

– Потом в Москву?

– Нет, в Лондон.

– Дайте мне, пожалуйста, сигарету. Мои кончились. Как в Москву хочется!

– Ты тут у друзей?

– Да в том-то и дело, что нет. Отец мне снял квартиру, тут неподалеку, отправил на немецкие курсы, ну и сказал, чтобы вообще приучался к самостоятельной жизни. У меня папа классный. А мама обычная, пилит нас обоих все время. А вы здесь с мужем?

– Более или менее. С партнером.

– С бойфрендом, значит. Он русский?

– Немец.

– Берлинец?

– Да.

– Вы хотите за него замуж?

– Что это еще за вопрос?

– А что, нормальный вопрос. Вы натуральная блондинка или крашеная?

– А я разве блондинка? У меня каштановые волосы, просто на концах мелирование. А почему ты спросил?

– Вы умная. А все блондинки – дуры. Кроме моей мамы. Она блондинка, но умная, по крайней мере, по сравнению со среднестатистическими блондинками. Правда, тоже крашеная.

– Ой, ты смешной. Откуда ты знаешь, что я умная? Тебе хочется домой?

– Ужасно. Так скучаю по друзьям. Была бы моя воля, сейчас закатился бы прямо из аэропорта к другу на дачу, а по дороге из машины всех остальных бы обзвонил, чтоб подтягивались. Целых полтора месяца ни музыки, ни собраться вместе. Но не выйдет…

– Тебя родители приедут встречать в аэропорт и сразу домой?

– Нет, они заняты. Телохранитель домой довезет и на замок, практически. У меня своя квартира, естественно. Но все равно все отслеживается.

Они болтали и болтали. Анна не могла поверить, что такой тинейджер может быть так раскован, расположен к светскому разговору, уверен в себе. Она считала, что в этом возрасте ребята все зажатые, смущаются говорить со взрослыми на равных и поэтому все время сбиваются на агрессию. Паренек был другой, она не могла понять: это новое поколение, которого она уже не знает, или мальчик особенный?

Дима рассказывал, что учится на географическом, хочет потом заниматься нефтеразведкой. Анна старалась по возможности особо не высказывать уверенных суждений, чтобы юноша не подумал, будто она, как все взрослые, читает ему лекцию. Почему Анна старалась ему понравиться, самой было не ясно. Потом они рассуждали о музыке, он рассказывал о своей девушке, с которой расстался недавно, перед самым Берлином, и Анна не могла понять, говорит ли он это с горечью или с облегчением. Его отец раньше работал в правительстве, а теперь вице-президент крупной нефтяной компании, и мама решила подумать о себе и вот-вот, наконец-то, попытается открыть собственную галерею. Мальчик много говорил об отце, чувствовалось, что это важный человек в его жизни. Он расспрашивал Анну о ее жизни:

– Значит, у вас бойфренд, и вы живете с ним в Лондоне, а в Америке муж и сын?

– Не то чтобы я с ним живу, это не так. Но мы много времени вместе проводим, это правда.

– А сколько ему лет?

– Пятьдесят.

– А мужу?

– Сорок семь, а что?

– Я думал, бойфренд должен быть гораздо моложе мужа.

– Это было бы слишком простое объяснение.

– А какое правильное объяснение? Вы его любите?

– Похоже, но все это намного сложнее.

– А вот это чушь, это ложь, к которой всегда прибегают взрослые. Я уже устал слышать: «Это сложнее, чем ты в состоянии понять». Ничего нет такого сложного, что нельзя было бы понять, если у людей есть смелость взглянуть правде в глаза и называть вещи своими именами. Сложности возникают, когда люди начинают врать самим себе, ну и другим, конечно.

– Ты с таким знанием дела говоришь… Это ты понял из своих отношений с девушкой, с которой расстался?

– Нет. Да у нас и отношений-то особо не было. И я вообще не уверен, что хочу отношений. Если, конечно, это не настоящая любовь. Но нельзя же, прежде чем лечь в постель с девушкой, каждый раз спрашивать себя: «Любовь ли это?» Многие люди живут, вообще ни разу не встретив любовь, и ничего, счастливы. А иногда бац! – любовь. Это для избранных. Я несколько раз влюблялся. Но любви в жизни еще не встречал. Может, и не встречу, как и большинство людей. Просто лгать себе не надо. Все эти «отношения» – это тяга к любви, когда ее нет. Я спокойно смотрю на это. Если придется жениться, потому что когда-то надо, и это будет просто обычный нормальный брак, значит, – так оно и будет. Но, по крайней мере, я не буду себе врать, что это любовь, если ее нет.

– О-о-о, тут целая философия. Извини, я не иронизирую. Может, слегка опешила. Но мне кажется, я знаю, что ты имеешь в виду.

– Я имею в виду, что… ну, это не страшно, что у тебя два мужчины в данный момент. Только не выходите замуж за этого немецкого бойфренда, если не любите.

– А если я пойму, что люблю?

– Тогда держитесь за него и не идите на компромиссы. Даже если муж не будет отпускать.

– Дима, ты что, гуру по части любви? С таким знанием дела рассуждаешь.

– Потому что я три года наблюдал, что такое любовь, и что она делает с людьми. Я никому об этом не рассказывал. А сейчас хочется рассказать. Не знаю, почему. Наверное, потому что я больше вас не встречу, а я уже больше месяца в этом чертовом городе ни с кем нормально не говорил. Но вам это может пригодиться. Это про моего отца. Он встретил женщину лет пять назад. Это была любовь. Я сразу по нему это понял. Он никогда со мной об этом не говорил, но мне было ясно.

– Интригующе.

– Да при чем здесь интрига. Я три года – столько, сколько все это длилось, – смотрел и понимал, что с ним творилось. Вернее, что он с собой сделал. Все началось как всегда: у мужа роман на стороне. Я это углядел еще раньше матери. Приходит поздно, по субботам он всегда работал, но не до полуночи же. Командировки все чаще на выходные стали попадать. Ну, тут даже мать догадалась, но где-то через год, не раньше. Это как раз не удивительно, странно, что они вообще друг друга замечают, когда по квартире ходят. Ну, пошли скандалы – от меня все старались скрывать, глупенькие. Я с ними еще тогда жил. Ну, они не то чтобы скандалили, она с ним все по душам пыталась говорить. Я тогда и возненавидел это дурацкое слово «отношения». Я очень переживал. Сначала, конечно, мне ее было жаль, но отца-то я понимал с самого начала. А больше всего мне невмоготу было слушать эти бесконечные разговоры о всяких жертвах, обязательствах, кто кому чего дал, кто без чего и без кого не может, вся эта тягомотина. Ну, я как раз в это время от них съехал. Но все равно… Мне очень было жаль отца. Намного больше, чем мать.

– Почему?

– Потому что он нормальный отец, вообще очень нормальный человек. Я видел, как он был счастлив вначале – ну, когда мать еще ни о чем не догадывалась. Я видел, как он летает. Я за всю жизнь никогда его таким счастливым не видел. Это трудно объяснить. Иногда я понимал, что та женщина звонит ему. Он никогда с ней не разговаривал, когда был дома, но когда мы с ним оставались одни, то текстовал ей, то она ему звонила. Думал, я не понимаю или внимания не обращаю. Да у него лицо озарялось, голос менялся, брови наверх от счастья ехали. Я никогда не слышал, чтобы он так с матерью разговаривал. Он сам стал как-то сильнее, успешнее, у него на работе все стало так круто. Ничего не боялся. А бывало и по-другому: заглянешь к нему в кабинет поздно ночью, а он перед компьютером сидит весь черный, в мыслях. Либо они поссорились, либо он думал даже, не уйти ли ему от матери, – не знаю. Не спрашивал, а так хотелось подойти и сказать: «Пап, ты делай как тебе лучше, не обращай ни на кого внимания». Но духу не хватало.

– Ты думаешь, он хотел уйти?

– Мне кажется, он был очень близок к этому.

– И что ты по этому поводу думал?

– Ну, мать жалко, конечно, я это уже сказал. Но у них обычный брак, не хуже, не лучше, чем у остальных. А тут я видел, что он может быть по-настоящему счастливым. Если бы вы его сами видели, поняли бы, что я имею в виду. Если бы он ушел, это был бы поступок. Я часто по ночам лежал без сна и думал: «Хоть бы отец набрался смелости это сделать». Даже не потому, что видел, как он счастлив. Но если это было для него важно, почему он так и не набрался смелости? Ведь он был бы другим человеком. Потом, когда мама начала его ломать, я думал, что теперь ему даже легче хлопнуть дверью. В сущности, чем они были друг для друга? Да ничем. Жили как все. Просто чувство долга и боязнь что-то изменить. Мать по-любому счастлива не будет, что бы он ни делал. Я страдал из-за того, что он отказался от чего-то важного для себя, причем, как я считаю, без причин. А уж он-то… Когда отец с той женщиной расстался, я тоже сразу это понял. Сказать «он был убит» – это все не то. Он был жалкий, вот что ужасно. И виноватый. Как человек, сделавший что-то непоправимое, убил там, например. Только убил-то он себя. И он это понимал. А потом страдал не меньше полугода. Ходил нервный, злой все время, срывался на всех и больше всех на меня. На мать, видно, как-то было стыдно. Ругает меня, а сам глаза прячет. Понимает: я вижу, что причина в чем-то другом, а может, вообще о чем-то догадываюсь. И злится на меня еще больше. И я опять не спал и думал, ну вот на фига мне все это. Мне-то за что?

– Ну что, он так сильно на тебе это все вымещал?

– Да вы опять ничего не поняли. У меня мог бы быть счастливый отец, а вместо этого в дом вернулся сломленный человек. Ну, потом он как-то распрямился, конечно. Недавно в частный сектор перешел, но все равно это не жизнь. Делают с матерью вид, что все у них в порядке, а самим друг на друга наплевать, а я должен к ним приходить и на все это любоваться. Так хоть бы один родитель стал человеком. А потом, где-то с полгода спустя, он пришел ко мне в квартиру, говорит: «У тебя выпить есть»? А у них дома всегда есть выпивка, я знаю. «Ну, есть», – говорю. Он виски плеснул, выпил и пошел на балкон курить. Так видно было, что его крутило. Он ходил по балкону и курил. Я ему: «Пап, случилось что-нибудь?», а он мне: «Нет, пожалуй, просто я сегодня узнал, что один человек, который мне был дорог, уехал надолго, а может, навсегда. За границу. Ну, пусть будет там счастлива без меня». Представляете? Так и сказал. А лицо такое было, я даже описать не могу. Он улыбался и говорил, что вообще-то так зашел, меня проведать. Ему хотелось, чтоб я просто рядом с ним постоял. Он даже меня обнял, хотя у нас это было не принято. А потом мать вышла на их балкон – у нас дома-то рядом, и как заорет: «Виктор, ты сказал, что на минутку, а уже ужин. Сколько мне еще дожидаться?!» Ну, он и ушел тут же. И вот так он теперь будет до самой смерти жить. Вот скажите мне, чего тут хорошего?

– Прости, – сказала Анна невпопад. Ее руки тряслись, с трудом выуживая из пачки сигарету.

Она только что услышала историю Виктора, рассказанную его сыном. Анна впервые узнала, что бывает такое: дети боятся не того, что отец уйдет от матери, а что ему не достанет смелости сделать это. Она многое узнала…

– Мне так с тобой интересно разговаривать. Знаешь, почему?

– Потому что клево, что я смог дать совет. У вас такой же «нормальный» брак, как у всех. Не меняйте ничего, если это не любовь. А если любовь, то меняйте, не раздумывая и никого не слушая.

– Я обещаю, что обязательно подумаю над тем, что ты сказал.

– Ну, так все говорят. Но вы классная. Мне хочется, чтобы у вас все было хорошо. Ну, я разболтался. Дайте мне адрес, я что-нибудь напишу, может быть.

– Конечно, вот. Или когда опять захочется поговорить с незнакомкой.

– Я бы отцу хотел рассказать про вас. Я смотрел и думал: «Неужели и эта женщина может скандалить дома, кричать: „Я тут тебя уже три часа жду!“ Вы другая какая-то. Я нашим ребятам про вас расскажу. А у вас есть дети?

– Есть сын, чуть постарше тебя.

– Ну да, я уже спрашивал. Ладно, пошел собираться. Слава богу, завтра в Москву.

Анна смотрела, как сын Виктора уходит от нее вдоль по Курфюрстендамм. Как он сказал? «Не меняй ничего, если это не любовь». Не велика мудрость, конечно, но сыну Виктора было хорошо с ней. А ей с ним.

Глава 3

– Хельмут, как было все замечательно. Берлин действительно сказочный город. А Зюльт… Всё, просто всё великолепно. Я так отдохнула. Даже по работе соскучилась.

– У тебя получился очень насыщенный отпуск, моя маленькая принцесса. Но нам надо будет найти какой-то более правильный формат на будущее. Мне было тоскливо, пока ты была в Америке, а я сидел один в Берлине. Так не должно быть. Мы все-таки муж и жена.

– Хельмут, я к сыну ездила. Как это «не должно быть»? Я и на Рождество поеду с ними на лыжах кататься. Хочешь, поезжай с нами, в мою «расширенную семью».

– Не шути так. На Рождество! Рождество – это святое, это дом. Ты же не оставишь меня на Рождество одного. Опять?

– Что опять? Как будто я только и делаю, что оставляю тебя одного. Я поняла про Рождество. Значит, поеду либо сразу после, либо сразу после Нового года. Но я же не могу не поехать вообще. Для них ведь это тоже праздник. Это наша семейная традиция уже много лет, и Борис ждет весь год, когда он с матерью поедет кататься. Он не хозяин своему времени, как мы с тобой, и может отдохнуть только во время Рождества. И для нас нет лучшего способа общаться друг с другом, как на лыжах.

– А я где во всех этих доводах? Ты обо мне подумала?

– Так я же все время практически с тобой.

– Но ты каждое Рождество будешь меня бросать, ты только что сказала это. Какая же это семья?

– Schatz, ну не надо так. Зачем мы вообще в таких понятиях говорим. «Всегда», «навеки». Мы что, правила пишем? Я же тебе сказала, можно будет как-то устроить, что я половину зимних каникул буду там, а половину – с тобой. Может, ты с нами когда-то захочешь поехать…

– Я не сумасшедший, кататься с вами по оврагам и камням. Вы же ненормальные. Мы не пишем правила, потому что их не требуется писать. Они просты. Жена мужа на Рождество одного не бросает. Что тут обсуждать?

– Что ты заладил: «Рождество, да Рождество». Еще август на дворе. Я думала, так только женщины рассуждают. Мы только что так здорово отдохнули, вся осень впереди вместе, а ты не радуешься, а расстраиваешься из-за Рождества.

– Ладно, действительно надо сегодня отметить наш первый вечер в Лондоне. Вместе. А завтра я поеду к себе, надо поработать.

– О’кей. Я тоже завтра буду разбирать свои завалы.

– Ты, пожалуйста, выдели мне шкаф, лучше два, для моих вещей. Я к тебе перееду на выходных.

– Ты это серьезно?

– А зачем нам две квартиры, ты что, возражаешь, чтобы я здесь жил? Или ты еще не свыклась с мыслью, что ты теперь моя жена?

– Возможно.

– Ну так привыкай. Насчет квартиры я пошутил. Конечно, я не буду от своей отказываться. Время от времени каждому надо побыть одному.

– Понятно. Хорошая шутка.

Анна не могла дождаться утра, чтобы бежать в офис. Затянулся отпуск, надо работать, хватит праздников, раздумий о жизни, о любви. Вон, даже дети подвинулись на этих размышлениях – она вспомнила Дмитрия на Курфюрстендамм. Какое это новое, совершенно необычное чувство – привязанность, нежность. И одновременно покой, чувство защищенности, отсутствие одиночества. Сколько можно искать любовь, думать, настоящая ли она, смотреть, как люди прячутся от нее и играют в «кошки-мышки». Не надо притворяться, не надо держать под контролем свои чувства. Можно жить легко… Думать о работе, готовить по вечерам ужин для Хельмута, вместе ходить по музеям и театрам, гулять по лесу в выходные, учить вместе немецкий, читать Frankfurter Allgemeine Zeitung за завтраком в субботу… Хельмут – необыкновенный человек, и ей с ним хорошо. Вот это и есть главное, и это надо беречь. Она глянула на колечко на пальце. Прелестный бриллиант. Только не надо символов. Кольцо и кольцо. Подарил мужчина. Хотел выразить свое чувство. И прекрасно. У нее еще девять пальцев есть. Там тоже бриллиантовые кольца будут неплохо смотреться.

Ни на следующий день, ни через пару дней они не встретились – у обоих было слишком много работы. К концу недели оба почувствовали, что работа работой, а тянет друг к другу. Глупая стычка про Рождество давно забыта. Хельмут приехал, и они весь вечер оживленно, не умолкая, рассказывали друг другу о событиях на работе, перебивая и постоянно отвлекаясь на другие темы.

– Я никогда не спрашивал тебя, и сейчас можешь не отвечать, если не хочешь. Ты ведь все время работаешь с Москвой в тесном контакте?

– Да, ты сам это знаешь.

– Я не это имею в виду… Не знаю, могу ли я спрашивать. Да мне, в общем, и ответ-то уже понятен. Ты очень независимо себя ведешь, чересчур. Это опасно в твоем положении.

– В каком «моем положении»?

– Можешь делать вид, что не понимаешь, если хочешь. Но ты ведь не хочешь сказать, что совершенно свободна, совершенно независима?

– Я совершенно свободна и независима, но ты какой-то другой смысл вкладываешь в эти слова.

– Ты училась в престижном университете, изучала языки, пошла в политику, потом вдруг поехала за границу. Проработала пять лет или больше даже. И что, ты мне скажешь, что все это ты сама сделала, что к тебе не подъезжали спецслужбы?

– Представь себе, не подъезжали.

– А почему? Это так не типично.

– Не знаю, почему. Никогда не думала.

– Это не ответ.

– А что было бы ответом? «Да, подъезжали, но я их послала»?

– Тоже не ответ. Они тогда бы не дали тебе ходу.

– Ну, мне ходу особенно никто не давал, как-то все само складывалось.

– Само ничего не бывает.

– А что было бы ответом? «Да, они меня завербовали»?

– Это было бы правдоподобнее.

– Ты что, намекаешь, что…

– Я ни на что не намекаю, потому что ты не имеешь права об этом рассказывать.

– О чем я не имею права рассказывать? Никто меня не вербовал.

– Ну пусть будет так. Но я еще с самого первого дня об этом думаю, еще когда мы гуляли в Риджентс-парке и ты рассказывала о себе.

– И молчал все это время? Спросил бы, я бы тебе все сразу рассказала.

– Никто про это не рассказывает.

– Да ну тебя, сам ты «штази», вот тебе везде и мерещатся агенты.

– Stasi – это было в ГДР.

– Ну, я не знаю, как у вас это называется. БНД, что ли?

– Неважно. Об этом не принято говорить.

– Зачем же ты тогда говоришь? По-моему, у нас разговор идет по кругу.

– Наверное, я не должен был об этом заводить разговор, но мне-то самому надо тебя понимать, ты же моя жена.

– Хельмут, миленький, ну давай не будем все усложнять. Я обычная русская женщина, ну, способная, конечно. Мне родители дали очень много, образование, мировоззрение. Работать я люблю, ты это сам знаешь. Да и не так уж невероятно многого я добилась. Смотря с кем сравнивать.

– Тоже мне, простая русская женщина. Ох ты и штучка. Eine solsche Marka! И немецкий выучила за полгода почти свободно. Ты же необыкновенная женщина.

– Это ты необыкновенный. Взял сразу и влюбился в меня. И пошел напролом. Ты что, прямо с первого взгляда меня полюбил?

– С первого. И сразу понял, что и ты меня полюбила. Просто сначала мне хотела голову покрутить. Ты же штучка.

– Сам штучка…

Они хохотали, обнимались. Потом вместе смотрели футбол. Идиллия просто. Хотя странный разговор.

– А ты знаешь, у нас традиция – каждый год с Инессой и Томасом ездить смотреть что-то новое. Не по избитым тропам, а что-то действительно интересное. Я, помнишь, упоминал как-то, что мы ездили на Килиманджаро. А еще мы попали на Мальдивах в цунами. Помнишь, несколько лет назад на Рождество было цунами в Южной и Юго-Восточной Азии?

– Помню, конечно. Мы катались в Вэйле и с ужасом смотрели репортажи по телевизору. Ты что, правда, был там?

– Представь себе. Было очень страшно. У Инессы случилась истерика. Наш остров – всего-то полтора метра над уровнем моря. И никто ничего не знает. Да и не мог знать. Пойдем в кровать, я тебя обниму и буду все-все рассказывать… Маленьким девочкам перед сном надо рассказывать сказки.

– Только не страшные.

«Маленькие нелепые червячки, которые то ли что-то подтачивают, то ли роют тоненькие канальца узнавания друг друга. Как уживается в этом человеке столько нежности, даже сентиментальности и столько странной подозрительности! То рождественские страхи, то мысли, что я какой-то спецагент. Сколько тараканов в голове. Вообще ничего не понимаю», – думала Анна, собираясь утром на работу.

Работы опять было невпроворот. Она готовила презентацию нового проекта, а ее верный помощник Денис рисовал к ней таблицы, графики, диаграммы. Бумаги летали по офису, секретарь сидела с телефонной трубкой у каждого уха, время тикало, коллеги приходили с какими-то вопросами, отрывая от дела, страхи и подозрения Хельмута ушли на второй план. Только бы успеть. Ничего не успевали. На выходные Анна забрала материалы домой, твердо настроившись все доделать хотя бы вчерне. Хельмут был не в восторге.

– Если ты выходные собралась работать, то я поеду к себе. Что я тут буду тебе мешать.

– Да ты все равно проспишь завтра до одиннадцати, а я к тому времени уже почти всё доделаю. Мы можем пойти погулять, чем-то заняться вместе, а вечером я еще посижу.

– Да нет уж. Мне тоже есть чем заняться. Если освободишься, просто приезжай ко мне.

Конечно, к одиннадцати она ничего не доделала, а просидела весь день. В воскресенье отправила материалы Денису, чтобы тот мог подгонять правильно под презентацию все таблицы и диаграммы. Денис ответил, что совершенно запутался с цифрами и в понедельник, чтобы никто не дергал, лучше посидит дома. Тогда уж точно и правильно, без накладок, все доделает и подвезет готовый материал к ней домой вечером, чтобы быстро все обсудить. На том и порешили, и Анна поехала к Хельмуту.

– Gut, dass du da bist. Ich war ganz allein. Es geht mir nicht so gut[7].

– У нас целый день с тобой. Что ты хочешь делать?

– Поедем гулять в Хэмпстед.

В лесу кончалась летняя сказка. Кроны расцвечивались разными красками. В них чувствовалась грусть, несмотря на солнечный, жаркий, совершенно летний день. Анна ощущала эту грусть физически и недоумевала, откуда это чувство. Хельмут рассказывал, как он несколько лет назад фантастически успешно проводил через парламент какие-то налоговые поправки, важные для его партии. Рассказывая, он увлекался и начинал идти, убыстряя шаг.

– Не беги, я за тобой не поспеваю, я как собачка бегу следом.

– Ты не собачка, ты принцесса, какая же ты собачка. – И рассказ о налоговых поправках продолжался.

Закончив про поправки, Хельмут вернулся к теме своей «расширенной семьи»:

– Ты понимаешь, насколько важно, чтобы ты сумела выстроить отношения с моей семьей?

– Если честно, то не понимаю: а зачем, собственно, мне выстраивать с ними отношения?

– Инесса очень сложный человек, я уже это повторял много раз. Но ты, мне кажется, можешь быть подружелюбнее с ней.

– Хельмут, а не проще ли нам не ставить задач? Как будет, так и будет. Я совершенно не возражаю, если ее присутствие в нашей жизни будет минимально.

– Так не получится. Нас с ней, с Томасом слишком многое связывает. А по-живому резать я не вижу причин. Не так уж много от тебя требуется.

– Я вообще не понимаю, что именно от меня требуется. Симпатия, дружба – это либо возникает, либо нет. Причем с обеих сторон. Я совершенно не представляю, чтобы Инесса меня полюбила. В лучшем случае будет терпеть. Это так понятно.

– Конечно, она тебя никогда не полюбит, не спорю. Она всех моих партнерш пыталась со свету сжить.

– Тем более. Повторяю: я не понимаю, зачем нам вообще «отношения». Ну, встречаемся мы пару раз в год в Берлине, вот и всё. Или для тебя важно ее мнение о твоей нынешней «партнерше»? Но я в их ряд не собираюсь становиться, меня ее мнение обо мне не интересует, меня только заботит, что тебя это как-то нервирует.

– Да, у нее много разных мыслей и мнений о тебе.

– А зачем ты мне это говоришь?

– Просто так.

– Просто ли?

– Ты совершенно необычная, отчего же тебя удивляет, что и она, и Томас с таким пристрастием тебя обсуждают. Ты русская, у тебя совершенно неординарный жизненный путь. Конечно, у них всякие мысли рождаются…

– Например?

– Сама знаешь, какие…

– Они что, тоже думают, будто я агент КГБ?

– Не знаю, что они думают, и при чем тут «тоже»?

– Ты что, не можешь найти формат, как меня позиционировать в своем круге в целом, а эта песня про Инессу – только запевка?

– Я так далеко не думал…

– Тогда я тебя не понимаю…

Грустный разговор. Хельмут и сам чувствовал себя неуютно. Что он пытается сказать? Ему было как-то беспокойно, но что именно беспокоило, сам формулировал с трудом. Он считал, что уже хорошо представляет себе по рассказам Анны ее жизнь, ее круг друзей. Все было как-то тревожно: то они куда-то на яхтах едут, то кокаин нюхают, то вдруг выясняется, что у всех ее приятелей двадцатилетние жены или подруги. В Москве вечные походы в ночные клубы. А этот ее лучший друг, Георгий! Типичный сотрудник спецслужб. Ему ли, Хельмуту, этих ребят не знать. А она, дурочка, считает, что раз он ее друг, то значит, ему можно доверять. Наверняка все эти странные приятели за ней следят, докладывают, куда надо. Стоит ли удивляться, что Инесса, Томас, да и все его остальные друзья, когда он рано или поздно Анну с ними познакомит, будут к ней настороженно относиться. Они же тоже все понимают. Нет, надо найти какой-то способ постепенно оторвать ее от всей этой московской Meute[8]. Хорошо, что она так быстро освоила немецкий. Еще пара лет – и они уедут из этого Лондона назад в Берлин. Там все проще. Станет работать дома, заниматься каким-нибудь консалтингом. Не будет этих постоянных командировок, в которых огромное место занимают странные поездки на дачи, в рестораны, общение с совершенно не нужными людьми. Нет, Анна абсолютно не разбирается в людях. Мутные какие-то все ее приятели. И те, что в Лондон приезжают, тоже совершенно не тот круг, который он бы приветствовал. Взять хотя бы этого, как его, приезжал недавно из Москвы. Зачем? Она говорит «на охоту, стрелять уток по осени». Нормальный человек из Москвы в Лондон на охоту не поедет. Что за экзотика. Либо с каким-то заданием приезжал, либо мафиозо. Господи, от всех этих мыслей просто голова идет кругом. Если бы он только так не любил ее! Но вот ведь влюбился. И не жалеет об этом. Нет, не жалеет. Сколько огня, сколько жизни, сколько радости, интеллекта. А ее острый язык! С ума сойти от этой женщины. Идет по жизни и не понимает, что идет по минному полю. А ему-то как ее – да и себя – уберечь? А еще хуже, если все понимает, если все время на работе. И эти постоянные звонки из Москвы… Ну кто поверит, что они там все по выходным работают? Все мутно как-то.

– Моя маленькая принцесса, что ты погрустнела?

– Не знаю, ты не со мной, ушел куда-то в свои мысли, а я одна.

– Я с тобой и только о тебе думаю. Ты моя маленькая принцесса, и я счастлив.

– А мне не по себе: все пытаюсь понять наш разговор про Инессу, про отношения и про все остальное.

– А ты не пытайся, это я так, всяких глупостей наговорил. Я люблю тебя Ты меня тоже любишь?

– Еще как.

– Das ist das wichtigste, nicht war?[9]«Как, оказывается, легко говорить это, если не задумываться, так ли это? – с грустью думала Анна. – Но это же не ложь. При всех этих странных разговорах Хельмут очень хороший человек. Он меня действительно любит, ему тревожно, он пытается меня понять. Наслушался баек о русских, непонятных, часто криминальных людях. Он никогда не поймет ни моих друзей, ни наших шуток, ни этого стёба застольного, ни кухонных разговоров». Анна вспомнила свою поездку с Джоном и его шефом на яхте и не могла представить себе Хельмута за тем самым застольем на Эльбе, с этими тостами, шутками и искрометным юмором, лишь на первый взгляд низкопробным, а по сути, полным знания человеческой натуры. От этого воспоминания стало еще грустнее.

За мгновенно пролетевшим воскресным днем, исполненным грусти непознаваемого, пришел понедельник. Текучка, дымящийся офис и нетерпение скорее посмотреть, что же в результате сумел сложить Денис. С чем она поедет в Москву? Анна едва дождалась конца рабочего дня, боясь отрывать Дениса от его расчетов, и позвонила только к вечеру:

– Как успехи?

– Как раз все доделал. По-моему, нормально. Ты когда будешь дома?

– Через полчаса.

– Тогда я где-то через час у тебя.

Анна вбежала в квартиру. Хельмут как раз вешал пиджак в шкаф.

– Слушай, забыла сказать. Сейчас Денис придет. На полчаса, не больше. Я должна быстро пробежать презентацию, над которой он корпел последние два дня, дать последние вводные, потом он уйдет, а мы пойдем ужинать. Обеда нет. Пойдем в китайский ресторан?

– Твой сотрудник придет сюда? Сейчас? Почему ты мне не сказала? Я тогда поеду домой.

– Да это полчаса, ну, час, максимум.

– Он не должен меня тут видеть.

– Не понимаю, почему, но если тебе это некомфортно…

– Да, – сказал Хельмут с нажимом, – мне это некомфортно, могла бы и сама понять.

– А почему, собственно?

– Потому что преждевременно афишировать наши отношения. Ты замужем, не забывай, и мы вообще еще не обсуждали, как это отразится на нашей работе.

– Что именно должно отразиться на нашей работе? Какое Денису дело, что у меня в квартире какой-то незнакомый мужчина, которого он в глаза не видел, знать не знает. У него своих проблем достаточно, чтобы еще о моих мужчинах думать.

– А вот тут ты ошибаешься. Люди есть люди. И наши отношения не должны быть явными, пока ты формально не разведешься.

– Ты, слава богу, вообще не ставил никогда вопроса о формальном разводе. Я думала, это не тема. Что вдруг? Для чего нужен формальный развод. Детей мы не планируем, деньги твои мне не нужны…

– Из-за общественного мнения.

– Так ты что, хочешь, чтобы я развелась с Филиппом?

– Я не говорю, что ты должна это делать немедленно. Я и сам пока к этому не готов. Я имею в виду, что пока не могу представить себе, какова будет реакция моих коллег и начальства, если все узнают, что я женюсь на русской женщине.

– А что ты имел в виду, когда делал мне предложение в опере? – Анна искренне развеселилась. – Ты что, теперь назад пятишься?

– Никуда я не пячусь. Но мы как-то должны все спокойно обсудить. У тебя же не может быть двух мужей.

– Не может. Но ты только что сказал, что не требуешь, чтобы я разводилась немедленно.

– Да, я еще к этому не готов. Но пока этого не произойдет, мы не должны афишировать наши отношения.

– Так что, нам по углам прятаться?

– Я не знаю, как все это правильно организовать. Но сейчас придет твой коллега, и я пошел. В другой раз поговорим.

– Согласна, ты, главное, не бери в голову.

– Я и не беру. Ich liebe dich. Bis bald[10].

Анна проработала с Денисом, конечно, до позднего вечера. Ложась в постель, она думала, сколько в Хельмуте противоречий. Неужели ей действительно придется что-то решать, что-то кардинально менять в своей жизни? Зачем? Да и Хельмут сам ничего для себя не решил. Он совершенно запутался и не знает, как встроить ее в орбиту, по которой вращается его жизнь. А оторваться от этой орбиты не может, да и не хочет. Что тоже, в сущности, понятно. Не мальчик ведь. Опять ничего легко не получается…

К середине недели стало ясно, что презентовать ее проект надо в следующий понедельник. То есть лететь надо в субботу, чтобы в воскресенье привести себя в порядок в «Дессанже», а потом попить кофейку с ключевыми людьми, прощупать почву. У Анны голова шла кругом – в пятнадцатый раз вычистить и откорректировать презентацию, проконтролировать правильность рассылки, сделать все предварительные звонки. А наряды? Как минимум, два ужина, но, возможно, несмотря на серьезность, они будут достаточно неформальными. И, следовательно, часть клиентов может явиться с WAGs[11]. Значит, надо быть готовой и к гламурному антуражу, и к неформальному, и к деловому. Вот и попробуй, соберись тут. Два коктейльных платья брать или одного достаточно? А кроме костюма – брюки или легинсы, если будет формат светской тусовки? Господи, сколько проблем.

Пережив сцену Хельмута по поводу отъезда в субботу – зачем, спрашивается, если презентация в понедельник? – разобравшись с нарядами, со своим вечным «Луи Виттоном», в котором лежали и коктейльное платье, и кожаные легинсы, и много еще всего, с лэптопом, сумкой и летним пальто Chanel (в Москве может и захолодать, все-таки середина сентября, хотя и говорят, что там как раз бабье лето!), Анна, наконец, загрузилась в пятом терминале Хитроу на утренний рейс British Airways в Москву, имея лишь одно желание – поспать три часа в полете. Сил не было никаких после тоскливых разговоров последних недель, сборов и остального хаоса, наполнившего ее жизнь именно тогда, когда, казалось, наконец, найдена формула жизни «легко». Вдруг в голове мелькнуло, что это тот самый рейс, которым она летела в последний раз к Виктору. Эта мысль не причинила не только боли, но даже и беспокойства. Как бы то ни было, насколько ее нынешняя жизнь лучше и легче. Неделя в Москве – трудная, но не без приятности, и назад в Лондон, к Хельмуту, который любит ее, который умеет и хочет наполнять их жизнь развлечениями, роскошью, любовью, весельем. Ну, ворчит иногда, так что? Просто не надо говорить о глупостях типа развода, КГБ. Он – романтик, строит формат совершенной любви. Алые паруса, бриллиантовое кольцо, медовый месяц на Зюльте. Его игра в «муж и жена» – мечта о несбыточном. Ему самому этого не надо. Может, он и хочет, чтобы так стало, но только если как-то само… Да ладно, все отлично, как есть. Жизнь прекрасна.

Глава 4

Анна, как обычно, сидела в кресле у прохода, рассматривая идущих мимо, в салон эконом-класса, пассажиров. Хорошо бы вовремя взлететь, тогда, может, вечер в Москве не пропадет… В следующее мгновение ее сердце ёкнуло, ударило под самые ребра, так что перехватило дыхание, и стало проваливаться куда-то. В салон вошел Джон с тем же «самсонайтом», с газетой в одной руке и плащом – в другой; в ее любимом светло-сером костюме, темно-серой рубашке и без галстука. Увидел Анну во втором ряду и застыл, остановив очередь пассажиров.

– Вот это сюрприз! Я как раз о тебе думал, хотел позвонить, когда узнал, что лечу в Москву, но не успел. Ты надолго? Сейчас пристрою вещи и приду поболтать.

Анна забыла, насколько Джон хорош собой. Он был сама эманация силы, успеха и беспечной уверенности. У нее бегали мурашки по коже, а в солнечном сплетении притаилась боль. Руки подрагивали. Торопливо оглядела себя – все в порядке: ухоженные шелковые волосы небрежно разбросаны по плечам, лицо свежее, несмотря на стресс последних недель. Хорошо, что она всегда одевается для полета подобающим образом, со специальным дорожным шиком – если кто понимает, что это такое. Сегодня на ней была простая белая рубашка, темно-синие узкие джинсы до щиколотки, любимый, цвета овсянки, кардиган Loro Piana, которому износа нет, и сумка Hermes в цвет джинсов. Все тип-топ.

После взлета Джон сел рядом с Анной. Вот уж так совпадение. Чувствовалось, он рад ее видеть. Хороша, как никогда, и в хорошем настроении. И эта знакомая, чуть смущенная улыбка, от которой разбегаются к вискам едва заметные морщинки. Боже, как же он соскучился по своей прелестной игрушке! Нет, он никогда не забывал ее, много раз по ночам с тоской вспоминал и Париж, и алюминиевую гала-парти, и исполненный флирта разговор о кошках за бутылкой вина в «Кафе Руж». Когда они виделись в последний раз? Тот ноябрь и два страшно тяжелых вечера с тоской в ее глазах, страхом его потерять и знанием неизбежности потери. Тогда на нее было страшно смотреть. Как, впрочем, и на него самого, жалкого, пытавшегося оправдаться за приносимую боль. Тогда ему казалось, что он уже наигрался в эту игрушку. А теперь у нее, конечно же, совсем другая жизнь. Без него, но наверняка полная радости, свободы… Не зря же в ее глазах этот блеск.

Джон говорил о своей работе, о вечной теме шефа, который наконец уволил Джулию, всех поразившую письмом из Сан-Франциско, что уходит в декретный отпуск. Объяснял ей, что ему предстоит сделать в Москве. Анна рассказала только об отпуске на Зюльте и о презентации. Она собиралась остановиться в Москве в «Мариотт-Авроре».

– Правда? – спросил Джон. – Не может быть. Я тоже. Это для нашей компании слишком дорого, и мне забронировали какой-то другой «Мариотт». Но вчера оттуда перезвонили, какие-то накладки, как всегда, и, в конце концов, мне дали номер в «Авроре» за ту же цену.

– Тебе повезло. Это, действительно, очень и очень хороший отель.

– Гош! Мы не виделись вечность, а теперь оказались в одном отеле. Фантастика.

Они болтали все три часа. Джон расспрашивал Анну про работу, про то, как ей понравился Берлин, не пытаясь выяснить детали. Это было еще одно его удивительное качество: не быть назойливым, не влезать в чужую жизнь. Уметь довольствоваться радостью момента. В Домодедово Анна предложила подвезти Джона, и они продолжали болтать в интиме темно-синей «ауди», пока не доехали до «Мариотта».

– По глоточку, baby-cat?

– Не откажусь от глоточка по приезде. К тому же такой повод. А почему ты в субботу прилетел?

– Не поверишь, но в первый раз сказал себе, что имею все-таки право посмотреть Москву. Я тут в пятый раз, а кроме гостиниц и комнат переговоров, ничего не видел.

– Молодец. И тебя отпустили на весь уик-энд?

– Было нелегко, не скрою, но я справился.

«А ради меня никогда не пытался», – подумала Анна. Джон тем временем уже приглашал ее вместе поужинать.

– Надо отметить встречу, пока наши графики совпадают.

– С наслаждением. Это какой-то знак. И ты так прекрасно выглядишь!

– А ты? Я просто любуюсь тобой. Знаешь, я так скучал по тебе. Все время хотелось позвонить, но не был уверен, что тебе хочется меня слышать.

– Я предлагаю ужинать где угодно, только не в отеле. Скажи мне, во сколько ты хочешь выйти, а я все организую. Мой город, в конце концов.

– Ужин с аборигеном! Фантастика. Никогда не выходил за пределы гостиниц, а тут… действительно, мне везет в этой поездке. Тебе часа хватит?

– Нет, конечно, да и сейчас только полшестого. Давай в восемь?

– Тогда в семь. Если еще не проголодаешься, мы выпьем и погуляем по городу. Ты мне все должна показать. Как тогда, в Париже.

«Не стоило ему вспоминать Париж. Теперь все по-другому. Но он искренне рад меня видеть. И я ведь тоже! С ним так легко, у него просто дар – всегда легко, всегда наслаждение моментом, без усложняющих все ненужных разговоров. Такое чувство, будто только вчера познакомились и это наваждение начала романа. Никакого прошлого, никакой боли, еще без проблем. У нас впереди чудный вечер».

Анна звонила, курила, принимала ванну, а сердце стучало молотом. Вот он, ее город, пульсирующий, как всегда, в субботу вечером. И с ней человек, который, может быть, единственный, кто способен полностью вобрать в себя, принять его роскошь, разврат и оценить его притягательность. Никто другой не увидит Москву ее глазами. Все легко… Лондон где-то далеко, а субботняя московская ночь – прямо за углом с потоками роскошных машин и вечным московским праздником.

– Анна, ты в Москве? Пойдешь с нами ужинать в «Марио»? – Это позвонил Олег.

– Ни за что. Там был отстой еще до моего отъезда в Лондон. Я в «Мариотте-Авроре» и как раз думаю, куда пойти – в «Наби» или в «Недальний Восток».

– Глупая, отставшая от жизни женщина из провинции. Просто оторвалась от Родины, честное слово. Я не о старом «Марио» говорю, а о новом, в Жуковке. Новиков плохого не откроет. Мы на даче, как и все нормальные люди, и никто в город в субботу вечером не поедет. Давай, приезжай. Я сейчас пришлю машину.

– Присылай, а то я уже отпустила водителя.

– А что, ты остановилась в этом кошмарном отеле? Позвонила бы и остановилась у нас на даче.

– С каких пор он стал «кошмарным отелем»? Дача – не вариант, у меня завтра весь день расписан, а в понедельник вообще сумасшедший дом начнется.

– Ах, ну да, я забыл, что говорю с бизнес-леди.

– Ты говоришь с девушкой с рабочей окраины, которая встает по будильнику.

– Ладно, не смеши меня. Машина будет в полвосьмого. Черный «мерс». Водитель позвонит, как подъедет.

– А ничего, что я не одна? Я приеду с Джоном. Помнишь, ты видел его однажды?

– Все еще с тем самым? Ну-ну, ты становишься примером для нас всех. Только не говори, что все это «очень серьезно». Конечно, приезжайте, он нормальный мужик. Кстати, в десять будет какой-то показ то ли мехов, то ли еще чего в «Веранде». Так что, предупреди своего, что все это надолго.

– Ой, а мне и надеть нечего. Могу себе представить, как там будут все разодеты.

– Слушай, ты вообще ничему не учишься? Это Москва. Ты в прошлый раз пришла в First в каких-то диких розовых джинсах и белой мужской рубашке. Я думал, что это тебе послужило уроком – привозить в Москву нормальные наряды.

– Не пили, я тот урок усвоила. Но все равно, меховое шоу… Туда, наверное, все папарацци набегут, к такому гламуру я не готова.

– Давай, подъезжай, там видно будет.

Джон сначала не пришел в восторг от изменения плана. Он предпочёл бы романтический ужин вдвоем, а потом поездку по ночной Москве. Однако Анна уверила, что ужин в «Марио» на Рублевке запомнится ему не меньше, чем здание МГУ.

– Мы там наверняка встретим кого-то с яхты. И с Женькой наконец познакомишься. Он-то точно там будет. Я тебе столько рассказывала про него и про его девушку, Софию.

– Слушай, у тебя столько друзей, неужели я могу запомнить всех. Но я безоговорочно их принимаю, о’кей? – И осмотрел ее с головы до ног. – Да, выглядишь стильно, – оценил он ее кожаные легинсы, высоченные каблуки и безразмерный брусничный жилет. Очень гламурно.

– Да ладно. По московским меркам это не то. Для ужина годится, но там еще будет меховое шоу со всем «бомондом».

– А что у тебя еще есть? Вот это цветное платье с жемчугами, например?

– Это позапрошлый сезон. Если бы еще с мехом, то куда ни шло…

– Ты ничего не понимаешь. Зачем тебе прикрывать загорелую спину. Это убиться можно, как ты выглядишь. А сумка подходящая есть? Вот я точно не одет, как надо.

– Сумка-то как раз есть, вот бежевый клатч. А ты одет именно, как надо. Успех – значит уверенность, а уверенность – это небрежность. Поэтому твой темный костюм – то, что надо, только галстук сними. Слушай, а ты не захватил случайно свою черную рубашку Prada?

– Случайно захватил. Ты так помнишь мой гардероб? Никогда бы не подумал.

– А вот и помню. Пойдем.

«Удивительный человек. Легко впрыгнул в калейдоскоп московской ночной субботы. Нет этих мыслей: а что подумают люди, увидев нас вместе, а действительно ли его приглашали, а к чему это может привести. И с ним так просто и весело. А как он выбирал, что мне надеть! Это будет вечер с большой буквы».

Так и было. Едва они вошли в «Марио», ставший столь модным местом, что там в субботу было не протолкнуться, как Анну кто-то окликнул:

– Алёна, сто лет тебя не видела! – Ее старая приятельница пробиралась к ней от своего столика.

– Почему вдруг Алёна?

– Ох, Аня, это ты? А мне показалось, это Алёна, ну знаешь, кого я имею в виду. А я с ней еще по университету знакома. Я подумала еще, как Алёна помолодела. А это ты, оказывается. Вот сюрприз. Ты надолго? Кстати, ты сама тоже помолодела: длинные волосы – очень стильно, и килограммов пять сбросила… А главное, что это за мужик, висевший у тебя на руке, когда ты вошла? Выглядит гораздо интереснее, чем сумка Hermes.

– А это вместо сумки. Сумка осталась в отеле, она к этому платью не подходит. Пришлось вот таким образом решать проблему. Это Джон, мой приятель из Лондона. Мы тут с Олегом и остальными, ты знаешь, с Женей, Софией…

– Я их видела на террасе. А мой там стола не достал, как всегда. Джон? А я слышала, у тебя какой-то немец. Это что, новое приобретение?

– Скорее, возврат к старому. Но только на сегодня.

– С тобой не соскучишься, как всегда. Увидимся позже, ты же пойдешь меха смотреть?

Олег махнул им рукой из угла террасы, где за столом кучковалось уже человек шесть, а то и восемь. Анна представила Джона. Олег сказал, как он рад его снова видеть, а потом стал расспрашивать, как Джону понравились их общие знакомые, ну те, которых Джон встретил на Эльбе.

– А где Женька? – спросила Анна у жены Олега.

– Ты что, не знаешь разве? Не спрашивай про него у Олега. Они в этом году, когда мы ходили на Сардинию, вдрызг разругались. Женька, как всегда, прихватил кокаин, а Олег устроил сцену, кричал, что не позволит наркотики на своей лодке. Женька ему заявил, что с тех пор, как тот завязал, он стал католичнее Папы и на него смотреть противно. Короче, вышла безобразная ссора. Женька, вероятно, тебе ее расскажет по-другому, но дело не в этом. Странно, что ты про это не слышала.

– Я совершенно закрутилась. У меня столько событий! Один ремонт квартиры и переезд чего стоили. Все время было стыдно, что не звонила Женьке, и очень рассчитывала именно в эту командировку с ним увидеться.

– Не помню, кто мне рассказывал, что за твою квартиру на Парк-лэйн можно душу дьяволу продать. А Женьку ты не увидишь. Подумать только, как ты оторвалась от жизни в своей глуши! Он же из Москвы уехал. Купил дом в Тоскане. Работу бросил, всем сказал, что ему надоело всю жизнь ишачить и что он заслужил отдых, хотя бы на год. И перебрался в Италию с этой цепкой девицей, Софией, никогда не могла понять, что он к ней так прикипел. Как будто он когда-нибудь и правда вкалывал! Как Олег или как ты, например.

Анна вынуждена была признать, что действительно оторвалась от жизни. К примеру, совершенно забыла, насколько вкусна еда в лучших московских ресторанах. Она ела каталонского краба с трюфелями, а Джон заказал суп из бычьих хвостов и суфле из лобстера. Олег все налегал на свой любимый Pauillac 1997 года, но, зная вкусы Анны, заказал бутылку Crystal. Джон чувствовал себя так, будто всю свою жизнь с этими людьми кутил по субботам, и Анна опять поймала себя на мысли, как с ним все органично.

Все лицемерно ныли, как им неохота идти на это меховое шоу. Но едва вышли из-за стола, дружно и без жалоб потянулись туда попарно и группками. «Веранда» кипела народом, и Анна столкнулась с Колей и Наташей.

– Анька! Опять сюрприз. Когда приехала?

– Привет разведке. Сегодня в обед.

– Что, ради этого действа! Как говорит педикюрша моей жены – шикарный вариант: из Лондона на меховое шоу. А кого это я вижу? Неужели тот же парень, с которым я песни пел на Эльбе? А кстати, классно мы попели тогда.

– Коля, не говори ерунды. Я не сумасшедшая специально прилетать на это дурацкое шоу. Да меня никто бы и не пригласил, все про меня забыли, я девушка с рабочей окраины. Олег позвонил и вытащил сюда. А Джон…

– Это ты, «девушка с рабочей окраины», не болтай ерунды. Чтоб в следующий раз звонили мне. Я бы за вами самолет прислал, по крайней мере, ты бы с Наташкой пошла, а я бы дома спокойно смотрел телевизор. Привет, Джон! Значит, ты теперь по субботам будешь ездить к нам тусоваться? Я тебя понимаю: суббота на Рублевке – это не Эдинбург в воскресенье. Ты же шотландец, я правильно припоминаю? Ладно, рад повидать и рад, что вы по-прежнему вместе. Не зря мы тогда с тобой столько виски выпили, а, Джон?

«О, боже, как же все сложно», – подумала Анна, рассмотрев в другом конце зала знакомое лицо. Дима, сын Виктора. Никогда не знаешь… Хорошо бы, чтоб без отца хотя бы. Вот тебе и «я вам все это рассказываю потому, что, наверное, мы никогда не увидимся». Сегодняшний Дмитрий был совсем не похож на того юношу, который тогда, на Курфюрстендамм, рассказывал ей так грустно и откровенно про любовь и страдания. Он был частью этой толпы и небрежно обнимал стройную темноволосую девушку в длинном палевом шелковом платье на тонких бретельках и с бриллиантовой заколкой в волосах. Анна тихонько спросила жену Олега, кто это, и получила ответ, что дочь одного из региональных нефтяных королей. С любовью или без таковой, но Дмитрий, видимо, все делал именно так, как и планировал тогда, в Берлине.

Водитель Олега отвез их в отель уже под утро, и всю дорогу Джон дивился густому трафику. «Дарлинг, ты в Москве. Это покруче Нью-Йорка, понимаешь?» Не тратя времени на обсуждения, как провести остаток ночи, они сомкнулись в объятия, едва за ними захлопнулась дверь номера Джона, и почувствовали, как истосковались их тела друг по другу.

Глава 5

Они проснулись около девяти и заказали завтрак в номер. «Боюсь, осмотр достопримечательностей Москвы опять не состоится…» Из отеля выбрались только после полудня. Солнечное утро в осенней Москве – всегда подарок. Пешеходная улочка от отеля до Тверской была напичкана бутиками. Джон поинтересовался, не хочет ли она заглянуть в Hermes.

– Мы это уже проходили, – ответила Анна.

Пройдясь по Тверской, они по настоянию Анны взяли такси и поехали в Новодевичий монастырь. Потом гуляли вокруг университета, и Анна рассказывала о своих студенческих годах. Опять взяли такси и доехали до Красной площади. Джон восторгался Покровским собором и соборами Кремля, куда они попали буквально за полчаса до закрытия.

– Baby-cat, спасибо за тур. Я так рад, что провожу уикэнд в Москве, а не прилетел, как обычно, последним рейсом в воскресенье.

– Не мое дело, но я уже второй раз интересуюсь, как тебе это удалось. Или у вас поменялись правила?

– Так, кое-что. Я просто не могу больше раз за разом проводить уик-энды все с теми же людьми. Мы десятилетиями дружим, все всё про всех знают, все как на ладони, все время одни и те же разговоры, заранее известно, что будет завтра, кто какую реплику подаст. Мне как-то удалось отвоевать себе побольше автономии. Звучит банально, но я постоянно думаю о тебе.

– Давай не будем про это. Просто порадуемся, что совершенно случайно бог подарил нам этот уик-энд в моем городе в самое лучшее время года. Помнишь, сколько раз я безуспешно уговаривала тебя вместе сюда съездить?

– Ну вот, мечты все-таки сбываются. Веди меня куда-нибудь есть.

После раннего ужина поблизости – в «Барашке» – они расстались на пару часов. Каждому надо было поработать, подготовиться к понедельнику. Джон постучал в дверь номера Анны два часа спустя: «Шампанское заказывали?» Вторая ночь в Москве была такой же, как первая: оба боялись потерять хоть миг близости, подаренной им случаем.

– Baby-cat, я был так без тебя несчастлив все это время. Сначала, честно скажу, испытал какое-то временное облегчение, какое-то подобие покоя. Потом крутило все больше и больше.

– Ш-ш-ш-ш… не будем говорить об этом. Нам не нужны слова.

– Твое тело…боже… кожа ребенка. И эти руки… нежные… Помнишь, я однажды послал текст «Я несчастлив, когда тебя нет рядом».

– Я сейчас рядом.

– Вот я поэтому и счастлив.

Утро понедельника – это утро понедельника, и этим все сказано. Еще не было восьми, когда Анна вышла из отеля, нагруженная бумагами и лэптопом, в черном классическом костюме Gucci, правда, с мини-юбкой, в белой простой рубашке и черно-белых лакированных босоножках на высоченных каблуках. Без чулок, как положено. Поехала в «Дессанж» к своему любимому Андрею на укладку, надеясь, что он одобрит ее вид. Потом понеслось… Весь день в суете. Пара трудных и неудачных встреч, одна весьма успешная… Финальные переговоры с банками – участниками синдикации, последние штрихи в презентацию стратегии клиента. Ужин с менеджерами клиента. Текст от Хельмута, текст от Джона, как у нее дела? Не успела войти в номер и скинуть босоножки, как по внутреннему телефону позвонил Джон:

– Можно зайти? Я только что с ужина.

– Заходи, расскажешь свои новости.

Джон тоже провел весь день во встречах. Он работал с крупным клиентом. Как раз про него он рассказывал Анне во время их первой встречи в баре «Харви Ника». Теперь Джон работал с клиентом уже над системным внедрением своей технологии и через день должен был проводить тренинг региональных операторов, которых штаб-квартира вызвала в Москву. После этого, в четверг, Джон должен был вылететь в Эдинбург.

– Успеть к началу уик-энда, – признался он. – Я борюсь за свои права, но в установленных пределах.

Анна рассмеялась. Ей было хорошо. Не хотелось задавать вопросов, затевать разговоров. Хотелось наслаждаться их общением в Москве.

Презентация Анны прошла успешно, хотя у нее слипались глаза. Возникало ощущение дежавю: те же осенние, солнечные, но уже зябкие утра, как тогда на Бейсуотер, когда они с Джоном выходили рано из ее квартиры, те же бессонные чувственные ночи, тот же адреналин, который держит тебя на плаву весь день, те же мысли о Джоне посреди деловых совещаний, и ее собственное лицо, излучающее счастье, успех и тайну.

Так много произошло с тех пор: отношения, углублявшиеся и терявшие легкость с каждым месяцем, апогей чувственного дурмана Парижа, каникулы на яхте и встреча с теми же русскими, с которыми столкнулись в минувшую субботу, разрыв и ее боль. Ворвавшийся в ее жизнь роман с Хельмутом, развернувшийся так быстро, что Анна и оглянуться не успела, как у нее на пальце очутилось бриллиантовое колечко.

Встреча с сыном Виктора, который поведал, что значил для его отца разрыв с ней. Тревога и грусть от бессмысленных и разрушительных попыток Хельмута оторвать Анну от ее собственного прошлого. Приезд в Москву «вместе с Джоном», который принимает ее мир безоговорочно и с удовольствием, и ее встречи с теми же людьми, совершенно не подозревающими, что происходило с ней в последний год. И снова сентябрь, солнце и прохладный ветер, тексты, летающие между ней и Джоном. Жизнь совершила полный круг.

Снова вечер с Джоном, ужин в ресторане, прогулка по Красной площади, подсвеченные башни Кремля, снова бессонная ночь. И еще один день, полный беготни, заседаний, споров, бумаг и расчетов. Всё, миссия выполнена. Коллеги пригласили Анну на прощальный ужин вечером в отель «Ритц». Она не стала беспокоить Джона: понятно, что в свой последний вечер он точно так же будет ужинать со своими клиентами.

«Ритц» был еще в моде. Терраса наверху манила полюбоваться панорамой Москвы. Ужин выдался долгим, но абсолютно не скучным. Ее клиенты, такие трудные в переговорах, были приятны в застолье. Анна сидела рядом с собственником крупного портового терминала, к которому давно испытывала искреннюю симпатию.

– Это не будет неприлично, если мы с тобой пойдем на террасу? Хочу покурить и полюбоваться видами.

Он засмеялся:

– Совсем испортилась в Лондоне. Прилично, неприлично. Тут свободная страна, делаем, что хотим. Мы люди простые.

Он был прав. Москва действительно самый непринужденный и толерантный город. Тебе позволено все до тех пор, пока ты хорошо относишься к людям и те тебе доверяют.

– А может, тебе неприлично оставлять гостей? Я могу и одна.

– Опять, «прилично, неприлично». Будь проще, и люди к тебе потянутся, как говорит один наш с тобой общий знакомый. Кстати, я что-то давно не могу с ним пересечься, а тут по отелю бродят его люди. Может, у них тоже сегодня здесь какое-то мероприятие? Я Петра имею в виду.

– Поняла. Я тоже его не видела уже сто лет. Самый необыкновенный человек из всех, кого знаю. Мне бы тоже хотелось с ним хоть мельком увидеться. Но не думаю, что раз его люди тут, то и он появится. Не его калибр.

– Ты права, не подтянется он на очередной собственный корпоратив в заштатный «Ритц».

– А вот это уже московский снобизм – «заштатный “Ритц”».

– Не цепляйся к словам. Ты понимаешь, что я хотел сказать. Такие люди не ходят по мероприятиям с папарацци, вроде того, что в субботу на Рублевке устроили. Кстати, мне доложили, что ты там крутилась, причем с каким-то англичанином, с которым у тебя роман уже, говорят, года два. Интересно… Но все-таки я бы пошел посмотреть, не заскочил ли сюда Петр? Ведь это их корпоратив, там наверху. Может, из вежливости, на минутку, чтобы «людям из трюма» показаться. Они, говорят, сюда всех региональщиков согнали. Что ты глазами хлопаешь?

– Нет, это просто удивительная неделя совпадений. Этот самый англичанин, которого ты вслед за другими считаешь моим «бойфрендом», что вообще-то неправда, тогда тоже может быть здесь. Он как раз этим региональщикам сегодня и продавал свои байки.

– Тем более пошли.

Когда они вышли на террасу, корпоратив уже гулял вовсю, и Анна тут же увидела Джона, как всегда, в центре группы. Ее сопровождающий куда-то испарился – видимо, отправился на свою охоту. Джон заметил Анну через какое-то время и даже не удивился – в этом чокнутом городе все встречают всех все время и всегда совершенно случайно.

– Привет, бэби, как твой день? Удачно?

– Вполне, а твой.

– Тоже. Я очень всем доволен. Ты приносишь мне удачу. Слушай, я сейчас не могу…

– Да ради бога, я тебя не задерживаю. Иди, работай, общайся.

– Знаешь что, все равно нам вместе в отель, я, как пойму, что закругляюсь, тебя наберу. Только ты не уходи.

Анна курила и рассматривала Москву. Хотя все это она видела сто раз, у нее перехватывало дыхание. Купола и шпили церквей, теперь все без исключения подсвеченные в ночи, уродская телебашня, справа залитый огнями Белый дом, слева – башни Кремля. Анна могла любоваться этой панорамой бесконечно.

– Мне сказали, что тут не кто иная, как сама Анна. Давно в Москве? А почему ко мне не зашла?

Она обернулась – Петр. Самый искушенный предприниматель России, как назвал его журнал «Форбс». И это так типично для него: плевать ему, зашла к нему Анна или нет, но почему не сказать человеку приятное? За его спиной маячил Джон.

– Ой, боже мой, как мне повезло, что я тебя увидела. Только что о тебе говорили с…

– Знаю, знаю, он мне и сказал, что ты на крыше как кошка гуляешь сама по себе. А смотри, кого я тебе привел. Этот парень моим совсем мозги замусорил своими рассказами. И мне по дороге бубнил, как ты с ним в субботу гуляла на Рублевке. Скоро станешь селебрити.

– Опять издеваешься, все такой же.

– Ладно, будь проще… Твой приятель меня совсем перенапряг. Где мне с ним тягаться в английском. Вы люди гламурные.

– Теперь над Джоном решил поиздеваться.

– Он нормально сработал. Я доволен. Вот теперь тебе его доставил. Джон, чтоб ты понимал, Анна – особенный человек. Ты с ней будь очень осторожен, а то оглянуться не успеешь… Сам понимаешь. Но дурак будешь, если ее потеряешь, понял? И не вздумай ее обижать, а то нам ничего не останется, как пойти войной на ваш маленький остров.

– Год назад мне то же самое сказал другой человек. Мой собственный Генеральный.

– Да? Интересное совпадение. Только теперь тебе не наемный менеджер говорит, а собственник. Чувствуешь разницу? А я поехал, еще надо в одно место заскочить. Пока, Анна, будешь в Москве, заходи.

Джон смотрел на Анну. Анна смотрела на него. Они оба смотрели на панораму Москвы. Сказать было нечего. Петр все сказал за них. Что про это скажешь?

– Baby-cat, я завтра улетаю. А ты остаешься до конца недели, правильно? Я приеду на следующей неделе в Лондон, встретимся?

– Не знаю, не уверена.

– Понимаю. Если я опять скажу, как скучал по тебе, это ничего для тебя не будет значить. Но эта встреча в Москве, эти совпадения, опять, твой мир, эти ночи. Это что-то значит для тебя?

– Да. Значит. Только я не знаю, что именно.

– Я тоже. Зато знаю точно, что хочу вернуть тебя.

– Я всегда хотела быть с тобой, Джон. Теперь я могу сказать это прямо, не боясь напугать тебя до смерти.

– Ну, так?..

– Не знаю. Не уверена. Не хочу опять, чтобы мне было больно. Хотя это оказалось не так больно, как я ожидала.

– Я так и думал. Мне показалось, ты даже вздохнула с облегчением, что такой козел наконец оставил тебя в покое. А мне было очень больно.

– А тебе-то с чего?

– С того, что ты так это приняла. Легко… Я понял, что не значил для тебя ничего особенного.

– Легко? Расстроился, значит, что не мог разбить мне сердце и что я не умоляла тебя вернуться.

– Я боялся этого, но когда этого не произошло…

– Почувствовал, что тебе чего-то недодали, да?

– Ты сейчас с кем-то?

– Вроде того.

– Что это значит «вроде того»?

– Это значит «вроде того».

– Это бриллиантовое кольцо значит что-то?

– Это значит, что у меня новое бриллиантовое кольцо, а к нему еще девять пальцев без бриллиантовых колец. Можешь поучаствовать, если хочешь.

– Ты его любишь?

– Мне казалось, что да, но ровно пять недель назад я поняла, что нет.

– А что произошло пять недель назад?

– Встретила одного тинейджера на Курфюрстендамм в Берлине.

– И теперь у тебя с ним роман?

– У меня нет с ним романа, но он напомнил мне кое-что, что я хотела забыть.

– Ты говоришь загадками. Ты смеешься надо мной?

– Не больше, чем Петр над нами обоими. И не все в жизни можно объяснить. Вот ты взялся бы всем вокруг объяснять, что мы просто случайно встретились в самолете и мы вовсе не счастливая пара, как они все думают?

– Нет. Это самая невероятная и фантастическая поездка в моей жизни.

– Это Москва, Джон. Город чудес в стране чудес.

– Я не спрашиваю тебя, с кем ты сейчас и кто он. Ты хочешь, чтобы я приехал в Лондон на следующей неделе?

– Я Не Знаю. Понимаешь, честно, не знаю! Я не могу крутиться между двумя мужчинами. Я не могу и не хочу больше привязываться к женатому человеку. Когда мы начали встречаться, мне было все равно, женат ты или нет. А теперь не все равно. У меня хороший друг, и это не твое дело, люблю я его или нет. Но пока я с ним, у меня параллельного романа не будет, это точно. Или наоборот. Ой, какую чушь я несу, я уже ничего не соображаю. Нам обязательно надо про это говорить? У нас были такие чудные пять дней, давай не будем это разрушать. Посмотри вокруг. Мы одни, и этот город наш. Это чудо – стоять вместе и смотреть на эти здания, на огни. Это одиночество и недосягаемость для других. И у нас еще целая ночь впереди. Я так хочу прижаться к тебе. Поедем скорей в отель.

Глава 6

«Из всех пивнушек всех городов мира почему она зашла именно в мою?» В самолете Анна вспоминала, как вместе с Джоном смотрела «Касабланку». «И именно сейчас, когда я только-только обрела покой на душе. Я не позволю ему опять превратить мою жизнь в хаос. Он никогда не даст мне счастья. Никогда не оставит свою Одри. Да мне этого даже не нужно. Потом всю оставшуюся жизнь смотреть на его муки совести? Хельмут меня так любит. По-своему, конечно, но я же не могу его оставить. Господи, я ничего не соображаю».

Хельмут встречал ее в аэропорту, рассказывал по дороге, как скучал, как много работал всю неделю, как радуется уик-энду вместе. Анне было стыдно.

– Gut, dass du wieder da bist. Inessa sendet ihre Grüsse. Und Thomas auch, natürlich. Wollen wir am nächsten Wochenende nach Brüssel fahren?

– Warum plötzlich Brüssel?

– Weil es um die Ecke ist. Wir wohnen in London, und wir sind nie mit Eurostar gefahren. Ein Wochenende in Brüssel wäre schon. Es gibt dort so viele ausgezeichnete Gebäude. Der Jügendstil. Hast du daran gehört?

– Eine tolle Idee. Aber nicht im Moment. Ich bin totmüde.

– Du siehst komisch aus. Zuviel Unterhaltung in Moskau, oder? Wie geht es in KGB?

– Bitte, nicht nochmals. Ich kann das nicht mehr hören[12].

– Ладно, ладно. Кстати, мы едем в Африку.

– Кто мы?

– Я, Инесса и Томас. Через пару недель будет самое лучшее время. Мы хотим посмотреть миграцию зверей.

– Но я не могу. У меня завал работы.

– О тебе речь не идет. Мы втроем собираемся.

– Вот как? Мило.

– А что ты удивляешься? Я тебе не раз говорил, что ты должна как-то выстроить свои отношения с Инессой.

– Так это решение Инессы?

– Это естественное решение. Мы уже вечность ездим в такие поездки, и всегда втроем. Это наш стиль. Было бы неправильно что-либо менять. Тебе самой, прежде всего, было бы с нами трудно. И другим тоже – с тобой. Всем будет не в радость.

«Что за бредовая идея. Он что, так и будет всю жизнь к этой парочке намертво привязан. И вдруг Африка. Еще неделю назад речи не было. В самом разгаре года. И отпуск только месяц назад кончился». Они вошли в квартиру Анны. Было поздно для нормального ужина, но Анна привезла с собой икру, которую захватила в аэропорту, чтобы отпраздновать возвращение. Телефон тренькнул: «Бэби, скучаю по тебе».

– Кто это? – спросил Хельмут.

Анне стало опять стыдно.

– Это Джон.

– Когда же это кончится? Я вообще не понимаю, почему он тебя звонит. Ты устала в Москве?

– Да, прежде всего потому, что все время втягивалась во что-то лишнее. Например, в день приезда друзья затащили на меховое шоу с селебрити и папарацци. До двух ночи.

– Никогда не знал, что тебя так интересуют меха.

Анне было не по себе. Она еще не лгала Хельмуту. А по большому счету вообще практически ни одному мужчине. И это кольцо на руке. Всё неправильно. Всё, всё совершенно неправильно. Неправильно врать Хельмуту, неправильно, что Джон больше года врал жене, неправильно, что Хельмут едет с сумасшедшей Инессой в Африку, и они будут там по вечерам обсуждать ее, агента КГБ. Всё неправильно. Жизнь опять скособочилась.

Она ведь не погрешила против истины, когда сказала Джону, что не надо начинать все по второму кругу. Тогда она говорила правду. Сейчас Анна спрашивала себя, правильно ли отпустить это счастье, которое она так остро испытывала все пять дней в Москве. Друзья, все до единого, говорили, что видят, как она с Джоном счастлива, какая они прекрасная пара. Считали само собой разумеющимся, что так было все два года, и поздравляли ее с этим. А теперь она должна отпустить Джона? Эти мысли сводили с ума. От каждого нового текста, который Анна получала от Джона, ей становилось только хуже. Хельмут всю неделю был погружен в свои заботы, хотя она была рядом. Он сидел целыми ночами в Интернете и читал про зверей в Африке. На два вечера исчез к себе, искать сетку от москитов и пробковый шлем. Потом выяснилось, что ему по работе надо лететь в Берлин. Снова долгие переговоры с Инессой и Томасом, какие-то перекройки маршрута. В результате он решил, что полетит в Африку прямо из Берлина. Анна даже не расстроилась. Ей надо было справиться с хаосом в собственной голове.

Но не прошло и двух дней, как позвонил Джон.

– Извини, что звоню. Обещал не делать этого. Но не могу. Я приеду послезавтра в Лондон. Я настаиваю. Нам надо поговорить.

– Хорошо. – Анна больше не могла сопротивляться.

В отличие от Анны Джон вернулся в Эдинбург в хорошем расположении духа. Одри не пилила: она знала, что командировка в Москву была нелегкой. Вдобавок он вернулся к началу уик-энда.

Джон смотрел вперед оптимистически. Что бы там Анна ни говорила, второй раз он ее не упустит. По-другому просто не будет. Он найдет способ. Но сейчас семейный уикэнд, и он не должен расстраивать Одри. На следующей неделе он полетит в Лондон. У них с Анной будет свидание. После всего этого карнавала, после того, как они кружили по всей Москве, после общения запросто с людьми, чьи имена он встречал только на страницах «Форбса» и «Экономиста», и с возвращением чувства присутствия Анны рядом, она не может исчезнуть опять из его жизни. Если стараться, все будет опять легко…

Ночью Джон внезапно проснулся и понял, какой он идиот. Что он собрался начать? У Анны другой мужчина. У самого Джона жена. Какое «легко»… Серьезно там у нее или нет – не важно, но если он опять влезет в ее жизнь, это будет полный бардак. Он взорвет все в ее жизни. А потом в своей. Опять ее измучает и сломает все, что она сейчас вроде бы наладила. Хорошо ей там или как, дело не в этом… Джон-то что ей может предложить? Разве он не принял твердое решение год назад, что его место с Одри? Однако же ему недаром был послан шанс снова испытать полное счастье с женщиной, понимание без слов, радость быть вместе – и вдвоем, и на людях, в ресторанах и в постели… Ведь этот шанс ему был послан вопреки утверждению, что в одну реку не войдешь дважды, – и все было так, как будто они и не расставались на год. Не надо иллюзий, будто он снова сможет жить без нее и убеждать себя, что счастлив. Целый год он отказывался признаться себе, как ему было больно от того, что Анна с достоинством приняла их разрыв. От того, как небрежно отказалась пойти с ним в оперу. Он и оперу-то затевал как будто понарошку – так, а почему бы не сходить. А когда услышал «нет», то услышал «нет». А встреча в баре летом… Вроде несла психоделическую чушь, а потом так ясно, спокойно объяснила ему все свои ожидания, всю свою грусть – порожденную тем, что он не давал ей даже того, что мог бы. Нет, снова роман на стороне не получится. Во всяком случае с ней.

Джон не мог не слать ей тексты, не мог не звонить время от времени, стараясь говорить раскованно и легко… И сам чувствовал, что это только жалкие потуги вернуться к началу их романа. И вычеркнуть Анну из своей жизни он тоже не мог. Он погружался в мысли, разрешая себе идти в них гораздо дальше, чем когда бы то ни было. Это было сентиментально, жалко и ничего, кроме боли, не приносило. Но столь же бессмысленно было уверять себя, что неделя в Москве ничего не значила. Ему надо было увидеть Анну. Когда он звонил, то в глубине души надеялся, что она скажет «нет». Она сказала «да», и теперь необходимо принять решение. Оставался один день.

Он вышел из электрички «Хитроу экспресс» и пешком пошел от Паддингтона к Парк-лэйн. Ему хотелось идти и идти, приближаясь с каждой минутой к Анне, но не к решению. Он знал в глубине души, что опять затевает плохую игру с ней. Вот уж и Гайд-парк остался позади. Вот он пересек Парк-лэйн…

Джон шел и шел под моросящим дождем темного и ветреного октябрьского вечера, глядя на блестящий асфальт, в котором отражался тусклый свет уличных фонарей, и думал о том, как легко ему было идти к ней два года назад таким же ранним вечером.

Анна встретила его со своей обычной беспечной улыбкой: если согласилась на свидание, зачем его портить? Налила вина в бокалы и уселась на диван с сигаретой. Джон посмотрел на нее и ясно понял, что повторение невозможно, что ему самому это больше не нужно, вообще никому не нужна эта игра в «легко…» Он встретил ее по чистой случайности в «Харви Нике» и не мог представить, что эта русская женщина займет такое место в его жизни. Год назад он ее потерял, и вновь случай свел их вместе…

Джон встал с кресла, поставил свой бокал, подошел к Анне, протянул ей руку, поднял с дивана. Забрал сигарету из ее пальцев и положил в пепельницу «Картье». Обнял ее, прижался, вдохнул запах ее волос и прошептал в ухо:

– Baby-cat, ты соскучилась по мне. Скажи правду. Только не ври, не играй в «легко». Хочу держать тебя так всю жизнь и чувствовать, как тебе нужен. Я однажды тебе это сказал, помнишь, ночью? «Хочу держать тебя всю ночь, а потом просыпаться утром и опять держать тебя в своих руках весь день». Ты согласна? Скажи, что согласна. Я не отпущу тебя во второй раз.

– Джон, я не могу тебе помочь. Мне самой трудно, не буду врать. Очень трудно, но я не вижу выхода. Я не смогу второй раз быть твоей подружкой по средам или пятницам и не могу ожидать, что ты сможешь мне дать что-то большее. Этой иллюзии у меня больше нет.

– Не пытайся сейчас быть умной. Ты знаешь, что я тебя люблю. Я никогда тебе этого не говорил и долго себе в этом не признавался. А теперь говорю. Ты знаешь, какой это огромный для меня шаг.

– Знаю, но от этого не легче. Я тоже тебя люблю, и ты это тоже знаешь. Но и от этого не легче. Ничего не получится.

– Baby-cat, мы должны быть вместе. Я хочу сказать, мы должны жить вместе. Не будем говорить всех этих слов о браке. Просто давай жить вместе, каждый день.

– Не знаю, ничего не знаю. Я хочу пойти куда-нибудь поесть. Я очень голодна.

– Подожди. Я должен набраться духу и все расставить по местам. Я не могу и считаю неправильным немедленно разводиться. Если я начну с развода, то залезу в него по уши. Это превратится в очередной бесконечный проект, который целиком затянет меня… Все эти бумаги, адвокаты… Я буду злой, раздерганный, вдали от тебя… У нас обоих возникнет чувство: а зачем мы все это делаем? Не могу начинать с развода. Я хочу начать жить с тобой вместе, под одной крышей, любить тебя и заставить тебя поверить, что так будет всегда, что я больше не отпущу тебя. Мы научимся жить, а развод потом станет просто неизбежностью, и, надеюсь, пройти его будет легче. Мы ведь будем уже вместе. Просто, чтобы все было в свое время. Всегда считал, что развод – это катастрофа. И чтобы выжить в ней, мне потребуется много мужества и твоя поддержка. Мне нужно, чтобы ты была на моей стороне, чтобы я каждое утро видел твое лицо на подушке, чтобы черпал в этом силы. Я не знаю, приемлемо ли для тебя жить с женатым человеком. Если скажешь «нет», мне нечего тебе больше предложить, я уйду и буду пытаться каким-то образом жить дальше. Только не говори «нет». «Легко» с тобой не работает. Ты как Цирцея, которая превращала в свинью каждого мужчину, который приближался к ней. Я тоже подошел гораздо ближе, чем сначала намеревался, и теперь я тоже превратился в свинью. Но этой свинье нужна ты, понимаешь? – Джон наконец хитро улыбнулся, глядя Анне в глаза.

– Я должна подумать, Джон.

Анна улыбалась ему с грустью. Он был честен с ней, как всегда. Он сделал ей лучшее предложение из тех, которые у него имелись. Он не дарил кольцо, не называл женой, но он и не скажет месяц спустя, что люди не должны знать об их отношениях. И он-то уж вряд ли поедет в Африку со своей бывшей женой наблюдать зверей. А Хельмут… Он так занят москитной сеткой… Где уж ему заметить, что с ней происходит. Останься он здесь, с ней, не было бы ни этого разговора, ни этого свидания. Как и нужды думать о том, что Джон только что назвал катастрофой. У Анны уже не было никаких ожиданий. Если бы Джон сказал ей год назад то, что сказал сейчас, она считала бы, что завоевала его. Теперь она еще раз убедилась, что орбиты прежней жизни никого не отпускают. Даже ее саму. Это просто невозможно. Джон предложил ей выход, в успехе которого сам не был уверен. Ему требовалось принять какое-то решение, это он уже понял. А что с ним будет через год? Будет ли он корить себя, мучиться виной перед брошенной Одри, отравляя их жизнь? Кто знает. А что будет с жизнью Анны? Само собой она потеряет Хельмута, и, несмотря на Африку и москитные сетки, Хельмуту будет очень больно. Он любит ее своей странной, упертой любовью, но любит искренне и сильно. Ну ладно, Хельмут взрослый человек, Анна его не предает. Собственная жизнь подтолкнет его к пониманию ее решения. Но ведь она потеряет и Филиппа. Не станет же она себя обманывать, что, живя с Джоном, по-прежнему будет проводить отпуск в Вэйле и на Лонг-Айленде. Тогда и затеваться не стоит. Ну, положим, Борька это воспримет. И Джон ему, конечно же, понравится. А Филипп? Разбить ему сердце после всего прожитого вместе, долгих лет его неизменной поддержки, понимания, любви, совершенно бескорыстной, его служения ей. Сказать Джону, что он предлагает невозможное? Ну хорошо, он уйдет. А что дальше? Она останется одна, расстанется с Хельмутом. А зачем тогда был нужен весь этот огород с ним, выстраивание отношений с его шоблой? Куда ни кинь – все клин.

Анна обвила руками шею Джона. Он был так хорош в темно-голубом, ее любимом свитере, точно под цвет глаз. Она не могла его отпустить.

– Ты уверен, что я правильная для тебя женщина?

– Не задавай глупых вопросов из плохих книг. Кто и в чем может быть уверен? Я не вижу иного решения. Ты хочешь, чтобы я сегодня у тебя остался?

– Очень.

– Тогда я пойду и принесу какой-нибудь еды. Ты голодная. Но я не хочу сегодня идти в ресторан.

– Я могу приготовить омлет с помидорами и сыром. Это всё, что есть.

– Вот и отлично.

За едой они продолжали говорить. Как ни странно, Анне было легко объяснить Джону свои мысли. Он ее понимал с полуслова. Но он хотел, чтобы они начали жить вместе. Просто жить. Потому что до этого они не жили. Они крались друг за дружкой, боясь и потерять друг друга, и подойти слишком близко.

Утром, принеся кофе в постель, Джон поцеловал ее:

– Соня, ты бы сходила на работу, что ли. Я к вечеру что-нибудь организую. Мы пойдем на правильный ужин в приятное место. И хватит разговоров. Давай просто радоваться каждому дню и говорить только о том, как все устроить с минимальными разрушениями. Позвоню к вечеру.

Анна добралась до офиса и через час поняла, что работать не получается. Подошла к окну, стала рассматривать улицу, идущих по Сити людей, красные автобусы и черные кэбы. Она не могла, да и не хотела больше думать. Это было опасно – выстраивать «за» и «против» – и ничему не помогало. Ей просто нужно время. Время, чтобы пришло понимание, что правильно, а что нет. А сейчас все, на что она способна, – это смотреть в окно…

Через какое-то время Анна сошла вниз, бесцельно пошла по улице. Машинально заглянула в маникюрный салон, попросила сделать маникюр. В салоне на экране огромного плазменного телевизора шел сериал Sex and the City. Четыре вроде разумные женщины на протяжении десяти лет рассуждали на двух континентах о природе любви и мужчин. Маникюрша сломала ей ноготь. У Анны не хватало сил ругаться. Она вернулась в офис, решив пробежать почту. Там был один мусор. Снова спустилась, на этот раз в кафетерий – захотелось поесть. Ланч давно кончился, и ей пришлось купить пакет арахиса, банан и йогурт. Как можно есть такую дрянь, она не представляла. Впрочем, это не имело никакого значения. Она снова поднялась в офис, взяла пальто и сказала, что уходит. Закрывая дверь, заметила, с какой тревогой на нее смотрит ее помощница.

«Мы не жили, а просто крались друг за дружкой, боясь и потерять друг друга, и слишком близко подойти». Да, они не жили, это правда. Ее попытка найти спасение в Берлине теперь ей самой представлялась наивной. Целый год они с Джоном из последних сил пытались жить легко… А потом год из последних сил пытались жить друг без друга.

Джон появился в лучшем настроении, чем накануне. Он собирался за неделю найти для них квартиру. Ему не хотелось никаких разговоров о мужчине, с которым Анна в последнее время была связана, поэтому он решил снять квартиру и не задавать никаких вопросов. Со своей квартирой она может делать все, что захочет. Сдать, например. «Как будто это имеет какое-то значение», – подумала Анна, но поняла справедливость его намерения.

– Ты знаешь, я тебе верю, Джон. Может, это и правильное решение для нас обоих.

– Baby-cat, ты мне сегодня больше нравишься. Я понимаю, тебе есть много чего терять. Я даже не говорю про другого мужчину. Тебе и без этого есть что терять и над чем ломать голову. Но я свое решение принял. Буду ждать, когда ты примешь свое. Надеюсь, это не займет еще год.

– Не займет. Но сейчас я не в состоянии принимать решения и даже просто думать. Мне необходимо уехать.

– Смеешься? Тебя с работы уволят. Шутка. Я, кстати, тебе сегодня звонил и звонил, а ты не отвечала. Наверно, бегала с одной встречи на другую.

– Нет, я смотрела в окно, а потом гуляла, а телефон забыла на столе.

– Тебя точно уволят. А я звонил, потому что собирался прийти пораньше, с цветами, с шампанским, чтобы сделать тебе праздник. Но не дозвонился, а в квартиру попасть без тебя не мог.

– Вот ключи.

– А почему так грустно? Это начало нашей новой жизни. Понимаю, что звучит иронично, но ты же не можешь от меня требовать, чтобы я был серьезным два дня подряд.

– Медвежонок, ты прелесть, такой смешной.

После ужина они шли домой, обнявшись. Джон стряхнул тревогу и страхи, одолевавшие его. Уходила привычная боль, с которой он жил так долго. Как он мог столько жить с этой болью. Ведь только теперь ему действительно стало легко. Он вошел в спальню, где Анна натягивала ночную рубашку. Осторожно забрал у нее рубашку и положил на тумбочку.

– Подожди. Сегодня я хочу видеть, узнавать и чувствовать каждый дюйм твоего тела. Заново.

Глава 7

В четверг Джон улетел в Эдинбург со словами, что вернется в понедельник. Он пытался что-то объяснить, но Анна не хотела слушать. Если она еще будет думать, как он станет разбираться с Одри, у нее голова треснет. Она знала, что сделает сама. Поедет к Женьке в Тоскану. Они давно не виделись, ей там будет хорошо. Ни Женька, ни София не станут ее допрашивать, сравнивать Джона с Хельмутом. Они просто будут вместе, она будет с ними разговаривать, стараться не думать, и тогда решение рано или поздно придет само.

– Жень, привет, как дела?

– Не может быть, ты сто лет не звонила.

– Ну ты и сам мог бы позвонить. Я случайно в Москве узнала, что ты купил дом в Тоскане.

– Снял пока. Мы вообще-то начали смотреть еще в апреле, я говорил, ты просто забыла. Но ничего подходящего не нашлось. В июне поехали к Борису и Леночке в Нью-Йорк, как и собирались. Потом полетели в Сан-Франциско вчетвером. Опять вернулись к ним, пробыли на Манхэттене два дня. Я тебе звонил на Лонг-Айленд, но ты так к нам и не собралась, за что все на тебя обиделись. Короче, на обратном пути мы снова заехали во Флоренцию, и вдруг этот дом совершенно неожиданно подвернулся. И я тут же его снял. С конца августа до Рождества, а там посмотрим. Это фантастика. Утром открываю окна, смотрю на эти зеленые холмы, на цветы в саду… Начал понемногу работать, сижу в тишине и все, как и раньше: совершаю сделки и с Нью-Йорком, и с Цюрихом, и с Сан-Франциско, и с Москвой. А за окном Тоскана. Ну а у тебя что? Когда приедешь смотреть дом?

– Расскажи про дом.

– Ну, это, я тебе скажу… Конечно, есть что подделать… Я, как встану с утра, так сразу за дрель… Шучу. Ты сама должна посмотреть. Высоченные потолки, на полу мрамор, на втором этаже скорее рустикально, в общем, типичный тосканский дом.

– Понятно, а я в Москве только что была. Видела Олега, слышала, что вы разругались.

– Могу себе представить его версию. Приедешь, я свою расскажу. Как Москва?

– Лучше, чем когда-либо. Я там была с Джоном, и мы попали в «Веранду» вместе с той компанией с яхты – помнишь, я тебе рассказывала про «встречу на Эльбе»?

– И они его вспомнили? Кстати, а почему ты с Джоном? В последний раз, когда мы говорили, ты собиралась в Берлин с каким-то немецким приятелем и рассказывала, как наконец обрела покой.

– А, так это ты всем в Москве растрепал. То-то меня все спрашивали про «немецкого бойфренда».

– Значит, теперь ты опять с Джоном? А с тем что случилось?

– Ничего не случилось. А я не с Джоном. Слушай, это не для разговора по телефону. У меня в жизни хаос. Поэтому я хочу приехать к тебе, посмотреть дом и всё обдумать. Ты не будешь в тотальном шоке, если я приеду завтра?

– Буду в шоке, но не в тотальном.

– Я у тебя рассчитываю пробыть неделю. Потом либо вернусь в Лондон, либо еще куда-нибудь поеду. Ты это сможешь вынести?

– А что случилось? Чего так вдруг?

– Что-то случилось, а что – не знаю пока. Приеду к тебе думать.

– Только не говори, что Джон тебе сделал предложение.

– Нет, не сделал. Два предложения в один год – так даже в кино не бывает. Но, в общем, что-то в этом роде. Он думает разводиться.

– С ума сойти! Сколько всего. А что будет с германским геноссе?

– Жень, отстань. Я не в состоянии ответить. Потому и хочу приехать. Но с условием, что вы с Софией не будете меня этими вопросами терзать. Я сама все про это скажу, когда смогу. Согласен? Если неудобно, я могу тебя не мучить и поехать, скажем, в Мерано – залечь там на процедуры. Но не хочу, потому что там-то точно буду все время думать. Да и худеть мне уже некуда.

– Нет-нет, приезжай. Я слегка опешил. Все неожиданно. Ну это для тебя типично. То не звонила столько времени…

– Так да или нет?

– Да, конечно. Только завтра мы с Софией идем в ресторан с местными. Мы познакомились с интересными соседями. Англичане, кстати. Купили дом. Уже два года живут с осени по весну, а на лето возвращаются на свой промозглый остров. В котором часу приедешь?

– Ну, мне на работе надо закончить дела, все-таки уезжаю. Думаю, последним самолетом до Флоренции, а там возьму машину.

– Я сейчас тебе адрес и весь маршрут по мейлу пошлю. Найдешь? Слушай, а мы на прошлой неделе ездили в Ассизи. Это улет, София просто визжала от восторга. Ты была в Ассизи?

– Женя, я была в Ассизи. Пришли мне маршрут, как до тебя доехать от аэропорта Флоренции. Про Ассизи поговорим потом.

Из всего, что происходило с ней за последние пять лет, Анна ничего не могла соотнести с реальностью. Все напоминало собой концептуальное искусство. Неразрешимое противоречие между эмпиризмом и рационализмом. Ее творчество жизни менялось, а на этой основе менялось и переосмысление самой жизни. При том, что она больше двадцати лет была счастлива с Филиппом, Анна никогда не отрицала возможности изменения этой конструкции. В основе её концепции творчества всегда была любовь с большой буквы «Л» – любовь, создаваемая художником как объект концептуального искусства.

А что происходит потом? Что происходит с концепцией любви, когда идеальный образ-объект создан и даже стал реальностью? Создание нового образа, смена самой концепции или… Не важно, что «или», дальше разрушается либо концепция, суть которой вечный поиск любви, либо реальность отношений. Создание имиджа с Виктором было теоретически бесконечным, если бы он сам не положил конец ее творчеству. Концепция любви с Джоном абстрагировалась от понятия «совместность», напротив, эта концепция строилась на ее отрицании и в какой-то момент перестала порождать творчество. Концепция любви с Хельмутом была всем хороша, кроме отсутствия вдохновения в этом творчестве.

А что будет теперь? Нельзя подумать – сейчас – что можно сотворить имидж более идеальный, чем Джон. Это Mr. Right, иначе она и не пошла бы на то, чтобы повергнуть в такой хаос свою жизнь, жизнь Хельмута, Филиппа, да и Одри, в конце концов.

В отличие от Хельмута, называющего Анну женой и окольцевавшего ее, но тем не менее смотрящего на совместность достаточно относительно, не отрываясь от иных орбит притяжения, совместность с Джоном – если он таки на нее решится – будет абсолютна. Это будет брак в лучшем смысле этого слова. Но дело даже не в этом. Ведь с Хельмутом Анна могла бы продолжать мечтать о поиске любви, а с Джоном все будет окончательно. Чушь какая-то. А разве она не к этому стремилась? Она всегда будет с ним делить все и всегда считать, что быть вместе и составляет суть жизни и счастья?

Боже, какие абстракции, какая все это ерунда, она просто терзает свою бедную голову и разрушает этими рефлексиями саму сущность любви… Мысли пошли по пятому кругу. Это было безумие. Если эта любовь по какой-то причине или без нее разрушится, то разрушится ее жизнь. Тогда окажется порочной сама концепция творчества любви. А разрушение концепции жизни – это страшней, чем разбитое сердце.

Самолет шел на посадку, когда Анна разорвала круг этих бесполезных, ведущих в никуда мыслей. Чувствуй любовь, наслаждайся этим чувством, береги его – это ли не творчество? Не надо соотносить творение искусства с реальностью.

Анна взяла BMW 525 в том же самом «Ависе», где они с Джоном год назад брали «альфа ромео». Самолет вылетел с опозданием, и было около одиннадцати. Глухая ночь. К Женьке она приедет, дай бог, к часу. Сейчас надо поскорее найти выезд на кольцо и ехать по указателям на Рим. Это должно быть просто. Она не ожидала, что проплутает в темноте в поисках кольцевой почти час и что, доехав до последней перед кольцом развилки, двинет в обратном направлении. Поиски разворота по имбецильным указателям, которые всю сколь-либо значимую информацию скрывали за надписями tutti direzione, заняли еще какое-то время, и Анна даже не поняла, как именно она все же оказалась на кольцевой трассе и теперь двигалась в нужную сторону. Ничего, досадно, конечно, но теперь главное – не проворонить указатель на Рим, который должен быть где-то совсем рядом, а вот, кстати, и он. Ну дальше просто – не более сорока минут по прямой и не просмотреть указатель Incisa, чтобы не проскочить на полной скорости прямо до Рима. А уж от Инчизы, после поворота на местную дорогу, доехать до Фильини, где живет Евгений, не проблема.

Анна вспоминала, как выглядит эта дорога при свете дня – они с Филиппом ехали по ней однажды, давно это было. Дорога вилась по холмам, опоясывая их один за другим и поминутно даря все новые пейзажи, настолько красивые, что все время хотелось остановиться и сделать снимок. Анна шла примерно сто сорок, не больше, ночь все-таки, да и огни встречных машин поминутно слепили и, несмотря на подсвеченные указатели, можно было и не вписаться в очередной поворот перед очередным холмом. Вскоре дорога пошла вверх, и чтобы делать повороты, особо не снижая скорости, приходилось постоянно переключать передачи. Спускался туман, дорога пролегала на высоте где-то сто пятьдесят метров над уровнем моря. Анна включила дальний свет, но туман был слишком густой. В сумке зазвонил телефон. Судя по мелодии, это был Джон. «Странно, что не спит, в Британии уже скоро полночь». Хорошо, что после туннеля пошел разделительный барьер, отделявший ее две полосы от встречных. Надо будет позвонить Женьке, он, наверное, волнуется. Кто знал, что дорога займет столько времени?! Ладно, позвонит, как свернет на местную шоссейку. Впрочем, те раньше двух в пятницу не лягут.

В движении машины чувствовалась странная легкость, она как будто плыла, не вполне сцепляясь с покрытием дороги. Анна взяла рулем чуть влево, чтобы войти плавнее в очередной поворот, но машина не послушалась и стала немного вилять с небольшим заносом. «Должно быть, дорога к середине ночи покрылась изморозью, октябрь все-таки».

Машину на приличной скорости несло прямо на разделительный барьер слева. Анна чувствовала, что не в состоянии ее удержать. Зная, что самое плохое – это начать лихорадочно крутить рулем, она попыталась просто выправить машину, одновременно осторожно притормаживая, и лишь слегка левым боком задела разделительный барьер. «Черт», – подумала она, стараясь не крутануть руль вправо. Усилие не помогло: машина, оттолкнувшись неожиданно от барьера, сама пошла боком прямо на правый барьер, отгораживающий трассу от каменистой обочины и обрыва.

«Вот так это и происходит», – странно-спокойно промелькнуло в голове. BMW на всей скорости врезался в барьер. Анна ударилась о руль, а машина, слегка подпрыгнув, протаранила ограждение, и через долю секунды Анна получила новый сильнейший удар руля в солнечное сплетение и грудь, когда машина налетела на каменную глыбу, буквально в метре от которой начинался обрыв. Перед BMW был смят в лепешку, а приборная панель, войдя в салон, припечатала Анну к сиденью. Машина по инерции проехала еще несколько метров левее, почти параллельно глыбе, приложившись к ней еще и правым боком и, наконец, остановилась.

При ударе справа Анна прилично долбанулась головой о левую стойку и не то чтобы потеряла сознание, но отключилась на долю секунды. Когда пришла в себя, машина, слава богу, уже не двигалась. «Полный аллес капут, конечно, но могло быть хуже». При первом ударе о левый разделительный барьер автомобиль все-таки сильно потерял скорость, поэтому второй удар о глыбу оказался не столь ужасен, как мог бы. В конце концов, она не свалилась с обрыва, жива и в сознании. Из-под капота шел пар, но ни дыма, ни огня не было. Анна знала, что указатель Incisa где-то рядом, в нескольких сотнях метров.

«Чуть-чуть не доехала, – подумалось с досадой. – Что же теперь? Заклинило меня будь здоров, пошевелиться невозможно, и грудь страшно болит. Не дай бог, ребро сломала. Надо чуть посидеть, пока боль не утихнет, потом во что бы то ни стало выбраться из этой чертовой машины и позвонить Женьке. Осталось-то всего километров пятнадцать, приедет, заберет, а утром решим, что с машиной делать».

Анна прикрыла глаза, стараясь дышать глубже, но с каждым вздохом становилось хуже. Она чувствовала, как боль спускается вниз, разливаясь по животу. Ей стало страшно. После удара о стойку ее бросило вправо, и сейчас голова лежала на сумке, а левая рука все еще оставалась на руле. Анна попробовала приподняться и, превозмогая боль, дотянулась левой рукой до дверцы. Но открыть не смогла – то ли сил не хватало, то ли замок заклинило. Накатила новая сильная волна боли. Тем не менее Анна попыталась навалиться телом на левую дверцу, может, та как-то откроется, да и места там было чуть больше. Она сдвинулась еще на сантиметр и поняла, что дальше ее не пускает руль.

Бл…! О том, чтобы выбраться, речи уже не шло – ее совершенно зажало между рулем и сиденьем, и каждое движение приносило немыслимую боль. К своему ужасу, Анна почувствовала, что в животе начинает припекать. Она высвободила левую руку и положила ее на живот, пытаясь уменьшить боль. Правой дотянулась до сумки и вытащила любимую кашемировую шаль Hermes, ту самую – красночерно-оранжевую. Аккуратно сложив ее несколько раз, положила на живот. Так, сейчас должно стать чуть полегче.

Правой рукой Анна шарила в сумке, нащупывая телефон. Наконец ей это удалось, но эти усилия лишили ее последних сил. Помощи ждать не приходилось – ее полоса дороги была пустынна. На дисплее телефона высвечивалось время – половина второго. Периодически по встречной полосе проносились одинокие машины в обратном направлении – на Флоренцию. Но они не могли заметить аварию, потому что их фары освещали в ночи только собственную полосу. Анна решила посигналить – может, это привлечет внимание, но клаксон не работал, видно, отсоединились провода.

Набрать номер на телефоне было выше ее сил. Она нажала кнопку «последний вызов», чтобы дозвониться Женьке. Включился автоответчик. «Так типично для него – отключить телефон или бросить его где-то в доме, хотя знает, что я в дороге! А может, коротает время в каком-нибудь винном погребе, вне зоны покрытия». Попробовала набрать Филиппа – то же самое, хотя не удивительно, учитывая, что в Вашингтоне разгар дня. Сидит, небось, на очередной пресс-конференции. Набрала Хельмута и тут же вспомнила: тот будет в Лондоне только завтра утром, а сейчас спокойно летит из Йоханнесбурга.

У нее не было уверенности, насколько будет правильно, если она позвонит Джону. Пятница, вечер, практически ночь, и каковы будут последствия этого звонка? А что, у нее есть иной выход? Она нажала строчку «Джон». Два звонка, три: «Вы соединены с голосовой почтой…» Анна закрыла глаза и решила на какое-то время сосредоточиться только на том, чтобы как-то успокоить боль. Вспомнила, что на дне сумки есть ибупрофен, но поняла, что в темноте одной рукой его не нашарить. Еще раз набрала Джона. Он ответил после второго звонка…

Глава 8

После отъезда из Лондона в четверг Джон позвонил Анне лишь на следующий день к вечеру и узнал, что она в такси по дороге в аэропорт.

– Послушай, это ты зря. Бегство никогда не помогает. Куда направляешься?

– В Тоскану, недалеко от Флоренции, навещу Женю с Софией.

– Только не говори, что у тебя появились сомнения.

– У меня какие-то пласты мыслей. Второй, третий, без счету. Я запуталась.

– Буду тебе звонить все время, прочищать мозги. Помни, я несчастен, когда ты не рядом. Не знаю, как я проживу этот уик-энд, не знаю, что и как сумею объяснить. В любом случае вернусь в Лондон в понедельник. Можно остановиться в твоей квартире?

– Конечно, медвежонок, как тебе легче. Тебе и так сейчас непросто, не думай, что я этого не понимаю. А еще жить в квартире приятелей жены…

– Именно. А ты уверена, что тебе непременно надо уехать? У меня сердце сжимается, когда я думаю, что ты там будешь одна, наедине со своими мыслями, которые тебя куда угодно могут увести. А твои друзья будут обсуждать каждую деталь за бутылкой «Брунелло», день за днем, всю неделю. Зачем тебе это? Почему я тебя не удержал? Говорю и чувствую все больше, что это ошибка. Ты должна быть со мной и не слушать никого, кроме меня. Возвращайся, дождись меня. Всего два дня, и мы всю неделю будем вместе, я не отойду от тебя, пока у тебя голова не встанет на место.

– Нет, Джон, мне не надо сейчас быть в Лондоне.

– Потому что ты не хочешь говорить с тем, другим?

– И поэтому тоже. По многим причинам. Мне надо одной на природе побыть и просто отоспаться. Я с Москвы ни одной ночи нормально не спала. Тут остатки разума потеряешь. Мне необходимо побыть одной, медвежонок. Я выключу телефон, буду тебе только один раз в день звонить и постараюсь настроиться на новую жизнь. Она же будет у нас, да, медвежонок? И в будущем году, который не за горами, ты уж точно сделаешь меня счастливой.

– Baby-cat, я скучаю по тебе каждую минуту. Не разрешай себе думать помногу, это первое. А второе, не выключай телефон. Держи его включенным с девяти до десяти утром и вечером, по крайней мере, а то я с ума сойду от одной мысли, что ты недосягаема.

Дома Джон огляделся. Неужели он готов оставить этот дом? Он ужинал с Одри дома, а чувствовал, что рядом сидит Анна. Говорил о чем-то с Одри, а сам думал, каким невероятным счастьем будет каждый вечер в Лондоне приходить домой, где бы этот дом ни находился, открывать дверь своим ключом и встречать глаза любимой, полные спрятанного счастья. С каждой минутой ощущение их общего с Анной дома становилось все сильнее. Его место именно с ней. Как сказать все Одри? Надо набраться духу и выложить сразу все напрямую – как прыгнуть в холодную воду. Ужас, конечно, но другого пути нет. Джон взглянул на Одри, сидящую по другую сторону стола, встал и принялся собирать посуду со стола, поцеловав Одри в макушку.

– Что-то не так? Ты выглядишь расстроенным.

– Нет, вовсе нет, просто устал очень.

– Тебя так долго не было, столько дел скопилось. Раз ты только сегодня приехал, я рассчитываю, что в понедельник ты тоже останешься. Очень прошу тебя, первым делом отгони мой «мерседес» в починку прямо утром, там что-то с электроникой. Навигация то работает, то нет, и дворники отключаются.

– Хорошо, – бесстрастно сказал Джон.

Сразу после этого он пошел в кабинет, чтобы позвонить Анне и сказать, что приедет в Лондон утром в понедельник. Раздосадованный, что Анна опять всё усложняет и вот зачем-то отправляется в Италию, он приступил к выполнению пятничной обязательной программы и пошел в спальню переодеться. Застегнул Одри молнию на спине, помог ей найти перчатки, подал пальто, и они поехали на очередной прием к Майклу и Лоре, которые, вырвавшись на неделю в Эдинбург, уезжали в Оксфорд до самого Рождества.

Собралось, как обычно, человек двенадцать, и после ужина, тоже как обычно, мужчины сидели в обитой дубовыми панелями библиотеке хозяина. Джону опять подумалось, что он, скорее всего, сидит здесь в последний раз. Он не должен допускать таких мыслей. В конце концов, дом Майкла – последнее, об утрате чего стоило бы сожалеть. И даже самые трудные вещи надо стараться делать легко… Он повернулся к Кевину, который как-то незаметно с течением времени прибился к их кругу, и завел обычный бессмысленный разговор. Когда мужчины вернулись в гостиную, Лиза, Одри и Лора, втроем, двинулись на Джона.

– Мы тут долго думали и совещались, – начала Лора. – Надо, чтобы Одри согласилась возглавить совет попечителей нашего фонда. Вместо меня. У нее это получится замечательно. Я буду совершенно спокойна, что оставляю свое детище в прекрасных руках. Возможно, даже надежнее моих собственных. С ее репутацией, с ее влиянием на пациентов Одри многого добъется.

– Я не уверена, что мне это нужно, – сказала Одри. – Ты как думаешь, Джон? Это слишком большая работа.

– Одри, ты совершенно не права. Это отличная мысль, и у тебя все получится. Ты пока сама не представляешь, сколько получишь удовольствия от этого занятия. Я даже оставлю тебе на первое время своего помощника, чтобы ты быстрее вошла в курс дела.

– И знаешь, Джон, – вступила Лиза. – Одри уже доказала, на что она способна. Тут Майкл, пока ты был в Москве, привозил из Оксфорда своих коллег. Мы с Одри организовали им экскурсию по городу, все было расписано по минутам, все меню мы заранее проработали, а вечером был такой грандиозный ужин у вас дома. Одри хоть и вызвала службу кейтеринга, но контролировала все сама… Один из профессоров весь вечер не сводил с нее глаз…

«Может, и правда все как-то образуется, – думал Джон, слушая это щебетание. – Она окружена друзьями, ей нравятся все эти социальные затеи. И Саймон, и Грег от нее без ума, они тут все будут вокруг нее танцевать не менее полугода после моего ухода. Может, все не так страшно, как я думаю?»

Они вернулись домой ближе к полуночи, но Джона страшила мысль о бессонной ночи. Он предложил Одри посмотреть какой-нибудь фильм вместе, и пока та выбирала, вышел на кухню позвонить Анне. Телефон не отвечал, что было странно, потому что в Италии уже был почти час ночи. «Значит, она приехала и теперь сидит с друзьями на кухне и сплетничает, а телефон в сумке. Не слышит».

Джон вернулся в гостиную, и они сели смотреть «Под покровом небес» Бертолуччи. Мелькали кадры марокканского отеля, в котором героиня просто от скуки семейной жизни легла в постель с другом своего мужа; потом героиня жаловалась на то, что отель ужасен, а Джон думал о том, как она – спустя несколько месяцев, уже похоронив Малковича среди песков и пройдя через все, включая жизнь с вождем племени, – наконец вернется в цивилизацию и будет смотреть с улицы в окна того же отеля, войти в который у нее не хватит духа, потому что отель ей будет казаться таким роскошным. «Мы никогда не знаем, что приготовила для нас жизнь, – думал он. – Может, в этом и есть ее прелесть».

На кухне зазвонил телефон.

– Я пойду его отключу, – сказал он Одри ласково, – не останавливай фильм, я сейчас.

Пока он шел до кухни, звонки прекратились. Он посмотрел на экран. Звонила Анна. Странно и совсем на нее не похоже. Чем она думает, звоня ему домой среди ночи? Он не успел отключить телефон, как снова раздались звонки. Джон взял трубку с чувством откровенной досады:

– Привет, в чем дело?

– Джон, прости, что звоню в такой час…

– Да уж, должен тебе сказать. Что-то случилось?

– У меня авария.

– Серьезная? Ты где?

– На трассе, на полпути между Флоренцией и Римом. Помоги мне вызвать полицию.

Анна рассказывала, что произошло, а Джон не мог в это поверить. Он только вслушивался в ее голос и понимал, что ей тяжело говорить. Не может быть, чтобы все было так плохо? Она же в сознании, говорит с ним.

– Быстренько скажи мне точное местонахождение.

– Тридцать пять – тридцать семь километров к югу от Флоренции на римской трассе, скорее всего в минутах от поворота на Инчизу.

– Что ты чувствуешь?

– В основном боль в животе. Там все просто разрывается. Сначала болела грудь, но это, мне кажется, не страшно, наверно, я ребро сломала и всё. А вот с животом… Там все горит, жжет…

– Я сейчас свяжусь с полицией и «скорой». Держись, пожалуйста. Перезвоню тут же.

– Прости, медвежонок. Что я фак-апнула твой вечер.

– Не говори глупостей. Нет, говори, говори со мной, пожалуйста. Ты слышишь меня?

– Медвежонок, не хочу паниковать, но ты лучше вызывай полицию. Тут холодает с каждой минутой, и жжение в животе неприятное. У меня начинается озноб, а я не хочу замерзнуть среди ночи. Ты дозвонись сначала, а потом, если захочешь, мы опять поболтаем.

– Бэби, только не волнуйся. Ты близко от Флоренции, я все сейчас организую, и они быстро подъедут. У тебя хоть пальтишко есть?

– Оно в багажнике. Тут только шаль. Но она теплая. Звони скорее.

– Держись, пожалуйста, бэби, о’кей?

– Я держусь. Просто… трудно… говорить…

– Анна, ты здесь? Ты меня слышишь? Анна, скажи что-нибудь, пожалуйста!

Телефон молчал. Черт, оказывается, совсем плохо.

– Анна! – закричал он в трубку. – Ты слышишь меня?! Скажи что-нибудь!

– Джон, на кого ты орешь так страшно посреди ночи? – В кухню вошла Одри.

– Анна, ты слышишь меня?!

– С кем ты разговариваешь, что это за Анна, которая звонит тебе домой в такой час?

Джон бросился вверх по лестнице, в кабинет, к компьютеру.

– Джон, ты можешь мне сказать, что происходит в моем доме?

– Одри, прости, сейчас не могу. Случилось что-то очень скверное.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь найти номера полиции и службы чрезвычайных ситуаций в Италии. Мой близкий друг попал в автокатастрофу.

– Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть друзья в Италии, которые тебе могут звонить по ночам…

Джон не слушал. Держа в одной руке мобильный телефон, который все еще был соединен с Анной, но молчал, он набирал номера полиции один за другим с городской линии.

– Мне нужен кто-то, кто говорит по-английски. У вас там серьезный дорожный инцидент на тридцать пятом километре от Флоренции, человек в опасности.

Его переключили на кого-то, потом повесили на «холд», потом опять переключили. Наконец он услышал английскую речь.

– Как ваше имя, синьор?

– Джон Холборн.

– Продиктуйте по буквам, пожалуйста.

– Слушайте, дело не в моем имени, вы теряете время, там человек в тяжелом состоянии.

– Я должен завести данные в систему, по-другому не получится. Где, вы говорите, находится ориентировочно автомобиль? Какая марка машины?

– Я не знаю! – Джон схватил другой телефон: – Анна, ты слышишь меня?! Тут спрашивают, на какой машине ты едешь?

– Медвежонок, я уже никуда не еду. Я боюсь, что я умираю. BMW, пятая модель, черная…

– Не говори глупостей, ничего ты не умираешь. Они приедут к тебе буквально через двадцать минут.

– С кем вы говорите, синьор? Вы должны отвечать на мои вопросы.

– BMW, пятая модель, черная.

– Номерные знаки?

– Откуда я знаю? Вы можете немедленно выехать?

– Вы являетесь пострадавшим?

– Нет, не я.

– Данные на пострадавшего, включая дату и место рождения.

Джон сообщил.

– А почему не она звонит, а вы? Кем вы приходитесь пострадавшей?

– Я ее друг… Нет… Я ее муж.

– Вы находитесь на месте происшествия?

– Вы совсем идиот? Ох, простите, синьор. Я не на месте происшествия. Я звоню из Великобритании.

– Откуда вам стало известно о происшествии в районе Инчеза, если вы в Великобритании?

– Вы можете соединить меня с вашим начальством?

– В это время никого нет. Вы должны говорить со мной, пока я не заведу все данные в систему. Иначе мы дальше не продвинемся. Повторите еще раз, где происшествие, имя пострадавшей, ваше имя, кем вы ей приходитесь, источник информации о происшествии.

– Мое имя… Ее имя… На трассе Флоренция – Рим, тридцать пятый или восьмой километр. Муж, да, муж. Она звонит мне по мобильному телефону в данный момент. – Джон старался не смотреть в сторону двери, где застыла в ужасе Одри, прижав руку ко рту, как будто еще минута, и она закричит. – Вы должны срочно направить туда «скорую», понимаете, моя жена теряет сознание!..

– Мы знаем, синьор, что мы должны делать. Пожалуйста, не кричите. Я завел все данные в систему. На станции «скорой помощи» сигнал уже получен. Помощь будет через полчаса. – Полицейский повесил трубку.

Джон схватился за другую:

– Анна, ты здесь?

– Да, медвежонок, я слышала, как ты говорил, так смешно, эти итальянцы такие дураки.

«Слава богу, она в сознании. Даже смеется. Все будет хорошо», – подумал Джон:

– Анна, как ты себя чувствуешь?

– Хуже некуда, очень больно, просто очень. И тяжело дышать. Наверное, ребро мешает. И как будто в животе что-то проткн… проткнуло, и там… как будто кислота… разливается и жжет… Мне не страшно, правда. Просто глупо, что я умираю в такой неподходящий момент. А так только усталость чувствую, а страха – нет, нету страха…

– Ты не умираешь, бэби, ты только говори со мной, не замолкай. Мы сейчас еще чуть-чуть поговорим, и они к тебе подъедут. Сделают укол, и ты заснешь, и не будет боли. А я вылетаю первым самолетом во Флоренцию. И когда ты проснешься, я буду рядом с тобой.

– С цветами?

– Конечно, с цветами, бэби, и с розовым шампанским.

– Я буду очень стараться не умереть, медвежонок. Правда. Ты же знаешь, как я умею стараться. Я не хочу умирать и ни за что не умру. Я так люблю тебя. Мы будем жить вместе, и мы будем счастливы.

– Конечно, мы будем счастливы. И будем жить вместе. Долго-долго. Только ты не говори больше глупостей, а просто говори со мной и все. О чем хочешь, главное, не молчи. Осталось еще несколько минут продержаться.

– Джон, мне надо повесить трубку. Я должна позвонить Борьке.

– Ни в коем случае! Позвонишь ему завтра, когда будешь себя чувствовать лучше. Гораздо лучше, слышишь? Ты завтра будешь себя гораздо лучше чувствовать. Анна, ты тут? Анна, ты слышишь меня? Скажи мне, что слышишь? Анна, скажи мне что-нибудь! Постарайся… Я знаю, тебе тяжело говорить. Но ты должна постараться!

Джон кричал в телефон, чувствуя, как слезы катятся по лицу. На другом конце было молчание, а он все говорил и говорил. Пусть она не в силах отвечать, пусть хотя бы слышит его голос. Он поможет ей продержаться. Он говорил ей, как любит ее, как прилетит к ней утром, что вот он сейчас дождется полиции и «скорой помощи» и сразу поедет в аэропорт, говорил о том, как они будут гулять скоро по Парку и опять шуршать листьями под ногами, и что на Рождество он купит ей елку, и они ее будут вместе наряжать, а он будет ей петь песенки, которые обычно поют медвежата, а она будет смеяться и пить розовое шампанское. А завтра он будет весь день сидеть у ее постели, а если она захочет, будет читать ей книжку и все время будет держать ее за руку, чтобы ей больше не было страшно.

Ответа не было.

Наконец он услышал вой сирены полицейских машин и «скорой». Он разъединился, собираясь через минуту набрать снова, чтобы спросить, каково реальное положение дел, и, наконец, впервые обернулся в сторону Одри. Та стояла по-прежнему у двери, окаменев.

– Значит, это и есть та самая женщина, с которой у тебя давно отношения, – сказала она медленно. По ее щекам тоже катились слезы. – Какая я была дура, что считала, будто все кончилось год назад. Как выясняется, не кончилось…

– Одри, милая моя, пожалуйста, давай сейчас ничего не будем обсуждать. Мне надо действовать. Мне надо понять, в какой госпиталь ее доставят, и позвонить туда.

– Зачем, ты уже сделал все, что требуется. И даже гораздо больше того.

– Потому что я должен знать, в какой госпиталь мне ехать из аэропорта.

– Ты никуда не поедешь.

– Нет, Одри, я поеду. Первым самолетом.

– Нет, не поедешь. Кто она? Что у вас происходит?

– Одри, я планировал тебе все рассказать, поверь мне, завтра. Получилось по-другому. Сейчас очень плохой момент. Мне страшно тебя жаль, поверь, но я должен дозвониться до госпиталя и должен узнать, когда первый рейс.

– Я повторяю, если ты еще не понял. Ты никуда не едешь, я этого не допущу. Она в больнице, и о ней позаботятся без твоего участия. Сколько ей лет? У нее есть семья? И почему ты врал полиции, что ты ее муж? Зачем ты в это влезаешь? У нее есть муж на самом деле? Если есть, ты должен ему позвонить и пойти спать.

Джон бросился в кухню, чтобы взять стакан воды. Выпил залпом, чувствуя, что все еще плачет. Снова набрал телефон Анны. Четыре гудка, пять… Он плеснул виски в стакан и выпил тоже залпом. Одри вошла в кухню:

– Нечего устраивать драмы и по ночам пить виски. Ну, об этом мы поговорим утром, можешь быть уверен. Ты молодец, сделал все, что нужно. А сейчас ты должен идти спать.

– Который час?

– Начало второго.

– Это что, я почти час дозванивался и ждал, пока они доедут? Ты не принесешь мне аспирина?

Ему надо было отправить Одри куда-нибудь, чтобы не слышать ее. У него не было времени сейчас думать о ней. Он зашел на сайт British Airways. Так он и думал. Прямых рейсов нет – ни из Эдинбурга, ни из Глазго. Джон перерыл все авиакомпании. Смотрел через Лондон, Рим, через Париж. Ничего лучшего, чем из Гатвика с прибытием во Флоренцию в 11:45 не нашлось. Между тем был уже третий час ночи. Джон занимался поиском рейсов, одновременно набирая время от времени номер Анны. Наконец телефон ответил:

– Пронто!

– Как Анна?

– Кто говорит?

– Ее муж, меня зовут Джон Холборн.

– Откуда вы звоните? Я бы рекомендовал вам приехать сюда.

– Я звоню из Великобритании. Раньше утра я прилететь не могу. Куда вы ее привезли?

– Ospedale Santa Maria Nuova, Piazza Santa Maria. Ей требовалась срочная и сложная операция.

– Вы врач? Вы делали операцию?

– Я анестезиолог. Вышел покурить, сейчас вернусь. Операция еще идет.

– Как вас зовут?

– Уго. Но меня не будет утром. Я работаю до восьми.

– Каково состояние Анны?

– Тяжелое.

– Сколько ее еще будут оперировать?

– Не меньше четырех часов.

– Уго, можно вас попросить никому не отдавать ее телефон?

– Примите мои сожаления, Джон. Будем надеяться, что утром у нас будут новости получше.

– Я позвоню, если только не буду уже в самолете.

– Мы вас будем ждать. Мы делаем все возможное.

– Что, настолько плохо?

– Мы делаем все возможное. Поверьте.

Джон зашел в спальню, достал «самсонайт», бросил в него рубашки, свитер, плащ, пошел в ванную за бритвой. Одри вбежала следом:

– Что ты делаешь? Мы же договорились, что ты идешь спать. Я и так заставила себя набраться терпения, пока ты говорил с госпиталем. Но теперь-то ты уже точно все сделал, что мог.

– Одри, самолет в семь двадцать пять. Сейчас три. Мне скоро уже выезжать.

– Джон, я требую, чтобы ты немедленно позвонил мужу или родственникам этой женщины, которые обязаны взять все под контроль, и прекратил заниматься этим сам. Что тебе не ясно? Ты никуда не поедешь.

Он продолжал кидать вещи в чемодан. Еще пара брюк, костюм, джинсы. Пожалуй, еще один свитер. И еще пара рубашек. Совершенно непонятно, сколько он там пробудет. Лэптоп, самые необходимые бумаги. Он посмотрел на свой «ролекс». Есть еще время. Что он мог забыть? Он сел на стул и прикрыл глаза. Анна сильная. Она выживет. Джон вспомнил, как он не раз упрекал Анну за легкомысленность, за то, что она не пользуется контрацептивами, а она говорила, что, управляя мыслями, можно заставить свой организм делать почти все, например, не забеременеть, остановить развитие рака. Он принимал это как ее очередную экстравагантность: «У тебя очень метафизический взгляд на медицину». Сейчас он хотел верить, что она говорила со знанием дела. Она заставит свой организм выжить. Он сам в этот момент ощущал физически, как поможет ей, если будет стараться укрепить ее намерение выжить. «Я люблю тебя, бэби. Я сейчас люблю тебя больше всего в этом мире. Дождись меня, слышишь? Я уже на пути к тебе. Продержись, и я помогу тебе», – повторял он как мантру. Энергия его мысли настолько мощная, эта энергия поддержит ее физически. Она сильная и храбрая девочка, а ему пора спешить.

Джон взял чемодан, бросил его в багажник и снова набрал Уго.

– Уго, это Джон. Я звоню насчет Анны.

– Пока ситуация под контролем.

– А в целом как?

– Типичный вопрос родственника, извините меня, устал очень. Состояние тяжелое, не буду скрывать от вас, Джон. Множественные повреждения печени, там много пришлось поработать. Венозные разрывы, кровотечение в брюшную полость. Она, наверное, вам жаловалась на жжение в животе? Большая кровопотеря. Пришлось сделать несколько переливаний крови, это само по себе немалый риск. Ну, вот так, в общем. Мне не надо было бы вам все это говорить, так не принято, но мне кажется, вы хотите знать всю правду.

– Уго, скажите мне, она умирает?

– Пока у нас нет причин так ставить вопрос. У нас есть еще шансы.

«У нас есть еще шансы», – пока эти слова не прозвучали, было лучше. Джон разговаривал с Уго из сада, чтобы не мешала Одри. Он не заметил, что начался дождь и что он промок. Он так и стоял, окаменев, под дождем. У него был еще час или больше. Вернувшись в дом, увидел, что Одри сидит на кухне со стоическим выражением лица и смотрит какую-то ночную телевизионную программу.

– Вот и молодец, что вышел подышать воздухом. Теперь тебе будет лучше. Но ты совершенно промок. Хочешь чаю?

Он бросил на нее взгляд и ничего не сказал. Скинул мокрый плащ на диван, взял из шкафа старую кожаную куртку.

– Куда ты теперь собрался?! – Одри внезапно завизжала.

– В аэропорт, – спокойно сказал он, – я позвоню тебе завтра.

– Я повторяю тебе: ты никуда – понял? – никуда не едешь. Ты безумен! Остановись!

Джон задержался у двери, повернулся к жене:

– Одри. Я еду в аэропорт. Чтобы в семь двадцать пять улететь во Флоренцию. Боюсь, что Анна умирает.

– Может, это выход для всех! – прокричала Одри ему в лицо. – Я хочу, чтобы она умерла, слышишь? Она заслужила это после всего, что тебе причинила. Она разрушила твою жизнь, мою жизнь. Просто так, из собственной похоти и природной мерзости. Потаскуха! Я молю бога, чтобы эта дрянь умерла. Я хочу вычеркнуть ее из своей и твоей жизни, понимаешь ты это, идиот?! Я хочу, чтобы эта женщина умерла, умерла…

– Я прожил с тобой почти двадцать лет и никогда не знал, что ты такая сука, – сказал Джон и захлопнул за собой дверь.

Глава 9

Джон выбежал из крошечного аэропорта «Веспуччи» и схватил такси. Был полдень, светило солнце. Суббота, трафика почти нет. Они доехали до госпиталя за двадцать минут. Зато в госпитале Джону пришлось долго объясняться с дежурными. Наконец появилась медсестра и повела его по длинным коридорам.

– Подождите здесь, – сказала она перед одной из дверей. – Доктор сейчас выйдет.

– Может, вы меня сразу отведете в палату Анны?

– Надо подождать доктора. Я побуду с вами, не волнуйтесь.

Они сели на стулья у стены. Вскоре вышел высокий темноволосый мужчина средних лет.

– Я Альдо Байетти, здравствуйте.

– Джон Холборн.

– У вашей жены очень серьезные повреждения. Операция длилась более пяти часов, это вы уже знаете, вероятно, от моего коллеги. Операция прошла более или менее успешно, во всяком случае, это уже была огромная удача, что ее довезли до больницы. К сожалению, множественные разрывы печени с массивной кровопотерей привели к развитию шока. Мы делали заместительное переливание крови, поддерживали сердце. Полностью остановили кровотечение. С семи утра в интенсивной терапии она была под непрестанным наблюдением. Мы крайне дозированно, осторожно стимулировали сердце и снабжали всю систему кислородом, поддерживая дыхание. Поверьте, всё, абсолютно всё, что можно было сделать, мы сделали. Я бы сказал, даже за гранью возможного. Сразу после операции, где-то в семь, я начал надеяться, что она справится: сердце приобретало правильный ритм, давление стало подниматься. К девяти вновь резкое ухудшение, падение давления и полная остановка сердца. Мне очень, очень жаль.

– Я могу ее увидеть?

– Да, конечно. Мы не трогали вашу жену, зная, что вы летите сюда.

Джон вошел в палату. Анна лежала в кровати. Вокруг стояли аппараты, капельницы, висели трубки, провода, уже отсоединенные от ее тела. Ее лицо было открыто, на нем виднелось несколько маленьких царапин. В остальном она выглядела совершенно нормально. Волосы рассыпались по подушке в полном беспорядке, как и каждое утро, когда Джон просыпался рядом с ней. Он присел на край кровати. Хотелось, как обычно, поцеловать ее в закрытые глаза и в лоб – как всегда перед уходом на работу. И он поцеловал: и закрытые глаза, и лоб, и губы, и потом руки. Еще немного подержал ее руку, затем положил аккуратно на грудь и вышел из палаты.

Те же длинные коридоры вывели, наконец, Джона к выходу. Он думал, что неплохо бы глотнуть виски. Сестра окликнула его:

– Синьор Холборн, нам надо с вами заполнить некоторые бумаги.

– Можно потом? Я вернусь через час.

– Да, конечно, просто постарайтесь не задерживаться, тут очень много непонятного.

Джон шел, как он думал, в направлении центра, не понимая, где можно было бы присесть. Неожиданно за углом слева ему открылась площадь, и он сел на террасе кафе прямо напротив галереи Уффици и статуи Давида. «Это копия, Анна говорила мне про это много раз. А оригинал где? Ведь тоже говорила, но я опять забыл». После порции виски, потом второй он понял, что все еще жив. И удивился, что ему вдруг страшно захотелось есть. Бросил взгляд на галерею: Анна так просила, чтобы они вместо Пизы, когда направлялись в круиз на яхте, подольше побыли во Флоренции. Ей очень хотелось хоть полчасика посмотреть «Весну» Боттичелли. Только сейчас он понял, как Аллегория весны похожа на Анну. Только волосы длиннее. А выражение лица очень схожее. Вдруг пришла мысль: он ведь понятия не имеет, куда должен забрать Анну. Но он должен быть с ней рядом всю жизнь. Ладно, он потом поест. Сейчас надо обратно в госпиталь.

Его узнали на входе и тут же проводили в кабинет администратора. За столом сидел мужчина в белом халате перед компьютером, но не тот врач, с которым Джон уже говорил. Перед ним были разложены бумаги, и Джон увидел водительские права, кредитные карточки и паспорт Анны. Рядом сидел офицер в полицейской форме. После слов соболезнования администратор Джованни сказал:

– Простите, мы понимаем, синьор Холборн, в каком вы состоянии, но синьору Кастелло, – он кивнул на полицейского, – совершенно необходимо задать вам ряд вопросов.

– Согласно показаниям ночного анестезиолога Уго Кватроче, – начал полицейский, – вы представились супругом синьоры. Мы не уверены, что это правда.

– Да, это не вполне так, но я не лгал. Мы собирались пожениться. Я просто хотел, чтобы врач понял, что я не кто-то, а самый близкий человек. Понятно?

– Так понятно, что дальше некуда. Вы живете в Лондоне, не так ли? Вместе с синьорой?

– Нет, я живу в Эдинбурге, но работаю в Лондоне.

– Ну да, ну да. А где живет, простите, жила синьора?

– Она жила в Лондоне.

– Но по паспорту она русская, не так ли?

– Да, русская, но работает и живет на постоянной основе в Лондоне.

– Интересно, очень интересно. Почему же тогда у нее не английские водительские права, а американские?

– Не знаю. Наверное, потому что она до этого несколько лет жила в Америке.

– Вот именно. Она жила в Америке. Это факт. При этом вы утверждаете, что вы ее муж, ну, или что живете вместе и собираетесь пожениться. Мы так сначала и подумали. А потом нам пришлось много поработать. Боже, в субботу утром столько работать, это просто неслыханно для Италии. Будь все проклято, эта работа, эти русские, от которых ничего, кроме проблем. Извините. Так вот. Мы поработали и установили, что вы не только живете не в Лондоне с синьорой, а в Эдинбурге, но и находитесь с браке с совершенно иной женщиной. А синьора, похоже, замужем за совершенно иным мужчиной, который, похоже, живет в Америке. Мы связались с Москвой по тому адресу, что указан в ее паспорте, но там ответил еще один мужчина, с которым пришлось говорить по-французски, – как я не люблю французов! – и сказал, что он живет в ее квартире, а она живет в Лондоне. Что мы, во-вашему, должны были после этого думать?

– Это арендатор, который живет в ее квартире в Москве.

– Приятно, что вы с такой уверенностью об этом говорите. Но дальше – хуже. В ее мобильном телефоне мы обнаружили запись «Мой дом» с лондонским номером, потом «Х-дом» тоже с лондонским номером, а потом «Ф-дом» с вашингтонским. Кстати, вашингтонский номер совпадает с адресом на ее водительском удостоверении. Сначала мы позвонили в Лондон, поскольку она прилетела из Лондона. Это пока единственный достоверный факт, подтвержденный ее билетом. Но ни в одном из так называемых лондонских «домов» никто не отвечал. Мы позвонили в Вашингтон, где она, казалось бы, не живет, и тут же нам ответил мужчина, это было – когда это было, Джованни, в девять, да?

– В девять двадцать.

– Да, правильно. Этот мужчина тут же сказал нам, что он муж синьоры. Мы были, честно вам скажу, удивлены, поскольку она живет в Лондоне. Но теперь и это трудно с полной уверенностью утверждать. Мы не стали разрабатывать эту нить дальше, но в десять позвонили этому мужчине сказать, что синьора умерла, к нашему большому сожалению. Он крайне расстроился и сказал, что прилетит во Флоренцию завтра утром, потому что самолеты из Америки в Европу летают только по вечерам. Я не очень понял, к чему он это сказал, и зачем нам знать расписание самолетов из Америки, но это не важно. По крайней мере, пока… Этот мужчина действительно ее муж?

– Да. Это ее муж, Филипп.

– То есть вы его знаете?

– Я его не знаю.

– Отлично. Вы его не знаете, но точно знаете, что он муж. И при этом говорите, что муж – это вы. А кто третий?

– Какой третий?

– Третий – это мужчина из Африки. Как вам это нравится?

– Мне это не нравится.

– Нам тоже, и мы попробовали в этом разобраться. Мы нашли еще одну запись в ее мобильном телефоне – «Портье», позвонили туда. Портье, знаете ли, простые люди, мы просто спросили его, знает ли он синьору. Он сказал, что знает хорошо, она живет на третьем этаже, но вчера уехала, судя по всему, в аэропорт, а ее муж в данный момент находится в Африке. Вот так-то. Мы продолжали дальше звонить по номерам, отмеченным в ее телефоне. В одиннадцать поговорили еще с одним мужчиной, который нам сказал, что он ее муж, и пытался нас убедить, что он только что приехал из Африки. Тот ли это был человек, о котором говорил портье, или другой? Если тот, то почему он отвечал по другому телефону? Вы можете это как-то объяснить?

– Это я не могу объяснить. А он что, тоже приезжает?

– Этого мы пока не поняли. Во всяком случае, нам он этого не сказал.

– Я понимаю, офицер, что вам надо время, чтобы разобраться в этом. Но, как вы полагаете, когда я смогу забрать Анну назад в Лондон?

– Вы хотите забрать ее в Лондон? Интересная мысль. Это невозможно. Нам необходимо сначала установить, где синьора действительно проживала, есть ли у нее родственники и с кем нам вообще иметь дело. Есть ли у нее, например, муж. Ведь не три же мужа у нее? А также определить, действительно ли она была одна в машине в момент происшествия. Ну у того мужчины, который в Вашингтоне, допустим, твердое алиби. У вас в принципе тоже, потому что показаниями ночного врача подтверждено, что через час после аварии вы звонили из Великобритании. Но это лишь в том случае, если звонили именно вы. А вот установить личность и местонахождение в момент происшествия человека, который якобы только что прилетел из Африки, – это, я вам скажу, задачка.

– Извините, офицер, что я высказываю свое мнение, вам, конечно, виднее… Но вы уверены, что все это действительно нужно? Анна взяла машину вчера в «Ависе», я уверен, легко проверить, что она была одна. Авария произошла часа полтора спустя. Она позвонила мне. Я позвонил вам. Может, вы все усложняете?

– У нас Флоренция, а не Нью-Йорк. Мы дорожим своим покоем. У нас не очень часто в госпитале в субботу утром умирают женщины с русскими паспортами, американскими водительскими удостоверениями, прилетевшие, судя по билету, из Лондона, с тремя домашними адресами – в Москве, Лондоне и Вашингтоне и тремя мужьями, один из которых, заметьте – из Африки. Мы ни в чем вас не обвиняем, синьор, но, извините, вы должны нам сдать свой паспорт и оставаться в городе до полного выяснения обстоятельств.

– Я и не собираюсь никуда уезжать.

– В каком отеле вы остановились?

– Пока ни в каком. Я приехал сюда прямо из аэропорта.

– Если вы не хотите сидеть в участке, прошу вас при мне забронировать и оплатить отель во Флоренции, и мы довезем вас до отеля в полицейской машине. Паспорт останется у нас.

Это была полная фантасмагория и дурной сон, но Джону было совершенно все равно. Он забронировал первый попавшийся отель – Best Western, между госпиталем и центром города, полицейские отвезли его туда. Он принял душ и сел на кровать. Значит, завтра ему придется встретиться с мужем Анны, если все так, как говорил этот идиот-полицейский. А тот третий, «из Африки»? Абсурдность ситуации действовала как болеутоляющее, и Джон почти сразу заснул, но проспал не более получаса.

Его разбудил удар боли в солнечное сплетение. Джон вскинулся и посмотрел на соседнюю подушку, надеясь увидеть там Анну, как это бывало в Париже, после дневного сна. Да и отели были похожи. Через секунду он сообразил, где находится и что Анны больше нет. Джон потянулся к мини-бару, выпить воды. Открывалки нигде не было. С бутылкой в руке он упал на подушку и зарыдал.

Когда Джон вышел в город, уже наступило время заката. Он дошел до центра, свернул направо к Ponte Vecchio, где по обыкновению слонялись толпы туристов, побрел по набережной налево от моста.

Солнце все еще выглядывало из-за зданий на противоположном берегу Арно. Он вдруг узнал это место. Конечно, он видел его на одной из фотографий в альбоме Анны. Она лежала на спине на каменном парапете набережной, глядя в небо, в сером свитере, в джинсах и кедах. Он так хорошо помнил это фото. Джон смотрел на город за спиной Анны, лежащей на парапете, на солнце, уходившее за дома, чувствуя холод, поднимающийся от воды. Ему никогда не нравилась Флоренция, она казалась ему мертвым музейным городом. Сейчас он видел город глазами Анны, ощущал спиной тепло нагретого солнцем за день парапета, холодный бриз реки, бездонность голубого неба, которым она наслаждалась вместе с видом другого берега Арно с его кремовыми и желтыми барочными зданиями. Он наслаждался моментом точно так же, как наслаждалась им Анна, еще не знавшая его, Джона. Она была здесь счастлива задолго до того, как они встретились. Этот остановленный момент был как боль, застывшая в нем, которая не позволяла ни плакать, ни думать, ни дышать. Анна была здесь счастлива. Именно на этом месте. Джону не хотелось никуда идти, хотелось стоять и стоять, видя перед собой Анну, живую и счастливую.

В кармане его пиджака зазвонил телефон. «Должно быть, Одри». Ему не хотелось отвечать. Что он мог ей сказать? Что думает об Анне, глядя на Арно и здания барокко на другой стороне реки? Но это был местный номер. Значит, полиция.

– Могу ли я услышать Джона по этому номеру? – спросил незнакомый голос.

– Слушаю.

– Это Евгений, друг Анны. Она должна была к нам вчера приехать в Фильини. Мы прождали все утро, позвонили ей на мобильный, там нам сказали, что мы говорим с полицией и что Анна умерла. Какой-то дурной розыгрыш. Мы нашли телефон ее секретаря, та загадочно сказала, что, возможно, вы что-то знаете, и дала ваш телефон. Извините, конечно, что я вам звоню. Но, может быть, вы действительно что-то знаете о том, что происходит? Простите, я не спросил, удобно ли вам сейчас говорить?

– Нормально. Я во Флоренции.

– Ах, так вы путешествуете вместе, слава богу. Но Анна? Трудно ей было, что ли, сказать – мол, вы вместе и остановитесь во Флоренции. Мы бы тогда не ждали и не волновались. Мы же всю ночь ее прождали. А почему вы не едете к нам, а все еще во Флоренции?

Было невозможно поверить, что кто-то еще живет в мире, которого больше нет. В мире, где есть Анна. Джон рассказал Евгению все, что произошло. Они говорили очень долго, Евгений расспрашивал все в деталях. Джону было приятно говорить с ним об Анне. Евгений сказал, что рано утром приедет во Флоренцию.

– Это как ты хочешь, Евгений. Я не очень понимаю, зачем. Они даже тебя не пустят к Анне.

– А ты что собираешься делать, Джон?

– Не знаю, как-то все буду разгребать. Вообще-то я тут задержан. Полная чушь, но пока полиция во всем не разберется, трудно планировать, что делать дальше. Могу сказать лишь, что я твердо намерен забрать Анну в Лондон.

– А тебя-то почему задержали? Фантасмагория какая-то.

– Их смутило, что у нее русский паспорт и американское водительское удостоверение. Они позвонили в Вашингтон, и, насколько я понимаю, ее муж сегодня вылетает во Флоренцию. Потом они говорили еще с одним знакомым Анны из Лондона, и, я предполагаю, пока они не установят личности всех нас, а на это неизвестно сколько времени им потребуется, я не могу действовать дальше. Я так думаю, что завтра тут будет театр итальянской комедии. Все еще думаешь приехать? Давай. Чем больше, тем веселей.

– Филипп приезжает утром во Флоренцию? Тогда мне точно надо ехать. Джон, я думаю, вам обоим будет непросто общаться друг с другом. Ты в каком отеле? Погоди, кто-то из Лондона прорывается. Я перезвоню.

Джону было все равно. Он вспоминал, как выглядит Евгений, которого видел на фотографиях, привезенных Анной из Саас-Фе. Прошло минут десять, прежде чем Евгений снова позвонил.

– Джон, прости, но я начинаю понимать итальянскую полицию. Мне сейчас из Лондона звонил…

– Я понял, кто…

– Да, именно. Его зовут Хельмут Вайс. Расспрашивал, что случилось, где Анна сейчас. Конечно, не мог поверить, что ее больше нет…

– Значит, и он едет сюда…

– В том-то и дело, что нет. Я уже ничему не удивляюсь. Начинаю понимать, почему, когда она мне позавчера звонила, жаловалась, что ее жизнь превратилась в полный бардак. Бардак и есть. Иначе и не скажешь. Слушай, я лучше прямо сейчас приеду, не возражаешь? Мы с тобой поужинаем, о’кей?

– Хорошо. Ты знаешь, где меня найти.

Джон бросил взгляд на противоположный берег реки, где от солнца не осталось и следа. Повернулся и пошел в сторону отеля.

Глава 10

Хельмут приземлился в Хитроу утром в субботу около семи. Рейс из Йоханнесбурга вымотал его полностью. Одиннадцать часов. Он плюхнулся в такси и тут же задремал. Только бы добраться до дома, принять душ и тут же спать. Спать. А потом – к «маленькой принцессе», по которой он так соскучился. Она, без сомнения, что-нибудь приготовила к его приезду. Они будут неспешно ужинать под его рассказы про Африку. Это была незабываемая поездка, ему есть чем поделиться с Анной в подробностях.

Только он прилег, зазвонил городской телефон:

– Это телефон синьоры Анны?

– Нет, это телефон ее мужа, у нее другой номер.

У Хельмута мелькнула мысль, что не зря он так злился на Анну за ее легкомысленность. Вот лишнее подтверждение – зачем она кому-то из своих приятелей дала его телефон? Это уже переходит все границы.

– Мужа? А вы знаете, что… Где ваша жена?

– В своей квартире в Лондоне. С кем я говорю?

– Это полиция Флоренции.

– Что, простите?

– Мы ведем одно расследование… Скажите, если вы утверждаете, что она в Лондоне, а вы – ее муж, то почему в субботу утром вы не вместе?

– Потому что я только что прилетел из Африки и мне надо выспаться. А почему я должен с вами это обсуждать, простите? Что это за дурацкий розыгрыш? Откуда я знаю, кто вы…

Десять минут спустя мир Хельмута, каким он его строил и видел весь последний год, перестал существовать. Он сидел на кровати, пытаясь сообразить, где реальность, а где нет. Голова раскалывалась. Человек, представившийся полицейским из Флоренции, сказал, что Анна попала в аварию и погибла. Скончалась утром в госпитале Санта Мария во Флоренции. Что она делала во Флоренции, она же обещала ждать его дома? Хельмут, конечно, набрал сначала домашний номер Анны, по которому никто не ответил, потом ее мобильный, который был отключен. Что она затеяла, что натворила, почему ночью ехала из Флоренции в Рим, а не полетела туда сразу из Лондона, если ей в Рим зачем-то понадобилось? Как он все это может выяснить?

Хельмут ходил из угла в угол. Поехать на ее квартиру? Неразумно. Он там ничего не выяснит, а показываться в квартире после ее смерти – точно ни к чему. Может, срочно лететь во Флоренцию? Нет, это еще хуже. Ехать туда, ни в чем не разобравшись, глупо и бессмысленно. Так умные люди не поступают. Он сделал себе кофе, пытаясь сосредоточиться. Что бы там ни сказал звонивший мужчина, это не более чем телефонный звонок. Звонить мог кто угодно. Вообще, для полицейского он был слишком разговорчив: кто это по телефону ведет, по сути, допрос. Хотя это Италия, и все может быть, конечно… Если только это не какие-то знакомые Анны, которые его разыгрывают. Зачем? Или не разыгрывают, а втягивают в какую-то ситуацию. Голова кружилась, Хельмута стало подташнивать. Он пошел к компьютеру, включил его, зашел в свой почтовый ящик. Там была куча неоткрытых сообщений, включая вчерашнее письмо от Анны.

Schatz, shade, dass ich weggehen muss, wenn du kommst. Ich muss unbedingt heute Abend, ganz plötzlich und eilig nach Florenz fliegen, dort werde ich bei Evgeniy und Sofia sein. Vezeihe mir, bitte, dass ich nicht da bin. Ich rufe dich am Wochenende an, und versuche, alles zu erklären. Das ist das Nummer von Evgeniy… Anna[13].

Он так и знал. Опять какая-то темная история с друзьями. Странно, что она подписалась «Анна», а не «Твоя маленькая принцесса», как обычно. Но от всего этого ничего не стало ни яснее, ни лучше. Стоит ли ему немедленно звонить этому Евгению? В голове как-то все четче проступали контуры картинки: Анна, конечно, жива, а звонили ему, разумеется, не из полиции – черт, как жаль, что позвонили на городской телефон, а не на сотовый, сейчас у него был бы их номер. Кстати! Так, зачем и кому все это надо, пока не важно. Может ли он точно выяснить, жива ли Анна? Реально только в понедельник. Сейчас суббота. Что делать? Наверное, прежде всего надо выспаться, а потом думать дальше.

Понадобилось немало времени, прежде чем Хельмуту удалось уснуть. Он проснулся около двух. Какой сегодня мог бы быть чудесный день. В это время он шел бы к Анне, предвкушая полтора дня совместного отдыха. Вместо этого какая-то жуткая до дрожи история. Звонить этому Евгению или нет? Он походил по квартире, позвонил Инессе и Томасу, чтобы узнать, как те долетели. Еще раз принял душ. Глянув на себя в зеркало, обнаружил, что лицо пошло какими-то красными пятнами. Аллергия от стресса. Еще бы. Где его принцесса? На глаза навернулись слезы и как-то некстати вспомнились слова Инессы о том, что эта Анна его до добра не доведет. Боже, за что ему все это? Почему он так несчастен? Он подошел к компьютеру, еще раз перечитал письмо Анны. Еще раз набрал ее мобильный телефон. Тот по-прежнему был отключен. Хельмут решил сходить за газетой и заодно съесть что-то в пиццерии напротив.

Вернувшись домой, он набрался смелости позвонить Евгению. Собственно говоря, чем он рискует? Она сама оставила этот телефон, он спросит, почему она не отвечает?

– Алло, это Евгений? Меня зовут Хельмут Вайс. Я бы хотел поговорить с Анной, но ее телефон отключен. Она оставила мне ваш номер. Возможно, вы знаете, как я мог бы с ней связаться.

Евгений рассказал Хельмуту всё, что только что узнал от Джона. Хельмут поблагодарил, стараясь не сказать лишнего. На вопрос, приедет ли он во Флоренцию, осторожно ответил, что пока не знает.

Попрощавшись с Евгением, Хельмут заплакал. Ему было так горько. Его опять залихорадило. Непостижимо. Его жена, его маленькая принцесса умерла. Теперь, к сожалению, сомнений в этом не оставалось. Почему он забыл спросить, откуда этот Евгений всё знает. Но предположение о глобальном сговоре – это уже слишком. Анны нет. У него больше нет его жены, его принцессы. Нельзя было ее оставлять одну. Как он теперь будет без нее жить? Что ему делать? Надо лететь во Флоренцию. По крайней мере, увидеть ее. Почему он сразу не сказал об этом Евгению? Вероятно, была какая-то причина.

Он налил бокал вина. Как это Анна пела: «Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала…» Боже, как же красиво она пела! Как он будет жить без нее? Надо лететь в Италию, будь она проклята. Решено. Сейчас перепакует чемодан и – обратно в аэропорт. Или сначала посмотреть рейсы на Флоренцию? Он вынул из чемодана свои брюки сафари, шлем, москитную сетку. Положил черный костюм – почему черный, он же не на похороны летит, впрочем… так, чистые рубашки, плащ и, пожалуй, всё. Хельмут закрыл чемодан и только после этого подошел к компьютеру, чтобы зайти на сайт British Airways. Присел за стол и задумался…

Конечно, как ему сразу не пришло в голову! Вот кому надо позвонить – мужу Анны в Вашингтон. Помнится, Анна оставляла номер своего вашингтонского дома, когда улетала на Лонг-Айленд, надо попытаться его найти.

Через полчаса Хельмуту стало еще хуже. Филипп подтвердил, что Анна умерла, а он сам на пути в аэропорт. По телефону Филипп звучал невменяемо. Например, зачем-то довольно грубо заявил, что в присутствии Хельмута совершенно не нуждается. Значит, завтра во Флоренции Хельмут прежде всего встретит этого Филиппа, полицию… Сомнений, что тот человек, который звонил ему утром, был из полиции, теперь уже не оставалось. Может, он и еще с кем-то столкнется? С Евгением, скорее всего. Но и это, возможно, не все, хотя уже более чем достаточно.

А что, собственно говоря, ему делать во Флоренции? Надо включить голову и думать рационально. Слезами горю не поможешь. Он хотел выяснить, что произошло? Можно считать, выяснил – Анна действительно погибла. Это, увы, факт. А вот сможет ли он увидеть ее в госпитале, это не факт. Похорон там не будет. Надо ли ему настаивать на разрешении забрать ее в Лондон? Нет, конечно. Какая разница, где ее похоронят? Это все не имеет никакого значения, она всегда будет в его сердце. И он всегда будет о ней скорбеть. Но влезать в организацию похорон при живом официальном муже – это глупость. Может ли он, Хельмут, вообще что-то сделать в этой Флоренции? Полезного для себя – нет. Полезного для Анны – тоже нет. Ему хочется встречаться с ее мужем – нет. С полицией – еще меньше. Так, зачем ему туда лететь? Ему и без того, как никогда, нужны силы все это пережить, справиться с горем.

Внезапная потеря близкого – это ужасно. Хельмут вспомнил, как ему позвонили и сказали, что его мать и братишка разбились на машине под Йеной, в Восточной Германии, когда возвращались из ФРГ в Западный Берлин. Как страшно, что жизнь второй раз послала ему то же самое испытание. Какая жуткая несправедливость. Он потерял единственную женщину, которую за всю свою жизнь впервые полюбил по-настоящему. Он считал ее своей женой и, как бы она над ним ни подсмеивалась, собирался оформить все положенным официальным образом. Сколько раз Хельмут представлял, как после окончания службы в Лондоне он заберет Анну в Берлин, и они вместе будут жить там счастливо долгие годы, и он, только он будет ей безраздельно владеть. Она безжалостно разрушила все его мечты, весь его мир. Просто из каприза. Накануне его приезда из Африки, после того, как они не виделись три недели, ей вдруг пришла в голову мысль поехать к другу Жене и его любовнице в Тоскану. На ночь глядя, понеслась куда-то одна, наверняка ехала слишком быстро, да и вообще она безобразно ездит, сколько раз он ее учил! И теперь он ее потерял. Разве это не шок? Ему надо суметь это пережить. Как он может поверить, что ее больше никогда не будет рядом? Как это все жестоко и бессмысленно. Но от того, что он полетит во Флоренцию, никому лучше не станет. Ничего он там не найдет, кроме новых страданий.

Глава 11

Утром Джон, переходя местами на бег, спешил в госпиталь. Евгений поехал встретить Филиппа в аэропорту и привезти его в госпиталь. Не исключено, что они уже там. Джон все еще пребывал в душевном онемении, в груди застыл холод, а чувств больше не было. Утром дважды он проигнорировал звонки Одри. Если бы это было возможно, он вообще бы ни с кем не разговаривал. Джон сел на стул в коридоре. Всю ночь он провел в горьких раздумьях. Анну ему не отдадут, это ясно. Вчера ему казалось, что она принадлежит только ему и будет рядом с ним, по крайней мере, теперь и всегда. Это оказалось еще одной иллюзией.

Он хотел, чтобы она была рядом с ним, вчера ему это казалось естественным. Но что, собственно, он знает о ее жизни? Лишь то, что он решился разделить с ней свою жизнь, и что она, похоже, тоже к этому склонялась. Разделить свою будущую жизнь. Будущее… А что с прошлым? Джон не знает ровным счетом ничего, что позволило бы ему утверждать, хотела ли Анна лежать на кладбище в Лондоне или в каком-то другом месте Англии, не говоря уже о Шотландии. Несмотря ни на что, она опять от него ускользнула. В этом его вина.

Он вспоминал разговор у нее дома. Они вместе сидели в ванне, вокруг стояли свечи, он поил Анну шампанским, а она рассказывала: о своем отце, военном инженере, о матери и сестре матери, выросших в семье потомков дворян с корнями, уходящими в восемнадцатый век. Джон помнил, что ее родители умерли какое-то время назад, но не помнил, когда именно и где похоронены. Но наверняка где-то в России. Считала ли она, что и ее место там? Конечно же они об этом не говорили никогда. У них было столько других забот, о которых прежде всего следовало и подумать, и поговорить. Тут его пригласили в кабинет.

За столом, ровно на том же месте, где накануне сидел Джон, теперь находился невысокий, щуплый, интеллигентного вида мужчина в очках, и так же, как Джон день назад, смотрел куда-то в угол комнаты. Это был муж Анны. Втроем, вместе с тем же вчерашним полицейским, они по-деловому и достаточно быстро выяснили всё, что требовалось: кто кому кем приходится, где Анна жила, работала. Джон смотрел на мужа Анны и представлял себе, что тот должен был испытать, когда вчера ему в Вашингтон позвонили из итальянской полиции и сказали, что Анна умерла, а к ним едет мужчина из Лондона, представившийся ее мужем. Какое, впрочем, это имеет значение, что именно чувствовал этот мужчина? Тем не менее впервые Джон подумал, что, может быть, брак Анны все-таки был чем-то реальным. В жизни это выглядело по-иному. От него опять что-то ускользнуло.

Ему хотелось только уйти, не участвовать во всем этом, остаться одному. Он уже не понимал, что правильно, что нет, он просто смотрел на этого мужчину. Он зачем-то старался представить себе, как Анна вместе с этим мужчиной могла бы пить холодное шампанское в теплой ванне, и не мог. Мужчина выглядел вполне достойно: в черном блейзере, серых брюках и дорогой черной рубашке, по виду – Dolce&Gabbana. Интересно, это Анна ему покупала или он сам?

Полицейский дописывал что-то в своих бумагах. Мужчина наконец очнулся и впервые посмотрел Джону в лицо:

– Значит, вы Джон? Все-таки пришлось встретиться.

Джон почувствовал, как его обдало волной боли, исходящей от человека, которого он видел впервые в жизни. Может ли так быть, что кто-то, кого он совершенно не знает и видит впервые, тоже испытывает боль от утраты Анны? Судя по этой волне боли, Филипп считал, что Анна принадлежала ему… Анна все дальше ускользала от Джона. Вспомнилось, как из Москвы по телефону она однажды рассказывала ему, что съездила на кладбище к родителям, какие там деревья, покой. Его еще поразило тогда, что она упомянула, какое умиротворение испытывает всегда на этом кладбище. Непостижимая женщина. Он никогда уже не сможет поговорить с ней, чтобы понять, а что, собственно, она ждала от жизни, что ценила. Она унесла все свои тайны с собой, как бы банально это ни звучало. Он ничего про нее больше не узнает…

Вошел Евгений.

– Я ходил за сигаретами и принес вам, ребята, кофе. Как тут у вас всё продвигается? Я могу быть чем-нибудь полезен?

Евгений переводил взгляд с одного на другого. Все это было бы смешно, когда бы не было так хрестоматийно трагикомично. Классический треугольник. Только делить некого. Джон прочел это во взгляде Евгения. Накануне тот действительно очень сопереживал Джону, было ясно, что он приехал из Флоренции, чтобы помочь совершенно незнакомому человеку справиться с горем. Джон это оценил. Сейчас Евгений пытался быть практичным и помочь Филиппу поскорее покончить с бумажной волокитой. Джон тут был ни при чем, и ему хотелось уйти. Почему-то он этого не делал, наблюдал за происходящим. Филипп был не в состоянии ни говорить, ни заполнять бумаги. Евгений делал все за него.

Часа через полтора вся троица очутилась в маленьком ресторане, где Филипп и Евгений продолжали говорить об организационных вопросах. В воскресенье все похоронные бюро в городе были закрыты… Джон не мог все это слушать. Он терял Анну в очередной и последний раз. Филипп говорил не переставая, в третий раз рассказывая, как ему позвонили из полиции среди ночи… Как сам перед посадкой в самолет позвонил сыну, но не стал рассказывать всего, сообщив лишь, что мама попала в больницу после серьезной аварии на дороге и что он летит к ней. Сейчас Борис, должно быть, еще спит. Хотелось бы в это, по крайней мере, верить. Но с минуты на минуту он может позвонить, и как он, Филипп, ему скажет… Джон не мог всего этого слышать. Совершенно неожиданно для себя он спросил Филиппа:

– А что она наденет?

– Еще не знаю, – ответил тот. – Но в любом случае это не ваше дело.

– Возможно, но я хотел бы знать.

– Кстати, Джон прав, – сказал практичный Евгений. – Я уверен, что Анна приехала сюда, как всегда, в джинсах. Но не лететь же за ее одеждой в Лондон? Филипп, а в Москве у нее что-нибудь есть?

– Нет, в Москве ничего нет, и это не имеет значения. Что есть сейчас в ее сумке, то и будет.

– Я не знаю, привезла ли она с собой какие-то нарядные вещи, – сказал Джон, неожиданно отчетливо вспомнив, как они с Анной собирались ехать на тусовку на Рублевке. – Но я очень прошу разрешить мне пойти в госпиталь и выбрать из ее сумки наряд для нее.

– У вас есть вообще сердце? – спросил Филипп. – Вы-то здесь при чем?

– Я понимаю, что у вас может быть на этот счет иное мнение, но я просто прошу сделать так. Я знаю, что она хотела бы именно это.

– У вас точно нет сердца.

– Я просто должен быть с ней. Это мой последний день с ней. У вас тоже должно быть сердце. Наверное, есть все-таки причины, по которым я сейчас именно здесь. Подумайте об этом.

– Так, стоп, – сказал Евгений. – По этому пути мы точно никуда не дойдем. Я сейчас поеду в госпиталь за ее вещами и мы вместе с… о, боже, это фарс какой-то. Ребята, простите меня. Это все уже становится выше моих…

– Не надо никуда ехать, – сказал Филипп. – Я забрал ее вещи.

Он сунул руку под скамейку и вытащил Louis Vuitton.

Джона по всему телу полоснуло болью. Сколько раз он видел эту сумку на багажной карусели в Хитроу. И у кровати в их номере в Париже… в их каюте на яхте… посреди номера в «Мариотт-Авроре»… Судя по лицу Филиппа, тот тоже готов был расплакаться. Уже, видимо, не думая о том, что они в ресторане, Филипп расстегнул сумку. Сверху лежала коробочка с драгоценностями и две щетки для волос. Два аккуратно сложенных свитера. Знакомая куртка-плащевка Swiss Army. Синее короткое пальто Chanel. Ее любимые узкие джинсы, тоже Chanel, и черные шелковые брюки Chanel. Белые джинсы, розовые джинсы. Пара белых рубашек. Длинный серый теплый кардиган. Короткий блейзер. Филипп вытащил с самого дна «маленькое черное платье». Джон хорошо помнил это платьице Balenciaga, в котором Анна выглядела особенно изящной и миниатюрной.

– Это именно оно, – против воли вслух сказал Джон. – Если не возражаете, я, пожалуй, пойду. Филипп, я правильно понимаю, что Евгений поселил вас в том же отеле – Best Western? Я приду туда через пару часов.

Джон пошел в центр: какие-то из дорогих ювелирных магазинов должны быть открыты в воскресенье. Вернулся в отель, сел в баре, заказал виски. Вскоре пришли Филипп с Евгением и тоже заказали виски. Внезапно Филипп разрыдался:

– Только что говорил с Борисом, это выше человеческих сил. Он вечером вылетает из Нью-Йорка в Москву. Мой бедный сын. Не знаю, как он сможет через это пройти… – Он уставился на Джона: – Вы не понимаете, что значила для Бориса мать, как он ее боготворил. Вы этого никогда и не поймете. Вы никогда не поймете ничего из того, что натворили. Выскочили из ниоткуда и все вокруг разрушили.

Джон понимал, что рано или поздно что-то подобное должно было произойти. Он не винил Филиппа. Конечно, можно было вести себя и по-другому… Ну уж как есть, так и есть. Но от упоминания Бориса Джона впервые, с тех пор, как началась эта ужасная история, пронзило невыносимое чувство вины. Хотя он-то в чем виноват, – ему хотелось кричать. В том, что оставил Анну одну, когда той надо было принимать главное решение в ее жизни? Точно так же, как он оставил Одри одну, когда той надо было принимать свое важнейшее решение. Он убил однажды собственного ребенка, а теперь позволил матери другого ребенка умереть. Он знал, что больше всего хотел бы встретиться с Борисом и рассказать тому, как его мать была с ним, Джоном, счастлива. А он точно это знал? Джон встал и вышел из бара.

Наутро все собрались в похоронном бюро на короткую церемонию. Все трое принесли цветы и стояли, глядя на Анну, которая осталась для каждого из них неразгаданной загадкой. И её уход, и все события последних дней тому подтверждение.

– У меня к вам последняя просьба, – сказал Джон. – Оставьте меня с ней одного ненадолго.

– Слушайте, когда все это прекратится?! – взвился Филипп. – Вы вообще кто тут? Почему я должен вас все время принимать во внимание?

– Хорошо, – сказал Джон, – это ваше дело. – Он подошел к Анне, вынул из кармана коробочку, купленную накануне, и надел ей на палец кольцо с бриллиантом. Повернулся к Филиппу: – Она мне всегда говорила, что вы достойный человек. Если это так, то вы не тронете это кольцо. Считайте, что я просто подарил ей кольцо на память о себе. Неважно, в каком качестве. В конце концов, у нее десять пальцев, как она мне однажды сказала. Пусть на одном из них останется мое кольцо.

– Нам пора ехать, если мы хотим все успеть, – напомнил им Евгений. – Я позвонил в Москву, там все в порядке. Георгий и Олег встретили Бориса, они сейчас занимаются всеми этими хлопотами. Похороны завтра. Давайте, ребята, по машинам.

Анну вынесли и положили в длинную черную машину. Сзади стоял черный джип Евгения. Они ехали в Рим, где в аэропорту ждали сотрудники консульства, а вечером Филипп и Анна должны были улететь «Аэрофлотом» в Москву. Джон и Филипп одновременно подошли к лимузину.

– Я бы предпочел, чтобы вы поехали с Евгением, – сказал Филипп.

Джон вдруг почувствовал просто ярость, слепящую ярость, которую он не хотел, не считал нужным контролировать.

– Вы меня уже несколько раз спрашивали, кто я такой, – выпалил он в лицо Филиппу. – Теперь я хочу вас спросить: а вы кто такой? Я три года прожил с ней, понимаете, три года. Практически с ее первого дня в Лондоне. Наверное, я для нее хоть что-то значил. Хочу просто, чтобы вы знали, что она никогда про вас ничего не говорила. Вы для нее были никто, ясно? Что бы вы там ни думали, как бы вы ни проводили отпуска зимой и летом с этой вашей выдуманной семьей, вы, Филипп, были ей никем. Это мой последний день с Анной, и я буду с ней, хотите вы этого или нет.

– Так, еще раз стоп, – сказал Евгений. – Вы так хорошо держались. Сейчас совсем не время затевать эти разборки. Поедем.

Джон и Филипп проделали путь до Рима в молчании. У здания аэропорта их встречали сотрудники консульства, и Филипп с Евгением исчезли с ними доделывать какие-то бумаги. Джон сидел в баре, глядя на летное поле. Машину с Анной загнали в какой-то специальный ангар. Что там происходило, Джону было все равно, ему было хорошо, что рядом не было ни Евгения, ни Филиппа. Он снова увидел звонок Одри, и снова дал «отбой». Подошли Филипп с Евгением.

– Джон, – сказал Евгений, – вы когда летите? Через полтора часа? Я провожу Филиппа до паспортного контроля и вернусь. Не хочу вас оставлять одного. Филипп, пойдем.

– Сейчас, – сказал Филипп. – Я должен вам сказать, Джон, как я вас ненавижу. И вы можете не обольщаться, она вас не любила. Она просто любила жизнь. Всегда. А вы оказались рядом. Она была очень тонким и чувствительным человеком, очень ранимым, несмотря на всю свою силу. Ее так легко было вывести из равновесия. Именно это вы и сделали. Анна была великолепным водителем, она могла вести машину по этим сраным горам с закрытыми глазами. До какого состояния вы ее довели, что она попала в аварию. Будьте вы прокляты!

Эта тирада не стоила ответа. Филипп позволил Евгению увести себя, а Джон все стоял у окна, глядя на поле. Евгений вернулся.

– Ты в Хитроу, Джон?

– Да, в Глазго прямых рейсов нет, в Эдинбург тоже, все через Гатвик. Я сегодня все равно не успею. Поэтому переночую в Лондоне, у Анны на квартире. А завтра видно будет. На работу я только что позвонил.

Евгений повел Джона в ресторан наверх. Они сели за столик у самого стекла. Евгений тоже хотел дождаться отправки самолета с Анной. Они пили вино и смотрели, как самолет с российским флагом сначала пристроился в очередь, потом медленно передвигался с одной позиции на другую, наконец, вырулил на взлетную полосу и, постояв минуты две, тронулся, набирая скорость. Оба проводили его взглядом и заказали еще вина.

– Евгений, спасибо тебе за все. У тебя красивый дом в Тоскане? Жаль, что мы с Анной так до тебя и не добрались. Я очень много слышал о тебе от нее. И последний раз, когда мы были в Москве, все тебя там вспоминали. У Анны на комоде в коридоре стоит фотография вашей компании в Саас-Фе. Твоя София очень красивая девушка. Кстати, вполне приличные спагетти. Особенно для аэропорта. Честно говоря, не могу думать про самолет, который сейчас летит в Москву. Давай еще по граппе к кофе, а?

Граппа и впрямь была неплоха. Евгений рассказывал о своей жизни в Тоскане, Джон рассказывал ему о своей работе. Евгений с пониманием подавал реплики, насколько одинакова и сволочна жизнь всех топ-менеджеров, и что именно поэтому он плюнул на все и уехал в Тоскану. Приближалось время вылета Джона. Он подозвал официанта и попросил рассчитать их. Официант пришел через минуту и сказал, что карточка отклонена. Невзирая на протесты Евгения, который пытался расплатиться, Джон дал официанту другую карточку. Тот вернулся вскоре, сказав, что и эта карточка не работает. Евгений расплатился, а Джон, взглянув в свое портмоне, увидел, что там всего сорок фунтов.

– Мне все равно нужен кэш, я схожу вниз в банкомат. В этих итальянских ресторанах вечные проблемы с карточками неитальянских банков.

Он спустился в зал прилета к банкоматам, но они все дружно отвергли каждую из его кредитных карточек, одну за другой. Джон вернулся наверх.

– Евгений, это какая-то фантасмагория. Италия, что скажешь. Ну ладно, в самолете мне деньги не нужны, возьму кэш в Хитроу.

– Нет, Джон, так не пойдет. Возьми двести, потом как-нибудь отдашь. Не вопрос. Давай, держись. Мне тоже жаль, что мы с Софией так и не собрались к вам в Лондон. Анна нас все время звала. Ну, я пошел. Пока.

Джон прошел рамку, ворота, сел в самолет. Понятно, что он не мог эти три дня говорить с Одри, но сейчас он вспомнил ужас ночи пятницы. Одри была безумна, да и он тоже. Вообще-то после поведения Филиппа Джон как-то начал понимать Одри. Он ей позвонит, когда прилетит.

Джон приземлился и сел в такси. У него не было сил ехать на экспрессе до Паддингтона. «Гровнор-стрит», – сказал он водителю. Джон вошел в здание, поздоровался с портье и поднялся на третий этаж. Открыл дверь своим ключом. На комоде в коридоре, рядом с фотографией из Саас-Фе, стояло другое фото, любимое фото Анны, которое Джон видел так часто. Анна и ее сын на пляже Лонг-Айленда, смотрят друг на друга как влюбленная парочка. Сын держал мать за талию, а она выглядела девчонкой, почти моложе его, в джинсовой мини-юбке, белой тишотке и черных босоножках на загорелых ногах с тонкими щиколотками. Джон смотрел на это фото, думая о сыне Анны. Ему захотелось курить. Он пошел в спальню, выдвинул ящик тумбочки, где Анна держала сигареты. Он курил и смотрел на фото, стоя перед комодом. Потом увидел, что рядом лежит записка. Он поймал себя на мысли о том, что даже почерка Анны он толком не знает:

Медвежонок, добро пожаловать домой! Уверена, что ты будешь тут все время, пока я не вернусь. Хочу, чтобы ты знал, как я тебя люблю, мой сильный и добрый медвежонок. Я давно знала, наверное, с того дня, когда ты уезжал на Рождество и мы прощались на кошмарном вокзале Кингс-Кросс, что наш роман закончится твоим разводом с женой. И мы будем всегда вместе. Я уехала, просто чтобы всё обдумать. Я не передумаю. Я только хочу, чтобы твой развод прошел легко… Baby-cat.

Джон сел на диван с запиской в руке, нажал пульт и тут же комнату заполнила мелодия «Killing me softly with his song». Голос Роберты Флэк. Джон хотел позвонить Одри и не смог…

Этот голос Роберты Флэк… Джон выключил стерео, потому что мелодия надрывала душу. Пошел в спальню, посмотрел на тщательно расправленное пуховое одеяло любимого Анной оливкового цвета, на ее кружевной лифчик, забытый на стуле, на золотистую шелковую пижаму на подушке. Он упал на кровать и, почувствовав запах ее духов Jo Malone, долго-долго плакал, первый раз с тех пор, когда был маленьким мальчиком, пока не заснул.

Глава 12

Следующим утром Джон приземлился в Глазго. В полете вспоминал слова своего шефа: «Дурак будешь, если потеряешь ее». Но он ее потерял. Единственное, что теперь у него оставалось в жизни, это Одри. Все-таки их жизнь чего-то стоила. Он и так разрушил уже все, что мог. Надо постараться не разрушить то, что осталось. Он не должен потерять Одри, иначе ему просто не выжить.

«Порше» что-то не сразу завелся, и он опять стал представлять себе, как Анна вела машину в тумане по дороге из Флоренции. Джон сказал себе, что накладывает запрет на все мысли об Анне. Он не забудет ее никогда. Но сейчас – мораторий на мысли о ней. Он должен вернуть назад свою жизнь, постараться снова разложить все по местам, каким-то образом помириться с Одри. Пусть это будет жизнь калеки, кого угодно, но другой жизни ему не дано. Он будет заботиться об Одри и будет свободен до самой смерти вспоминать Анну.

На дорогу до дома ушло больше часа, трафик был изрядный. Джон позвонил Одри дважды, но телефон был отключен. Значит, пациенты идут косяком. «Мерседеса» у дома не было, понятно, она на работе. Сейчас он поедет туда, попросит ее, чтобы она взяла до завтра отгул, поведет на ланч. Он постарается, чтобы у них получился разговор, он найдет слова, чтобы попросить у нее прощения и объяснить, что с ним произошло, как он виноват в том, что не сумел удержать все под контролем. Все должно было быть легко… а он не сумел.

Джон вошел в дом. В нем что-то неуловимо изменилось, но Джон не понял, что именно. Прошел на кухню выпить воды. Налил второй стакан и вернулся в гостиную. Сел на диван и увидел на кофейном столике записку. Он прекрасно знал почерк Одри:

Я прождала три дня, надеясь, что к тебе вернется разум. Ты не звонил и не отвечал на мои звонки. Я ушла. Номер телефона я поменяла. Где я пока живу, тебя не касается. Я забрала драгоценности, антиквариат, серебро. Завтра подаю на развод. Если захочешь мне что-либо сообщить, звони моему адвокату Дэвиду Россу из Aitch and Partners. По его совету я заблокировала твои счета. Одри.

Джон держал листок бумаги в руке и вспоминал записку Анны: «Я давно знала… что наш роман закончится твоим разводом с женой… Я только хочу, чтобы твой развод прошел легко…»

Примечания

1

Он видел всех людей насквозь (нем.).

2

BND – Bundesnachrichtendienst – Федеральное разведывательное агентство ФРГ, собирающее и анализирующее информацию в целях защиты внешних интересов Германии. Bundesamt für Verfassungsschutz – служба внутренней контрразведки.

3

Мне это все равно. Совершенно все равно (нем.).

4

– Как хорошо, что я снова здесь, с тобой. – Хельмут, что происходит? Ты выглядишь странно, сам не свой. – Я люблю тебя и хочу это тебе говорить снова и снова. – В чем тогда дело? – Я расстался с ней (нем.).

5

Мое сокровище, я буду ждать этого (нем.).

6

– Привет. Как дела? Хорошо прошлись на лодке? – Да, это было хорошо. Великолепная погода, сильный ветер. У нас был ланч на соседнем острове. – Вот как? В тамошнем рестороане? Но он такой дорогой. И такой напыщенный. Мне не нравится. Неприятное место (нем.).

7

Как хорошо, что ты тут. Я был совсем один, мне было скверно (нем.).

8

Шобла (нем.).

9

Так это главное, разве нет? (нем.)

10

Я люблю тебя. До скорого (нем.).

11

Аббревиатура Wives and Girls – «жены и подружки» (англ. жаргон).

12

– Хорошо, что ты снова здесь. Инесса передает приветы. И Томас, конечно, тоже. Поедем на следующие выходные в Брюссель? – Почему вдруг Брюссель? – Потому что это практически за углом. Мы в Лондоне живем, и еще ни разу не ездили на «Евростаре». Уик-энд в Брюсселе провести будет очень приятно. Там столько красивых зданий. Югендштиль. Ты слышала про это? – Отличная идея. Но не сейчас. Я смертельно устала. – Да, выглядишь ты неважно. Слишком много развлечений в Москве? Как дела в КГБ? – Пожалуйста, не надо снова. Не могу больше этого слушать (нем.).

13

Милый, жаль, что мне надо уехать, когда ты приезжаешь. Мне непременно надо сегодня вечером, срочно, в спешке лететь во Флоренцию. Там я буду у Евгения с Софией. Прости, что я не дома. Я тебе позвоню в выходные, постараюсь все объяснить. Тел. Евгения… Анна (нем).

Content

Елена Котова
Легко!

Часть первая Лондон и до «Это не отношения, Джон, это просто роман…»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть вторая Париж и после «Почему мужчины так несчастны с женщинами, которым принадлежат? И так любят рассказывать об этом женщинам, которых добиваются?»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья Берлин и за гранью «У нас не очень часто в госпитале в субботу утром умирают женщины с русскими паспортами, американскими водительскими удостоверениями, прилетевшие, судя по билету, из Лондона, с тремя домашними адресами – в Москве, Лондоне и Вашингтоне – и тремя мужьями, один из которых, заметьте – из Африки».

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания