Игорь Каплонский

Ангелы Монмартра

(холст, масло)

Мы, как падшие ангелы ясного вечера, должны заклинать ночь. Художник обезумел, его затопила ночь искусства, потом – ночь смерти. Он шел, потому что «звуки небес» не забываются. Это он написал однажды голову неслыханной красоты; быть может, ту, которая не удалась в «Тайной вечере» Леонардо.

А. Блок. Памяти Врубеля

Кто сильно страдает, тому завидует дьявол и выдворяет его – на небо.

Ф. Ницше. Злая мудрость, 232

Часть I

Художник из XVIII округа

ПРОЛОГ

Париж. Суббота, 1 августа 1914 года, 1:20 пополуночи

По мосту Александра III со стороны Эспланады инвалидов шел человек.

Впрочем, странное перемещение высокой, нескладной фигуры с трудом можно было назвать обычной походкой. Подчиняясь лишь ему слышной музыке, человек вальсировал вдоль перил, от статуи к статуе, от фонаря к фонарю, удаляясь и возвращаясь. Воздух был неподвижен, и казалось, ночной путник танцует в пустоте.

«Ветер появляется только с рассветом», – беззвучно напевал великан.

Внезапно остановив кружение, человек извлек из рукава носовой платок и аккуратно расстелил на перилах. Затем распахнул пиджак и вынул из бокового кармана серебряный портсигар, а из-за брючного ремня – тяжелый кремневый пистолет. Оба предмета были бережно уложены на платок, в уголке которого блеснула искорками серебра изрядно потертая вышивка: «А. De…»

* * *

За спиной человека раздался чеканный голос:

– …Мсье, извольте отойти от перил и поднять руки. Вы задержаны уголовной полицией. Сержант Верро.

* * *

Мсье Верро поступил на службу недавно. В нем не было нарочитой твердокаменности, присущей старшим чинам. Служебное рвение сержант начал проявлять уже по пути в участок.

– Ваше имя, мсье? – Дрожащими от нетерпения руками он вытаскивал из военного планшета лист бумаги.

– Анжелюс Дежан. Чем обязан? – Согнувшись пополам в тесном салоне авто, задержанный болезненно реагировал на дорожную тряску.

– Я составляю протокол, – уведомил сержант и потрогал пальцем грифель карандаша. – Род занятий?

Задержанному было всё равно. Наглухо зашторенные окна автомобиля – единственное, о чем он сейчас жалел.

– Художник.

* * *

К зданию судебной полиции на набережной Орфевр доехали быстро. Один из полицейских распахнул дверцу со стороны Дежана и выдвинул металлическую подножку. Затем художнику вежливо предложили подойти к парадному и распахнули перед ним дверь. Анжелюс услышал за спиной сердитый выкрик и шумную возню. Он обернулся и увидел, как несколько решительно настроенных личностей в картузах и рабочих спецовках стремятся прорваться к нему сквозь заслон полицейских. Замешкавшегося художника уже весьма настойчиво подтолкнули вперед.

Он оказался в тускло освещенном фойе со старинным паркетом и стенами, обитыми лакированным деревом. Несмотря на позднее время, здесь толпились люди. Против ожидания конвой без проволочек повел художника на второй этаж.

Фамилию инспектора на медной дверной табличке Дежан прочесть не успел.

* * *

– …Ваше имя, мсье?

– Анжелюс Дежан… Державин Андрей Всеволодович. Я уже давал показания… участвовал в составлении протокола… В общем, ваш сержант…

– Место рождения?

– Подданный Российской Империи. Родился в Харьковской губернии; после смерти отца переехал в Санкт-Петербург, затем – Париж…

– Возраст?

– Тридцать пять.

– Род занятий?

– Свободный художник.

Инспектор, мужчина седой, но не старый, с красными прожилками в сонных глазах, был настроен благожелательно.

– И наверняка проживаете в восемнадцатом округе.

– Холм, улица Лепик… Посмотрите документы, – Дежан кивнул в сторону сержанта Верро. Ответный кивок тот адресовал уже инспектору.

– Выходит, бездельничаете? – добродушно дернул усом инспектор.

– Не понимаю.

– У вас нет определенной работы?

– Нет. Пока у меня достаточно средств, чтобы… бездельничать.

– И уж конечно, знакомы с комиссаром Замароном.

– Комиссар Монпарно? Я дважды с ним встречался. Он приобретал мои холсты. Думаю, в случае необходимости, мсье Замарон мог бы за меня поручиться.

Инспектор кивнул и сделал пометку в тетради.

– Женаты?

– Нет. Откройте же, наконец, документы.

– Не кипятитесь, мсье, – инспектор улыбался. Это было неприятно. Дежан почувствовал, что инспектор умеет выводить из себя допрашиваемых. И именно поэтому решил расслабиться и улыбнулся в ответ.

– У меня был трудный день, мне плохо. Поэтому предлагаю вам не тратить времени попусту. Начнем с причин моего задержания.

– Сегодня жарко, к тому же меня раздражает ваш перегар, грязный костюм, в котором вы черт знает где валялись и разорванные… в самом неподходящем месте брюки. Поверьте, я умею доставлять неприятности. В некотором смысле, это моя специальность. Я имею право вам грубить, вы мне – нет. Ведь именно вас, а не меня задержали ночью с пистолетом.

– Тем не менее настаиваю на ответе, – улыбка Дежана стала хищной, как у эквилибриста Кюбо на июльской афише.

Инспектор медленно расправил плечи и встал со стула.

– Сержант, у меня дружеская просьба. Приготовьте-ка чаю, – и, подумав, добавил: – Две чашки, если не затруднит.

Тот разочарованно засопел и вышел. Когда дверь затворилась, инспектор продолжил:

– Извольте. Вчера около девяти часов вечера в кафе «Круассан» был застрелен лидер социалистической партии Франции Жан Жорес.

«Круассан», вспомнил Анж. Именно это слово выкрикивала толпа возле Люксембургского сада. Господи, как же давно это было…

– Выражаю соболезнование семье погибшего. Если родственникам от этого станет легче.

– Я продолжу, мсье Дежан. Все гражданские лица, которых вы успели заметить на первом этаже, были задержаны после убийства. Они, как и вы, имели при себе пистолеты и револьверы.

– Браво, мсье комиссар! – Дежан вяло хлопнул в ладоши. – Значит, в эту ночь вы принципиально не задерживали граждан с дубинками, ножами, удавками…

– Я сказал ясно: Жорес был застрелен из пистолета. Всё это время уголовники попросту не смели выйти на улицы: город находился под охраной добровольных отрядов, организованных профсоюзами парижских фабрик. Я считаю, что о моральной устойчивости любой нации говорит ужесточение методов охраны порядка накануне серьезных событий. У нас – абстрагируемся от политической ситуации – само население выказало активную гражданскую позицию. Всего несколько часов, и три-четыре тысячи рабочих патрулируют улицы.

– Не согласен. Вряд ли толпы гражданских лиц, которые в мирное время беспрепятственно хватают любого, кто им не по нраву, можно расценивать как гражданское мужество нации. Равно как и готовность к защите отечества. Повторяю: в мирное время это больше смахивает на истерию или попахивает государственным переворотом. Революцией ли, тиранией…

– Хоть несчастной Франции и не привыкать, Господь с вами, не накличьте беду! – Инспектор вытер ладонью слезящиеся глаза. – Ваша мысль отчасти верна. Вы должны быть благодарны, что вас задержали официальные представители власти. В противном случае, я не мог бы гарантировать вашу неприкосновенность.

– А не кажется ли вам, мсье комиссар, что если даже Сюртэ смиряется с незаконными военизированными отрядами, это свидетельствует о бессилии властей?

– Явление временное. Известно ли вам, что сегодня Германия перешла на военное положение и… как вы думаете, что проклятые нибелунги сделали сразу же после этого?

– Знаете, инспектор, меня это не очень…

– Не читаете газет? Напрасно! Тут же германский посол передал письмо, в котором в угрожающей форме был задан вопрос о намерениях Франции, если Россия вступит в войну. Будучи, на мой взгляд, человеком неглупым, вы можете понять, чем грозит подобное требование. Так что, повторяю, два дня – и страсти перейдут в иное русло. А сегодня… Уж лучше пусть рабочие охраняют порядок, чем нарушают.

– Простите, я не совсем уловил суть. Политика меня не интересует.

– Зато вы, молодой человек, ее интересуете. Вам когда-нибудь приходилось держать в руках настоящее оружие, а не антиквариат? Винтовку например?

– Упаси меня господь! К чему вы клоните?

– А к тому, что завтра начнется мобилизация! И никак не позже!

– Черт возьми, это действительно некстати.

– Единственным человеком, способным предотвратить большую европейскую войну, мог стать именно покойный Жорес. Если бы он призвал к долговременной стачке на военных заводах от Британии до Балкан… Пролетариат Германии пошел бы за ним едва ли не в первую очередь. Но Жорес мертв. Можно легко убить мир, только нельзя нанести смертельный удар войне. Она сильнее…

– О, инспектор, вы социалист?

– Нет. Я трезво мыслящий патриот. И не собираюсь бросать бомбы в представителей власти.

– А знаете, инспектор… – Дежан вопросительно взглянул на собеседника.

– Инспектор Белэн.

– Да… Знаете ли, я вас понимаю, хоть и не смыслю в психологии. Вы не в силах разобраться в ситуации; сейчас у вас нет возможности восстановить порядок на улицах Парижа. Поэтому приходится выдумывать аргументы и убеждать себя в правоте. Вы нуждаетесь хоть в ком-нибудь, кто подтвердил бы ваши умозаключения, – жена, коллега или испуганный уголовник.

– Замечание жесткое, но верное. Лучше побеседовать с пьяным художником.

– Тем не менее моя личная трагедия затмевает для меня все мировые потрясения, в равной степени и убийство упомянутого вами господина. Чтобы отвлечься, я с радостью вступил в дискуссию. Пусть даже тема не соответствует моему настроению.

Комиссар пожал плечами.

– Я тоже не очень-то смыслю в политике. Мое ремесло – ловить убийц. Уверяю, мне это хорошо удается. Наверное, следует занять вашу аполитичную позицию. Считайте мои размышления добродушным нытьем.

– Мсье комиссар, вы не против вернуться к моему делу? Итак, мне повезло, что я был задержан вашими людьми, а не обезумевшими люмпенами. Но обвинения я так и не услышал. Надеюсь, вы не склонны считать меня новым разбойником вроде Равашоля?

– Обвинения не будет. Жорес убит из револьвера, а не из кремневой развалины. Вы свободны. Только вашу музейную редкость я не верну. Согласитесь, всё же странно задержать человека с оружием ночью, у моста Александра III. Вы ведь не собирались заявиться в Дом инвалидов и стрелять по останкам гражданина Бонапарта?

– Стрелять в надгробья?! – Дежан заерзал на стуле. – Вот он, дух эпохи! Хотя, мне кажется, неспокойное время заставляет каждого нормального гражданина держать при себе оружие. Дорогой комиссар, будьте последовательны в своей любезности. Я не хочу быть задержанным вновь. Это раз. Во-вторых, прошу вас отдать распоряжение, чтобы меня доставили на то же место…

– Справедливо. Вы не похожи на человека, вступавшего в конфликт с законом.

– Это очевидно.

– Только… Вы не откажете мне в небольшой услуге? Строго между нами…

За дверью раздались нарочито громкие шаги и приглушенный кашель.

– Входите, сержант!

Мсье Верро протиснулся в кабинет с подносом, на котором стоял маленький чайник и два стакана.

– У меня свой чай, из травок, – доверительно произнес инспектор. – В нем немного тертой моркови. Говорят, ее сок некими маслами обволакивает гортань и противодействует простуде. Конечно, натуральный чай еще можно приобрести: пока лишь наши пожилые сограждане скупают всё, что видят. Соль, спички, мыло… Это ведь война. И я потихоньку начинаю экономить… Сержант, вы свободны.

Дежан решил напомнить:

– Вы меня заинтриговали. Чем художник может помочь комиссару полиции?

– Именно в силу своих профессиональных возможностей. Сейчас поищу в шкафу, извините… вот… да! Взгляните-ка на этот холст. Он был изъят у контрабандистов – его вывозили в Германию. Портрет знаменитого Франсуа Видока. Уверяют, что это одна из поздних работ Жана-Луи Давида. Вы можете подтвердить подлинность?

– Неожиданный поворот! Правда, я не эксперт. Позвольте… Без сомнения, полотно создавалось в то время. Выписано жестко, но тени мягковаты… На лицевой стороне подпись отсутствует. Вы снимали подрамник?

– Нет, поостерегся.

– Правильно. И не пытайтесь, предоставьте это специалистам. Работа интересная, но точно не Давид. Слишком велика разница в манере. Впрочем, если пожелаете, я могу порекомендовать некоторых профессиональных маршанов…

– Благодарю. Знаете, мсье Дежан, вы меня больше не раздражаете. Скорее, наоборот.

– Несмотря на неутешительный результат? Тогда я могу быть свободен?

– Извольте, авто у входа. Дайте обещание, что не сделаете глупость, из-за которой я буду испытывать угрызения совести.

– Если вы не ярый поклонник Давида, – печально улыбнулся Дежан, – советую вам снять со стены эту плохую копию «Смерти Марата», – у вас, полицейских, оригинальное чувство юмора, – и без колебаний заменить ее вашим Видоком.

* * *

Покинув автомобиль, художник еще некоторое время стоял в неподвижности и жадно глотал ночной воздух. Когда гул мотора затерялся вдалеке, Дежан окончательно решил, что у него нет причин отказываться от задуманного.

Нарастающий гул войны тревожит Европу. Кажется, позавчера германская артиллерия расстреливала какую-то славянскую столицу. И, если прав комиссар Белэн, завтра война коснется Франции. Только вряд ли страна нуждается в личном его, Анжа, эмигрантском патриотизме.

Спасаясь от обрывочных, а потому неприятных мыслей, он сел, прижался спиной к перилам и спрятал подбородок в изрядно потрепанный за минувшие сутки воротник сюртука.

Унять воспоминания не удалось. Ему привиделись людские тени, распластанные на декорации разноцветных вспышек, темная аллея, луна в буром облаке, выстрел, стон, жуткий смех…

Снова забыть? Поздно, слишком поздно…

Ах да. Хочу умереть. И именно здесь…

Предутренние клочья тумана колыхались над Сеной, равномерно с обоих берегов обволакивали мост, лениво клубились над перилами.

Неожиданно прорвавшийся сквозь густые облака лунный свет заставил художника вздрогнуть. Вокруг обнаружились слишком яркие для ночной поры цветовые пятна. Он рывком поднялся на ноги и застонал от головной боли. Глаза заволокла тяжелая муть. Что-то с грохотом вылетело из-под ботинка, и Анжелюс почувствовал себя так, словно находился внутри колокола деревенской церкви. Это загремела по мостовой случайно задетая пустая бутыль с остатками плетения из виноградной лозы. Покорно дождавшись пока грохот затихнет, Дежан вышел на середину моста, вздохнул и огляделся.

Вон там, справа, едва различим темный силуэт купола Пти Пале. Впереди, чуть ниже, нимфы-аллегории Невы, напротив – нимфы Сены. С четырех сторон моста на укрытых сумраком колоннах тускло поблескивают бронзой крылатые кони. И над перилами поднимаются камышом стебли газовых фонарей.

Ветер всколыхнул туман, статуи погрузились в бледную пелену. Анжелюс вздохнул, прикрыл веки. Боль и страх становились неестественными, как эхо. Сейчас следовало понять навязчивое желание смерти, которое не оставляет его уже несколько мучительных часов. Успеть бы… до дождя…

Он помнил, как выбрался из угара «Резвого Кролика», но позабыл, каким образом оказался на мосту. Раньше Анж серьезно опасался таких провалов в памяти, но сейчас ему было всё равно. Только пьяный мог пройти ночью половину Парижа без жестоких приключений. В такой час выбраться живым с Монмартра, чтобы втянуть легкими горькую тину Сены, – поступок мужественный и бессмысленный. Когда смертельно устал и мечтаешь о сне, словно обретаешь невидимость. Последние силы отключают сознание, заставляют обходить опасность. Это свойство становится сильнее отточенного годами чутья грабителя, подстерегающего жертву в темном переулке возле кафешантана. В таком состоянии можно бесшумно пройти мимо злодея на расстоянии вытянутой руки, и убийца не ощутит колебания воздуха за своей спиной, не сумеет уловить чужого запаха, который предупреждает о приближении неосторожного прохожего. Животный инстинкт самосохранения – лучший друг пьяных и самоубийц. Столкнувшись лицом к лицу с незнакомцем, на котором уже лежит печать близкой и неотвратимой гибели, убийца пасует и уступает дорогу. Смерть чувствует и уважает другую смерть, при встрече они благородно раскланиваются…

Перед тем был вечер, и воздух благоухал тропиками, после – густым испанским вином и еще чем-то очень крепким; затем фиалкой – этот запах веял всего мгновение из-под белой маски и смешивался с приятным запахом женских волос (испанка, вспомнил Дежан, моя испанка). Потом кисловатый дух стоящего перед ним мужчины, грубый голос, тошнотворное и вместе с тем неожиданно приятное предчувствие скандала. Позже была длинная аллея, тьма, внезапный блеск луны. Выстрел, пронзительный вопль и тусклые собачьи глаза… Круг воспоминаний замкнулся с поразительной ясностью, словно на запястье лязгнул зажим кандалов.

Человеческая кровь не пролилась. Пришло другое понимание – позор. И окрик сержанта Верро, отодвинувший на пару часов возможность избавиться от унижения. Набережная Орфевр, любезный комиссар Белэн. И снова мост.

Анжелюс любил эту часть Парижа. Раньше часто приезжал сюда на этюды. Здесь пышность и изысканность не кажутся нарочитыми. Здесь позолота удивительно сочетается с чистой синевой летнего неба. И по-настоящему захватывает дух, когда ловишь кончиком кисти желто-серо-алый, переливающийся, текучий блик бронзовой фигуры, который вдруг естественно и удачно ложится на холст. При ярком солнце с моста Александра III открываются потрясающие перспективы: справа – оба Дворца и кусочек площади Согласия; слева – громада собора Дома инвалидов. Одно из немногих мест в Париже, с которым у Дежана связаны только приятные воспоминания.

Здесь будет легко умирать.

* * *

Два часа потеряны, но что они значат для самоубийцы…

Сегодня он вспомнил свое настоящее имя – Андрей. Уже здесь, в Париже, поляк Дуниковский упорно называл его Анжеем. И здесь, на французской земле, в конце концов он получил имя Анжелюс, мягкое и безликое, в котором звучат ангельские лиры и кимвалы, полная противоположность его огромной фигуре и непредсказуемому характеру. Громкая фамилия «Державин» уже им самим была исправлена на тоскливо-протяжную – Дежан…

Раньше, в детстве, он жил в шумном, пыльном Харькове, городе заводов, мануфактур и шоколадной фабрики Жоржа Бормана. Позже провел около полугода в ледяном Петербурге, в контрасте мертвой вычурности зданий и нервно-живого характера горожан. Там тоже был Бормановский шоколад…

Сейчас Александров мост – дань ностальгии по детству.

И теряются в тумане линии домов по обе стороны Сены, словно длинные руки нащупывают в дымке близкий горизонт…

Тусклая заря – тень отступавшей ночи – неторопливо рассеивала туман. Над поверхностью Сены замерцало бесцветное утро, точный оттиск-офорт со вчерашнего. Прижавшись грудью к холодному камню перил, Дежан смотрел в воду. Он сумел разглядеть в тумане влекомый течением осенний листок, первый, увиденный им в этом году.

Вспышкой обожгло видение: его собственное безвольное тело падает на этот листок – вот он, рыжий, распятый на груди внезапным давлением воды… Оседают брызги, успокаиваются круги на поверхности. Серое утро сохранит тайну смерти. Ранний прохожий, окинув рассеянным взглядом водную гладь, не заметит утопленника. Лишь тот самый лист вынырнет из-под тяжелого тела, всплывет на поверхность и закачается среди мелких буро-зеленых волн.

Неожиданно для себя, последним усилием воли – тем самым, страшным, свойственным самоубийцам или отчаянным храбрецам, – Анж отбросил все мысли, кроме одной: назад пути нет.

Смерть позвала его, и зов услышан.

Интересно, испытывает ли тонущий боль?..

Дежан резко поднялся на носки и уперся ладонями в перила. Одно движение – и будет короткий полет, погружение, последняя отчаянная попытка всплыть; в легких забурлит горькая вода, и на сведенных предсмертной судорогой зубах в последний раз хрустнет речной песок.

Глаза застлала густая пелена, всё вокруг исчезло, словно голову Дежана обернули невесомым белым полотном.

Господи, как же близко…

* * *

…Нечто молниеносно возникло из тумана, решительным штрихом закрыло, перечеркнуло наискосок Сену, заставило художника отшатнуться назад. От неожиданности не сумев удержать равновесие, он оступился и неуклюже сел у перил…

* * *

Несколько долгих секунд длилось прозрение. И когда окружающее стало обретать четкость, Анжелюс поверил в призраков.

Напротив него в зыбком колыхании дымки проявился силуэт, отдаленно похожий очертаниями на человеческую фигуру, но несравненно более стройный, воздушный, осененный божественной завершенностью. Неземное существо замерло на перилах моста, слегка касаясь погасшего фонаря, – оно казалось менее реальным, но вместе с тем было живее и прекраснее окружавших его статуй.

Художник не решался поднять взгляд. Испуганная фантазия дополнила мельком замеченный образ. Вдруг показалось, что силуэт приобрел гигантские размеры, и теперь сверху взирает исполненный ярости ангел – не воздушный силуэт, но исполин. Тяжелые, будто мраморные плиты, крылья его замерли над головой, а в могучих руках полыхает широкий вавилонский меч.

Ангел не двигался.

* * *

Единственное, что смог заметить под этим углом зрения Анжелюс, – часть перил и…

Только Господь знает, чем можно спасти истинного художника: достаточно позволить несчастному увидеть совершенство.

Стопа ангела была маленькой, смуглой, с изящно выгнутым сводом. Натянутое звонкой струной ахиллово сухожилие в тени миниатюрного холмика щиколотки почти незаметно перетекало в маленькую крепкую пятку. Пальцы длинные, с чуть загнутыми вверх перламутровыми ноготками, казались созданными античным скульптором – точеные, без малейшего признака отеков, причиняемых тесной обувью. Положительно, такая ножка не могла принадлежать суровому ангелу-воителю.

Кем бы ни было это создание, оно только что спасло художнику жизнь.

– Мсье Дежан! – зазвенел сверху знакомый голос. – Стыдитесь. Быть может, я вам этого не прощу.

Анжелюс нашел в себе силы поднять глаза. Но и тогда поверил не сразу.

* * *

Орфелина – странное имя…

Он никогда не видел ее лица. И сейчас оно пряталось под призрачно-бледной венецианской маской «вольто». У девы уже не было кольца-серьги, розы в черных волосах и гротескно пышной юбки. На незнакомке белело трико, смахивающее на цирковую униформу акробата: эластичную ткань покрывали узоры в виде роз ветров и золотистых, хитро улыбающихся лун. На груди тускнело несколько большее размером полнощекое солнце, обрамленное волнистыми лезвиями лучей. Голову незнакомки венчал маленький, словно кукольный, белоснежный цилиндр. Он был игриво сдвинут набок и, видимо, приколот к волосам булавками. Голос как-то особенно органично подходил к этой тонкой фигуре, к задорно искрящимся зеленым фонарикам глаз. Взгляд ангела накрыл его сверху, словно пролился жгучим воском рождественской свечи, обволок, обездвижил, подавил инстинктивный порыв к сопротивлению.

Осознав свое унизительное положение, Анж отчаялся. И почти возненавидел деву за то, что она застала его… Ведь стоило броситься в воду всего на мгновение раньше! Но теперь обжигающее чувство позора окончательно раздавило художника, лишая мужества шагнуть через перила и утопиться на ее глазах.

– Мсье заставляет даму повторять дважды.

Ей нужен ответ, подумал Дежан.

– Прошу прощения, – почти прошептал он. – Я вовсе не хотел испугать вас.

– Я не боюсь мертвецов! – твердо ответила девушка.

Художник задохнулся от неожиданности: она издевается. На мгновение Анжелюс почувствовал слабость в теле, будто бы оно разом очистилось от всех чувств и переживаний. Потом опустошенную оболочку плоти захлестнула ледяная, болезненная ярость.

– Вы ведете себя так, словно я вам чем-то обязан. Могу разочаровать: ничего подобного не испытываю. К тому же, мадемуазель, не знаю, кто вы, и далек от мысли набиваться вам в друзья.

Неожиданно девушка оступилась на перилах, но ее тело с привычной ловкостью вернуло равновесие. Незнакомка обратила бледную маску к такой же побледневшей под утро луне и крест-накрест обхватила руками свои тонкие плечи. Глаза ее необычно блеснули – наверное, в них отразился первый солнечный луч.

– Очень жаль, Анжелюс, – голос девушки задрожал. – Ты не узнал меня.

– Вы – танцовщица из «Кролика», – холодно отметил он.

Неуловимым движением, без видимых усилий, она плавно соскользнула с перил и замерла перед художником. Вот так – только что была там, и вдруг уже придвинулась вплотную – глаза в глаза. От маски повеяло легким запахом фиалки. Веки девушки дрогнули; она зажмурилась и резко запрокинула голову. Анжелюс увидел, как из-под маски к вискам покатились слезы.

– Ты жесток, Анжелюс.

– А вы?!

– Ты не мертвец, – эхом отозвалась она. – Ты жив. И я рядом.

– Рядом? Зачем? – Вопрос показался крайне нелепым. Анж ощутил, как горячей волной накатывает неожиданное счастье…

Опомнись, одернул себя художник. Разве ты уверен, что пришел вчера в «Резвый Кролик» не ради надежды увидеть ее? А дуэль с Моди была из-за уязвленного самолюбия, не больше?!

Нет, нет!..

– Глупец! – прошептала она. – Неужели не помнишь?.. Едва повзрослев, сколько раз ты видел во сне тот единственный образ и просыпался разочарованный, что это не наяву? И боялся раскрыть глаза, чтобы из памяти не ускользнуло вдохновившее тебя лицо. Во сне ты помнил заветное имя, но утром стонал, вспоминая среди множества женских имен единственное, выброшенное изменчивой памятью. Так ли призрачны были руки, что касались твоего лица? Правда ли, что ты можешь отличить то прикосновение от других? Прошу, закрой глаза…

Дежан задохнулся от изумления.

– Кто тебе рассказал?! Я говорю во сне?

– Ты одинок, – печальный голос девушки успокаивал. – И порой действительно говоришь, но так тихо, что тебя никто не слышит. Твоя душа ревностно хранит тайну. Во сне художники думают, как смешать краплак с белилами и сколько добавить кадмия, чтобы передать на холсте правдивый оттенок кожи…

– Откуда ты знаешь? – повторил Дежан.

– Закрой глаза! – снова попросила она.

Внезапно ему стало страшно: а вдруг, когда веки разомкнутся, Орфелина исчезнет и он окажется у себя в мастерской – лишившийся друзей, всеми отвергнутый, презираемый? Сколько он позволит себе прожить на этом свете? Следует ли продлевать муку?!

– Ты боишься, Дежан, – поняла она и снова быстро заговорила, словно в страхе услышать отказ. – Но ведь это игра, всего лишь игра, как в детстве.

– Обещай мне: когда я открою глаза, ты… снимешь маску.

– Без колебаний! – словно в ответ собственным мыслям, кивнула она. – Я согласна.

Анжелюс послушно зажмурился – крепко, до алых молний в глазах.

…и нахлынуло…

Глава 1. Хмельные ядра той-той

В жаркий полдень 22 июля 1914 года Фредерик Жерар, более известный как папаша Фредэ, хозяин кабаре «Резвый Кролик», возвращался с рынка на улице Абесс. Тележка, которую тащила на Монмартрский Холм священная ослица Лулу, была заполнена капустными кочанами, связками лука, пучками петрушки и корзинами со свежей рыбой. Папаша Фредэ, с любопытством озираясь по сторонам, бодро вышагивал рядом.

Недавний дождик освежил мостовую, и теперь от нее поднимался тонкий аромат влажного камня – такой стойкий запах, который не в силах перебить даже разносящийся из окон густой дух вареного мяса, аниса и чеснока. Аромат небесной влаги всегда существует отдельно, не смешивается ни с чем и, главное, бывает только здесь, на полпути к вершине Монмартра. Папаша Фредэ полной грудью втягивал пряный воздух и счастливо улыбался в бороду.

Париж впадал в предвоенную дрожь, что, впрочем, не мешало его обитателям иногда быть веселыми без причины. Фредэ обладал чутьем опытного торговца, а потому был уверен, что паника начнется уже скоро. А в этот период короткого затишья он успеет без особой спешки приобрести всё необходимое. У торговых прилавков папаша без удивления замечал многочисленных стариков – тех, кто помнил не понаслышке версальские штыки в мае 1871-го и знал, что запасливость в тяжелые времена – единственный способ выжить. Пожалуй, если не считать бегства.

Молодежь, которой деды с большей охотой рассказывали о Крымской войне, нежели о Коммуне и сожженном, полувымершем от голода Париже, сейчас жила полнокровно и весело. Парни и девушки влюблялись, расставались, дебатировали в кабачках о политике и искусстве. Здесь неизменно ругали немцев, чьи воинственные настроения не были секретом и вс`е сильнее раздувались в склонной к преувеличениям прессе. Молодых вовсе не заботило выживание. Скорее наоборот, их фантазию тешил воображаемый грохот французских сапог в Сан-Суси и на Александер-плац.

Солнце, столь благосклонное к Иль-де-Франс, особенно любило Париж, а в Париже – Холм Монмартр, увенчанный короной недавно построенной и пока еще не освященной базилики Сакре-Кёр. Святое Сердце было белоснежным и четко отпечатывалось на фоне ярко-синего неба. Жителям Холма поначалу было сложно привыкнуть к новшеству: от столь контрастного и великолепного зрелища зачастую невыносимо слезились глаза. Террасу с лестницей у подножия храма окутывала зеленая поросль, которая отсюда растекалась водопадами по всему Холму. Из зелени выглядывали длинные черепичные крыши с россыпью печных труб. Солнечные лучи покрывали узорчатой тенью алые, желтые, синие ставни домов и нарядно раскрашенные стены, причем каждый этаж в одном и том же доме отличался собственным неповторимым оттенком.

Блики играли на почерневших от времени дощатых вывесках, многие из которых были сколочены еще задолго до того, как Генеральные штаты нарекли себя Национальным собранием. С тех пор вывески переменили множество владельцев. Некоторые деревянные ветераны хранили под слоем современной мазни остатки работ известных мастеров. Кое-где на их отшлифованных временем, обитых проржавевшим железом телах виднелись глубокие выбоины, рубцы и трещины – следы удалого веселья прусских гусар и диких казаков, именно здесь вступивших в Париж в восемьсот четырнадцатом.

Папаше Фредэ, как и большинству горожан, наслаждавшихся ясным небом июльского дня, не хотелось вспоминать о войне. Никто не видел особых причин сомневаться в талантах французских дипломатов, без сомнения умеющих выигрывать войны цивилизованно, кабинетно, в духе нового века. И потому хозяин «Кролика» старался не думать ни о чем серьезном. Он шел вразвалочку, поглаживал живот, затянутый в коричневую рабочую спецовку, жмурился на солнце и время от времени совал в пасть ослице тлеющую папиросу, что приводило в восторг следовавшую за тележкой ребятню.

Ослица стала всеобщей любимицей обитателей Холма три года назад. Этому послужила злая и в то же время остроумная шутка писателя Ролана Доржелеса над поэтом Аполлинером. Тогда Доржелес, ярый противник «модерн-мазни», ухитрился привязать к хвосту ослицы кисть, поставил холст с надлежащей стороны и, время от времени меняя краску, в конечном итоге получил шедевр, названный им «Закат солнца над Адриатикой». Аполлинер, всячески поддерживавший новые направления в искусстве, был в восторге от творения неизвестного автора. Секрет полотна был раскрыт, когда картина с успехом поучаствовала в выставке Салона Независимых и была продана за четыреста франков. В конце концов обман раскрылся, но шутка удалась на славу. Лулу получила титул «Священного Животного» и стала символом Монмартра. А Аполлинера долго трясло от ярости при упоминании о Доржелесе. Папаша Фредэ, чтобы не быть заподозренным в соучастии, – впрочем, его осведомленность в этом деле ни у кого не вызывала сомнений, – сообщил, что в этот день гостил с женой и дочерью у знакомых в Рамбуйе.

На пересечении улиц Лепик и Жирардон, откуда уже были хорошо видны устремленные к небу крылья мельницы Галетт, папашу Фредэ кто-то громко окликнул. Отгородившись от солнечных лучей козырьком-ладонью, он узнал барона Пижара.

– Флибустьера на рею, – пробормотал Фредэ и остановился.

– Семь футов, друг мой! – приветствовал его Пижар. Затем барон извлек из своего военного вещевого мешка морковку и затолкал ее в пасть Лулу. – Добрый день, моя гениальная. Убийственно жарко, не так ли?

Лулу оторопело фыркнула.

Он ждал здесь именно меня, уныло подумал Фредэ, глядя на мешок в руках Пижара. Там, на дне, перекатывались три-четыре небольших, довольно увесистых предмета круглой формы. Он ждал меня, и ему что-то нужно. Ядра у него в мешке, что ли…

– Вы правы, душно, – кивнул папаша и тут же попытался закончить обещавший быть скучным разговор. – Скорее бы отдохнуть – Лулу в последнее время сильно устает…

– А почему вы не покупаете овощи на рю Лепик? Все-таки ближе.

– На этом рынке у меня мало знакомых торговцев. Если не возражаете, уважаемый барон… – Фредэ любезно улыбнулся и тронул поводья.

Пижар отступил, немного подумал и произнес вслед папаше:

– Предложение! Одно выгодное предложение! – Увидев, что Фредэ остановил Лулу, барон воодушевленно продолжил: – Если, конечно, вы предложите пообедать в вашей компании…

– Действительно выгодное? – навострил уши папаша.

– Без сомнения! Уверяю вас! – Барон потряс в воздухе мешком, в котором тяжело перекатились загадочные шары.

Надеюсь, это не высушенные индейцами человеческие головы, подумал со вздохом Фредэ.

– Ну, что же, приглашаю вас в «Резвый Кролик». Надеюсь, мы успеем добраться ко мне прежде, чем мостовая окончательно превратится в адский противень.

* * *

На Холме Пижара считали если не сумасшедшим, то настоящим чудаком. Кажется, он когда-то служил на флоте. А может, и не служил. И вовсе не был бароном. Или все-таки был?! Впрочем, эти вопросы никого не интересовали. Живая легенда Холма, он почти всегда носил английскую матросскую куртку, линялые брюки клеш и засаленную капитанскую фуражку без кокарды. Неискушенному взгляду барон вполне мог показаться хозяином какой-либо баржи или ботика, которые днем сновали вверх-вниз по Сене, а ночью застывали у незаметных причалов. Пижар занимался иным – готовил мальчишек склона Холма – Маки́ – к дальним странствиям, учил их плавать. Приличных водоемов поблизости не было, поэтому барон укладывал малышей на деревянные топчаны и предлагал им отчаянно махать руками и ногами, от чего дети приходили в неописуемый восторг. Наверняка их воображение живо рисовало лазурные соленые волны, в которых они резвятся подобно рыбам тропических широт.

И никто кроме Пижара не умел рассказать лучше о таинственных землях, о полной приключений жизни пиратов и контрабандистов. И никто кроме веселого дяди Пижо не умел делать такие замечательные деревянные кораблики…

* * *

Беседу продолжили под бараньи ножки, тушенную по-немецки капусту и стайку жареных рыбешек, аккуратно выложенных косяком на продолговатом блюде. Опасаясь чужих ушей, Пижар попросил Берту-Бургиньонку, жену папаши Фредэ, временно закрыть «Кролик» для посетителей.

– Внимание! – торжественно произнес барон и извлек из мешка нечто похожее на панцирь черепахи, раздутый до формы шара. Причем предмет был снежно-белым и переливался маслянистым глянцем. То, что этот сосуд предназначен для хранения жидкостей, Фредэ понял сразу: прямо в поверхность была вбита винная пробка.

– Керамика? – полюбопытствовал папаша.

– Скорлупа ореха той-той. Очень редкий плод Центральной Америки. В таких емкостях индейцы хранили священные жидкости.

Фредэ с недоумением взглянул на Пижара.

– Объяснитесь, любезный барон. А то невесть что подумаю…

Пижар улыбнулся.

– Вот и не думайте. Просто мы сейчас выпьем. Должен предупредить, что сок содержит достаточное количество алкоголя…

Понятно. Фредэ чуть слышно вздохнул, разочарованный размером емкости.

– Нужен кувшин с чистой водой, – заметил Пижар и принялся сосредоточенно ковырять ножом плотно пригнанную пробку. – Следует разбавить.

– Мой любезный друг, да вы шутите!

Барон пожал плечами и плеснул в стакан Фредэ вязкую буроватую жидкость – немного, всего на толщину мизинца.

Папаша браво осушил стакан. И понял о своей ошибке за мгновение до того, как в пылающей гортани погибли все микроорганизмы. На него разом навалились вкусы и запахи тропиков мира; он ощутил вулканическую горечь всех видов перца одновременно.

Потом произошло нечто странное.

* * *

…Скорлупа ореха в руках Пижара вдруг стала походить на маленький перламутровый череп с поблескивающими провалами глазниц. Потом череп, а за ним и венский стул с бароном начали быстро отдаляться и словно бы исчезли за горизонтом. Вокруг потемнело. Стены «Кролика» мгновенно раздвинулись, впустили внутрь вместе с внезапно нахлынувшей тропической ночью зеленое море джунглей. Фредэ ощутил, что находится в самом сердце неведомого континента, и осознание этого не испугало и не удивило его. Он стал пальмой и лианой, тяжелым кокосом и спящей на нем зеленой змейкой, ночной хищной птицей и растерзанным ее когтистыми лапами трупом животного. Водянистый туман рассеивался постепенно, нехотя, и звуки раздавались всё отчетливее.

Сплетенные растения, увенчанные мерцающими во тьме бутонами оранжевых цветов, зашевелились, и Фредэ почувствовал приближение хищника. Ягуар выходил из зарослей медленно – сначала появилась лапа, потом тяжелая голова, широкая грудь. Зверь будто рождался из упругого лона джунглей. В кромешной тьме, слегка подсвеченной бликами от невиданных бутонов, ягуар казался темнее деревьев, чернее земли и самой ночи. Зашелестела сельва, где-то закричали встревоженные попугаи. Во всем увиденном Фредэ почувствовал нечто знакомое. Он когда-то уже бывал в странном мире высоких стеблей и горящих во тьме глаз.

Многочисленные обезьяны неподвижно сидели в зарослях и глядели в одну точку – туда, где едва слышно крался ягуар.

Руссо – слово пролетело над ночными океанами и сельвой, легким оттенком понимания прикоснулось к воспаленному сознанию Фредерика Жерара. Таможенник Руссо, странный гений, полубезумный художник – это его мир…

…В джунгли извне проникло нечто чужеродное, пышущее яростью и вместе с тем тяжкой усталостью. Появились люди, живые, реальные, с резким запахом огня, пота, засохшей крови, одетые в рванье и проржавевшее железо. Их было много; они с молчаливым упорством вспарывали джунгли тяжелыми тесаками. На их доспехах змеились царапины, и глубокие вмятины сливались с гравировкой узоров. Зияли дырами черные от грязи ботфорты. Толпа была странной, разношерстной, полудикой, но соединенной единой волей к давно утратившему смысл движению вперед.

* * *

Сознание Фредэ заработало с новой силой, в попытке подобрать слово-ключ к сущности этих людей.

Океан. Континент. Сельва. Ягуар.

Испанцы?!

Пираты!

* * *

Фредэ подхватило потоком воздуха и в мгновение отнесло далеко на восток. Внизу резкими вспышками засиял океан, и мало доброго было в этих сполохах…

Шел ночной бой. Еще издали послышался треск дерева, оглушительный плеск воды и грохот рвущихся ядер. Затрепетали алые кресты на вымпелах плавучих крепостей и белые лилии на флагах легких каравелл. Крестоносным галеонам приходилось туго. Криков было мало: под лавиной картечи и крутящихся со свистом брандскугелей раненых почти не оставалось. Вдруг Фредэ понял, что именно здесь, сейчас, в этом неведомом сражении решалась судьба сельвы, жутких неподвижных обезьян и ночной птицы, терзающей падаль.

Время превратилось в якорную цепь, и сейчас из черной, густой, как смола, воды, появилось новое звено – новый рассвет в новом мире.

Яростное солнце полыхнуло над волнами. Каравеллы под флагами с лилиями устремились на север. Позади оставались груды чадящего дерева и сотни обожженных трупов в изумрудных волнах.

А на берегу, на белом песчаном пространстве меж океаном и сплошной стеной зелени, в ужасе и благоговении замерло множество людей. Их одежды из перьев невиданных птиц едва заметно колыхал утренний бриз. Впереди, на самой кромке прибоя в распахнутой на груди узорчатой одежде стояла тонкая смуглая девушка. Ее руки были крепко скручены кожаными ремнями. Невероятно, до боли прекрасная, она должна скрепить своей кровью жестокий договор небес и людей о том, что никогда, никогда пирамиды ее страны не будут разрушены злобной волей бледных полубогов.

Ее провезут через весь материк туда, где уже готов ритуальный нефритовый клинок…

* * *

…еще несколько звеньев якорной цепи…

* * *

Вновь темнеет. Эти огни в ночи – к добру. Они ласковые, они зовут. Бурная радость во множестве прекрасных домов из ракушечника. С колокольни доносится торжественный звон.

Это город-победитель. Сотни факелов на пристани встречают флот. Шлюпки стремятся к берегу. Цветы и вино. Крики женщин, выстрелы в воздух.

Мужчины вернулись домой.

Праздник охватывает узкие улицы, разрастается, течет по уставшим от ожидания площадям. Гирлянды тропических соцветий тянутся над головами, накрывают, прижимают к земле удушливым ароматом. В сиянии факелов мечутся женщины, мужчины, дети, старики, натягивают прямо на ходу самые яркие одежды. На главной площади под статуей святого Дениса музыканты настраивают свои инструменты. Здесь особенно остро пахнет перцем. Запах ширится, заливает всё вокруг, обжигает, убивает аромат цветов и вин…

Боль в гортани. Жжет пищевод. Где пожар?!

Мгновенный бросок через океан. Из-за горизонта стремительно несется точка, превращается в венский стул с сидящим на нем человеком. Как быстро – столкновение может убить!..

* * *

… – С возвращением, дорогой Фредэ!

Папаша поймал себя на том, что в ожидании столкновения держит напряженные руки перед собой. Он уставился на барона выпученными глазами, посидел немного с широко раскрытым ртом и тихо сказал:

– Ах-ха-ха-х-х-х-х!..

– Впечатления? – с вежливым участием поинтересовался барон.

Папаша быстро закивал и обеими руками схватил кувшин с водой.

– Я только что проглотил всю Южную Америку. Особенно понравилась Огненная Земля, – сообщил Фредэ, роняя в кувшин обильные слезы.

Барон кивнул.

Продолжим разговор.

Только через пару минут Фредэ нашел силы ответить. Казалось, он ищет нужные слова в спасительном кувшине.

– Это необычный напиток, – папаша наконец отдышался. – Интересно… вы видели то же, что и я?! Откуда этот… ром?

– По легенде он принадлежал какому-то индейскому касику, потомку тех самых дикарей, которые приносили кровавые жертвы среди затерянных в сельве пирамид. И резали предков наших уважаемых Пикассо, Риверы и Хуана Гриса. Ром хранился в горной пещере у ледника, а потому за полтысячи лет прекрасно сохранился. Затрудняюсь сказать, как он попал к контрабандистам. Главное, я приобрел его практически за бесценок.

Пижар благоразумно умолчал о словах контрабандистов, что зелье замешано на крови тольтекской или ацтекской принцессы, умершей в страшных муках на алтаре.

Папаша прислушался к окружающим звукам. За окном играл аккордеон. Прохожие негромко переговаривались. Кто-то смеялся. Заскрежетало проехавшее мимо авто.

– Как долго… как долго я… отсутствовал?

Пижар улыбнулся.

– Десять минут, не более.

– Но джунгли… девушка… французский флот…

– Это пираты.

– Пираты?.. Я тоже это понял! Но ведь флаги…

– Флибустьеры, буканьеры или кто там еще не поднимали «Веселый Роджер». Можете мне поверить, я знаю об этом достаточно много. Череп с костями – позднее измышление сочинителей авантюрных романов.

Папаша еще некоторое время собирался с мыслями.

– Не значит ли это… что я должен поверить в сверхъестественное?!

– Ваше дело. Я склонен искать простые ответы.

– Но сам ром… Что же это такое, черт возьми? Наркотик?

Пижар нахмурился и стал водить пальцем по переносице.

– Не знаю. Мне кажется, что это некое послание, письмо, которое не дошло по нужному адресу. Странная посылка с воображаемой синематографической лентой, отправленная около четырех, или около того, сотен лет назад. Быть может, это послание позволит и нам кое-что понять. Не стану отрицать несомненную загадочность явления. Вместе с тем вокруг нас происходят события не менее странные и захватывающие. Спешу вас успокоить: напиток не вызывает привыкания. Мне вчера захотелось попробовать его снова. Представьте, видение оказалось более тусклым и прозаичным.

– А как вы объясните… ожившие картины Руссо?!

Пижар помолчал.

– Насколько я знаю, ром пролежал у контрабандистов очень долгое время. Они боялись его продавать. Необыкновенная вещь, понимаете ли… Тем не менее Руссо за свою жизнь вполне мог побывать на той части побережья… – Он хотел добавить что-то, но осекся.

Фредэ заметил замешательство барона.

– Договаривайте же, я требую!

Пижар замялся.

– Бывший хозяин напитка и, кстати, единственный человек, который решился его попробовать до нас… ах да, может, еще и ваш Руссо… в общем, он просил подумать, есть ли необходимость читать чужие письма… Признаться, этим он меня озадачил.

– Господь с вами, дорогой барон! Вопрос только в этике?

– И только в ней.

– Ну что же вы меня так пугаете! Беру всю партию!

– Еще? – предложил барон, разбавляя ром водой один к четырем. – Сейчас будет лишь эффект легкого опьянения, не более. Наконец-то вы поймете и оцените настоящий вкус напитка.

Фредэ принял стакан и потянулся к бараньей ноге.

– Просто так предлагать подобную выпивку нельзя. Нужно сделать настоящий праздник.

– Например, карнавал! – оживился Пижар. – Карнавал в карибском стиле. Я об этом иногда мечтаю. От скуки. А сейчас такой замечательный повод!

– Прекрасная идея! Пираты! Рэли, Д’Олонэ, Рок Бразилец и так далее… Вход только в костюмах. Сабли, треуголки и деревянные ноги. Дамы в кружевных платьях…

– И в ботфортах! – Барон поддел вилкой капусту. – И в кандалах!

Они звякнули стаканами.

– Такого Париж еще не видел, – сказал Фредэ.

Пижар мечтательно покачал головой.

– Срочно нужна афиша! – вдруг заволновался папаша. – Чтобы каждый чувствовал: не приду – умру!.. Только нет художников. Представьте, барон, такую нелепость: на Монмартре нет художников! День, когда Пабло Барселонец переехал на Монпарнас, следует объявить трауром. Когда настоящие таланты начинают посещать дорогие рестораны, это означает гибель эпохи.

– Однако же не все покинули Холм…

– Любезный барон, – Фредэ посмотрел на собеседника с укоризной, – извините, но оставшиеся смыслят в искусстве не больше, чем мы. Эти, коих вы упомянули, могут лишь подражать Барселонцу. Или Моди.

– Не буду спорить о вкусах, – нахмурился Пижар. – Кстати, раз уж зашла речь… Как вы отнесетесь к плакату работы Модильяни?

– Не всем по душе такой стиль. Некоторые при виде его картин задумываются: падать ли перед ними ниц или же хвататься за палку. Упреждаю следующий вопрос: Пикассо хорошо прижился на Монпарнасе, и его оттуда чертовски сложно выманить. Конечно, когда выпьет, он ностальгирует по Холму – мол, лучшие годы жизни… Да только пьет теперь Барселонец в «Клозри-де-Лила», а не в «Кролике». К тому же сейчас его нет в Париже, – папаша со вздохом насадил на вилку ворох мелкой рыбешки. – Вот кто-нибудь из символистов…

– Постойте, – прервал его барон, – мне казалось, что символисты выходят из моды и вымирают как вид…

– Не преувеличивайте, мсье Пижар. Это живучая поросль. Со временем кубизм если не уйдет бесследно, то станет обыденным явлением. А они еще скажут свое слово.

– Но символизм утратил былую новизну, согласитесь хотя бы с этим!

Фредэ неопределенно повел плечами.

– Скорее, потерял фальшивый лоск. Я не боюсь показаться старомодным. Есть то, что приносит деньги. Есть то, что имеет признаки гениальности, – оно стоит дороже, и неважно, исполнено ли это кубистом, фовистом, символистом… Вы заметили, что во времена жестоких перемен искусство начинает попахивать тленом? В моду входят образы смерти, демоны бездны, ангелы скорби… Макабр не зря возвращается из средневековья. Так было всегда перед большими войнами. Предчувствие трагедии витает в воздухе, и люди искусства чуют этот дух острее остальных. Грядет война… Кое-кто еще надеется на мирный исход. Пусть это не патриотично, однако я имею в виду разумную молодежь, которую не слишком тянет в окопы. Но мы-то с вами в юности пережили Третью республику и видели обугленные развалины Парижа.

Папаша помолчал, теребя бороду пальцами. Его глаза подозрительно блеснули.

– Когда-то русским помогло сожжение их столицы; нам тридцать лет назад – нет. Город был восстановлен в боли и стыде поражения, в позоре предательств – бо́льших или меньших, – Фредэ осекся, вспомнив обезображенные тела в волнах среди обломков мачт. – И вовсе не на тропических Карибах, а здесь, в центре Парижа мы видели, как трупы рассыпались пеплом в руках волонтеров санитарных команд. Многих мертвецов невозможно было положить на носилки…

Пижар взмолился:

– Мой дорогой Фредэ, давайте забудем об ужасах! Мы так славно начинали разговор!

– Да, так к чему я клоню, – рассеянно кивнул папаша. – Война. Политики раздражают политиков. Любые переговоры ведутся ради оправдания бессилия. Война уже выбрала нас, она выше людских желаний. Страны готовятся к кровопусканию, которое не сравнить по размаху с европейскими войнами Бонапарта. А искусство – прошу внимательно выслушать мою мысль! – искусство, и только его, война не способна уничтожить. Оно пророк, оно знает о грядущей гибели цивилизаций. Так было и в старину. Я имею в виду всё, что связано с макабрической пляской – пляской смерти на кладбище мира. А сейчас роль макабра исполняет символизм. И этот бал в честь смерти станет символом пренебрежения к самой смерти.

– Чумной бал, – вздохнул барон.

– Похоже, – пожал плечами Фредэ. – Я уверен в одном: нас поймут.

– Наша публика понимает всё, что так или иначе касается выпивки. Любой повод хорош.

– Ну, не следует унижать моих клиентов. Они люди порядочные.

– Вот, допустим, за окном прохаживается Утрилло, – сказал Пижар. – Он порядочный?

Фредэ откинул занавеску и выглянул на улицу.

– Это я образно, – пояснил барон. – Скорее всего, он уже валяется где-нибудь пьяный…

– Или пишет площадь Карузель. Две стороны медали. Но вернемся к афише. Она должна увлекать, притягивать, обещать многое. А мы сможем дать публике это самое многое, не правда ли?

– Хорошо, уговорили, – кивнул Пижар. – Афишу должен писать хороший символист. У вас есть кто-нибудь на примете?

Папаша Фредэ оживился.

– Любезный друг! Сегодня вы меня удивили и порадовали. Позвольте, я попытаюсь ответить вам тем же! Замечательная картина замечательного художника! – и нырнул в глубь «Кролика».

* * *

Аккордеон на улице смолк. У кабаре несколько человек переминались с ноги на ногу в ожидании гостеприимно распахнутых дверей.

Пижар почувствовал себя неловко. Он действительно слабо разбирался в современной живописи, а потому ожидал папашу без особого интереса. Его занимал более прозаический вопрос: какую цену предложит Фредэ за партию рома.

– Вот, смотрите! – промурлыкал папаша, прижимая к груди большой прямоугольный сверток. – Представьте, я выложил за это чудо смешную сумму!

Фредэ повернулся к барону спиной и положил картину на соседний столик. С полминуты шелестел оберточной бумагой.

– Эта картина не должна находиться на свету, – пояснил папаша. – Так мне сказал мсье Дежан.

– Простите, кто? – переспросил барон, глядя, как Фредэ устанавливает раму на стуле в самом темном углу. – Не припоминаю такого. Из приезжих?

– Именно, – кивнул папаша. – Но вы его вспомните при встрече, уверяю. Он высок, носит цилиндр и…

– Что же вы замялись, любезный Фредэ?

– У него необычайно длинное лицо, и на нем словно бы одни глаза…

– Я помню его! – воскликнул барон. – Этот человек страшен!

В памяти Пижара возник бледный великан со смоляными прядями волос и нечеловечески темными, беличьими глазами. Его внешность была непривычной и отталкивающей. Он казался ангелом-отступником, чьего лица коснулся пока еще едва заметный метастаз проклятия Господнего. Он носил старомодный сюртук, идеальной белизны рубашку с накрахмаленным воротником и малиновый шейный платок, сколотый золотой булавкой. Туфли его были сделаны из превосходной английской кожи и имели несколько длинноватые заостренные носы. Похоже, что этот Дежан намеренно заказывал себе одежду нелепую и эксцентричную. Издали белый клоун. Однако вблизи…

Глаза! Эти глаза…

Пижар вспоминал, когда этот тип впервые появился на Холме – год назад? три? – только сразу же стал в «Кролике» чужаком. Дежан, видимо, сразу понял это, но ничуть не расстроился. Он садился в уголке второго зала, у камина, и отгораживался от всех газетой. Сначала присутствие незнакомца просто раздражало. Однако исходивший от него дух неизвестной опасности удерживал даже самых отчаянных смельчаков от острот и вызывающих реплик в его сторону.

Он начал бывать в «Резвом Кролике» столь часто, что его газета, цилиндр и остроносые ботинки со временем стали казаться частью интерьера. Завести с ним разговор поначалу никто не решался, а потом это стало попросту неудобно.

Однако, вспомнил барон, случилось одно обстоятельство, которое в глазах посетителей вывело Дежана из разряда мебели.

* * *

Однажды вечером в «Резвый Кролик» вошли трое – Модильяни, Хаим Сутин и Макс Жакоб. Именно вошли, а не ввалились, что ранее было характерно для компании Амедео. Будучи пьян, Моди нередко устраивал дебоши с битьем посуды, а то и провоцировал потасовки. Но только не в тот раз. Да, он пошатывался, обводил помещение оторопевшим взглядом неестественно выпученных глаз, однако вызова в его поведении не наблюдалось.

– Гашиш? – вяло поинтересовался из-за стойки папаша Фредэ.

Он был не в духе. Доход за эту неделю оказался маловат, да еще в последнее время Фредэ стал чаще вспоминать своего пасынка Виктора, которого застрелил один из местных сутенеров. Это произошло здесь же три года назад.

Моди неопределенно кивнул, а Сутин, тоже едва державшийся на ногах, зажмурился и прижал палец к своим широким губам. Только Жакоб смог из себя выдавить:

– Да, в салоне… у Амедео вытащили деньги. Мсье Амбруаз Воллар обещал послезавтра купить его этюды… Тридцать франков. Пожалуйста, мы вернем…

Фредэ покачал головой.

– Не дам. Кредит закрыт. Моди, ты о долге не забыл? Девяносто франков.

Амедео посмотрел на папашу пристальным, но не враждебным взглядом, и со вздохом отвернулся.

– Хочется есть… – сообщил он в пространство.

На глаза Жакоба навернулись слезы. Не в силах находиться в унизительном положении, он выскочил за дверь и прижался к стволу липы у входа. Сутин развел руками и заискивающе улыбнулся папаше. Посетители притихли.

Пижар видел изможденное лицо Моди и лихорадочно подсчитывал в уме мелочь. Увы, как он и рассчитал заранее, ее хватало лишь на оплату собственной выпивки.

– Эй, папаша, верну, слышишь? А не дашь, так и дьявол тебя побери! Тебя – и «Кролик».

Стоявший рядом с Фредэ долговязый негр Шоколад расправил плечи и начал медленно двигаться в сторону злополучной компании. Друг папаши порой выполнял обязанности блюстителя порядка. Этот колоритный тип был известен в «Кролике» еще со времен прежнего хозяина заведения – знаменитого шансонье Аристида Брюана. Лет двадцать назад чернокожий уроженец Бильбао был клоуном в «Новом цирке». Шоколад водил дружбу с Тулуз-Лотреком. Они вместе напивались джин-виски в «Айриш энд Америкэн бар» и «Мирлитоне». На арене у чернокожего было амплуа простака и увальня. Но во время оргий, коими был знаменит Париж девяностых, стоило кафешантанному оркестрику заиграть что-нибудь веселое, Шоколад полностью преображался. Он становился необычайно подвижен, пластичен и прекрасно танцевал. В «Кролик» его пригласил Брюан, потом, как по наследству, старый клоун вместе с кабаре перешел во владение папаши Фредэ. Сейчас его неизменная клетчатая кепка потерлась, волосы стали седыми, но сказочная сила и ловкость, казалось, с годами только возросли. Следует заметить, что Шоколад отличался не только добродушным нравом, но и отчаянной религиозностью. Последние слова Моди по поводу дьявола он был готов принять как личное оскорбление.

Никто из завсегдатаев не сдвинулся с места. Все знали негласное правило кабаре: здесь погромов не устраивают и безоговорочно уважают владельца. Папаша Фредэ в свое время неоднократно выручал почти каждого из присутствующих. Если он решил не оказывать помощь этой компании, то у него есть основания.

Моди заметил движение Шоколада и понял, что сейчас его попросту вышвырнут. Взгляд Амедео чуть прояснился, в нем засквозила итальянская гордость пополам с упрямством. Рука Моди уже нашаривала спинку ближайшего стула. Шоколад выпятил грудь, раздул ноздри и ринулся на противника…

И тут барон Пижар воочию убедился, что летящую скалу можно остановить.

Между темнокожим атлетом и Моди молниеносно втиснулась гигантская фигура. В следующее мгновение Шоколад был бережно, однако весьма настойчиво отодвинут назад, а Амедео от неожиданности попятился сам.

– Оставьте, не надо, – с легким акцентом, твердо печатая согласные, произнес бледный незнакомец. – Право же, не кипятитесь.

Изумленный Шоколад еще раз дернулся и остановился. Так они и замерли напротив – длиннолицый великан в черном сюртуке и темнокожий силач в песочно-желтом выходном костюме.

– Вот и хорошо, – незнакомец отпустил плечи Шоколада. – Любезный Фредэ, с вашего позволения я закрою счет этого мсье. Здесь сто франков.

– Я возражаю… – насупился папаша, однако деньги принял. – А вообще-то всё равно. Вы ведь его даже не знаете…

– Сказать по чести, и мне всё равно. Он показался мне хорошим человеком, – незнакомец поклонился присутствующим. – Анжелюс Дежан, к вашим услугам.

Затем занял привычное место у камина.

– Чертовы русские бояры, – пробормотал кто-то из посетителей. В этом голосе смешались злость и восхищение. – Они думают, что могут купить Париж. Гордец Моди сейчас ему покажет!

Однако уже окончательно пришедший в себя Амедео не собирался никому ничего показывать. Он внимательно поглядел на незнакомца и кивнул со сдержанной благодарностью.

– Мсье Дежан, как я сказал, деньги будут послезавтра. Прошу прощения, дорогой Фредэ. Жаль, мой гонорар достанется не вам, – последние слова он произнес с порога.

Через день, ближе к вечеру Модильяни пришел в «Резвый Кролик» вернуть долг. Дежан рассеянно принял деньги и улыбнулся Амедео. Вдруг, словно увидев за спиной Моди нечто невероятное, он изменился в лице и торопливо направился к выходу. Несколько не особо тактичных посетителей выглянули на улицу.

Дежан стоял под липой и провожал взглядом уносящееся вниз по рю де Соль красное такси…

* * *

– …Алле! – Подражая иллюзионистам, папаша смахнул с холста последний покров. – Картине необходимо впитать тень – так советует художник. Смотрите внимательно, и наверняка вы откроете для себя нечто новое в живописи.

Пижар замер от неожиданности. Картина словно заговорила…

* * *

…Это было в старом саду в одну из позабытых зим. Что ты делал там один, студеной ночью? Память услужливо подбрасывает образ: да, конечно, это свидание, ты ждал ту… Синяя варежка растирает нежную щеку, теплый пар дыхания у твоего лица, торопливый женский поцелуй. Кто она, та безымянная? Хочется вернуть позабытый кусочек жизни. Ты смутно вспоминаешь время, события, образы.

Той ночью она не пришла. Кажется, эта встреча должна была стать последней… Ты снова видишь два одинаково круглых светила в ночном небе. Слева, над острыми ветвями деревьев, тускнеет луна. Прямо перед тобой залепленный снегом газовый фонарь – его огонек мерцает над ажурной ковкой чугунного столба. Вдруг впереди, снизу вверх перечеркивая сугробы, стену мертвых деревьев, полотно розово-черных небес, взвивается снежный бурунчик. Он вьется вокруг фонарного столба, и ты видишь настоящее чудо. Из-под сугроба вместе со снежинками взмывают невесть как сохранившие цвет желтые, алые, даже еще зеленые листья, ничуть не тронутые тленом поздней осени: кленовые с изящными гранями, округлые дубовые, похожие на нарисованные ребенком облака, березовые, тополиные, ивовые…

И вот, всего на мгновение, у самого стекла фонаря сложились они в невиданной красоты женское лицо.

Лишь короткий миг выхватил из небытия широко распахнутые глаза, тонкую линию переносицы, сжатые губы, взбитые волной ветра густые пряди волос. Беспощадное совершенство, чей взгляд опасен смертному. Юное божество иной вселенной легко коснулось взглядом нашего мира. Подсвеченное изнутри огоньком фонаря, а оттого еще более таинственное, взглянуло быстро и деликатно, чтобы не разрушить наш мир, не уничтожить привычные нам понятия об истинной красоте – и по той же причине явилось лишь одному человеку.

Тебе.

Этого оказалось достаточно, чтобы свести тебя с ума, в одно мгновение познавшего совершенство и ставшего мудрым. Сладкий комок восторга перекрывает дыхание. Ты ощущаешь, как слеза остывает в уголке глаза.

Моя, только моя, ибо явилась только мне, шепчешь ты. Замеченная тобою одним в дарованное свыше мгновение, словно бы некто могущественный и непостижимый извинился за твое бессмысленное ожидание, за грядущее одиночество бесчисленных долгих ночей.

Моя, моя.

Отныне во снах не отыскать покоя, ибо тебе уже никогда не забыть однажды увиденный образ. Дневную память постепенно сотрет солнечный свет, и ты уже не будешь знать, случилось ли это чудо наяву. Зато ночами, в полудреме, когда реальный мир уже расплывается, а сон только начинает проворачивать ключ в дверце сознания, попытаешься угадать в причудливо изогнутых складках одеяла однажды явленный лик. После, во сне, увидишь ее, свою фею осенних листьев и синего снега, внезапно проснешься и снова, снова с нетерпением будешь ожидать следующей ночи.

Яви свой лик!..

Что я вижу в твоих глазах? Свое отражение. Я хочу, чтобы так было всегда. Я знаю о тщетности молитв, но продолжаю заклинать: не уходи, не убивай разлукой!

Ведь ты моя.

Только моя…

* * *

Пижар еще с минуту плакал как ребенок, совершенно не стесняясь крупных слез, которые падали на поверхность стола.

– Любезный Фредэ, не удивляйтесь, я могу быть сентиментальным. Одиноким мужчинам порой это позволяется, не так ли? – наконец сквозь слезы улыбнулся он. – Так уловить мгновение, так чудесно написать! Сколько бы вы желали получить за это…

– Цену обсудим после того, как договоримся о стоимости партии ваших орехов, – папаша был несколько удивлен впечатлением, которое произвела на барона картина. – Быть может, холст навеял вам что-то свое.

– Да, очень личное, – Пижар встрепенулся. – Так отчего же мы медлим? Давайте навестим этого чародея!

Глава 2. Такси и палуба

Около полудня в дворик перед двухэтажным домом на рю Лепик, 73/2, въехал маленький армейский грузовик. Из кузова выпрыгнули пятеро рабочих. Один из них тут же принялся стучать в дверь, четверо начали вытаскивать из кузова нечто громоздкое.

На пороге появилась миловидная женщина лет сорока, с волосами, заколотыми на затылке в строгий узел. Темно-малиновое платье без вольных вырезов и декольте, так любимых современными модницами, черный платок на узких плечах, высокие коричневые ботинки, застегнутые у щиколоток медными пуговицами – всё говорило о том, что дама придерживалась консервативных взглядов.

– Слушаю вас, мсье.

Рабочий подумал, что перед ним либо вдова, либо социалистка. В любом случае она не была похожа на особу зажиточную или же, по крайней мере, состоятельную.

– Ваш заказ, мадам.

– Ах да! – вспомнила женщина. – Сегодня суббота. Должна поступить какая-то посылка… Будьте добры, подождите, – и вновь исчезла в доме.

Предположение рабочего, по сути, было верным. Одиль Донадье служила в костюмерной «Гранд-Опера». Она похоронила мужа шесть лет назад, и с тех пор сдавала комнаты на втором этаже своего дома. Всё чаще вдова задумывалась над перспективой переезда на юг. И последний месяц, ввиду приближения тяжелых и опасных времен, немного досадовала, что не решилась сделать этого раньше.

Она вышла во двор через минуту в сопровождении очень высокого широкоплечего мужчины, чье лицо было странно вытянуто и имело призрачно-бледный оттенок. Человек был в выглаженном сюртуке и черных брюках с тщательно наведенными стрелками. Спутник дамы мягко, чуть застенчиво улыбнулся, отчего его лицо показалось даже немного симпатичным.

– Вот, мадам Донадье, мой заказ, – мелодичным баритоном произнес он. – Надеюсь, это внесет еще одну нотку комфорта в ваш дом. Вещь не только практичная, но и красивая. Ведь вы не откажетесь принять подарок?

Мадам Донадье кивнула, пытаясь понять, что за огромный предмет, упакованный в промасленный картон, только что извлекли из кузова рабочие.

– Замечательно! – обрадовался мужчина. – А сейчас попрошу вашего разрешения иногда пользоваться этим подарком.

– Вы его получили, любезный мсье Дежан, – в ее взгляде мелькнуло сомнение. – Однако, что бы это ни было, вещь довольно… объемная. Не подумали ли вы заодно и о том…

– Предусмотрел. Всё предусмотрел, – кивнул Дежан. – Вчера вы были на рынке. За это время, извините, я стащил у вас ключ от подвала и немного расчистил там место. – Если вас не затруднит, – тут же обратился он к рабочим, – занесите это в дом, потом вниз по лестнице. Я провожу вас.

Мадам Донадье отпрянула в сторону, когда рабочие буквально бегом втащили в дверь предмет.

– Бога ради, осторожнее! – сдержанно сказала она. – Не повредите перила и ступени.

– Всё в порядке! – Голос Дежана из глубины дома слышался приглушенно. – И пожалуйста, дождитесь моего приглашения!

– Сюрприз, – иронично покачала головой женщина. – По крайней мере, на сегодня это уже не мой дом. Распоряжайтесь, мсье!

Четверть часа спустя, когда мадам Донадье, спрятавшись от солнца за увитой виноградными лозами теневой стороной дома, уже начала скучать и немного сердиться, изнутри раздался ликующий голос Дежана:

– Всё готово!

Мадам Донадье покинула убежище и едва не столкнулась с радостными рабочими, которые тащили к грузовику кучу смятых картонок. Надо полагать, щедрость заказчика превзошла их ожидания.

Уже спускаясь, женщина придирчиво осмотрела деревянные перила по обе стороны неширокой лесенки. Затем заметила мерцающий внизу красноватый свет.

Дежан поднимался навстречу.

– Прошу вас, – изысканно поклонился он. – Закройте глаза и готовьтесь увидеть чудо. Ведь мы, люди, должны удивлять друг друга… хотя бы иногда.

– Вы правы, – согласилась мадам Донадье. – Уже зажмурилась. Ведите осторожно.

Одиль почувствовала, как ее взяли под локоть.

– Теперь можно смотреть! – произнес Дежан, когда под ногой женщины скрипнула последняя ступенька.

Но мадам Донадье открыла глаза не сразу: ей понравился сам процесс игры, ощущение чего-то необыкновенного и очень приятного. Как в детстве…

Вначале она не поняла, что именно находится перед ней. И испугалась.

В тусклом сиянии свечей, на напряженных, словно перед прыжком, львиных лапах, стоял сверкающий грифон. Изогнутая шея естественно переходила в широкую, покрытую ровными рядами перьев, грудь. Массивная голова чуть приподнималась вверх. Крючковатый клюв открылся в готовности поразить незримую жертву. Сильные крылья прижимались к бокам. Хвост с мохнатой кистью на конце обвивал задние лапы.

Однако в чудовище что-то было не так. Оправившись от потрясения, мадам Донадье, наконец, поняла что именно.

У грифона отсутствовала спина. И… он был полым внутри.

– Там, откуда я родом, – заговорщицки произнес Дежан, – есть традиция обмывать приобретение, чтобы вещь долго и исправно служила владельцам. Я заказал бутылку шампанского.

– Это… ванна?! – выдохнула мадам Донадье.

– Ну что вы! – улыбнулся Дежан. – Это настоящий скифский грифон.

– Занятно. А сливное отверстие у него…

– По моей просьбе мастер сделал слив между передними лапами, – Дежан смутился. – Я объяснил ему, что это подарок для дамы.

– Тактично с вашей стороны, – кивнула хозяйка. – Благодарю за подарок. Работа тонкая и выполнена со вкусом.

– Ванна отлита по моим эскизам. Она чугунная и покрыта снаружи бронзовой пылью. Надеюсь, прослужит много лет.

– Париж начинает смывать грехи, – улыбнулась мадам Донадье. – Чистота снова в моде. Вы не даете мне отстать от современных увлечений.

– Например, Модильяни моется в тазу, а Пикассо по слухам тоже завел ванну на Монпарнасе, – с воодушевлением поддержал ее Дежан. – Представьте, говорят, он расположил ее на втором этаже, а воду поднимает в ведрах на веревке прямо в окно!

– Это ваши приятели? Кажется, художники?

– Насчет приятелей – вряд ли, – он пожал плечами. – Но живописцы очень и очень интересные.

– Ну, вот, – кивнула мадам Донадье. – А куда вы денете свой таз? Отдадите кому-нибудь из знакомых?

– Думаю, да, – пожал плечами Дежан. – К примеру, я давно собирался посетить «Бато-Лавуар» и «Улей». А право испытать этого грифона я уступаю даме. Хочется сделать вам небольшой праздник. Вы не против?

– Охотно помогу в испытании, – рассмеялась мадам Донадье. И подумала, что ее постоялец, невзирая на отталкивающую внешность, человек милый. Очень милый и немного наивный рыцарь. – Только давайте перенесем это ближе к вечеру: много домашних дел…

– Конечно-конечно! Я не спешу. И всё же предлагаю выпить шампанское. Кажется, лёд в ведерке уже подтаял.

* * *

Двумя часами позже, с душой, потеплевшей от двух бокалов шампанского и приятной беседы с мадам Донадье, Анжелюс Дежан поднялся к себе. Он занимал две комнаты второго этажа. Первая – гостиная с круглым дубовым столом, тремя стульями и задвинутым в угол большим бюро, выходила окном на восток. Шторы были желтые, почти прозрачные, а потому не сдерживали жаркие лучи летнего солнца. Под окном стояли два горшка с фиолетовыми соцветиями перуанских гелиотропов – гордостью мадам Донадье. В обязанности Дежана как постояльца входила поливка; обрезкой верхушек занималась сама хозяйка.

Вторая комната была заметно больше, с темно-красными, почти коричневыми, занавесками и объединяла в себе спальню и мастерскую. Мадам Донадье нравилась аккуратность Дежана, поэтому она смотрела сквозь пальцы на соседство кровати с холстами, масляными красками и олифой. Рядом с окном стоял платяной шкаф, который занимал едва ли не пятую часть комнаты. В нем висели костюмы: три одинаковых черных сюртука с тремя парами брюк того же цвета, песочный пиджак и белая английская пара в темную продольную полоску – для выходных. На шляпной полке покоились два цилиндра, соломенное канотье с желтой лентой и кремовый котелок. Решив, что мебель в мастерской также должна служить искусству, Дежан иногда использовал дверцы шкафа: вывешивал на них холсты для просушки.

Сегодня Анжелюс хотел полентяйничать. Он лег на кровать поверх вышитого покрывала и закрыл глаза.

С утра художник удивлялся легкому чувству тревоги. До сих пор всё было как-то неестественно хорошо и безоблачно. Но теперь созревает некое событие, которое изменит жизнь. Он волновался, размышляя, что принесет ему неожиданная и наверняка не слишком желательная перемена. Жить, заниматься живописью, думал он, отчего же не делать это спокойно в уютном домике на солнечном Холме? Всё так ладно сложилось, почти идиллия, но не хватает одной детали, не хватает… красного авто, летящего к закату…

* * *

…В то же мгновение Анж увидел красное такси с высоким, как у кареты, верхом. Оно пронеслось мимо с пугающей скоростью. Но художник успел рассмотреть женскую ладонь, затянутую шелком алой перчатки. И эта ладонь отчаянно билась в стекло изнутри салона. Такси летело вниз по склону к полной колышущихся теней бездне – бесшумно, призрачно, неотвратимо. Сознание Анжа пронзила мысль: за рулем никого нет!..

– Ее же убивают! – закричал Дежан, и голос его вонзился в безразличное небо. – Всеми именами всех богов заклинаю: смерти не бывать!

И красное такси замедлило полет.

Зато начала оживать разбуженная криком бездна. Нечто вязкое потянулось из провала, осторожно ощупало автомобиль и снова потащило его вниз. Колеса с едва слышным шорохом скользнули по пыли и застыли в воздухе. Анж понял, что в споре с бездной неминуемо проиграет.

Машина плыла над дорогой, желтые спицы колес не вращались. Кулачок в алой перчатке бессильно прижимался к стеклу. В салоне было темно, и Дежан не мог увидеть лица пленницы. Он знал: если позволить бездне заглотить жертву, тогда придет конец ему самому, картинам, надеждам, солнцу, Холму, миру…

Художнику остро хотелось заглянуть в бездну. Теперь то темное и живое, что было в провале, приближалось к такси: впереди, совсем близко, миллионами причудливо изогнутых ветвей колыхался древний лес.

Без надежды что-либо изменить, Дежан направил свое сознание на место водителя. Руль, обтянутый кожей, лобовое стекло, фонарь на капоте… Неожиданно художник обрел спокойствие, а затем и полную уверенность в себе. Это сон, с предельной ясностью понял Анж. И сразу ощутил, как его руки коснулись руля. Некая мистическая воля удерживала его разум, давала понять, что он еще не всё увидел. Что уходить не время. Наверное, так и умирают во сне, чтобы навсегда остаться тенью в чужом мире…

Ну нет, одернул себя Анж. Впереди пугающая тайна, за спиной невидимая во тьме незнакомка. Что бы ни произошло в глубинах чащи, первым с кошмаром столкнется он сам и будет драться, защитит пленницу, запертую в салоне. Или погибнет.

Меж тем густые кроны уже вздымались над головой. Они клубились тучами, ежесекундно проглатывали куски неба. Стволы гудели, монотонно вытягивая низкую ноту. Деревья оказались столь велики, что густые переплетения корней кое-где вздымались над крышей автомобиля. И там, среди корней, Дежан заметил узкую тропу, на которую тянула такси неведомая сила.

Заросшая сухой травой полоска земли, что отделяла авто от чащи, вдруг исчезла. Тьма навалилась со всех сторон, стала душной и мягкой, словно в кабину набилась вата. Ощутив себя загнанным зверем, Дежан оскалился и глухо зарычал. Его тело напряглось само собой, волосы вздыбились, словно шерсть на холке хищника. В тисках опасности художник переполнился первобытным азартом. Что бы ни ожидало впереди, оно еще не знает, к чему готов Анж – сильный и озлобленный.

Пленница в салоне притихла. Анж почувствовал острую жалость. Жалость, нежность и… Любовь. Да, любовь, как тогда, несколько лет назад. Здесь, в автомобиле, рвущемся в неизвестность, Дежан вспомнил то, о чем, казалось, давно позабыл…

* * *

Вот он уже не в кабине. Демонические стволы и корни мгновенно раздались в стороны и исчезли. Это был сон во сне, такой же тревожный, неотвратимый. Тем страшнее: на этот раз Анж знал наперед, что его ожидает.

Где только что были густые кроны, засияли огни. Над головой вздулся купол шапито. Анж сидел высоко над ареной, у прохода. Оркестрик на балконе играл неизвестный романтический вальс. Под самым куполом на трапеции, много выше голов застывшей от восторга публики, кружилась девушка. Она была наряжена в плотно облегающее домино, расшитое фиолетовыми, желтыми и синими треугольниками. На зыбкой грани здравого смысла и смертельной опасности гимнастка проявляла чудеса гибкости. Анжу было видно, как бесстрашная девушка время от времени без видимой надобности разжимала пальцы. Она играла со смертью, смеялась в лицо небытию, пренебрегала опасностью быть наказанной за осознанное безрассудство. Вглядываясь в ее черную бархатную полумаску, Анж гадал, кто она и как смеет вести себя так глупо и подло по отношению к нему, зрителю?! Он всей душой боялся за нее, вздрагивал при очередном кульбите, еще более опасном, нежели предыдущий. Художник мучительно полюбил и возненавидел акробатку.

А девушка знала, что публика в ее полной власти. Вернувшись по домам, все они – мужчины, женщины, детишки – не будут помнить ужимки клоунов, толстые шеи борцов, джигитовку наездников, напускную браваду укротителей и ловкость рук фокусника-престидижитатора. Им не забыть только этот дикий, неудержимый полет, безумный танец юного тела. И они будут ненавидеть гимнастку за то, что никогда не сумеют бросить смерти такой же элегантный, отточенный в своем совершенстве вызов.

Между тем девушка заставила трапецию завершить движение по кругу. Теперь гимнастка просто качалась по широкой амплитуде, принуждая трапецию раскручиваться с пугающей быстротой. Причем один раз гимнастка оказалась прямо перед Анжем. Он увидел ее напряженную спину, узкую талию, смуглый затылок с капелькой пота, короткую стрижку темных волос.

Маятник-трапеция ускорял ход; гимнастка уже не играла с опасностью. Ее движения стали механически точными. Казалось, теперь и она, и трапеция зажили отдельно: гимнастка – чтобы на короткое мгновение перелета обрести зыбкую опору, блестящие качели – чтобы перенять частицу тепла человеческих ладоней.

Анж осознал приближение роковой минуты. Гимнастка развернулась в воздухе и ловко перехватила перекладину. Помня о происшедшем тогда, в реальной жизни, художник вскрикнул, вжался в спинку кресла и попытался закрыть лицо руками.

Поздно.

Девушка пересеклась с ним взглядом – ее зеленые глаза под полумаской и его – карие, беличьи, на маске призрачно-бледной кожи.

Девушка вскрикнула.

Отлетев по траектории назад, она внезапно расцепила руки. Высота падения была устрашающей, к тому же инерция отбросила ее тело к борту манежа. Из-под левой ноги гимнастки ручейком потекла густая кровь. Не следовало быть опытным кукольником, чтобы понять: арлекин сломался.

Цирк оцепенел. Только один человек бросился вниз по лестнице, потом через всю арену к маленькой фигурке – огромный, с черными глазами мученика. Он осторожно поднял ее голову и положил себе на колени. Глаза девушки закатились под маской. Гимнастка застонала, и ее стон слился с криком Анжа…

Следом хлынули рабочие в униформе, акробатки, какие-то люди во фраках. Ее отняли у Дежана, подняли на носилки, унесли с арены.

Больше художник не видел гимнастку. А потом клял себя за то, что даже не удосужился прочесть на афише ее имя. Чей цирк – немецкий? французский? испанский? Да, наверное, она была испанкой, черноволосой и смуглой…

* * *

Стены шапито вновь сдвинулись, огни погасли, звуки вальса отдалились. Вокруг тяжело заскрипела древесная кора, и руки, только что нежно державшие изломанное тело, вновь впились в жесткий руль. Вернулась реальность прежнего сна. И вместе с нею пришло понимание: за спиной у Дежана, запертая в коробке, находится именно она – та, которую он полюбил и тут же уничтожил своим уродством. Да, уродством, ибо невозможно иными словами описать его жуткую, отталкивающую несхожесть с другими.

И вот он, ее убийца, сейчас направляет красный катафалк в самое сердце инфернального дантова леса.

Нет, безмолвно закричал Анж, это единственный шанс! Некто дает возможность спасти ее! Видение цирковой трагедии на самом деле было помощью силы, несомненно, дружественной ему, Анжелюсу Дежану, и враждебной бездне, до краев набитой страшным лесом. Художнику с внешностью падшего ангела и разбитым сердцем теперь не отступить. Ему дано исправить минувшее, силой повернуть жестокую неотвратимость. Это самое малое, что он может сделать для юной искалеченной гимнастки. Для той, чьей господней карой за безграничную смелость послужил он сам.

Такси остановилось. Настала тишина, абсолютная и гнетущая. Зло глядело из тьмы. Дежан покинул кабину и заглянул в салон. Женский кулачок разжался, погладил стекло изнутри. Художнику стало тепло от счастливой мысли: она, быть может, и не узнала его, но почувствовала, что может довериться неизвестному защитнику.

Мрак продолжал сгущаться, обволакивал такси. Анж поднял с земли увесистую ветку и почувствовал себя увереннее. Затем прижался спиной к салону авто, чтобы встретить кошмар лицом к лицу.

– Не тронь! – прошептал он замшелым стволам и черным клубам листвы. – Не тебе со мною тягаться!

Сверху лавиной обрушился безумный хохот. Дежан вздрогнул, однако покрепче уперся ногами в землю и поднял дубину.

– Я готов, – сказал он тьме. – Иди. Я убью тебя.

Хохот стих. В ветвях одновременно вспыхнуло множество желтых огоньков. Они зашевелились, начали сдвигаться, однако не сливались между собой. От вырастающего до колоссальных размеров роя светляков исходила угроза; воздух переполнялся тяжелой злобой.

Потом началось.

Плотный ком огней метеором обрушился на Дежана. Художник чуть присел и наотмашь ударил по шару. Под палкой хрустнуло, заклекотало, взвыло. Комок развалился. Анж зашелся в торжествующем крике: это нечто обладало реальной, убиваемой плотью. Пока огни снова сбивались в шар, Дежан мельком глянул под ноги. На земле, разрывая траву когтистыми лапами, бились две крупные совы. Анжа затошнило; он сплюнул горькую слюну.

Дежан отвлекся лишь на мгновение и пропустил новую атаку. Воющее облако рухнуло на него, захлестнуло вместе с автомобилем. Крылья беспощадно молотили по лицу, острые клювы почти по-собачьи – из стороны в сторону – трепали воротник, терзали ткань на плечах, полосовали в кровь открытую шею. Лапы с чудовищным упорством вырывали уже бесполезное оружие. Бушующее марево облепило такси и начало раскачивать его с монотонной силой.

Сдаться означало погибнуть. Кто-то другой, невидимый, устроивший всё это, сейчас терпеливо наблюдал за бойней. Дежан с усилием распрямился, сбросил клубок совиных туш и шагнул к автомобилю. Когда перед ним сомкнулась живая стена, он вдруг почувствовал, как другая, светлая сила наполнила его надеждой и волей к борьбе. А с нею пришло и нечто новое, непонятное, могущественное. В сознании зазвучали слова заклятия или молебна. Анж начал повторять их вслух:

Солнце острой тонкой бритвой

Вскрыло вену-горизонт —

Может, следствие молитвы?

Инфернально-крестный ход?

Сага ночи приоткрылась,

Заискрились нимбы звезд.

Слышишь? – ветер…

Это Гипнос ей щекочет прядь волос…

…с воспоминанием об изумрудных глазах всё вокруг изменилось. Порыв свежего ветра хлынул меж узловатых стволов, растворил чащу, освободил звездное небо. Незримая рука смела с автомобиля бьющихся в ярости птиц, которые тут же растворились в пространстве. Ветер, подобно опытному хирургу, бережно коснулся художника, извлек из ран тягучую боль и унес ее высоко-высоко, к черствой корке небес. Анж оперся спиной о дверцу такси и не сразу услышал стук. Он обернулся: маленький кулачок в красной перчатке снова стучал по стеклу. Из глубины салона показалось лицо, и у Дежана едва не подкосились ноги.

На него глядела бледная венецианская маска с приколотой сбоку алой розой.

В небесах раздалось рыдание. Художник запрокинул голову и увидел плачущий лунный серп с нарисованными вокруг позолоченными звездами, каждая о восьми лучах. А вместо неба собранный складками темно-синий занавес…

Это всего лишь балаганчик с картонными масками и клюквенным соком вместо крови…

…но женская рука упорно выбивает дробь. Значит, еще не конец…

* * *

– …Мсье Дежан, вы уснули?

Шея… Кровь? Нет, это пот. Пальцы в липком поту. Настойчивый стук откуда-то извне…

– Отоприте же, к вам гости!

Ну да, конечно, это стучит мадам Донадье. Как вовремя! Был сон. Был кошмар, забытый в момент пробуждения. Хорошо, что так случается…

Анж поднялся с кровати и как мог разгладил костюм. Плеснул в лицо водой из стоявшего на подоконнике кувшина.

– Да, спасибо, я уже проснулся, – Дежан ощутил неловкость: трудолюбивая мадам Донадье сочтет постояльца бездельником, который спит в полдень.

– Двое мсье ожидают внизу. Предложить им подняться?

– Если вас не затруднит. Благодарю.

Он был заинтригован. Гости посещали его редко. Значит, Дежан кому-то понадобился по делу крайне важному. Тревога мгновенно коснулась его сердца и тут же отпустила. Что-то действительно менялось. Причем не столько в нем самом, как в окружающем мире. Словно все ожидают важное событие и сами не понимают этого.

На лестнице послышался приглушенный разговор. Короткая пауза – и в дверь уверенно постучали.

Дежан отпер и посторонился. Первым вошел высокий пожилой мужчина в морской одежде. Тут же следом протиснулся папаша Фредэ – ну его-то Анж знал неплохо.

– Добрый день, дорогой Монте-Кристо! – Папаша сиял. – Позвольте представить моего спутника: барон Пижар. Очень приятно, что я смогу провести некоторое время с людьми благородными.

– Здравствуйте! – Анж поклонился гостям. – Не скрою, я немного удивлен.

– О, мсье Дежан, – папаша подмигнул барону. – Мы надеемся удивить вас еще больше. Вы не спешите?

Анж пожал плечами и улыбнулся.

– Мне приятен ваш визит. Проходите, располагайтесь.

Фредэ занял стул у окна с гелиотропами.

– В таком случае, приступим. Мсье Пижар!

Барон извлек из сумки странный увесистый предмет белого цвета и подал художнику.

– Как вы думаете, что это? – спросил он.

– Не имею понятия, – Дежан повертел предмет в руках. – Здесь жидкость. Керамический сосуд?

– Нет, вещь растительного происхождения. Это орех той-той из Нового Света.

Художник вопросительно взглянул на барона.

– У вас есть стакан?

– Это спиртное? – с сомнением пожал плечами Анж. – Помилуйте, мсье, время раннее…

– Вовсе нет! – хором воскликнули гости.

Дальше продолжал Фредэ.

– Доля спирта здесь есть. Но дело не в этом, – и, пресекая возражения художника, быстро продолжил: – Мсье Дежан, как часто вы в своей жизни сталкиваетесь с настоящими тайнами? С захватывающими загадками древности?

– Увы, я не археолог и не антиквар. Вы меня интригуете.

– Именно! – Фредэ счел нужным слегка нажать на Дежана. – Так вернемся к вопросу: есть ли у вас стакан?

Анж со вздохом вынес из спальни-мастерской три стакана.

– Мы уже пробовали, – заверил Пижар. – Собственно, это наш подарок. Только единственное условие: вы должны выпить несколько капель прямо сейчас.

– Быть может, сначала поговорим о деле? – предложил художник.

– Это и есть пролог к беседе, – закивал папаша.

– Наверное, следует разбавить? – Анж еще колебался.

– Вам – не следует, – со странной интонацией произнес Фредэ. – Именно вам и не следует…

– Вы не враги, так что не стоит бояться яда, – пошутил Дежан. – При здравом рассуждении следовало бы отказаться. Но порою я доверчив до наивности.

Пижар вытащил пробку и налил бурого сока – совсем чуть-чуть. Художник резко выдохнул и опрокинул в горло содержимое стакана.

Фредэ и Пижар впились в него взглядами.

Глаза Дежана заволокло туманной дымкой. Он покачнулся, кашлянул. Попытался подняться на ноги, но тут же снова упал на стул. Художник напрягся, лицо побледнело до синевы, руки судорожно впились в край столешницы.

– Сильный мужчина, – с восхищением заметил Фредэ. – То-то я его никогда не видел в «Кролике» пьяным.

Художник вздрогнул. На его висках и скулах выступили капли пота.

– Давайте попытаемся отгадать, что он сейчас видит, – предложил Пижар с азартом.

– Так нечестно, – возразил Фредэ. – Мы наблюдаем за ним, как за животным. Готов поспорить, что у вас, барон, в первый раз был тот же вид. Как и у меня. Какой будет у тех, кому предстоит пройти через это на карнавале.

– Да, согласен, – Пижар был смущен. – Я сейчас думаю о том, что мы, быть может, совершаем благое дело. А вдруг кто-нибудь глотнет той-той и разгадает этот ребус?

– Зыбкая надежда, – Фредэ задумался. – Если все подряд будут «читать» послание, мы превратим его в подобие вечерней газеты.

– Уж не отказываетесь ли вы от идеи?! – заволновался барон.

– Нет. Идея встряхнуть Холм очень привлекательна. Только, боюсь, меня за это когда-нибудь прогонят плетью, как менялу из храма…

Фредэ замолчал, а Пижар так и не решился уточнить, кто и откуда прогонит.

Художник начал приходить в сознание. Его руки расслабились. Он широко распахнул еще не вполне зрячие глаза и поднял голову.

– Кто она? – спросил Анж.

Барон и Фредэ замерли.

– Что такое каутагуан? Чальчиуитликуэ?

– Очнитесь, мсье Дежан! Вы пугаете нас! – воскликнул папаша.

– Воды… там, в спальне… – простонал Дежан и попытался расстегнуть ворот рубашки.

Пижар принес кувшин. Художник пил быстро, с жадностью, большими глотками. Остатки воды вылил себе на голову, нисколько не заботясь об одежде. Наконец отдышался и исподлобья глянул на гостей.

– Что это? Шутка? К вашему сведению, я не употребляю наркотиков. Если я и давал кому-либо повод к насмешкам, только не вам. Требую объяснений. В противном случае я буду вынужден указать вам на дверь, – голос Анжа приобрел стальную нотку, но глаза всё еще выдавали неуверенность.

Папаша Фредэ почувствовал это и перешел в мягкую контратаку.

– Постойте, мсье Дежан! Это вовсе не наркотик!

Художник прислушался к ощущениям собственного тела, встал со стула, потянулся. Медленно прошел по комнате.

– Жжение прекращается. Даже некий прилив бодрости… Ожидаю объяснений.

– Мы, собственно, за этим и пришли, – заверил папаша.

– Только… – Пижар замялся. – Судя по всему, вы видели нечто иное, нежели мы с мсье Фредэ. Это нас озадачило.

– Разве? – повел плечами Дежан. – Вы хотите сказать, что у вас были одинаковые… видения?!

– У нас и… еще двух-трех моих знакомых из Марселя. В доказательство, прежде чем изложить предположения по поводу содержимого орехов, мы опишем вам собственные «путешествия».

* * *

Художник слушал, не скрывая изумления. Он сам только что видел молчаливых обезьян, ягуара и птицу, незримо находился среди оборванных людей в сельве. Его тревожили ночные крики, редкий скрип ветки и неожиданное шуршание листа на дереве рядом. Но к предельно обостренным чувствам Анжа примешивалось и другое: он изнывал от реальности ощущения, что сейчас всё вокруг наполнится густым шелестом и гулом бьющихся в темноте крыльев. Вернутся желтые бессмысленные светильники-глаза, а вместе с ними беспощадные клювы и когти. Первобытный страх перед возвращением кошмара не исчез даже в тот миг, когда он ощутил качку палубы…

* * *

Черные от загара и едкой копоти, вокруг суетились матросы. Они поливали из ведер раскаленные от жары и горячки боя жерла пушек. Анж ощутил себя капитаном эскадры-победительницы и с гордостью поглядел на растерзанные туши галеонов. Некоторые моряки вытаскивали из воды перепуганных до онемения испанцев, но лишь для того, чтобы тут же отправить их обратно в волны, с перерезанным горлом. Он не желал препятствовать им. Укрощать злобу к врагу было бы неразумно и опасно.

Ему принесли синий с золотом камзол, и он с облегчением сбросил на палубу свою изрубленную кирасу. Ноющая боль отдавалась в плечах и шее, рубашка порыжела от подсохшей крови – своей и чужой. Рядом плеснули на пушку: Анж с наслаждением подставил лицо под брызги.

Победа была быстрой и уверенной. Потопить эти галеоны стало делом чести, так как они несколько дней назад смели орудийными залпами один из прибрежных городков. Да, просто так, чтобы испугать противника. Поэтому капитан-Дежан отдал подобный приказ по отношению к ним. Души матросов наполнились мрачным ликованием, ведь с этой минуты всё стало проще: на абордаж не брать, топить без пощады. Затем Дежан распорядился ставить паруса.

На марсовой площадке закричал матрос и указал на юго-запад. Анж прильнул к подзорной трубе…

Волны подкатывали к смуглым ногам прекрасной девы. Она стояла, вытянувшись тонкой стрункой, и смотрела на французские корабли. Даже подзорная труба на таком расстоянии не позволяла разглядеть лицо девушки, и всё же он каким-то волшебным образом ощутил ее взгляд. Она смотрела именно на него! Дежан оробел. В голове начали роиться странные слова: кориканча, куско, синтеотль, тлалок. Особенно часто повторялось «каутагуан» и почти непроизносимое «чальчиуитликуэ». Слова повторял завораживающе глубокий женский голос, и капитан в ответ робко зашептал «Te Deum».

Девушку обступили люди в одеждах из перьев, стиснули ей локти и плечи. Она неотрывно глядела на капитана. Дежан, с замиранием сердца чувствовал, что не ошибается, она действительно божественно прекрасна и хочет сообщить ему нечто важное. Сознание Анжа било тревогу, он знал, что сейчас над ним властвует неведомая древняя магия. Он с ужасом начинал понимать, что ожидает ее, что сделают с нею эти дикие люди. И при этом отчетливо осознал: она сама, добровольно, обрекла себя на нечеловеческие мучения.

Эта смуглая индианка с пронзительными зелеными глазами не кто иная, как…

Легкая каравелла уносила капитана прочь, и матросы не замечали его слез.

А Дежану, в одночасье ставшему мудрее на несколько веков, казалось, что теперь он сам заперт в салоне красного автомобиля…

Жжет в груди.

Пробуждение.

Образ девы расплылся и ускользнул…

* * *

Анж рассказал Пижару и Фредэ о своем видении.

– Боюсь утверждать наверняка, – произнес Пижар, – но мне кажется, что послание нашло адресата.

Папаша отрицательно покачал головой.

– Сначала я тоже так подумал. Но, пока той-той не попробуют как можно больше людей, мы не можем быть уверенными. У других могут возникнуть совершенно иные видения.

– Так что же с пояснениями? – воскликнул Дежан. – Вы сами не устали от недомолвок?

– Разумеется, – ответил Пижар. – Мы считаем, что к нам попало некое послание из прошлого. Во время карнавала понаблюдаем за поведением наших «путешественников» – вдруг повезет, и тайна будет раскрыта?!

Анж хлопнул ладонью по столу:

– Пожалуйста, по порядку. Какой карнавал?

– Мы же не можем просто так напоить желающих! – вступил в беседу Фредэ. – Нужно обставить это с подобающим антуражем!

– А, – понял Дежан, – карнавал, Карибы, пираты. Вы не опасаетесь, что массовое действо испортит ощущение тайны?

– Ну нет! – загорелся Фредэ. – Конечно, бо́льшая часть посетителей воспримет это как экзотическое развлечение. Последние лет пять опиум и гашиш настолько в моде, что той-той посчитают наркотиком. Тот же, кому адресовано послание, поймет его сразу…

– Не стану вам препятствовать, – Дежан всё еще находился под впечатлением от увиденного. – Что вы хотите от меня?

– Афиша! – умоляющим тоном произнес Фредэ. – Дорогой Дежан, я хочу заказать вам афишу.

– Вот как? Боюсь огорчить вас отказом, но – увы! – я не рисую афиш.

Барон Пижар, глядя мимо художника, произнес:

– Я видел вашу картину у мсье Фредэ. Мне еще никогда не было так хорошо… и печально. Лучше вас никто не исполнит эту работу – краски карнавала поблекнут!

– Вы мне льстите, – грустно улыбнулся Анж и после минутного колебания кивнул. – Я согласен. Денег за афишу не возьму.

– В таком случае, – обрадовался Пижар, – я оставлю вам этот орех. Но предупреждаю: видение бывает только раз. Далее той-той пьется просто как крепкий напиток.

Дежан с опаской посмотрел на орех.

– Я согласен, – повторил он. – Когда состоится карнавал?

– Пятница, тридцать первое июля, «Резвый Кролик», в девять часов вечера. Вход строго в карнавальных костюмах. Заголовок: «Тайны Карибов». Именно так, без объяснений, – с готовностью сообщил папаша.

– Всего через неделю?

– Так ведь начнутся осенние дожди… И еще одна просьба: никому не говорите о той-той.

– Разумеется, – кивнул Анж. – Афишу можете забрать во вторник. А сейчас мне нужно подумать.

– Да, конечно! – Пижар поднялся со стула; папаша Фредэ незамедлительно последовал его примеру. – А мы пока распустим слух по Парижу.

* * *

Вечером Дежан дождался своей очереди полежать в новой ванне. Он уютно устроился меж чугунных крыльев и вновь попробовал странную жидкость. Вопреки мнению папаши и барона, художник еще раз побывал на Карибах. Как и прежде не запомнив лица девы, Анж очнулся в слезах. Он лежал в остывающей воде и бесконечно повторял странные слова.

Глава 3. Бронзовая треуголка Архипенко

Ночь прошла без снов. Анж поднялся в замечательном настроении. Он уже знал, чем сегодня займется. После завтрака с мадам Донадье художник надел заботливо выглаженный хозяйкой сюртук, захватил цилиндр и любимую трость из красного дерева с набалдашником в виде маленького глобуса. На плечо повесил кожаную сумку с карандашами и чистыми картонами для эскизов.

Он решил прогуляться до Монпарнаса, где его ожидало небольшое дело.

Небо с утра покрылось легкими тучами. Жара отступила. Анж решил не брать зонт: если и пойдет дождь, он будет легким и быстротечным.

Дежан не сомневался, что скульпторы в это утро окажутся на месте. А потому не спешил, отбросив мысль о поездке на фиакре или такси. Художник шел по знакомым улицам и с детским любопытством разглядывал прохожих, дома, витрины магазинов. На некоторых афишных тумбах он замечал остатки плакатов работы великого Мюша́, чьими усилиями была преумножена слава Сары Бернар.

Анжу приветливо улыбались окна. В отблесках стекол Дежан угадывал знаки грядущих перемен. Порой замечая угрюмые лица прохожих, он думал: эти люди больны чтением газет и излишне серьезно воспринимают напечатанное в политических колонках. Молодежь заставляет себя учиться ненависти к немцам и Австро-Венгерской империи. Сам-то Анж в свое время бывал и в Берлине, и в Вене, познакомился в тамошних развеселых кабачках с уймой шумных поэтов, художников, просто хороших людей. Поэтому ему было странно и неловко слышать от знакомых нелестные отзывы, а то и откровенную брань по отношению к немцам.

Эти мысли не слишком подходили его радужному настрою. Дежан отвлекся и начал размышлять о предстоящей работе. События вчерашнего дня, пожалуй, самого странного в его жизни, отдались в памяти неожиданно яркой вспышкой. Он поймал себя на мысли, что с самого момента пробуждения гнал воспоминания прочь. Было ли происшедшее реальностью? Отчего же он, собираясь на прогулку, старался не глядеть на стул с лежавшим на нем белоснежным орехом?

Это боязнь поверить в невероятное. Было ведь! И палуба, и раскаленные пушки, и девушка с загадочно неуловимыми чертами. Определенно – нет, несомненно! – и красавица у прибоя, и та, в салоне такси, связаны одной непостижимой тайной.

Увы, знамения не всегда бывают красноречивыми.

Воспоминание заставило Дежана вглядываться в проезжающие мимо автомобили и экипажи. Но было бы слишком прозаично, если б он сию минуту увидел ту женщину…

И что принесет карнавал?

Ощущение чуда, настоящего, близкого…

Вдохновение завладело им. Подходя к мосту Конкорд, он посмотрел направо, где дальше, над мостом Александра III возвышались колонны. Предчувствие вновь зашевелилось в сердце, и Анж ускорил шаг.

– Дай силы, Господи, принять волю Твою, – художник вглядывался в тучи. – Я сумею выдержать всё, кроме насмешки…

Его лица коснулись первые капли дождя. Дежан застегнул сюртук и поднял ворот.

Решив сделать крюк, он зашагал к рынку Муфтар. Там художник приобрел увесистый кусок говядины, завернутый в плотную бумагу, пышный пучок лука и – на всякий случай – пару бутылей кальвадоса. Ходить с утра в гости он считал вполне нормальным. А творческие люди, особенно в монпарнасском «Улье», были готовы весело провести время и днем, и ночью.

Дежан вышел на задворки Парижа. О том, что он выбрал правильное направление, свидетельствовало мычание коров, которых мясники гнали на бойню. Переступая через бурые лепешки, коими была усеяна дорога, Анж двинулся дальше, к Данцигскому тупику.

Пейзаж изменился. Появилась аккуратная, пересеченная дорожками лужайка, на которой то здесь, то там были рассыпаны скульптуры, многочисленные и разнообразные. Сама круглая башня «Улья» – широкая, двухэтажная, с крышей в китайском стиле, высилась над остальными постройками. В прошлом это был винный павильон, привезенный сюда с выставки 1900 года его нынешним владельцем – скульптором Франсуа Буше. Хозяин поселил здесь отчаянно нуждавшихся в крове и пропитании художников, скульпторов, поэтов. Будучи человеком добрым, он брал за проживание мизерную плату, а порой и забывал о ней вовсе.

Дождик закончился.

Дежан взглянул на часы и вздохнул. Прогулка по Парижу затянулась. Он достиг «Улья» только к двум часам. От усталости чуть гудели ноги. Мясной сок протек из бумажного пакета и намочил рукав.

Анж заметил, что стекла в окне второго этажа разбиты. Интересно, давно ли Шагал отсутствует дома?

– Ха-ха, – пробормотал художник. – Смешно.

От двери в «Улей» раздался плеск и басовитое уханье. На улицу потек мутный ручеек воды.

– Ну-ка, кто это там? – нарочито громко произнес художник по-русски.

Из-за дверного косяка показался ехидно прищуренный глаз и край пышных усов.

– Ого-го! – загорланил бас. – У нас гость!

Затем обладатель баса, глаза и усов сам показался в дверном проеме – двадцатисемилетний киевлянин Саша Архипенко, скульптор талантливый, наделенный от природы могучими руками и не менее могучим юмором. Сейчас он был в грубой полотняной рубахе и широких штанах. Его одежда выглядела удивительно чистой, зато руки вплоть до высоко закатанных рукавов покрывал слой подсыхающей глины.

– Здравствуй, Андрей Всеволодыч! Это я фартук решил постирать. Ты унюхал, не иначе: у меня кальвадос и хорошая компания.

– Еще не вечер! – Анж потряс кожаной сумкой, где меж картонов звякнули бутыли.

– Так чего не к вечеру пришел-то? – хохотнул скульптор. – А раз пришел, не морщься.

Из «Улья» донесся необычайно тонкий противный звук, от которого у Дежана побежали мурашки. Мгновением позже звук повторился на новой, низко гудящей ноте.

– Чертов румын снова терзает скрипку. Пойдем, развеселим, а то помрет от тоски и нас за собой утянет, карпатский упырь! – Скульптор с шутливой злостью ударил кулаком по животу одной из кариатид, охранявших вход в «Улей».

В крохотной мастерской-склепе Саши вдоль стен были прибиты многочисленные полки. Они прогибались под тяжестью бронзовых, гранитных, мраморных, гипсовых статуй и статуэток. У двери стояла бадья с глиной, ведро воды и кипа эскизов. Под окном лежал большой деревянный человек с руками и ногами на шарнирах. Он был выкрашен в ярко-красный цвет.

На полу друг против друга сидели маленький художник с лицом обезьянки Хаим Сутин и огромный, бородатый Константин Бранкузи – он-то и водил смычком по скрипке, добрая треть грифа которой утопала в его мохнатой лапище. Дальше, у окна, на одном из стульев примостился самый старший гость – поляк, признанный мастер скульптуры, почтенный Ксаверий Дуниковский. При появлении Анжа Бранкузи отложил смычок, Дуниковский привстал с поклоном, а Сутин, до этого с детским восторгом слушавший игру румына, сгорбился и опустил бегающие глаза.

– Вон туда, на мой стул, – указал Архипенко на свободное место у окна. – Сейчас пить будем, гулять будем. Кажется, все здесь понимают по-русски, – он оглядел сидящих.

– И о деле говорить будем, – подвел итог Дежан. – Собственно, за этим я и пришел.

– Дело секретное? – заинтересовался Архипенко. – А то давай разольем для почину да выйдем на воздуся.

– Поешь архиереем, – заметил Анж. – Секрета вовсе нет. И делать-то тебе ничего не надо.

– Па-а-анятно. Ты будешь меня рисовать.

Дежан положил пучок лука и сверток с мясом на стол. Затем вытащил из сумки бутыли и перемотанные бечевой картоны.

– Слушай, Хаим, не в службу, сбегай-ка за стаканами к Добринскому или Налейве, – попросил Архипенко.

– За стаканами – так я! – обиделся Сутин. – И наливать буду как самый младший?

– Ну, от этого я тебя освобожу, – ухмыльнулся в усы Саша – всё равно разливать поровну не умеешь. Будто и не художник, никакого глазомера.

– А вот и буду! – наивно возмутился Сутин. – Я художник!

– Договорились, – подмигнул Анж. – А мы Марику не скажем, что ты ему окна камнями побил.

Сутин покраснел и с гордо поднятой головой вышел из комнаты.

– Кстати, а где Шагал? – спросил Анж.

– В Витебск уехал, к родным.

– Ясно. Все уезжают, – пожал плечами Дежан. – Может, и не многие вернутся.

– Сейчас тяжело, – кивнул Архипенко. – Ну, да на всё Божья воля.

– Спаси нас Езус! – по-католически, слева направо, перекрестился Дуниковский. – Вот и Вильгельм Лембрук едет в Берлин. Какая тут политика! Он кроме своих скульптур ничего не видит, а должен бежать. Вы же знаете, сейчас раз немец – значит, шпион. А немкой, тем более красивой и белокурой, лучше бы панночке и не рождаться: их полиция хватает просто так. Видели плакаты на улицах, где блондинки за бокалом шампанского подслушивают разговоры французских и английских офицеров? Еще одна жестокая глупость войны. Но каждый сам знается на своем патриотизме. Я здесь живу неплохо и считаю, что многим обязан Франции. На днях запишусь в Национальный легион и буду спасать мир.

Прибежал Сутин со сложенными пирамидкой стаканами.

– Налейва и Добринский ушли в «Клозри-Де-Лила», – отрапортовал он. – Зато я взял у Кико́ина.

Дуниковский прошептал Анжу:

– Кикоин недавно вынул Хайму из петли. Не добже, – и громко обратился к Сутину: – Отнеси-ка ему после полбутыли кальвадосу, подзенькуй за стаканы.

– Непременно отнесу! – расцвел улыбкой Хаим, и глаза его стали светлыми и веселыми. – А это мясо, да? Пожарим?

Архипенко посмотрел на Дежана. Тот кивнул.

– Тогда все на двор! – распорядился Саша. – Вместе со стульями!

* * *

Компания расположилась за «Ульем», подальше, чтобы дым от костра не заползал в окна ротонды. Вместо вертела Архипенко принес стальной прут. Бранкузи с Сутиным отправились за дровами. Дежан откупорил ножом первую бутыль.

– Анжей, у меня к тебе просьба, – сказал Дуниковский. – Хочу лепить твою голову. Добже? Хорошая голова, необычная. Не сглазить бы, только может получиться шедевр. Так что помалюешь Сашонека, а я тебя. Или, может, займу у Саши кусок глины.

– Добже, – согласился Дежан. – Лепи свой шедевр, потом отдашь крестьянам на пугало.

– Что ты! – нахмурился Дуниковский. – Вы, русские, себя не цените и не любите. Вот только Серж Дягилев себя любит. До речи, он меня приглашает в свой балет делать декорации… Ты умен, талантлив, а говоришь, как дитя. Тебе не хватает уверенности.

– Может, и так, – согласился Дежан. – Разве что вы и цените. Только где найти любовь – и в себе, и в других? Мало ее на свете.

– Не печалься, Анжей, – скульптор хлопнул его по плечу. – Будет день и будет пища. Живи, как знаешь. Любовь сама тебя найдет.

– А то как же! – подтвердил Архипенко. Он отобрал у Дежана нож и приступил к нарезке мяса. – Еще на свадьбу пригласишь. Мы праздновать умеем и любим. Правда, Хаим?

Сутин и Бранкузи уже вернулись, принесли ветки и разломанные доски.

– От твоей правды не скроешься, Александр, – с акцентом, очень медленно расставляя слова, произнес Бранкузи. – Сейчас унюхают из окон и тоже слетятся. Нашел бы того, кто сказал: художник должен быть голодным… и убил бы.

Архипенко воткнул в землю две деревянные рогатки. Сверху положил на них прут, щедро унизанный кусками говядины.

– Костя, у тебя вроде были спички, – обратился он к Бранкузи. – Уж будь добр, расстарайся…

Когда пламя, раздутое мощными легкими румына, хорошо разгорелось, Анж отобрал бутыль у Сутина и наполнил стаканы.

– За вечное вдохновение! Пускай судьба полюбит нас, а мы ответим ей взаимностью!

– Виват вдохновению! – поддержал Архипенко.

Звякнули наполненные до краев стаканы.

– Андрей, ты бы рассказал, зачем тебе понадобился мой портрет, – напомнил Саша.

– Да вот, решил сделать из тебя пирата, – улыбнулся Анж. – Не возражаешь?

– Любопытно, – оживился Архипенко. – Я согласен. Только объясни, зачем.

– Ты бы у Фредэ спросил. Или у Пижара.

– Или у Лулу, – Саша с хрустом вгрызся в луковицу. – Не темни.

– Через неделю на Холме будет пиратский карнавал. Приглашаются все художники, поэты, скульпторы, само собой. Так что готовьте костюмы, иначе Фредэ не пустит. Я рисую афишу.

– А почему пиратский? – с восторгом спросил Сутин.

– Об этом узнаете на самом карнавале. Будет сюрприз. Очень странный, надо сказать. Папаша просил не сообщать.

– Не люблю сюрпризов, – сказал Дуниковский. – Особенно там, где много вина. То, я думаю, сюрприз хороший?

– Ну, хоть пытайте! – развел руками Анж. – Кому как. Там разберетесь.

– Саша, а ты вырежешь мне из дерева саблю? – загорелся Сутин. – Костюм я сделаю сам.

– Будет тебе сабля. Принимаю заказы! Вот Ксаверию, к примеру, я вырежу костыль и запасную ногу. Согласен, Дуня?

– Я тебе не Дуня с брудными пятками! – взвился Дуниковский. – Я е по́ляк шляхетной фамилии!

– Ладно, не кипятись! – расхохотался Архипенко. – Буду называть тебя Саввой!

Саше, этому жизнерадостному человеку с шапкой всклокоченных волос, пушистыми усами и бакенбардами, Дежан слегка завидовал. Внук иконописца и сын механика-изобретателя, Архипенко учился в Киеве и Москве. После переезда в Париж получил громкую славу. Около двух лет назад по всей континентальной Европе прогремела выставка его работ. Аполлинер хвалил скульптора на все лады, но слава не испортила Александра. Дежан завидовал не успеху, а самой личности – цельной и сильной. Архипенко шутил с друзьями, но не зло; смело вступал в борьбу с соперниками, но без излишней жестокости. Впрочем, врагов у него было мало, а волевой взгляд из-под низких густых бровей убеждал в том, что с этим человеком куда выгоднее завести дружбу. Именно благодаря взгляду и сильной натуре скульптора, Анж решил сделать его первым персонажем своей афиши.

– Поди к чертям! – Ксаверий жалел о мимолетной вспышке. – Вот ты друг, а не уважаешь. Ну, что с тобой делать? Скажу что: язык отрезать. И будет хороший немой скульптор. Хотя ты всё равно себе новый из бронзы отольешь, острее прежнего.

Анж снова наполнил стаканы.

– Да будет наше братство вечным! – торжественно произнес Архипенко. – И чтобы никогда не проходили славные деньки!

– За нас! – подхватили все.

После Дежан взялся за картоны. Сутин придвинулся к нему и стал наблюдать, как ловко летает карандаш в руке Анжа. Художник удивительно точно изобразил лицо Саши, чуть схематичнее очертил плечи, фигуру. Он вел четкие контуры и при этом практически не отрывал карандаш от бумаги. Едва завершив пробный эскиз, подхватил новый лист картона. На рисунке Архипенко уже предстал в камзоле с кружевным позументом и длинной шпагой на перевязи. Правая рука сжимала подзорную трубу, левая покоилась на рукояти кремневого пистолета, наискось воткнутого за кушак. На голове красовался английский парик с завитыми буклями.

– Классика! – похвалил Архипенко. – Да, пока мясо не готово, мы тоже займемся делом. Ксаверий, ты собирался лепить? Тогда пойдем за глиной. Андрей, поверни вертел.

Скульпторы удалились. Анж потыкал ножом в мясо и посильнее раздул угли.

– Мы как… люди в пещере, – улыбнулся Хаим.

Он уже немного привык к обществу Дежана. Вынул из костра обугленную щепку и без спроса взял один из чистых картонов Анжа. Тот промолчал: ему нравилась непосредственность Сутина. Дежан знал, что ранее судьба крепко избивала Хаима. Лишь переехав в Париж, этот смешной человек обрел толику душевного покоя. В Сутине наблюдалась странность: добряк был неравнодушен к виду подгнившего мяса. И с пугающим правдоподобием рисовал разлагавшуюся червивую плоть. Он сторонился незнакомых людей, избегал дружбы с кем-либо. Тщедушный белорусский еврей из многодетной семьи, Хаим познал нищету и унижения. Сама жизнь означала для него мучение. Здесь же его поддерживали, как могли, Модильяни и Жакоб, Кикоин и Кремень. Вот только с Шагалом не сошелся. И не упускал случая насолить земляку – так, по-мелкому, потому что на настоящее зло не был способен.

Хаим с трудом выражал мысли, частенько переходил с плохо знакомого русского на идиш. А по-французски и понимал-то с трудом, отчаянно стыдясь своего косноязычия и произношения. При всем этом он был бесспорно талантлив; знакомые недоумевали, откуда только у него взялся сильный дар живописца. Приятели из «Улья» и «Бато-Лавуар» жалели Хаима, подкармливали, делились деньгами. Он крепко пил, ел всё, что попадется, а потому часто маялся животом. Сейчас для него был настоящий праздник.

Скульпторы вернулись. Архипенко нес оловянные миски, а Дуниковский – увесистый кусок глины на квадратной дощечке.

– Ух ты! – Саша с восхищением поглядел на снятый с огня вертел. – Лишаюсь чувств! Господа, разбираем столовые приборы! Не взыщите, вилка только одна. Ее отдадим кормильцу нашему Андрею, королю обеда. А мы руками, по-простому.

– Да, как люди из пещеры! – не преминул добавить Сутин.

Саша нанизал мясо на вертел.

– И увидел он, что это хорошо! – сообщил Архипенко. – Чувствую, наедимся на целую осень. Ты бы почаще приходил, Всеволодыч!

– Раз приглашаешь, уважу, – рассмеялся Анж.

– Мало мяса! – Сутин с разочарованием посмотрел на остатки. – Может, я сбегаю на бойню?

– Ох, смотри, чтобы тебя резуны не поймали, – сказал Бранкузи. – Я слышал, как грозились вора убить и повесить на крюк вместо свиной туши.

– Я незаметный и осторожный, – ответил Сутин. Когда дело касалось еды, он становился бесстрашным.

– Поймают – кричи громко, – предложил Архипенко. – Прибежим, поможем. А кричать придется пуще резаной коровы.

Сутин согласно кивнул.

– Ладно, сегодня не пойду. А завтра в Лувр пойду. Кто-нибудь со мной хочет?

– Ну, доживем до завтра, – отозвался Дуниковский. – Впрочем, отчего бы нет? Давно собирался снова посмотреть Грецию.

Он поставил дощечку с глиной на свой стул и, присев на корточки, приступил к работе.

Именно Ксаверий впервые назвал Андрея Анжеем, и это имя потом переросло в Анжелюс. И тогда Дежан-Державин почувствовал себя свободным от привязанности к определенной территории, именуемой Российской империей. Он стал гражданином мира, одним из «Председателей Земного Шара», как это потом назовет поэт Велимир Хлебников. Анж научился полагать своей столицей любой город, в котором находился. Иногда он с грустью думал, что подобным мироощущением схож с Сутиным, для которого, казалось, и вовсе не существовало понятия родины. Впрочем, с Хаимом он никогда не говорил на эту тему.

Иное дело Дуниковский, истинный поляк, до мозга костей. О, Варшава, о, Ржечь Посполита! Он был горд и вспыльчив, этот маленький горбоносый шляхтич. В ноябре ему исполнится тридцать девять. А сколько персональных выставок у него было за эти годы, вряд ли он сам взялся бы сосчитать. Ксаверий – восхитительный портретист, известный «ловец душ», и сейчас Дежан с нетерпением ожидал предварительных результатов работы мастера. Ему было необычайно любопытно, каким видит его Дуниковский. Скульптор работал быстро, время от времени поглядывая на Дежана. Когда их взгляды встречались, Дуниковский ободряюще улыбался.

Анж поймал себя на том, что неосознанно выводит на картоне профиль поляка: маленький подбородок, тонкие губы, большие уши, немного прищуренные глаза. Этот человек, должно быть, счастлив, у него есть родина и множество верных друзей. Он никогда не предаст.

– Смотри, Анжей, – наконец позвал Ксаверий. – Если что не так, говори сразу.

Все столпились у глиняного бюста. Архипенко присвистнул:

– А Савва-то гений. Не устаю восхищаться! Только вот… ты позволишь? – и четкими движениями кончиков пальцев чуть опустил книзу уголки губ на портрете.

– Пожалуй, пожалуй! – согласился Дуниковский. – Анжей, как тебе?

Дежан смотрел на свое отражение. Да, те же черты, та же печаль в глазах – незрячих, без зрачков, как у греческого мудреца. Неотступная тоска одинокого и скучного Пьеро, чье проклятье запечатано в странном, вытянутом лице.

– Да, – выдохнул художник. – Будь я дикарем, непременно обвинил бы тебя в похищении души. Ты слишком хороший мастер.

– Мы действительно можем украсть душу, – задумчиво произнес Архипенко. – Но взамен дарим обновленную.

– Интересная мысль, – отозвался Бранкузи. – Это правда, Бог свидетель.

– Не поминай всуе! – одернул румына Ксаверий. – Искусство – оно человеческое.

– Зато искра – Божья, – парировал Архипенко.

Анж откупорил следующую бутыль. Все с готовностью протянули стаканы.

– За искусство созидающее, – произнес он. – Красиво звучит, но сам я не очень верю.

– Мне сдается, – многозначительно прищурился Дуниковский, – что ты поверишь. Быстрее, чем все мы…

– А есть картины, что убивают, – вдруг встрепенулся Сутин. – У нас в Смиловичах жил один дурачок… кадохэс… Рисовал мелом и углем на заборах. Его били сильно, особенно мясник. Он и меня бил за портрет своего дяди-ребе. Только вот как-то стали люди болеть и умирать. Потом поняли, что мрут лишь те, кому он картинки на стене или на заборе рисует. Наш ребе долго разговаривал с… – Хаим благоговейно ткнул пальцем в небо.

– Чего твой дурак от людей хотел-то? – спросил Архипенко.

– Кто его знает, афорц эн росл! – Хаим сплюнул в траву. – Ребе говорил, что мы нагрешили и нам послано испытание.

– Что было потом? – спросил Анж.

– А так… Его тихо удавили. Жандармы даже не сильно сердились. Урядник поворчал…

– Так-таки и убивали эти рисунки?! – не поверил Дуниковский.

– Да… людям становилось душно, синели… а после смерти картинки сразу пропадали.

– Может, он сам их незаметно стирал?

– Да его в доме заперли и не выпускали. Нет-нет. Я сам смотрел потом – совсем нет следа от мела. Совсем. Никакого. Даже в трещинках. А меня предупредили: если буду рисовать, то как и его… Я тогда убежал в Минск.

– А что было на его картинах? – поинтересовался Бранкузи.

– Он рисовал сов, – ответил Сутин и поморщился, – только не настоящих, а страшных.

Холодок пробежал по спине Анжа. Художник быстро набросал пучеглазое существо с мощными когтями и крыльями – то, которое явилось ему в недавнем видении.

– Похоже?

Сутин с удивлением ткнул пальцем в рисунок.

– Да, такие. Но эти добрее. А клювы у тех были открыты. Как ты… вы… узнали?!

– Можно на «ты», – разрешил Анж и вздохнул. Нечто страшное, уже два дня тревожившее его сознание, приобретало реальные формы.

– Дай-ка! – попросил Дуниковский. – Я покажу знакомому орнитологу. Анжей, а ты-то где их видел? Таких в парижском зверинце нет.

– Не надо нести твоему ученому! – Бранкузи отобрал рисунок у Дуниковского. – Ястребиная сова. Я румын, мы много знаем о совах.

– И о летучих мышах, что сосут кровь, – замогильным голосом простонал Архипенко.

– О них тоже, – без смущения подтвердил Константин. – Такова у нас природа. И… как по-русски… порода.

– Фу ты, жутко, – Дуниковский вздрогнул. – А уже вечереет.

– Я люблю, когда страшно, – произнес Сутин. – Работать лучше. И когда хорошо – тоже.

– У Влада Цепеша в замке были картины, – сказал Бранкузи. – Портреты предков. Только их сожгли лет сто назад. Думаю, правильно сделали.

Румын снова взял скрипку и заиграл что-то печальное и очень мелодичное.

Анжу совпадения казались пугающими.

– Что за веселье? – прокричал кто-то по-французски. – Какие жизнерадостные песни!

– Дидо! – расцвел Сутин.

– Модильяни, – развел руками Дуниковский. – Интересно, почему так поздно. Ведь уже давно должен был унюхать говядину – с самого Монмартра!

Миновав «Улей», к компании вышел Амедео. Он был в коричневой куртке и синем шейном платке. Из-под растрепанных волос глядели черные умные глаза. Походка Моди казалась легкой, чуть пружинистой. Сейчас он напоминал добродушную рысь.

Его сопровождал худощавый молодой человек с аккуратно подстриженной бородкой-эспаньолкой. В общем, ничего особенного, лица таких людей запоминались не сразу. Ощущая неловкость в чужой компании, гость прижимал к груди саквояж, из которого выглядывали потрепанные бумаги.

При виде Дежана Модильяни несколько стушевался.

– Здравствуйте, мсье, – он отвесил присутствующим шутливый и вместе с тем неподражаемо изящный поклон. – Рад вас видеть. Разрешите представить моего нового знакомого: Леопольд Зборовский… А это бутылка чудесного абсента!

– Вы по́ляк? – заинтересовался Дуниковский.

– Да, – смутился молодой человек.

– Он поляк и мой новый маршан, – с гордостью сообщил Модильяни. – Если не затруднит, прошу вас перейти на французский. Вы не обижаете моего друга дона Хайме?

– Нет! – засмеялся Сутин. – Едим говядину.

– А, полезное занятие! Мы не помешали?

– Что вы, мсье, – сказал Дежан, – присоединяйтесь. Я пожертвую для вас своей тарелкой.

– Благодарю, мсье Дежан. Называйте меня просто Моди, – Амедео внимательно посмотрел на художника. – О чем беседуете?

– Говорят, в сов превращаются души некрещеных детей, – продолжил Бранкузи по-французски. – Кажется, в Скандинавии их называют утбурдами. От них нет спасения одиноким ночным путникам, особенно в метель. Совы воплощают в себе многое: и мудрость, и смерть, и ночные страхи. Выберите, что вам по душе.

– Мне лично по душе вот этот сочный кусок! – Моди говорил уже с набитым ртом. – Даже вилка есть! Цивилизация!

– Вот и поговорили, – нахмурился Дуниковский.

– А я уже всё сказал… – Бранкузи прикрыл глаза.

– Слышали ли вы о карнавале? – вдруг оживился Моди. – Фредэ приглашает всех!

– Да, кстати, нужно успеть! – подхватил Архипенко и исчез в «Улье». Вернулся он с глиной на такой же дощечке, как у Ксаверия.

– Пикассо не говорил, когда вернется? – спросил Модильяни.

– А разве он уезжал? – ради приличия поинтересовался Бранкузи.

– Да, со своей Евой, – кивнул Амедео. – Я так и думал, что вы не знаете.

– Ева – это Марсель Юмбер, – доверительно сообщил Дежану Сутин. – Пабло ее очень любит. Она красивая.

– Так порадуемся за нашего Пабло! – Модильяни поднял стакан с абсентом.

Анж вежливо повторил его жест.

Он не любил Пабло-Барселонца за резкие движения, за остывшие адские угли в бледных глазницах. Этот маленький дьявол был быстр и опасен. Говорили, он всегда носит при себе револьвер – кажется, настоящий армейский «лебель». Но Барселонец был своим, Монмартр помнил его шумные похождения. Хотя в то же время в дорогой одежде и высокомерном поведении Пабло уже ощущалась холодноватая монпарнасская заносчивость.

В свою очередь он недолюбливал Дежана. Анж объяснял неприязнь Барселонца как проявление зависти. Нет, конечно, не творческой: определенное преимущество в технике, оригинальность картин Пабло порой действовали на Анжа удручающе. В данном отношении он сам по-доброму завидовал Барселонцу – слегка, без тени преклонения. Это проявлялось в том, что некоторые работы Пикассо порождали дикое, сумасшедшее желание работать, изобретать свое, новое, необыкновенное. Дежан раздражал Барселонца своим высоким ростом и титаническим сложением. Полагая, что большие люди – великаны и толстяки – всегда добродушны и бесконфликтны, Пабло иногда похлестывал самолюбие Анжа тонкой плеточкой острот. Впрочем, надо отдать ему должное, Барселонец не переступал грани между шуткой и настоящей обидой. И вместе с тем несколько раз Дежан не без удовольствия слышал от Макса Жакоба, что Пабло серьезно хвалит его работы. Анж втайне надеялся, что они когда-нибудь станут друзьями.

Солнце пробилось из-за туч, выкрасило влажную траву газона в желтоватый цвет.

Как хорошо, подумал Дежан. А ведь это закончится. Судьба разбросает нас по миру. Мы станем другими. Но когда-нибудь, в старости, каждому непременно вспомнится чуть пасмурный день и лужайка, где было так легко и уютно…

– О, а что ваяет наш Александе́р? – поинтересовался Модильяни.

– Да вот, – улыбнулся Архипенко. – Готовлюсь к карнавалу. Это… деталь костюма. Слышали, что без костюмов не пустят? Советую не тратить времени. Кому-то жены пошьют, а мы выкрутимся по-холостяцки.

Перед ним на доске выросло треугольное сооружение – шляпа с высоко загнутыми вверх полями и узорчатой окантовкой по краям. Сейчас он делал глиняный плюмаж, тонко выцарапывая ножом оперение.

– Треуголку я отолью из бронзы, – сообщил Саша.

– Не тяжеловата будет? – засомневался Амедео.

– Его шее всё нипочем, – не преминул сострить Дуниковский.

– Он-то знает, – буркнул Архипенко. – Польский пан!

– Пан! – хохотнул Моди, изобразив пальцами рожки.

– Сашонек, а ты мне и бронзы одолжи, – продолжил мстительный Ксаверий. – Я для тебя такой хомут вылью – загляденье!

– Ох, дождешься у меня, Дуня! – отвлекся от работы Саша. – Крепко накажу, не посмотрю, что старик.

– Я – старик?! – возмутился Дуниковский. – Вызову на дуэль!

– Покурить бы… – мечтательно сказал Архипенко и искоса посмотрел на Ксаверия.

– У меня только трубочный, – быстро сказал тот. – И его мало осталось.

– Ну, конечно… – приготовился сострить Саша, когда, неожиданно для всех, Зборовский достал пачку редких североамериканских «Лаки Страйк» и предложил компании.

Плотно набитые хорошим табаком сигареты пришлись как нельзя кстати. Одну под насмешливым взглядом Архипенко взял на пробу даже Дуниковский.

– Ты, Саша, – улыбнулся Бранкузи, – открыл бы шляпное ателье. Гранитные канотье, чугунные цилиндры, деревянные котелки. Для дам – особый шик! – медные зимние капоры с завязочками на цепях. – Это будет удивительнее твоей архипентуры. И принесет много-много красивых франков.

– Да, но в каждой шляпе Александер непременно сделает большую дырку! – Моди дружески хлопнул Архипенко по плечу.

– Издеваетесь? – пробормотал в усы Архипенко. – Здесь кого-нибудь мое мнение интересует?

– Эта идея подошла бы и Пабло, – заметил Бранкузи.

– Нет-нет, дырки – это стиль Саша́! – возмутился Моди. – Жаль, Пабло укатил в Авиньон без предупреждения.

– Он обещал купить две картины Амедео, – уточнил Зборовский.

– Такова жизнь художников Парижа, – вздохнул Моди. – Мы покупаем работы друг у друга. А маршаны часто делают вид, что нас нет… Выпьем за треуголку Александера! За крепкие шеи славян! – и залпом осушил стакан.

Затем Амедео поднялся с травы.

– Хаим, ты с нами? Мы с Леопольдом собираемся в «Кролик».

– Пожалуй, и мне пора, – сказал Дежан. – Или я тебе еще нужен, Ксаверий?

– Для бюста – уже нет. А глотнуть кальвадосу – таки нужен.

– Догуливайте без меня! – Анж пожимал протянутые руки. – Встретимся на карнавале.

* * *

На бульваре Вожирар Дежан увидел свободное такси и предложил Моди, Сутину и Зборовскому прокатиться до Монмартра.

За рулем оказался бойкий таксист в маленьком клетчатом кепи. Он был разговорчив, и уже через короткое время пассажиры узнали, что зовут его Гастон Маранбер, что он наполовину бельгиец, и что ему приходится быть патриотом двух стран одновременно.

– Будет война, – с горечью говорил Гастон. – Меня не берут на фронт. Ничего, возьмут, когда припечет. Кайзер не шутит. Люди начинают бояться друг друга. И пассажиры с каждым днем становятся более странными. Вы русский? – Он покосился на Дежана. – Слышно по акценту. Недавно подвозил я другого русского. Глаза у него злые, как у убийцы. Вроде простой человек – усы, серое пальто, котелок… Сидит спокойно, на меня не глядит, а я чувствую: у него внутри вулкан. Сначала показалось, что это шпион. А он мне говорит: «Мы с французами будем союзниками». Словно прочел мысли. Я его высадил у Сакре-Кёр.

Таксист перевел дух.

– Или вот странная дама. Я ее подвозил уже дважды – всё к тому же Сакре-Кёр, а потом на остров Ситэ. Это еще удивительнее. Она прикрывает лицо высоким воротником, и шляпка у нее с плотной вуалью. Должно быть, очень красивая женщина. Казалось, я подвожу ангела. Потом подумал – шпионка. А дама улыбается и говорит: мол, будет спрашивать мужчина в сером – и описывает точь-в-точь того, со злыми глазами! – не говори, что меня видел. Он ее ищет по всему Парижу. Муж, не иначе. Так я ее повез в объезд, через рю Ламарк. Самое обидное, не сумел разглядеть лицо. Только зеленые глаза…

Дежан насторожился.

– …и ярко-красные перчатки до локтей.

– Как давно вы ее видели?! – подался Дежан к таксисту. – Вы знаете, где она живет?

– Мсье, не напирайте, а то перевернемся! – сердито сказал Гастон. – Где живет, не знаю. Вы из полиции?

– Да нет же, – с досадой простонал Анж. – Просто… я ее люблю.

Моди тихо присвистнул.

– И наверняка даже не знаете фамилии, – усмехнулся таксист. – После этого я ее видел только один раз, на рю Лепик. Но вряд ли это сможет вам помочь, мсье. Судя по всему, она из приезжих. Раньше-то я с нею не встречался. Понимаете, ездить приходится много, знаю каждый закоулок Парижа…

– На рю Лепик?! Но почему?.. Это невозможно! А не проезжали ли вы мимо «Резвого Кролика»?

– Да, мы недолго стояли рядом с домом, а потом она вдруг сильно заспешила. Кажется, эта мадам кого-то заметила.

Она увидела меня, подумал Анж. И не захотела со мной встречаться.

Дежан сник. Салон будто сжался, художнику стало трудно дышать. Подступила тошнота – Анж ненавидел замкнутое пространство.

Он не заметил странный блеск во взгляде Модильяни.

Глава 4. Цыганка и капитан

– Что с вами, мсье Дежан? – встревожилась мадам Донадье. – У вас больные глаза. Вы не простыли под дождем?

– Право, не стоит волноваться, – с отрешенным видом ответил Анж. – Это усталость.

– Вам следует поужинать и отдохнуть.

Дежан рассеянно кивнул. Сначала накорми, напои, баньку истопи, потом расспрашивай, подумал он невпопад. Ах да, еще спать уложи.

Чтобы сменить тему, он вкратце поведал мадам Донадье о предстоящем карнавале.

– Увы, в моем гардеробе нет ничего похожего на костюмы эпохи Короля-Солнца. Быть может, следует пройтись по лавкам старьевщиков, – завершил он рассказ.

– Ах, оставьте! – воскликнула вдова. – Вы даже не помните, где я служу! Завтра же подберу вам наряд. А если не подойдет, обращусь к знакомой. Она костюмер в «Комеди Франсэз» и недавно говорила, что у них полностью меняется гардероб к «Тартюфу». Надеюсь, отыщу кое-что.

– О, – смутился Анж. – Мне не хотелось бы утруждать вас.

– Я предложила сама.

Дежан пожал плечами. Он знал, что мадам Донадье женщина сильная и не терпит возражений.

Около одиннадцати вечера Анж поднялся к себе. Там он зажег свечи и установил этюдник. Дежан мысленно похвалил себя за то, что не поленился совершить прогулку по Парижу и сделать эскизы Архипенко. Внешность других прототипов персонажей для афиши он помнил прекрасно, так как с некоторыми встречался по нескольку раз на дню. Он прикрепил к доске плотный лист бумаги и несколькими карандашными линиями очертил дощатую палубу, резные перила, сети натянутых вант и штурвал. Затем контурно набросал фигурную композицию. Получилось достаточно живо. Немного полюбовался эскизом и лег спать, рассудив, что акварелью следует заниматься при дневном свете.

* * *

Мадам Донадье ушла рано утром. Она оставила в столовой завтрак и записку, где сообщала, что вернется не раньше часу дня.

После завтрака Дежан снова поднялся к себе, перенес этюдник в гостиную и взялся за кисть.

Рисунки акварелью он представлял себе несколько иначе, нежели большинство профессиональных живописцев. С водяными красками он работал почти так же, как с маслом. Его акварели были сочными и наполненными до краев густым цветом – в отличие от полупрозрачных мазков других мастеров, где сквозь цветные пятна проглядывает текстура бумаги.

Он отдельно выписывал каждую мелкую деталь, в нужных местах осторожно вымывая или накладывая поверх еще непросохшей краски отдельные блики и светотени. Труд был кропотливым и занимал много времени. В окончательном варианте рисунок выглядел четким, неразмытым и завершенным до такой степени, что у зрителей перехватывало дух. Недавно три работы Анжа с удовольствием приобрел маршан Канвейлер. Несколькими набросками заинтересовался известный любитель импрессионистических полотен Амбруаз Воллар – и терпеливо ожидал их доработки. Если бы Дежан задался целью, он мог стать модным художником.

* * *

Основную композицию афиши составили пять фигур: одна в центре и по две справа и слева.

Это был разгар абордажного боя. На палубе среди клубов дыма стояли настоящие герои. Крайний слева – Хаим Сутин, юнга в задымленной робе, с черным платком на шее – передавал абордажную саблю стоявшему чуть впереди Аполлинеру. На мокрой от пота груди Гийома болталась боцманская дудка. Гигант широко расставил ноги; у его правого растоптанного башмака лежал сломанный клинок итальянской шпаги.

Правый край рисунка занимал гордо поднявший голову Модильяни в высокой голландской шляпе с медной пряжкой на тулье. Из-под пряжки топорщились остатки потерянного в битве плюмажа. Моди, не глядя, вгонял шомполом пулю в ствол кремневого пистолета. Перед ним, чуть левее, стоя на колене, целился из мушкета Пикассо – он был изображен в изрубленной на груди кирасе и испанском шлеме-морионе с высоким гребнем.

В центре афиши, впереди всех стоял Архипенко с обнаженной шпагой и коротким кинжалом. Его ботфорты с широкими отворотами были перепачканы гарью. Сашин камзол Анж изобразил малиновым, с вычурными позументами. Саша сурово глядел из-под хмурых бровей; левый ус его был чуть вздернут. Поверх всклокоченного английского парика ослепительно сверкала на солнце треуголка – та самая, которую накануне Архипенко лишь вылепил из глины. За могучей спиной скульптора-пирата поблескивал отполированными рукоятями крепкий штурвал.

Фигурная композиция располагалась на фоне прошитого картечью паруса.

Анж подумал и дорисовал соответственно справа и слева от Архипенко папашу Фредэ в туго обмотанном вокруг головы красном платке и барона Пижара в простреленной широкополой шляпе.

Правый верхний угол афиши Дежан украсил розой ветров, левый – играющим на длинной трубе толстощеким ангелом. Осталось только исполнить в цвете заголовок и текст объявления.

И тогда, словно под гипнозом, Дежан взял карандаш – рука сама вывела над заголовком едва заметный контур венецианской маски…

* * *

Всё еще пребывая в возбужденном состоянии от внезапного вдохновения, Анж перенес рисунок в тень. Теперь афише следовало высохнуть и немного «отстояться».

Работа была исполнена раньше срока.

* * *

Анж решил пройтись к набережной Сены.

Художник нанял фиакр. Под перестук лошадиных копыт он задумался о карнавале. Потом вспомнил об орехе той-той. Желание снова окунуться в неведомый мир стало таким сильным, что Анж едва не приказал развернуть экипаж. Подавив минутную слабость, он подумал, что Пижар и Фредэ солгали. Тропический сок был не так уж безвреден и содержал в себе нечто наркотическое. Чем же еще можно объяснить навязчивое желание вновь и вновь увидеть деву из полубредового видения?!

Дежан отпустил экипаж у площади Конкорд. Он прошел по мосту и направился к улице Святых Отцов, где располагались антикварные лавки.

К своему неожиданному удовольствию Анж еще издали заметил нескладную фигуру Зборовского и приветливо помахал молодому маршану.

– Здравствуйте, мсье, – когда они поравнялись, Дежан заговорил по-русски. – Ищете редкости?

– Вообще-то я заядлый книгочей, – улыбнулся в ответ Зборовский и протянул руку для пожатия. – Если и вы увлекаетесь литературой, с удовольствием готов к обмену мнениями по поводу раритетов и новинок. А что интересует вас?

– Готовлюсь к карнавалу. Мне следует обратиться к коллекционерам…

– О да, карибские встречи! – закивал маршан. – А много ли вы знаете о пиратах? Костюм какой эпохи вам нужен?

– Что-нибудь простое, но в духе тех времен.

– Могу порекомендовать лавку мсье Перрье – во-он там, где вывеска в виде деревянной стрелы. Пойдемте, я вас представлю. Если заинтересуетесь, будете сами его посещать.

При входе в лавку мелодично зазвенел колокольчик. Анжу сразу же показалось, что он попал в уютный мир сотен забытых вещей. Огромные шкафы с экспонатами занимали всё пространство у стен – от потолка до пола. Несколько застекленных тумб в половину человеческого роста были расставлены в шахматном порядке в центре зала. Слева у окна располагался прилавок с медицинскими весами. Возле витрины желтел старинный глобус с латинскими названиями стран и континентов.

– Жозеф Перрье, – отрекомендовался антиквар Анжу и приятельски кивнул Зборовскому. – Чем могу быть полезен?

Это был мужчина средних лет с изрядной сединой в бакенбардах; его толстую переносицу украшало пенсне на серебристой цепочке. Выслушав художника, антиквар предложил:

– Мсье Дежан, можете осмотреться. А я попытаюсь что-нибудь подыскать. Кстати, мсье Лео, вы как-то спрашивали об одной из тростей Талейрана, – и жестом пригласил Зборовского в соседнюю комнату.

Анж начал неторопливый осмотр экспонатов.

Здесь находилось буквально всё, что могло принести счастье искушенному коллекционеру: от россыпи тусклых монет Римской империи до пары застывших у стены небольших пушек. Эти орудия, как гласила пояснительная табличка, были сняты с русских бастионов во времена Крымской войны.

На полках других шкафов в блаженном безделии дремали подзорные трубы, секстанты, песочные часы. В углу, между шкафами, на стене покоились шпаги и сабли; темнели полотнища нескольких знамен. Застекленные тумбы содержали разнообразные ордена и медали, ювелирные украшения, а также гербовую посуду. Под стеклом одной из тумб Дежан обнаружил несколько блюд с изображением двуглавого орла. Посуда датировалась девятым годом прошлого века и, по-видимому, была вывезена наполеоновскими войсками из Москвы.

Отдельное, почетное место занимала доска с шахматами. Белые фигуры были выполнены из слоновой кости, черные – из эбенового дерева и изображали туземных воинов. Надпись гласила, что комплект был изготовлен в 1864 году по специальному заказу вернувшегося из путешествия по Замбези Давида Ливингстона. И вообще, здесь было еще много вещей, предназначение которых Анж даже не брался угадать.

Из-за двери показались Перрье и Зборовский. Последний торжественно нес обычную трость с крючковатым костяным набалдашником.

– С вами приятно иметь дело, – сообщил Перрье. – Вы, Лео, из тех людей, которые не покидают мой дом без покупки. А теперь кое-что для вас, мсье Дежан.

Он протянул Анжу продолговатую полированную шкатулку.

– Надеюсь, это вам подойдет. Если сговоримся о цене, я выпишу специальную квитанцию о приобретении. А то, знаете ли, полиция… Мсье Зборовский отрекомендовал вас как человека вполне надежного, так что, надеюсь, эту покупку вы не станете использовать по прямому назначению.

Анж открыл шкатулку и замер. На красном бархате лежал кремневый пистолет с длинным стволом и красиво выгнутой рукоятью. Оружие было покрыто вычурными узорами из серебряной скани. Затвор походил на клюв хищной птицы, а короткий прямой курок заканчивался круглым колпачком-насадкой.

– Шотландия, середина восемнадцатого века, – прокомментировал мсье Перрье. – К нему прилагаются мешочек с порохом и две пули. Всё на удивление хорошо сохранилось. В честь нашего знакомства отдам… скажем, за две тысячи франков.

Анж выложил деньги на стойку и раскланялся с хозяином лавки-музея.

На выходе Зборовский покачал головой:

– Вы и вправду Монте-Кристо. Вероятно, ваши сокровища с такой же легкостью идут на благие дела.

– По мере моих сил и в случае необходимости, – сухо ответил Дежан. – Вместе с тем полагаю, что трость, которую вы приобрели сегодня, имеет более высокую цену.

– Во-первых, – сказал Зборовский, – пока мсье Перрье вел переговоры о покупке с другим коллекционером, предыдущим ее владельцем, я уже дважды выплачивал предварительные суммы на приобретение трости Талейрана. А во-вторых… черт возьми, вы правы: я тоже человек не бедный!

Они рассмеялись, неловкость была сглажена.

– Если вам, господин Зборовский, интересны подобные раритеты, – сказал Анж, – то у меня дома без дела лежит зонтик, принадлежавший министру Столыпину. Предлагаю обменять его на любую модель посовременнее.

– И сколько я должен доплатить? – с едва скрываемым восторгом спросил Зборовский.

– Оставьте церемонии, любезный Леопольд. Ни копейки, ни франка. А обмен, как вы понимаете, вещь формальная: в конце концов, если хлынет дождь, нужно же под чем-нибудь укрыться…

– Я вам принесу самый лучший зонт, какой только найду в Париже! – еще не верил своему счастью Лео. – Сегодня прекрасный день, вы не находите? И, главное, удачный!

– Я вам отдам ваш раритет тотчас же, как мы приедем на улицу Лепик. Вы ведь мне тоже очень помогли. Давайте поскорее отыщем фиакр.

Почти по всему периметру площади Конкорд, вокруг Луксорского обелиска и фонтанов, расположились десятка два колясок – открытых, с откидным верхом, на высоких колесах, со складными лесенками для удобства пассажиров. Поодаль стояли два маленьких грузовика и несколько такси. Тихо пофыркивали лошади и отгоняли мух аккуратно подстриженными хвостами. Извозчики и таксисты переговаривались в тени своих экипажей.

* * *

Уже садясь в фиакр, Анж внезапно почувствовал на запястье чьи-то сухие крепкие пальцы.

– Мэй, доробанцю храбрый, доробанцю пригожий! Дай тебе немножко погадаю, грошик на ладошке покатаю! – проскрипел по-русски старческий голос.

Такие тусклые голубые глаза бывают у новорожденных котят и у глубоких стариков. Взгляд цыганки болезненно сочился сквозь бородавчатые щели век. Дежан поморщился и сделал новую попытку протиснуться в экипаж. Не удалось: его довольно крепко дернули за полу сюртука. Обернувшись, Анж наградил досадливым взглядом резвую не по годам старуху и сошел со ступеньки. Зборовский с любопытством выглянул из экипажа.

– Послушай, подумай, потом приходи сказать спасибо. А ладошку свою давай-давай, не бойся…

Она бормотала еще что-то, а Дежан смотрел на тяжелый старухин горб, из которого женщина осторожно вытягивала шею – маленькая, тонконогая черепаха в ветхом платке. И вдруг ее стало жаль чуть не до слез.

– Да гадайте, чего там, – сказал Анж и смущенно отвернулся.

– Правильно решил, бравый доробанец. Не обману. Денег-то возьму лишь малую монету: так положено. Больше не предлагай, обижусь. Покажи ладонь.

Цыганка прищурилась, повела пальцем по линии судьбы, слегка царапнула кожу сухой заусеницей. Анж поморщился: что делать, коли сам позволил…

Палец старухи дрогнул, и она подняла на Дежана пустые глаза.

– Непонятно, – цыганка нахмурилась и покачала головой. – Не видала я такой судьбы. Многого ждала увидеть, доробанцю, а увидела – испугалась. Будет поровну счастья и горя. Боль невиданная, невыносимая – только не сломайся. А сломаешься, всем будет страшная беда. Не сломаешься, придет счастье, какого еще не знал. Встанешь лицом к смерти – победишь смерть. Один встанешь против всего мира, но спасешь мир, храбрый доробанец. Победишь в самой главной войне без выстрела, без штыка, без сабли. Быть тебе спасителем, но никто не догадается о твоем деянии…

– Довольно! – вспыхнул Дежан и сунул цыганке монеты. – Возьмите, здесь пять франков.

– Ну, столько и возьму. До встречи, господин…

Анж уже поспешно залезал в экипаж.

– Доробанец, – задумчиво протянул Зборовский. – Это, кажется, по-румынски солдат. Пехотинец.

Возница щелкнул кнутом. Конь резво застучал копытами по брусчатке.

– До скорой встречи, господин Державин, – сказала цыганка вслед коляске.

Старуха разогнулась, и с ней произошла удивительная метаморфоза. Горб словно втянулся, древние морщины разгладились. Фигура в мгновение ока стала стройной и подтянутой. Но самая поразительная перемена была в ином: глаза цыганки приобрели густо-голубой, почти синий, оттенок; седина в волосах исчезла совершенно, и теперь из-под платка выбивались густые кудри необычайно сочного рыжего цвета. Теперь на площади Конкорд, скрытая от посторонних глаз двумя ландо, стояла женщина с небесно прекрасными чертами.

– Ангел споет для тебя серенаду, Андрей, – произнесла она и подбросила на ладони монеты.

* * *

Отпустив счастливого Зборовского с подарком, Анж оставил шкатулку в мастерской и наведался к мадам Донадье.

– О, мсье Дежан! – обрадовалась вдова. – Как кстати! Сейчас займемся примеркой.

Она принесла большой сверток.

– Ваш карнавальный костюм. Излишне напоминать вам, человеку аккуратному, что по окончании праздника его следует вернуть в приличном виде.

– Разумеется, я буду осторожен, – подтвердил Анж и развернул пакет.

Камзол темно-фиолетового цвета был оторочен золотистым позументом. Стройным рядом переливались перламутровые пуговицы; ручная вышивка по краям петель выглядела изумительно. Вокруг щегольски отвернутых широких манжет вилась белоснежная окантовка из воздушных, чуть потемневших от времени кружев. Вдоль линии плеч красовались некогда желтые, а теперь слегка порыжевшие банты.

Но главной особенностью камзола был запах. Костюм едва уловимо отдавал нафталином, пряным тленом старины. А также немного театральной пылью – горьковатой, впитавшей лампадный дух свечного воска, примесь запаха старых досок сцены и уютную приторность бархатных кулис, в чьих почти живых складках будут вечно таиться тени давно ушедших актеров.

Дежан с наслаждением втягивал в себя восхитительный дух и ощущал, будто само искусство, живое и вечное, переполняет его, вытесняет тревоги минувших дней. Я почти счастлив, подумал он.

– Примерьте же, – предложила мадам Донадье. – Мне сказали, что в этом наряде старший Констан Бенуа в свое время играл Журдена. Это было после того, как актер покинул «Комеди Франсэз» и возглавил «Порт-Сен-Мартен». После смерти Констана камзол приобрела труппа «Комеди» – как реликвию. Увы, не удалось заполучить костюм, в котором он играл Сирано де Бержерака, свою самую гениальную роль. На этот реквизит молятся, как на Туринскую плащаницу.

Дежан осторожно натянул камзол.

– В плечах немного узковат, но я чуть отпущу швы, – прокомментировала мадам Донадье. – В целом отмечу, что мсье Бенуа был крупным мужчиной.

– Могу ли я чем-нибудь отблагодарить вас? – Анж нехотя снимал наряд.

– Если вы спуститесь в подвал, то заметите там большую ванну, – напомнила вдова. – Какой же вы мальчишка! За вами приятно ухаживать.

Дежан поцеловал вдове руку и поднялся к себе, чтобы упаковать афишу в водонепроницаемый холст.

Когда он вышел из дома, мадам Донадье поглядела на него в окно и отерла слезу. Сейчас она жалела, что Господь не дал ей ребенка.

* * *

Папаша Фредэ курил трубку на скамеечке у входа в «Кролик». При виде Дежана он поспешно вскочил и шагнул навстречу.

– Если я правильно понимаю… – начал он и осекся.

Анж молча сдернул полотно и протянул папаше дощечку с прикрепленной к ней афишей. Фредэ принял ее дрожащими руками и вернулся к скамейке.

– Вы действительно волшебник, – наконец произнес папаша. – Всё необыкновенно тонко прорисовано! Интересно, какие костюмы будут на самом деле?..

Дежан улыбнулся. Папаша смущенно заерзал на скамейке.

– Это бесплатно, – упредил его Анж. – У меня прекрасное настроение, и мне не хотелось бы омрачать его разговором о деньгах. Над афишей я работал с особенным удовольствием.

– Дорогой мсье Дежан! – растрогался папаша. – Отныне в моем заведении для вас открыт бессрочный кредит. Но все же вы легкомысленно относитесь к своему таланту. Вам дано нечто большее, нежели земное богатство. Теперь в превосходной степени успех праздника зависит именно от вас! Я слышу, как поют соленые ветра Атлантики!

– Благодарю, – поклонился художник. – Но сейчас я спешу, мне тоже необходимо как следует подготовиться к карнавалу.

– Как, и не пожелаете отметить окончание успешных трудов?

– Надеюсь, мы замечательно отпразднуем на карнавале.

* * *

Возвращаясь, Анж думал о том, насколько насыщенными оказались эти дни. Он был внезапно выдернут из состояния блаженного ничегонеделания, чему очень радовался. Ощущение близкого праздника будоражило его воображение и наполняло предвкушением чудес.

Дома, прежде чем подняться к себе, Дежан заглянул в приоткрытую дверь мадам Донадье. Вдова спала в кресле-качалке. Во сне она прижимала к груди портрет седовласого мужчины. Анж осторожно прикрыл дверь.

Лежа на кровати в своей мастерской, он вспоминал события минувшего дня. Сегодня его окружали лица счастливые и вдохновенные – мсье Перрье, Леопольд Зборовский, мадам Донадье, папаша Фредэ… Все-таки в этом мире есть хорошие люди!..

Его мысли неумолимо возвращались к пророчеству старой цыганки. Положительно, уже каждый день с Дежаном происходило нечто странное. Но что-то подсказывало ему: важнее всех чудес и видений было именно это пророчество старухи с площади Конкорд…

* * *

Утром тридцать первого июля, в долгожданную пятницу, Анж проснулся от громкого шума за окном. Холм гудел от множества криков и взрывов хохота. Сонный художник направился к окну. Шум раздавался по всей улице Лепик, но из окна, выходящего во двор, нельзя было установить его причину. Дежан быстро оделся и спустился по лестнице.

– Похоже, это начало вашего карнавала, – выглянула из-за двери мадам Донадье.

На улице толпился народ – рабочие в засаленных робах и кепи, молочницы в желтых фартуках, цветочники с тележками, прилаженными к велосипедам, прачки, почтальоны, жандармы, студенты, буржуа в котелках и щеголи в соломенных канотье, горничные, стекольщики и точильщики, извозчики, торговцы овощами, кондитеры, таксисты, мясники, танцовщицы кабаре. Отдельными группками держались художники и поэты. Люди заполонили мостовую и что-то горячо обсуждали.

Выйдя за чугунные ворота, Анж сразу же заметил, что народ толпится на углу у лестницы дома номер семьдесят три. Анж уже догадывался, что именно увидит.

Так и есть: его афиша. Отпечатанная типографским способом, – и когда только Фредэ успел не только заказать, но и получить тираж?! – она выглядела действительно привлекательно. Бурное веселье, конечно же, вызвали персонажи афиши, которых коренные монмартруа знали наперечет.

– Смотрите-ка, Сутин ворует саблю у Аполлинера!

– Не смейся, а то Пабло тебе чего-нибудь отстрелит!

– А Моди – какой у него пистолет!..

– Ну, тебе виднее, красавица! Уж не от тебя ли прячется Пикассо?!

– Эй, мясники! Поглядите на вертел в руках мсье Архипо́!

Эта простая оценка своего труда порадовала Анжа. Афишу приняли прекрасно. Конечно, ближе к вечеру кто-нибудь сорвет ее на память.

– Такая же висела у Сакре-Кёр, но ее снял падре.

– Да они везде. По всему Холму!

– И на рю Сен Винсент!

– И на авеню Жюно!

– И на афишной тумбе у площади Тертр!

– И даже на бульваре Клиши!

– Да, у «Мулен-Руж»!

Дежан понял, что как минимум десяток плакатов расклеен по Монмартру да еще наверняка кое-где на Монпарнасе. И подивился, сколько народу, оказывается, живет на Холме. Если представить, что каждый плакат притягивает к себе такое же количество зрителей, то каким образом папаша Фредэ собирается решать вопрос с посетителями?!

Уворачиваясь от крепких приятельских похлопываний по плечам и спине, к Анжу пробился красный от удовольствия Сутин и настойчиво потянул его за рукав. Анж начал протискиваться за ним, пока не оказался перед Аполлинером. Рядом с поэтом обнаружились Модильяни, Дуниковский, Зборовский, Макс Жакоб, Морис Утрилло и даже Гертруда Стайн, которая обычно избегала шумных сборищ. Чуть поодаль стояли Моисей Кислинг и Осип Цадкин.

– Уважил, нечего сказать, – угрюмо произнес Аполлинер по-русски. – Я искал иной славы.

– Анжей, – обиженно протянул Дуниковский. – А почему ты не нарисовал меня? Я такой старый, что в пираты не гожусь?

– Нет, ты настоящий морской волк! – заверил его Дежан. – В следующий раз непременно…

– Благодарю вас, мсье Дежан! – Модильяни пожал руку Анжу. – Только здесь я уж слишком заносчив.

– Мы тебя знаем, – перебила Гертруда Стайн. – Посмотри на себя со стороны. Отправить тебя на фронт – своим гонором распугаешь кайзеровскую дивизию. Без единого выстрела.

– К сожалению, меня не возьмут, мадам Стайн, – с достоинством ответил Моди. – Вы же знаете, у меня туберкулез. А война во всех отношениях дело вредное. Но я пойду, как только объявят призыв. И, если попаду на фронт, защищу Францию не хуже других.

– Это прекрасная работа, мсье Дежан, – обратилась к Анжу мадам Стайн. – Мне бы хотелось приобрести у вас картины для коллекции.

– Я обязательно подберу вам что-нибудь, – согласился художник, вспомнив, что американка любит принимать подарки.

– Моди, Морис, Хаим, вы со мной? Тогда остальным до встречи вечером! – Она подобрала широкую юбку и зашагала по улице. Толпа поспешно расступилась. Модильяни пожал плечами и двинулся следом.

С уходом Гертруды Стайн разбрелась вся компания. Анж, обогнув по широкой дуге толпу, вернулся домой. Предстояла бурная ночь, и он решил получше выспаться.

* * *

В прихожей его ждала мадам Донадье.

– Взгляните-ка, это дополнит ваш костюм.

Она развернула перед ним длинную ленту из синего шелка.

– Следует повязать вокруг пояса… Вы будете выглядеть, как настоящий капитан.

– Скорее, как губернатор Тортуги, – улыбнулся Дежан. – Очень пышный наряд!

– Будем считать, что вы захватили испанского адмирала.

– Прекрасно! – включился в игру Анж. – Как вы думаете, я оставил ему жизнь?

– С вашим покладистым характером, вы его высадили с остатками команды на необитаемом острове. Или же благородно доставили в какой-нибудь нейтральный порт. Это вам более подходит.

– Не стоит меня идеализировать, – парировал Дежан. – Мадам Донадье, я искренне признателен вам за старания…

– Не будьте назойливым, это вам не к лицу.

Он принял пояс.

– Ваш костюм полностью готов, – сказала мадам Донадье. – Вы станете королем бала.

Глава 5. Карибский ветер над Монмартром

У «Резвого Кролика» собралось много народа. Сразу зарябило в глазах от ярких нарядов. Здесь были испанцы в камзолах с шарообразными нарукавниками от локтей до плеч, воротниках жабо и шлемах из тонкой жести, англичане в маленьких черных треуголках и ботфортах – сапогах с пришитыми сверху воронкообразными раструбами, голландцы в наглухо застегнутых протестантских костюмах с короткими полами и туфлях с квадратными пряжками, буканьеры в куртках из шкур мехом наружу и высоких мохнатых шапках.

Гордо реяли плюмажи на шляпах заносчивых капитанов.

Повсюду бродили матросы в широких брюках и кожаных жилетах, в беретах с помпонами.

Стоически волочили за собой на ремнях деревянные сабли бойцы абордажных команд.

Некоторые участники карнавала пришли в легких осенних пальто и плащах, на которых были нашиты самодельные галуны и эполеты. Полдюжины неизвестных Анжу молодых людей нарядились индейцами. Они утыкали простые рубахи раскрашенными перьями и нашили на рукава густую бахрому.

Мужчины были вооружены спортивными фехтовальными рапирами, самодельными пистолетами, игрушечными ружьями – у кого на что хватило фантазии.

Благородные дамы в пышных кринолинах щеголяли высокими прическами. Обмахивались веерами испанские красавицы с неизменными розами в волосах. Проворные хозяйки припортовых таверн коварно прятали в складках юбок муляжи кинжалов.

Народ всё прибывал – кто пешком, кто в экипажах. Таксисты с извозчиками держались в стороне и посмеивались над необычным зрелищем. Из-за углов окрестных домов выглядывали любопытные мальчишки.

Рядом с кабаре, прямо на мостовой, было установлено около дюжины длинных грубо сколоченных столов с простыми скамьями: Фредэ заранее позаботился о гостях, которые не поместились бы в залах «Резвого Кролика». На столах уже были расставлены глиняные миски, кружки и стаканы, лежали в связках ложки и столовые ножи. Часть толпы стояла чуть поодаль, заранее присматривая места.

К Анжу подошли Пижар с Аполлинером.

– Дорогой Дежан! – У барона не было карнавального костюма, но он экзотично выглядел и в своем повседневном убранстве. – Вы меня невыразимо порадовали! Мне еще никто в жизни не делал такого прекрасного подарка.

Он указал на афишу у входа в «Кролик».

– Да, мсье Дежан, и я хочу вас поблагодарить, – сказал Аполлинер. – Пришлось сделать костюм похожим на придуманный вами.

Действительно, поэт был в старых потрепанных ботинках, обрезанных чуть ниже колен брюках и простой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. Могучую талию Гийома охватывал алый шарф, а голова была обвязана такого же цвета платком.

– Вы сами можете переодеться в «Кролике», – сообщил он. – Папаша Фредэ не будет возражать. Тем более что вы стали неотъемлемой частью праздника. Ой, это Мари…

Анж проследил за взглядом Аполлинера. Недалеко от них на перекрестке остановилось открытое ландо. Из него вышла хрупкая женщина с бледным овалом лица и большими, чуть раскосыми глазами. Уголки ее маленьких губ были скорбно опущены, веки темны, словно от недосыпания или болезни. Кто-то из мужчин галантно протянул ей руку, и она с неповторимым шармом улыбнулась кавалеру. Дитя века, Мари наверняка могла бы стать звездой синематографа и с успехом играть холодных, сильных духом красавиц, обманутых коварными ловеласами. Такие женщины неизменно умирают в конце картины.

Однажды Дежан видел ее на Вандомской площади и, не зная имени этой женщины, засмотрелся вслед. Художница Мари Лорансен обладала тем опасным женским обаянием, которое могло заставить мужчин совершать необдуманные, порой трагические поступки. Аполлинеру ее представил Пикассо. Это произошло в девятьсот седьмом, и поэт потерял голову на целых семь лет. За время знакомства, будучи личностями сильными и независимыми, они попросту измучили друг друга. А история с кражей «Джоконды» из Лувра и сенсация, что к похищению якобы причастен Аполлинер, фактически развела их навсегда. Поэт был оправдан и выпущен из тюрьмы Санте, где провел три недели. У ворот его встречали многочисленные друзья, однако не было той, которую он жаждал увидеть больше всех…

Боль от разрыва отношений для поэта усугубилась еще и тем, что Мари всего месяц назад, в июне сего года, вышла замуж за красавца-немца Отто Вайтьена с Монпарнаса.

– Надеюсь, мсье Дежан, вы не осудите меня за малодушие, – криво улыбнулся Аполлинер. – Ее присутствие мне невыносимо. Меньше всего я хотел бы повстречаться с ней глазами.

– Нисколько не осужу, – кивнул Дежан.

– Я не уйду насовсем. Это было бы трусостью. Мы встретимся позже, когда карнавал начнется.

Гийом удалился с напускным безразличием. Анжу стало искренне жаль этого мужчину – большого, сильного, с очень ранимой душой.

– Мне тоже следует на время отлучиться, – важно произнес Пижар. – У меня сегодня особая миссия.

Он подошел к фасаду «Кролика», где на нижних ветвях ивы висела настоящая, до блеска начищенная, корабельная рында. У нее-то и встал барон, словно швейцарский гвардеец у врат Ватикана.

Справа захохотали.

– Мой друг Хайме! – послышался веселый голос Модильяни. – Определенно, тебя когда-нибудь мясники поймают и съедят!

В окружении кучки зевак с гордым видом стоял Сутин. За неимением карнавального костюма, он раскрасил яркими красками простую белую рубаху и холщовые штаны. Предметом насмешек был огромный разделочный нож, висевший у его пояса на куске бельевой веревки.

– Сенсация! Похищение века на монпарнасской бойне! – не унимался Моди. – Массовое самоубийство парижских мясников! Их ритуальный предмет похищен великим художником!

От смеха Амедео окружающим становилось не по себе. Было удивительно, как этот взрыкивающий резкий звук сочетается с изысканной, аристократической внешностью Моди. Однако Сутин не обижался: видимо, такой смех в свой адрес он слышал часто.

Анж подошел к «Резвому Кролику», где Берта-Бургиньонка, стоя на приставной лесенке, украшала знаменитую вывеску кабаре гирляндой желтых роз. На вывеске кролик в картузе, алом галстуке-бабочке и того же цвета шарфе-поясе выскакивал из кастрюли, с ловкостью жонглера удерживая на лапке винную бутыль.

Зеленые ставни были сплошь увешаны блестящей новогодней мишурой. Среди листвы виноградных лоз, опутавших фасад, притаились пушистые звезды астр.

– Мадам Берта! – обратился к Бургиньонке Дежан. – Мсье Жерар у себя?

– Слышу, слышу! – Папаша Фредэ выглянул из окна второго этажа. – Очень рад! Прошу вас, поднимайтесь!

В первом зале кабаре несколько гостей облачались в костюмы. Среди них Анж узнал длинноволосого Поля Фора с прямыми острыми стрелами гусарских усов, Кислинга с прической, похожей на шляпку гриба, Андре Сальмона с гладко выбритыми щеками и идеальным пробором аккуратно приглаженных волос. В углу попеременно поблескивал то лысиной, то пенсне вездесущий Макс Жакоб – он что-то черкал в записной книжке.

Мимо Дежана прошла дочь папаши Фредэ. К ее плечу был пришнурован кусок исцарапанной кожи, на котором восседал небольшой ворон – еще одна достопримечательность «Резвого Кролика». Девушка обвела зал мутноватым равнодушным взглядом и вышла на улицу. Анж понимал, что ей приходилось видеть не только карнавалы. И, возможно, в немалой степени ее безразличие и отрешенность были вызваны гибелью сводного брата.

– Дорогой Дежан, переодевайтесь без стеснения, – папаша Фредэ встретил художника в дверях своей комнаты. – Дамам я выделил отдельное помещение. Ах да, возьмите, это вам…

Он протянул Анжу листок бумаги, на котором чернилами было написано: «Той-той».

– Это чтобы вам выдали отдельную порцию. Барон выставил два ящика. Этого мало для угощения всех присутствующих. Вы же, безусловно, попали в список самых желанных и почетных гостей. Бумагу следует предъявить моей жене в любой удобный для вас момент.

– У меня еще осталось немного напитка, который вы принесли во время визита.

– Мсье Дежан, быть может, вам ничего не стоило нарисовать прекрасную афишу. И по той же причине вы отказались от гонорара. Однако я не люблю считать себя должником. Это мой личный приз.

Анжу не оставалось ничего иного как согласиться. Он облачился в свой камзол и препоясался синим шарфом, за который осторожно засунул кремневый пистолет. Папаша Фредэ посмотрел на художника с уважением.

На улице Дежан заметил, что народу прибыло еще больше. Многие заранее надели костюмы и теперь вели себя весело и шумно. Анж с любопытством разглядывал пестрые наряды. Ему хотелось увидеть Сашу Архипенко, но, видимо, скульптор запаздывал.

Папаша Фредэ выгнал из кабаре посторонних. Готовилось нечто интересное.

* * *

Пронзительный звон рынды перекрыл гомон толпы, заметался эхом среди домов.

Дверь «Кролика» распахнулась. Оттуда вышла Лулу. Ее уздечка и маленькое седло были украшены розами, хризантемами и гроздьями винограда.

– Слава священному животному! – выкрикнул Пижар и снял фуражку.

– Слава! – громогласно подтвердила толпа.

Королевской походкой из-за двери выплыл папаша Фредэ. На нем красовалась надетая поверх красной косынки шляпа. Штаны были заправлены в ботфорты на высоких каблуках – наверняка от души постарался знакомый сапожник. На красиво вышитой перевязи висела бутафорская шпага.

– Друзья! – с пафосом начал папаша. – Я рад столь приятному обществу! Будем же веселиться!

Толпа ответила одобрительным гулом.

– Только что вы почтили уважением наше священное животное, – продолжал он.

Собравшиеся притихли.

– Конечно, для пущего эффекта я мог бы появиться верхом на Лулу. Но и тогда я вряд ли походил бы на Христа при въезде в Иерусалим.

Из толпы донеслись отдельные смешки.

– Однако и я могу подарить вам чудо… – Фредэ сделал эффектную паузу. – С этой минуты в течение получаса вино и еда подаются бесплатно! Барон, бейте в колокол!

Толпа, сраженная столь неожиданной щедростью, снова разразилась ревом. Все ринулись к столам. Папаша ощущал себя королем. Несколько нанятых на этот вечер разносчиков ставили на столы дымящиеся блюда. Ими бойко распоряжался Шоколад. Он был в костюме мавританского корсара – в чалме с павлиньим пером, бирюзовой жилетке и немыслимых шарообразных штанах.

Воздух наполнился дразнящими запахами жареной свинины, говядины, баранины, вареных овощей и густой похлебки. Тут же на столах появились кувшины с вином. Разносчики выкатили два тяжелых бочонка и выбили пробки. Тотчас образовалась очередь. Лулу занервничала, ее поспешно увели в стойло.

А папаша Фредэ крикнул из окна второго этажа:

– Мсье с пропусками, войдите в зал!

Обладатели билетов потянулись внутрь «Кролика». Анж издали узнал Модильяни – тот был в широкополой шляпе с плюмажем из куска опереточного женского боа. Позади шагали Аполлинер, Сутин – его присутствию на таинстве той-той Дежан немного удивился – и Жакоб в элегантном котелке с пришитым к нему ворохом петушиных перьев.

Столы в «Резвом Кролике» были украшены подсвечниками с только что зажженными свечами. Избранные без труда разместились в залах. Анж по своему обыкновению сел в дальнем углу у очага. Подождав, пока прибывшие устроятся поудобнее, папаша Фредэ запер дверь изнутри.

– Любезный Фредэ, – произнес Жакоб, – не собираетесь ли вы провести сеанс столоверчения?

– Я выставил много вина, – сказал Фредэ. – По крайней мере, на полчаса нас оставят в покое. Каждый из присутствующих получит вот такой предмет. Это той-той, напиток из Америки. Он станет для вас пропуском в иное время… или же в иной мир. Рекомендую налить совсем немного и выпить залпом. То, что вы почувствуете и увидите, будет очень странным. Поэтому не уверенным в своей душевной крепости рекомендую хорошо подумать, стоит ли принимать напиток вообще. По той же причине мы не приглашали женщин.

– Вы нас более пугаете, чем интригуете, – заметил Жакоб.

На улице раздавался монотонный гул. Здесь же было слышно, как потрескивает свечной воск.

– Я готов, – наконец раздался голос Аполлинера.

– Я готов! – эхом вторил Модильяни.

– Я готов! – в свою очередь отозвался Сальмон.

Берта с дочерью разнесли по столам сосуды – каждому гостю по одному.

– Тогда прошу наполнить стаканы, – произнес Фредэ. – Вы совершите путешествие лишь один раз. А потом… потом той-той станет просто экзотическим напитком. После вашего возвращения я готов выслушать любые предположения о том, чем же это может являться.

* * *

Анж намеренно запоздал, наблюдая со стороны, как меняются лица присутствующих. Одни сидели с блаженно закрытыми глазами, другие были насторожены, третьи крайне напряжены. Со всех сторон раздались тяжелые вздохи и сдавленные восклицания: никто не был готов к жгучей остроте напитка. Потом всё замерло. Наверное, такая тишина царит в опиумных салонах Шанхая. Фредэ и Пижар также с интересом и некоторой завистью наблюдали за окружающими – ведь им-то больше никогда не попасть в тот странный и прекрасный мир…

* * *

Художник решился глотнуть напиток, лишь когда самые стойкие из гостей начали подавать признаки жизни. Последнее, что он увидел до погружения в транс, были зрачки Макса Жакоба, быстро бегающие под полуприкрытыми веками.

* * *

…Анжа вновь закачали тропические волны, и распахнулось черное южное небо, покрытое мириадами ярких звезд. Беззлобно рыкнул в темноте ягуар, придвинулись ближе любопытные глаза обезьян. Оставив добычу, шумно вспорхнула к пальмовым кронам хищная птица. Прогремели в сельве искореженные доспехи. Немыслимо далеко на востоке скрипнула ржавая якорная цепь.

Но на этот раз всё было словно понарошку, как декорация в театре…

Только она казалась настоящей – смуглая девушка на краю прибоя. Ей мешали грубые путы на тонких запястьях, и она звала Анжа глазами – невыносимой мукой в ярко-зеленых зрачках. Черты девушки были всё так же размыты и неразличимы.

И тут Дежан услышал ее бархатный голос – настоящий, уже не долетавший до него эхом сквозь гром сражения…

Сознание вернулось.

Анж нащупал кувшин и запил водой резкую горечь. Рядом послышались растерянные выкрики, грохот посуды, но он не желал раскрывать глаза. Ну же, еще минуту!..

* * *

Действительность вырвала его из видения. Как сквозь туман он увидел раздраженного Фредэ и хмурого Пижара, который стоял рядом с папашей.

– Этому нет объяснений! – крикнул папаша и припечатал кулак к столешнице.

Затем он подошел к двери и щелкнул замком.

– Я понимаю, мсье, вам необходимо осознать происшедшее. Конечно, следовало ожидать, что сегодня дискуссии не выйдет. Прошу прощения, но желание поделиться тайной оказалось поспешным. Ведь я рассчитывал на серьезное обсуждение…

Фредэ окончательно расстроился. Воцарилась тишина, лишь было слышно, как откатилась к стене чья-то упавшая тарелка.

– Я предупреждал вас, мсье Жерар, что эта затея опасна, – вполголоса молвил барон. – Не хватало, чтобы нас сочли колдунами. Необъяснимое вызывает страх, а вместе с ним и вспышки первобытной ярости.

Пижар был прав. Барон приступил к запоздалым объяснениям, при каких обстоятельствах он стал обладателем орехов той-той.

Анж поспешил как можно незаметнее выскользнуть на улицу. За ним последовал Модильяни.

– Постойте, мсье Дежан, – сказал он. – Я ушел потому, что не желаю разрушать сказку. Ведь объяснения могут оказаться обыденными и прозаичными. Это было бы для меня более сильным потрясением, нежели виденное. Например, то, что папаша Фредэ подсунул нам некое наркотическое вещество, дождался обострения наших чувств и незаметно включил замаскированный синематографический аппарат. Как вы думаете?

– Аппарата не было, – ответил Дежан. – Всё выглядело цветным и объемным, не так ли? Поздравляю, Моди, вы стали свидетелем чуда.

– Благодарю! – с чувством произнес Амедео. – Я почти успокоился.

Дверь «Кролика» снова отворилась, и оттуда вышли несколько незнакомых Анжу мужчин. Они были раздражены и направлялись к экипажам.

– Несчастные прозаики, – прокомментировал Модильяни. – А ведь им был преподнесен самый необыкновенный дар за всю их жизнь…

Анж пожал плечами. Они с Амедео уселись на скамеечку у входа.

Народ веселился вовсю; некоторые, будучи навеселе, уже задорно сражались деревянными саблями. Гости развлекались сами.

– Можете не согласиться, любезный Дежан, однако идея с пиратским карнавалом наивна, – сказал Моди. – Она опошляет значение этого события… Знаете, мне захотелось напиться. Составите компанию?

– С удовольствием, – вздохнул Анж.

Оба направились к одному из опустевших столов. Амедео отыскал чистые стаканы и наполнил их кальвадосом.

Выпили молча.

Дежан положил на тарелку остывшее баранье ребро. Модильяни отрезал кусок свинины. К ним подсели две изрядно выпившие полненькие натурщицы и стали бесцеремонно разглядывать Анжа. Одна, блондинка с растрепанными волосами, ткнула пальцем в плечо художнику.

– Какой вы большой! А сколько платите за сеанс? – и расхохоталась.

Модильяни уныло взглянул на свою соседку, рыжую бестию с россыпью крупных веснушек, и молча налил ей в свой стакан. Она выпила, сладострастно причмокнула и полезла рукой в его тарелку со свининой. Моди устало потер виски.

– Этого ли мы искали? – спросил он, глядя в пространство перед собой. – Что нашли, то наше. Вот оно, искусство. Вот она, любовь.

Натурщицы обиделись и с фырканьем упорхнули из-за стола.

– Она была прекрасна, – другим, серьезным тоном сказал Моди, и Анж сразу же понял, о ком идет речь. – И как несчастна! Что за наваждение…

– Я тоже хотел бы знать, – откликнулся Дежан. – В ней главная загадка.

Амедео извлек из кармана часы-луковицу и беспокойно заерзал на скамейке. Потом разлил остатки кальвадоса – себе и Анжу.

– За истинную любовь! – крикнул он.

Однако его услышал только Дежан. Художники со звоном сдвинули стаканы. Оба были близки к тому состоянию, когда даже самые крепкие напитки кажутся не крепче воды.

В какой-то момент над пирующими повис дух общего единения. Заиграла веселый мотивчик скрипка, мелодию подхватил аккордеон, загудели гитарные струны. Деревянное оружие было свалено в общие кучи. Гости схватились за руки и понеслись в сумасшедшем хороводе. Некоторые взгромоздились на столы и отплясывали дикие танцы, раскалывая каблуками тарелки и оскальзываясь в лужицах мясного жира. Одинокий голос затянул «Марсельезу», ему вторили еще несколько. За дальним столом на краешке скамьи примостился осоловевший Бранкузи. Он время от времени совал в свою бороду кусок булки.

Солнце потускнело, стало красным и поплелось к заросшему домами горизонту. Из «Резвого Кролика» выходили члены клуба допущенных к той-той. Их провожал папаша Фредэ. Заметив Анжа и Модильяни, он направился к их столу.

– Никто не понял и не поверил, – разочарованно сообщил папаша. – Однако орехи унесли с собой все, без исключения!

– А вы надеялись на иное? – искренне удивился Моди. – Массовые гипнотические сеансы не всегда успешны.

– Я так и знал, – вздохнул Фредэ. – Они, в конце концов, тоже так решили. И вы, мсье Модильяни, видимо, ничего не поняли. Это не было гипнозом. Ни я, ни Пижар не обладаем такими способностями. Иначе богатство само бы шло в мои руки.

– Понимаю, – сказал Амедео. – Столько трудов впустую. Наверняка вы припасли изрядное количество этого зелья для более удачного дня. Дорого ли стоила вся партия?

Папаша снова вздохнул.

– Обещание, что барон Пижар всегда будет моим почетным гостем. В любое время он может рассчитывать на сытный стол. А также… – Фредэ снова замялся. – Как считает сам барон, лучшей платой стала ваша картина, мсье Дежан.

Моди улыбнулся.

– А вы становитесь популярным, дорогой Монте-Кристо. Мне до смерти любопытно взглянуть на ваши работы. Ведь я видел только афишу.

– В большинстве они не окончены, – стушевался Анж. – Но я не возражаю. Приходите. Застать меня можно в любое время. Я домосед.

Амедео вытащил записную книжку и с легкостью набросал портрет Дежана. За эти две минуты к ним подсели посерьезневший под впечатлением видения Жакоб, Хаим Сутин, который, казалось, воспринял случившееся как должное, и Утрилло – его папаша Фредэ к той-той не приобщил, но Морис не обиделся, ему вполне хватило вина.

– В честь нашего знакомства, – Моди протянул эскиз Анжу. – Вас легко рисовать: очень уж… характерное лицо.

– Благодарю! – улыбнулся Дежан и с удовольствием принял подарок. – Если в моей мастерской вам приглянется какая-либо работа – она ваша.

– Мсье, а ведь мы могли бы стать друзьями, – улыбнулся Амедео и обернулся к присутствующим. – Выпьете с нами за дружбу?

Папаша подозвал разносчика с новым кувшином.

– Настоящая дружба – это очень серьезно. За вас, молодые люди!

Все выпили стоя.

– По славянскому обычаю разобьем стаканы – для верности, – разгорячился Анж. – Мсье Фредэ, я оплачу!

– Какая чушь! – возмутился папаша и указал на соседние столы с расколотой вдребезги посудой. – Поглядите, какая разруха! Стены Иерихона! После этого потеря пяти стаканов – не убыток. Эй, гарсон, выноси поросенка с горошком! – я лично приготовил его для самых уважаемых гостей.

– И выпьем за чудеса! – воскликнул Моди. – Положительно, вечер удается на славу!

– А, черт! – Папаша Фредэ с мальчишеским проворством выскочил из-за стола. – Смотрите, что делают эти негодяи!

Несколько мужчин в матросских костюмах перевернули четыре тяжеленных стола на бок и сдвинули их, перекрыв едва ли не половину улицы. Остальные в мгновение ока расхватали оружие и с радостным ревом бросились на импровизированный абордаж.

Папаша врезался в самую гущу сражения, громко закричал, замахал руками. На него не обращали внимания.

– Матросы отобьются, – с видом знатока заметил Моди и открутил поросячье ухо.

– Не отобьются, – пробубнил Утрилло, с натугой глотая очередную порцию кальвадоса. – Пиратов втрое больше.

Когда в бой вступили и женщины, папаше оставалось лишь отскочить в сторону. Началась веселая свалка. Только бы не покалечили друг друга, подумал Дежан.

– Я их запомнил! – разорялся папаша. – Отныне никаких кредитов!

* * *

В самый разгар наблюдения за схваткой Анж почувствовал, как к сердцу внезапно прилила кровь. Словно во сне он обернулся и увидел медленно подъезжавшее к «Кролику» такси.

То самое, с необыкновенной отчетливостью понял он.

* * *

Шагах в тридцати от него в лучах заката пылал огненной эмалью знакомый автомобиль. Время затаило ход, и медленно, слишком медленно, начала открываться застекленная дверца. Когда показалась перчатка, Дежан величайшим усилием воли удержал сознание…

И маска. Конечно, маска…

Анж поднялся со скамьи. Вмиг стало невыносимо жарко, от пота слиплись пряди волос. Если бы сейчас прорвалась небесная твердь и на землю хлынуло ангельское воинство, если бы под ногами вздулся вулкан и исторг с лавой и пеплом все легионы ада, он, быть может, этого даже не заметил.

Когда ее ножка в красной туфельке ступила на мостовую, время для Дежана обрело привычный ход. Девушка легко выпорхнула из автомобиля и огляделась. Анж заметил в мочке ее левого уха золотое кольцо серьги, справа же к черным, как ночь, вьющимся волосам была приколота алая роза. Незнакомка была одета в фиолетовую блузу с миниатюрными бронзовыми пуговками и широкую юбку с множеством складок. Девушка была не слишком высокого роста, однако, благодаря идеально стройному сложению и аристократически прямой осанке, казалось, возвышалась, легко парила над всеми. В руках она держала саквояж с яркими наклейками.

Незнакомка внимательно разглядывала скопление разгоряченных вином и радостью людей, видимо, пытаясь кого-то отыскать. В душе Дежана запели небесные трубы, когда их взгляды встретились. Девушка пристально посмотрела ему в глаза и, казалось, даже немного подалась вперед. Отсюда Анж не мог определить цвет ее зрачков, к тому же очень неудачно легла тень от глазниц маски.

Она отвернулась к перевернутым столам, вокруг которых кипела шуточная схватка.

* * *

Анж упустил момент, когда перед незнакомкой во всем великолепии возник Модильяни. Тосканский кавалер с неотразимой галантностью поклонился ей, что-то сказал на ухо. Она кивнула, доверчиво взяла его под руку. Покрасневший от удовольствия Моди завел ее в «Резвый Кролик».

Выходит, они знают друг друга, поразился Дежан. Незнакомка искала Амедео и, очевидно, благоволила ему.

Сердце Анжа сжалось; холодная волна прошла от затылка и на мгновение заморозила позвоночник. Стало горько: как же Моди мог так жестоко поступить с его чувствами…

Как – жестоко?

Ведь Амедео ничего не знал о его видениях. Ведь Моди не было рядом, когда он, Анжелюс Дежан, отбивался от чудовищной стаи в чаще потустороннего мира. Не этот неотразимый ловелас находился на задымленной палубе и старался разгадать слова-заклинания смуглой девы…

Да, это так, и всё же Анж был вне себя от мысли, что кто-то посторонний, чуждый, лишний причастен к его сокровенной тайне. Чего бы он сейчас не отдал, чтобы с незнакомкой завел беседу лысеющий Макс Жакоб или тощий лопоухий Утрилло!

Дежан устыдился своих мыслей: не с Моди ли он только что выпивал дружественную?!

Ну что за страшная, ослепляющая болезнь…

…Любовь.

Всё стало на свои места. Он просто ревнует. Художнику стало еще хуже, до тошноты. Конечно, в сравнении с Модильяни он явно проигрывает. Господь в опытах с человеческими лицами превзошел себя, создавая нескладного уродца, которого следует показывать в балагане за деньги.

И тут в Дежане всё взбунтовалось.

Он сколько угодно может унижать себя в собственных глазах. Однако у него есть человеческое право бороться с судьбой. Доселе дремавшая в нем гордость буквально подбросила его со скамьи, крепко поставила на ноги и понесла к «Кролику».

У входа в кабаре Анж успокоился. Лишь немного дрожали руки. Бережно отворил дверь – так, чтобы не потревожить колокольчик над косяком, – и проследовал в свой, благо никем не занятый, угол.

Соседний стол в одиночестве занимал Аполлинер. Из-за угрюмого вида поэта окружающие не решались навязывать ему компанию. Он был углублен в размышления, время от времени беззвучно шевелил губами, похоже, доказывая что-то самому себе. Его брови над близко посаженными глазами то и дело ползли к переносице, могучий подбородок едва заметно подрагивал.

Анж увидел незнакомку и Моди сразу же: они сидели через два столика напротив и что-то горячо обсуждали. Глаза Амедео влажно блестели. Он накрыл ее ладонь своею – она не отстранилась. Модильяни что-то сказал, девушка звонко рассмеялась. У Анжа перехватило дыхание от бархатного тембра незнакомки. Эту небесную музыку он слышал впервые в жизни. Незнакомка склонила голову и ответила нечто остроумное – теперь грудным хохотом ответил Моди. Во время короткой паузы в разговоре девушка рассеянно скользнула взглядом по залу, заметила Дежана и снова неспешно отвела глаза. Увлеченный общением, Амедео этого не заметил. Другие мужчины в зале всё чаще посматривали в сторону этой красивой пары.

Анж ощутил себя в унизительном положении. Он устыдился своих чувств и уже подумывал о бегстве. Однако, закрыв мощным торсом путь к отступлению, к нему обернулся Аполлинер.

– Кто же она такая? – задумчиво выдохнул он.

– Не знаю… к сожалению, а может, к счастью, – Анж сконфузился: наверняка поэт заметил интерес Дежана к спутнице тосканца.

– Да нет же! – досадливо поморщился Гийом, проследив за взглядом художника. – Эта… индианка на берегу. Вы ведь тоже ее видели? – если, конечно, Фредэ нас не надул.

Вот же она, с Амедео, подумал Анж. Но вслух произнес:

– В ней, кажется, и скрыта тайна послания. Вряд ли кто-нибудь найдет правильный ответ.

– Я бы отдал пару лет жизни, чтобы узнать, кто эта… дева. В ней есть что-то от Мари, – заключил Аполлинер.

Общение – вот что могло спасти Анжа от бегства. Позорного бегства от самого себя, а после от еженощных угрызений совести о поступке, который он так и не решился совершить.

Между тем девушка поднялась из-за стола. Моди в мгновение ока очутился за ее спиной и отодвинул стул.

Анжу было необходимо отвлечься, чтобы не совершить какую-нибудь непростительную глупость. Он взял за плечо Аполлинера и буквально развернул к себе. Гийом крякнул от неожиданности и, возмущенный фамильярностью, с раздражением взглянул на Дежана. Но увидел мертвенную бледность художника и застыл. Брови его вздернулись домиком.

– Простите за бестактность, – дрожащим голосом заговорил Анж. – Но что бы вы сказали, увидев ее здесь, прямо перед собой?

Гийом потер плечо.

– Не думаю, чтобы разговор получился. Вряд ли она знала бы французский, не говоря уже о польском или русском. А что именно сказать… Переадресую вопрос вам: как бы вы отреагировали, появись здесь Ева, абсолютное совершенство, прародительница всех женщин мира?.. Я так и думал: вы затрудняетесь с ответом. Так пусть она не появляется. Достаточно одного чуда в день.

– Согласен, – вздохнул Дежан. – Мужчины, уверенные, что разбираются в красоте, спасовали бы перед истинным совершенством.

– Ох, и сила у вас, – поморщился поэт. – В следующий раз просто позовите меня, хорошо?

Моди и незнакомка вскоре вернулись в сопровождении папаши Фредэ. Амедео успел переодеться: теперь он был в своей привычной, коричневой с красноватым оттенком, куртке и синем шейном платке. Все трое что-то возбужденно обсуждали. Потом они закивали друг другу – видимо, пришли к общему решению.

Фредэ распрямился и громко хлопнул в ладоши.

– Мадам и мсье! – торжественно провозгласил он. – Только что я стал свидетелем интереснейшего спора, который перерос в пари. Известный вам Амедео Модильяни и мадемуазель… Орфелина готовы продемонстрировать искусство испанского танца. Условия пари: они будут танцевать на круглом столе. Им придется быть предельно внимательными, чтобы удерживать равновесие. Первый, кто оступится и упадет, будет считаться проигравшим и исполнит любое желание победителя. Прошу освободить середину зала и внести стол!

– Орфелина… Сиротка, – перевел Анж.

– Ставлю на Моди, – выпалил Аполлинер. – Никто не умеет лучше балансировать на грани мудрости и дуракаваляния.

Гости восторженно загалдели и принялись отодвигать мебель. Мнения зала разделились. Большинство, как и Гийом, отдавало предпочтение Модильяни. В помещение начал набиваться народ с улицы. Неизвестно откуда принесли круглый стол. Это был поблескивающий черным лаком деревянный диск на единственной короткой опоре в виде античной колонны.

С гитарой наперевес к столу подошел Фредэ.

– Нужен аккомпанемент. Мсье Бранкузи, прошу подыграть на скрипке. Шоколад, принеси-ка свой барабан.

Дежан стал позади всех: высокий рост позволял ему видеть происходящее издали.

Маленький импровизированный оркестрик сыгрался в течение нескольких минут. После этого, по распоряжению папаши, с двух сторон – точно по диагонали – были выставлены два стула для соперников.

– Итак, если вы готовы, просим начинать!

Та, которую называли Орфелиной, сбросила туфли и с отточенной ловкостью вскочила на стул.

Да! – Моди последовал ее примеру.

По хлопку Фредэ спорщики осторожно ступили на край стола. Они были примерно одного роста, однако более тяжелый Модильяни сделал шаг ближе к центру. Стол пошатнулся, но выстоял.

Папаша ударил по струнам. Бранкузи извлек смычком замысловатую испанскую руладу. Шоколад отвесил гулкую пощечину высокому, ярко раскрашенному под дикарский там-там барабану.

Девушка плавно поднялась на носки. На мгновенье замерев, неожиданно согнула руки в локтях и прищелкнула пальцами у талии.

Моди вытянулся тугой струной. Куртка соскользнула с его плеч и, повинуясь сильному броску, рыжим голубем порхнула над головами притихших гостей. С хищной улыбкой Амедео застыл на краю стола.

Она выдержала короткую паузу и, словно в задумчивости, провела острым ноготком мизинца по нижнему краю маски. Затем резкий щелчок, элегантный поворот головы в сторону Моди…

Пауза. Новый аккорд.

Амедео звонко хлопнул в поднятые над головой ладони. Затем собрал в щепоть пальцы, словно направлял ими в сторону незнакомки острые стрелы бандерилий. Поза тосканца обрела завершенность роденовской статуи.

Пауза.

Казалось, край пышной юбки сам скользнул ей в руку. Тонкая ладонь хлопнула по точеному, затянутому в фиолетовый бархат блузы, плечу.

Мелодия сорвалась безудержной лавиной, захлестнула, заставила воспарить… Было удивительно, как оркестрик из троих, отнюдь не профессиональных, музыкантов мог так слаженно играть. Чем-то естественным и добрым веяло от охваченных вдохновением француза, румына и чернокожего.

Между тем страсти на столе накалялись. Орфелина совершенно позабыла о возможном падении и задорно выбивала дробь маленькими крепкими пятками. Моди вел себя более осторожно и пытался двигаться ей в такт. Оба танцевали прекрасно, однако было заметно, что ведет именно она, вынуждая Амедео сохранять строгую диагональ. При этом художник едва поспевал за ритмом, навязанным ему девушкой.

Кто же она такая? Похоже, действительно испанка – смуглая, тонкая, черноволосая. Или настоящий ангел, если бывают смуглые и черноволосые ангелы.

Танец достиг пика. Быстрота Моди и Орфелины стала невероятной. Внимание зала снова было обращено на спорщиков. В немом восхищении опустили инструменты Фредэ, Бранкузи и Шоколад. Казалось, все перестали дышать.

Сегодня эти двое стали центром Холма, Парижа, вселенной… И, безусловно, знали об этом.

– Черт возьми, – пробормотал Фредэ, – они безумцы!

В напряженном молчании прошло еще две минуты. И всем стало ясно, что Моди окончательно уступает партнерше. Он покраснел от напряжения, его движения стали отчаянно резкими и прерывистыми, дыхание участилось. Амедео начал непроизвольно пятиться…

Почти на самом краю стола он подпрыгнул.

Это выглядело нелепо и никак не сочеталось с танцем: ему пришлось буквально съежиться в клубок, чтобы не задеть потолок головой. Однако Моди достиг цели. Равновесие было нарушено. Орфелина взмахнула руками и соскользнула со столешницы. Ее сразу же подхватили чьи-то руки. Амедео же опустился точно посередине стола.

Самым противным было то, что он окидывал зал взглядом победителя.

– Пари! – выкрикнул он и залился хохотом.

– Вы победили, Амедео! – тихо, с едва заметным разочарованием произнесла Орфелина.

Моди спрыгнул со стола и обнял ее за талию.

– Вам известно мое желание. Надеюсь, дорогая, вы еще не отпустили такси… – и согнулся под тяжестью руки, которая легла ему на плечо.

– Вы не выиграли пари, – холодно произнес Дежан. – Это мошенничество.

– Условие было одно, – сказал Фредэ. – Без оговорок. С ним согласились обе стороны.

– Он победил, – настойчиво повторила Орфелина.

У Анжа на мгновение закружилась голова: от девушки исходил волшебный запах фиалок.

– Дьявол! – разъярился Моди. – Вам-то какое дело?!

– Быть может, мадемуазель, вы и сами не против поехать с ним, – не обращая внимания на Амедео, отчеканил Дежан. – Это ваше дело. Тем не менее я оставляю за собой право назвать подлость подлостью.

Нет, не с этими словами он должен был обратиться к ней! Как глупо всё вышло…

– Вы оскорбляете меня! – крикнул Модильяни.

– Потому что имею на это право, – заметил Анж. – Я оставляю вас наедине с совестью, если она еще жива.

– Пахнет дуэлью! – прошипел Моди.

– Прошу вас, не надо… – взмолилась Орфелина.

Анж коротко, без размаха, ударил тосканца. Амедео успел увернуться, однако сомкнутые пальцы Дежана всё же прошлись по его скуле. Моди рванулся вперед, но его удержали.

– Я облегчаю вам задачу, – сказал Анж. – Выбирайте оружие.

– Пистолеты!

– Пистолеты, – согласился Дежан. – Советую отдохнуть, ибо вам придется быть в половине одиннадцатого у фонтана Медичи в Люксембургском саду. Мсье Аполлинер, прошу вас быть моим секундантом. А вы… – с горечью обратился художник к Орфелине, – надеюсь, теперь вы понимаете, что неосмотрительно заключили пари на таких двусмысленных условиях.

Девушка вздрогнула и опустила глаза. Амедео взял ее за руку.

– Нет, – с ненавистью сказал Анж тосканцу. – У негодяев не бывает сердца.

– Достаточно оскорблений! – вмешался папаша Фредэ. – Дуэль назначена.

Дежан коротко поклонился и поднялся на второй этаж. Наскоро переодевшись, он под неодобрительными взглядами вышел из «Резвого Кролика».

Да, Модильяни здесь любили и всегда принимали его сторону.

Глава 6. Дуэль у фонтана Медичи

Улица встретила его тошнотворным духом кислого вина и мочи. Анж вспомнил фиалковый запах Орфелины и бессильно опустился на скамейку. Вынул портсигар, подержал его на весу, потом вновь положил в карман. Он не сразу понял, что вокруг что-то происходит.

Драка продолжалась более чем всерьез. И группы дерущихся очень отличались друг от друга.

За перевернутыми столами держали оборону участники карнавала. Их штурмовали неизвестные Анжу крепкие мужчины в серых спецовках и робах – по виду основательно пьяные. Один из них вырвался из гущи побоища и надрывно заорал:

– Фредэ, старое дерьмо! Это… Почему пьянка без нас?.. Ненавидишь пролетариат, скотина?!

Он ловко выудил булыжник из мостовой, но заметил Дежана и остановился в раздумье, метнуть ли его в стекло либо в этого буржуа.

– Грязные метеки! Вы загадили собой Париж! Французу нечем дышать! Мы будем умирать на войне, а вы сожрете наш хлеб! Но мы вернемся и перережем всех!

«Камень, – мелькнула мысль в голове Дежана. – Орфелина слишком близко от входа».

Выбора не оставалось.

Он едва успел – рабочий только замахивался, чтобы метнуть булыжник ему навстречу. Анж перехватил волосатую руку и рванул в сторону. Раздался хруст. Пьяный пролетарий по-женски пронзительно взвизгнул и закружился на месте. Художник понял, что именно этого ему сейчас и хотелось – ломать, крушить, унимая собственную невыносимую боль.

Рабочие толпой хлынули к Анжу. Он издали бросил на скамейку пакет с костюмом и выхватил свой пистолет. Рукоять закружилась над головами, загуляла по протянутым рукам, по плечам, спинам. Сейчас перед ним снова была совиная стая – воющая, машущая крыльями, тянущая крючковатые когти-пальцы. Видение сбывалось. Эта мысль удвоила силы художника. Раздались истошные крики, на пистолете появились капли крови.

Из «Кролика» на шум вывалили гости. Аполлинер, быстро поняв что к чему, первым пробился к Дежану и стал рядом, плечом к плечу. С тростью наперевес к ним присоединился Жакоб. Потом на помощь бросились остальные мужчины. Опомнившись, в тыл рабочим ударили засевшие за столами флибустьеры.

Краем глаза Анж заметил, как Моди поспешно усаживает в такси Орфелину и сам протискивается за нею в салон. Честное слово, Дежан сейчас был готов простить тосканца. Вслед автомобилю полетели два камня, но, к счастью, не достигли цели.

Исход схватки решили опоздавший на карнавал Зборовский и дико вращающий налитыми кровью глазами Диего Ривера. Между ними ввинтился Архипенко в бронзовой треуголке и принялся деловито отвешивать пролетариям тяжелые тумаки. Под таким напором противник подался назад.

Площадка перед «Резвым Кроликом» была очищена в считаные минуты. Рабочие уводили своих раненых. Кроме травмированной руки сквернослова, серьезных увечий не было – в основном синяки и ссадины, которые, в частности, нанес рукоятью пистолета сам Дежан. Женщины бросились перевязывать царапины и ушибы разгоряченным пиратам.

– Проклятье! – бушевал Фредэ. – Где чертовы жандармы? Ну и убытки! Больше никаких карнавалов!

– Спасибо вам! – Анж поблагодарил всех, кто так вовремя пришел на выручку. А для Аполлинера добавил: – Надеюсь, эта маленькая война не помешает вам быть моим секундантом.

Художник схватил ближайший кувшин с вином и осушил его до дна. Сразу закружилась голова, помутилось в глазах. В поисках опоры он ухватился за один из перевернутых столов.

Гийом покачал головой:

– Пить вам больше не следует. Насколько я понимаю, вы собираетесь стрелять из этой развалины, – он указал на пистолет, который Анж всё еще держал в руке. – Готов поспорить, вы даже не умеете его заряжать. А у Моди армейский «лебель», который ему перед отъездом оставил на хранение Пикассо. И, умоляю, если вы человек здравомыслящий, обратите всё в шутку. Вряд ли я прощу себе, если прольется кровь – ваша или Амедео, всё равно.

* * *

Анж чувствовал себя разбитым. Напуганные дракой, таксисты и извозчики быстро разъехались, так что приходилось добираться пешком. Нетвердой походкой Дежан направлялся к дому. Прохожие сторонились его. Какой-то шутник плюнул художнику на спину и улизнул за ближайший угол.

Дома Дежан прокрался мимо двери хозяйки и отнес к себе в гостиную пакет с театральным костюмом. На лестнице он оступился, но удержал равновесие. Пришлось взять трость. У выхода из дома он остановился и терпеливо ждал, пока уляжется частое сердцебиение.

Из Парижа словно исчезли все пролетки. Ноги слушались плохо; трость казалась не слишком надежной опорой, и художник тяжело опирался на заборы, кованые решетки, стены домов.

Уже смеркалось. В переполненной винными пара́ми голове Дежана пульсировала назойливая мысль: как бы успеть вовремя!.. Ему давно не приходилось так спешить, и вот – ирония судьбы! – он изо всех сил торопился на рандеву со смертью.

Пьяная решимость придавала Анжу сил. Отомстить!.. за что?! Да за его, Дежана, разбитые надежды, за неразгаданную тайну, ореол которой был так грубо развеян. В этом мире нет места чудесам и ангелам. И не мстить же, в самом деле, за эту… эту…

Анж едва сдержался. Он даже слегка протрезвел, осознав, как далеко зашел в своем отчаяньи.

И упустил момент, когда трость застряла между булыжниками мостовой. Художник споткнулся о нее, потерял равновесие и рухнул на колени. Тупая боль пронзила правую ногу. Цилиндр упал в лужу с нечистотами. Пистолет, который Анж засунул за ремень сзади, с противным треском разорвал брюки по шву. Дежан взвыл от такого невезения. Со злостью вывернул трость из щели и увидел, как лакированное дерево дало трещину. Анж сломал трость об колено и вышвырнул обломки. Затем побрел дальше, пнув по дороге испорченный цилиндр. Наверное, хуже себя чувствовал разве что Дон Кихот после очередных побоев на вонючем постоялом дворе.

Наверняка судьба готовила художника к самой последней неудаче в жизни. Конечно, еще следует ожидать нападения бешеной дворняги или грабителя с дубинкой. Это очень удачная ночь, чтобы оказаться в полицейском участке, а то и со свернутой шеей в канаве. Грянет гром – и ему достанется первая же молния. Где вы, все черные кошки Парижа? – этой ночью решил прогуляться великий неудачник.

Он стиснул зубы и записал свое невезение на счет Модильяни.

На пересечении бульваров Сен-Дени и Себастопо́ль Дежан остановился, чтобы отдышаться, и взглянул на небо. Звезд почти не было. Луна то и дело скрывалась за обрывками туч. Всё казалось плоским и ненастоящим.

Художник двинулся к набережной Сены. Слева острыми переломами костей вонзался в небо силуэт собора Парижской Богоматери, справа еще были заметны стены Лувра. После недолгих колебаний Анж пересек остров Ситэ и побрел по бульвару. На ближайшем перекрестке он едва не столкнулся с жандармским патрулем, но успел метнуться по ближайшей аллее Люксембургского сада и укрылся за деревьями.

Он был почти на месте.

* * *

…И тут засыпающий Париж будто взорвался. На улицах послышался шум. В окнах домов зажигался свет. Вскоре бульвар Сен-Мишель заполонила толпа. Люди кричали и метались по мостовой. Из-за деревьев Анжу было видно, как кто-то кинул над головами ворох белых листков – их тут же расхватали. Без сомнения, произошло что-то важное, оно заставило горожан покинуть дома и слиться в единое безликое скопление.

Анж прислушался. Чаще всего доносились крики: «Германские убийцы!», «Спасем Францию!». Очень серьезный мужской голос веско произнес: «Круассан!» Толпа подхватила слово и принялась повторять его на разные лады. При чем здесь круассан, художник не понял, и ему вдруг стало до смерти любопытно. К сожалению, выйти из укрытия и расспросить о причине волнений он не мог. Дежан лишь пожал плечами, вздохнул и побрел к месту дуэли.

Над толпой поднялось несколько факелов, и ревущая людская река, наполняясь ручейками с соседних улиц, покатилась по направлению к острову Ситэ.

Вскоре ему снова пришлось прятаться: по дорожкам сада к рю Де Медичи промчался большой отряд жандармов.

* * *

Шум постепенно затихал.

Анж почувствовал себя одиноко в замершем царстве деревьев и статуй. Темнота-то какая, черт ногу сломит, подумал он и тут же перекрестился: сверху над ним навис настоящий черт. Проклятье, да это всего лишь одна из статуй фавнов, коими утыкан сад!..

Анж присел на ближайшую скамейку и вгляделся во тьму. Да, фонтан находится немного к северо-востоку. Художник подсветил спичкой циферблат часов: половина одиннадцатого.

Достал портсигар и с удовольствием закурил.

* * *

…Невдалеке промелькнула туманная тень, за ней еще одна. Это его не встревожило. Рядом, на край скамейки опустился крупный светлячок и замерцал в темноте, словно кусочек лимонной дольки. Затем светлячки появились отовсюду. Они застелили траву неровным сияющим ковром, без опаски садились на колени, рукава, полы сюртука. Двое уже светились в портсигаре. Прогонять их не хотелось.

Кто-то большой приглушенно вздохнул за кустами и, обогнув скамейку с Дежаном, побрел вглубь сада в сторону статуи святой Женевьевы. Анж не испугался: здесь, в местах, где прежде стоял про́клятый замок Вавен, вот уже восемь веков истинными хозяевами были призраки королей, королев, картезианцев, позже – плененных врагов Конвента и их палачей. Этот некто, бредущий во тьме, более уместен здесь, чем художник на скамье. Анжу словно дают понять: всего через час ты станешь в саду своим. Тебе будет дано вечно бродить среди оживающих по ночам статуй и привидений, которые придут сюда вспомнить былое и приветствовать нового товарища. Здесь всё казалось правильным и логичным; удивления не вызвала даже обнаженная женщина, которая плавно отделилась от ствола одного из деревьев и с любопытством уставилась на художника. За нею возникли вторая, третья, их волосы – ветви ивы…

На светлячковый ковер вступили крохотные сатиры с серьезными лицами и завертелись в танце вокруг скамейки. Лунный свет заиграл искорками на их шерстке и загнутых рожках.

Подыгрывая сатирам, где-то вдалеке приглушенно запела свирель.

Один из танцоров взобрался на скамью и с детской непосредственностью потянул цепочку часов, которая свешивалась из кармана Анжа. Художник отмахнулся от малыша – тот мгновенно отскочил и слился со стайкой собратьев…

И тут обитатели сада застыли.

* * *

Дежан услышал громкий голос:

– Дьявол побери, как этому олуху пришло в голову стреляться возле Сената?!

Его прервал другой голос, потише, который что-то быстро и настойчиво доказывал.

Дежан мгновенно пришел в себя. Вытащил наполовину вывалившиеся из кармана часы: без трех минут одиннадцать! Он вскочил и, хромая, бросился на звук голосов.

Жителей сада как не бывало.

* * *

По обе стороны вытянутого бассейна фонтана сквозь кроны деревьев пробивались лунные лучи. Художник различил с правой стороны водоема пять мужских фигур и осторожно обошел фонтан со стороны решетки. Выглянул из-за грота и с облегчением вздохнул: у ближайших цветочных вазонов, составлявших часть ограды, стояли Модильяни, Аполлинер, Зборовский и Жакоб. Пятого мужчину, высокого, подтянутого, с высоким лбом и аккуратной бородой, Анж не знал. Незнакомец держал тяжелый черный саквояж.

Художник вышел к ним.

– Мсье Дежан, вы нас напугали! – присел от неожиданности Зборовский.

– А вот и зачинщик! – зло заговорил Модильяни. – Вы были не в себе, когда назначили встречу именно здесь. Какой здравомыслящий человек станет палить из пистолета в месте, где через полминуты соберется целый жандармский корпус?! Кто вас надоумил?

– Все жандармы покинули сад – я их встретил по дороге. Быть может, в здании осталось лишь несколько сторожей. К тому же, в случае необходимости, мы легко скроемся среди деревьев.

– Черт возьми, такое впечатление, что мы пришли обрывать клумбы! – всё больше заводился Амедео. – А если среди нас окажется раненый или, хуже того…

– Если «хуже того» – прошу за меня не беспокоиться, – отрезал Анж. – Оставите здесь: мало ли кто убил пьяного… метека, которого занесло ночью в безлюдное место. В городе что-то произошло. Полиции не до нас.

– Кажется, убили какого-то политика, – уточнил незнакомец.

– Кстати! – вспомнил Модильяни. – Это мой друг, доктор Поль Александр. Он сможет оказать необходимую хирургическую помощь… И вообще, мсье Дежан, это слишком. Дуэль назначена вами, а я должен обо всем беспокоиться сам? Держу пари, вы даже не озаботились экипажем на случай ранения.

– Я об этом не подумал, – пожал плечами Анж.

– Пресвятая дева! – Амедео закатил глаза. – Что ж, у меня есть извозчик, который умеет держать язык за зубами. Он ждет на рю Де Вожирар. Сразу договоримся: если будет раненый, он подтвердит, что на него напали грабители, а остальные случайно здесь прогуливались и спасли его… Версия не слишком убедительна, однако, если не окажется свидетелей и полиция не застанет нас на месте преступления – да, именно преступления! – можно будет рассчитывать на некоторый успех.

Все были согласны.

– Ваше нетерпение хлестало через край, – продолжил Модильяни, – иначе у нас нашлось бы время обсудить условия дуэли. Поэтому нам пришлось договариваться по дороге сюда. Извините, мсье Дежан, без вашего участия. Ведь вы были чрезвычайно заняты потасовкой с пьяными мастеровыми.

«Проклятье, какая неблагодарность, – подумал Анж, – я же дал вам возможность безопасно уехать». Злость вернулась. Игры закончились.

– Хочу напомнить, мсье Модильяни, что вы просто сбежали, когда требовалась ваша помощь, – заметил художник, несмотря на несправедливость своих слов: все-таки Моди увез девушку из опасного места.

Даже при луне стало заметно, как побледнел Амедео.

– Теперь я вижу, – процедил он, – о примирении не может быть и речи. Что ж, тем лучше. Ваш секундант мсье Аполлинер. Мой – мсье Зборовский. Они объяснят правила. Макс Жакоб составит протокол дуэли. Бон шанс!

Модильяни нервным шагом отошел подальше.

– Стреляться будете с тридцати шагов, по сигналу, – казенным голосом начал Зборовский. – Дуэль завершается после обоюдного обмена выстрелами, без права продолжения. Если кто-либо из поединщиков не будет считать себя удовлетворенным, вы вправе назначить новую дуэль в другом месте и с другими секундантами. Каждый присутствующий под залогом чести обязуется держать дуэль в тайне. Оружие должно быть заряжено секундантами обеих сторон, после чего состоится проверка боевой готовности пистолетов и обмен ими. Если один из пистолетов не выстрелит или даст осечку, будет произведен повторный осмотр; выстрел остается за тем, кого подвело оружие.

Анж с изумлением взглянул в сторону Амедео.

– Я против обмена оружием! – перебил Дежан Зборовского. – У него ведь армейский револьвер, а у меня старая развалина без прицела! Требую, чтобы каждый стрелял из собственного оружия.

– Ваше требование благородно, однако во внимание не принимается, – тем же холодным тоном продолжил Леопольд. – Таково неоспоримое условие стороны ответчика.

– Это так, – опустив глаза, подтвердил Аполлинер.

– В случае гибели или ранения одного из участников оба пистолета подлежат уничтожению. Секунданты выбросят оружие в Сену. При необходимости доктор Александр обязан засвидетельствовать смерть поединщика. Мсье Жакоб должен скрыть следы дуэли. После этого оставшиеся участники и свидетели незамедлительно поодиночке покидают сад. Если погибшего раньше не найдут посторонние лица, через четверть часа к месту дуэли прибывает заранее предупрежденный извозчик, которого якобы привлекли выстрелы. Он вызывает полицию, а затем сообщает нам, в какой морг направлено тело. Есть ли у кого-либо из присутствующих документы?

Все ответили отрицательно.

– Тем лучше. Зарядите оружие.

Анж вынул пистолет, мешочек с порохом и пулями и протянул Аполлинеру.

Модильяни отдал револьвер Зборовскому, который тут же принялся вытаскивать из барабана лишние патроны.

– Так, – пробормотал Гийом. – Только бы вспомнить: сначала следует вогнать в ствол пулю, потом насыпать порох… Или наоборот… И зачем только вам это?!

Пока секунданты занимались своим делом, Амедео подошел к Дежану.

– Может, бросим дурацкую затею? Ведь мы стали друзьями…

– Однако вы тут же положили дружбе конец.

– Анжелюс… Мсье Дежан… откуда вам знать…

– Сегодня вы скомпрометировали женщину. Могу ли я назвать ваш поступок чем-нибудь иным, нежели подлостью?

– Дьявол! Да вы же ничего не знаете! Если бы я мог сказать… но мне приходится держать слово.

– Вы говорите о чести, – горько произнес Анж. – Задумались ли вы, что для Орфелины больше не найдется места в обществе? Единственное, в чем я не сомневаюсь: вы замечательно провели с нею время. И этой ночью, если застрелите меня, всё равно заснете ангельским сном. Вас не будет волновать, что на вашей совести погубленная репутация женщины. Это ведь такая малость.

– Когда-нибудь, – прошептал Амедео, – вы пожалеете о своих словах – не важно, на том свете или на этом.

Соперники разошлись.

– Приступим! – вполголоса объявил Аполлинер. – Зборовский, подойдите к этой вазе.

В указанном месте секунданты стали спинами друг к другу.

– Отсчитываем!

По сигналу они разошлись в противоположные стороны.

– Ваше место, мсье Модильяни! Прошу занять позицию.

– Ваше место, мсье Дежан! Прошу занять позицию.

Когда в ладонь Анжа легла рукоять револьвера, он почувствовал, как по спине прошелся холодок. Ну его, этого ловеласа. Пусть убивает, если хочет. Я его только припугну – так, чтобы хватило на всю жизнь. Глядишь, у него и совесть проснется…

Но, видимо, совесть Моди спала беспробудно. Сейчас он с интересом вертел в руках пистолет Анжа.

– Приготовьтесь!

Дежан поднял револьвер, скользнул взглядом вдоль ствола. Напротив неловко поднимал кремневое чудовище слегка оторопевший Амедео.

– …К бою!

Вдруг лунный свет показался Анжу нестерпимо ярким, ослепил, отдался в мозгу острой молнией. Весь мир будто повис на револьверном стволе, потянув оружие вниз. Медлительным металлическим солнцем с запада на восток начал вертеться барабан. Анж не понял, когда его оружие озарилось вспышкой протуберанца и в барабанные перепонки стегнул резкий хлопок.

* * *

…Где-то впереди, за вспышкой, за пределами мира раздался крик – мучительный и надрывный…

* * *

Я умер, подумал Дежан. Я, убийца, умер.

И он увидел ад. Здесь не было ни души. Миллионы монотонно гудящих костров, разожженных в абсолютной тьме, пылали вокруг Анжа, сливались огненной змеей-уроборосом в кольцо горизонта. Неподвижный ледяной воздух был тяжелым, замораживал горло и легкие. Художник попытался вдохнуть поглубже, однако резкий запах разодрал носоглотку осколками битого стекла.

Дежана буквально вывернуло наизнанку. Он сухо закашлялся и выплюнул на сюртук комки едкой мокроты. Легкие стали чем-то вроде воздушного шара, который подбросил его вверх, над кострами, над стылым воздухом. Безвольное тело Анжа пробило угольно-черную твердь небес и оказалось в коконе мертвенного сияния. Свежий воздух живительным потоком наполнил грудь. Художник захлебнулся и широко, до судороги в веках, распахнул глаза.

– Ну вот, всё в порядке, – доктор Александр убрал склянку с нашатырным спиртом. – Что же вы такой чувствительный, мсье Дежан? Падаете в обморок…

– Как… Моди? – с хрипом выдавил Анж. – Я его… убил?

– Убили! – раздался знакомый хохот. – Только не меня, не надейтесь. Вы прекрасный стрелок…

Анж поднялся на локтях и посмотрел в сторону голоса. Модильяни, Жакоб, Аполлинер и Зборовский внимательно изучали нечто, лежавшее на земле шагах в пяти от грота. Художник с трудом поднялся и, споткнувшись о брошенный револьвер, пошел к ним. Через пару шагов его закачало.

– Послушайте, мсье Дежан, – сказал ему вслед доктор Александр. – Похоже, вы оставили на себе свой ужин. Помойте в фонтане костюм.

Только сейчас Анж заметил, в каком нелепом положении находится. Костюм перепачкан в блевоте, к которой пристали комки сухой травы. Брюки при падении разорвались еще больше. Нос онемел от запаха нашатыря. Действительно, жалкое зрелище.

Доктор Александр поднял с земли пустую бутыль – видимо, пришедшие на место дуэли раньше Дежана успели допить остаток вина – и с едва скрываемой брезгливостью передал ее художнику. Анж просунул руку сквозь ограду фонтана и погрузил бутыль в водоем.

– Насмерть! – злорадно произнес Моди. – Дорогой Александр, вам здесь уже нечего делать. Дуэль состоялась на славу.

– Сколько крови! – раздался голос Жакоба. – Я бы не хотел оказаться на месте этой дворняги!

Дворняги?!

Анж полил грудь водой и, отирая грязь пучком листьев, направился к Модильяни и секундантам.

– Что происходит? Вы стреляли?

– Я – нет! – быстро проговорил Амедео. – Зато ваш выстрел оказался удачным. Познакомьтесь, господа! Перед вами новый Вильгельм Телль, гроза бездомных шавок.

На земле лежал окровавленный пес неопределенной масти. На добрую четверть голова его была погружена в черную лужу. В выпученном темном шарике глаза блестела луна. Из распахнутой пасти вывалился язык.

Анж застонал и отвернулся.

– Пожалуй, отойду в сторонку, – сказал Моди. – Ведь вам не терпится освежевать добычу.

– Амедео, это жестоко! – покачал головой Зборовский.

– Жестоко?! – взвился Моди. – А что бы ты сказал над моим телом? Справедливая дуэль? Условия соблюдены? Противник удовлетворен?!

– Не хочу ссориться, – тихо ответил Леопольд. – Напомню, что именно ты назначил меня своим секундантом.

– Да, – сник Амедео. – Извини.

– Что же, – обреченно сказал Дежан, – дуэль не окончена. Выстрел за вами.

– Подите к черту, мсье! – простонал Амедео. – Вам недостаточно того, что вы натворили? Клоунаду с дуэлью надо было пресечь в самом начале. И зачем я вообще ввязался в эту авантюру! Кто меня дернул за язык дать слово? Какого дьявола я вынужден устраивать чью-то… Впрочем, это уже не имеет значения. А знаете, я прозрел: какой подарок судьбы, что мне теперь не придется называть вас другом! Я свободен от обязательств.

Повисло тягостное молчание. Анж был подавлен.

– Я дарю вам свой выстрел! – Голос Модильяни обрел привычную насмешливость. – Макс, захвати револьвер. Ваш пистолет, мсье, я оставляю здесь, на этом вазоне. Жаль, так и не удалось выстрелить… Мы уезжаем немедля. И вам советую последовать нашему примеру. В экипаж не зову: отправляйтесь-ка тем же путем, которым добрались сюда. Надеюсь, Господь вам поможет.

– Моди, это действительно жестоко, – заметил Аполлинер.

– Тогда пешком пойду я! – почти крикнул Амедео. – И тогда вы все можете забыть о нашей дружбе! Навсегда!

Выбор был очевиден. Жакоб осторожно, за ствол, поднял «лебель», и все торопливо удалились.

Теперь возле фонтана Медичи остался лишь Дежан. И он стоял на коленях перед своей жертвой.

Когда шаги затихли, Анж схватился за голову. Какой позор! Теперь ему нет места ни на Холме, ни в Париже. Так или иначе, сначала просочатся слухи о поединке, потом станут известны подробности, а затем и они обрастут сплетнями. В лучшем случае приклеится прозвище «живодер». А Моди с его острым языком, пожалуй, придумает что-нибудь похлеще. К тому же все узнают, как Анж хлопнулся в обморок от звука собственного выстрела.

Художник взвыл, скорчился и повалился рядом с мертвым псом.

Утопиться в этой луже крови, что ли!..

А в фонтане всё равно надежнее…

Его найдут в бассейне к утру. Начнется следствие: шутка ли, труп рядом с Сенатом! Полетят головы полицейских, кто-то лишится должности. Другие начнут искать с неистовым рвением, рано или поздно выйдут на Моди, Аполлинера… Гийому уж точно не нужны неприятности, ведь его прежнее тюремное заключение не забыто. Кроме того, это коснется Холма, отношение полиции к Монмартру ужесточится. Он, Анж, станет еще одним грязным пятном на репутации обитателей XVIII округа.

Есть другие способы покончить с собой.

Решение принято. Дежан захотел встретить смерть подобающим образом. Он сбросил сюртук и снял рубашку. Тщательно прополоскал одежду в водоеме и снова натянул на себя. Прохлада мокрой ткани слегка взбодрила. Художник вытащил из вазона свой пистолет. Оружие сегодня еще пригодится. В последний раз.

Оглядевшись, он заметил, как в траве что-то блеснуло. Еще одна бутылка с кальвадосом, забытая компанией Моди, пришлась как нельзя кстати. Анж осушил ее до половины и закашлялся. Затем, как мог, вырыл голыми руками неглубокую яму и оттащил в нее труп дворняги. Могилу присыпал травой, чтобы не было заметно с первого взгляда. После спрятал пистолет и, тихо пробравшись вдоль ограды, направился к выходу. Он услышал голоса, за деревьями мелькнули мундиры. Жандармы возвращались.

* * *

Дежан уже обдумал, что будет делать дальше.

Он вышел на пустынный бульвар Распай и направился к Сене. Его мутило, сильно болело колено, стеснял движения мокрый сюртук.

Что ж, сам виноват, корил себя художник. Но скоро всё закончится. Интересно, он будет испытывать стыд после смерти?..

У дворца Бурбонов Анж остановился и окинул взглядом темную артерию Сены. Часть набережных по обе стороны реки начинал скрывать туман; сквозь марево проступали ребра мостов – Конкорд, Сольферино, Королевского. Вдали, у Ситэ, раздавался едва слышный рокот толпы. В тумане передвигались редкие огоньки. Бесшумно проплыла баржа.

Путь лежал к мосту Александра III. Художник захромал по стреле набережной туда, где поблескивали в лунном свете статуи крылатых коней. Навстречу Анжу двигалась группа рабочих; у переднего в руках горела керосиновая «летучая мышь». Художник переждал за ближайшим углом.

Анж вдруг понял как это – сойти с ума. Пьяная муть в голове рассеялась, но…

Умереть, билось в мозгу, умереть, как можно скорее.

…кецаль…

…каутагуан…

…чальчиуитликуэ…

Бездушная бледная маска висит в пустоте…

Кулачок в красной перчатке раненой птицей бьется в стекло.

Смуглое лицо…

* * *

Пританцовывая на больной ноге, безумец запел.

ПРОЛОГ (окончание)

Париж. Суббота, 1 августа 1914 года, 5:40 утра

– Да, было именно так, – послышался голос Орфелины.

Всё вернулось. Он стоял на мосту перед девушкой, облаченной в лунное трико. Воздух вокруг был розовато-серым. Туман за спиной девушки рассеивался, и теперь она стояла в мягком ореоле лучей еще невидимого за горизонтом солнца.

Бесконечная ночь растворялась, уносила ввысь боль, ужас, беду…

– Кто ты? – спросил он.

– Я твой ангел. И теперь всё будет хорошо.

– Что ты сделала со мной?

– Помогла вспомнить.

– Но зачем? Я не хотел вспоминать!

– Это было необходимо. Иначе ты не поймешь остального.

– Пусть так. Что значит – остальное?

– То, что было перед нашей встречей.

– Как ты это сделаешь? Я всё… увижу?

Зеленые глаза под маской вспыхнули, обожгли его озорными искорками. Она рассмеялась звонко и непосредственно, прижала тонкие руки к его плечу – так, словно он был малышом и только что сказал милую глупость.

– Нет. Просто расскажу. А ты должен поверить.

– Этой ночью я мог убить Моди или погибнуть сам. Тебе смешно?

– Не волнуйся. Этого бы не случилось. Помешал бы вновь подошедший патруль или влюбленная пара, которая не вовремя забрела на мост. Рядом мог остановиться фиакр со сломанным колесом. Наконец, стая бродячих собак, которые отогнали бы тебя от моста. Но успела я. И это главное.

– Почему?

– Конечно же, ты не понял. Сейчас мы – самые главные в этом мире. Все события вертятся вокруг нас. И если мы будем стойкими, многое в мире изменится.

– Но откуда…

– Я знала это всегда. Почти с рождения. Не удивляйся.

– И обо мне?

– Именно о тебе – нет. Но мы должны были встретиться. Ты всё узнаешь.

– Это не сон? В последнее время я часто грежу… Слишком много видений…

– Видений? – переспросила она.

– Да… совы, такси… прибой…

– Я кое-что обещала, – Орфелина сбросила маску так быстро, что он не успел разглядеть ее лицо, поднялась на носки и мягко поцеловала его в губы.

Боясь поднять глаза, Анж смотрел на лежавшую под ногами венецианскую «вольто». При падении от фарфорового подбородка откололся кусочек. Пустые глазницы бессмысленно уставились на Дежана. По бокам серпантином вились концы разорванной ленты.

– Анжелюс Дежан, – серьезно сказала Орфелина. – Будь смелее. Ведь ты ради моей чести сражался на дуэли.

Да, конечно, теперь он имеет право. Художник поднял глаза.

* * *

Наверняка среди воинства Господнего есть не только могучие керубы-херувимы с рогатыми головами, не только гиганты-серафимы, способные поднять бурю своими шестью крылами и по Его приказу истребить целые народы. Им не нужно трубить в страшные трубы и ломать роковые печати. Их создал Вседержитель для услаждения взора. Он подобен гениальному скульптору, который создает лучшее творение своей жизни, чтобы любоваться им в одиночестве, вдали от посторонних глаз.

Такие шедевры божественной длани не поют осанну, не играют на арфах, не бьют в кимвалы. Они – любимые статуэтки на полках небесных шкафов. Им не дано понять собственное совершенство. Их великий ревнитель подобно истинному коллекционеру лишь порой приоткрывает завесу для самых талантливых, избранных земных творцов, чтобы показать настоящий идеал. И этим спасает их от разочарований в собственном таланте и даже от самоубийств…

Но Он же может и покарать видением красоты тех, кто вознесся в гордыне, потребовал равенства с Ним. Тогда явление идеала казнит страшнее огненного меча, ибо выжигает гордеца изнутри, пробуждает зависть и доводит до безумия. Не самое ли страшное для земного творца, когда он переживает последние секунды своего последнего вдохновения?!

* * *

– Кара ты или награда? – неистово шепчет Дежан. – Что я заслужил?

Зеленые глаза глядят внимательно и доверчиво.

Кроме этих глаз он ничего не замечает. Теперь вот они, полностью, всецело…

И художник задыхается под их изумрудными лучами, которые прекраснее лазурных морей, значительнее небесных светил, мудрее очага, зажженного в зимнюю полночь после дальней дороги.

– Награда за боль, – отвечают ему темные женские губы, и краем глаза он видит, как под их уголками появляются ямочки – это рождается улыбка…

Воздух наполняет аромат ночной фиалки.

* * *

– Ты сердишься на Моди, – вдруг говорит она.

Дежан отворачивается и смотрит на волны Сены.

– Для тебя это важно?

– Да. Более, чем ты думаешь. Он – благородная и чистая душа. Моди понимает любовь.

– Вот как? – упавшим голосом пытается иронизировать Анж; в его душе снова начинают виться ростки тьмы и страдания. – Надеюсь, ты не станешь рассказывать, как именно понимает.

– А ведь без него ничего бы не было… Точнее, было бы, но по-другому. Не так прекрасно…

– О чем ты?

Художник смотрит, как оживает река. Гаснут фонари. Снова плывут баржи; на востоке виднеется несколько лодок. По набережным уже начинают прохаживаться нарядно одетые мужчины и женщины. Дети еще спят.

Воскресенье.

– Моди помог нам встретиться.

Он оборачивается к ней всем телом – огромный, неуклюжий и… страшный.

– Что?!

Теперь он видит Орфелину полностью. Тонкая, стройная девушка стоит перед ним босиком на остывшем за ночь мосту. Ее карнавальный костюм кажется нелепым при солнечном свете. На смуглом лице, чуть широковатом, более похожем на славянское, беззащитная улыбка. В ней что-то от влюбленной гимназистки, которая чувствует близкий разрыв с любимым и отчаянно боится сказать лишнее.

Дежан ощущает внезапный прилив нежности. Он хочет закричать, что теперь это все не важно, что они вдвоем, и уже не может быть иначе!..

Какие простые, глупые слова, но кто из любивших не произносил их когда-нибудь… или не мечтал сказать! Хочется взять в ладони ее лицо и расцеловать – в глаза, в губы, в кончик носа. Расцеловать ангела.

– Моди нам помог, – быстро заговорила она, боясь, что Анж ее перебьет. – Он был первым, кого я встретила в Париже. Я поселилась возле Восточного вокзала и на следующий день на Монмартре встретила Амедео. Мы разговорились. Я сказала, что непременно должна увидеться с… одним человеком, и он галантно предложил свою помощь. Мне не было известно твое имя, но он сразу же узнал тебя по описанию. Адреса Модильяни не знал, но обещал порасспрашивать знакомых. Кроме того, он рассказал, что ты иногда бываешь в «Резвом Кролике». Не скрою, Моди оказывал мне знаки внимания, но я открыто сказала, что человек, которого ищу, очень мне дорог. Амедео заметно расстроился, однако подтвердил, что данное слово нарушать не намерен. Мы договорились встретиться вечером следующего дня возле виноградника на рю Сен-Винсент. Моди сообщил, что адреса так и не узнал, но зато уже видел тебя в кабаре. С опаской, что Амедео обознался, я взяла такси, и мы подъехали к «Кролику» так, чтобы можно было глядеть в окна. Ты сидел довольно далеко, за столом со свечой – слава этой свече, благодаря которой я узнала тебя! – и читал газету. Моди сказал, что ему необходимо отдать долг и зашел в кабаре. Я видела, как вы обменялись любезностями. Вдруг ты вскочил и бросился к двери. Я боялась, что ты меня узнал, и приказала водителю уезжать поскорее…

– Перчатка! Я заметил перчатку, – пробормотал Анж.

– Откуда ты знал, что она моя? – удивилась Орфелина.

– Потом, потом! Это видение… Но продолжай же!

– В тот вечер я исколесила на такси весь Париж. Не хотелось возвращаться в нанятую квартиру. А на следующий день, в то же время, хоть мы и не успели договориться заранее, Моди снова оказался возле виноградников. Он понял, что я узнала тебя, и не удивился моему бегству. Я была в растерянности, не знала, что предпринять: появиться просто так и представиться: «Селена Моро-Санж. Я вас искала!» – было бы глупо.

– Повтори свое имя, – попросил Дежан.

– Селена Моро-Санж. Просто Селена.

– А как же…

– Ты же не думаешь, в самом деле, что меня зовут Сироткой?! Это мой цирковой псевдоним. Да и Селена звучит не по-французски… В цирке принято давать необычные имена.

– Конечно! – обрадовался Анж. – Псевдоним на афише!.. Ну почему я не вспомнил раньше? Это ты тогда… на трапеции… – и смутился.

– Да, это была я. Но продолжу. Моди спросил меня, может ли любовь быть причиной моего сильного волнения. Я не ответила, но, думаю, он догадался сам. Я же говорила, что для него это не пустой звук. Словно в доказательство он предложил затею, от которой у меня перехватило дыхание. Сначала Моди спросил, умею ли я танцевать. А потом – да! – он предложил танец на круглом столе! И при этом мы должны были изображать влюбленную пару…

– Так значит, это пари… розыгрыш?! – воскликнул Анж.

Эхо его голоса раскатилось над утренней Сеной. Некоторые прохожие неодобрительно обернулись; в сторону странной пары посмотрели проходившие мимо жандармы.

– Но зачем же непременно представляться влюбленными?

– Я решила испытать тебя. И ты доказал, что способен на поступок ради женщины, пусть даже такой никчемной, какой я тебе тогда казалась. Ты и сейчас меня таковой считаешь? Ответь, это очень важно!

– Полагаю, нам следует покинуть мост. Мы привлекаем внимание. Повторно оказаться в полиции не хочу. Мы нарушаем спокойствие и вряд ли услаждаем взоры добропорядочных буржуа… Я о твоем весьма вольном трико.

– Ты прав, – с легкостью согласилась Селена-Орфелина. – Как я могла забыть… Продолжим разговор в такси. Водитель любезно согласился подождать, а мы уже около часа болтаем!

Она подхватила расколотую маску и бросила в Сену. Подняла осколок и протянула Дежану:

– У меня больше нет желания скрывать лицо. А это, если хочешь, возьми на память.

Анж принял подарок. Девушка побежала, точнее, полетела, едва касаясь мостовой, к дворцу Пти-Пале. Что-то странное, немного неестественное почудилось ему в легких движениях Селены… Анж поспешил вослед. Прохожие перешептывались, мужчины провожали ее недвусмысленными сальными взглядами, женщины высокомерно хмыкали по поводу вольных нравов.

У треугольного газона справа от здания Пти-Пале действительно ожидало такси. Водитель – к удивлению Дежана им оказался тот самый парень, который недавно подвозил их с Моди, Сутиным и Зборовским – предупредительно распахнул дверцу. По его глазам было видно, что он удивлен не меньше.

– Так вы всё же встретились, мадемуазель? У вас счастливое лицо. Искренне рад…

– Ни слова больше! – Она со смехом приложила к губам изящный палец.

Таксист пожал плечами, улыбнулся в ответ и занял место в кабине.

– Куда поедем? – спросил он. – Как обычно: Монмартр, рю Лепик?

Анж переглянулся с Селеной и ответил:

– Да, номер семьдесят три-два. Ты не возражаешь?

– Я об этом мечтала, – ответила девушка и положила голову на плечо художника. – Твоя хозяйка не будет против?

– Думаю, мадам Донадье поймет. Она умная и добрая женщина.

* * *

Селена достала из-под сиденья матерчатый пакет с парой туфелек.

– Да, я представляла себе этот розыгрыш как невинную затею. Ведь всё так хорошо складывалось. Мы продумали детали, заранее посвятили в наш маленький заговор мсье Фредерика Жерара, даже вместе приобрели круглый стол и привезли его в «Резвый Кролик». Карнавал пришелся как нельзя кстати! Мсье Жерар проникся нашей идеей и сообщил, что они с мсье Пижаром заказали тебе афишу. Меня это очень обрадовало, теперь я была уверена, что ты появишься на карнавале. Мсье Жерар предложил, чтобы я приехала позже, так как у него будет сугубо мужское дело к некоторым из его друзей…

Той-той, вспомнил Анж. Интересно, какое отношение к ним имеет Селена? И что сможет – если сможет! – рассказать о видении, в котором она появлялась так странно?

– Мужские дела – это серьезно, – между тем продолжала девушка. – Мы договорились с Моди о времени, когда он выйдет меня встречать. Всё было разыграно успешно: и якобы случайно заключенное пари, и сам танец… Я видела твои глаза, мне хотелось плакать от счастья. Вдохновение стало таким сильным, что я увлеклась. В какой-то момент по нашему с Амедео уговору мне следовало поскользнуться и проиграть пари. Но меня держал сам воздух – как птицу! Этот танец был для тебя и ради тебя. Видишь, и женщины иногда могут совершать безумные поступки. Я совершенно измотала Моди, и тогда он принял единственно возможное решение. Да, могу себе представить, что со стороны это выглядело нечестно. От неожиданности я растерялась. Быть такой невнимательной к уставшему партнеру! – Она теребила край воротника. – По моей вине затея чуть не развалилась… Слишком, слишком я заигралась, мое согласие с победой Моди выглядело странно и двусмысленно! Ведь можно было всё раскрыть уже в ту минуту. Но Амедео – он ведь очень горяч, как все южане! – посчитал себя оскорбленным твоими словами. Потом вызов на дуэль. Розыгрыш провалился. Ты вышел; я хотела последовать за тобой, отговорить. Но Моди сказал, что уже ничего не изменишь, и поединок состоится. Как же он должен был ненавидеть и презирать меня, ведь я шутя втянула его в скверную историю! Потом на «Кролик» напали. Амедео потащил меня к такси и увез подальше от места драки. Я видела, как ты сражался, чтобы уберечь меня от опасности…

– Я защищал себя, – сказал Анж.

– Это ложь! – уверенно отрезала она. – Ведь тот камень мог быть пущен в стеклянную дверь и пробил бы ее с легкостью!

– Но ты же стояла спиной к выходу и не могла видеть!.. – воскликнул Дежан.

– Мы много чего не могли бы, – голос Селены был тверд. – Однако поединок состоялся… Дальше было вот что. Модильяни отвез меня на мою квартиру и поехал за секундантами. Отчаянье внушает самые нелепые мысли. Я переоделась в трико, взяла эту дурацкую маску и выбежала из дома. Впрочем, здравый смысл всё же заставил меня захватить саквояж с повседневным платьем. Как я бездарно потратила драгоценное время! Случайно мне удалось нанять одинокий фиакр: ты ведь знаешь, что вчера на Холме словно вымерли все экипажи. В слабой надежде встретить тебя и все объяснить, я направила фиакр к твоему дому. Не удивляйся, адрес мне подсказал мсье Жерар. А дальше… что бы подумал извозчик, увидев, как я взобралась по виноградным лозам на второй этаж и стала на карнизе у твоего окна! Кстати, у тебя прекрасные гелиотропы… Но к тому времени ты уже ушел. В фиакре я расплакалась от бессилия. Извозчик пожалел меня и безропотно исколесил ближайшие улицы, которые могли вести с Монмартра к месту дуэли. Наконец я решила ехать в Люксембургский сад. Несколько раз фиакр останавливали какие-то агрессивные личности, дважды жандармы. Но, видимо, Бог хранил меня в эту ночь. Со всего Парижа к Ситэ стеклись толпы. Меня не интересовало, зачем, – мне они казались лишь досадной помехой на пути. У сада я отпустила фиакр и пешком отправилась к фонтану Медичи. Как и следовало ожидать, опоздала. Дуэль уже состоялась. Ты был один и почему-то закапывал мертвого пса. Моим первым порывом было броситься к тебе, обнять… Но твой взгляд был так страшен… Я стояла за деревом и не решалась открыться. Увидела, как ты куда-то побрел, и пошла следом. На мосту притаилась за одной из колонн. Ты стоял ко мне спиной, и было трудно понять, что замышляешь. Когда я, наконец, решилась подойти, тебя арестовали жандармы…

Анж слушал чрезвычайно внимательно. Если бы он тогда знал, что заставляет страдать и это трогательное, беззащитное существо!

Селена отвернулась. Плечи девушки вздрогнули. Дежан снова очень мягко привлек ее к себе и провел ладонью по волосам. Не гордая испанка, нет, – милая, ранимая, романтичная француженка…

– Когда тебя увезли, у меня отказали ноги. Я села на мостовую и разрыдалась. Дура, дура! Нет в мире таких проклятий, которыми не награждала бы себя женщина, которая собственными руками уничтожила счастье! Всё было зря: несчастливое падение с трапеции, уход из цирка, поиски в Париже, эта злосчастная затея с Моди…

В мозгу Дежана бомбой разорвалась догадка: да, конечно, падение с трапеции! Уход из цирка! Вот что было неестественным в ее походке: она хромала!

Эта хрупкая, но очень волевая девушка нашла в себе силы приехать в Париж и искать его без надежды на успех. Какая сила могла заставить ее совершить это?!

– Потом я всё же перешла через мост… – Селена отрешенно смотрела перед собой. – Мне ничего не оставалось, как вернуться на квартиру за чемоданами. К счастью, мимо проезжало такси, водителем которого оказался этот милый молодой человек. Он уже подвозил меня раньше…

– Гастон Маранбер, – отозвался тактично молчавший до сих пор таксист. – Быть может, вы помните меня, мсье.

– Помню, – ответил Дежан.

Они не заметили, как подъехали к дому художника.

– Это не мое дело, – сказал Гастон и передал девушке саквояж с платьем, – но от всей души желаю счастья. Мадемуазель, наконец-то я увидел вас без вуали!..

Художник помог Селене выйти из такси. Они остановились у ограды.

– Тогда случилось чудо, – продолжила девушка. – Ты снова оказался на мосту. Я наскоро отерла слезы, надела маску и выскочила из авто. А ведь еще минута промедления… Видимо, судьба в эту ночь была на нашей стороне. А когда я поняла, что именно ты собираешься сделать… У меня просто не осталось иного выхода, как появиться вовремя.

– И как эффектно! – с восхищением прошептал Дежан.

– Я актриса, – вздохнула Селена. – И вряд ли удержала бы тебя за разорванные штаны. Кстати, чтобы их починить, понадобится немало времени. Но теперь-то мы никуда не спешим?

Анж кивнул. Его сердце наполнялось тихим, уютным счастьем. Все события ночи, вплоть до встречи с Селеной, теперь казались незначительными. Впереди была целая жизнь. Жизнь вдвоем. Конечно, многое еще предстояло выяснить, понять, осознать, но только не сейчас. Не сейчас! Как же трудно бывает уверовать в чудеса…

Они прокрались через двор и вошли в дом. Дверь в комнату мадам Донадье была плотно затворена. Анж обнял Селену у лестницы. Девушка с готовностью ответила на его поцелуй. Художник легко подхватил ее на руки и понес по лестнице. Она обвила его шею руками и доверчиво зажмурилась.

– Надеюсь, у тебя есть вода? Нужно смыть переживания…

– Кувшин, почти полон… А завтра будет возможность полетать на грифоне.

– Что?..

– Это сказка со счастливым концом.

– Теперь ты не оставишь меня?

– Никогда…

Часть II

Орфелина и Кристелла

ПРОЛОГ

Окрестности Нантейля, 5 км до реки Урк. Суббота, 5 сентября 1914 года, 2:40 пополуночи

– Таксист, папиросы остались?

– Найду, – пристально вглядываясь в наполненную густой влагой темноту, Гастон Маранбер пошарил в кармане куртки. – Еще две пачки. Если экономить – хватит часов на пять.

– Мало, – вздохнул пехотинец, оперся на приклад винтовки и тяжело вывалился из такси. – Ты извини, мы ведь из эшелона, сразу, без передышки, без ужина…

– Я тоже не отдыхал, – Маранбер вытащил папиросу и продул мундштук. – Наняли сменщика, так тот сразу заболел. Три выезда – и не проспался, как следует.

– Эй, а нас хотя бы довезешь? – засомневался солдат. – За рулем не заснешь?

– Довезу, что делать. Дождь усилился. Ты бы сидел в салоне.

– Затекли ноги, – вслед за первым пехотинцем высунулся наружу еще один, сонный, с грязными щеками. – А без ног какое наступление?

– На смерть, значит, – отметил таксист.

– За победой! – возразил первый пехотинец. – Да ты над папиросой пальцы козырьком сожми, а то погаснет.

* * *

Такси Маранбера, как и сотни других машин, мокло на обочине. Пропускали колонну артиллерии. Грузовики, тянувшие гаубицы, уже проехали. Сейчас за ними вышагивали упряжки молчаливых мохнатых першеронов – кони волокли легкие орудия. Было слышно, как дождевые капли барабанят по пехотной каске сержанта. Гастон подавил улыбку: уж очень эта каска смахивала на пожарную – почти такой же гребень, и удлиненная задняя пластина прикрывает затылок.

– Сворачивают к Пюизье… Неужели не могли пропустить? – возмутился таксист. – Ведь перероют копытами дорогу, дождь размесит землю в грязь. Как поедем дальше?

– По обочине, – из такси выглянул сержант. – Сумеем?

– Трудный вопрос… – Гастон бросил окурок. – Такси не рассчитаны на пятерых человек, четверо из которых в боевом снаряжении, с шинелями и винтовками. Спасибо, хоть отстегнули штыки, а то располосовали бы крышу.

– За что вы не любите солдат? – обиделся сержант.

– Не в этом дело, – Маранбер почувствовал запоздалый стыд. – Я попросту брюзжу. Меня не взяли на фронт.

– Ясно! – кивнул сержант. – Бывает.

– Видно, не очень хотел, – проговорил злой голос из темноты салона. – Парижа-анин…

– Я из Бельгии, как и ты, – Гастон безошибочно определил акцент. – Разве что уехал оттуда раньше. Если хочешь, эльзасец, давай свою винтовку, а сам садись за руль. Повоюю не хуже тебя, будь уверен.

– По машинам! – пронесся над дорогой долгожданный приказ, тут же подхваченный офицерами младшего командного состава. – Фары выключить, соблюдать дистанцию! Выезжаем на дорогу к северо-западу от Аси и Этавиньи! Остановка и высадка по команде!

– Теперь понятно, – кивнул Маранбер. – Разворачиваемся. Только не давите на стекла!

Тройка солдат втиснулась в салон. Сержант занял место в кабине рядом с Гастоном. Глухо, сквозь шелест дождя, загудели моторы соседних авто.

– Дьявол! – выдохнул Гастон. – Городские такси не для размытых полей. Надо было остаться на пункте сбора в Трамбле-ан-Франс и переждать потоп. А потом окажется, что эта спешка и вовсе не была нужна. Самое время где-нибудь завязнуть…

Колонна сдвинулась и зазмеилась по утопленной в вязкой грязи дороге. Кто-то крикнул в рупор: равнение по первой машине; не отставать, не превышать скорость. Такси Гастона ехало одним из последних, по колее, проложенной передними автомобилями.

Дождь превратился в ливень. Маранбер, глядя через мокрое лобовое стекло, ориентировался по движущимся впереди огням.

Ему было за что ненавидеть войну.

Родная Бельгия раздавлена кайзеровским сапогом, север Франции наводнен ордами гансов и фридрихов. Они прут лавиной, а у нас – гляди ж ты: тактика отступления. По численности армий и техники это небывалая война; европейские походы Бонапарта кажутся вояжем веселой компании друзей-французов. Сейчас на фронтах миллионы! Миллионы солдат утопают по колено в вонючей болотной жиже. А если собрать все штабы, то количество чиновников превысит численность всей наполеоновской армии!

И что за идиотский приказ – идти на восток? Ведь все уходят на юг… Ах, маневры? Наша армия меньше германской, а потому вынуждена маневрировать, чтобы не попасть в окружение. Генералы слишком увлеклись отступлением. Интересно, где они собираются давать генеральное сражение – в Пиренеях? Окопавшись у Марселя и Тулона?

И где обещанная помощь англичан?

Германская армия уже недалеко от Парижа. Видимо, кайзер решил пока не брать город: вот разобьет французские войска, а там и столицей закусит. Черт, нас несет прямо в пасть хищнику. Слишком много вопросов, а ответы на них прячут в полевых штабах. Когда прибудем на место, следует серьезно разобраться.

Первый признак мирного времени: народ не знает имен своих военачальников. Их редко отыщешь в газетах. Но стоит вспыхнуть конфликту, как сразу: Жоффр, Галлиени, Монури! И вслед за ними противник – Мольтке, фон Клук, фон Бюлов, кронпринц Рупрехт…

Собственно, виновником прозябания Гастона под ливнем был именно Жозе-Симон Галлиени, военный губернатор Парижа. Он почему-то решил, что в войне должны участвовать не аэропланы, кавалерия и пехота, а такси. Почему не осесть в хорошо укрепленном Париже, усиленном только что прибывшим пополнением – шестой армией? Это серьезная сила: германцы не сразу решатся штурмовать в лоб. А там, глядишь, из этих перегруппировок и вышел бы толк. Собрали бы войска, эвакуировали жителей и крепко ударили из столицы, прокатились по фон Клуку паровым катком! Какого черта понадобилось реквизировать транспорт в городе? Не иначе, кто-то решил отличиться…

Так думал таксист Маранбер, стараясь покрепче держать влажный руль. Руки немели от холода. Изо рта вырывался пар. Начало сентября, благословенная Франция! Почему было не отпроситься и съездить на недельку на юг?!

Откинувшись на спинку соседнего сиденья, сержант насвистывал что-то легкомысленное. Солдаты в салоне помалкивали. Когда тесно, не до разговоров. И, понятное дело, совершенно не хочется умирать.

Гастон высунулся из кабины и взглянул на небо. Ни просвета, ни звезды. Сплошные тучи. Он вновь спрятался под крышу, отер кепкой намокшее лицо и руль. В горле начинало першить – явно подступала простуда. Знал бы, взял с собой прорезиненный плащ-дождевик. Ничего не поделаешь. А ведь по слухам понадобится возвращаться сюда еще раз: пехоты много, так что на каждого водителя придется по две поездки.

Он выглянул из кабины и в сердцах сплюнул в грязь. Несколько тяжелых капель сорвались с крыши и хлестнули по затылку. Маранбер выругался, поднял воротник. Сейчас он был зол на весь мир. Сжимая руль левой рукой, правую сунул в карман и извлек пачку папирос. Закурил не потому, что хотелось, а скорее, чтобы немного позлить тех, в салоне. Свалились на голову. И тот бельгиец: «Парижа-а-нин!» Вот и шел бы пешком, а еще лучше – пробежался.

Гастон отогнал постыдные мысли. У них есть приказ. Они едут воевать. Кто-то может погибнуть. Сержант или тот, с грязными щеками. Ладно, когда доберемся, в наказание самому себе надо отдать солдатам все папиросы. Все до одной.

Ехали долго. Шум дождя стал тише. Окна авто запотели изнутри. Интересно, как там эти, в салоне?

Словно в ответ за его спиной раздался стук в стекло. Маранбер подал рукой знак задним машинам, что выходит из колонны. Те замедлили ход. Один из водителей крикнул:

– Нужна помощь?

– Нет! – стараясь перекрыть шум дождя, прокричал в ответ Гастон. – С машиной всё в порядке!

– Тогда не отставай!

Колонна вновь сомкнулась. Такси Маранбера замерло на обочине. Солдаты с кряхтением вылезли из салона.

– Что там? – спросил Гастон.

– Марокканца сейчас стошнит, – извиняющимся тоном ответил сержант.

– Ну, вот, началось! – вздохнул таксист и протянул папиросную пачку из кабины. – Ладно, закуривайте.

* * *

Этого солдата Маранбер приметил еще на сборном пункте. Там таких было много – неопределенного возраста, смуглых, почти черных, тонкобородых, с крепко поджатыми полными губами и недоверчивым острым взглядом. Большую часть времени они сидели без движения, даже не смотрели по сторонам. Но вдруг они как по команде поворачивались в одну и ту же сторону, к безжизненным промокшим полям, падали ниц и тихонько затягивали печальную молитву.

– Сто четвертый полк, седьмая дивизия, – мимоходом сказал кто-то из солдат-французов, словно его фраза безоговорочно поясняла присутствие темных остролицых людей. – Мы к ним привыкли. И они к нам… почти.

Лишь один из них интересовался происходящим. Он опасливо подходил к автомобилям, стучал по лобовым стеклам длинным сухим пальцем и удивленно цокал языком. Гастон снисходительно посматривал на него – пусть позабавится. Маранбер ничего не сказал даже когда темнолицый украдкой попытался залезть в кабину. Таксист попытался представить себе этого пехотинца в чалме, широких штанах, длинном халате нараспашку, с ятаганом за поясом. Не вышло. Ему больше пошел бы черный бурнус, стеганый ватный нагрудник, запорошенные песком сапоги со вздернутыми носами и пахнущий порохом длинноствольный мушкет.

– О, Тари́к уже выбрал транспорт, – улыбнулся Гастону пехотный сержант. – Скоро скомандуют к отъезду. Будьте готовы, мсье…

* * *

А сейчас, при виде протянутых Маранбером папирос, смуглый Тарик побледнел до зелени. Зажав обеими руками рот, он убежал за автомобиль. Остальные солдаты закурили охотно, с жадностью.

Они находились среди унылого поля. Недалеко во мраке угадывался холм с несколькими деревьями и редким кустарником. А вокруг стояла темно-серая пелена воды, которая значительно сокращала пределы видимости. Фары не помогали. Но вдалеке еще виднелась мерцающая цепь огоньков.

Вдруг впереди, на северо-востоке, что-то резко вспыхнуло и погасло.

– Артиллерия? – поинтересовался таксист.

– Не похоже, – задумался сержант. – Была бы слышна канонада. Странно.

На ходу откручивая крышку фляги, к страдающему товарищу подошел один из пехотинцев.

– Что же он такой слабый, ваш солдат? – спросил Маранбер сержанта.

– Марокканский крестьянин… из Варзазата, если я правильно запомнил, – сержант оперся о дверцу салона. – Никогда автомобилей не видел, а тут такое счастье – даже прокатился.

– Понятно, – кивнул Гастон. – Тогда пусть отдышится. Нам еще далеко.

– Вай… – Страдалец появился рядом с ними. – Ехать могу, да.

– Тогда по местам.

Как по команде окурки полетели в грязь. Пехотинцы снова забирались в авто.

– Вы его усадите поближе к двери – может, снова прихватит, – посоветовал Маранбер. – Да потеснитесь, не давите локтями.

Гастон попытался завести автомобиль, но мотор рыкнул и умолк. Из-под капота показался дымок. Таксист был готов проклясть всё на свете.

– Приехали! – сказал он громко, чтобы услышали в салоне. – Будем воевать здесь.

Сержант покосился на водителя.

– Что случилось? Поломка?

– То и случилось, – пробормотал Гастон. – На нашем корабле слишком много балласта.

Господи, как же не хотелось лезть под дождь! Маранбер спрыгнул на землю, и тут же его ботинки противно чавкнули, проваливаясь в липкую жижу. Мгновенно вымокли брюки. Гастон без церемоний распахнул дверь салона.

– Шинель-то хоть дайте! Придется возиться с мотором.

Солдаты завозились внутри. Несчастный Тарик, лицо которого уже начинало приобретать здоровый цвет, поспешно передал шинель таксисту.

– Не замерзнешь?

– Нет. Хорошо так. Холод дышать – лечить.

Маранбер натянул шинель прямо поверх куртки и приступил к починке.

* * *

– Так и есть: заблудились, – уныло протянул сержант. – Черт, здесь даже карта бесполезна!

Они поняли, что попали в переделку лишь через три четверти часа, когда Гастон все-таки справился с мотором и повел авто в направлении уже исчезнувших огоньков. Еще через полчаса они остановились посреди равнины и долго вглядывались во тьму в надежде заметить хоть малейший отблеск огня. Отовсюду веяло тяжелым духом болота.

– Дикие места, – наконец сказал Маранбер. – Сколько проехали, а вокруг никакого жилья! И это, считайте, рядом с Парижем…

– Нет, в Париж нам нельзя! – испугался сержант, расценив слова таксиста как предложение вернуться. – Нас ждут на передовой, мы не дезертиры!

– Согласен, возвращаться стыдно, – поспешил успокоить его Гастон. – Но нам следует хоть куда-нибудь двигаться и найти войска до того, как мой «рено» окончательно заглохнет.

– Ну-ка! – Сержант извлек из планшета карту. – Лаваль, подсвети… Проклятье, как можно что-нибудь разобрать, если при такой темени да под поганым ливнем не видно ориентиров? Если мы примерно здесь, то во-он там, справа, должна быть лесополоса. Ну, и где деревья? Нет деревьев! Сплошной мрак. Сатана шалит, не иначе!..

Солдаты в салоне примолкли, потом до Гастона донеслось приглушенное бормотанье. Кто-то читал «Pater Noster». Таксист покачал головой. Эти люди могут пойти на верную смерть, но всегда будут дрожать во время грозы, как и многие поколения их предков.

– А если попытаться по компасу? – спросил Маранбер.

– Да, было бы легче, – согласился сержант. – Вот только выдали неисправный. Ржавая стрелка через час развалилась пополам.

– Чинить пробовали?

– Может, и попробовал бы. Да только я поругался с интендантом… чуть не попал под арест.

– Тупой солдафон, – еле слышно прошипел сквозь зубы Маранбер.

Небеса словно услышали молитву и смилостивились над заблудшими в ночи. Тучи немного разошлись, в просвете показалась необычайно яркая луна. Унылая равнина влажно заблестела. Чуть справа и сзади стал виден лесок.

– Что это там? – Грязнощекий указал куда-то пальцем.

Совсем невдалеке, ранее незаметный за струями дождя, над полем возвышался некий большой предмет. От него отделилась человеческая фигурка и, размахивая руками, двинулась к ним.

Незнакомец поравнялся с такси и стал под светом фар. Это был мужчина очень маленького роста, в мокром цилиндре, удивительно чистом для такой погоды костюме и галстуке-бабочке. Он слеповато прикрывал глаза ладошкой.

– О, мсье солдаты! Какое счастье, что вы оказались рядом!

– Я думаю иначе, – сказал сержант. – Милейший, подойдите поближе.

Человечек послушно подбежал к кабине.

– Нам нужна помощь! – затараторил он, однако запнулся: из недр такси донеслись сдавленные вскрики.

Кто-то с удвоенной силой начал читать молитву. Щелкнул затвор винтовки. Человечек растерянно взглянул на сержанта и таксиста. Маранбер расхохотался.

Ночной гость, вне всяких сомнений, был циркачом или актером провинциального театра. При ближайшем рассмотрении оказалось, что его лицо, до этого прикрытое ладонью, было измазано желто-розовыми потеками грима. Глаза, обведенные густой тушью, казались черными провалами. Всё это, да еще резко подкрашенные скулы и подбородок, делали человечка похожим на мертвеца со следами тлена на коже.

– Господи! Для кого же вы, любезный, устраивали представление ночью, среди поля, да еще при ливне?!

– А-а… Спектакль был раньше, – затараторил актер. – Хозяйка труппы больна. Фургон завяз, лошадям не под силу его вытащить. Вы поможете нам выехать на дорогу?

– А вы знаете, где дорога? – хором поинтересовались Маранбер и сержант.

– Конечно, метрах в пятнадцати справа. Лошади так неожиданно свернули…

– Мы сможем проехать к вашему фургону напрямую? – оживился Гастон.

– Да, конечно! – заверил его человечек. – Земля достаточно плотная. Это мое невезение загнало нас в единственную здесь канаву.

– Что ж, поехали! – Маранбер подвинулся на водительском сиденье. – Забирайтесь, только не толкайте под локти.

Задние колеса выбросили вверх поток грязи. Авто преодолело по пути кочку, выровняло ход и заскользило по грунту.

– А какие спектакли вы даете? – спросил таксист, натягивая дорожные очки.

– Да единственный, – отмахнулся актер. – Драму. И то редко.

– Вот как? О чем же?

– О судьбах людей, – нехотя ответил человечек.

– Ого! Это что-то новомодное? Модерн?

– Можно сказать и так, – актер закусил губу.

– А вы не любитель беседовать, – заметил Гастон.

– Я простой актер. Если захотите, спросите хозяйку. Она расскажет лучше.

Таксист пожал плечами и сосредоточил внимание на дороге.

* * *

Фургон был большой, с тремя парами обитых железом колес, высокими бортами и куполом в виде горизонтально прикрепленного поверх повозки брезентового цилиндра. В повозку были впряжены две крепкие гнедые лошадки. Их укрывали от дождя длинные, до самой земли, холщовые попоны. Лошади смирно прижимались друг к другу; их морды время от времени окутывали облачка пара. Сквозь щели баллона пробивалось тусклое сияние: в повозке горел светильник.

Гастону стало не по себе. Просто мистика. Фургон под луной, разрисованный символами и ангелами, неподвижные лошади и таинственный свет внутри. Таксисту вспомнилось детство, когда до смерти хотелось пробраться за кулисы театра или же попасть ночью в опустевший цирк. Он был уверен, что самое странное и волшебное начинается, когда падает занавес и гаснут огни рампы. Без сомнения, по другую сторону продолжается действо, лишь малую часть которого позволено увидеть простым смертным.

Когда такси подкатило к повозке, дождь почти закончился.

Лошади зафыркали и подались назад. Купол покачнулся, на брезентовых боках затрепетали крылья ангелов. Но сияние внутри оставалось таким же ровным.

Маленький актер выпрыгнул из кабины и засеменил к повозке.

– Мадам Брошногроджич! – Он постучал кулачком по доскам борта. – Я вернулся! Солдаты любезно согласились помочь.

– Спасибо, Мим, – донесся изнутри слабый, но очень мелодичный женский голос: казалось, его обладательница более привыкла к пению, нежели к разговорам. – Мсье, извините за неучтивость. Мне трудно приветствовать вас лично.

Пехотинцы вылезли из такси и начали разминаться. Тарик попытался заглянуть внутрь сквозь щель в шнуровке, но его одернул сержант.

– Поступим так, – сказал Гастон. – Лошадей распрягать не будем. Я зацеплю тросом переднюю часть повозки. Если понадобится, толкнете фургон сзади. Мадам, потерпите, сейчас повозку тряхнет.

Без помощи солдат не обошлось. Пока Маранбер выруливал к дороге, сержант тянул лошадей под уздцы, а пехотинцы налегли на заднюю часть фургона. Повозка со скрипом выехала из канавы. На всякий случай ее вытянули к самой дороге.

– Славно потрудились! – одобрил сержант. – Мсье таксист, у вас еще остались папиросы?

Сейчас табак показался особенно ароматным. Гастон оперся плечом о раскрашенный дощатый борт и с наслаждением затянулся.

Небо быстро прояснялось. На его черном куполе то здесь, то там загорались звезды. Порыв ветра хлопнул в брезентовый бок фургона.

– …И надо же, лошади понесли, – долетал до Маранбера голос актера-коротышки. – В километре от нас загорелись огни. Лошади тоже их заметили – и как рванули! Вот мы и завязли. Что их испугало? Солдаты?

– Какие солдаты? – послышался удивленный голос сержанта. – Мы, что ли?

– Нет, нет! – Актер возмутился его непонятливости. – Солдаты по другую сторону. Во-он там. Патруль, наверное.

– Давно это было? – быстро спросил сержант.

– Около получаса назад.

– Как вы догадались, что это солдаты?

– Ну, скажем… у меня хорошее зрение. Солдаты, в шинелях, при винтовках…

– Понятно, – по тону сержанта Гастон понял, что отдых закончен. – Всем в машину! А в каком направлении они двигались?

– Туда. На север, надо полагать.

Сержант возник перед Маранбером:

– Похоже, мы недалеко от позиций. Не будем задерживаться.

– Постойте! – донесся голос из фургона. – Мсье таксист, прошу уделить мне несколько минут. Мсье сержант, надеюсь, вы позволите…

– Хорошо, мадам. Только умоляю, не слишком долго.

Гастон пожал плечами и обошел повозку. Его опередил суетливый Мим. Человечек откинул от днища фургона короткую лесенку, взобрался на нижнюю ступеньку и приподнял перед таксистом темный от влаги полог.

– Постарайтесь не волновать мадам Брошногроджич, – шепнул актер. – Ей действительно очень плохо. Тяжелый день…

Высокий купол фургона позволил таксисту распрямиться в полный рост. К удивлению Гастона, здесь не было свернутых декораций и связок реквизита. У борта находилась невысокая кровать с привинченными к полу ножками. На кровати под одеялом лежала бледная женщина. Глаза ее были полузакрыты, волосы и лоб скрывал широкий платок.

Рядом с кроватью располагался грубо сколоченный столик с простой и не совсем свежей скатертью. На столике горел оранжевый китайский фонарь. Дальше, в углу, темнел пятнами облупленного лака стул. На его сиденье Гастон увидел желтую шляпу с неровными полями и пришитой к тулье парой больших птичьих крыльев – наверняка деталь театрального костюма.

Казалось, в фургоне путешествовали мало. Не было уюта ни в досках с мокрыми потеками, ни в плотно натянутом куполе. Наверное, во время ливня здесь невозможно уснуть: капли так грохочут по брезенту, что ощущаешь себя внутри барабана.

– Вы разочарованы? – улыбнулась женщина. – Это ничего. Сейчас в театрах избегают пышности, она ни к чему. Наша труппа знавала времена получше. Мы сами не знаем, зачем возвращаемся в Париж. Люди уезжают, город пустеет…

В ее завораживающем голосе проскользнула нотка лукавства.

– Будьте добры, подойдите поближе, – из-под одеяла выскользнула худая рука с бледной, едва ли не прозрачной кожей. – Вот так. А теперь дайте вашу ладонь.

Маранбер исполнил ее просьбу.

– Я умею гадать. Вы не против?

– Буду признателен, – вежливо ответил Гастон.

Он помнил, что его ждут солдаты. Повозку-то вытащили – чего еще нужно?

Но таксист уже не мог, не находил в себе сил отдернуть руку, освободиться из нежного тепла женских ладоней. Ему стало жарко. Я околдован, подумал он с легкой и светлой печалью. Я околдован, и как это прекрасно!..

Женщина привстала на кровати, огненные волосы выбились из-под платка, глаза широко распахнулись… Нет, не бывает у рыжих таких небесно-синих глаз!..

Колдунья внимательно вгляделась в ладонь таксиста. Сейчас нечеловеческая, неземная красота женщины показалась Маранберу пугающей.

– Это чудесно! – пропела актриса. – Очень четкие линии… Мсье, вы будете жить очень долго и счастливо. Забудьте о войне, она не для вас. Помогите друзьям в Париже. Одному из них придется вести великую битву, она важнее фронтовых сражений. Ему необходима ваша помощь. Поторопитесь, он уже принял бой, и нет пути к отступлению. Было страшное поражение, но оно приведет к победе. Отвезите солдат и поскорее возвращайтесь в Париж. Теперь вы не заблудитесь. Через час примете боевое крещение. Ни о чем не беспокойтесь. Ваша судьба уже едина с судьбами мира. Будьте благословенны. Я отпускаю вас.

Глаза Гастона затянуло лазурное марево. Я отпускаю вас – так сказала она, и Маранбер начал приходить в себя. Он вспомнил, что гипнотизеры выводят подопытных из забытья фразой или словом-ключом.

Теперь наваждение исчезло. На кровати лежала обычная рыжеволосая женщина, изможденная, бледная, больная. Она повторно подняла обессиленную руку и едва заметно махнула Гастону на прощанье. Таксист искренне пожалел эту несчастную красавицу и всем сердцем пожелал ей скорейшего выздоровления.

Дождь всё еще моросил. Холодные капли окончательно вернули Маранбера к действительности. Мим убрал лесенку и поднялся на место возницы. Свистнул кнут, заскрипели колеса. Фургон тронулся с места.

– Удачи! – крикнул актер. – Желаю выжить и увидеть победу!

Пехотинцы снова разместились в салоне. Гастон уже был готов поверить, что беседа с колдуньей – всего лишь причуда воображения.

* * *

– Огонек! – закричал пехотинец Лаваль. – Клоун не обманул!

Гастон присмотрелся и действительно увидел невдалеке яркую точку.

– Интересно, – сказал сержант. – Мы двигались по бездорожью и срезали добрую часть пути, не иначе. Тем лучше. Остановите авто!

Маранбер заглушил мотор.

– Эй, скорее сюда! – закричали вывалившие из салона пехотинцы. – Мы здесь!

Огонек качнулся и начал быстро приближаться.

– Будут неприятности, – покачал головой сержант. – Надо заранее обдумать рапорт. Ясно одно, командование нас хвалить не станет.

Огонек был совсем близко, когда им ответили…

Раздались гортанные выкрики, и темнота озарилась выстрелами.

* * *

– Всем за насыпь! – надрывно заорал сержант. – Патроны экономить!

Пехотинцы рассыпались цепью и залегли у дороги. Лишь когда пуля разбила фару, Гастон сообразил, в чем дело. Таксист упал у переднего колеса. Уши заложило от резких хлопков. С той стороны раздался залп – уже гораздо ближе.

– Никто не ранен? Влипли!.. – Сержант сорвал голос. – Немцы поперли! Брошан, где гранаты?

Из своего укрытия Маранбер успел заметить, как в воздух взметнулся темный шарик. На секунду повисла тишина, потом коротко грянул гром. Местность озарилась яркой вспышкой. Со стороны противника раздался вопль, затем крики ярости.

– Кажется, один готов, – прохрипел сержант. – Не отступать!

Немецкая граната разорвалась в нескольких метрах от такси. По капоту заскрежетало, звякнули разбитые стекла.

Маранбер почти оглох. Он перевернулся на бок, свернулся калачиком и заткнул уши склизкими от грязи руками. Рядом снова разорвалась граната, ударная волна едва не перевернула авто.

Они же целятся в меня, подумал он. Нет спасения! Но нельзя умирать, надо еще кого-то спасти… Да, колдунья?..

Одна за другой над головой свистнули две пули.

Немцев было больше, и они окружали маленький отряд. Это таксист определил по выстрелам: вспышки рассыпались полукругом, охватывая такси с севера.

– Всем отползти от машины! – приказал сержант. – Если она взорвется, мы будем как на ладони!

Не уйду, вдруг решил Маранбер. Пусть лучше убьют. Потом кто-нибудь скажет: погиб красиво, на фронте…

И всё же умирать не хотелось.

Германцы дали залп. Кто-то вскрикнул – кажется, грязнощекий. Я ведь даже не знаю его имени, вспомнил Гастон.

По отрывистой команде враги разом вскочили и, пригнувшись, с винтовками наперевес, рысью побежали к дороге.

– Оружие! – Гастон пытался перекричать грохот стрельбы. – Дайте винтовку, черт подери!

Сержант бросил таксисту револьвер. Маранбер не успел поймать оружие, ствол больно ударил в предплечье.

Прямо перед Гастоном возникли двое солдат в шинелях незнакомого покроя. Стволы их винтовок одновременно поднялись. Гастон обеими руками схватил револьвер и выпустил им навстречу три пули.

– Майн мута'! – захрипел один из врагов и всем телом рухнул навзничь.

От неожиданности второй поскользнулся, выронил винтовку и упал на колени. Он выставил перед собой руки и заныл:

– Нихт шисн… битте… нихт…

– Держи его на мушке! – закричал сержант.

Скуля, германец лег на дорогу.

Гастон проглотил горькую слюну. Убитый был пожилым и крепким, седые волосы выбились из-под серой полевой фуражки. Меж пышными бакенбардами застыл кровавый оскал.

Таксист нисколько его не жалел. Лишь противно дрожали руки, в которых он сжимал жесткую рукоять револьвера. Второй – пленник Маранбера – оказался почти мальчишкой с едва заметными усиками. Парень лежал смирно, глядя мимо таксиста бессмысленными, полными слез, глазами.

Старый волк учил охотиться молодого волчонка.

* * *

Сквозь шум боя послышалось…

Нет, не послышалось. За ближайшим холмом загудели моторы. Шоссе озарилось лучами фар.

К месту боя спешили два грузовика – но чьи?

Сержант понял первым. Он выстрелил в воздух и закричал:

– Франция здесь!

Немцы кинулись врассыпную. Еще одного настигла пуля.

Из грузовиков выпрыгивали солдаты и бросались вслед убегавшим.

– Брать в плен! – кричал чужой голос, командными нотками похожий на голос сержанта. – Ни один не должен уйти! Ни один!..

Гастон поднялся с земли и оперся спиной на вспоротый осколками капот.

Сержант уже стоял навытяжку перед двумя офицерами.

– По причине поломки автомобиля отстали от колонны в Нантей-ле-Одуэн. В связи с плохой видимостью и из-за трудноопределимых в темноте ориентиров потеряли направление и поехали через поля напрямую. Здесь дали встречный бой превосходящим силам противника…

Встречный бой, усмехнулся Гастон. Красиво звучит.

– …с малыми потерями дождались подкрепления. Рядовой Брошан ранен в бедро. Доложил сержант Пепиньер, шестая армия…

Смешная фамилия. Надо запомнить.

К грузовикам тащили пленных немцев – шестерых молодых ребят, которые отличались от героической четверки французов разве что шинелями да номерными пикастыми касками.

Один из них, плененный Маранбером мальчишка, на мгновение вырвался и подбежал к Гастону. Лязгнули затворы.

– Не стреляйте! – крикнул таксист.

Паренек с виноватой улыбкой что-то извлек из кармана и протянул Маранберу. Пленного тут же схватили за шиворот и потащили к машине.

В руках у Гастона оказалась красная книжечка с золотым тиснением на обложке. Таксист был бельгийцем и прекрасно знал немецкий.

Эрнст Гофман, «Золотой горшок. Сказка из новых времен».

В имени автора было нечто знакомое и ностальгическое, из детства, с запахом рождественской елки. Кажется, этот Гофман написал еще одну историю – о деревянном швабском уродце, который что-то не поделил с мышиным королем.

– …Ничего, разберемся, – кивнул офицер сержанту. – Пленных доставить в штаб. Оттуда сразу протелефонируйте в ставку. Скоро противник обнаружит исчезновение патруля, всем быть готовыми к бою!.. А вас, герои, с боевым крещением!

Рыжеволосая колдунья была права…

Пехотинцы Пепиньера взяли винтовки на караул.

* * *

Так начиналась битва на Марне.

* * *

Светало.

Гастон возвращался в Париж со смешанными чувствами. С одной стороны, ему придется долго латать любимый «рено». С другой – он всё же поучаствовал в войне. И в этом маленьком сражении победили французы.

Он не ощущал себя героем. Вот сержант Пепиньер и солдаты не растерялись… А что ждет того молодого немца?..

Рассвет выдался сырым и зябким. Солнце лениво пробивалось сквозь клубы летящих к востоку туч. Дорога приобрела серый оттенок. Мотор гудел ровно, воздух разносил звонкое эхо по окрестным холмам.

У обочин виднелись указатели, которых Гастон ранее не заметил в темноте. У места, где они отстали от колонны, таксист улыбнулся и запоздало подумал, что надо на всякий случай приобрести карту окрестностей.

Маранбер заметил, что тучи скапливаются вокруг свежих фортификационных укреплений, насыпанных на подъезде к столице. Словно небесная армия подтягивает силы для генерального сражения. Ему привиделся легкий отблеск молнии.

Таксист прибавил скорость, гадая, когда же снова въедет в полосу дождя.

Вскоре начались обжитые пригороды, а с ними и военные посты. Гастон ощутил легкое беспокойство. И, по мере приближения к северной окраине Парижа, оно стало превращаться в тревогу.

Позже, когда увидел Холм с куполом и стрелой колокольни Сакре-Кёр, таксист понял, что ему необходимо проехать именно там. И непременно через площадь Сен-Пьер…

Когда он уже сворачивал на площадь, оставляя справа утопающую в зелени лестницу, невдалеке – всего в квартале от него – послышался шум голосов. Теперь, казалось, авто ведет уже кто-то другой и лишь подвозит обмершего от страшного предчувствия Гастона к перекрестку рю Тардье и рю Шаппе.

Маранбер остановил такси на углу, выскочил из кабины и понесся к месту, где собралась толпа. Почти одновременно с ним прибыла машина городской жандармерии.

На перекрестке находилось множество людей. Они окружали плотным кольцом нечто, вызывавшее у них болезненный интерес.

Зеваки переговаривались и спорили. Некоторые отворачивались и покидали перекресток. Какую-то прилично одетую женщину сильно рвало. Несколько взрослых отгоняли подальше стайку любопытных детей. Время от времени в окна выглядывали сонные обыватели, но, посмотрев вниз, бледнели и исчезали за занавесками.

Пока жандармы выбирались из своего авто, Гастону удалось пробиться в первый ряд. И он тут же горько пожалел об этом. Ноги ослабели, однако он устоял, бессмысленно глядя на широкую черную лужу…

* * *

…та самая красавица в белом трико, Селена-Орфелина, лежала на мостовой. Ее серое лицо было обращено к небу. Вокруг косой раны на горле сворачивались капли крови…

Глава 1. Личина без лица

В воскресенье 2 августа 1914 года Анжелюс Дежан ощущал себя совершенно счастливым.

Волнения сумасшедшей карнавальной субботы оказались такими сильными, а усталость столь неизбывной и неотвязчивой, что художник проснулся лишь к полудню. И еще долгое время не мог уговорить себя раскрыть глаза. Через некоторое время он всё же встал, отыскал наощупь кувшин и смочил лицо водой.

Вчера я побывал в страшной сказке со счастливым концом, вспомнил он. Обычно сказки заканчиваются предсказуемо – и жили они счастливо…

Нет, эта-то как раз и не закончилась. Наоборот, вот он, счастливый финал, тихонько посапывает на отобранной у Анжа подушке и наверняка ждет прекрасного продолжения.

Ночью, когда они поднялись в комнаты художника, у Селены едва хватило сил снять белый цилиндрик. Глаза ее слипались; она чутьем отыскала кровать и упала на нее поверх покрывала. Анж бросил на пол испорченный сюртук и осторожно прилег рядом с девушкой.

Утром художник обрадовался, что встал раньше.

– Ты доверилась мне, – прошептал Дежан, – я никогда тебя не обижу.

Она услышала его шепот, медленно протянула руку и погладила покрывало в том месте, где только что лежал художник. Не найдя его, Селена всхлипнула во сне и по-детски надула губы. Потом лицо девушки сделалось серьезным. Селена горестно вздохнула и перевернулась на другой бок.

Она очень одинока, с горечью подумал Анж. Потом взял пустой кувшин и медленно, на цыпочках, вышел из комнаты.

За дверью художник почти столкнулся с мадам Донадье, которая собиралась постучать.

– Доброе утро, мсье Дежан, – улыбнулась хозяйка. – Как я понимаю, завтрак готовить на двоих?

Анж застенчиво кивнул.

– Хорошо, – продолжила мадам Донадье. – Сегодня будет утка в черносливе, а к чаю профитроли с шоколадом. Кажется, ваша дама любит фиалки?

Она протянула Анжу букетик, который до этого прятала за спиной.

– Я не сомневаюсь, что вы бы догадались сами, но у вас не было времени. Думаю, мадемуазель оценит маленький знак внимания.

– Мадам Донадье, вы сокровище! – воскликнул Дежан и взял цветы.

– Полноте! – нахмурилась хозяйка. – Вы разбудите девушку. Переоденьтесь и спускайтесь к завтраку. Вдвоем, разумеется. Я должна вам кое о чем сообщить.

Анж кивнул снова.

– А знаете, мсье Дежан, – вдова обернулась на лестнице, – не хочу показаться нетактичной… Я заметила вас, когда вы крались к дому… Мне кажется, вам повезло с избранницей. Сейчас любовь стала понятием затертым и даже пошловатым. Однако ваша гостья, мягко говоря, к вам… очень сильно привязана. Поверьте, женщины разбираются в таких вещах. Берегите ее… Когда наполните свой кувшин, не забудьте взять еще одно полотенце, зубную щетку и мятный порошок – их вы найдете возле крана. Итак, встретимся внизу через час.

* * *

Анж тихонько затворил за собой дверь и прошел в комнату.

– Кто это крадется? – раздался сонный, но веселый голос Селены. – Мсье Дежан, вы даже не попытались сбежать ночью? Я почти разочарована!

На ходу протирая глаза, она вышла из мастерской. Художник положил на стол полотенце и туалетные принадлежности. Кувшин поставил возле тазика.

– Это тебе! – Он протянул Селене фиалки.

Девушка странно взглянула на него и приняла букет.

– Ты не представляешь, как давно мне не дарили цветы…

Она крепко обняла Анжа.

– Мадам Донадье ждет нас к завтраку…

– Тогда поспешим, – решила Селена. – Ты не возражаешь, если я умоюсь первая? А пока, будь добр, переодень брюки. Старые я позже постираю и зашью.

На душе Дежана стало очень тепло. Теперь в его жизни появилась хозяйка. Всё обретало новый, замечательный смысл.

Я не один. Нас двое. И вместе мы создаем собственный маленький мир…

– Анж, извини… Выйди, пожалуйста… – попросила она. – Я стесняюсь.

Конечно, им некоторое время придется привыкать друг к другу.

Художник со вздохом скрылся в мастерской. Он переоделся и присел на край кровати. В гостиной плескалась вода. Ему безумно захотелось выглянуть, но он сдержался. Вскочил, зашагал по комнате. После того как он раз в восьмой проходил мимо двери, его рука вдруг сама собой чуть-чуть отодвинула створку. Возмущенный собственным коварством, Анж выглянул в гостиную.

Селена стояла к нему спиной. На ней была только юбка, которую она прикрыла у пояса полотенцем – чтобы не намочить. Мокрые черные волосы девушки поблескивали от радужных пузырьков мыльной пены. Струйки воды стекали по крепким точеным плечам, по смуглым лопаткам, катились вдоль изящной спины. Талия Селены была от природы очень тонкой – мечта художника, работающего над пластическими этюдами. Анжу захотелось изобразить девушку сиреной, что пронзает упругим телом морскую волну, Афродитой, впервые ступившей на раскаленный песок Кипра. Или языческой богиней с отчаянной мольбой в глазах – она стоит на фоне тропического леса, и кружевная пена спокойного прибоя ласкает ей ноги…

Пусть завидует старик Дега, пусть заплачут воздушные девочки-балерины на его полотнах!

Но согласится ли Селена позировать? Нужно при случае сделать предложение.

Дежан ощутил прилив редкого по силе вдохновения. Схватил огрызок карандаша и первый попавшийся листок картона. Воровато поглядывая в щель между створками двери, он прильнул плечом к косяку и начал делать торопливые наброски.

Вот она склонилась над тазом, чтобы сполоснуть волосы водой из кувшина. Спина ее по-кошачьи выгнулась; сквозь кожу проступили круглые бусинки позвоночника. Вот распрямилась, закинула назад голову. Грациозным движением сорвала с талии полотенце и промокнула свои непослушные пряди. Селена чуть повернулась, и Анж с замирающим сердцем увидел нежную округлость ее груди…

– Раз уж ты здесь, принеси еще кусочек мыла, – мелодично прозвенел голос-колокольчик. – Не забудь, теперь покупать его придется вдвое больше.

Когда настала очередь Дежана, Селена уединилась в мастерской всего минуты на три – ровно столько ей понадобилось, чтобы надеть платье. Затем она снова появилась в гостиной, оседлала один из стульев и без малейшей тени смущения стала разглядывать Анжа. Он умывался без рубашки и ощущал волнение, словно сдавал экзамен. Девушка молчала, опустив подбородок на спинку стула, а художник ожидал ее комментария или колкости по поводу своей внешности.

– Да, – наконец сказала она, когда Анж вытирал полотенцем спину, – женщины любят сильных мужчин… и прекрасно, что ты родился мужчиной.

– Отчего же? – Он почувствовал подвох.

– Иначе тебе было бы суждено стать домохозяйкой.

Дежан удивленно обернулся. Селена смотрела на него с улыбкой.

– Будучи женщиной, ты бы никогда не примкнул, скажем, к движению суфражисток. Там нужно здоровое самолюбие и твердый характер, чтобы бороться за свои права. А ты нерешительный, предпочитаешь страдать и терзаться в одиночестве.

– Но я вступился…

– Это правда. Значит, еще не всё потеряно, и из тебя можно сделать героя. Будешь пленять сердца роковых женщин.

– Но зачем это нужно? – Дежан был неприятно удивлен ее словами, не представляя, к чему она клонит. Неужели он разочаровал Селену?

– Понимаешь… – после неловкого молчания продолжила она, и мурашки прокатились по спине Анжа: обычно так начинается беседа, которую женщина завершает беспощадным «останемся друзьями». – Понимаешь… я хочу, чтобы рядом находился мужчина, на плечо которого можно опереться. Защитник, способный помочь. Жизнь меня не щадила. Я очень устала… Стать надежной и преданной – это безусловно. Только равным партнером. Пойми меня правильно и не обижайся за прямоту. Ведь мне ее пришлось выстрадать, а потому я решила всегда быть честной с дорогими для меня людьми. Тебе ведь было бы неприятно узнать, что я с тобою не откровенна? Значит, ты заслуживаешь правду и волен требовать ее от меня всегда.

– Я ценю откровенность, – серьезно сказал Дежан. – И докажу, что достоин твоего доверия не только как любимой женщины, но и как настоящего друга.

– Значит, на равных? – Она встала со стула и протянула Анжу руку.

– И никак иначе, – художнику было приятно ее крепкое пожатие. – Но всё же кто-то должен быть главой в семье.

– Вот и увидим, – Селена поцеловала его в мокрую щеку. – Брейся скорее, у нас мало времени… Ну, согласна, согласна, я умывалась слишком долго!

* * *

– Познакомимся поближе, – предложила хозяйка, приглашая их к накрытому столу. – Мсье Дежан, будьте любезны, представьте нас.

– С удовольствием. Мадам Одиль Донадье. Мадемуазель Селена Моро-Санж.

– Я искренне рада, что вы нашли друг друга, – сказала вдова. – Милая Селена, чувствуйте себя как дома. Не сомневаюсь, что мсье Дежан будет с вами обходителен. Благородство у него в крови.

– Увы, это не про меня, – ответил Анж. – Сегодня утром мне даже в голову не пришло проснуться пораньше и купить цветы…

Дамы переглянулись и рассмеялись.

– Выходит, я должна благодарить вас, – девушка поклонилась мадам Донадье.

– О, я уверена, что мсье Дежан не замедлит исправить оплошность! – заверила хозяйка. – Он мастер делать сюрпризы.

– Браво за честность, – шепнула Селена и слегка наступила художнику на ногу.

Утка была приготовлена прекрасно. Анж только сейчас понял, насколько голоден. Он быстро расправился с утиной ножкой. Селена же неторопливо смаковала крылышко и время от времени бросала мимолетные взгляды на Дежана. Девушка продолжала изучать своего избранника. Похоже, процесс ее увлек. Художник дал себе зарок не стараться намеренно произвести впечатление.

Мадам Донадье подавала сладкое к чаю.

– Заранее прошу извинить, если мой вопрос покажется бестактным. Наверняка вы уже решили жить вместе…

– О, пусть вас это не тревожит, – отозвалась Селена, – если Анж не возражает, первое время мы поживем у меня на квартире, а потом решим.

– Наоборот! – оживилась хозяйка. – Дело в том, что я собираюсь вечером покинуть Париж. Хочу отдохнуть, пока не наступила настоящая осень. Поэтому, если мсье Дежан обещает не забывать о своевременной поливке цветов, заводить часы в моей гостиной и поддерживать чистоту в доме, я оставлю вам ключи от всех комнат.

– Это прекрасно! – просияла Селена. – С удовольствием возьму эту почетную обязанность на себя. Желаем вам приятного отдыха!

– Это лучшее, на что я могла рассчитывать, – согласилась мадам Донадье. – В таком случае прошу вас проводить меня к семи часам на Лионский вокзал. Пожалуй, съезжу в Тулон. И еще очень хочется побывать на Йерских островах.

– Значит, отдых отменяется, – распорядилась Селена. – Займемся переездом. Разумеется, если вы, мадам, не рассчитываете на нас в чем-либо еще. Отныне мы к вашим услугам.

– Нет, благодарю, – ответила хозяйка. – Я пока уложу чемодан и вместо прогулки поеду за билетом.

– Как долго вы будете в отъезде? – осведомился Анж.

– Думаю, до середины октября.

– В таком случае я бы предпочел рассчитаться с вами сразу за три месяца.

– О, мсье Дежан, это весьма предупредительно с вашей стороны!

– А вас отпустят из театра?

– Пока вы спали, я успела побывать в «Гранд-Опера» и всё уладить. Это было просто: увы, летом и в начале осени театры не собирают полные залы. Молодые люди, я не стану убирать со стола на случай, если вы вернетесь раньше меня. Чайник подогреете сами.

* * *

Париж бушевал. На улицах толпились люди. Разносчики не успевали выносить газеты из типографий – листки тут же расхватывали. Анж, уверенный в том, что суета является продолжением вчерашних волнений по поводу убийства мсье Жореса, был в немалой степени удивлен: неужели парижане так любили этого социалиста?

Селена жила в небольшом старом доме неподалеку от Восточного вокзала. Помогая спутнице сойти с подножки фиакра, Дежан оглядел фасад с потрескавшейся штукатуркой, остроконечные окна в готическом стиле и потертые ступени крыльца. Высокая крыша, выложенная рыжей черепицей, была двускатной и очень высокой. Очертаниями она более приближалась к немецкой архитектурной традиции. Из длинной каменной трубы струился дымок и тут же растворялся в осеннем воздухе. Увитые пожелтевшим плющом колонны замерли по обе стороны массивной двери парадного входа. По контуру дверь была обита листами потемневшего железа. Особое впечатление производили кованные в виде стрел петли, то ли и вправду старинные, то ли искусно сработанные под средневековье.

Конечно, ей не может не нравиться этот дом. Душа Селены полна романтики…

– Не слишком респектабельно, правда? – Девушка заметила интерес Анжа. – Подобрать жилье получше не было времени. Зато в дворике прекрасные хризантемы – мсье Соваж опытный садовник. Здесь очень уютно, шум от железной дороги почти не слышен.

На крыльце появился лысый старичок с длинным мясистым носом и округлой бородой. Он был одет в старомодный костюм. В глазу поблескивал монокль.

– Здравствуйте, Селена! – сказал он девушке и улыбнулся Анжу – зубы у него были на удивление ровными и белыми. – Значит, вы разыскали своего молодого человека.

– Анжелюс Дежан, – представился художник.

– Шарль Соваж, – рукопожатие старика оказалось более крепким, чем можно было ожидать. – Очень рад за вас.

– Знаете, – Селена замялась, – я переезжаю…

– Как жаль! – Улыбка старика несколько потускнела. – А ведь я начал к вам привыкать. Но не обращайте внимания. Вы молоды, так и должно быть.

– Мне у вас очень нравится! – заверила девушка. – Анж, ты не возражаешь, если мы будем навещать мсье Соважа почаще?

– Ну что ты! – Дежан знал, как бывает тяжело одиноким людям. – Если любезный хозяин окажет честь принимать нас…

– В любое время! – оживился старик. – Я почти не выхожу из дома, только в свой сад. Надеюсь, вам не в тягость моя болтовня. Пока не похолодало окончательно, мы сможем выставлять плетеные кресла на свежий воздух. Если озябнете, я вынесу теплый плед. Тогда мы будем потягивать мерло из богемских бокалов, любоваться звездами и рассуждать о жизни…

Мсье Соваж вздохнул, по-птичьи взмахнул руками и быстрой походкой направился в дом. Селена и Анж последовали за ним.

Девушка занимала маленькую комнату с зелеными обоями, к которым были приколоты булавками полдюжины потрепанных, но всё еще красочных афиш с жизнерадостными клоунами, акробатами и силачами. Одну афишу Дежан узнал сразу…

Два узких окошка комнаты выходили на западную сторону. Скудный свет выхватывал из полумрака шкаф и невысокий стол с желтой скатертью. На нем стояла хрустальная пепельница и бледная алебастровая ваза в китайском стиле, аляповато разрисованная красными драконами. По обе стороны вазы располагались простые подсвечники. Немного далее находился стальной поднос с почтовым конвертом и костяным ножиком для разрезания бумаги.

Один из крохотных подоконников занимала пачка писчей бумаги, придавленная увесистой чернильницей. Левее, у стены, стоял диван, не слишком большой, но достаточный, чтобы на нем поместился человек среднего роста. Диван был обтянут грубоватой, прожженной в нескольких местах обивкой с полустертыми изображениями ландышей.

Напротив круглого зеркала у камина, на стуле возвышалась перевязанная бечевой стопка книг.

В комнате царил запах старины. Он был чуть затхлым, но не таким, как в театре. Здесь жили, жили постоянно, и каждый оставлял в этой комнате частичку души, отпечаток пустых мечтаний и несбывшихся надежд.

– Знаешь, Анж, а ведь мне здесь действительно очень нравилось, – призналась Селена. – Это место было для меня едва ли не единственным в последнее время, где я не так остро ощущала одиночество. Можешь представить, в городе, в толчее и шуме, на рынках и в кафешантанах сердце рвется от жалости к самой себе. А в этой комнате, как награда за дневную боль, уют и покой; они убаюкивают. Если здесь и есть призраки, то очень добрые… У тебя остались сигареты?

– Найду, – Анж порылся в кармане. – И папиросы. Только они крепкие.

– Сигарету, – девушка прикурила от зажженной им спички и взяла со стола пепельницу.

Они молчали. В эту минуту художник понял, что навсегда прощается с прежней жизнью. И что Селена чувствует то же самое, но значительно острее. Растерянная девчонка в трико осталась там, на мосту. Сейчас рядом с ним находилась умная и серьезная женщина. Сильная. Живая. Искренняя.

– Послушай, Анж, – вполголоса сказала она. – Я часто меняла судьбу. Настолько часто, что на моей жизни гораздо больше переломов, чем на теле – теле упорной, но не слишком везучей акробатки. Пообещай, что этот перелом последний. И мы его залечим сегодня ночью.

– Тогда доверься мне полностью. Довольно потрясений.

– Их впереди еще много, – прошептала девушка.

Анж поцеловал ее в уголок губ.

Она отстранилась, присела на краешек дивана и поставила пепельницу на пол. Медленно легла на нарисованные ландыши. Губы Селены дрогнули; в их шевелении Дежану почудилось беззвучное «прощай».

Затем она резко встала, погасила сигарету и вытащила из шкафа тяжелый чемодан.

– Не удивляйся, я всегда готова к переезду, – сказала она, а потом решительно добавила: – Вынеси, пожалуйста, вещи. Мне следует рассчитаться с мсье Соважем… Не возражай и спрячь кошелек. Здесь жила я, а не ты.

В дверь постучали.

– Мсье Дежан… – В комнату робко заглянул хозяин. – Будьте любезны зайти ко мне на несколько минут: хочу показать нечто любопытное. Мадемуазель, вы не будете против? Кто знает, когда вам еще удастся навестить старика.

– Речь идет о его коллекции, – прошептала Селена художнику, потом заговорила вслух: – Разумеется, я даже настаиваю на этом.

Несмотря на теплую погоду, у мсье Соважа был разожжен камин. Нельзя сказать, чтобы он горел – скорее тлел, не позволяя сырости господствовать в помещении. Хозяин объяснил, что сухой воздух необходим для лучшей сохранности экспонатов.

Стены и пол комнаты покрывали старинные ковры, расшитые замысловатыми узорами, причем кое-где среди элементов декора встречались геральдические изображения белых лилий. Безусловно, ковры были прекрасны и замечательно сохранились. Однако в комнате было нечто, заставившее Анжа сразу позабыть о них…

Маски! Около сотни масок различных форм и размеров смотрели изо всех углов, со стен и даже с потолка. Они гипнотизировали, навевали особое благоговение перед человеческим воображением. Личины жили своей безмолвной жизнью – сердились, мыслили, печалились, недоумевали, веселились. И все как одна разглядывали темными глазницами замершего перед ними Дежана. Зрелище было странным и жутким.

– Я много путешествовал, – с готовностью пояснил хозяин. – Африка, Ближний Восток, Индия, Китай. На торговом судне дважды ходил в Южную Америку. Нас было шестеро неразлучных французов-путешественников, мы исколесили весь мир. Мои товарищи предпочитали охотничьи трофеи. Я же начал коллекционировать маски. Взгляните внимательнее, здесь есть уникальные экземпляры. Любой этнографический музей мира почел бы честью включить их в свою коллекцию. Со мной связывались географические общества Франции, Британии, Испании, Бразилии. Их предложения были заманчивы, только… Четверо моих друзей погибли. Пятый – увы! – сейчас при смерти. Недалек тот день, когда я стану совершенно одиноким и моими собеседниками будут лишь эти маски. Могу ли я продать друзей?.. Конечно же, могу. Но спустя несколько минут я вынесу себе смертный приговор – как предателю.

Анж пожал плечами. Мсье Соваж любовно погладил продолговатую черную личину с миндалевидными глазами, огромным, похожим на каплю, носом, острым подбородком и то ли рогами, то ли ушами, прикрепленными к маске с обеих сторон. Из непомерно толстых губ божка высовывалось нечто вроде раздвоенного языка, концы которого заворачивались кверху. На лице виднелись остатки алой и белой раскраски.

– Это часть телума, папуасского идола, которого жители одного из островов Океании подарили «лунному человеку», путешественнику Маклаю… Видимо, папуасы очень уважали и любили вашего соотечественника, если подарили ему собственного бога. Правда, что именно олицетворял этот образ, мсье Маклай умолчал. Любопытно, что он вообще держал в тайне наличие этого превосходного экземпляра в своей коллекции.

– Каким же образом вам стала известна история этой маски? – спросил Анж.

– Вожу знакомство с некоторыми коллекционерами… Знаете, в Париже собираются тайны мира. Шедевры искусства словно сами ищут сюда дорогу. Быть может, когда-нибудь сокровища иных цивилизаций переполнят его. Здесь магия Древнего Египта столкнется с японским язычеством, вавилонские быки-шеду будут бродить по залам Лувра вместе с пучеглазыми богами этрусков. И тогда разлетится мертвенным эхом стук подков каменных всадников-рыцарей Флоренции, а ожившая Джоконда ничего не поведает о тайне своей улыбки, ибо вдруг окажется глухонемой. Именно так мне представляется преддверие Страшного Суда. Мертвые боги, люди, демоны, образы и души которых на тысячелетия были заключены в камень, мрамор, нефрит, оставались вплетенными в волокна холстов и смешивались с красками. Они, связанные прочными нитями гобеленов, замурованные в стеклах витражей, распятые на стенах под толстыми слоями фресок, при первом же звуке небесной трубы наводнят собою залы, покинут витрины и вырвутся на улицы городов. Мы пойдем вместе с ними под открытые небеса, на последний суд. Вергилий и Данте поведут нас за собою, Шекспир и Донателло с охотой согласятся побеседовать с вами, Кампанелла покажет Город Солнца, Великий Цезарь вновь возглавит легионы и благословит их на последний бескровный поход; рядом пойдут молчаливые Ганнибал и Наполеон, счастливый Рафаэль поприветствует учеников… А Вийон, Рабле и Гольбейн уже не будут издеваться над пляской смерти, ибо сами станут действующими лицами макабра, – мсье Соваж покачал головой. – Всё потому, что мы, живые, слишком любим рыться в прошлом, не даем покоя мертвым. И если трубы Страшного Суда прозвучат раньше положенного срока, то лишь по нашей вине. Говорят, многие ученые, что ведут раскопки на развалинах древних цивилизаций, становятся суеверными и неохотно исследуют захоронения и могильники. Как вам мысль, что какой-нибудь праздный коллекционер лет через триста будет использовать ваш череп в виде подставки для книг?

– Не слишком приятная перспектива.

– Вот-вот, любезный мсье Дежан. Держу пари, что вам бы захотелось вернуться и оттаскать за уши подобного ценителя прошлого. Открою секрет: многим это удается…

– То есть, по-вашему, призраки существуют? – Анж уже не удивлялся суждениям мсье Соважа, его увлек сам предмет беседы.

– Существуют, – медленно кивнул тот. – Припомните, неужели вы ни разу в жизни не сталкивались с вещами совершенно необъяснимыми не только с точки зрения науки, но и здравого смысла?

По спине Анжа пробежал холодок.

– Мне о многом хочется спросить, – сказал художник в раздумье.

– Ну вот! – обрадовался мсье Соваж. – Я оказался прав! Спрашивайте, не стесняйтесь. Мне будет приятно вам помочь.

– Что такое кецаль?

– Странно… Хоть это и не имеет прямого отношения к поднятой теме, я отвечу. Кецалькоатль – имя собственное одного из верховных божеств ацтеков и означает «пернатый змей». По преданиям, этот бог был белокожим, как мы с вами. Именно это обстоятельство сыграло дурную шутку с ацтекскими жрецами, которые впервые увидели конкистадоров Кортеса… Я удивлен, что вы об этом не слышали. Неужто вам не доводилось читать романы Хаггарда? Ими уже более двадцати лет зачитываются романтики Европы.

Дежан ощутил прилив азарта. Значит, слова, услышанные им во время видения, не были случайными. И наверняка имеют прямое отношение к девушке у прибоя.

– Каутагуан? Чальчиуитликуэ?

– Вот этого-то я точно не знаю, – развел руками мсье Соваж. – Как только вы запомнили?! Видимо, тоже какие-то имена. Там проживали разные народы. У каждого были свои боги. Нам вряд ли удастся узнать названия всех индейских племен, не говоря уж об их пантеонах… Погодите минутку.

Мсье Соваж отодвинул угол одного из ковров и шагнул в открывшийся проем.

– Разумеется, я живу не в той комнате, где вы сейчас находитесь, – донесся приглушенный голос хозяина. – К себе в спальню, извините, приглашать не стану: беспорядок… Здесь у меня небольшое хранилище. Как вы понимаете, далеко не все экземпляры я выставляю на обозрение. Кажется, вам можно доверять. У Селены чутье на хороших людей, и я рад, что попал в их число…

Он снова появился в комнате и протянул Дежану средних размеров деревянный ящик с выдвижным стеклом вместо крышки. В таких энтомологи хранят крупные экземпляры бабочек.

– Вот, смотрите. Это я приобрел… в общем, пришлось немало заплатить марсельским контрабандистам. Если верить их рассказу, маска пролежала в высокогорной пещере несколько веков. Ума не приложу, как им удалось заполучить ее. Мне кажется, что она живая… Прекрасно сохранилась, не так ли?

Да, очередная маска. Но, взглянув на нее, Анж едва удержал ящик.

Она была сделана из плотных высушенных листьев неизвестного растения. Овальная, желтоватая, без малейших намеков на узоры, лишь два отверстия для глаз. Ее обрамляли остатки перьев экзотических птиц, кое-где еще сохранивших яркий окрас. Казалось, что маску изготовили под совершенно определенную форму лица…

* * *

– Дайте! – неожиданно, как пощечина, звенит крик Селены.

Девушка вбегает в комнату. Она не обращает внимания на двух опешивших мужчин. Глаза ее полыхают зеленым безумием, руки тянутся к маске. Анж, повинуясь окрику, передает ей ящик. Селена извлекает стекло быстрым и точным движением.

– Только осторожнее! – умоляет мсье Соваж.

Один за другим щелкают зажимы. Девушка очень бережно вынимает маску и разглядывает, словно спящего младенца.

– Господи… – Желтый лик покачивается на протянутых ладонях. – Это было… помню…

В долю секунды Анж и мсье Соваж успевают подхватить Селену. Невесомая безликая маска, кружась, как осенний лист, медленно опускается на пол. Дежан провожает ее глазами, и ему кажется, что на короткое мгновение в пустых глазницах загорелись изумрудные огоньки…

* * *

Девушка пришла в сознание быстро, как только ее висков коснулось смоченное в воде полотенце. Она лежала на мягком ковре: Анж перенес Селену подальше от камина, к распахнутому настежь окну. Едва раскрыв глаза, девушка схватила его за отвороты сюртука:

– Что со мной? Где я… была?!

В ее глазах метался испуг.

– Не волнуйся, – голос Анжа дрогнул. – Как ты себя чувствуешь?

Она замерла, прислушалась к ощущениям. Затем приподнялась на локтях.

– Всё хорошо. Голова больше не кружится. Я долго… отсутствовала?

– Почти минуту, – поспешил с ответом мсье Соваж. – И очень сильно нас испугали. Вы не производите впечатление дамы, которая падает в обморок по любому поводу.

– Поверьте, на то есть причина, – отрезала Селена. – Дайте маску! Отчего вы ее не показывали раньше?

– Я не думаю… – замялся хозяин дома.

– Анж, дай, пожалуйста, маску. Обещаю, что такого со мной более не произойдет. Мне нужно взглянуть на нее еще раз. – Девушка встала на ноги и оперлась руками о спинку ближайшего стула.

Мсье Соваж поднял личину и со вздохом протянул Селене. Девушка поднесла ее к глазам так близко, будто пыталась отыскать меж сухих листьев нечто чрезвычайно важное.

– Я боюсь ее, – сказала Селена. – Но не могу не коснуться. Словно я обязана это делать. Она – как я сама, как часть лица… Это жутко и непонятно. Уберите ее поскорее… нет, оставьте!

И вновь девушка впилась взглядом в желтый овал. Маска лежала на ее правой ладони, в то время как пальцы левой руки непроизвольно поглаживали потертую, но до сих пор удивительно мягкую на ощупь перьевую кайму. Анж всё еще переживал за Селену, улавливал каждое ее движение, вслушивался в каждое слово. И пытался разгадать, что именно так сильно повлияло на его возлюбленную. Теперь он был уверен, что орехи той-той и эта маска являют собой части единой тайны. Но что знает Селена? И что за ключ к разгадке таится в ее душе?..

Решительным жестом девушка передала личину хозяину.

– Искренне благодарю вас за заботу, мсье Соваж. Нам пора.

Дежан поклонился старику и предложил руку спутнице. Девушка мягко отказалась.

– Спасибо, Анж. Если мне понадобится поддержка, ты это заметишь.

– Очень жаль, что так вышло, – с грустью сказал мсье Соваж. – Мне хотелось, чтобы вы покинули мой дом с приятными впечатлениями. К тому же я не показал сад…

– О, вы не виноваты! – успокоила его Селена. – Это моя впечатлительность. Показалось, что я видела такую маску раньше.

– Забудьте! – разволновался хозяин. – Я спрячу ее подальше и не стану показывать…

– Нет-нет! – возразила девушка. – Повесьте ее там, где раньше находилась венецианская. Ее место на ковре непростительно пустует. Прошу вас!

– Хорошо, – закивал старик и вдруг лукаво взглянул на Селену. – Кстати, что вы скажете по поводу моего подарка? Ведь по легенде та венецианская маска должна была помочь встретиться любящим сердцам.

– Так и случилось, – Дежан нежно обнял Селену за плечи. – Иногда сказки сбываются.

Глава 2. Ночная серенада Коломбины

Пусть Селена обдумает случившееся, решил Анж. Он не спешил с расспросами. Они молчали всю дорогу. Девушка сжалась в комок в углу экипажа и рассеянно поглядывала на проплывавшие мимо дома. Художник оставил ее наедине с мыслями. Он вспоминал мсье Соважа, чудака и оригинала, родного брата Жака Паганеля, кузена Бенедикта и других жюльверновских героев, готовых терпеть любые удары судьбы во имя убеждений и научных открытий.

* * *

Эта часть города словно вымерла, зато впереди раздавался невнятный шум. Выехав на площадь перед Восточным вокзалом, они внезапно очутились в центре людского водоворота. Некогда мирное место, чей покой нарушали лишь гудки поездов и гомон отъезжающих буржуа, ныне превратилось в военный лагерь.

Дежан не мог припомнить, видел ли он такое количестово солдат одновременно.

Море серо-синих мундиров пехоты колыхалось меж сверкающими островами панцирей кирасиров, толпящихся возле своих коней; красные штаны зуавов выбивались из гаммы холодных тонов. Над кепи с короткими козырьками и гребнями кирасирских касок вился табачный дым. Солдаты скатывали шинели, чистили винтовки, некоторые читали газеты, жевали, шумно спорили, кое-где становились в строй, пулеметные расчеты дремали на больших деревянных ящиках, кавалеристы подтягивали седла и проверяли подпруги. В противоположных концах площади дымились полевые кухни.

Из только что подошедшего состава выпрыгивали новые пехотинцы. Их тут же захватывало, затягивало, впитывало, растворяло в себе вавилонское смешение. Казалось, еще немного, и само здание вокзала под неудержимым напором людской массы отступит в сторону. Над площадью витал дух возвышенного и вместе с тем болезненно обостренного единения, которое охватывает народ в пору несчастий.

– Эй! Освободите место! – К фиакру подбежал пехотный капитан. – Сейчас же разворачивайте лошадей, вы мешаете построению!.. Отчего медлят с приказом оцепить площадь?

– В чем дело? – Анж ошалело озирался по сторонам.

– Черт возьми, а на что это похоже?! Вы либо африканский зулус, либо свалились с луны! – заорал капитан. – Уже второй день идет мобилизация!

Свершилось…

Войну ждали. Парижане не испытывали радужных надежд по поводу мирного исхода. И всё же война грянула внезапно.

Анж поставил чемодан на землю и помог Селене спуститься. У ближайшего мальчишки-разносчика купил утреннюю газету. Бегло просмотрев заголовки первой полосы, он понял, насколько отстал от жизни.

Вчера Германия объявила войну России. Сегодня войска противника заняли Люксембург и выдвинули ультимативное требование к Бельгии пропустить свои армии через ее территорию к французской границе. Российский Генеральный штаб отдал приказ о наступлении на Восточную Пруссию. Турция подписывает с Германией союзный договор. Вскоре Европа превратится в адский котел.

У вокзала что-то заметно менялось. Раздались резкие команды. Бесформенное столпотворение военных начало приобретать вид упорядоченного монолита. Центр площади очистился, войска ровными шеренгами выстроились по периметру. Стало необычайно тихо.

На середину площади выехал черный автомобиль с открытым верхом. Первым из него вышел худощавый долговязый старик в синем мундире и форменной треуголке с плюмажем, какие носят представители Высшего военного совета Франции. Военная выправка делала его фигуру еще длиннее; пенсне без оправы и пышные седые усы с закрученными концами-стрелками придавали ему строгий и уверенный вид. Грудь его сверкала от орденов; на простой белой перевязи висела сабля, талию стягивал широкий полосатый пояс. Старик сдержанно кивнул водителю и беглым взглядом осмотрел строй.

Среди любопытных парижан, заполонивших прилегающие к вокзалу улицы, прокатился восторженный шепот. Люди подались вперед.

– Виват, Галлиени! – закричал кто-то, но на него зашикали, указывая на второго, который выбирался из автомобиля вслед за стариком.

Этот человек тоже был немолод, но являл полную противоположность своему спутнику. Небольшого роста, толстоватый, с благородной сединой и жесткой щеткой коротких усов, он казался чуть медлительным. Орденов у него было поменьше. Такой же полосатый кушак с кистями чуть провисал слева, где висела сабля в черных, с позолоченной отделкой, ножнах. На голове мужчины красовалась ярко-красная фуражка-кивер, над козырьком которой вились кольца золотистых шнуров. Он хмурил брови, его подбородок время от времени коротко вздрагивал.

– Генерал Жоффр! – заговорили в толпе.

На землю упали первые капли дождя. Генералы не обратили на них внимания. Они стояли рядом – соперники, вынужденные в военное время забыть о взаимной неприязни – Жозеф-Симон Галлиени, ветеран франко-прусской войны, усмиритель Тонкинского восстания, в минувшем губернатор Мадагаскара, и его бывший подчиненный, а ныне Главнокомандующий Северной и Северо-Восточной армий Жозеф-Жак-Сезар Жоффр. Если они находились вместе, это значило, что для Франции настали тяжелые времена.

Генералы отдали честь, и строй громогласно приветствовал их. Публика разразилась восхищенными криками. От этих двоих зависело спасение родины.

– Нам следует поспешить, – Селена взяла Анжа под локоть.

Художник поднял чемодан, и они стали выбираться из толпы.

– Вот увидите, – говорили вокруг, – Галлиени станет военным губернатором Парижа. Президент Пуанкаре и министр Мессими подумывают о его назначении…

Толпа сдвинулась плотной стеной. Кто-то из генералов заговорил, и его торжественная речь понеслась над мокрой черепицей крыш. Говорил он коротко. Дежан и Селена едва успели свернуть за угол, когда за их спиной раздались радостные восклицания. Обернувшись, Анж увидел, как толпа подбрасывает шляпы. Военный оркестр заиграл «Марсельезу», люди на улицах запели – вразнобой, но с воодушевлением…

* * *

Другой фиакр удалось поймать через два квартала. К дому доехали быстро. Мадам Донадье ждала их у входа.

Анж настоял, чтобы Селена осталась и немного отдохнула.

– А пока загляни в подвал, – предложил он с таинственным видом. – Только не пугайся.

– Синяя Борода! – рассмеялась девушка. – Я не пожалею о своем любопытстве?

Пока Дежан занимался погрузкой багажа, хозяйка дома подробно рассказывала Селене об уходе за цветами. На прощание женщины расцеловались, и Анж подал знак извозчику.

– Берегите ее, – сказала мадам Донадье. – Девочка любит вас – это заметно по глазам.

Художник кивнул. Приятно, когда тебя ждут. Чувство одиночества покинуло сердце. Его место заполнила любвь.

* * *

Мадам Донадье успела на поезд вовремя. Анж тут же отправился домой.

Уехать с Лионского вокзала было значительно проще, чем сюда добраться. Множество людей прибывало в такси и экипажах. Свободный транспорт стоял без дела в ожидании тех, кто собирался ехать от вокзала в город, но таких было очень мало.

Большое количество чемоданов, пакетов, узлов выгружалось из колясок и перекочевывало на перрон. Не хватало носильщиков. Начинался великий исход из Парижа.

Сегодня здесь их сотни, а завтра будут тысячи. Большинство из них не догадывается, что война – не столько место боевых действий, сколь время тягостных ожиданий. Даже скрывшись от смерти, они будут постоянно думать о судьбе близких и знакомых, которые пожелали остаться, считать мучительно долгие дни, недели, месяцы до встречи. И кто знает, будет ли суждено им увидеться…

Дежан вздохнул и задумался о вещах более приятных. Любимая ждет, им предстоит провести ночь вместе. Важнее этого нет ничего в мире.

Ему вновь представился стройный женский силуэт на перилах моста, ореол мерцанья газовых фонарей, первый поцелуй, расколотая венецианская маска, точеный профиль девушки в салоне автомобиля. Затем обнаженная гибкая спина и тонкая талия, мокрые пряди волос, мыльные пузырьки и дорожки от капель на коже…

Анж закрыл глаза. Он досадовал, что фиакр тащится так вяло, мысленно ругал прохожих, которые часто пересекали улицу прямо перед упряжкой и вынуждали извозчика придерживать коня. Ему становились ненавистны замершие вдоль дороги экипажи, которые было необходимо объезжать. Художник злился на постовых за неумелую регулировку на перекрестках. Когда, наконец, фиакр подъехал к воротам, Анж с излишней суетливостью выскочил на мостовую и сунул извозчику всю мелочь, начисто позабыв о сдаче.

Он остановился в прихожей. Из-за полуприкрытой кухонной двери пахло мятой. Дежан постучал.

– Входи, – раздался голос девушки. – Ты быстро вернулся. Я не успела приготовить сюрприз.

Анж заглянул на кухню. Селена стояла у плиты в халате, поверх которого был накинут передник. На газовых горелках клубились паром большие ведра.

– Решила познакомиться с чудовищем из подвала. Ты прав, ванна впечатляет.

– Колдуешь? – улыбнулся Анж. – Запах недурен.

– Я добавила мяты и гвоздики… Ну вот, вода нагрелась. Ты поможешь отнести ведра? Только не расплещи – обожжешься.

Художник быстро макнул в воду палец.

– Не слишком горячо?

– Зато не сразу остынет. У меня хорошая закалка. Одинаково переношу и жару, и холод. Но ты же должен быть привычен к вашим адским баням и ледяным прорубям. К слову, следовало бы провести в дом электричество. Это удобно, хоть и дорого. Но открытый огонь в подвале – вещь опасная.

Дежан повел плечом.

– Я привык к живому свету. А электричество, говорят, не менее опасно… Впрочем, следует об этом подумать.

Они направились вниз. Чуть прихрамывая, девушка шла впереди с ведром в одной руке и горящей свечой в другой. Анж с двумя ведрами осторожно спускался следом.

– На семь частей горячей воды две холодной, – рассчитала Селена. – Роскошная ванна. Романтично, пусть и не слишком удобно.

– Да, – почесал затылок Анж. – Таз куда практичнее.

* * *

– Таинство начинается! – Селена опрокинула в ванну большой пузырек пенного шампуня. – Беру тебя на корабль помощником.

Анж повесил полотенца на изогнутую шею грифона, вздохнул и направился к лестнице.

– Ты куда? – удивилась Селена. – Останься, пожалуйста. Прогнать тебя было бы нечестно. Ведь мы трудились вместе.

– Извини, – смущенно пробормотал художник. – Я не думаю…

– Не бойся. И не говори об этике и негигиеничности. Выберись, наконец, из кокона чертовых правил! – Халат девушки скользнул на пол. – Сейчас! Именно сейчас! Я так долго ждала…

Она обняла художника.

– Слышу звон твоего сердца! Это лучший аккомпанемент…

Анж не помнил, как она расстегнула его рубашку, как полетели в угол ботинки, а за ними брюки. Девушка настойчиво потянула его к ванне. Наверное, так русалки увлекают в пучину очарованных моряков.

Подчиняться оказалось приятно. Дежан обнял талию Селены – гибкую и теплую. Девушка закрыла глаза и отыскала его губы своими. Анж подхватил ее на руки; она тут же сжалась, прикрыла грудь скрещенными руками. Он шагнул через высокую бронзовую кромку. Прежде чем Селена исчезла под кружевным слоем пены, Дежан успел увидеть ее маленький пупок, похожий на жемчужину в идеально выточенной круглой оправе. Художник вздрогнул. Кожа его покрылась мурашками, и он слишком резко присел в ванну, окатив стены веером брызг.

Купель приняла их, успокоила нежным теплом жар разгоряченных тел.

В неверном колыхании огоньков Анж видел лишь длинную шею девушки, тонкие ключицы и правую грудь. Всё остальное, скрытое густыми кружевами пены, было волнующей тайной.

Глаза девушки влажно блеснули. Она снова обняла Дежана, и художник почувствовал, как дрожат ее руки.

Начиналась прекрасная игра, в которой нет места стыду, и победа достается двоим…

* * *

Анж и Селена смогли остановиться лишь когда вода заметно остыла. Ослабленные, чуть пошатываясь, они покинули бронзового грифона.

– Смотри! – сказала девушка. – Это как небеса!

Пена в ванне растворилась. На темной поверхности воды отражались огни свечей. Казалось, влюбленных только что выпустила мерцающая звездная бездна.

Анж стал за спиной Селены, с нежностью обнял девушку и положил голову на ее покрытое капельками плечо. Они молчали, глядели на воду, и темное зеркало отражало их лица, окруженные россыпью оранжево-алых светил.

Селена обернула влажное полотенце вокруг бедер и стала похожа на египтянку, как их изображают в книгах – стройная, с огромными сияющими глазами. Она собрала вещи и, почти не хромая, пружинистой походкой подошла к лестнице.

Анж ненадолго задержался, чтобы погасить свечи. Художнику показалось, что грифон провожает его взглядом, в котором теплится лукавая насмешка.

* * *

…И случилась прекрасная ночь. И звучала самая волшебная на свете музыка – шелест кожи о кожу. Лунный свет струился сквозь щель в шторах спальни, и только звездам было дозволено наблюдать за таинством на складках белоснежной простыни…

* * *

Селена уснула первой. Анж подумал, что, создав это маленькое совершенство, Господь надолго исчерпал божественное вдохновение. Так гениальный художник положит на полотно единственный, но очень удачный мазок, и чувствует себя выжатым до изнеможения. Он пока не осознает, что именно этот одинокий мазок сделал его картину великой…

Явь мягко отпустила Анжа.

* * *

…Их было двое. Пьеро и Коломбина. Он – маленький, неуклюжий, в белом балахоне с широким воротником-жабо и крохотными помпонами на круглой шапочке. Она – высокая, огненно-рыжая, в обтягивающем домино из красных, желтых, зеленых треугольных лоскутков; вокруг запястий и щиколоток тонкие браслеты из белоснежного меха. Шляпа ее – золотистый колпачок в виде загнутого вперед лунного рожка. На самом конце острой тульи недозревшим лимоном сияет крохотный фонарик. Он освещает часть лица Коломбины и алую полумаску с тончайшим узором-паутинкой.

У стула Пьеро примостилась хитро завитая медная труба. У стула Коломбины – лютня с декой, похожей на половинку дыни, и очень длинным аспидно-черным грифом.

Комедианты вежливо кланяются одиноко сидящему в партере художнику и с серьезным видом поднимают инструменты. Первый аккорд отдается в сердце Дежана пронзительной тоской, вместе с тем очень светлой и вдохновенной. Коломбина поет о горечи пыльных дорог мира, пустых шапито, скрипучих подмостках, жгучих искрах ночных костров, отпечатках луны на озерах, легких фургонах с обветренными стенами, о свете безымянных звезд над головой. Приди к нам, звучит в каждой ноте, стань одним из нас, приди, помоги. Мы любим тебя и ждем. Мы твоя семья, твоя судьба…

Мелодия кристально гармонична, ей не нужна оправа из рифм. В бархатном, то низком, то высоком, голосе Коломбины всё, что Анж считает самым прекрасным в мире. А рядом с Анжем звучит тихое эхо, четко повторяющее каждое слово призывной серенады…

На художника повеяло очень добрым человеческим теплом. Он увидел рядом с собой Селену в знакомом белом трико. Девушка смотрела на Анжа и подпевала Коломбине. Женские голоса мягко сливались: приди, помоги, приди, мы зовем тебя познать счастье борьбы и боль поражения, помоги открыть заветные врата, отпусти свой гений на свободу.

Мы любим и ждем тебя…

* * *

– …Помоги, приди, приди… – Анж с изумлением смотрит на спящую Селену, которая, свернувшись под одеялом, продолжает петь. И художник не понимает, наяву ли это. Внутри холодеет душа. Он теребит девушку за плечо:

– Умоляю, проснись же!

* * *

…Селена вскрикнула и резко села на кровати. В широко распахнутых глазах мелькнул ужас. При виде Анжа она на мгновение застыла, наморщила лоб и затем с облегчением вздохнула.

– Что это?..

– Скорее, что случилось с нами… – Анж отчетливо понял: это не сон.

– Я видела театр.

– Темный зал, Пьеро и Коломбина на сцене.

– Ты слышал песню?

– Да.

Она взяла Дежана за руку.

– Это не совпадение. Кто звал нас? Зачем?

Анж поднял одеяло и бережно укутал плечи Селены.

– Знак, – прошептала она. – Знамение… Кажется, нам пора объясниться.

Дежан пожал плечами.

– Вчера на мосту ты намекала, что едва ли не с рождения знала о нашей встрече. Кроме того, какое гипнотическое внушение заставило меня увидеть все события перед дуэлью, даже те, которые случились не со мной? Кто этот человек в сером, который разыскивает тебя в Париже? И, наконец, почему ты искала именно меня, ведь я стал причиной твоего…

– Увечья. Не бойся правды. Будь добр, принеси сигареты.

Анж наощупь отыскал на стуле портсигар. Затем принес из гостиной чистую тарелку.

– Будь мадам Донадье дома, она бы рассердилась, что мы курим в постели, – Дежан попытался разрядить напряжение.

– Мы ей не скажем, – задумчиво отозвалась Селена.

Они долго молчали. Сверчок за шкафом осмелел и пустил пробную трель. Луна светила уже не так ярко. Профиль Селены на фоне окна становился всё менее различимым.

Анж решил, что сегодня девушка не ответит на его вопросы. Он тщательно погасил окурок о тарелку и прилег.

– Благодарю тебя за прекрасный день и счастливую ночь, – Дежан поправил прядку волос у ее виска. – Устала?

– Как и ты, – она поймала руку Анжа и прижала к своей щеке.

– Не я сегодня падал в обморок.

– А я не слишком утруждала себя ношением ведер… Утром наведем порядок в подвале.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше. Ты меня излечил. Я полна сил…

– Чего же мы ждем?.. – Анж зарылся лицом в ее волосы.

– Нет, погоди. Ты задавал вопросы. Извини, если не смогу ответить на все. Так или иначе, и я, и ты – мы оба чувствуем, что разгадка близка. И как бы мне хотелось, чтобы она оказалась простой! Не слишком романтично, да? Только в цирковой жизни романтики бывает слишком много, порой от нее смертельно устаешь. Пожалуйста, расскажи о себе.

– Если это для тебя важно… Знаешь, очень трудно рассказывать о своей жизни. Меня об этом не спрашивали даже в полиции. Лучше задавай вопросы.

– Хорошо. Кто твои родители?

– Мать я не знал, она умерла при родах. Отец говорил, что мама была нашим добрым ангелом. В детстве мне этого было достаточно. А когда я подрос, то уже сам не решался расспрашивать отца, чтобы не сделать ему больно. Сейчас я жалею, что не расспросил как следует. Думаю когда-нибудь вернуться на родину и поискать в архивах. О самом отце… В общем, у моего деда было поместье в Харьковской губернии. Отец продал имение и переселился в Харьков. Там он открыл небольшую типографию, где печатал образовательные книги, театральные афиши и даже некоторое время цветные почтовые открытки. Сколотил приличное состояние. Отец всегда приносил домой новые книги, они пахли типографской краской. Я начал приобщаться к чтению. Отец нанял для меня домашних учителей. Я изучал арифметику и геометрию, географию и историю. Выучил французский и немецкий языки – последний чуть хуже. Позже мне приходилось часто общаться с поляками. В результате и на польском говорю прилично… Отец оставил хорошее наследство. Это позволяет безбедно жить и путешествовать. Я стал круглым сиротой и ни от кого не завишу.

– Орфелин и Орфелина. Обычная биография для нашего времени, – подвела итог Селена. – А случалось ли с тобой необычное?

– В последнее время довольно часто. Пожалуй, всё началось со скорлупы ореха той-той… Нет, раньше, с видений о красном таксомоторе в чаще.

Он рассказал Селене о своих снах. Она слушала очень внимательно. Когда Дежан говорил о девушке у прибоя и о бледной маске в запертом салоне такси, глаза ее разгорелись.

– Это действительно странно… Совпадения не случайны. Могу сказать, что и без наркотических зелий я видела в снах большой парусник. Некоторые кошмары запирали меня в тесной коробке, и нечто яростное билось в стены, выло, скрежетало. Всегда появлялся спаситель. Он прогонял духов, но было невозможно различить его черты. В детстве я часто болела, эти сны были неизменной частью горячки. Мама просыпалась от моего крика и будила меня. Тогда я уже не могла заснуть до утра, слушала, как внизу, под нашей комнатой, мечутся в клетках львы и рычат тигры.

Селена дрожала. Огонек в ее глазах погас.

– Ты никогда не бывал в цирке ночью. И не знаешь, что значит постоянно слышать странные шорохи и скрипы, неизвестно чье бормотание, которое раздается совсем рядом с твоей комнатой – тесной гримерной, переделанной под детскую спаленку. Как ты думаешь, голос какого существа самый жуткий? Нет, это не львиный рык, не рокот леопардовой глотки. Представь, это ночной вопль павлина. Он заставляет цепенеть… Я часто просилась на ночь к маме. Она жила за стенкой, в соседней гримерной. Но мама отказывала, воспитывала во мне смелость. У нее была изрядная примесь крови испанских цыган. Значит, и я отчасти гитана. Мама стала укротительницей. Думаю, это всё объясняет… И, в конце концов, пытка постоянным страхом закалила мои нервы.

– А кем был отец?

Селена засопела и отвернулась.

– Цирковой борец, сильный и красивый. Отец очень любил нас, потому и погиб… Хорошо, слушай. Я не стану подбирать мягкие выражения.

– Говори как есть. Я пойму.

В памяти девушки роились лица мужчин – даже не поклонников, а просто богатых юношей, считавших себя вправе заходить без стука и валить ее на хлипкую гостиничную койку. Она отбивалась со звериным остервенением, но молчала: за стенкой в ломких от засохшей крови бинтах лежала умирающая мать, последний родной человек на этом свете… Селена понимала, что от этой беды нет избавления, что ее собственная красота становится самым беспощадным врагом.

Тогда иного выхода не было. Она обратилась за помощью к Тульсу Ганке, старому фокуснику, который виртуозно владел не только волшебством превращения валета пик в бубнового туза, но и острыми десятидюймовыми клинками на костяных рукоятях. Ганке и отец Селены были друзьями. Поэтому седой фокусник не стал долго размышлять и назначил Селене репетиции якобы для подготовки совместного номера.

И ножи полетели в мишень, расплескивая через край отчаянную злобу и ненависть…

Глава 3. Звездная труппа Краузе – Маджифлори

– Нас, циркачек, окружают поклонники, далеко не всегда джентльмены. Наши собратья по манежу смотрят на это сквозь пальцы. Будучи людьми бесправными, они ничего не могли бы поделать и тихо переживали позор собственной трусости. Этим пользовались многие негодяи. Хуже всего приходилось артисткам, у которых не было родственников. Беззащитность – лучшая приманка для искателей легкой добычи. Моих отца и мать правильно опасались. Конечно, кто бы захотел связываться с силачом и сумасшедшей, которая входит в клетку со львами! Потеряв родителей, я испытала многое, о чем тебе лучше не знать. Анж, я ведь не ангел и вынуждена бежать от своего прошлого.

Думаю, для тебя не будет открытием, что в замкнутом цирковом мирке существует великий движитель низменных поступков – зависть. Она стала вечной игрой на манеже и вне его. Жестокость, с которой устраняют соперников, бывает необычайно изобретательной, дикой и бесчеловечной. Это сродни людоедству. Мои родители стали несчастной данью Игре. Они не догадывались, что приговорены. Искусство потребовало кровавую жертву и получило ее сполна. Я говорила, что отец был очень красив, силен и добродушен, насколько могут быть добродушными большие и сильные люди. Я помню, как он выходил на манеж в полосатом гимнастическом трико и под барабанную дробь бросал вызов залу. Меня всегда интересовало, каково это – всегда побеждать? Лишь раз на моей памяти отец потерпел поражение, и оно оказалось роковым.

Когда в небольшой город въезжают две цирковые труппы, у них два выхода: либо война, либо ряд совместных выступлений, в которых взаимные подлости в худшем случае сводятся к мелким склокам.

Это случилось шесть лет назад во время гастролей в Бремене. Мы столкнулись с труппой Отто Краузе, которая славилась конными эквилибристами. Тогда к нам в качестве парламентера прибыл сам герр Краузе. Наш директор встретил его приветливо, за прекрасно накрытым столом. В результате появились новые афиши: «Всемирноизвестные цирки Краузе и Маджифлори! Всего один вечер под сиянием звезд манежа!» Никто не подозревал, каким адом закончится этот кратковременный союз.

Было договорено, что обе труппы раскинут свои шапито недалеко друг от друга. Все поселились на первом и втором этажах небольшой гостиницы, окна которой выходили на купол нашего цирка. Номера временно переделали под гримерные. Конечно, место для жилья было не слишком удачным, тонкие стены едва приглушали шум из соседних комнат. Однако оплата была скромной, и мама с папой впервые наняли для меня отдельный номер. Наша конюшня располагалась в дополнительной пристройке к шапито и представляла собой длинную и широкую палатку с непромокаемыми стенами и плотно натянутым брезентовым навесом. Клетки с хищниками находились в таком же укрытии, но с другой стороны. Конечно, по ночам горожане слышали звериный рык, но в магистрат не поступало ни единой жалобы. Наверняка это следовало относить к легендарной дисциплинированности немцев: раз поставили купола, значит, позволили власти. Педантичность бюргеров радовала. Во многих других городах Европы гневные петиции от населения становились бичом божьим и нередко портили наши отношения с почтенными гражданами того или иного города.

Как устроились хищники Краузе, я так и не успела увидеть. Меня поначалу удивляло то, что наши жизнерадостно рычали, а со стороны соседей – почти ни звука. Потом, в пылу работы, я об этом позабыла, ведь теперь репетиции занимали практически всё время. Дело в том, что, по взаимному согласию с коллегами, их выступления через день чередовались с нашими, а в воскресенье готовилось общее представление. Через неделю труппа Краузе оставалась в Бремене, а мы продолжали гастрольное турне. Общие репетиции проходили на нашей арене ежедневно, до обеда. Это было прекрасно. Артисты позабыли о соперничестве, общались взахлеб, перенимали друг у друга секреты мастерства, а если и спорили, то только по поводу совместных трюков и реприз. Все были довольны друг другом и чувствовали себя одной семьей. Но в пылу взаимных восторгов они многого не замечали.

Зато заметила я, и увиденное мне очень не понравилось.

Укротительница из цирка Краузе, жена самого директора, была настоящей примой. Высокий рост, короткая стрижка с модно закрученными у скул завитками, здоровый румянец, голубые глаза, густо накрашенные ресницы. Одевалась она ярко и броско. Губы ее были постоянно искусаны – признак нервной и капризной натуры. Большинство артистов труппы Краузе относились к ней с подчеркнутым пиететом. Только один из униформистов однажды сдержанно заметил, что хищники подчиняются ей больше из страха, нежели из уважения, ведь она может любого из них намазать на бутерброд. Эта мадам и моя мама были единственными, чьи выступления решили не совмещать. Ведь неизвестно, как отреагируют друг на друга по-разному воспитанные хищники, а тем более на появление в клетке чужака с хлыстом. Поэтому свои номера дрессировщицы должны были показывать поочередно, согласно жребию. Выход мамы оказался завершающим, и у госпожи Краузе это вызвало досаду: каждый неравнодушный к славе мечтает, чтобы его слово было последним. Тем не менее, казалось, она смирилась. Но я сразу поняла, что следует ждать самых больших неприятностей, на которые способна фантазия обиженной стервы. Я надеялась, что она, будучи человеком не слишком большого ума, просто затянет выход мамы на арену или попытается каким-то образом сорвать выступление. Но так поступила бы полная дура.

Эта стерва задумала иное.

Она начала недвусмысленно заигрывать с моим отцом. Краузе в течение двух дней не давала ему покоя. Прима ожидала за кулисами, чтобы после репетиции столкнуться с ним и завести пустой разговор. А то и просто пройти мимо, как бы невзначай задеть его бедром и одарить сальной улыбкой. Отец не знал, как избавиться от назойливых знаков внимания. Мама отвечала, что он мужчина и должен сам решить, как следует поступать. Эти дни были тяжелыми. Мама почти не отходила от клеток: наш лев поранил лапу и кроме нее никого не подпускал.

Случилось так, что после репетиции я услышала обрывок разговора двух клоунов из цирка Краузе.

– …Наша Марта и силач. Ты бы слышал эти вздохи из реквизитной! А наш Отто либо дурак, либо слепец…

Ноги сами понесли меня в реквизитную. Я сгорала от стыда и злости, но подглядывала в замочную скважину.

Отец сидел на ящике и тер виски. Примы не было видно, зато отчетливо звучал ее голос.

– Перестань. Будь мужчиной. Пойди и скажи ей всё!

– Не могу, ты же знаешь. Я люблю Агнию и дочь.

– И меня тоже? Придется выбирать. Жду ответ утром.

И тут я увидела ее. В расстегнутой до пояса блузке. Она подошла к отцу и поцеловала. Как мне хотелось, чтобы папа вскочил и ударил эту тварь! Но… он ответил на поцелуй. Я едва успела отбежать в сторону, как меня стошнило на старый порванный барабан.

Отец всё же отшил ее и в мое отсутствие обо всем рассказал маме. Теперь они молчали и прятали друг от друга глаза.

Казалось, Краузе теперь забудет к нам дорогу. Ее труппа почти постоянно находилась в нашем цирке, и к услугам примы была собственная пустующая арена. Но наоборот, она словно забыла о репетициях и буквально поселилась у нас. Прима сменила тактику.

Теперь она взяла за привычку постоянно торчать на маминых репетициях, донимая ее ненужными советами и замечаниями. Первое время мама относилась к ней, как к пустому месту. Но прима начала откровенно издеваться. Конечно, беспричинный смех раздражает, но человек с крепкой психикой спокойно выдержит и это. Но только человек. Дело в том, что смех у Краузе был пронзительный, прерывистый, истеричный, с подвизгиваниями – так кричат обезьяны. Слыша эти звуки, наши хищники начинали нервничать и огрызаться. Прима заметила их волнение, и с той минуты маме стало невыносимо трудно работать.

– Вы неправильно держите хлыст, моя дорогая! – Прима заливалась счастливым кудахтаньем из первого ряда. – Полегче, взмах короче! Ведь вы же не собираетесь пороть зверей? Ваше сложение покрепче, нежели у балерины, а потому при резких движениях могут разойтись швы на униформе. Это был бы неприятный конфуз. Благородное зрелище так легко превратить в клоунаду, не забывайте об этом!

Она умолкла лишь когда мама подошла к решетке и сквозь прутья посмотрела ей в глаза.

– Сейчас мы в неравном положении. Я работаю, вы бездельничаете. Если вас не затруднит, зайдите в клетку: из-за рычания мне не слышны ваши пожелания.

– Охотно, однако эти звери меня не знают, – Краузе обрадовалась ответному выпаду соперницы. – Если вам хочется перенять по-настоящему полезный опыт, дайте своим красавцам отдохнуть и выходите сами.

Мама пожала плечами и свернула хлыст.

– Будет лучше, если я продолжу спокойно работать. В противном случае вы будете напоминать хищникам павиана не только голосом, но и расцветкой задницы.

Это был вызов. Краузе побледнела и перестала захлебываться картонным смехом.

– Дайте хлыст, я накажу выскочку!

– Так же, как вы воспитываете подчиненных мужа? Уверена, вам это дается легче, нежели работа с настоящими хищниками.

Мама отправила животных в узкий зарешеченный проход и опустила заслонку.

– Теперь вам ничего не мешает? Тогда поспешите. Эй, кто-нибудь, принесите шамбарьеры!

Свидетели ссоры поняли, что сейчас произойдет любопытное. Весть разлетелась по цирку, зал наполнился зеваками из обеих трупп. Папы среди присутствующих не было, и я со всех ног бросилась его искать. Мы вернулись, когда поединок был в разгаре.

Слой свежих опилок на арене был застелен прочной алой тканью. Обе дрессировщицы босиком кружили по покрытию – сдерживали друг друга на безопасном расстоянии. Окружающие с нескрываемым восхищением смотрели на них, двух настоящих профессионалок, зловеще спокойных и уверенных. Длинная блондинка Краузе и невысокая смуглая мама, обе в кожаных жилетах, коротких узких брюках со шнуровкой ниже колена, с длинными бичами-шамбарьерами – серьезным оружием для тех, кто умеет ими владеть…

Я просила папу прекратить это, но он обнял меня и успокаивающе подмигнул – мол, наши не дадут себя в обиду.

Я едва не пропустила момент, когда две черные змеи одновременно взвились в воздух. Краузе успела чуть раньше. Мама упала на бок, ее левую щеку пересекла красная полоса.

Отцу пришлось удерживать меня силой.

Пока мама поднималась, Краузе ловко отбарабанила чечетку, вызвав овацию и восторженные крики. Она отвлеклась, и всё мгновенно изменилось. Раздался короткий свист, бичи сплелись концами, и в воздухе мелькнула уже одна змея, единственная, но ставшая вдвое длиннее. Теперь в руках у мамы оказалось оружие противника, и она с молчаливой яростью стала надвигаться на Краузе. Та сначала пятилась, но потом, когда у самых ее ушей одновременно запели две хлесткие струны, бросилась бежать по кругу. Мама стояла в центре арены и щелкала концами хлыстов в опасной близости от ног соперницы.

– Алле! – и новый звонкий хлопок.

Под улюлюканье зевак Краузе начала подпрыгивать. Мама не стала долго наслаждаться бессилием противницы и кинула ей бич.

– Если желаете, можем продолжить.

Краузе поймала шамбарьер на лету, и через мгновение он оплелся вокруг маминой талии. Тут же встречная черная молния захлестнула шею примы. Насмешница, задыхаясь, рухнула на колени. Мама коротко дернула бич, и Краузе упала лицом вниз.

– Это первый и последний урок. Вывод сделаете сами.

Раздался гром аплодисментов. Лицо примы стало пунцовым. Она неловко поднялась и начала распутывать свою удавку. Мама ловко перемахнула через ограду и подошла к нам.

– Женщина должна уметь защищаться, – сказала она мне, а потом обратилась к отцу: – Мы не вечны. Следует подумать о Селене. Поговорим об этом после воскресного выступления.

Что она имела в виду, я так никогда и не узнала.

В воскресенье мы украсили наш цирк множеством цветов и радужных флагов. Зал был переполнен, многие сидели в проходах. И мы, и зрители с волнением ждали выступления. Играла прекрасная музыка – оркестр герра Краузе был гораздо лучше нашего.

Но праздник обходил меня стороной. Я не могла забыть предательский поцелуй в темной реквизиторской. Даже не грело воспоминание о маминой победе.

Отец тоже был мрачен. Перед самым выходом на арену он вдруг оживился и сказал мне, что сегодня обязательно победит. А свою победу посвятит маме. Он успешно сразился с двумя силачами труппы Краузе и каким-то любителем борьбы из зала. Покинув манеж, блестящий от пота и счастливый, папа шепнул, что помирится с мамой и у нас всё будет хорошо. Я поверила ему сразу, обняла и расцеловала.

Следующий номер был моим. Я жаворонком летала под куполом, порой не без гордости замечая завистливые взгляды воздушных гимнасток, наших и немецких. После выступления арену усеяли букеты цветов, что было редкостью в цирковой жизни.

Теперь праздник поселился и в моей душе. Я даже подсмотрела из-за занавеса совместное выступление нашего иллюзиониста Ганке и его коллеги из немецкой труппы.

Свой выход они построили на соперничестве. Один должен был показывать какой-нибудь из своих коронных номеров, а другому предстояло разгадать секрет и тут же повторить фокус, пользуясь реквизитом соперника. Эта дуэль оказалась не менее захватывающей, чем состязание борцов. Ганке разгадал четыре фокуса, немец три. Оба разошлись очень довольные друг другом, и вслед им неслись неистовые аплодисменты.

Ко мне подошел папа и попросил позволения выбрать кое-какие из подаренных мне цветов. Ко второму отделению, звездному часу укротителей, он принес потрясающе красивый, искусно подобранный букет. Мне захотелось смеяться от счастья. За такой подарок на месте мамы я бы, наверное, простила всё и сразу! Рана моей семьи начинала затягиваться.

Если по справедливости, мадам Краузе была великолепна. Ее черный фрак с серебристыми эполетами выгодно подчеркивал фигуру; на голове красовался высокий цилиндр, лицо сверкало от блесток, над напомаженными губами были нарисованы тонкие усики. Рукоять хлыста в локоть длиной украшали золотые насечки. Звери слушались приму безропотно, разве что не маршировали строем. Не могу припомнить, чтобы за время выступления кто-нибудь из хищников подал голос или выказал раздражение. Когда ее звери исполняли гвоздь программы – прыжок через семь огненных колец – я искренне пожалела ее воспитанников. Они прыгали поочередно, с жуткой обреченностью в глазах. Появись перед ними Краузе голой и без хлыста, ни одному из них не пришло бы в голову, что перед ними не вожак, а кусок мяса. Прима то и дело обводила зверей немигающим взглядом, в котором читалось: ну, кто смелый!

Честно говоря, я даже позавидовала тигру, которому Краузе сунула в пасть свою лакированную прическу. Целых пять секунд у него была такая великолепная возможность!..

Наконец оркестр взорвался каким-то известным немецким маршем. Зрители вскочили с мест и ритмично забарабанили по спинкам кресел. Под эту дробь прима сделала книксен, спокойно повернулась к хищникам спиной и прошлась вдоль решетки, рассылая направо и налево воздушные поцелуи. Толпа заорала, к ограде бросились поклонники.

Тем временем звери сами спрыгнули с ярко раскрашенных тумб и побрели в свой зарешеченный проход, который заканчивался за занавесом большой общей клеткой на колесах. В эту повозку была впряжена четверка привыкших ко всему крепких лошадей. Немецкие униформисты тут же взяли их под уздцы и отвели к задним воротам нашего цирка.

Через четверть часа, когда пышный реквизит Краузе убрали с арены, объявили выход мамы. Наш цирк не из богатых и знаменитых. О тумбах и блестящих стальных каруселях приходилось только мечтать. Но маму это не смущало.

В воскресенье она решила дать премьеру.

При первых звуках вальса лев Чанг подошел к львице Лунге и подал ей лапу. К восхищению зрителей, львица оперлась на нее и спустилась с тумбы. Звери закружились в танце. Эта пара двигалась в такт мелодии, словно звери обладали абсолютным музыкальным слухом! Я всю жизнь прожила рядом с хищниками, но ни разу не видела такого… От львов не отставали огромная тигрица Марика и гибкий леопард Руперт. Эта пара была комичной. Леопард едва удерживал тушу Марики и время от времени наступал ей на лапы. Тигрица взрыкивала, и он стыдливо опускал голову.

Прозвучал финальный аккорд.

Чанг и Руперт оставили своих партнерш. Оба сделали сальто в прыжке, мягко приземлились на лапы и в ритме грянувшего чардаша понеслись вдоль барьера. Они «плели канат», ловко прыгая друг через друга. Лунга и Марика – желтая и оранжевая молнии – догнали «кавалеров» и включились в игру. Словно загипнотизированный, зал пытался разгадать секрет согласованности прыжков: Чанг – Марика – Руперт – Лунга… Хищники наращивали темп. Я опасалась, что кто-нибудь из них ошибется и они сцепятся в общей свалке. Но, к счастью, всё прошло гладко.

«Канат» распался, хищники выстроились в ряд и, сидя на задних лапах, передними изобразили аплодисменты.

Потом они строили живую пирамиду. На Марику встал Чанг, на его спину запрыгнула Лунга, а оказавшийся на самом верху Руперт коротко и тонко взрыкнул, чем вызвал неожиданный восторг бременской публики… Я поняла, что это была своеобразная иллюстрация к сказке братьев Гримм. Марика закружилась на месте. Невероятно, однако хрупкая пирамида и не думала рассыпаться. Я аплодировала вместе со всеми, но всё еще находилась под впечатлением от синхронного сальто хищников и безумной гонки вдоль барьера. Уникальная дрессура! Как же маме это удалось? Ведь она просто стояла в центре арены, причем ни разу не отдала команду, не щелкнула хлыстом.

Звери исполняли номер сами!..

Краузе сидела в первом ряду. Я видела, как на ее искусанных губах проступила кровь.

Выступление закончилось. Ограду разобрали. Когда мама покинула арену, оба директора принялись жать ей руки.

Зрители покидали цирк счастливыми. Некоторые даже пели и приплясывали от удовольствия.

После представления должен был начаться банкет. За ареной накрывали столы и подносили ведерки с ледяным шампанским. Наши клоуны бродили в обнимку с немецкими наездницами, побежденные силачи что-то говорили папе и дружески хлопали его по плечам. К нашей шумной компании присоединились двое модно одетых молодчиков из зала. Они смотрели на меня влюбленными глазами. Я вежливо им улыбнулась и еще раз окинула взглядом опустевшие зрительские места. Краузе исчезла – видимо, решила не присутствовать на празднике. Мне стало легче дышать.

Когда оркестр сыграл туш, все начали рассаживаться за столами. Я заняла место между мамой и папой. Они сегодня оказались в центре внимания, ну и я вместе с ними. Директора беседовали с большой группой людей, которые слушали их с величайшим интересом и что-то черкали в блокнотах. Раздалось шипение, ослепительно сверкнули вспышки нескольких фотографических аппаратов, затем репортеры развернули треножники и навели объективы на нас.

Присутствующие начали требовать, чтобы директора произнесли речь. Оба тотчас подошли к столам. Им подали бокалы. Первым заговорил герр Краузе:

– Самые искушенные ценители и критики циркового искусства в восторге от нашего выступления. Мы сегодня триумфаторы, не так ли?

Обе труппы ответили одобрительными криками.

– Это несомненно! – продолжил герр Краузе. – И дело даже не в том, что кассовый сбор за сегодняшний вечер превысил самые смелые ожидания чуть ли не в два с половиной раза…

Его последние слова заглушил шквал аплодисментов. Многие актеры вскочили и стали подбрасывать букеты. Кто-то прошелся на руках.

– …А дело в том, что все мы за эту неделю прекрасно сработались и подружились. Мы с господином Маджифлори…

…снова заискрились фотографические вспышки…

– …решили: а не продолжить ли нам турне вместе?

За столами воцарилась полная тишина.

– И я спрашиваю вас, как звучит название «Звездный цирк Краузе – Маджифлори»?

Тут началось невообразимое. Загремели перевернутые стулья, зашлись в счастливом визге женщины, а мужчины кинулись к директорам, подхватили их на руки и принялись с хохотом подбрасывать в воздух. Отец тоже втесался в радостную свалку. Лишь мы с мамой остались за столом и наблюдали со стороны, как все обнимались, щедро раздавали поцелуи, плакали и смеялись. А я думала о проклятой приме, с которой мы отныне обречены не просто временно делить сцену, но и жить!

От этого у меня внутри всё переворачивалось, досада и разочарование тянули в душе невыносимую протяжную ноту. Было страшно за маму, ведь теперь она подпадала под власть влиятельного врага. И ей предстояло готовиться к затяжной войне, бессмысленной и изнурительной. А значит и нам с папой.

Черт возьми, где же Краузе? Ее отсутствие настораживало.

Вдруг мама крепко сжала мою руку. Я вскрикнула от неожиданности. Она была очень бледна и, казалось, едва держалась на стуле.

– То, что ты видела сегодня, моя девочка, – каким-то чужим, жутким голосом сказала мама, – вовсе не было дрессурой. Я заставила зверей сделать это… Мне больно и стыдно.

– Как – заставила?! – испугалась я.

– А так, как заставляют приговоренного к смерти взойти на эшафот. Ведь упираются немногие. У них сломана душа. И даже если их неожиданно помилуют, они уже никогда не становятся прежними. Сегодня моим зверям я предоставила выбор: сделай или умри. Они всё исполнили почти добровольно… почти… и покинули эшафот живыми. Я была для них другом, но отныне… Наверное, мне уже больше никогда не выйти на арену с Рупертом, Чангом, Лунгой и Марикой. Они разорвут меня за предательство.

Счастливые циркачи вновь расселись за столами. Меня пробивала нервная дрожь.

– О чем ты, мама? Я боюсь за тебя! Что произошло?

– У зверей была подавлена воля. Для выполнения этих трюков мне пришлось отделить их сознание от тела. В этот промежуток я вставила свой разум, заставила их мышцы подчиняться моей воле. В природе нет ничего более противоестественного. Животные ощущают… Когда ты загонишь занозу, это больно. Представь себе, что занозы сплошным слоем покрывают твое тело, полностью отделяют кожу от мышц, от мяса. Но при этом организм действует все так же, только ощущается чудовищная боль и не можешь закричать. Занозы сливаются в одну огромную, и она начинает жить самостоятельно, подчиняя тебя своей воле.

Я представила и похолодела.

– Так звери слушались меня во время выступления. И совершали невозможное. Разве что не могли говорить. Главное, они знают, кто был причиной их мучений. Это следовало бы делать медленно, постепенно и очень аккуратно, в течение нескольких месяцев, чтобы животные не ощущали боли и унижения. Так меня учила бабушка. Но мне захотелось наказать самовлюбленную Краузе именно сегодня. Да, девочка, я лучшая укротительница в мире, но и самая жестокая, много хуже и страшнее этой стервы. Ты знаешь, что между дрессурой и укрощением огромная пропасть. О том, как это было сделано… Я открою тебе тайну. Все женщины нашего рода обладали странной, неизвестно кем и когда подаренной силой. У каждой из нас она проявлялась по-разному. Свой дар я использовала лишь дважды в жизни. Первый – неосознанно, в раннем детстве. Второй – сегодня. Мне не нужно было его применять, я всегда добивалась желаемого обычными человеческими силами. Мы с твоим папой полюбили друг друга с первого взгляда, потом родилась ты, красавица, моя гордость. У меня была любимая работа… Представь, я счастлива, что до сих пор не знаю, каким даром обладаешь ты. Ведь у тебя никогда не было причин для пробуждения силы. Мы с папой всегда ограждали нашу любимицу от потрясений…

Я заплакала. Многие начали оборачиваться в нашу сторону. Мама поднялась со стула и потянула меня за локоть.

– Прошу прощения, – обратилась она ко всем. – Слишком много впечатлений за сегодняшний вечер. Мы устали. Жан, проводи нас.

Отец поспешил к нам. Он был удивлен, однако лишних вопросов задавать не стал.

– Я во всем призналась Селене, – сказала мама, когда мы оказались вдали от праздничной кутерьмы.

– Когда-нибудь это пришлось бы сделать, – мрачно кивнул отец. – И, слава богу, она узнала раньше, чем ей пришлось использовать ваше проклятье. Тогда объяснить было бы труднее.

Они говорили так, будто меня с ними не было. Мы пошли к нашим гримерным. Издалека доносилась музыка. Теперь объединенный оркестр играл Шуберта. Похоже, объявили танец. А ведь еще полчаса назад я с замирающим сердцем ждала этого мгновения: появится прекрасный кавалер, предложит мне руку… А на следующее утро в бременских газетах нас непременно назовут самой красивой парой и поместят наш фотопортрет на первые страницы…

– Простите… – негромко окликнули нас со стороны выхода для артистов. – Если можно, минутку внимания!

Я увидела высокого человека в идеально выглаженной визитке. Он шагнул в тускло освещенный проход и то ли случайно, то ли намеренно перегородил нам путь. Ах да, это один из тех, кто вьется хвостом за примой. Ну-ну, и что ему надо?

Мои слезы мгновенно высохли. Папа повел плечами и неторопливо шагнул к незнакомцу.

– Что вам угодно?

Тот, нимало не смутившись, коротко поклонился.

– Мадам Моро, госпожа Краузе ожидает вас за этой дверью. Если вы не слишком заняты, она хотела бы выказать вам свое почтение… и извиниться.

Надо же, какой поворот!

– Благодарю, – кивнула мама. – Не возражаете, если мы выйдем вместе? Я не слишком хорошо себя чувствую и вынуждена опираться о руку мужа… Нет-нет, ничего страшного, просто легкое недомогание.

Незнакомец равнодушно пожал плечами. У меня немного отлегло от сердца. С папой все-таки надежнее.

Ночь была ясная. Вовсю светила полная луна. Воздух, прозрачный, как стекло бокала, едва не звенел под легким ветерком. Но тишина казалась обманчивой, потому что здесь, в окружении темных домов нас ждал враг.

Краузе вышла из-за деревьев. Перед собой на шесте с петлей она вела крупного леопарда в кожаном наморднике.

Я редко видела хищников вне клетки. Ледяная волна страха буквально парализовала меня. На мгновение мне показалось, что леопард оскалил клыки и из его пасти капнула кровь. Но видение тут же рассеялось. По-настоящему зверь выглядел каким-то сонным и не проявлял к нам ни малейшего интереса.

– Простите, что отвлекла от празднования, – сказала Краузе извиняющимся тоном. – Но мне трудно чувствовать себя виноватой. Агния, не сердитесь. Вы действительно лучшая. Жан, поверьте, я не только из глупой злости пыталась разрушить вашу семью. В вас просто нельзя не влюбиться: настоящий мужчина, сильный, надежный… Я завидую вам, Агния. Вы прекрасная пара. Желаю счастья. Конечно же, и тебе, Селена. Когда мы станем друзьями, надеюсь, я еще побываю на твоей свадьбе.

Я почувствовала, что краснею, однако не перестала следить за каждым ее жестом.

– Нам надо подумать, – сказала мама и вопросительно глянула на отца.

– Да, конечно… Прошу, не сомневайтесь в моей искренности! – Краузе выглядела подавленно. Наверняка она надеялась, что мы окажемся благодушными сверх меры, простим ее, обнимем и расцелуем.

– Кстати, – спохватилась она. – Познакомьтесь с Кедарнатом. Это самый покладистый и дружелюбный леопард в мире. Мы приобрели его недавно, так что я еще не приступала к дрессуре. Примите его от нашего цирка и меня лично в качестве дружеского подарка.

Глаза мамы азартно заблестели, и мне это не понравилось. Правда, блеск быстро угас.

– Не знаю… Шкатулка с секретом?

– Что? – не поняла Краузе. – Ах нет! Он вырос среди людей в одной из индийских деревень. В Дхаркоте, если точнее. Нам его продали три месяца назад на базаре в Бомбее. Там мы давали представления для колониальных войск.

Мне это показалось странным: неужели в мире есть города, где опасных хищников продают, как домашний скот? Видимо, есть…

– Благодарю, – ответила мама. – Но это слишком ценный подарок, чтобы принять его тут же. Я посоветуюсь с маэстро Маджифлори. О решении мы сообщим вам завтра в полдень.

– Ну что вы! – оживилась Краузе. – Я не настаиваю, чтобы вы забрали Кедарната тотчас. Как мне сообщили, наши цирки готовятся к объединению. Так что теперь воспитывать леопарда будем вместе, и мой муж Отто не станет возражать!

Ее звонкий, на этот раз даже приятный смех рассыпался в воздухе. Она поклонилась и быстро зашагала к своему цирку, уводя сонного Кедарната. Мужчина в визитке поспешил за ней.

– Бывают же чудеса! – развел руками папа.

Вдруг я почувствовала, что готова поверить в ее искренность… уже почти поверила. И если я правильно поняла маму, то нашему цирку действительно необходимо в ближайшее время приобретать новую группу животных. Так почему бы не принять подарок?

Но, с другой стороны, даже ручной леопард – не ваза для печенья.

– В конце концов, – мама рассуждала вслух, – я могу попытаться вернуть своих зверей, заставить их позабыть о моем предательстве. Только на это уйдет очень много времени, не менее полугода. А пока поработаю с хищниками Краузе, если она действительно желает загладить вину и подружиться.

– Попытайся! – согласился папа и обнял нас обеих. – Может, всё обернется не так уж плохо. А мы с Селеной тебя поддержим.

Я улыбнулась. Лед таял в моей душе. У двери своей гримерной мама потребовала, чтобы я вернулась к столам и не портила себе праздник. Потом они с папой заперлись в комнате.

Вокруг меня словно закружились цветочные лепестки, и прекрасные птицы запели тысячами волшебных голосов. В ту ночь я танцевала со многими кавалерами, была любезной со всеми и чувствовала себя дамой из высшего общества. Мне было очень хорошо, шампанское играло в крови, и я словно продолжала свой головокружительный полет под куполом шапито.

Опережая остальных кавалеров, меня постоянно ангажировал на вальсы мой ровесник, юный и застенчивый жонглер Карл. Я видела его на арене. Он так ловко подбрасывал горящие факелы, что они сливались над ним в сплошное огненное колесо. Карл смущался, но всё равно пересиливал себя и предлагал мне руку. Я оценила его смелость. И даже почти влюбилась.

Чуть позже я почувствовала, что немного устала, и решила отдышаться от танцев. Юноша проводил меня к моему месту и тактично отошел в сторонку. Зато почти сразу ко мне подсел удивительно трезвый маэстро Ганке. Он поинтересовался, по какой причине у меня сегодня так внезапно меняется настроение. В порыве счастливого откровения я взяла с него слово, что услышанное им останется между нами, и рассказала ему почти всё, что касалось мамы и Краузе. Естественно, кроме отношений примы с моим отцом.

Ганке покачал головой: бойтесь данайцев, дары приносящих. И как бы не стал этот Кедарнат троянским конем. Я не сразу поняла смысл этих слов. Мне хотелось думать только о приятном, о бале, музыке и красивых, талантливых людях, которые празднуют свой триумф.

Когда все начали расходиться, у меня в голове приятно шумело. Было жаль, что вечер закончился так быстро. Оставалось ощущение недосказанности, недосчастья… Но завтрашний день обещал принести массу свежих впечатлений от работы с новыми коллегами и друзьями. С понедельника начиналась очень серьезная и интересная работа. Я замирала от предвкушения другой, более насыщенной событиями жизни. Теперь – шутка ли! – труппа разрослась почти втрое. За последние часы абсолютно изменилась вся наша цирковая жизнь! Только бы нашим директорам ничего не помешало побыстрее договориться…

Я поцеловала в щеку провожавшего меня Карла и попрощалась с ним до утра. Было приятно и волнительно мечтать, что ради меня он готов буквально на всё! Карл огорчился расставанию, но я была неумолима.

Еще долго не удавалось заснуть. Один раз я даже подкралась к двери – надеялась, что услышу снаружи его дыхание. Но Карла уже не было. Я немного в нем разочаровалась и снова легла в постель.

А потом снова, будто наяву, увидела множество белых лепестков, которые вились под куполом и устилали снежными сугробами опустевший манеж.

Глава 4. Кровная месть Селены Моро

Я бессовестно проспала дольше обычного. Но всё же заставила себя подняться, тщательно умылась и пошла искать маму. Ее гримерная уже пустовала. На ходу растирая окоченевшие от студеной воды щеки, я вышла на арену. Там папа, уже мокрый от пота, жонглировал гирями. Недалеко от него трое силачей из цирка Краузе разбирали ящики со своим реквизитом.

Отец сообщил, что мама около получаса назад ушла с нашим директором к «соседям». Видимо, все-таки решила принять подарок. Для разминки я сначала прошлась колесом вдоль борта арены, а затем взобралась на трапецию. Через некоторое время появились мои новые знакомые, всё еще сонные немцы-гимнасты. Они предложили мне спуститься и принять участие в обсуждении общего номера.

– Не рановато? – засомневалась я. – Как бы не сглазить.

Но они замахали руками: многое зависит и от нас самих. Когда директора поприсутствуют на репетиции, то поймут, что мы прекрасно сработались и уже вместе готовим программу. Пусть тогда кто-нибудь скажет, что подготовка у нас слишком разная, что на взаимную притирку уйдет масса времени и даже короткий застой не лучшим образом отразится на цирковой кассе!

– Мы отрепетируем за две недели. Конечно, если ты нам поможешь.

В общем, они меня убедили. И мы придумали, что будем прыгать под куполом сквозь огненные кольца, как тигры. Только надо всё хорошенько рассчитать, чтобы не обжечься и не спалить шапито. И изготавливать обручи следует отдельно, ведь прима свои ни за что не даст. А показывать номер будем перед выходом дрессировщиков.

– Вы бы поговорили со своим директором, пусть он закажет кольца побольше. Мы все-таки не тигры… – Мои слова их рассмешили, мне тоже стало весело.

Позже появилась мама. Она держала Кедарната на давешней трости с поводком. Леопард брел рядом, послушный, как барашек.

– А он часом не болен? – подозрительно спросил папа.

– Нет, просто еще не привык к такому количеству людей.

– Странно… Где же его держали раньше? В какойнибудь отдаленной яме?

– Не придирайся, – нахмурилась мама. – Я… поняла его. Ни малейших следов агрессии. Он очень смирный и понятливый. Вот, смотри. Кедарнат, сидеть!

Она лишь слегка повела тростью вверх, и леопард сразу сел на задние лапы. Мне было нетрудно догадаться, что мамины слова «я поняла» имеют прямое отношение к ее необыкновенным способностям. Неужели и я так могу?

– Для начала неплохо, – папа задумался. – Но если это предел его возможностей, не лучше ли завести сторожевую собаку? Все-таки безопаснее.

Мама отыскала меня глазами.

– Хочешь погладить?

Я поняла, что ей это нужно больше, чем мне или тем более леопарду. Я подошла и как можно спокойнее опустила руку на жесткую пятнистую шерсть.

– А нам можно? – оживился один из ребят-гимнастов.

Мама позволила. Кедарната обступили все, кто в это время находился на арене. Мамины глаза сияли.

– Я распорядилась временно поставить его клетку подальше от других зверей, но в пределах их видимости, – сказала она. – Пусть привыкнут друг к другу.

Весь день она провела рядом с леопардом, даже забыла поесть. Пришлось нести ей обед прямо в зверинец.

Она вернулась вечером чем-то озабоченная. На мои расспросы отмахнулась с усталой улыбкой.

– Завтра посмотрим, – вздохнула она. – Спокойной ночи, моя девочка.

* * *

Селена вздохнула.

– Прости, Анж. Я буду плакать, – сказала она дрожащим голосом. – Не смотри на меня. Сейчас моя сказка станет страшной.

Еще минуту она вздрагивала в нежных объятиях Дежана. Он молчал. Иногда слова утешения бывают бесполезными и лишь усугубляют боль.

За окном всхлипывал дождь.

* * *

– Той ночью мне приснилась Смерть. Стены, полы и потолки гостиницы превратились в стекло, и я одновременно видела всех, – наших и чужих – артистов, других постояльцев и даже портье, безмятежно спящего за стойкой у входа. Смерть вошла бесшумно, не хлопнула дверью, не задела колокольчик. Лишь ветхие кости стоп соприкасались с прозрачной поверхностью пола, и поверхность отзывалась едва слышным звоном.

Я лежала на боку как скованная. При этом мои глаза были широко раскрыты. Я могла лишь обреченно наблюдать за ее приближением. Одежда Смерти оказалась не такой, как ее обычно представляют: не бледный газовый саван, а бесформенный балахон из разноцветных лоскутков, стянутый у талии куском гнилой ткани. В руках она несла жезл – маленькую ржавую косу со щербатым лезвием. В такт ее движениям у ветхого пояса медленно переворачивались песочные часы с горстью рыжего песка. Длинные седые космы волос росли прямо из черепа и невесомой паутиной покачивались над Смертью, словно она была с головой погружена в воду.

Я знала, что Смерть приближается именно ко мне. В моей душе не было ни малейшего страха, только усталость и равнодушие. Значит, настал мой час, ничего не поделаешь. Говорят, во сне умирают безболезненно. Я вспомнила это и приготовилась с легким сердцем принять судьбу. Даже почувствовала некоторый болезненный интерес. Личность Смерти всегда казалась мне более таинственной, нежели сущности ангелов и демонов. Добро или зло следуют за нею? Приводит ли она в ад или провожает в рай? Подвластна ли силам бытия или существует отдельно, вне всяких законов, и вершит суд по собственной прихоти?

Смерть, кто твой хозяин? Если его нет, то не сама ли ты божество, истинное и единое?..

Внезапно она оказалась прямо передо мной. В ее глубоких глазницах колыхалось марево теней, густое и мутное, как грозовая туча в безлунной ночи. Мой сон всегда был очень чутким, и ранее я почти мгновенно ощущала присутствие другого человека или животного, его дыхание, тепло, легкое колебание воздуха. На этот раз в комнате словно передвигался неодушевленный предмет. Смерть сопровождали мертвые звуки – шелест балахона, деревянный скрип костей, шорох песка в колбе часов. Она потянулась ко мне рукой и у самого лица прищелкнула сухими кастаньетами пальцев. Я увидела гнилые почерневшие хрящи и зажмурилась от отвращения. Кости не имели запаха, от них не тянуло могильным холодом. Казалось, передо мной стояла ожившая кукла, бесстрастная и безразличная.

Мертвый палец скрипнул суставом и почти уперся мне в переносицу. Затем он закачался из стороны в сторону. Я поняла, что Смерть пришла не за мной. Так к кому же?! Вместо ответа она распрямилась и ткнула пальцем в стену за моей спиной… туда, где спала мама!

Я забилась в попытке разорвать невидимые путы. Нижняя челюсть Смерти распахнулась так широко, что желтая кость подбородка щелкнула о шейные позвонки. Балахон на груди разошелся, и я увидела, что к ребрам Смерти привязаны старые детские погремушки. У меня вырвался крик. Смерть ответила оглушительным ревом, эхо которого разлетелось по всем закоулкам гостиницы. Сквозь потемневшие стены я увидела, как полуодетые люди в панике выбегают в коридор…

Когда закончился сон и началась явь?!

Я полностью очнулась в толчее сонных постояльцев. Рев не умолкал. Люди повалили из гостиницы. Я уворачивалась от чужих локтей, наступала на чьи-то ноги, но мне пришлось бежать вместе со всеми. У выхода сбили со стойки гостиничный колокольчик. Его пинали, о него спотыкались и падали, тревожное звяканье попеременно раздавалось из разных концов фойе. Дверь едва не сорвали с петель. В углу сжался перепуганный до икоты портье.

На улицу меня вытолкнули одной из первых. Здесь рев слышался гораздо сильнее. Это беснуются наши хищники, поняла я. Да, наши… Либо кто-то из них вырвался на волю, либо…

Там мама!..

Кое-кто из постояльцев понял, откуда исходит опасность. Раздались крики, толпа всосалась обратно в гостиницу. А я уже со всех ног неслась к клеткам. Не помню, каким образом в моей руке оказалась длинная щепка с острым концом – скорее всего, я ее подхватила, когда пробегала мимо кучи сваленных у конюшни досок.

Лишь возле вольеров на колесах мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух. На мое появление звери отреагировали новым рычанием. Они метались по клеткам, в бессильной злобе бились о решетки. Растерянная и оглушенная несмолкающим ревом, я не сразу заметила отца, который рвался в клетку Кедарната. Папа оглянулся, в два прыжка оказался рядом, сгреб меня в охапку и подбросил высоко вверх. Мое тело среагировало мгновенно: руки выбросили щепку и сами ухватились за одну из перекладин каркаса, на котором держался брезентовый потолок. Через мгновение я сидела на перекладине, а папа снова ломал перекошенную решетчатую дверь.

То, что я увидела внутри клетки, часто снится мне все эти годы.

Взбесившийся леопард таскал в зубах маму. Она была в окровавленной ночной рубашке. Клыки хищника глубоко вонзились ей в бок, но мама была еще жива и колотила зверя кулаками по морде, стараясь попасть в ноздри. Леопард встряхивал головой – не могу представить, какие страдания это причиняло маме… Но она не прекращала борьбу до тех пор, пока папа не ворвался в клетку. Тогда зверь бросил истерзанное тело мамы и кинулся на новую жертву. От толчка отец упал на спину, но при этом успел вцепиться обеими руками в горло зверя. Леопард подался назад, его когти начали полосовать папину грудь. Другие хищники обезумели от запаха крови и пытались вырваться из клеток. Внезапно часть их дикой ярости передалась и мне. Я не понимала, что делаю, когда слетела вниз, подхватила щепку и бросилась на помощь папе. Тем временем отец огромным усилием рванул от себя хищника и отбросил его в другой конец клетки.

– Папа, возьми! – Я протянула щепку сквозь прутья.

– Запри дверь! – прохрипел отец и схватил деревяшку. – Быстро!

Мне в голову не пришло ослушаться. Смысл папиных слов я поняла лишь когда непослушными пальцами уже задвинула тяжелый засов.

Леопард снова ринулся в атаку. Папа отскочил, левой рукой приподнял зверя за загривок, а правой с размаху всадил щепку в широко раскрытую пасть. Хищник взвыл и завертелся на месте. Обессиленный и израненный отец упал на четвереньки и попытался подползти к маме.

Бешеный леопард, прижав конец щепки лапой к полу, резко рванул голову вверх. При этом он лишился доброй трети языка, но пасть оказалась свободной. Прямо с места он прыгнул папе на спину, подмял под себя и начал рвать зубами шею. Раздался громкий хруст, папино тело обмякло. В исступлении я схватилась за прутья решетки. Но тут над моим ухом загрохотало и страшная картина скрылась в густом облаке дыма. Словно по команде замолкли все хищники…

Помощь пришла поздно. Штатный доктор цирка Краузе осмелился войти в клетку лишь после того, как оттуда вытащили продырявленный пулями труп леопарда. Зверя тянули за задние лапы, его морда волочилась по полу, оставляя за собой широкую полосу крови – своей и папиной.

В клетке доктор пробыл недолго. Он сообщил, что отец мертв, мама пока жива, но долго не протянет. Прибежал герр Краузе, взглянул на сведенный в предсмертной судороге труп Кедарната и страшно заорал:

– Как он здесь оказался?! К нему нельзя подходить, я предупреждал! Это же людоед!..

В нависшей тишине, сквозь головную боль, я вновь обрела способность различать лица. Оказывается, их было немного. Кроме герра Краузе и доктора, клетку обступили два клоуна с остатками грима на скулах – они держали в руках охотничьи ружья, бледный жонглер Карл с револьвером, хмурый маэстро Ганке и один из силачей…

Я потеряла сознание.

* * *

Селена высвободилась из объятий Анжа и подошла к окну.

– Как длинна наша первая ночь… А ведь это еще не конец.

Дежан был ошеломлен. Перед его глазами стояла кровавая трагедия. Видение оказалось столь ярким, будто он сам находился в зверинце.

Девушка задернула штору и присела на край кровати. Она смотрела вбок, а ее тонкая рука выводила на поверхности простыни невидимые узоры.

– Это сделала Краузе? – прошептал Анж.

Селена вздрогнула.

* * *

Где Марта Краузе – этот вопрос я задала первым, когда пришла в себя.

Доктор настрого приказал мне молчать. Я слабо сопротивлялась, но клоуны подхватили меня на руки, чтобы отнести в гостиницу. Доктор вышел следом.

– Мадам Моро нужна сиделка, – вздохнул он. – Я съезжу в больницу и привезу медицинскую сестру.

– Надежды нет? – сухо осведомился маэстро Ганке.

– Ни малейшей. Максимум пару дней. Пусть она умрет не в палате, а среди друзей. В свое время моя жена тоже отказалась… Сестра принесет с собой бинты, лекарства, в общем, всё необходимое. Но чудес не бывает.

– Может, стоит прооперировать? – не сдавался Ганке.

– Вы сумеете? Я – нет. Она умрет на операционном столе, а мне не хочется прослыть убийцей. Живот разорван, повреждена печень, переломы ребер… Если пострадавшая верующая, самое время позаботиться о священнике, – доктор отвернулся и быстро зашагал прочь.

– Эта девочка спасла много жизней, – указал на меня Ганке. – Мы ей обязаны.

Спасла? Как?.. Ах да, засов на клетке… Но дверь была перекошена… Как же мне удалось?!

Я пришла в себя от холодного прикосновения. К моему лбу прикладывали завернутый в полотенце лед. Я лежала на кровати в своем номере. Надо мной склонились две полузнакомые акробатки, которые, видимо, решили выполнять роль сиделок.

– У тебя нервное истощение, – сказала симпатичная брюнетка.

– Ни о чем не думай, – быстро предупредила рыженькая и попыталась выдавить улыбку.

– Как мама? – спросила я.

– Пришла в сознание. Спрашивала о тебе. Ни о чем не думай! Это вредно.

– О чем мне вредно думать? О погибшем папе? О том, что я должна остаться сиротой?..

– Не волнуйся! Пожалуйста, не волнуйся! – На лоб снова опустилось ледяное полотенце.

– Уйдите. Оставьте меня, – я отвернулась к стене.

Девушки нерешительно потоптались, но всё же покинули комнату. Из-за двери послышался обиженный шепоток.

За стеной скрипнула кровать. Там сейчас лежит мама. Она умирает. Пришла ли из больницы сестра? Может, маме что-нибудь нужно, а рядом никого?

Я сбросила компресс и поднялась на ноги. Неторопливо, опираясь руками о стену, вышла в коридор и приоткрыла дверь в соседний номер.

– Заходи, Селена, – раздался слабый голос, в котором всё же звучали родные железные нотки. – Я тебя ждала.

– Мама! – Я бросилась в комнату, но тут же остановилась.

Помещение заполнял тяжелый, приторный запах крови. Мама лежала на спине, ее простыню и одеяло сплошь покрывали алые пятна. На полу стоял таз, доверху наполненный использованными бинтами.

– Да, дочь, вот так… Возьми стул у двери… Поговорим… на прощание.

– Мама, не надо! – заплакала я. – Скоро придет доктор, он поможет!

– Увы, у этой сказки грустный конец, – спокойно сказала она. – Но прежде я успею рассказать… о тебе.

– Потом, пожалуйста, потом! Как ты оказалась ночью у клеток? Зачем?

– Это странно… Ночью ко мне пришел юноша во фраке. Кажется, раньше я его видела в цирке Краузе… Подал знак молчать и повел за собой. Не представляю, зачем я пошла…

– Мама, не волнуйся! – Я была в растерянности. – Где здесь чистая вода?..

Носовым платком вытерла испарину с ее лба. Мамино дыхание стало чуть спокойнее. Она погладила меня по щеке, потом взяла за руку.

– Леопард ждал меня. Он уже приготовился к прыжку. Я видела это, но всё равно вошла… Селена, меня убили. Принесли в жертву. Краузе была лишь орудием. Что-то или кто-то играл на ее ненависти… А теперь слушай. Твои способности проявятся очень скоро. Будь готова к этому и поступай мудро. Однажды ты встретишь мужчину, которого сразу узнаешь. Сначала эта встреча принесет тебе боль, но потом он полюбит и защитит тебя. Вам суждено… нет, это узнаешь сама. Только не потеряй его.

– Кто же он?

– Гений. Ваше бремя будет тяжелым. Такие испытания могли безропотно переносить лишь святые. Но вы выдержите, и кто знает, что случится потом… Ваша любовь сотворит чудо, но спасенные вами никогда не узнают об этом… Однажды вы услышите песню и поймете, что время пришло. Ждите, рыжий ангел найдет вас.… бедная, бедная моя девочка, благословляю тебя на муки… Это всё.

Мама закашлялась и вскрикнула от боли. Ночная рубашка на ее груди покрылась новыми кровавыми пятнами. Тотчас в гримерную вбежали мои давешние сиделки, стали торопливо разматывать новый бинт и откупоривать баночки с мазями. В комнату вслед за ними вошла суровая женщина лет сорока с медицинской сумкой в руках.

– Все должны выйти, – приказала она. – Ей нужен укол морфия.

В коридоре я оперлась о стену и разрыдалась. Мне было нестерпимо жаль и маму, и себя. Сказанное ею казалось горячечным бредом. Каким теперь будет мое одиночество? Две смерти, два горя одновременно!.. Я бы собственными руками разорвала проклятого людоеда. И Краузе…

Вспышка ярости ослепила меня. Мгновенно высохли слезы. Я выскочила из гостиницы и бросилась на поиски примы.

Дорогу перегородили двое полицейских.

– Селена Моро? Вы единственный свидетель. Нам нужно поговорить с вами.

– Господи, да о чем? Где Краузе?

– Герр Краузе и ваш директор дают показания в комендатуре. Всем актерам на время следствия предписано оставаться в гостинице.

– Нет! Черт возьми, нет! Где Марта Краузе?!

– Жена директора? При чем здесь она?

– А кто, по-вашему, подарил нам эту бешеную тварь? Другая бешеная тварь!

– То есть вы хотите сказать…

– Да! Это настоящее убийство! Неужели вам никто не сообщил?

Полицейские выглядели озадаченно. Один из них достал блокнот.

– Тем более следует серьезно поговорить. Вы выдвигаете обвинение и в дальнейшем не откажетесь от показаний?

– Ни за что!

– Так. Продолжим разговор в гостинице. Проводите нас в ваш номер.

– Арестуйте Краузе, иначе она сбежит!

– Для задержания необходимы веские аргументы. Вы нам всё расскажете, и если ваши показания подтвердят другие свидетели…

Я развела руками.

– Видно, ничего другого не остается. Идемте.

В своем номере я рассказала им все обстоятельства, до мельчайших подробностей. Несколько раз меня сбивали с мысли громкие стоны из-за стены. Полицейских это тоже заметно нервировало. Они все записали и дали мне ознакомиться с показаниями. Я поставила подпись без колебаний.

– Краузе будет арестована?

– Мы опросим других свидетелей. Кто-нибудь еще присутствовал при беседе вашей матери с Мартой Краузе, когда был предложен подарок?

– Мой папа… Но он уже не даст показаний.

– Не горячитесь. В деле есть свои трудности. Но кое-что уже понятно. Мы располагаем фактами: Марта Краузе подарила вам леопарда и не предупредила, что это людоед. Может быть, она сама не знала об этом?

– Не знала?! Вы бы видели ее счастливое лицо! Я не верила ей с самого начала.

– Факт второй. Агния Моро, ваша мать, профессиональная дрессировщица, зачем-то среди ночи забралась в клетку с хищником, в укрощении которого не принимала участия. Правильно?

– Да…

– В момент появления потерпевшей Марта Краузе отсутствовала в зверинце и не могла натравить на нее животное.

– Да… Но леопард выглядел вялым и сонным… Значит, прима подмешивала ему наркотик.

– Единственное, что я могу сказать, – полицейский отложил блокнот, – труп леопарда обследуется. Если что-нибудь найдем в его крови либо в желудке, мы сразу же вам сообщим. Но скорее всего, это был несчастный случай. Ваша мать вела себя неосмотрительно.

– Последствие этого, как вы выразились, несчастного случая, в том, что она умирает в соседней комнате. Можете и там провести свой допрос! Второе последствие – тело моего отца ожидает похорон!..

– Возьмите себя в руки. Полиция Бремена на вашей стороне. Вы слишком возбуждены…

– Слишком?! Вы измерили мое горе? Может, кто-нибудь из вас хотел бы оказаться на моем месте?

* * *

Селена ударила кулаком по кровати. Анж внутренне сжался, словно последний вопрос был адресован ему. Девушка поджала ноги и уперлась подбородком в колени. Дежан откинул одеяло и сел рядом. Лунное сияние пролилось сквозь штору и высветило два слившихся плечами силуэта.

Дождь больше не барабанил по стеклам.

* * *

– Уж не знаю, каким образом герр Краузе сумел отвести подозрения от супруги. Наверное, дал взятку. Прима вновь могла без опаски ходить, где ей вздумается, и надменно игнорировала косые взгляды. Она словно расцвела, стала еще лучше наряжаться, но уже не старалась демонстрировать превосходство над остальными. Краузе подчеркнуто вежливо, без заносчивости разговаривала не только с артистами, но и с униформистами, рабочими и сторожами.

Прошло два дня. Мама ужасно мучилась, но жила, чем изумляла доктора. Полицейские больше не появлялись. Видимо, дело было закрыто. Городские власти всё еще не давали разрешения выступать. Поговаривали, что это продлится около недели. Казалось, все потихоньку забывают о трагедии.

Все, но не я. Мне было страшно от мысли, что всё закончится вот так просто, без наказания преступника.

Убийца избегала встреч со мной, это доказывало ее вину. Я видела Краузе несколько раз, но только издали. В попытках догнать ее я постоянно натыкалась на досадные преграды: то кому-то срочно требовалось поговорить со мной, то помочь в проверке инвентаря. В конце концов я поняла, что меня просто оберегают от глупостей, которые я могла бы натворить. Если честно, не слишком мне и хотелось разговаривать с Краузе. При желании я могла бы отловить ее вечером в гостинице. Было ясно, что оставлять всё как есть нельзя. Я стала ожидать подходящего случая.

И настал час, когда события начали разворачиваться с головокружительной быстротой.

Через два дня после трагедии моему смирению пришел конец. На завтра были назначены похороны отца, и я не могла позволить, чтобы Краузе там присутствовала. Это было бы издевательством над его памятью. Во время репетиции Карл шепнул, что прима сейчас осматривает маминых животных. Я незаметно покинула арену и ринулась к вольерам.

Звери узнали меня и никак не отреагировали. Я прокралась под тент и спряталась за ближайшей клеткой – в ней сидела Лунга. Отсюда я хорошо видела Краузе. Она по-хозяйски прохаживалась перед решетками. В такт своим движениям укротительница помахивала хлыстом с позолоченной рукоятью – особо не демонстрировала его, но и не прятала. Она хотела, чтобы хищники привыкали к ее присутствию. Ревность уколола в самое сердце. Как бы мне хотелось, чтобы они разом взбесились, заметались, как при последнем появлении мамы!

Вот она, долгожданная месть… Пусть погибну и я. Значит, так суждено!

И Краузе ошиблась. Занятая своими мыслями, она по привычке щелкнула хлыстом. Хищники, которые наблюдали за каждым ее жестом, хором взревели и попятились к задним стенкам своих клеток. Надо отдать должное Краузе: она не вздрогнула, лишь свернула хлыст и невозмутимо продолжила прогулку.

Я нащупала шнур, который был небрежно примотан к одной из подпорок брезентового потолка. Короткий рывок – и полог закрыл выход. Я обеими руками схватилась за засов клетки Лунги. Львица угрожающе рыкнула и пошла ко мне. Краузе обернулась в мою сторону и застыла. Лицо ее сделалось белее воска.

Она всё поняла. Упала на четвереньки и, не спуская с меня глаз, попыталась выползти в щель между землей и плохо натянутой брезентовой стенкой.

Засов почти поддался. Лунга скалилась перед моим лицом, просовывала ко мне лапу сквозь прутья решетки.

В эту секунду кто-то откинул полог и ворвался внутрь. Тяжелый удар по затылку отбросил меня от клетки. В глазах заплясали алые круги. Я подняла голову. Надо мной возвышался сам герр Краузе. За его спиной стояли два немецких униформиста – один длинным шестом отгонял Лунгу от двери, а второй задвигал засов обратно.

– Вот что ты задумала, змея! – Он отвесил мне пощечину. – Я раздавлю тебя! Я… я… ты уволена! Будешь побираться!

Происходящее стало мне безразлично. Словно приходилось участвовать в клоунаде, в которой нет удачной шутки.

– Вы еще не мой директор, – твердо ответила я. – Вам придется объясняться с мсье Маджифлори.

– Молчать! – Он снова примерился к моей щеке, но мне удалось увернуться. – Марта, ты права по поводу этого звереныша. Мы свидетели: здесь было покушение! Вызываем полицию!

– Нет, не полицию, – зашипела Краузе, стряхивая с роскошных брюк песок и опилки. – Ее надо отправить в сумасшедший дом. Навсегда. Она не должна жить в обществе…

Я нырнула под руку герру Краузе и плюнула приме в лицо. Та попятилась и рванула из-за пояса хлыст. И тут директор, успевший прийти в себя, вклинился между нами.

– Стойте! Вы обе хотите оказаться в немецкой комендатуре?

– Зовите полицию! – крикнула я.

– Дура! – выпалил он. – Мне не хочется терять имя. Нам вообще могут запретить въезд в Германию. Лучше разберемся здесь, раз и навсегда. Какие у тебя претензии к Марте?

– Она убийца моих родителей.

– Ты действительно дура. Моя жена не знала, что Кедарнат людоед.

– А вы? Вы знали? Зачем же его купили? Людоедов не принимают даже в зверинцы!

– Я купил его потому, что ловец запросил мизерную сумму…

– А что известно о ловце? Может, он сам выкормил это чудовище!

– Человеческим мясом?! Ты окончательно спятила!..

– Индия – не Европа. Там возможно всякое. Я не верю, что эта… ваша жена ничего не знала. Она страшнее людоеда!

Герр Краузе обернулся к жене.

– Марта, подтверди, что тебя не было в момент покупки.

– Я задушу тебя, маленькая шлюха! – вместо ответа пообещала прима. – Теперь мне не доверяет собственный муж!

– Что ты, я верю, верю! Не горячись!.. – взмахнул руками герр Краузе.

– Пойдем отсюда, – приказала ему прима и обратилась ко мне: – Селена Моро, с сегодняшнего дня твоя жизнь превратилась в ад. Ты пожалеешь, что леопард не сожрал и тебя!

– Берегись, Марта Краузе! Я еще не отомстила!

Директор взял жену под руку.

– Мне плевать на вашего неудачника Маджифлори. С сегодняшнего дня твои репетиции закончились. Будешь сидеть под замком, пока не поумнеешь. Ганс, проводи ее в гостиницу и запри в номере.

Один из униформистов сжал мою ладонь так, что пальцы едва не выскочили из суставов. Когда он затащил меня в гостиницу, портье лишь покачал головой: ну и нравы у тронутых циркачей.

Во время быстрого и весьма профессионального обыска в моей комнате, униформист Ганс отыскал ключ, проверил надежность оконных ставен и запер меня.

От недавнего удара раскалывалась голова. Я в отчаянии упала на кровать и сразу уснула.

Меня разбудил стук в стену, словно мама пыталась о чем-то предупредить.

Гостиница словно опустела. Как я потом узнала, полиция вдруг вспомнила о нас и вызвала всех свободных от репетиций артистов для сбора показаний. Если бы Карл не сообщил, что Марта осматривает хищников, я бы поехала в комендатуру вместе с остальными. Тогда моя жизнь сложилась бы иначе… Вдруг показалось, что меня нарочно заманили в ловушку. И прима была одна среди клеток, и очень вовремя появился Краузе с подручными…

В замке звякнул ключ.

– Подите прочь, Ганс, я не одета, – зло выпалила я и укрылась одеялом с головой.

– Не одета? – говорили по-немецки.

У незнакомого мужского голоса была странная интонация. Мама застонала, стук в стену стал почти непрерывным, как барабанная дробь. Моя спина взмокла, к горлу подступил комок.

– Не одета – это прекрасно. Вставай, шлюшка, к тебе пришла любовь! – Дверь скрипнула, в комнате раздался топот и с меня сорвали одеяло.

– Обманула, – насмешливо произнес другой мужской голос. – Ну, это поправимо. Повернись!

Меня крепко ткнули под ребра. Я подняла голову.

Да, их было двое. Молодые, чуть старше меня, оба во фраках. Маленький блондин с густо-розовым румянцем и насмешливый жгучий брюнет с букетом гвоздик.

– О-ла-ла. Красивая. Как думаешь, сколько стоит? – расплылся в лошадиной улыбке блондин.

– Три марки, не больше. Худая. А я люблю пышек.

– Тогда марку. Ей хватит, – монета звякнула о столик перед зеркалом. – Знакомство состоялось. Раздевайтесь, фройляйн. Мы спешим: вдруг ваших поганых клоунов отпустят раньше.

– Нам лишний шум не нужен. Черт, нужно было сначала придушить ведьму за стенкой!

– Сама подохнет, – брюнет склонился ко мне и подмигнул. – Ты не будешь кричать? Мы быстро, а потом сразу уйдем. Договорились?

– Кто вы такие? – У меня сорвался голос.

– Твои постоянные клиенты. Теперь мы будем часто приходить, – блондин стальными пальцами сжал мой подбородок. – Тебе понравится. Так понравится, что потом сама будешь бегать к нам в гости. Мы очень веселые и ласковые.

Он стал срывать с меня трико. Брюнет сунул цветы под мышку и принялся развязывать поясок на моей талии. От них исходила самоуверенная, давящая сила, она лишала воли к сопротивлению. Мне стало страшно, и я едва смогла заставить себя прикрыть грудь руками.

– Я не шлюха!..

– Вот как? – Блондин вопросительно глянул на брюнета. – А нам сказали…

– Странно, – тот задумчиво вертел в руке мой поясок. – Выходит, это недоразумение… Простите нас! Какая глупая ошибка!

Оба захохотали.

– Это подарок! – Брюнет наотмашь хлестнул меня по лицу букетом гвоздик и всем телом навалился на ноги. Блондин окончательно разорвал мое трико.

Вдруг словно наступило пробуждение. Ко мне вернулись силы. Сначала я крепко прошлась ногтями по физиономии блондина, затем подобрала под себя ноги, спружинила ими и врезалась головой в его лицо. Он взвыл и упал навзничь. Брюнет оказался проворнее. Я только успела заметить летящий мне навстречу бледный кулак.

Когда сознание вернулось, я уже не могла пошевелиться и закричать: мои руки и ноги были привязаны к прутьям кровати, рот заткнут остатками трико. Я попыталась вытолкнуть кляп языком; блондин заметил это и затолкнул его пальцем глубже.

Они могли сделать со мной что угодно. Скорее всего, позабавятся и прикончат. Потом спокойно уйдут, и полиция их не найдет, если вообще станет искать.

Неужели во всей гостинице никого нет? Портье, скорее всего, подкуплен и спокойно гуляет где-нибудь в городе, возможно, с женой и детишками.

Мама больше не стонала. Стук затих. Неужели они, пока я была без сознания…

– Я первый! – зарычал блондин. – Отвернись, при тебе не могу!

Брюнет пожал плечами и стал у двери. Рука блондина зашарила по моим бедрам. Я застонала от унижения и уставилась на стену, покрытую блеклым орнаментом.

Кедарнат, исчадье Краузе, где ты? Приди и разорви меня…

Я напряглась и невероятным усилием смогла вытолкнуть кляп. На несколько секунд язык онемел от боли. Потом я вздохнула полной грудью и как можно спокойнее сказала:

– Хотя бы сделайте это нежно. У меня еще не было мужчины.

Они замерли от неожиданности.

– Проклятье! – вскрикнул блондин. – Но та холеная сука говорила…

– Заткнись! – Брюнет обернулся ко мне. – Ты живешь, пока послушно раздвигаешь ноги. Только попробуй завопить – придушу сразу. А ты, болван, заканчивай, раз начал… По темному лесу проносится всадник, ребенка в корзинке везет под плащом… Всадник не слышит, как мальчик скликает духов ночных и броккенских ведьм… Скрипнет коряга под ржавой подковой, сосновые иглы вонзятся в глаза…

Блондин перестал мять мое тело. Он поднял лицо, и вмиг глаза его налились каким-то театральным ужасом – как у комедийного Панталоне, который узнал об измене жены. Мне на ключицу упала холодная капля его пота. Я извернулась под моим мучителем и увидела, что в дверном проеме стоит мама.

Она пристально смотрела на брюнета, который приплясывал перед ней и по-птичьи взмахивал руками.

– …Всаднику кажется, всаднику снится, что лес бесконечен и чаща зовет. Молитвы бессильны, и где-то потерян сорванный веткой спасительный крест. В кронах деревьев туман заклубился, конь захрапел, угодил в бурелом. Призрак в короне из листьев кленовых шагнул сквозь туман и ладони простер… Бледные нити вплетаются в гриву, бледные нити тянут к земле. Попятился конь, оступился и замер – копыта охвачены гибкой травой. Тянется путник рукою к эфесу, но ловит лишь воздух: ножны пусты…

Глаза брюнета превратились в темно-синие зеркала. Они отражали движения бесформенных силуэтов, которые переполняли комнату и вместе с тем были невидимы обычному взору. Блондин вскочил и присоединился к безумному танцу. Теперь насильники кружились вдвоем, размахивали руками и пели дуэтом.

– Нет силы сражаться, не будет спасенья! Гонец-инквизитор в плену у теней!..

– А мальчик смеется, ломает корзинку, по стремени ловко спускается вниз. Из мокрой земли поднимаются стебли… не стебли, а кости – суставы скрипят…

– Всадник забыл, что было доселе, кто он таков и куда держит путь. Он засыпает, и снится бедняге, что плащ его саван, седло его трон…

– Девы лесные готовят корону из прошлогодней истлевшей листвы.

– Духи кружатся на лунной поляне, духи построили трон из костей.

– Прежний владыка растаял в тумане. Быть инквизитору новым царем…

– Так и случится. А мальчик с рассветом вновь постучится в чью-нибудь дверь…

Они одновременно замерли.

– Ты увидишь рыжую смерть! – обратился в пустоту блондин.

– Ты узнаешь рыжую смерть! – значительно добавил брюнет.

– Спроси у рыжей смерти! – запели они хором.

Мама отступила в сторону. Оба приятеля двигались в танце к выходу из гостиницы. Блондин путался в спущенных штанах. Вокруг него приплясывала черная длинноносая птица…

Тяжело опираясь на стену, к моей кровати приблизилась мама. Из раны на ее боку при каждом шаге вытекала густая кровь. Мама села на краешек кровати и начала отвязывать мои руки. Лицо ее побледнело до синевы; глаза были совершенно пусты. Я сама распутала узлы на ногах и нетвердо встала на пол: ступни затекли до бесчувствия. Прикрылась остатками трико…

Мама упала на мое место и больше не двигалась. Из-под ее тела на подушку хлынул последний ручеек крови.

Мучительная смерть. Агония затянулась на несколько суток… Но даже в последние мгновения жизни ты победила, мама!

Меня спас последний родной человек на свете. Слез не было. Закоченела душа. Пусто…

Я укрыла маму одеялом, натянула первое попавшееся под руку платье и вышла на улицу. Конечно же, портье отсутствовал, окна номеров были темны.

Во мраке черный купол шапито выглядел жутко и загадочно. Ветра не было. Флаги над куполом походили на развешенное белье. Меня поманил черный провал входа. Я шагнула внутрь, словно в пасть уснувшего чудовища.

На бортике арены горел переносной керосиновый фонарь. Он освещал деревянную мишень в виде человеческого силуэта. Маэстро Ганке стоял на другом конце манежа и метал в мишень ножи. Я подошла к нему, молча забрала клинки и один за другим начала посылать их в качающуюся от ударов деревяшку.

Лезвий было шесть. Лишь два вонзились в цель. С последним броском я приняла решение.

– Научите меня!

Фокусник секунду поколебался, вздохнул и протянул мне собственный клинок – тонкий и острый, с самодельной деревянной рукоятью. Через полчаса тренировки маэстро сказал, что у меня талант. И предложил сделать совместный номер. Я молчала. Мне хотелось слушать лишь свист клинков и рассерженный гул мишени.

Догадайся, Анж, чье воображаемое лицо я истыкала отточенной сталью. «Та холеная сука говорила» насильникам, что меня можно сломать. И они почти сделали это. Мать спасла дочь ценой собственной жизни. Значит, кровь за кровь. Я твой страшный суд, Краузе!..

На улице послышались крики. Пронзительно засвистел свисток. Значит, вернулись из комендатуры мои коллеги и обнаружили мертвую маму. Или двоих сумасшедших танцоров возле гостиницы.

Я положила охапку ножей на арену. Потом подобрала один, завернула в носовой платок и сунула за пазуху. Ганке сделал вид, что не заметил. Он быстро собрал клинки, схватил мишень и поспешно скрылся за занавесом.

Потом арена наполнилась людьми. Со мной говорили, о чем-то спрашивали. Одна женщина рыдала – значит, все-таки нашли маму.

Краузе вбежала вслед за всеми, увидела меня и замерла. Скорбное выражение ее лица сменилось непониманием, затем животным страхом. Она выбежала, а я вырвалась из чьих-то навязчивых объятий и кинулась за ней. Испуганные артисты были поглощены собственными переживаниями, и никто не стал на моем пути.

Краузе не успела убежать далеко. В конце концов, что для меня, акробатки, стоило ее догнать?! Я сбросила на ходу гимнастические тапочки и настигла приму на свалке за одним из городских домов. Краузе поняла, что не уйти, упала на спину и принялась визжать. Я оседлала ее живот и с размаху залепила ладонью накрашенные губы примы. Глаза директорши полезли на лоб.

– А твои ребята, оказывается, поэты. Может, тоже что-нибудь почитаешь?

Краузе вяло повела в воздухе руками и закрыла глаза. Со стороны картина выглядела странно: сильная высокая женщина, которую без видимых усилий прижимает к земле щуплая девочка.

– Где твой хлыст? – спросила я и достала из-за пазухи сверток. – Забыла? Тогда укроти меня взглядом, вытащи душу. Так ты поступаешь с животными?

Носовой платок упал на землю, и она увидела нож. Ее зрачки потемнели от ужаса.

– Ты правильно поняла, Марта.

Позже я убеждала себя, что хотела лишь припугнуть убийцу.

Прима рванулась. Клинок рассек ее блузу и вошел в левую грудь. Хлынула кровь, мне пришлось отскочить. Прима крякнула и закатила глаза. Ее рана не произвела на меня впечатления, ведь слишком много крови видела я в последнее время. Плевать на Краузе, но если найдут нож Ганке…

Клинок пришлось утопить в канаве с нечистотами. Затем я оправила платье и, подобрав тапочки, вернулась в гостиницу.

Полиции еще не было, несколько униформистов ждали их у входа. В гримерной я быстро собрала саквояж и дорожный чемодан, отыскала в номере родителей сбережения нашей семьи и покинула гостиницу через черный ход. Через два квартала мне попался свободный экипаж, который отвез меня на вокзал.

Моя юность ушла навсегда.

Глава 5. Шарло и голубь войны

– Что случилось дальше? – после минутного молчания спросил Дежан.

Селена взяла новую сигарету.

– После побега из Германии я два месяца жила в бельгийском городке Шарлеруа. Там вступила в труппу Гектора Мюлльрозе. Это был мой звездный час. Я изматывала себя бесконечными репетициями и чувствовала, что близка к совершенству в акробатике. Совершенство в моем понимании – когда удается всё задуманное и нет невыполнимых трюков. Мне нравилось играть со смертью, это заставляло публику сопереживать, вздрагивать от восторга и страха за мою жизнь. Я отказалась от прежнего имени и стала Орфелиной.

Вскоре я добилась, чтобы мой псевдоним появился на афишах и обложках цирковых программ, и герр Мюлльрозе заключил со мной более выгодный контракт. Отныне пышные букеты поклонников уже не казались диковинкой. Почитателей становилось всё больше, их я держала на расстоянии, ведь еще не стерлось воспоминание о тех двоих из гостиницы в Бремене…

В цирковом мирке новости расходятся быстро. Долетали обрывки слухов о моей прежней труппе. Маджифлори все-таки отказал Отто Краузе в объединении цирков. При этой вести я мысленно поаплодировала своему бывшему директору. А вечером устроила для коллег по трапеции небольшой праздник в местном ресторанчике. Через несколько дней уже с горькой улыбкой я восприняла весть о том, что труппа Краузе распалась. Это случилось около месяца назад. Причиной стало бегство жены директора с цирковой кассой и… с одним из молодых жонглеров.

Знаешь, со временем я поняла, что Карл не был предателем. Он с самого начала действовал заодно с примой, сообщал ей о каждом моем шаге, а затем помог заманить меня в ловушку в зверинце. Видимо, они рассчитывали, что герр Краузе окажется более решительным и предъявит обвинение в покушении на жену. Хотя уничтожить меня можно было бы и иным, более изощренным способом. Например, незаметно подрезать перед репетицией лонжу или смазать трапецию маслом. Но ее извращенному уму хотелось лишить меня доброго имени, сломить морально и навесить клеймо шлюхи. Мама ценой своей жизни разрушила ее план. А после уже я сама едва не прикончила проклятую Краузе. До сих пор жалею, что не вбила нож поглубже… Анж, ты считаешь меня кровожадной? Кажется, сегодня я рассказала предостаточно. Я не разочаровала тебя?

– Оставь это! – нетерпеливо отмахнулся художник. – Говори, говори дальше!

– Хорошо… Первое время присутствие мужчин меня нервировало. Я постоянно была готова к подвоху и даже к отражению агрессии. Со временем это начало проходить. Душевная боль притупилась, а окружавшие меня мужчины вели себя по-джентльменски. Но иногда мое раздражение прорывается в самое неподходящее время и с самыми близкими людьми. Анж, пожалуйста, просто старайся этого не замечать…

– Селена, прости, а кто… Кто тот человек в сером? Почему он преследует тебя?

Селена ответила сразу, словно давно ждала этого.

– Петр Санжаров, мой муж. Вот так, Анж. Прости, что не предупредила тебя заранее.

– Не понимаю… Кто я тебе?.. Мы просто любовники?

– Не волнуйся. Это ровным счетом ничего не значит. Мы уже очень давно не живем вместе, – устало сказала Селена.

Анж побледнел и начал с силой тереть виски. В его глазах сквозила боль.

– Что теперь? Возможно, твой… супруг обратился в полицию и тебя ищут.

– Ты заботишься о репутации – моей или своей?

– Ты заставила полюбить себя! Теперь расскажи, как мне поступить. Не может быть, чтобы ты не думала об этом. Отдать тебя мужу и смириться? Или убить его на дуэли? У меня уже есть некоторый опыт. Теперь я бретёр и ловелас… Прошу, расскажи всё. Если ты знала, что покинешь его, зачем тебе вообще понадобилось выходить замуж? Любовь?

– Нет, страх. Отчаянье. Бессонные ночи. Бессмысленное прозябание. Солнце не для меня. Звезды тоже. Снег, дождь, всё равно. Жизнь мимо – дни, месяцы, годы… Единственная опора – трапеция под куполом. Новая игра – не проверять перед репетицией, пьян ли сегодня рабочий арены, надежно ли привязал страховочную лонжу. Как надолго хватит везения? Беспечное приятельство со смертью. Правда, глупо? Но тогда мне казалось, что в этом есть смысл. Если ангелы-хранители не дремлют, значит, они ответственны за меня и не позволят погибнуть. Выходит, я могу делать всё, что взбредет в голову… И так было до того самого дня, когда мы впервые увидели друг друга. Я не почувствовала тот миг, когда ангелы передали меня на твое попечение. Тогда они перестали интересоваться моей судьбой – наверное, мстили за пренебрежение их усердием. Это произошло в тот миг, когда наши взгляды встретились. А муж…

Она перевела дыхание и постаралась успокоиться.

– Цирк Мюлльрозе – мой новый цирк – был на долгих гастролях в Париже. Из поклонников особо выделялись двое. Один – молодой, чуть полноватый садовник по фамилии Ландрю, был смел, энергичен, умел рассказывать увлекательные истории, но казался слишком навязчивым. Вскоре я потеряла к нему интерес; моя холодность разъярила и раззадорила его так, что он стал совершенно невыносим. Лишь после долгого, изматывающего разговора мсье Ландрю оставил меня в покое. Напоследок он заявил, что теперь вправе действовать по отношению ко мне так, как посчитает нужным. Я поинтересовалась, можно ли его слова расценивать как угрозу, на что он лишь пожал плечами и исчез из моей жизни.

Второй, русский офицер, артиллерист, поражал своей обходительностью, умел делать тонкие комплименты и всячески подчеркивал мою исключительность. Я ему о себе не рассказывала, а он не спрашивал. После выпавших на мою долю злоключений ласковые и умные слова Санжарова потихоньку оживляли меня. Он говорил то, что мне было крайне необходимо слышать. Именно благодаря мсье Санжарову я не сделалась циничной, даже стала менее жестоко судить о мужчинах. Через некоторое время он сделал мне предложение.

Да, блестящий офицер из светского общества, галантный и состоятельный, предложил руку и сердце безвестной цирковой акробатке! Думаю, Анж, ты можешь представить, чего ему это стоило. Он не испугался сплетен. Меня к тому времени безумно измучила ежедневная боль от мысли о потере семьи. Женщины выносливы, но больше всего боятся одиночества. Когда я вглядывалась в мужественное лицо Санжарова, вера в предсказание о будущей настоящей любви потихоньку умирала. Представь, мне нравилось называть его Санж. Почти как тебя… Будучи некрещеной, по его настоянию я приняла православие. Мы обвенчались.

А через три месяца во время выступления я неожиданно увидела тебя – глаза в глаза – мгновенно узнала и… всего лишь на секунду испугалась твоей внезапной близости. Озарение было ярким, как вспышка. Я не удержалась, и в результате сломанная нога помешала мне тотчас же броситься на твои поиски.

Цирк Мюлльрозе уехал в Норвегию, и оттуда мне на адрес больницы приходили открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления. За теплыми словами угадывался намек: труппа зовет меня на любую работу, вот только воздушной гимнасткой мне уже не быть… Кость срослась, я покинула больницу. И начала искать тебя. Сначала мне сообщили, что похожий по приметам мужчина переехал в Реймс. Я рассталась с мужем и поехала туда. Но это оказалось досадным совпадением. Потом были Сен-Тропе, Ницца, Марсель, Орлеан. Мое нынешнее знание Франции сделает честь любому путешественнику. И вот снова Париж, Моди, карнавал в «Резвом Кролике»… Ты рядом.

– Но… Уверена ли ты, что искала именно меня?

– Да. Я поняла это с первого взгляда. Бывает, в мыслях рождается образ, как на старой фотографической карточке. Лицо видно плохо, зато узнаешь человека по странному ощущению. Я часто видела тебя во сне, но наутро не могла вспомнить лицо. Доведись воочию встретиться с собственным ангелом-хранителем, ты узнал бы его?

– Не знаю… Наверное…

– А ведь он всегда рядом. Ты чувствуешь, что тебя оберегают, предостерегают. Ты тоже видел меня в своих снах. Это самый красноречивый знак судьбы. Наши ангелы свели нас.

– Да, всё так… Но что с твоим мужем?

– Мне кажется, в браке со мной он тоже искал душевного утешения. Любил ли по-настоящему – не знаю. Перед отъездом я ему всё объяснила. Наверняка он считает меня сумасшедшей. Одно могу сказать твердо, что он благородный человек и, быть может, ищет меня, чтобы предложить развод. Не представляю, как к этому относится православная церковь, но другого выхода нет. Вряд ли Санжаров станет удерживать меня насильно. Узнав этого человека, ты бы сам понял это.

– С нашей стороны было бы честно самим разыскать его, – задумчиво произнес Дежан. – Если он действительно благороден…

– Я думала об этом, – кивнула Селена. – Только боялась предложить. Но давай займемся поисками позже, когда наши отношения станут прочнее. И если Санжаров найдет нас первым, так тому и быть. Но заранее предупреждаю: я сделаю всё, чтобы дуэль не состоялась!

– Что ж, как получится, – пожал плечами Дежан. – Мне не привыкать. Но сейчас я точно знаю, за что придется сражаться.

– Анж, ты меня слышишь? – возмутилась девушка. – Больше никаких поединков. Если ты погибнешь, я этого не переживу. А погибнет он – буду мучиться всю жизнь.

Анж улыбнулся и прижал ее к себе, крепко и нежно…

* * *

Они беззаботно проспали до четырех часов вечера. А проснувшись, решили отужинать в ближайшем ресторане. Тяжесть на душе уже не казалась такой гнетущей.

Стояла неимоверная жара. За день лужи высохли полностью.

Селена опиралась на руку Анжа и почти не хромала. Дежан осторожно спросил, не трудно ли ей передвигаться.

– Не волнуйся, – ответила она. – Между прочим, даже с искалеченной ногой я могу пробалансировать на канате две минуты. Причем на сильном ветру.

– После твоего танца на столе – верю!

* * *

Первым делом Анж предложил посетить модные магазины. При выборе платья они сошлись на красном – ярком, но не вызывающем, довольно скромном, но отчего-то очень дорогом. Пока Селена примеряла обновку за раздвижной японской ширмой, Дежан прошелся по магазину и выбрал девушке подходящую по тону шляпку с широкой тульей и полями, увитыми снежно-белым плюмажем из страусиного пуха. Туфли Селена примеряла долго. Она покачивалась на каблучках, придирчиво рассматривала с разных сторон свое отражение в большом зеркале. В дополнение к ансамблю приобрели белый поясок и невесомый газовый шарф.

Выбранная Дежаном цветовая гамма наряда элегантно подчеркивала красоту Селены. Встречные дамы и кавалеры провожали их завистливыми взглядами. Анж любовался спутницей. Девушке, в свою очередь, было очень приятно с ним.

– Андрей… Можно, я буду тебя так называть? – через некоторое время обратилась она к художнику.

– Буду рад. Мое имя ты произносишь прекрасно, без акцента, с твердым «р». Представь, я даже успел подзабыть, как меня зовут.

– Спасибо. Так вот, Андрей. Санжаров даст согласие на развод, я в этом не сомневаюсь. Затем мы решим вопрос с церковью. А после… Славяне обожают пышные свадьбы, не так ли? Во время нашего венчания тебя ждет неожиданный и, надеюсь, приятный сюрприз. Ты любишь сюрпризы?

– Конечно! Хотя бы намекни…

– Подсказка превратится в прямой ответ. Придется подождать, и твое терпение – обещаю! – будет вознаграждено.

– Этот сюрприз… материальный? – не сдавался Анж.

– Зря я заговорила об этом. Сюрприз относится… к нашему общению. Мне хотелось кое-что скрыть. Подозреваю, ты сначала рассердишься, а потом обрадуешься.

– Селена, зачем ты дразнишь меня?

– Это очень добрый сюрприз. Мы должны приятно удивлять друг друга, правда?

– Твой сюрприз – это хотя бы не больно?

– Совсем не больно! И не обидно.

– Ты меня немного успокоила.

– Андрей, давай посетим синематограф! – воскликнула девушка, когда они проходили мимо афишной тумбы на площади Пигаль.

– Мы можем пойти в «Тысячу колонн» на рю Гэте…

– Нет, давай на бульвар Капуцинок! Представляешь, синематографу уже почти восемнадцать лет! Хоть он и моложе меня, но, кажется, повзрослел раньше… Хочется побывать в самой колыбели нового искусства. Итак, «Гранд-кафе»?

– А разве там еще что-нибудь показывают? Я не обращал внимания.

– Сеансы бывают редко, скорее как дань традиции. Я видела афишу: короткие фильмы Шарло. Ты что-нибудь слышал о нем?

– Нет. Наверное, кто-нибудь из начинающих. Искусство требует новых идей.

– Значит, решено!

* * *

Когда они вышли на перекресток бульвара Осман и рю де Лафайет, Селена вдруг остановилась и потянула Анжа за руку.

– Спасибо тебе за подарок. Наряд восхитителен! А как давно ты что-нибудь покупал для себя?

– Кисти, краски, подрамники, холсты, картоны – постоянно.

– Нет, не то. Из одежды например. Твои костюмы мрачноваты. Может быть, надо носить что-нибудь более жизнерадостное? Своим видом ты словно предупреждаешь окружающих: я зануда и домосед! Держу пари, что у тебя мало друзей; гелиотропы мадам Донадье не в счет.

Анж задумался. Признаться, друзей-то у него не было вовсе. Приятели, не больше.

– Значит, следует взяться за твой образ жизни!

– Этого я и боялся! – застонал он. – Мне и одному хорошо.

– Но теперь нас двое, – напомнила Селена. – По крайней мере, мне так показалось. Или я ошибаюсь?

– Конечно, мы вместе! – заверил ее Дежан. – Просто… я еще не привык к тому, что рядом появился ураган в юбке. С тобой не соскучишься. Мне пока не хотелось бы менять привычки. Это всё равно, что резко бросить курить.

– Кстати, дай, пожалуйста, сигарету, – попросила Селена. – Займем вон ту скамейку?

Они сидели рядом, их локти соприкасались. Дежан сверху вниз поглядывал на девушку. Она словно существо из иного мира – колдовское и воздушное. Вот ее длинные пальцы чуть покачивают мундштук. Вот ветерок шевельнул прядь черных волос, выбившихся из-под шляпки. А кожа нежная и тонкая, несмотря на долгие годы тяжелого труда под цирковым куполом. Помнит ли сама девушка, сколько раз эти руки спасали ее от смерти прежде, чем она замечала опасность? Судьба и жизнь Селены заключены в кончиках ее пальцев…

Анж украдкой взглянул на тыльную сторону своей ладони. Господи, как же мы отличаемся: вроде бы существа одного вида, а какая бездонная пропасть и в строении, и в мировоззрении! Положительно, человечество – симбиоз двух различных цивилизаций, которые не могут существовать порознь и вместе с тем постоянно соперничают. Мужчины от природы сильны, женщины прекрасны. Природа уравняла нас. Но почему-то нам, мужчинам, так нравится преклоняться перед ними…

– Послушай, Андрей, – Селена с удовольствием повторяла его имя. – Я хочу кое-что предложить. У тебя ведь достаточно средств для безбедного существования?

– Пожалуй, я не богат, но состоятелен, – пожал плечами Дежан.

– Хорошо. В таком случае следует задуматься о завтрашнем дне.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился художник.

– У меня тоже есть кое-какие сбережения. Пока мы можем ни в чем себе не отказывать. Но когда появится ребенок, нашей обязанностью станет обеспечить ему будущее. Не думал ли ты открыть собственное дело, пусть с небольшим, но постоянным доходом?

– Признаться, не особенно… – Мнение о Селене как об умной деловой женщине подтверждалось практически. – Мелькала идея насчет частной типографии по печатанию открыток.

– Ты желаешь продолжить дело отца? – Девушка взяла его за руку. – У тебя есть опыт?

– В общем, я немного знаю, как пахнет типографская краска.

– Замечательно! – оживилась Селена. – Следует всё рассчитать. Мне кажется, наибольшим спросом будут пользоваться поздравительные открытки на праздники, юбилеи, семейные торжества. Можно взяться за работу над частными заказами.

Она задумчиво прищурилась. В мундштуке дотлевала забытая сигарета.

Анж заерзал на скамейке.

– Извини, – тактично начал он. – Ты ни о чем не забыла?

– Что? – встрепенулась она.

– Тебе хотелось посетить синематограф. Мы рядом с бульваром Капуцинок.

– Ах да!.. Мне не терпится поскорее заняться настоящим делом и больше не чувствовать себя зависимой от обстоятельств… и чужих людей! – Селена решительно встала и потянула художника за собой.

Они миновали здание «Гранд-Опера», купол которого напоминал Дежану крышку китайского чайника, затем пересекли площадь Оперы.

Купив билеты на две новые американские комедии «Двадцать минут любви» и «Застигнутый в кабаре», они еще немного посидели под полосатым навесом у входа в «Кафе де ла Пэ». Анж рассказывал анекдотические истории из жизни художников. Селена поддевала ложечкой сладкий бок бисквита. Ветерок развевал плюмаж на алой шляпке.

Дежан любовался девушкой. Ему была невыносима мысль, что ее когда-то ненавидели, унижали и презирали. Она перенесла лишения с честью. Представив себя на месте Селены, он понял, что, скорее всего, возненавидел бы людей. Но вот она сидит напротив, по другую сторону столика со скатертью в горошек, женственно потягивает чай из перламутровой чашечки и улыбается прохожим.

Мы меняемся под влиянием обстоятельств. И это происходит незаметно для нас самих.

– Андрей, кажется, у тебя в глазах слезы, – Селена потянулась к нему через стол и осторожно коснулась салфеткой его век.

– Ничего. Ветер… Нет, не ветер. Я сентиментальный дурак. Глупо, правда?

– Спасибо, Андрей. В тебе нет равнодушия. Иногда от любви бывает больно. Иногда она превращает взрослых в детей. После нашей встречи мир для меня наполнился яркими и светлыми красками.

– Мой мир тоже! – обрадовался Анж. – Надоели холсты, хочется прозрачной акварели. Чтобы играл каждый оттенок.

– Тот, кем мы нарисованы, поместил нас в одну картину, – Селена хлопнула в ладоши.

Один из официантов воспринял это как призыв и заторопился к их столику.

Селена заглянула Анжу в глаза.

– Ты мог бы нарисовать мой портрет? Или лучше – наш общий портрет?

– Признаться, мечтаю попробовать. Только насчет себя не уверен: я ведь и фотографироваться не люблю.

– А я буду настаивать. Мы непременно должны оставить память нашим потомкам.

– Ты согласна позировать? И сможешь долго выдержать без движения? Но для тебя это совершенно невозможно.

– Потерплю, не сомневайся.

Анж собрался с духом.

– Селена… То, что ты рассказывала мне ночью… Я всё это видел как наяву.

Девушка нахмурилась и отложила ложечку.

– Например, Краузе. Она блондинка не с голубыми, но светло-серыми глазами. Правой рукой время от времени делает непроизвольные резкие движения сверху вниз.

– Да, словно пощелкивает хлыстом.

– Крадущаяся походка немного нелепа для женщины высокого роста. Подрисованные тушью брови, коротковатый нос…

– Именно так.

– И кровь! – я видел всё в реальности и… боялся! А потом уже почти протянул руки, чтобы свернуть шеи тем двоим негодяям…

Селена молчала.

– Я видел каждую деталь в мельчайших подробностях. Как на мосту, когда ты говорила о моих поисках и пари с Модильяни… Значит, это и есть твой дар – показывать реальные события?!

Селена едва заметно кивнула.

– Пойдем, Андрей. Мы опаздываем на сеанс.

* * *

Обе комедии оказались уморительными. Но в них чувствовалась и какая-то особенная, очень человечная грусть. Актер Шарло, молодой человек с маленькими усиками и выразительными глазами, в первой картине играл бродягу и был выряжен в мятый пиджак, потертый котелок и огромные башмаки. Почему-то этот образ запомнился больше, чем трогательный и смешной официант из «Застигнутого в кабаре».

– Шаплен – так, кажется, его фамилия. Он гениален, ты не находишь? – Селена была в восторге. – Какой артист! В зале говорили, что он сам пишет музыку. Помнишь, как вдохновенно играл пианист мелодию к «Двадцати минутам любви»? Вот увидишь, через несколько лет о Шаплене будет кричать вся Европа! Интересно, как он выглядит в жизни. Наверняка такой же маленький и подвижный. С ним было бы интересно поговорить.

– Чаплин, насколько я разбираюсь в английском произношении. Чарльз Чаплин. Давай на всякий случай запомним.

– В него нельзя не влюбиться.

– Даже в нелепом наряде и дурацком гриме?

Селена рассмеялась.

– Ой… видел бы ты себя на мосту! Ну, определенно не Генрих Четвертый!

Костюм комика живо напомнил Анжу его собственный плачевный вид, в каком он возвращался с дуэли. Так и приняла его Селена, без малейшей брезгливости, спасла от смерти, излечила душевные раны. Ему было нечего возразить. Он представил: когда война войдет в каждый дом и не оставит выбора между честью и смертью, Селена не сможет остаться в стороне, одной из первых поедет на фронт и будет ухаживать в полевом госпитале за умирающими.

* * *

После сеанса они вернулись на Монмартр. Неторопливым шагом прогулялись к скверу и поднялись на террасу перед фасадом Сакре-Кёр.

Уже начинало смеркаться, однако людей становилось всё больше. В основном это были влюбленные парочки и семьи рабочих с Маки́, пришедшие полюбоваться парижским закатом. Отсюда город открывался, как на ладони. Кое-кто бродил по зеленым лужайкам; молодые люди сидели на ступеньках лестницы и поглядывали на девушек.

Ниже, на улице кардинала Дюбуа, скучал полицейский патруль. А еще неделю назад здесь по вечерам блюстителей закона было не отыскать. Если ночью совершалось преступление, они появлялись лишь под утро, чтобы составить протокол и, как правило, забыть о случившемся. Сейчас – иное дело. Грядет война. Всё уютное, домашнее – то, к чему так привык глаз, – уже сегодня кажется немного нелепым. Пусть даже исчезли с улиц рабочие патрули, всё равно в воздухе ощутимо напряжение, какая-то недосказанность.

Словно спасаясь от гнева Господнего, испуганные горожане спешно покидают столицу. Зато на улицах появляется всё больше солдат. Они заполонили Париж и, в ожидании отправки на фронт, с любопытством осматривают город. Жители приветствуют их и наставляют, как лучше принять героическую смерть.

Вот четверка молодых вояк, у них штыки винтовок украшены астрами. Без сомнения, добровольцы. Уж они-то смогут разбить стальные армии кайзера. Юные романтики, любители Жаколио и Буссенара…

– Целый месяц! Целый месяц сидеть в резерве! – сокрушался худенький сержант; его товарищи согласно кивали. – Вот бы в Бельгию, да встречным ударом отбросить противника и запереть в Германии! Говорят, казачьи полки уже в нескольких конных переходах от Берлина. Еще немного, и вся слава достанется царю. Зачем нам оружие в тылу?

– Там, видно! – с заметным акцентом воскликнул солдат, непохожий на остальных – смуглый, поджарый, черноглазый. – Сюда летит!

– Действительно, – присмотрелся сержант. – Маленький какой-то. Это аэроплан… моноплан?!

Анж и Селена взглянули в указанную сторону. Высоко в сером небе по направлению к Холму двигалось пятнышко.

– Нет, не англичанин… Немец!

Словно в ответ на крик сержанта раздался отдаленный сухой треск: с окрестных улиц в воздух палило множество винтовок. Самих стрелков не было видно, они скрывались за домами.

– «Таубе»! – закричал сержант. – Всем за перила! С колена – пли!

Таубе. По-немецки голубь…

Первым выстрелил тот, с восточной внешностью. Он почти лег небритой щекой на приклад и улыбнулся ослепительно белой, хищной усмешкой. Винтовка дернулась в его руках, выстрел оглушил Дежана. Испуг заставил художника среагировать мгновенно. Анж широко расставил руки и закрыл собой Селену.

– Падайте, идиоты! – Сержант не отрывал взгляд от аэроплана с черными крестами на крыльях и одновременно рвал из кобуры револьвер. – Там могут быть бомбы!

Селена дернула Анжа за рукав и первая бросилась на землю. Выстрелы слились с гулом мотора. Крошечный аэроплан взмыл высоко над куполом Сакре-Кёр, сделал плавный разворот и полетел на север.

Прекратив пальбу, солдаты поднимались на ноги.

– Он над нами смеялся! – Тяжелое дыхание мешало сержанту говорить. – Этот пилот сущий дьявол. Какова же дальность полета этого проклятого «Таубе»? Где сейчас немецкие позиции? Ведь вчера их войска заняли Люксембург, а сегодня – только сегодня! – Германия объявила нам войну!.. И почему, черт возьми, молчали наши пулеметы?! Оборона Парижа никуда не годится!

– Кажется, я попал ему в крыло, – осторожно сказал один из солдат.

– Да ну! – разъярился начальник. – Лаваль, запомни, если б он сейчас горел на земле, это бы и значило попадание.

– Андрей, извини, – Селена была расстроена. – Кажется, у меня по шву разошлось платье…

– Какое, к черту, платье! – Сержант нашел новую причину для злобы. – Глупые буржуа! Мадам, это война! И если бы на этом аэроплане уместился пулеметчик, он вполне мог бы дать очередь…

– Возьмите себя в руки, мсье, – холодно сказала Селена. – Он только хотел вас припугнуть. Это ему удалось. К тому же всего пять минут назад вы досадовали, что не имеете возможности пользоваться оружием. Я не заметила, чтобы вы лично сделали хоть один выстрел.

Сержант задохнулся от возмущения и покраснел.

– Были бы вы мужчиной…

– И что? – шагнул вперед Анж. – Лучше идите-ка в свое расположение и ожидайте приказа об отправке на фронт. Там вам не придется воевать с женщинами.

– Это так, – горько сказал сержант. – Мадам, простите меня за невольную вспышку. А вы, мсье, сильный, здоровый, почему всё еще не в военной форме? Вам самое место в артиллерии – подносить снаряды. А в пехоту, пожалуй, не возьмут. Даже в окопе вы будете хорошей мишенью.

Солдаты уходили. Анж провожал их хмурым взглядом.

– Они правы. Мне следует воевать с ними в одних траншеях, плечом к плечу.

– Не знаю, – отозвалась Селена. – Главное, мы почувствовали, что война совсем близко.

– Прости меня, – вздохнул Анж. – Кажется, этот юноша говорил обо мне без насмешки, словно всерьез оценивал, на что я гожусь.

– И почему любовь в военное время более нелепа, нежели сама война? – вздохнула Селена.

Весь обратный путь Дежан молчал; девушка украдкой смахивала слезы. Испуганные появлением немецкого аэроплана, горожане в панике разбежались по домам. Огни в окнах были потушены. На пустынных улицах царила тишина, которую нарушал лишь дробный перестук каблучков Селены.

– Голубь, – наконец сказала девушка. – Только извращенный ум военных мог дать такое имя машине убийства. Этот аэроплан вряд ли принесет спасительную зеленую ветвь на ковчег. И наш Холм не похож на гору Араратскую.

– Я уверен, что где-то в Бельгии есть секретный германский аэродром, – заметил Анж. – Иначе «Таубе», который каким-то чудом сумел пересечь с севера на юг Бельгию и миновал нашу укрепленную передовую, никак не дотянул бы до своих позиций…

– Ты когда-нибудь кормил голубей на улице? – невпопад спросила Селена.

– В детстве, вместе с отцом.

– Я тоже – в детстве, – девушка опустила глаза и вздохнула. – Мы взрослеем и намеренно лишаем себя маленьких радостей… Давай после войны поедем в Венецию и покормим голубей на площади Сан-Марко! Я когда-то давно выступала в северной Италии. Те гастроли были для меня самыми счастливыми: первый выход на арену, аплодисменты!.. Мама и отец были живы и счастливы.

* * *

Возле дома их ждал сюрприз. Прямо на крыльце мирно дремал Модильяни. При звуке шагов он поспешно вскочил на ноги.

– А, вот и хозяева! – Его язык заплетался.

– Моди, – Селена была удивлена, – как вы нас нашли? Помнится, вам так и не удалось узнать адрес Анжа.

– Спросил, где на Монмартре живет самая счастливая пара, – Амедео ехидно сощурился.

– Кажется, не обошлось без старика Фредэ, – заметил Анж.

– О, нет! – оживился Моди. – Папаша решил ни за что не раскрывать вашу великую тайну! Он уверен, что мсье Дежан меня задушит.

– Глупости, – фыркнула Селена. – Проходите в дом, побеседуйте, а я пока накрою к чаю. Ужинать будем в гостиной мадам Донадье.

* * *

Дежан пригласил Модильяни в мастерскую. Амедео благоухал кальвадосом, но на ногах держался прочно и без особых усилий поднялся по лестнице.

В гостиной Моди удивленно взглянул на гелиотропы. Затем поморщился и, откинув полу куртки, вытащил из-за пояса бутыль.

– Не думал, что вы сентиментальны… Зато это настоящая русская водка.

– Откуда? – изумился Анж. – Контрабанда?

– Сегодня из Бельгии приехал ваш Эренбург. Уж не знаю, где он всё это время прятал бутылку, но утверждает, что водка подлинная. Я ее отобрал у поэта, когда он накачался кальвадосом.

– Илья не злоупотребляет, – возмутился Дежан. – Черт возьми, да вы просто напоили его!

– Нет, – Моди не обиделся. – Эренбург подарил мне водку сам, так как вез ее именно для меня… Принесите же, наконец, стаканы!

Дежан не сердился. Дуэль канула в далекое прошлое. Все-таки жизнь складывается неплохо.

Моди наполнил стаканы до половины.

– За дружбу! – сказал он. – Прошу, не отказывайтесь. Это для меня очень важно.

– Но к водке нужна закуска.

– Вы по обычаю после первой не закусываете, – напомнил Амедео.

Анж вздохнул и поднял стакан. Модильяни закашлялся.

– Всегда мечтал попробовать, а вот… она же горькая! Как вы это пьете?!

– Если помните, я говорил о закуске, – пожал плечами Дежан. – Хорошо бы натереть чесноком кусок ржаного хлеба. Пить следует до дна. Традиция.

– Закусывать это мучным?! – Амедео подозрительно уставился на Анжа. – Впрочем, как-нибудь попробую.

Он вновь разлил водку, но на этот раз заметно меньше.

– Следующий тост за вас с Орфелиной, – Моди не спешил взять стакан; его голос изменился.

Дежану стало ясно, что пролог завершен. Время для серьезного разговора.

– Вы счастливы? – спросил Амедео.

– Я – да. А у Селены… Орфелины спросите сами.

– Она сияет. Я не стану извиняться, мсье Дежан. Задуманное удалось. Вы вместе. Конечно, не всё прошло гладко. Ваше чувство справедливости перехлестнуло через край. Мы с Орфелиной слишком заигрались в пари, а папаша Фредэ нас вовремя не одернул. Всё испортила ваша пощечина. Есть вещи, которые мужчина не имеет права прощать, даже если в тот момент помогает женщине. Ваш вызов на поединок… Я был уверен, что смерть одного из нас маловероятна, ведь никто в здравом уме не захочет обрести репутацию убийцы. Общество трудно понять. Презрение падет на вашу голову, если вы простите обидчика. Но риск попасть в разряд нежелательных персон еще вероятнее, если вы окажетесь более метким, чем противник. Все вдруг вспоминают, каким замечательным человеком был убитый. Даже будь он при жизни трижды мерзавцем. А победителя начинают уважать и бояться! В вашем присутствии ведут себя скованно, с осторожностью подбирают слова, чтобы не задеть чем-нибудь забияку, даже если вы всего лишь раз в жизни попали в цель! И вы постепенно привыкнете к маске, которую напялило на вас общество. До тех пор, пока не наступите на хвост другому дуэлянту, чья рука окажется тверже.

– Поэтому вы отказались от выстрела?

– И поэтому промахнулись вы. Ваше счастье этого стоило, оно не было куплено ценой крови… по крайней мере, человеческой. Бывают случайности, не так ли? Вы же не целились в бродячего пса намеренно. Считайте это знаком свыше… Вам предстоит помнить цену, которую заплатило невинное животное за вашу любовь… А я всё же хочу поднять тост за Орфелину и Анжелюса Дежана – с надеждой, что судьба будет к вам милостива и не возьмет взамен бóльшую дань, нежели этого требует справедливость.

На этот раз водка пошла тяжелее, и Анж ощутил приступ тошноты.

– Мсье Дежан, а что вы думаете по поводу того странного напитка у папаши Фредэ? Я спрашивал многих. Ну, все видели джунгли, обезьян, каких-то голодранцев, бой на море… А девушка на берегу? Одежда из перьев, лицо неразборчиво… – Модильяни поднял палец. – Мне показалось, что она похожа… что это…

– Чай готов! – На пороге появилась Селена и поморщилась при виде бутылки. – И придется готовить что-нибудь посерьезнее яблочных шарлоток.

* * *

Спускаясь к ужину в гостиную к мадам Донадье, Амедео сосредоточенно держался за перила.

– Постелим ему у нас, – шепнул Анж. – Иначе он не вернется домой без приключений.

Бутылку допили втроем. Девушка искренне радовалась примирению. Вспомнив прошлое, даже прошлась по комнате на руках. Моди был в восторге.

– Дорогие хозяева! – Амедео сосредоточенно пытался вбить пробку в горлышко опустевшей бутылки. – Я хочу почитать вам из Данте… «Всё, чем природа или кисть доныне пленяли взор, чтоб уловлять сердца, иль в смертном теле, или на картине, казалось бы ничтожным до конца пред дивной радостью, что мне блеснула, чуть я увидел свет ее лица…»[1] Кисть, карандаш… Сегодня выяснилось: я больше ни на что не гожусь… – Он оставил бутылку в покое и вытащил из кармана потрепанный блокнот с огрызком карандаша на цепочке. – Мы с Риверой были у Дома инвалидов, на медицинской комиссии… Меня не взяли в армию, Стайн была права. В толпе надо мной смеялись. У Диего оказалось что-то с ногами… А вот Сандрару, Леже, Аполлинеру, Кислингу повезло, и их сейчас принимают в «Ротонде» как героев, даже бесплатно выставили шампанское. Я оттуда сбежал. Эренбурга тоже забраковали, – Моди положил перед Селеной вырванный из блокнота листок с портретом ее и Дежана – легким, контурным, но очень точным. – Война – капризная дама, она выбирает лучших… больше не хочу набиваться к ней в любовники…

Амедео задремал на полуслове. Селена принесла постельное белье. Анж снял с Моди куртку и ботинки, уложил в спальне на кровать и тихонько вышел.

– Постойте! – донесся приглушенный голос Амедео. – В кармане куртки, под блокнотом… Это лежало на крыльце. Подобрал и забыл… Мне почему-то страшно вам это показывать… Смуглая богиня у прибоя, будто начало поэмы… – Он захрапел.

Анж и Селена переглянулись.

– Что он хотел сказать? – Девушка взяла куртку Моди со стула.

Из кармана выпал небольшой розовый конверт. Селена подняла его и протянула художнику.

– Кажется, здесь написано по-русски.

– «Державину Андрею Всеволодовичу и Орфелине-Селене Моро-Санж. Приглашение в балаганчик «Фиаско»», – прочел Анж ровные, написанные красивой вязью строки. – Вскроем?

– Нет-нет! – поспешно заговорила девушка. – Давай сделаем это утром. Не знаю почему, но мне тоже страшно.

Глава 6. Балаганчик «Фиаско»

Анж долго не мог заснуть.

Селена мирно посапывала, положив ему ладонь на плечо. Эта рука держала его сильнее самых крепких оков.

Но судьба изменчива. Быть может, война потребует жертву и от них. Фронт разлучит влюбленных, разбросает, изменит, сделает сильнее и тверже. Анж окажется в артиллерии, Селена станет сестрой милосердия. Изящные ладони девушки будут вытирать испарину на чьей-то чужой воспаленной коже. Прекрасные глаза потускнеют от усталости, волосы скроет белая материя с красным крестом. О прошлом Селене напомнит лишь редкая трель сверчка из-под полога медицинской палатки. Или однажды ночью, после тяжелой операции, девушка выйдет на свежий воздух и увидит, как над воронкой от снаряда кружат светлячки…

Часто ли она будет вспоминать его? Станет ли жалеть о том, что было недосказано?..

Поначалу будут приходить письма, потом на фронтах всё смешается, боевые части не раз поменяют состав и место расположения. Мятые конвертики с марками затеряются на передовой. Может статься, что полные любви и надежды письма кто-то пустит на растопку и будет греть над ними пропахшие порохом руки.

Пусть так. И даже если любящим еще суждено встретиться, они почувствуют, как непрошеная зрелость развеет романтику, сделает любовь суровой, как ткань мундира, и ломкой, как бинт с засохшей сукровицей. Как знать, сумеют ли они принять перемены, которые с ними произойдут, будут ли верны прежнему чувству. В конце концов можно попытаться поверить в сказку, чтобы время от времени снова чувствовать себя живыми людьми…

«Я не успел написать ее портрет, – с тоской подумал Анж. – Но ведь расставание еще не настало, жертва не на алтаре. Утром предложу Селене попозировать».

Его мысли вернулись к розовому конверту. Письмо лежало на столе в гостиной; через приоткрытую дверь Анж мог видеть его уголок. Еще одна загадка, надо полагать, последняя в их мирной жизни. Но отчего так боязно ему, мужчине, вскрыть послание прямо сейчас? Конверт манит и в то же время отталкивает. Может, это чья-то шутка. Например, Архипенко прослыл мастером розыгрышей. Проверить можно единственным способом.

Анж зажмурился.

Рядом зашевелилась Селена. Сквозь щелочку меж веками он наблюдал, как она приподнялась на локтях, скользнула пытливым взглядом по его лицу и осторожно выбралась из постели. У двери девушка замерла в нерешительности. Без сомнения, таинственное письмо не давало покоя и ей.

– Ладно, Андрей, – она обернулась к художнику. – Так мы промучимся до утра.

Он откинул одеяло.

– Погоди, взгляну на часы… Без двадцати два. Долгожданное завтра уже наступило, нет смысла тянуть.

Они вышли в гостиную. Пока Анж зажигал свечу, Селена забралась с ногами на стул и вскрыла конверт.

– Андрей, ты чувствуешь? – странным голосом сказала она.

Дежан обернулся и едва не опрокинул подсвечник. Девушка держала распечатанное письмо так, словно принимала решение: бросить конверт на пол или всё же достать светящийся внутри синий листок с золотыми буквами.

– Что? – спросил Анж.

И тут он ощутил тонкий незнакомый аромат.

– Похоже на мимозу, – прошептала девушка. – Запах весенней ночи, запах луны и влажного тумана… Я волнуюсь, но мы должны, должны…

Запах усиливался по мере того, как девушка осторожно извлекала сияющий листок. На уголках письма сверкнули и задвигались разноцветные звезды. Они то сливались в спирали миниатюрных галактик, то рассыпались по бумажной поверхности и гасли под пальцами Селены. Червленое золото четких букв сияло в меру ярко, чтобы не оттенять фон – колдовские звездные небеса, втиснутые в рамку почтового листа.

– Звезды… они теплые, – удивилась девушка и протянула художнику конверт. – Андрей, возьми, иначе я сойду с ума. Ощущаешь? Еще одно чудо, его можно видеть и держать в руках… Хочется то ли петь, то ли плакать, как в детстве…

Когда Анж взял письмо, звезды, словно муравьи, разбежались у него из-под пальцев.

– «Андрей и Селена! Несомненно, вам захочется распечатать этот конверт до наступления утра. Сегодня вы получите ответы на волнующие вас вопросы. Вы будете полезны в очень важном деле. В половину третьего ночи к вашим воротам подъедет экипаж. Рекомендую поспать в дороге. Багаж не нужен, вас обеспечат всем необходимым. Дверь можете оставить открытой: дом под моей охраной. Подробности узнаете по прибытии. Кристелла Брошногроджич, директор балаганчика «Фиаско»».

– Бессмыслица, – пожала плечами Селена. – Какой балаган? Нас разыгрывают!

– Я думал об этом, – сказал Анж. – Сначала вспомнил знакомого скульптора, только он никогда не смог бы создать подобное… и я тоже. Почему так точно указано время? Кто-то следит за нами? Нет, невозможно, ведь письмо попало к Моди несколько часов назад… О, смотри!

Художник бросил письмо на стол. Конверт и листок занялись синим бездымным огоньком. Аромат стал слабее и совсем улетучился с исчезновением бумаги.

– Не верю глазам! – воскликнула девушка, ощупывая руками скатерть на месте маленького пожара. – Стол даже не нагрелся. Мистика… Андрей, что они хотят?..

– Еще бы узнать кто – «они». Если это розыгрыш, то слишком невероятный.

– Тогда следует поспешить, – твердо сказала Селена.

– Странное чувство, – Анж повел плечом. – Словно душа освобождается от тяжести. Молюсь, чтобы это не обернулось разочарованием.

– Будем готовыми ко всему, – девушка натягивала наскоро зашитое новое платье. – Спускайся вниз, а я оставлю записку для Моди.

* * *

– …Это не розыгрыш! – Дежан в изумлении смотрел на дорогу.

К дому подъезжала высокая карета, запряженная двумя гнедыми лошадками. Она была черна, лакированное дерево таинственно выблескивало под луной. Остроконечную крышу экипажа украшал венок из разноцветных фонариков. Они зеркально отражались от темной поверхности, и казалось, что их вдвое больше.

Маленький возница в глухо застегнутом фраке, белоснежных перчатках и чрезмерно высоком цилиндре прятал лицо под шарфом и казался наряженным манекеном. Когда Анж и Селена вышли за ворота, куклоподобный человечек ловко изогнулся на ко́злах и приоткрыл перед ними высокую дверцу. Тут же им под ноги опустилась складная лесенка с тремя ступеньками.

Диванчики внутри кареты были очень удобными. Девушка села напротив Дежана и тут же отдернула шторку на дверном стекле.

Карета двинулась очень плавно, словно по рельсам.

– Не могу поверить, – Селена погладила стекло. – Может, хоть ты понимаешь, почему мы так легко согласились участвовать в авантюре?

Художнику стало тепло от того, как она произнесла «мы».

– Нас утомили тайны. Хочется поверить чему угодно, едва впереди замаячит слабая тень разгадки.

– Мы стремимся в неизвестность. Иного выхода нет, придется ждать. Лошади несутся очень быстро, значит, через какое-то время им понадобится отдых. Давай на остановке и расспросим кучера.

– Напомню, что вам непременно следует выспаться, – голос был негромким, мягким, но очень выразительным. – Не волнуйтесь, вам же обещано, что вы обо всем узнаете.

– Он нас слышит, – прошептала Селена.

– Еще бы! Вон, над тобой медная трубка с воронкой, как у рупора, – художник указал вверх и промолвил уже громче: – Нам будет достаточно, если вы скажете, куда мы едем.

– За город. Там, в тишине, вдали от любопытных глаз приятнее совершать чудеса. А теперь надо поспать, поспать, успокоиться… Тревог больше нет, покой вылечит всё…

Чудеса. Занятно… Почему бы не довериться этому милому человечку…

Глаза Анжа начали слипаться. Он увидел, как Селена зевнула и улеглась на диванчик.

* * *

Художника разбудил утренний свет. Дежан не сразу понял, что карета больше не движется. Напротив Анжа зашевелилась Селена. Раскрыла осоловелые глаза и начала прислушиваться.

– Где мы? – спросила девушка. – Какая тишина… Нас действительно куда-то везли?

– Да, это не сон. Мне показалось, что спали мы недолго, и дорога была не слишком длинной. Но я чувствую себя прекрасно отдохнувшим.

– Я тоже. Смотри, там, в тумане река, – Селена распахнула дверь и выпрыгнула наружу.

В салон проникла влажная свежесть. Анж поморщился и плотнее запахнул сюртук.

– Здесь никого нет… – раздался голос девушки. – Кучер исчез с лошадьми. Кажется, нас бросили. Какая нелепая шутка! Ну да, балаганчик с глупым названием! Мы попались на детскую уловку.

– Селена, не паникуй. Допустим, нам под гипнозом внушили некоторые вещи. Давай проверим. Ты видела ночью некое странное письмо?

– Это было чье-то приглашение, очень настойчивое, на грани бестактности…

– Мы приехали в этой карете?

– Да, но… – Девушка беспомощно огляделась по сторонам.

– Она была запряжена парой гнедых лошадей?

– Да.

– Уже легче. Если мы видели это вместе, версию с галлюцинацией отбрасываем. То, что нас окружает, не декорация. Модильяни сначала даже не хотел говорить о письме. Или он играл на нашем любопытстве. И остался ли он там, где мы его уложили? Ведь никто не заглядывал к нему ночью.

– Действительно. Я решила его не тревожить и оставила записку в твоей гостиной.

– Всё сходится. Значит, он причастен…

– Постой, Андрей. А как же само письмо? Разве он мог бы сделать такое? Вообще, кому это под силу?

– Амедео Модильяни здесь ни при чем, – из тумана появился давешний возница. – Хотя ваши рассуждения любопытны. По крайней мере, последняя часть, которую я невольно услышал. Виноват, что покинул вас без предупреждения – надо было доложить о прибытии. Идемте, нас ожидает хозяйка. Советую быть предупредительными. Невозможно угадать, что у нее на уме. Все-таки одинокая женщина, к тому же… в некотором смысле занимается благотворительностью.

В голосе коротышки прозвучала ирония.

– А карету вы оставите здесь? – спросила Селена.

– Карету?.. Ах да. Придется. Посудите сами, ну что с нею сделается в диких местах? Если вас больше ничего не беспокоит, попрошу не отставать.

– Сама любезность, – прошептала девушка. – Если таков слуга, могу представить, какой окажется госпожа.

Шагавший впереди возница на мгновение запнулся, но тут же продолжил путь.

Тропинка вилась среди высоких трав, которые порой скрывали даже фигуру Анжа. Селена замыкала шествие. Девушке приходилось идти очень быстро, чтобы не потерять из виду художника. Для удобства она сняла туфли и несла их в руке. Густые заросли вызвали острое желание броситься в их туманный омут и бежать без оглядки. Однако девушка одернула себя. Это просто страх перед неизвестностью. Словно угадав ее мысли, обернулся Анж. Его улыбка приободрила Селену: с ней сильный и любящий мужчина, который ни за что не позволит ее обидеть.

Анж старался не отставать от шустрого проводника и даже запыхался. Человечек двигался очень быстро, при этом глазел по сторонам и совсем не обращал внимания на дорогу. Его высокий цилиндр то исчезал в клубах тумана, то возникал далеко впереди как напоминание о том, что следует поторопиться.

Внезапно тропинка закончилась. Художник оказался на поляне с низкой и очень ровной травой, будто подстриженной умелым садовником. Посреди поляны возвышался белый шатер. Кроны растущих вокруг деревьев были переплетены между собой и образовывали над шатром еще один купол. К одному из стволов были привязаны обе гнедые лошадки. Они стояли неподвижно, словно набитые соломой чучела, и безжизненными глазами взирали на прибывших. При виде их Анж на мгновение опешил.

– Пожалуйста, входите! – донесся из шатра мелодичный женский голос. – Мне не терпится познакомиться с вами.

Анж робко шагнул вперед. Селена настороженно выглянула из-за его спины.

– Не стесняйтесь. Я буду рада, если вам здесь понравится.

Дежан взял девушку за руку и шагнул к входу. Но его остановила ладошка возницы – человечек вошел первым.

– Мадам Моро-Санж и мсье Дежан! – объявил он и с поклоном освободил дорогу.

* * *

Я видел ее раньше, подумал художник. Только где? Высокий рост, почти как у него самого, удивительно правильные черты лица, лебединая шея, россыпь огненно-рыжих волос. Губы тонки и подвижны, на подбородке ямочка. А синие глаза просто огромны…

Почему-то вспомнилась площадь Конкорд.

Хозяйка сидела в резном кресле. Оно более походило на трон с высокой, в готическом стиле, спинкой. Анж восхищенно разглядывал золотистое платье незнакомки с узорами в виде сказочных деревьев, птиц и животных. Они были столь искусно выполнены, что, казалось, эти существа живы и вот-вот покинут тонкую поверхность ткани. Художнику невольно вспомнилась волшебная открытка с летающими звездами.

Пожалуй, самым странным в наряде женщины была шляпа – желтая, бесформенная, с птичьими крыльями, пришитыми к тулье. Тем не менее этот головной убор удивительным образом сочетался с яркой одеждой хозяйки.

Рыжеволосая поднялась навстречу гостям и приветствовала их грациозным поклоном.

– Доброе утро! Незачем превращать знакомство в утомительную церемонию. Кристелла Брошногроджич, ангел смерти.

Анж остолбенел. Рядом замерла Селена.

– Мим, гостям нужно присесть. Тебе следовало позаботиться об этом раньше, – укоризненно покачала головой хозяйка.

Коротышка выскочил из шатра и тут же вернулся с огромной, почти втрое больше него, белой скамьей с выгнутой спинкой.

Дежан совершенно потерял дар речи, зато не растерялась Селена.

– Теперь верю, что мы в балагане. И зачем вам художник и акробатка? Это другой жанр.

– Я и не ожидала, что вы согласитесь, – вздохнула Кристелла. – Прошу садиться. Эту скамью вытесал из глыбы мрамора Бенвенуто Челлини. Она очень удобна, я держу ее специально для гостей. Обратите внимание на тонкую работу. Арабески покрыты чистым золотом, правда, со временем оно потускнело и осыпалось. Что поделать, кочевая жизнь…

– Вытесал по вашему заказу, надо полагать? – Селена поудобнее устроилась на сиденье.

– Нет, заказывал Мим. Я доверяю его вкусу. Вы, конечно, проголодались в дороге. Накрой-ка на стол, – обратилась к коротышке рыжеволосая.

– Не волнуйтесь, – с натянутой вежливостью произнесла Селена. – Андрей, нам скоро возвращаться, не так ли?

– Это действительно мрамор, – Дежан ошалело смотрел на Мима, который возился с раскладным столом. – Но как…

– Мадам Брошногроджич, – сказала Селена, – раньше мне казалось, что театр и цирковые фокусы – понятия не очень-то совместимые.

– Это не фокусы, – улыбнулась в ответ хозяйка балагана. – Вам, дочери известного борца, не знавшего поражений, наверняка известно, что сила бывает не только у великанов.

Девушка закусила губу.

– Ладно, – она не собиралась сдаваться. – Мы выслушаем вас и уедем. Дом не заперт.

– Дорогая Орфелина, я заверила вас в письме, что дом находится под моей охраной. Но чтобы вас полностью успокоить… – В руках у Кристеллы словно из воздуха образовалась фотографическая карточка. – Вот, убедитесь.

Селена приняла карточку.

– Да, это наш дом. Ну и что?.. Андрей, посмотри!..

Анж перевел взгляд со скамьи на изображение. Он не понял, зачем кому-то понадобилось запечатлеть крыльцо мадам Донадье.

Черно-белое изображение вдруг ожило. Входная дверь медленно отворилась, оттуда выглянул взъерошенный и озадаченный Модильяни. В руке он держал клочок бумаги.

– Ваш друг задержался в гостях и теперь чувствует себя неловко. Ему кажется, что он вас стеснил, – пояснила Кристелла. – Орфелина, у него в руке ваша записка. А сейчас он положит ее во внутренний карман…

Амедео смял бумажку и зачем-то сунул ее за пазуху.

– …и отправится в «Ротонду», где еще надеется встретить Жакоба и Аполлинера.

Словно повинуясь словам Кристеллы, Моди бережно прикрыл за собой дверь, которая тут же оказалась перечеркнутой крест-накрест едва заметными линиями.

– Это защита, – сказала хозяйка. – Теперь любой злоумышленник пройдет мимо вашего жилища.

Амедео окинул удивленным взглядом пустой дом и… нетвердым шагом вышел за пределы снимка – Анж непроизвольно убрал руку с его пути. Карточка на глазах растворилась в воздухе.

– В чем вы пытаетесь нас убедить? – почти крикнула Селена. – Не слишком ли просто… для ангела?

– Только не требуйте прямых доказательств! – засуетился Мим. – Очень прошу, не надо!

– Успокойся, – ответила Кристелла. – Законы гостеприимства касаются всех.

– Я не верю в ангелов, – Селена была раздражена. – Это невозможно!

– Вот как? – В ярко-синих глазах хозяйки появилось нечто опасное, а голос наполнился силой, странной и жуткой. – Не желаете завершить одно дело? Относительно Марты Краузе и ее ухажера-предателя у меня есть особые полномочия. Предоставляю вам право решить их судьбу. Да-да, прямо сейчас.

Все затихли. Селена приготовилась отвечать, но вдруг сникла и опустила глаза.

– Не надо. Хорошо, я поверю без доказательств… Так что вам нужно?

– Спасти людей. Повернуть ход истории, если угодно.

Анж словно очнулся.

– Спасти… Вы действительно ангел смерти? – задумчиво спросил он.

– Не пытайтесь поймать меня на слове, – более мягким тоном сказала хозяйка. – В этом есть мой собственный интерес. Вы действительно узнаете обо всем, только сначала немного придите в себя. Сегодняшнее утро принесло вам слишком много впечатлений, в том числе неприятных. Хорошо, что вы приехали сюда подготовленными к необычному, в этом вам помогли общие сны и видения. Хорошо отдохните, наберитесь сил. Мне нужна ваша помощь, и я поэтому выступаю в роли просителя. Вы можете согласиться или отказать. А теперь оставлю вас… Смотрите, мой проныра уже успел накрыть стол. Угощайтесь. Через некоторое время мы к вам присоединимся.

Кристелла вышла из шатра. Комично подпрыгивая на ходу, Мим отправился за хозяйкой.

* * *

– Андрей, во что нас втянули? – Селена закрыла руками лицо. – Этот карлик и его хозяйка либо сумасшедшие, либо наделенные гипнотическим даром авантюристы. В любом случае нам от этого не легче. Мне не хочется участвовать в глупом представлении. Лучше бы мы отказались от сомнительной поездки и уехали из Франции в какое-нибудь тихое место, где нет людей и войны.

– Бежать, скрываться, быть счастливыми, – заговорил Анж. – В этом есть здравый смысл. Наверное, следует поступить именно так. Мы же знаем, что делаем это не из трусости. Разве постыдно любить и бояться друг за друга? Ведь если бы мне довелось узнать, что с тобой случилась беда, я бы умер.

– Я тоже, – отозвалась Селена. – Покончить с собой в случае твоей гибели было бы для меня спасением. Но этого ли хотят небеса? Мы вместе, мы неразделимы. Значит, смерть надеется взять с нас двойную дань… Давай спросим об этом у Кристеллы, если она… он… действительно ангел.

– У кого же, как не у нее, – мрачно заметил Анж. – И еще интересно, кто такой Мим. Я ведь едва смог приподнять эту чертову мраморную скамейку!

– Не потому ли, что на ней сидела я? – пошутила девушка, но тут же нахмурилась. – Андрей, ты еще не читал новый роман Анатоля Франса «Восстание ангелов»?

– В последнее время было не до чтения. При чем здесь Франс?

– Там есть персонаж, архангел Итуриил, который живет в Париже в облике красивой женщины. Так вот, у него – или у нее – тоже шляпа с крыльями, но только, кажется, черного цвета. Странное совпадение. А впрочем… Ну-ка, посмотрим, чем нас угощают хозяева.

Селена подбежала к столу.

– Жареная индейка! Свиные ребрышки в соусе, колбасная нарезка, салаты, картофель в сметане. А это что? Не разберу, но выглядит аппетитно… А вот супница. М-м-м! Восхитительный запах! Жаль, что я никудышный кулинар, иначе непременно попросила бы рецепт. О, бутылки! Без этикеток, зато с сургучными печатями. Андрей, ну неужели тебе не интересно?

– Я не голоден, – Дежан с трудом отвлекся от мыслей.

– Да ты бы взглянул! Изобилие!

Художник нехотя подошел к столу.

– Недурно. Яблоки похожи на восковые, таких больших я еще никогда не видел. А индейка… – Он коснулся пальцем хрустящей корочки.

В шатре появился Мим с большим кувшином в руках и полотенцем через плечо.

– Здесь вода с лимоном, розовыми лепестками и еще кое-какими травками. Подставьте руки. Ничего-ничего, прямо над землей… Мое изобретение, надо запатентовать: смывает грязь лучше всякого мыла. Мсье Дежан, возьмите полотенце. А теперь ваша очередь, мадемуазель.

Коротышка говорил с неожиданным дружелюбием. Анжу и Селене стало казаться, что они знакомы с ним уже очень давно.

– Приятно посидеть за семейным столом, – сказал Мим. – Вы милые, такими и должны быть любящие мужчина и женщина. Пожалуй, я вас усыновлю… если этого не сделает мадам Брошногроджич.

– Странная фамилия для ангела, – заметил художник.

– Ну да, – кивнул Мим и вдруг перешел на чистый русский. – Это длинная история. Во времена гуситских войн Кристелла представлялась внебрачной дочерью Прокопа Малого. Многие верили. Ее матерью считали Марицу из древнего и многочисленного рода, в котором людей было как борошна – муки́ то есть. Стояло у них свое деревянное городище. По легенде крепость окружил большой отряд чашников и сжег дотла. Так что из того борошна испекли пирог: старики – корж, детишки – начинка, сверху ягодки – девки незамужние, а полили всё сиропом из вдовьей крови.

– Ужасно, – Анж решил больше ничему не удивляться. – И Кристелла причастна к этой бойне?

– В том-то и дело, что нет. Она не смогла предотвратить убийство. Такова судьба.

– Не понимаю, – сказал художник.

– Что тут объяснять, – передернул плечами Мим. – Кристелла действительно ангел смерти. К тому же ангел-отступник, который не выполняет своих прямых обязанностей, но и не лишается своей силы в наказание за непокорность. Мы, бросившие вызов самим Высшим Сферам, на особом счету, как живое подтверждение бессмысленности борьбы против законов мироздания. Попросту шуты, игрушки. Нас считают единственными во Вселенной… в общем, лишенными рассудка. И потому не трогают. Кристелла уже несколько тысячелетий ведет одну и ту же войну – считайте, в одиночку, так как из меня никудышный боец. И всегда проигрывает решающее сражение. Наше название балаганчик «Фиаско»… Во времена средневековья мы назывались более громко: «Мистерия «Врата Поражений»». Тогда легенда о сумасшедшем ангеле, который борется со смертью, была еще жива в людской памяти. Инквизиция не давала нам покоя. Особенно лютовали святые отцы Франции и германских княжеств… Наша беда в том, что мы действительно никогда не побеждаем и даже почти не надеемся на это. Просто такая бессмысленная обязанность. Но если бы нам хоть раз удалось вырвать победу…

Мим замолчал и принялся сосредоточенно откупоривать ногтями первую попавшуюся бутыль. Анж не отходил от него, надеясь на продолжение. Наконец коротышка заговорил снова:

– Люди достойны более завидной участи. Дело не в том, что кто-то когда-то надкусил некий плод. Ни я, ни Кристелла не знаем, произошло ли это на самом деле. Во всяком случае история с так называемым Древом Познания больше смахивает на аллегорию. Суть наших чаяний такова. Человек может доказать, что он не просто игрушка в чьей-то всесильной деснице. Это личность, он мыслит, творит. Но гениев часто убивают. Несмотря на наше предупреждение, некоторые из них даже настаивают на своем участии в Спектакле. Увы, нам удается спасти далеко не всех. Они не жалуются даже в минуту гибели, ведь избрали свою судьбу сами, без принуждения.

– Но ради чего? – воскликнул Анж.

– Ради спасения многих им подобных. Ради того, чтобы однажды почувствовать настоящую свободу. Ради того, чтобы заново ощутить вкус банальных слов: искусство вечно, искусство всесильно. И понять, правда ли это. Почему желание испытать силы и заслуженно возвыситься сообразно своим истинным возможностям клеймится как гордыня? Каких высот совершенства в творчестве может добиться истинно свободная, талантливая личность? Эти вопросы звучат оглушительно. Однако, если вдуматься, они лишены пафоса. Ваша беда в том, что вы отчаянно боитесь творить. Кроме того, осознанно или бессознательно создаете себе препятствия, чтобы в случае неудачи можно было легко себя оправдать: ну, не вышел шедевр! Я был пьян, у меня болела голова, и вообще, мне себя жаль, ну прям до слез!.. Творить через боль, усталость, нежелание, беду, смерть близких – это удел гениев, героев, подвижников. Вот вы, мсье Дежан, можете причислить себя к таковым? Чтобы не было и тени сомнения?

– Не знаю, – нахмурился Анж. – Есть ли у вас право задавать подобные вопросы? Кто вы?

Мим вздохнул и пожал плечами.

– Я демон сна. Раньше меня называли Мом, если вам это о чем-нибудь говорит. Греки считали меня богом злословья, сыном Гипноса. Были времена, когда я представал перед людьми в истинном обличьи, без этого грима. Мим Мом – звучит пошловато, по-цирковому, зато отражает суть моего нынешнего положения.

* * *

Селена уже несколько минут прислушивалась к оживленному разговору, который вели меж собой Анж и коротышка. Она сгорала от любопытства, однако не решалась вмешаться. Наконец, не выдержав, девушка решительно отодвинула тарелку с морковно-ореховым салатом.

– Мсье, невежливо секретничать, когда ждет дама.

– Да, Селена, извини! – спохватился художник. – Я только что узнал, что Кристелла настоящий ангел, а Мим бог злословья. Видишь, всё оказалось просто до банальности. Мы ведь так и думали, не правда ли?!

– Паясничать – моя привилегия, – осклабился коротышка. – Повторяю, я не бог, это придумали люди. Я демон сна.

– Довольно, Мим, – Кристелла вошла в шатер. – Дальше расскажу я. А ты займись фургоном. Андрей, наполните бокалы.

Вино оказалось густым и почти черным. От него исходил головокружительный дух неведомых трав. Аромат наполнил шатер, ослабив другие аппетитные запахи.

– До сего дня сменилось множество эпох, – произнесла хозяйка. – Бесследно исчезли страны и народы, о могуществе которых вы не имеете представления. Тысячи тиранов канули в небытие и утащили за собой множество гениев. Утраты человечества невосполнимы. Но сейчас вы стоите перед иной катастрофой, более страшной и, главное, неминуемой. То, что предстоит сделать вам с нашей помощью, – спасение цивилизации. Не думайте, что это громкие слова. Андрей, Орфелина, от вас зависит, сумеет ли человечество доказать свое право на разум. Заключено пари. Проигрыш навечно лишит вас величайшего дара – вдохновения. Разумеется, дело обстоит гораздо серьезнее, но я намеренно облекаю это в понятные вам слова. Поднимаю бокал за вас – тех, кого мы искали так долго! Вы более других достойны представлять Человечество. Это не только мой выбор. Иные кандидаты на роль спасителей быстро ломались, некоторые сходили с ума. Вы оказались самыми стойкими.

Анж и Мим осушили бокалы залпом, Селена и Кристелла сделали лишь по нескольку глотков. Вино прибавило Анжу смелости.

– Постойте, мы еще не дали ответ. Хотелось бы узнать детали, чтобы взвесить решение.

– Что ж, спрашивайте, – предложила хозяйка.

– В чем смысл вашего Спектакля? Как это происходит?

– Роли четко распределены, но об этом позже. А пока небольшое предисловие. Основная суть состоит в том, что мы в снах показываем людям их будущее – каждому человеку его собственное. Как он воспользуется приобретенным знанием, зависит только от него. Многие не поверят, они обречены, и о них нет смысла говорить. Остальным представится возможность изменить судьбу.

– Но человек не свободен в своем выборе! Рок невозможно изменить.

– Возможно, – Кристелла прикрыла глаза. – На время нашего Спектакля – возможно. Таково одно из незыблемых условий, иначе пари теряет смысл.

– Вы хотите сказать, что человек должен делать выбор во сне?!

– Не вижу разницы. Личность всегда остается личностью.

– И с кем именно заключено пари?

– Между мной и Высшими Сферами.

– Значит, между вами и Господом?

– Не совсем так… это трудно объяснить. Существование Творца – увы! – от меня скрыто. Равно как и смысл бытия, о котором вам так хочется спросить.

– Ангел не знает, есть ли Бог?!

– Да. У нас свой мир. Мы общаемся с Ним через посредников, которые передают нам высшую волю. Мы, как и вы, подчиняемся строгой иерархии.

– А вообще… вы верите?

– Не знаю. Нам не нужно задаваться такими вопросами. Косвенное доказательство Его существования – мы сами. Кстати, вы тоже. В вас тлеет горняя искра – неутолимая жажда творения.

– Не слишком убедительно.

– Встретив ангела, на вашем месте я бы уверовала тотчас же.

– Но вы говорите с высшими посланниками! Они не доказательство?

– Думаю, посланники и сами не знают, существует ли Он. Это бесконечная цепь. У нас есть даже собственные легенды о Приближенных.

– Погодите… Вот, например, президент Франции Пуанкаре. Мы знаем его.

– Андрей, а вы с ним хоть раз встречались? Пожимали руку?

– Нет, но видел его фото в газетах.

– То же самое – картины, иконы. Распятья, наконец.

– Однако рисованные изображения выдуманы, а фотографические снимки делают с одного и того же человека.

– Хорошо. Пусть так. Но покажите мельком фото вашего Пуанкаре десятку не видевших его художников и предложите им написать портрет по памяти. Все ли рисунки будут сходны с оригиналом? Так и образ Спасителя являлся многим. Я уверена, что каждый стал бы доказывать, что именно он видел истинный лик и написал его без искажений. Причем нет ни малейших причин оспаривать правоту любого из них.

– Логично и непостижимо. Но вопросов появляется всё больше.

– Охотно отвечу, если это в моих силах.

– Вы ангел смерти. И вместе с тем жаждете отринуть смерть. Как это понять?

Кристелла обвела шатер задумчивым взглядом. Селена боялась пропустить хоть слово.

Мим снова наполнил бокалы.

– Честно говоря, я сама не всё понимаю. Как ни противоестественно звучит, Смерть существует. Мне приходилось видеть ее до моего отступничества. Кстати, однажды она показалась и Орфелине, когда приходила за ее матерью.

– Тогда и я видел!

– Ах да, Орфелина вам ее показала. Что вы тогда почувствовали?

Анж задумчиво провел пальцем по переносице.

– Не испугался, но был удивлен… Да, пожалуй, больше ничего.

– Злость, бессилие, – сквозь зубы проговорила Селена. – Я ненавидела ее, но не боялась. И пожелала отправиться с ней вместо мамы. Помню странные песочные часы и маленькую косу…

– Всё правильно. Вы и не должны были испытывать страх. Ведь она приходила к вам, но не за вами. И даже не за вашей матерью, дрессировщицей Агнией. Ее появление стало предвестием близкой трагедии. Когда-то предупреждать о появлении Смерти было и моей обязанностью. Таков удел вечного вестника. Я рада, что избавилась от печальной службы. Ведь у Смерти в подчинении множество мне подобных. Нам предназначено быть конвертами, в которых запечатаны послания. Но ангелы всё равно личности, и далеко не всегда безгрешные. Мы тоже стремимся к совершенству. В этом протест, но не гордыня. В нас не заложили искру таланта. Мы чувствуем свою ущербность. Да, я создаю Спектакль. Он нужен мне, чтобы поверить в собственную созидательную силу. Если Спектакль получится, я докажу, что мы имеем право творить самостоятельно, а не только вдохновлять других. Вот, к примеру, у Андрея жажда созидания в крови, – Кристелла посмотрела на Селену. – Вы заметили, каким был его первый жест, когда он впервые меня увидел? Рука прирожденного художника тотчас потянулась к карману, в котором он обычно носит карандаш. По сути, мы больше музы, нежели ангелы. Что, впрочем, тоже не совсем верно: вы, люди, придумали нам название и считаете, что мы должны являть собой чистоту и совершенство. Вам нужен идеал. И причина тому – неверие в свои силы. Задумайтесь об этом.

Кристелла поднялась с кресла и сложила руки на груди.

– Уходя из подчинения Смерти, я сознательно выбрала путь странствующего паяца, который неизменно раз в поколение показывает одну и ту же человеческую комедию. Если ангел пытается творить, если проявляет тягу к чему-то большему, чем исполнение чужой воли, это непременно – непременно, понимаете?! – должно быть смешным, нелепым и неудачным. Как если бы какой-нибудь рыжий клоун из захолустного цирка решил поставить «Короля Лира». Все хохочут над ним, а он собрал рабочих, униформистов, билетера; на роли Гонерильи и Реганы взял первых попавшихся нищенок, которые околачивались возле шапито, начал работать – и у него получилось! Пересмешники, что издевались над ним, увидели его истинный талант, признали… и именно поэтому освистали, отказав ему в праве творить. Пусть так. Но он уже был королем, халифом на час и понял, на что способен. Тогда клоун смывает грим в ближайшей луже, выбрасывает свой рыжий парик и идет по миру, чтобы собрать труппу из таких, как он – талантливых воров, проходимцев, уличных девок. И его театр становится знаменитым! Высшее общество не принимает выскочку, критика презрительно замалчивает, но ему не нужна слава. Достаточно, что его спектакли смотрят люди и становятся чуть мудрее и чище. Понимаете, он дает надежду! И многие, подобно неправильному клоуну, покидают нищенские гримерки и начинают искать собственные пути. Скажите мне, есть ли более завидный удел, чем тот, который выпал рыжему паяцу? Такова и моя стезя, которую я не смогу покинуть вечно. Мы с Мимом первые и единственные в своем роде.

Кристелла потрепала демона по плечу. Тот печально улыбнулся.

– Но продолжу отвечать на вопросы, – спохватилась хозяйка. – Вкратце рассказать о Спектакле невозможно. Вскоре вы поймете сами. О ролях. Общий тон задаю я. Мне необходимо определить, кому именно из зрителей будет отправлено послание, и обеспечить с ним прочную связь. При этом ничего не подозревающие избранные проходят определенную подготовку. Это выражается в тревожных снах, в которых они видят лишь обрывочные намеки, прелюдию к будущему виде́нию – и бессознательно ожидают продолжения. В этом есть доля жестокости, но мы не можем позволить им увидеть всё сразу. Наша задача предупредить, предостеречь от беды, подтолкнуть к действиям, способным в итоге повлиять на судьбу, но не лишать их рассудка в одночасье. Они смогут видеть пророческие сны, и какие-то мелочи начнут сбываться буквально сразу. Таким образом избранные постепенно подготовятся к основному действию. Сны, конечно, будет навевать Мим, но очень осторожно, чтобы не искалечить психику тех, кому видения уготованы. Границы дозволенного устанавливаю я. В обязанности Орфелины будет входить передача образов и ощущений. Самая главная и трудная задача ложится на вас, Андрей. Вы создадите сами образы. Об этом я расскажу позже, в отдельной беседе. И еще. Я буду не только устанавливать связь, но и выполнять обязанности стража, охраняя вас от внешнего вмешательства. Для этого во время Спектакля мы должны находиться вместе, чтобы чувствовать присутствие друг друга.

– О каком вмешательстве вы говорите? – спросила Селена.

Кристелла и Мим многозначительно переглянулись.

– Вы спросили об основной опасности, которая грозит Спектаклю извне. Именно по этой причине мы еще никогда не доводили действо до конца, – сказал Мим. – Нас прерывали самым грубым и бесцеремонным образом. Чаще всего появляются Клакеры. Их аплодисменты раздаются где-то к середине действия и звучат в самых неподходящих, трагических местах Спектакля. Мы с Кристеллой привыкли, а новых участников, то есть вас, они поначалу могут сбить с толку.

– Но если полностью отвлечься от посторонних звуков, – начал Анж, – сосредоточиться только на своей задаче…

– Вы пока не понимаете, с чем именно вам придется столкнуться, – прервал его Мим. – Клакеры еще не самое страшное. Ибо после них приходит Ценитель. Он невидим, зато его громовой голос начинает комментировать действие – жизнь каждого человека, каждого нашего зрителя. А так как зрителей тысячи, то одновременно звучат тысячи голосов одного тембра, но с разными смысловыми оттенками – крикливыми, негодующими, презрительными, насмешливыми, поддакивающими, плачущими, грозными, молящими, язвительными…

– Безумный водопад много-одноголосия, – вновь вступила в разговор Кристелла, – звучит только для нас и, хвала небесам за предусмотрительность, не слышен зрителям. В отличие от смертных участников Спектакля, мы, ангел и демон, имеем крепкие нервы. Но мне приходится прилагать большие усилия к тому, чтобы оградить от какофонии наших менее выносливых коллег-людей. Защита ослабевает, и тогда… – Кристелла запнулась и покачала головой. – Тогда появляются Соперники. Они разрушают последнюю надежду. Мы неизменно терпим фиаско, более не в силах противостоять вмешательству. Против нас начинает действовать иная сила, природа которой нам неведома. Она вытягивает, уничтожает, пожирает чувства. Чтобы отвести беду от тех, кто по своей воле участвует в создании Спектакля, я вынуждена прерывать действо всего за шаг до финала. Как это происходит… трудно представить. Иначе мы бы нашли способ борьбы. Фантазия Соперников неистощима – от чего-то подобного кремовым тортам, летящим в лицо, до самых хитроумных ходов, как в гениальнейшей шахматной партии. Например, в прошлый раз действие подходило к кульминации, зрители должны были увидеть собственную смерть и тот единственный шаг, который может спасти их. Но вмешался ангельский хор. Донеслось такое прекрасное, могучее пение миллиона неземных голосов, что мы заслушались, и я невольно отпустила нити, соединявшие нас со зрителями. Представляете, я плакала от счастья! Мне еще никогда не приходилось слышать такую гармонию, такое совершенство! Потрясение было колоссальным. Я даже едва не прокляла себя за то, что посмела противостоять идеальному устройству Вселенной! Можно позавидовать Миму – он демон, а потому симфонии небес занимают его не более шелеста листвы. После провала Спектакля он долго приводил меня в чувство. Нашептанная им спасительная мысль вернула меня к действительности: на сей раз главный удар предназначался именно мне. Впервые вызов мне лично! Хотя раньше Соперники старались вывести из строя людей как самых слабых, беззащитных и неопасных. Бесчестный и грязный ход. Но победителей не судят… Сейчас – иное дело. Многие страны и народы на грани истребления. Крайне обострилось противостояние и там. – Кристелла бросила быстрый взгляд вверх. – У меня тоже есть друзья в Высших Сферах, они помогают мне, но всё же просят переждать, временно отказаться от Спектакля. Они не ведают, насколько возросли мои силы. Я заранее знала о приближении катастрофы и хорошо подготовилась. У нас есть надежда, понимаете?! Но нам неведомо, что затевают Соперники.

– Кто они?.. Дьяволы? – спросил Анж.

– Нет, – неожиданно улыбнулась Кристелла, – Князь – наблюдатель. У него есть даже собственная ложа на Спектакле. Кстати, он самый благодарный зритель. Внимательно следит за действием и искренне аплодирует. Наверное, чувствует в нас нечто родственное, бунтарское. Но, знаете ли, прямое знакомство с ним может привести к двусмысленности. Поэтому мы просто актеры, он просто зритель. И это нас всех устраивает.

– А Мим Мом? – удивился художник. – Он же демон и должен подчиняться тому, о ком мы говорим… Или демон – фигура речи?

– Это сущая правда, – подтвердил коротышка. – Только я отпущен на срок, пока во мне будет нуждаться госпожа Кристелла.

– Князь обязан мне еще с тех времен, когда я была в подчинении у Смерти. В общем, однажды я не тронула одного нужного ему чернокнижника, за что и поплатилась положением. Предоставив мне Мима, он закрыл счет.

– Это чудесный удел, – заулыбался маленький демон. – Я счастлив на новой службе.

– Я никогда не беседовала с Сатаной лично, – продолжила Кристелла, – хотя, думаю, он мог бы многое рассказать о природе Соперников. Цена за полученный от него ответ может оказаться высокой. Он злопамятен и никогда не забывает, что был кому-то обязан. Что может потребовать? Например, подарок в виде вас двоих после Спектакля, независимо от успеха или провала. И это только плата за сведения, не более. Как вы думаете, я бы согласилась на такую сделку?

– Думаю, когда-нибудь вам придется согласиться, – мрачно заметила Селена. – К чему мораль, если ответ рядом, в персональной ложе – рукой подать! Пусть это будем не мы, но наши последователи. Бесконечная череда жертв, десятком больше, десятком меньше. Отработанный материал выбрасывают или вы коллекционируете заспиртованные экспонаты? Я спрашиваю вас, ангел и демон, что бывает с теми несчастными, кто поверил вам, согласился на участие в вашей буффонаде и не выдержал жестокой игры?

Кристелла поджала губы.

– Сходят с ума. Разочаровываются. Самые стойкие продолжают творить и убеждают себя, что участие в спектакле им привиделось. Мы больше не тревожим их. Пусть забудут Спектакль, посчитают его давним ночным кошмаром. Со временем им становится легче. Поверьте, я знаю…

– С нами будет то же?.. Вы предлагаете нам попасть в сумасшедший дом, – с отчаянной злостью подвела итог девушка. – Мне лишь непонятно, в обмен на что. На ваши неудовлетворенные амбиции? На злополучный Спектакль, который ничем не поможет людям и даже погубит многих из них? Стоит ли этого призрачная надежда?.. Не знаю, как считает Андрей, но, по-моему, это подлость. Если рассказанное вами правда, я не хочу участвовать в авантюре. Мы не имеем на это права. Вы тоже. Подумать только, безумный ангел-неудачник бросает несчастных гениев на алтарь собственного честолюбия. Да зная такое, кто бы согласился вам потакать в преступлении? С невозмутимой расчетливостью вы – именно вы, а не какие-то призрачные враждебные силы! – убиваете лучших… Ну, уличите меня в гениальности! И с этой самой минуты я начну выдавливать из себя то, что вы называете искрой божией, великим даром или чем там еще! Мне противно от мысли, что вы посчитали меня способной предать людей гнуснейшим из способов. Вам на руку обезличивать человечество, лишая его лучших из лучших… Я скажу то, что вы не знаете о себе сами: это зависть. Самая обычная зависть к тем, чьих высот вы никогда не достигнете, – Селена закрыла глаза и попыталась унять дрожь.

Кристелла подержала в руке бокал, а потом резко опустила его на стол. Хрусталь звякнул, словно поставив точку в беседе. Глаза ангела сделались пустыми и прозрачными. Мим бессильно махнул рукой и вышел из шатра.

– Я запрягу лошадей, – сказал он. – Вскоре вы будете дома.

– Нет, постойте! – потребовала Селена. – Мы имеем право узнать всё до конца!.. И, может быть, постараемся понять.

Кристелла соединила ладони и начала раскачиваться, словно молилась. Глаза ее вновь наполнились небесной синевой.

– Миллионы, – наконец заговорила она. – Миллионы уже погибли, хотя не знают об этом. Смерть страшна, когда ничего не можешь изменить. Это обреченность. Неожиданная смерть, напротив, легка и безболезненна. Гийому Аполлинеру оторвало голову – он не смог предугадать, где взорвется снаряд, который накрыл его артиллерийскую батарею. Блэз Сандрар потерял вместе с рукой половину грудной клетки с правым легким. Приклады врагов превратили Кислинга в кровавое месиво, его изувеченное тело так и не смогли опознать. Это ваши друзья, Андрей? Не стесняйтесь, вам предоставляется уникальная возможность заказать обстоятельства собственной гибели! Еще один снаряд, пущенный из гигантского немецкого орудия «Колоссаль», попал в парижский родильный дом. Из младенцев и рожениц не уцелел никто. Не важно, что вместе с нерожденным ребенком погибла его красивая мать, смуглая воздушная гимнастка с зелеными глазами… Это лишь брызги моря обреченных. Я рассказала правду. Теперь случится именно так. Отныне обречены и вы, потому что блаженным бездействием, сладким душевным покоем ответили на призыв восстать против рока. Вам самим уж точно незачем менять свою судьбу, даже ради ребенка. Погибнут друзья – такова судьба. Уйдут во тьму недожившие, недолюбившие – такова судьба. И вы, которые знаете обо всем и можете вмешаться, тупо твердите – такова судьба. Да вы хоть знаете значение этого слова? Отныне для вас двоих это щит, за которым прячутся трусость и малодушие. Пытайтесь убедить совесть в обратном… И еще! Я приберегла последний аргумент. Если Спектакль получится, то всем, кто пострадал во время прошлых, неудачных Спектаклей, будут возвращены разум, судьба, сама жизнь. И всех будет ждать награда по делам их. Орфелина, вы обвинили нас в подлости. А известно ли вам, что чувствую я, когда призываю всё новых и новых беззащитных людей? Груз невинных душ множится, я уже едва выдерживаю тяжесть принятого греха. Знаете ли вы, что значит ответственность за страдания миллионов? Многие и многие из них получат награду уже не в этом мире. Потому что вы отказались помочь им.

– Что же вы не рассказали раньше… – растерянно прошептала Селена, глядя на белого как мел Дежана. – Я не могу остаться в стороне…

– Давайте отдохнем, – в голосе Кристеллы прозвучали мягкие, почти материнские нотки. – Мим постелит вам в фургоне. Сейчас мы обладаем самым крупным козырем в истории человечества. Но до поры я не стану раскрывать секрет.

Глава 7. Соперница

– Как будут проходить репетиции? – спросила Селена.

– Мы разделимся, – ответила Кристелла. – Я начну работать с мсье Дежаном, а вами займется Мим. Это нужно для того, чтобы наладить прочную цепь духовной связи. Сегодня четвертое августа. Катастрофа катится лавиной. Германские войска вступили в Бельгию. Следует поторопиться. Спектакль проведем через месяц, в ночь с четвертого на пятое сентября… Андрей, Орфелина, если у вас остались незавершенные дела в Париже, обратитесь к Миму. Он отвезет вас туда и обратно.

– Я полностью свободен, – сказал Анж.

– Пожалуй, и у меня нет срочных дел, – задумалась Селена. – Разве что сад мсье Соважа придется осмотреть позже. Надеюсь, старик не слишком на нас обидится… Мы готовы. Андрей, ты отдохнул в карете?

– Вполне. Не помню, когда в последний раз так хорошо спал.

– Замечательно, – Кристелла поднялась со стула-трона. – Мим превратит карету в фургон, в нем устроим вашу комнату. Здесь всегда тепло, так что не бойтесь замерзнуть. Мсье Дежан, пообедайте, наберитесь сил. И, пожалуй, приступим.

– Ах да! – покраснев, спохватилась девушка. – Я забыла о сюртуке Андрея!

– Минуту… – Кристелла прикрыла глаза. – Он чист, подшит и уже висит в шкафу. Ваши замечательные цветы политы, в доме больше нет ни пылинки. Так будет, пока вы здесь.

– Ой, мы совершенно забыли о мадам Донадье! А если она вернется в наше отсутствие?

– Не волнуйтесь. Вы окажетесь дома до ее приезда.

* * *

Анж и Кристелла отправились к реке. Выйдя из шатра, художник увидел стоящую поодаль большую повозку с высокими бортами и полукруглым брезентовым верхом. Раньше он увлекался романами Фенимора Купера. Фургоны переселенцев-покорителей прерий Дикого Запада наверняка имели такой же обветренный, суровый вид и казались воплощением надежности и аскетического уюта. Только вряд ли отринувшим цивилизованный мир трапперам и общинам мормонов приходило в голову разрисовывать ангелами брезентовые бока своих повозок.

– Между прочим, это та самая карета, которая привезла вас сюда, – мимоходом заметила хозяйка. – Мы с Мимом создаем не только иллюзии, но и применяем физическую магию – воздействуем на материю извне, без помощи пилы, молотка и рубанка. Вы не представляете, какую цену согласились бы заплатить за это умение великие чародеи прошлого…

Они зашагали по знакомой тропинке среди высоких трав. Кристелла шла впереди. Художнику показалось, что заросли сами расступаются перед нею. Дежан не отставал от ангела ни на шаг и слышал, как трава с легким шелестом смыкается за спиной. Он представил, что они движутся по мохнатой спине какого-то существа, столь огромного, что оно не ощущает двух ползущих по нему блох.

Вскоре травяное море закончилось. Кристелла вывела Анжа на открытое пространство – высокий крутой берег, под которым еле слышно плескались волны. Ангел и художник сели под единственным здесь деревом, невысоким и очень старым дубом с выступающими из земли корнями.

– Я люблю это место, – сказала Кристелла. – Глубоко вдохните, и вы почувствуете, как здесь пахнут полевые цветы.

Казалось, она не произнесла ничего особенного, но вокруг Анжа всё закружилось в волшебном хороводе, цвета стали ярче и чудеснее, сладкие ароматы переполнили воздух, заставляя трепетать от восторга. Теперь голос ангела звучал только для него одного, успокаивал, дарил небесную гармонию усталой душе. Кристелла взяла руку художника, и он почувствовал, как тепло ангельских ладоней разливается по онемевшему от наслаждения телу.

– Что ты делаешь со мной? – то ли подумал, то ли прошептал он. – Это неправильно… так нельзя…

– Ты чувствуешь меня, – бархатный голос вливался в его сознание ласковой музыкой. – Я вижу твои чувства. Они светлы и чисты. У злых бывает боль в сердце. Это начало духовного очищения. Я ангел-отступник, но имею право исповедать грешника кем бы он ни был – убийцей с загрубевшей душой или влюбленным священником. Ангел Смерти берет на себя часть грехов тех, кого провожает в мир иной. Это облегчает их муки в Чистилище и приближает к скорейшему искуплению. Только те, кто при жизни стремились в Ад, лишены исповеди. К ним приходят демоны. Муки для непрощеных начинаются с первой минуты агонии… Твоя душа драгоценна, такие встречаются раз в столетие. Неважно, почему ты мало грешил – то ли благодаря чистоте помыслов, то ли из лености, то ли из нерешительности. В тебе нет зависти, которая толкает других, более смелых, на грех во имя возвышения. Ты талантлив и довольствуешься этим даром, а потому не идешь на сделку с совестью.

– Шел… когда решил остаться здесь.

– Андрей, пойми: вы поменяли одну войну на другую, более страшную, которая длится тысячи и тысячи лет. Сейчас близится то, что вы называете Апокалипсисом. Сто лет назад была сломана первая печать. Всадник в венце победителя пронесся на белом коне над окровавленной Европой. Второй всадник, рыжий, уже наточил пламенный меч и готов спустить с цепи войну. Не в наших силах запереть пред ним врата, но можно задержать его.

Кристелла отпустила руку Анжа, и он начал приходить в себя.

– Я почувствовал твою силу, – медленно заговорил художник. – Но если Господь решил приблизить час Страшного Суда, Ему не смогут противостоять отставной ангел, демон-прислужник и двое людей.

– В этом суть спора. Нам позволят попытаться.

– Мне кажется, ты не совсем ангел… Разве дозволено шуту преграждать путь армии сюзерена? И потом, передо мной ангел разрушения, который вопреки своей сути стремится созидать. В чем здесь подвох?

– Ты прав. Я действительно нечто большее. Со временем всё узнаешь.

Анж осторожно прикоснулся к протянутой ему женской ладони и подавил желание поцеловать ее. Так хорошо было только с Селеной…

Селена! Как он мог забыть о ней?!

…девушка стоит на коленях, обняв свои плечи; вокруг нее со свистом разворачивается огненная лента, искрится, пышет клубами едкого дыма. А девушка не обращает внимания на близкую опасность…

– Не волнуйся, Андрей, – сквозь марево видения проступает прекрасный лик Кристеллы. – У Мима свои методы репетиции. Я позабочусь, чтобы он не переусердствовал. Видишь, как стойко держится твоя любимая? У нее завидная воля и самообладание. Ее будет не так-то легко вывести из душевного равновесия. А тебе, наоборот, следует научиться отвергать соблазны. Думаю, теперь ты понимаешь, зачем мы вас разделили. Опасность в том, что вы подвержены диаметрально противоположным влияниям.

– Значит, пока я буду испытывать на себе ангельские чары, Селене предстоит сражаться с демоном?!

– Твое испытание тоже не будет легким. А позже вы поменяетесь ролями.

Кристелла начертила над травой невидимый круг. Тотчас под ее рукой взвился маленький смерч. Когда он улегся, Анж увидел сплетенный венок из полевых цветов. Хозяйка надела его поверх своей шляпы. Художнику показалось, что под цветами вздрогнули распятые на тулье крылья неизвестной птицы.

– Что значат совы? – спросил художник. – Они являлись мне в видениях.

– Вот как… – протянула Кристелла. – Они нападали на тебя?

– Скорее, на Селену.

– А ты защищал ее. Значит, помимо нас тебя испытывал противник. И понял, что Анжелюса Дежана трудно сломить. В определенном смысле, нам это на руку… Уж не знаю, почему греки решили, что совы – символ мудрости. Ты видел не просто ночных хищников. Это полудемоны, воплощение злого рока, дикие и лишенные разума. Смысл их существования – зло… если объяснять на языке человеческих понятий. Они есть даже у ангелов: у каждого свой. Эти духи неуловимы. Но мне однажды удалось повстречаться со своим… – Кристелла указала на пришитые к шляпе крылья. – Точнее, кое-кто устроил мне встречу. Нас они побаиваются; люди же слабы, а потому беззащитны перед их атаками. Ты знаешь историю Орфелины и можешь догадаться, что всю жизнь за нею следовала целая стая. Однажды тебе удалось разогнать их, но это не конец. Мим хорошо подготовит Селену и научит ее защите. Ты же готовься к поединку с собственным злым гением. Он человек, и ищет тебя.

– Человек? Я считал, что у меня нет врагов.

– Ты ошибался. Они есть у любой неординарной личности. Ты талантлив, а это уже повод к чьей-то ненависти.

– Он тоже художник? Завистник?

– Нет. Ему чуждо творчество. Но есть талант к ненависти.

– Кажется, я знаю… Некий Санжаров, муж Селены?

– Он скрыт от меня. Явное доказательство, что его охраняет чья-то серьезная сила.

– Ваши Соперники? Насколько я понял, они не люди…

– У них, как и у нас, есть волонтеры из смертных. Злые гении-люди страшнее тем, что у них есть разум. Благодаря ему они могут далеко зайти в своей жестокости. И как только выжил ваш род патологических мизантропов?!

– Значит, новая дуэль все-таки неизбежна.

– Это если противник благороден. А вдруг окажется негодяем… Тебе следует почаще оглядываться. Хотя, судя по рассказу Орфелины, ждать удара из-за угла не приходится.

– Ангелы имеют гнусную привычку подслушивать?

– Мне нужно знать о вас всё, иначе защита будет невозможна. Простите за вмешательство в личную жизнь, но это в ваших интересах.

– Прекрасно. Отныне придется жить с чувством, что за нами наблюдают.

– Не беспокойтесь. Если Спектакль пройдет удачно, у нас появятся совсем другие проблемы.

– Что с нами будет в случае удачи?

– Любовь и счастье, – Кристелла рассмеялась, потом вдруг стала серьезной. – Андрей, я чувствую, что сейчас ты задашь самый мучительный для тебя вопрос. Приготовься к неожиданному ответу.

Художник растерялся. Он не был уверен, что хочет узнать правду, но…

– Селена… Кто она на самом деле?

– Ты спросил, а значит, хорошо подумал. Селена Моро-Санж – тоже одно из воплощений ангела-отступника, которого в свое время считали божеством. Не пугайся, забытые боги становятся людьми… или прислужниками других более удачливых ангелов. Та, кем раньше была Селена, выбрала земной путь. Это правильное решение. Она успела забыть свою сущность. Не напоминай ей об этом, так будет лучше.

– Каким же богом? – Анж не верил ушам.

– Богиня Чальчиуитликуэ, «владычица-в-изумрудной-одежде», жена бога гор и долин Тлалока. По верованиям ацтеков, она была доброй, повелевала течением рек, но могла в ярости наслать потоп. Конечно, она бы не утопила все галеоны в мире – частично из доброты и глупого сострадания. Твоя Селена первой сделала шаг навстречу людям. Боги не любят показываться смертным, но, когда благословенную землю наводнили конкистадоры, она сама настояла, чтобы жрецы принесли ее в жертву. Благодаря этой жертве, индейцы по сей день сберегли крохи своих традиций и веры. Они научились бережно хранить память. Таков вполне христианский поступок древнего божества.

– Но… ангел принес себя в жертву?!

– В том воплощении Селена привыкла, что ее считали божком. Не самым главным, просто деталью гигантского и запутанного пантеона. Но поверила в это настолько, что действительно им стала.

– Селена – бог? Не верю!

– И правильно. Она человек. Красивая девушка. Цирковая акробатка, которая, между прочим, тебя очень любит. Настолько любит, что в ближайшее время это грозит некоторым недоразумением…

– Селена – бог. Селена – ангел. Я схожу с ума!

– Да не она, а ее раннее воплощение… Сложно объяснить. Твоя красавица – человек, и всё тут! Она и талантлива насколько это положено простым смертным.

– Не понимаю…

– А это? – Кристелла положила перед Анжем некий предмет.

Орех той-той. Белый, глянцевый, круглобокий.

– Вот, держи, воплощение пиратского капитана, – насмешливо произнесла хозяйка-ангел. – Наконец-то вы вместе, владычица воды и бывший головорез. Знаешь ли ты, что в тебе капля ее божественной крови? Той самой, пролитой за людей на жертвенном камне? Такова была последняя воля Чальчиуитликуэ, и жрецы выполнили обет. Они смешали ее кровь с соком ореха и спрятали послание – послание тебе! – в высокогорной пещере… Вместе со своей частицей она вложила в эти неподвластные времени сосуды остатки своего могущества и надежды. Богиня знала, что вам вместе придется спасать человечество.

– Я-то хоть человек?

– Чистокровный. Не волнуйся, умрешь в положенный срок. Ты поверил в рассказ Мима. Разве биография Селены фантастичнее?

– Но ведь Мим помнит всё, что с ним было.

– Да, помнит. Он не отрекался от своей сути во имя призрачной надежды на спасение людей. Кроме того, лег бы ты добровольно под жертвенный нож? Там, на алтаре, кому угодно память отшибет. Ей до места казни пришлось идти тысячу километров. Ты можешь себе представить такую пытку временем и расстоянием? Самая длинная в мире дорога на эшафот, причем в любую минуту можно отказаться от смерти. Она боялась, что не выдержит, и потому приказала накрепко привязать себя к решению умереть. Жрецы надели на нее путы и маску, чтобы ее красота не смущала их в момент жертвоприношения… Чальчиуитликуэ добровольно утратила свою божественность и бессмертие, когда нефритовый нож вспорол ей грудь. Я при этом не присутствовала, только слышала. Вот так у ангелов рождаются легенды. Кстати, последним словом истекающей кровью ацтекской богини было что-то очень похожее на «Андрей».

– Не верю. Не могу… – Голос художника дрогнул.

– Понимаю, тебе ее жаль. Только ей нужна не жалость, а любовь. И надежная опора.

– Я постараюсь. Но почему, почему послание мне – не Моди, не Пабло, не Матиссу?

– Это тайна. Чьи-то пути неисповедимы. Однако подозреваю, что мы с Мимом станем очевидцами последнего акта древней легенды… Насчет послания я предполагаю, что с ее стороны это было жестом отчаяния. Она увидела, как вы, другие белые люди, легко разгромили палачей ее народа. Кому сподручнее расправиться с разбойником? Такому же разбойнику. И хорошо, если более сильный станет твоим союзником. Но, может быть, она разглядела в том залитом чужой кровью капитане и нечто иное. Как и он в ней… Скажи, тебя ведь тянуло к девушке у прибоя? – В глазах Кристеллы блеснули искорки любопытства, острые, как края надколотой льдинки.

– Да. Я полюбил, пусть даже не видел лица. Отчего было невозможно разглядеть ее черты?

– Это легко объяснить. Сейчас Селена не похожа на ту богиню. Время меняет внешность. Она боялась, что ты начнешь искать портретное сходство и при следующей встрече не доверишься голосу своего сердца. Ей не удавалось найти тебя несколько поколений. А когда, наконец, встреча стала возможной, Селена-человек успела позабыть ее истинный смысл. Я решила немного помочь и под видом гадалки рассказала ее матери о вашем предназначении. Агния поверила и со временем передала сказанное дочери. У Селены в памяти еще оставались туманные обрывки воспоминаний. Ничего удивительного, что девушка стала прятать лицо под маской. Таким образом она посылала неосознанные сигналы: найди меня, узнай без подсказки! Видишь, это сработало… К слову, как-нибудь после Спектакля обязательно зайди к этому чудаку, миссионеру Соважу. Только поторопись, старик совсем плох. И заодно снова взгляни на ту маску, которая вызвала испуг у твоей любимой. Эта личина хранилась в пещере вместе с орехами той-той и в нужный час всплыла из забытья.

– Непременно. Мы с Селеной обещали навестить мсье Соважа.

– Пожалуй, в силу некоторых причин тебе придется это сделать самому.

– Я считал его путешественником, охотником…

– Он и есть охотник. Ловец человеков. Его коллекционирование сыграло с ним злую шутку, ведь католическое духовенство неодобрительно смотрит на чрезмерное увлечение языческими культурами. Мсье Соваж во избежание скандала получил почетную отставку, а вместе с ней право заниматься чем угодно. И с нескрываемым удовольствием продолжил начатое. Кстати, иногда Ватикан обращается к нему за консультациями. Тайно, разумеется.

– С Чальчиуитликуэ понятно… кажется… А как же другие названия – кориканча, синтеотль? Тоже имена?

– Это уже не имеет значения. Она давала тебе слова-ключи, чтобы ты понял, в каком русле надо искать. Но ты поленился заглянуть в нужные книги. Ты дождался, пока ангел всё принес на блюдечке. Если интересно, поройся в библиотеке мсье Соважа. Будь же и сам хоть немного любопытен!

– Справедливый упрек… Прости, но я всё еще не до конца верю. Мне не доводилось бывать в гостях у ангелов.

– Пришло время для последнего довода, – вздохнула Кристелла.

Она крепко взяла его за руку. Тело художника наполнила неожиданная легкость, в ушах зашумел ветер. Дежан лишился опоры, от неожиданности замахал в воздухе свободной рукой и… ногами!

Внизу шевелились серо-зеленые саргассы травяных зарослей, густая крона дуба покачивала округлой макушкой. Отсюда речка казалась скомканной лентой, кое-как пришитой к равнине. На ее противоположном берегу паслись коровы.

А прямо над головой пылало по-летнему яркое солнце, и теперь между ним и Анжем не было крыш, фонарей, ветвей – оно осталось один на один с художником…

Раздался приглушенный раскат грома. Дежан обернулся на звук. Там, над круглой поляной, над куполом шатра, над фургоном и неподвижными лошадками, клубилась маленькая туча. По ее темной туше ветвились синие змейки молний. Ветерок донес легкий запах озона.

– О, Мим взялся за Селену всерьез, – сказала Кристелла, хотя демона не было видно. – Подлетим ближе?

– Подожди, я еще не привык к высоте, – выдавил из себя Дежан.

Он судорожно держался обеими руками за ладонь ангела, но Кристелла словно не чувствовала стальной хватки гиганта. Она с любопытством разглядывала поднятую ветром стайку разноцветных мотыльков.

– Я верю… – Анж усилием воли ослабил хватку. – Давай спустимся пониже… Надеюсь, Селена в безопасности?

Кристелла вновь поглядела на тучу.

– На сегодня хватит, – произнесла она и плавно опустилась с Дежаном на землю.

Анж с удовольствием ощутил вес своего тела. Летать не так уж приятно, подумал он, ощутив запоздалый приступ тошноты.

– Как прикажете, госпожа! – ответил невидимый Мим. – Я только успел войти во вкус!

Тучка съежилась, уплотнилась до крохотного размера и начала обретать человеческие очертания. Селена мрачно посмотрела на спустившихся с неба Кристеллу и Анжа.

– Вы неплохо проводите время, – заметила девушка. – Надеюсь, в следующий раз полетаем вместе.

– Поздравляю, Андрей. Она ревнует, – шепнула Дежану хозяйка. – Я тебе завидую. В меня влюблялись часто, но никогда не любили по-настоящему. Были бурные страсти и ножевые потасовки в мою честь. Но, увы, чувства к ангелу смерти противоестественны… В шатре осталась бутылка вина. Отметим первую репетицию.

* * *

– Я хочу с тобой побеседовать, – сказала Селена художнику. – Давай поднимемся в фургон.

– Тогда отпразднуем позже, – Кристелла обернулась к Миму. – Нам тоже есть о чем поговорить.

Подождав пока Селена с Анжем скроются в повозке, хозяйка спросила у демона:

– Ну и как у нее с выдержкой?

– Прекрасно. К видимой опасности устойчива, немного нервно относится к громким звукам. Со временем Селена научится абстрагироваться от внешних раздражителей.

– Осязательный контакт?

– Ну… я дважды задел ее искрами, она только поморщилась. Болевой порог высокий, как и положено тем, кто с детства привык к частым травмам и небезопасным телесным нагрузкам. Я начал испытание внезапно, без предупреждения. Оказалось, ее трудно привести в замешательство. Она во время репетиции думала только об Анже, и это ей очень помогло. А ведь я всеми силами старался вывести ее из равновесия!

– Хорошо. С завтрашнего дня постепенно наращиваем силу воздействия. Прошу тебя, пока делай это плавно, без резких всплесков. Наша цель закалить, но не калечить.

– А как художник?

– С ним сложнее, – нахмурилась Кристелла. – Андрей уже несколько дней живет, будто во сне. Он не может принять случившееся как должное. Он впервые любит по-настоящему. Андрей считает себя недостойным ее, боится довериться сердцу, ощущает неуверенность и даже вину. Неожиданное сильное чувство к Селене кажется ему более фантастичным, нежели встреча с нами. Художник спокойно воспринимает всё необычное. Он готов выдержать лишения, боль, Спектакль, в конце концов, только бы не потерять любимую. В этом наша надежда на успех. Мы должны укрепить их духовную связь. Я не уверена, но мне кажется, что именно девушка станет центром Спектакля.

* * *

– …Андрей, мне это не нравится. Мы ведь еще не дали окончательного согласия, правда?

– Мим ранил тебя? Оскорбил? Скажи – и я убью демона!

– Нет, что ты! Его испытания показались мне даже забавными. Дело не в нем.

– Селена, что тебя тревожит?

– Твое лицо, когда вы летали… Ты был счастлив.

– Тебе показалось. Я боюсь высоты, поэтому пытался храбриться. Скорее, у меня от страха свело лицо.

– Неправда… Что они делают с нами? Хотят разлучить, да?

– Но зачем?

– Не знаю. Как и не знаю, кто они на самом деле. Нам навязана странная игра. Спасение человечества, другие громкие слова. Ты когда-нибудь слышал, чтобы от двоих никому не известных людей зависела судьба мира?

– Всего от одного человека. Тысячу девятьсот четырнадцать лет тому назад.

– Не сравнивай, это грех! Он ведь пошел на самую настоящую смерть, а не участвовал в каком-то Спектакле, который устраивает балаган. Балаган, ты понимаешь?!

– Пусть так. Но мне нравится эта игра. Да-да, нравится! Даже будучи доверчивым, обманываясь в своих лучших побуждениях, я всё же хочу думать, что от нас многое зависит в этом мире. Что-то действительно большое и важное. Я хочу поиграть с тобой в настоящих героев, пусть даже всё остальное окажется ошибкой.

– А если игра нас погубит?

– Будь уверена, я смогу защитить тебя. Испытания закаляют волю.

– Всё это нелепый розыгрыш. Мне кажется, сейчас свалится занавес и порвется декорация с идиллическим лужком, которая скрывает от нас реальность. Стоит нам выглянуть из фургона – и в тысячу глоток захохочет зал. А твои друзья Аполлинер, Эренбург или кто там еще, будут бросать в нас цветами или гнилыми овощами.

– И Модильяни?

– Нет. Скорее всего, он дремлет где-то по нашу сторону сцены. Или еще хуже: мы лишились рассудка и грезим в сумасшедшем доме… А вдруг мы… умерли?..

– Селена, ты пугаешь меня! Давай поглядим, что будет дальше. Есть уверенность в одном: даже потеряв рассудок, мы остались чисты совестью.

– Значит, убедим себя, что мир нуждается в нашей помощи.

– Да.

– Я согласна попробовать. Из любви к тебе… Андрей, а Кристелла красивая?

* * *

Две недели прошли в ежедневных репетициях, без отдыха и выходных.

Анж не мог понять, чего от него хочет Кристелла. Она уходила от ответов на прямые вопросы. Порой Дежана это злило, тогда хозяйка нежно брала его за руку, и тревоги исчезали.

Они говорили о пустяках. Дежана беспокоила мысль о растраченном впустую времени.

И еще он ловил себя на том, что всё чаще забывает о Селене.

Конечно, они вместе ночевали в фургоне, на большой кровати, которую поставил Мим. Но девушка возвращалась поздно, усталая, обозленная, какая-то чужая. Отворачивалась и тут же засыпала. Анж знал, что она по вечерам тщательно умывается в реке, но от нее всё равно постоянно пахло гарью.

Дежан уже забыл, когда они ужинали вместе. Обычно его репетиции заканчивались раньше, и он садился за стол в обществе Кристеллы, в то время как за тонкой стенкой шатра то и дело что-то вспыхивало, дымилось, грохотало. Порой слышался визгливый голос Мима. Он что-то приказывал Селене, а девушка отвечала ему сдержанно и негромко, после чего вновь разражалась буря.

Однажды, когда Анж по обыкновению следовал в шатер за Кристеллой, Мим ненадолго отвел ангела в сторону для разговора. Художник посмотрел на Селену, стоявшую на коленях, и сердце его заныло от жалости. Он сделал к ней шаг, но его остановил повелительный окрик Кристеллы. Девушка подняла на ангела полные боли и ненависти глаза. Потом ее взгляд скользнул по Анжу и вновь уперся в землю, словно Селена не желала его видеть. Вечером он не дождался от нее ни слова, даже обычного сухого пожелания спокойной ночи. Тогда он понял, что теряет нечто важное. Что именно? Нужное слово он вспомнил не сразу. Кажется, любовь…

Он резко сел на кровати. Девушка за его спиной вздрогнула и что-то обиженно прошептала. Дежан стиснул виски руками. Кристелла, – чего она добивается? Ее завораживающий голос, прекрасные черты, ясные бездонные глаза…

Имеют ли смысл эти ежедневные полеты? Что значат маленькие чудеса, когда воздух наполняется пением незримых птиц? О чем говорят травы и листья? Да, он слышит их и даже начинает различать некоторые шелестящие голоса. Кристелла, как она прекрасна, умна, внимательна! И как дивно пахнет венок на ее шляпе …

Черт, при чем здесь она, непостижимый жестокий ангел? Ей нужно разлучить нас! Зачем – на этот вопрос она обязательно отыщет массу мудрых ответов. Но нужна ли ему и Селене эта безукоризненная небесная риторика, если рушится счастье!..

Дежан не мог заснуть до утра. А когда Селена, повернувшись во сне, вдруг прильнула к его плечу, он решился.

* * *

– …Нет, Кристелла. Пока ты не объяснишь, что происходит, я отказываюсь от репетиций.

– Вот как?.. – Хозяйка придвинулась к нему ближе. – Хорошо. Только ответь сразу, не задумываясь: ты любишь меня?

– Нет, – отрезал он. – Я близок к тому, чтобы тебя возненавидеть.

– Спасибо за откровенность. Дай руку.

– Хватит полетов. Чудес тоже хватит. Я человек. Ты ангел. Так будет всегда. Мы с Селеной пошли у вас на поводу не для того, чтобы потерять друг друга. Что вы сделали с ней? Ее руки изранены, платье разорвано и грязно, а глаза… Она перестает узнавать меня. Я ненавижу ваш вертеп. Я ненавижу Спектакль. Верни нам друг друга и найди себе другие игрушки.

– Дай руку, – нежный голос Кристеллы внезапно изменился: низкий, трубный звук, не слишком громкий, но разом наполнивший пространство.

Порыв ветра лавиной прошелся по земле, смял траву, разметал стайку встревоженных воробьев. Дуб над головой загудел, из его ветвей с пронзительным стрекотанием взмыли испуганные сороки. Река под откосом плеснула неожиданно высокой волной.

И наступила тишина.

…Анж пришел в себя в нечеловечески сильных объятиях Кристеллы.

– Успокойся! – Голос ангела приобрел былую мягкость. – Так надо. Что ты чувствуешь?

…и вновь это проклятое нежное тепло завораживает, сковывает, принуждает к покорности…

– Меня тянет к тебе… Но я люблю Селену! – Анжу хотелось крикнуть эти слова, однако он услышал собственное обиженное, противное бормотание. – Прошу, оставь нас в покое. Дай нам уйти…

– Это связь, это наши узы, – говорила Кристелла, положив голову на плечо художника. – Разве не прекрасно чувствовать друг друга?..

* * *

– Прекрасно! Ты права… или прав! – Третий голос неожиданно вмешался в воркующий дуэт человека и ангела. – Отпусти его. Ты ангел, и можешь предсказать, что я не промахнусь.

Хозяйка ослабила объятия. Анж тут же вырвался и оглянулся. За их спинами стояла Селена. В ее руке опасно поблескивал серебряный нож из столового прибора Мима. Сам демон застыл в некотором отдалении, не решаясь что-либо предпринять.

– Андрей, в сторону… А тебе, Кристелла, придется доказать на деле, что ты ангел смерти.

– Если хочешь, – хозяйка поднялась во весь рост. – Лишние, вон отсюда! Мим, кажется, ты не расслышал? Помоги Андрею уйти, если потребуется – силой.

– Вы слышали, мсье Дежан? – Демон смутился. – Я уверен, что всё обойдется…

– Молчите! – Анж уже пришел в себя. – Я не позволю ни ангелу, ни дьяволу разрушать нашу жизнь…

– Тогда мне придется остановить вас силой!.. – Мим совершил стремительный прыжок и повис на плечах художника.

Анжу показалось, что на него обрушилась гранитная глыба. Он застонал, покраснел от усилия и всё же сумел распрямиться. Руки демона ослабили хватку. Пытаясь удержаться, Мим завертелся змеей. Дежан поймал его за ремень и швырнул как можно дальше. Демон пушечным ядром улетел в заросли. В следующее мгновение Анж уже стоял между Кристеллой и Селеной.

– Этого не будет. Я отменяю Спектакль. Мы уходим.

– На сегодня репетиция закончена, – будничным тоном произнесла Кристелла. – Я довольна.

Она неторопливо зашагала к шатру. Сопящий Мим вылез из травы и засеменил следом. Мимоходом он бросил на Дежана взгляд, полный детской обиды и, как показалось художнику, уважения.

– Беги за ней! – насмешливо сказала Селена и с силой метнула нож в землю. Лезвие до половины увязло в грунте. – Нет, постой… если ты пойдешь, мы расстанемся навсегда.

– Не хочу, – сказал Анж и уселся рядом с ножом. – Я устал. Мне надо подумать.

– Как хочешь, – девушка равнодушно повела плечом и начала спускаться к реке.

Еще несколько минут он слышал плеск воды, потом наступила тишина.

Через четверть часа Дежан заставил себя подняться и подкрался к краю обрыва. Он надеялся, что Селена еще не ушла, но при этом боялся встретиться с нею глазами. Если ее не окажется, значит, между ними всё кончено.

А ведь на фронте меня могли бы убить, подумал Анж. Прекрасно умереть с мыслью, что ты любим. Она бы еще долго ждала, с замиранием сердца вглядываясь в окровавленные лица раненых. Извещение о смерти могло где-то затеряться. Но однажды Селену найдет его боевой товарищ и отдаст самое последнее, самое нежное письмо… Нет, она не заплачет. Пригласит солдата в медицинскую палатку; они молча, не чокаясь, выпьют разбавленного спирта, и солдат уйдет навсегда. А Селена отправится встречать новую партию искалеченных бойцов и на время забудет о погибшем Андрее. И с каждым днем будет вспоминать его всё реже, пока боль потери не исчезнет совсем.

Так лучше ли выжить, но расстаться?..

Я снова думаю о ней и даже чувствую боль. Может, еще не всё потеряно.

Дежан осторожно поглядел вниз.

Селена не ушла. Она лежала на песке в промокшей ночной сорочке и отрешенно смотрела, как течение уносит подаренное Анжем платье.

Художник прыгнул с обрыва в воду…

Когда он выбрался на берег, прижимая к груди скомканную красную тряпицу, Селены уже не было. Анж остановился и рассеянно поглядел на цепочку маленьких следов.

* * *

В лагере Дежан первым делом развел костерок. Когда платье девушки высохло, он поднялся в фургон и аккуратно сложил его на стуле. Анжу хотелось спать, но он решил дождаться Селену.

Девушка вернулась к вечеру. Она бесшумно забралась в повозку и сразу нырнула под одеяло. Анж почувствовал, как она дрожит: сорочка всё еще оставалась влажной. Робкая попытка обнять Селену была решительно пресечена. Девушка мгновенно отодвинулась к своему краю кровати. Художник укрыл ее своей половинкой одеяла.

Он не заметил, как задремал. А через некоторое время проснулся и обнаружил, что Селены нет в фургоне.

* * *

– …Кристелла, выходи. Мы не закончили разговор.

– Орфелина, ты почему не спишь? Ну, хорошо, я сейчас.

Хозяйка вышла из шатра с маленьким зеленым фонариком в руках. Она была в платье, словно и не собиралась ложиться.

– Послушай, девочка, ну что ты бегаешь в ночнушке? Ведь холодно, все-таки осень…

Селена не ответила. Отвернулась и пошла по тропинке к берегу.

– Возьми нож, – посоветовала она хозяйке. – И погаси фонарь.

– На месте разберусь, – Кристелла невозмутимо задула огонек. – Мы идем к дубу?

Девушка промолчала. Хозяйка смотрела, как под полупрозрачной сорочкой Селены двигаются тонкие лопатки.

Смелая и решительная, она не остановится ни перед чем, подумала женщина-ангел. Этот ребенок способен доказать, что достоин счастья. Художнику повезло. Некоторым за подобную любовь приходится платить жизнью. Чем он отблагодарит ее за преданность? Ведь ради него трогательная красивая девочка готова сойтись в поединке с ангелом смерти. Браво! Но если бы ты знала, какая судьба ждет тебя…

Селена безошибочно ориентировалась в темноте. Когда Кристелла подошла к дубу, в руке девушки уже поблескивал давешний вытащенный из земли нож.

– Условимся заранее, – предложила хозяйка. – Мы все-таки женщины, поэтому в лицо не бить.

Девушка серьезно кивнула.

– Согласна. Это благородно.

– Тогда до первой крови?

– Как получится.

– Ты бы объяснила, почему я должна с тобой драться.

– За моего Андрея, – Селена ответила на чистом русском языке. – Если ты убьешь меня, держи в тайне, кто я. И тем более, если… если мы обе выживем. Я хотела сделать Андрею сюрприз, но в случае моей смерти это будет не важно.

– Клянусь. А если ты заговоришь по-русски во сне?

– Во сне я могу только плакать… Ты взяла нож? Тогда начнем.

* * *

…Запыхавшийся Анж соперниц не обнаружил.

В попытке отыскать следы схватки Художник закружил у дерева. Кое-где трава была примята, но крови не было. Он метался по кромке обрыва и до боли в глазах вглядывался в темноту.

Оглушительная, абсолютная тишина казалась ему невыносимой. Дежан опустился на траву и спрятал лицо в ладонях.

Скрипнула ветвь дуба… снова… еще…

Смех?!

Анж поднял голову. Прямо над ним на толстой ветке сидели Селена и Кристелла. Они заговорщицки хихикали и болтали в воздухе ногами.

Глава 8. Премьера

– Кристелла мне обо всем рассказала! – Девушка задыхалась от радости. – У ангелов нет пола. Это странно, но вместе с тем так естественно! Представляешь, у них тоже есть браки! Насколько я поняла, в их супружестве каким-то образом рождаются не дети, а… благо и истина. Правда, Кристелла?

Оказалось, можно смутить и ангела.

– Ну, в какой-то мере, – ворчливо ответила хозяйка. – Об этом лучше справиться у Сведенборга. В голове у философа был полный сумбур, но кое в чем он все-таки был прав. У Мима где-то завалялся экземпляр. Если, конечно, вы владеете латынью.

Они – снова вместе! – сидели в шатре, празднично украшенном сотнями разноцветных фонариков. Вино разгорячило их и помогло развеять напряжение последних дней.

– Я предпочту поверить Селене на слово, – рассмеялся Анж. – Жаль. Я так хотел завести тайный роман… А как же Священное Писание? Там ведь сказано, что Господь наслал потоп по причине весьма свободных отношений между ангелами и дщерями человеческими.

– У вас к тому времени накопилось грехов и поболе, – парировала Кристелла. – Это вечная проблема: вы всегда ищете виновных.

– Ладно, сдаюсь! – Анж поднял руки и взглянул на Селену. – А у нас… всё по-прежнему?

Девушка обняла его и крепко поцеловала.

– Пожалуй, эта скамья будет им в качестве свадебного подарка, – шепнул Мим Кристелле.

– Не возражаю, – проговорила в ответ женщина-ангел. – Только для начала неплохо бы завершить одно дело. Орфелина, Андрей! Да послушайте же меня… Близится день Спектакля. Вы выдержали испытание. Прошу прощения за нашу жестокость. Она была вынужденной, теперь вы это понимаете. Пришло время объединить усилия. С завтрашнего дня участвовать в репетициях будем вместе. Вас разлучать опасно.

– Да уж, – демон укоризненно глянул на Анжа и потер бок.

* * *

Эта ночь своим волшебством была похожа на первую, которую Дежан и Селена провели вместе.

Когда они разомкнули объятия и лежали в блаженной дремоте, Анж сквозь марево полусна угадал приближение тревожной мысли. Он замер и прислушался к внутреннему голосу.

Час ужасного испытания близок и неминуем. В наших бедах виновно пророчество, но мы ни в чем не провинились и не должны страдать. Спектакль, эта неведомая, скрытая от смертных война, превращает нас в заложников. Что делать?

Решение показалось на удивление простым.

Сегодня вечером мы дали твердое слово ангелу и демону. Нам придется участвовать в Спектакле. Но в случае опасности я брошу всё и буду защищать Селену. А существа из иного мира сами знают, как позаботиться о себе.

Анж повернулся к уснувшей девушке и нежно, кончиками пальцев погладил ее плечо.

– Я не дам тебя в обиду, – пообещал он. – Ты для меня значишь больше, чем весь мир.

…младенец, заживо сгоревший с матерью в развалинах родильного дома…

Никто не поручится, что это не ложь. И вообще, у кого есть право менять ход истории?..

* * *

– Андрей, выйди, пожалуйста, – едва слышно позвала Кристелла.

Дежан спустился по лесенке на поляну.

Там, прямо на земле, стоял знакомый деревянный трон и широкое кресло, сплетенное из гибкой лозы. Кристелла заняла привычное место и жестом пригласила Анжа сесть напротив.

– Время близится. Нам необходимо обсудить зримую форму Спектакля – сам театр, зал, декорации.

– Как угодно, – пожал плечами художник. – Только по вашим рассказам я представлял, что это будут отдельные видения – для каждого свое…

– Необходим антураж. Представь себя на месте зрителя: едва заснув, ты видишь взрыв, который в будущем может тебя убить. Видение мгновенно обрывается, ведь главное уже сказано, а ты проснешься и ничего не сможешь понять. Кошмар, не более. Миновал – и ладно. Сколько бы он тебе ни снился в последующие ночи, ты начнешь к нему привыкать, и видение потеряет смысл. Необходимо показать Спектакль так, чтобы зрелище запомнилось навсегда. Для этого следует облечь сон в узнаваемые декорации. В данном случае нет ничего более подходящего, нежели театр. Далее дело за фантазией. Театр может выглядеть необычно, однако все сновидцы должны сразу понять, где именно они находятся. Когда ты впервые услышал о Спектакле, наверняка в твоем представлении возникли определенные образы. Какие, например?

– Темный пустой зал. Декорации не видны, лишь лунный луч высвечивает кусочек сцены с двумя стульями. На них сидят рыжая Коломбина в шляпе с фонариком и маленький Пьеро с помпонами на балахоне.

Кристелла кивнула.

– Да, тогда мы звали тебя… Но представлял ли ты, как театр может выглядеть снаружи?

– Огромный. Мрачная готическая лепка.

– А фойе перед входом в зал?

– Тоже огромных размеров, способное вместить тысячи людей. Лестницы на верхние ярусы, позолоченные дверцы отдельных лож, широкие балконы на плечах кариатид. И бархатные шторы с воланами. Пышная хрустальная люстра над залом и резные подсвечники над балконами.

– Хорошо. Занавес?

– Его нет, – с некоторым удивлением отметил художник. – Сцена высокая. И нет оркестровой ямы.

– Дальше. Теперь ты можешь попытаться разглядеть декорации?

– Их тоже нет… Сцену продолжает звездное небо?!

– Да! Вот именно! Ты увидел то, что вижу я. Значит, между нами наладилась связь. Остается сделать эскизы, – Кристелла указала в сторону, где стоял ранее не замеченный Дежаном этюдник. – Теперь ты знаешь, как изобразить театр. В первую очередь это нужно тебе, чтобы во время Спектакля без лишних усилий оживить нужный интерьер, а Орфелина поместит туда актеров – то есть всех нас… Можешь приступить завтра утром. Мим и Селена будут передавать тебе собственные представления о театре. Это дополнит эскизы новыми деталями, которые мы сейчас упустили. Каждый из нас должен четко и подробно представлять место, где пройдет Спектакль.

– Это увидят зрители?

– Конечно. На фоне декорации-неба для них развернутся картины будущего.

– А откуда ожидать нападения?

– Неизвестно. Поэтому вам и необходимо знать каждую мелочь в театре… Кстати, Андрей, на всякий случай продумай возможность отступления. Например, что-нибудь вроде запасного выхода. Не обязательно изучать планы настоящих театров. В твоем случае достаточно представить всё как можно живее.

Анж заерзал в кресле.

– Мне кажется, ты переоцениваешь мои способности. Я давно не брался за карандаш и тем более за кисть и краски. Пойми меня правильно… Художник должен рисовать каждый день, иначе рука теряет твердость. От долгого бездействия ослабевает глазомер. Требуется определенное время, чтобы вернуть «чувство карандаша». Я не брался за кисть со времени работы над афишей к карибскому балу. Так что не знаю, успею ли справиться к назначенному сроку.

– Не скромничай, – ответила Кристелла. – Твой глазомер идеален, рука точна. Ты снова не веришь в себя и пытаешься заранее снять ответственность. Понятно, если бы тебе навязывали неинтересную и скучную работу… Я же делаю прямой заказ. Сколько ты хочешь? Желаешь франками? Изволь. Или итальянскими лирами? Кажется, вы говорили о поездке в Венецию.

– Ангел рассуждает как банкир! Мне понадобится иная оплата.

– Вот как, – Кристелла иронически прищурилась. – Что это значит?

– Ты – точно ангел?

– Андрей, это невыносимо. Похоже, придется явить тебе мой истинный лик. Зрелище будет не из приятных, но, надеюсь, твои нервы достаточно окрепли…

– Нет, не это важно. До каких пределов распространяются ваши силы?

– Они небезграничны, но кое-что я могу. Говори же.

– Тогда клянись Спектаклем, собственной сущностью, всем, чем дорожишь, исполнить одно желание – то, которое я выберу сам! Разумеется, если мы выживем и не сойдем с ума.

– Клянусь выполнить одно твое желание, если это не выйдет за рамки моих сил. Мим, ты слышал?

– Да, госпожа, – демон возник на пороге. – Я свидетель клятвы, данной ангелом смерти Андрею Державину, человеку. Подобный договор крепок и не подлежит расторжению, изменению или возложению обязательств поклявшейся стороны на какое-либо иное лицо. Оказавшись свидетелем клятвы, подтверждаю, что буду наблюдать за выполнением условий в полном объеме, без ограничений, если требуемое не будет превышать моральные и физические возможности давшего обещание. Клятва относится к подтверждаемым устно обеими сторонами и не требует дополнительных гарантий в виде договора, подписанного кровью…

– Мим, это слишком, – остановила его Кристелла; в ее глазах не было и тени иронии. – Я дала слово. Этого достаточно. Теперь, Андрей, трижды подумай, прежде чем загадывать. Заранее предупреждаю: я не смогу выполнить желание об удачном завершении Спектакля. И еще. Согласно своей сути я не имею права возвращать к жизни умерших. Ты, конечно, не собираешься сразу же изложить желание?

– Нет. Я его еще не знаю сам.

– Тогда подождем, – хозяйка была всё так же серьезна.

* * *

Поначалу Селена решила, что проснулась раньше всех. Было зябко. Сквозь полуприкрытые веки девушка уловила первый блик серого утра. Она уселась на кровати, потянулась и с легким разочарованием отметила, что Анжа в повозке уже нет.

Ее внимание привлек низкий звук, словно на поляне играл контрабас. Девушке стало любопытно. Выглянув из-за полога, она увидела Дежана. Художник стоял в нескольких шагах от повозки и что-то увлеченно рисовал на листе, приколотом к новенькому этюднику. Анж пытался напевать – именно эти звуки, похожие на гудение контрабаса, исторгали его легкие.

Селена выпрыгнула из повозки, подкралась к Дежану и, просунув голову ему под мышку, посмотрела на рисунок.

– Доброе утро, – пропел Анж и слегка прижал локтем ее голову. – Я поймал коварного шпиона. За это полагается медаль. И памятник. Трубят осанну медные фанфары, и ангелы возносят на крыла́х.

– Ой, пусти! – Девушка с усилием освободилась и потерла покрасневшее ухо. – Откуда вдохновение в такую рань?

– Я придумываю театр, в котором мы дадим Спектакль. Взгляни, может, я что-нибудь упустил.

На листе был изображен пышный фасад. Лестницу с полукруглыми ступенями, ведущую к парадному входу, по краям украшали едва намеченные силуэты статуй. Колонны с обеих сторон выглядели монументально, их навершия терялись в тени под треугольным греческим фронтоном.

– Это пока самый удачный эскиз. Возьму его за основу. Мы должны ощущать себя актерами самого настоящего театра, не правда ли? Вот здесь, на фризах под окнами будут расположены барельефы. Вот девушка на перилах моста, а вот двое танцуют на столе. Смотри-ка, – его карандаш ловко заплясал в руке, – вот некто очень смелый угрожает ангелу ножом.

– Действительно, – Селена захлопала в ладоши. – Какое всё миниатюрное! Если ты решишь стать ювелиром, заказчики устроят на тебя охоту.

Она подтащила поближе плетеное кресло и забралась в него с ногами.

– Нарисуй вокруг купола фигурки ангелов! Так, чтобы они смотрели сверху и соприкасались концами поднятых крыльев. Получится корона. А на шпиле купола пусть сияет звезда.

Художник отступил от рисунка, прикинул на глаз и кивнул.

– Кажется, в последнее время нас чересчур занимает тема ангелов, – буркнул он. – Хорошо, но пусть тогда они держатся за руки. Мне не хочется рисовать их воинственными.

– В наше время более актуальны винтовки со штыками, – заметила подошедшая Кристелла. – Гм… недурно. Только не слишком увлекайся декором.

– При тщательной проработке деталей закончу к обеду. Я увлекся.

– Тогда остальным – умываться! – Хозяйка красноречиво взглянула на Селену. – После завтрака репетицию проведем здесь же. Я займусь Селеной, а ты, Андрей, готовься к поединку с Мимом.

– То есть как?! – возмутился Анж. – Мне нужны тишина и покой! Вы же хотите, чтобы рисунок получился без огрехов?

– Попади твой товарищ Модильяни на фронт, – сурово начала Кристелла, – он не стал бы задумываться над такими пустяками. Даже в самой трудной ситуации Амедео возьмется за карандаш и, невзирая на льющуюся вокруг кровь, будет рисовать этюд за этюдом, только бы хватило бумаги. То же самое я скажу и о Пикассо, и о Кремене, и о Диего Ривере. Всё, что от тебя требуется, – несколько часов не обращать внимания на шалости демона.

– Ты меня успокоила, – огрызнулся Анж. – Но если он станет слишком мешать, я выброшу краски.

– Капризный мальчик, – елейным тоном пропела хозяйка, – ты ведь хочешь выжить? И, кажется, был готов всеми силами защищать любимую. Помни, во время Спектакля возможно всё. Вплоть до того, что почувствуешь, как твое тело пронзают раскаленные иглы. Пойми, этот рисунок для тебя – возможность противопоставить боли нечто свое, сокровенное, прекрасное, отрешиться от жестокого влияния извне. Сейчас ты строишь в воображении храм искусств. Создай надежное убежище для собственной души и тогда сумеешь защитить нас всех.

– Я попробую, – сказал Анж. – Начинай, демон.

* * *

Селена впервые увидела, как это выглядит со стороны.

Сначала в том месте, где стоял демон, вздулся маленький вулкан, из жерла которого вылетела бесконечно длинная змея с лицом Мима. Она свернулась вокруг Дежана и его этюдника в бледный обруч и поймала челюстями конец собственного хвоста. Потом живое кольцо завращалось и поднялось в воздух. На месте, где лежал змей, остался ровный круг выжженной травы. А тело демона становилось всё длиннее; оно принялось крутить огромные восьмерки, извиваться подобно червяку в агонии. Художник оказался в центре бешено вращающегося, пронзительно визжащего кокона. Селена опустила глаза. Зрелище было отталкивающим.

Кокон занялся языками пламени. Смрадный дым окутал поляну, облако сажи накрыло шатер. Девушка содрогнулась, вспомнив собственные ощущения внутри демона-купола. Тогда она зажмуривалась до боли в глазах и думала об Анже.

Ей показалось, что из огненного шара донесся стон. Она ринулась к пылающему кокону, но наткнулась на невидимую стену.

– Не подходи! – предостерегла Кристелла. – Это опасно!

И сразу же Селена почувствовала, как между нею и хозяйкой натянулась нить, легкая, неосязаемая, прочная, словно ангел пришел девушке на помощь. Неожиданно для себя Селена мысленно поймала конец нити и направила его дальше, в середину кокона – туда, где находился Анж. Прикосновение извне заставило демона погасить свое тело, зато теперь он превратился в клубящуюся тучу. Вокруг заметались молнии, однако нить уже достигла цели. Внутренним взором девушка увидела, как в центре бури стоит художник, и карандаш в руке Дежана всё так же неутомимо снует по бумаге.

Анж словно почувствовал присутствие Селены и обернулся. Конечно, он не мог ее видеть из-за сплошной черной завесы, но удивительным образом их взгляды встретились. Художник улыбнулся. И тогда незримая нить между ними стала увеличиваться. Сначала она сделалась как корабельный канат, потом как ствол столетнего дуба…

Грянул гром, туча начала втягиваться сама в себя, и на землю упал совершенно голый Мим. Он судорожно сжимал голову руками.

– Кристелла… Они меня едва не убили… Почему ты не предупредила?

– Мим, прости! – Голос хозяйки сорвался. – Мы забыли, что их связь укреплялась несколько веков.

– А я не чувствую себя таким глубоким стариком, – невозмутимо произнес Дежан и поманил всех к этюднику. – Эскиз готов.

– Удивительно! – прошептала Кристелла. – Достаточно было бросить цепь Орфелине, как она намертво впилась в звенья и тут же передала их Андрею, без подсказок, словно занималась этим всю жизнь. Еще день-два, и вы будете полностью готовы.

– Такое случилось впервые, – вторил ей почти пришедший в себя Мим. – Отвернитесь! Не видали голых клоунов?!

Он неуловимым движением влился в свой костюм и подошел к этюднику.

– Я сразу вас почувствовал, – сказал ему Анж. – И попытался успокоить. Вы были слишком агрессивны.

– Действительно, – на лице Мима отразилась тень смущения. – Кто-то сдержал мой напор. Так значит, это были не вы, госпожа.

– Стоп! – Кристелла хлопнула в ладоши. – Связь налажена между всеми! Дальнейшие репетиции больше не имеют смысла.

– Ты говорила, что моей задачей будет передавать живые образы, – сказала Селена. – Но я не понимаю, как это можно сделать.

– Орфелина, тебе уже удалось показать мне образ Андрея, когда он находился под воздействием Мима. Это происходит непроизвольно. Ты тоже готова. С вашими предшественниками приходилось возиться куда дольше и серьезнее. Они постоянно находились на пределе возможностей, и мы были вынуждены щадить их, более рассчитывая на собственные силы. В результате каждый раз Спектакль оказывался обреченным. А сейчас в случае необходимости и вы сможете поддерживать нас. На лучшее мы с Мимом и не рассчитывали.

– Помни о клятве, ангел Кристелла, – тихо, чтобы не услышала Селена, шепнул художник.

* * *

В четверг третьего сентября к семи часам вечера Анж положил завершающий мазок. К тому времени каждый участник Спектакля уже помнил наизусть все эскизы и свободно ориентировался в пространстве воображаемого театра. Лишь проект ложи для владыки преисподней вызвал у Кристеллы замечание. Поначалу Дежан изобразил контур перил в виде изломанных линий, символизирующих языки пламени, а навесные подсвечники заменил факелами. Дно балкона вместо кариатид подпирал клубок кобр, сходных с теми, которые украшали короны древнеегипетских царей. Декор был настолько внушителен, что вызывал некоторую опаску.

– Мысль с факелами интересна, – подвела итог Кристелла. – Однако Князь, как ни странно, более любит плавные, обтекаемые формы. Так что линию перил следует сгладить. Кобры хороши. Тем не менее он предпочел бы что-нибудь менее отталкивающее, чем змеи, нетопыри и жабы. Ему не чужда эстетика. Князя больше порадует, скажем, изображение пуделя, стоящего на задних лапах, или меча, который висит острием вниз.

– Может, абстракция? – предложил Анж. – Или какой-нибудь символ. Вы-то должны знать, что ему понравится.

– Современные веяния не у всех находят понимание. Князь консервативен. Пожалуй, остановимся на пуделе.

Анж хмыкнул и снова взялся за карандаш.

* * *

В последнюю ночь перед премьерой Селена и художник замечательно выспались: видимо, не обошлось без участия Мима.

Утром их разбудил взволнованный демон.

– Прогуляйтесь у реки, – тон его был неожиданно холоден, в нем было больше приказа, чем просьбы. – К Кристелле идет парламентер.

– Кто? – не поняла Селена.

– Вчера вечером мы получили ультиматум – настоятельное требование отказаться от Спектакля. Они хотят, чтобы мы отдали… – Мим прикусил язык.

– Отдали что? – не сдалась девушка.

– Чтобы мы вернули одну важную вещь. Но нам она досталась слишком большой ценой… Возьмите в шатре еду и устройте пикник.

* * *

На берегу они пробыли довольно долго.

Несмотря на прохладное утро, девушка с удовольствием выкупалась. Дежан поддался ее уговорам и тоже разок окунулся. Потом они сидели на песке и молчали, глядя, как течение колышет водоросли. Художник и акробатка изнывали от мысли, что важное событие проходит без их участия.

Они вернулись в лагерь после полудня. Необычно угрюмая Кристелла пригласила их в шатер.

– Пришло время генеральной репетиции, – сообщила она. – К началу Спектакля мы всё выверим, согласуем, исправим неточности. Прошу быть готовыми ко всему, так как репетиция сразу перейдет в Спектакль. Мим усыпит вас. Это будет иной, непривычный сон, глубокий и спокойный. Ваши скрытые возможности и чувства обострятся до неограниченных пределов. Будьте осторожны. Теперь закройте глаза. Каждому из вас в нужное время я буду подавать сигнал. Включайтесь сразу, от этого зависит слаженность Спектакля.

– Пять минут! – взмолился Мим. – Я должен загримироваться!

– Зачем? – удивилась Кристелла. – Тебя же никто не увидит.

– А традиции?! – возмутился демон. – Я мигом.

* * *

…Поначалу ничего не происходило. Затем Анж почувствовал, будто его оборачивают очень мягкой и приятной материей. С каждым мгновением ткань становилась всё более упругой, затем даже жестковатой, но не стесняла движений. Это защита Кристеллы, понял художник. Тонкая пульсирующая нить прошла сквозь его грудную клетку, едва ощутимо пощекотала легкие и сердце – между участниками наладилась связь.

Дежан уловил едва заметное колебание воздуха справа, где сидел Мим. Художнику тотчас почудилось, что он падает – сначала с головокружительной быстротой, потом всё медленнее, пока вовсе не повис в пустоте.

И тогда он обрел иное зрение, для которого не были нужны глаза. Вокруг него разлилась теплая ночь, наполненная разноцветными сполохами звезд и фейерверками крошечных иголок-комет.

Напротив, в облегающем домино из черных и алых ромбов, парила Кристелла. На голове ее красовалась шляпа в виде половинки лунного серпа с фонариком на остром рожке. Слева, сложив по-турецки ноги, в пустоте витала Селена. На ней было хорошо знакомое Анжу белое трико с розами ветров и улыбающимися лунами. По правую руку художника колыхалось розово-алое марево, в центре которого плавал силуэт человечка в непомерно высоком цилиндре.

– Андрей, – прозвучал ласковый голос. – Пора.

Вокруг Дежана разлился яркий свет, в котором растворились кометы и звезды. Анж представил себе придуманный им театр – и тут же поднялись из ниоткуда высокие стены с поясами барельефов, ажурные колонны и покрытые коврами мраморные лестницы; выдались вперед обитые красным бархатом балконы, из пола выросли стройные ряды кресел. Устраиваясь поудобнее, зашевелились позолоченные кариатиды и играющие мраморными мышцами атланты; вдоль балконных ярусов развернулись ленты изящных арабесок.

Напротив зала, прямо из далекого горизонта, незаметно перетекавшего в безоблачное небо, перед партером выдвинулась полукруглая сцена. А выше, над всем этим великолепием засверкал бесчисленными звездами огромный купол в окружении статуй суровых ангелов, воздевших крылья к бездонным небесам. Кое-где контуры становились четче и объемнее – это вносили свои дополнения участники Спектакля.

И все-таки театр сотворил я, с гордостью подумал Анж.

Вдохновленный триумфом своей фантазии, он добавил к пейзажу небольшую площадь перед парадным входом в театр. Она была выложена черными и белыми квадратами плит, как на шахматной доске.

Театр казался живым существом. Он дышал, двигался, приобретал завершенные формы.

* * *

Кристелла послала сигнал Селене. Девушка встрепенулась: туманные человеческие образы слетались к ней со всех сторон. На шахматную площадь прибыли первые экипажи. Поначалу они казались пустыми, но по мере приближения к парадному входу в них как по волшебству возникали люди.

– Это зрители, – беззвучно пояснила Кристелла. – Скоро первый звонок.

Художник представил себе капельдинера с бронзовым колоколом, похожим на корабельную рынду. И тут же капельдинер дернул шнур, привязанный к колокольному языку. Раздался чистый торжественный звон. Послушные зову, зрители покидали экипажи и поднимались по лестнице ко входу.

Воображение увлекло Анжа в роскошное зеркальное фойе. Отсюда он мог ближе рассмотреть посетителей. Они проходили к расположенному справа гардеробу, куда сдавали головные уборы, плащи, накидки, зонты.

Слева тоже располагался гардероб, только для военных. Здесь в обмен на блестящие номерки у солдат принимали винтовки, ранцы, шинели. Дежан заметил, что здесь присутствовали не только французы, но и англичане во френчах, русские в гимнастерках и фуражках песочного цвета, немцы в касках, австрияки в куцых серо-синих мундирах со стоячими воротниками. Они не общались, но с интересом, без вражды поглядывали друг на друга.

– Истинный талант не знает границ, – пронесся ветерком шепот Кристеллы. – Но это только сегодня. А завтра, если мы ничего не изменим, многие из них могут убить друг друга… Например, тот немецкий юноша с красным ранцем. Если он не погибнет под шквальным огнем артиллерии союзников, то напишет очень пронзительные, полные боли романы о войне… Таких здесь много. Андрей, прогуляйся между ними. И не волнуйся, ты для них невидим. Если тебя кто-нибудь заинтересует, спрашивай.

Анж пригляделся к толпе и вскоре начал узнавать некоторые лица.

У соседней колонны беседовали жрецы «Мира искусства» – всегда подтянутый и аристократичный Евгений Лансере, ироничный Мстислав Добужинский, гладящий встопорщенную щетку усов Лев Бакст и худощавый, с аккуратно подстриженной бородкой-эспаньолкой, Александр Бенуа – двое последних носили одинаковые пенсне.

Вскоре к ним присоединилась веселая Анна Остроумова-Лебедева в головном уборе, напоминавшем восточный тюрбан. Дежан видел ее лишь однажды в Петербурге, на Литейном, где в кабаре «Кривое зеркало» давали пародийную оперу «Вампука» – Анна хохотала до слез.

Художницу сопровождал круглолицый застенчивый Костя Сомов, портретист-виртуоз, король акварельных Коломбин.

Лавируя между людьми, через всё фойе к «мирискусникам» направлялся человек с длинным лицом и тщательно разглаженным пробором – композитор Игорь Стравинский. По пути его перехватил крепкий юноша во фраке с бабочкой. У молодого человека беспокойно бегали глаза.

– Скажите, Игорь Федорович, – с мольбой обратился к нему юноша, – не видали ли вы Сержа?

– Нет, Ваца. Думаю, он здесь не появится. Можешь быть спокоен, – ответил композитор.

Этот молодой человек Вацлав Нижинский, вспомнил Анж. Он окончательно рассорился с ревнивым Сергеем Дягилевым, антрепренером, королем Русского балета. И Нижинский, величайший танцовщик современности, остался без работы. Сейчас он проживает в Америке и с женой Ромолой воспитывает маленькую дочь Киру. Говорят, Вацлав на грани помешательства. Чему удивляться, таков удел многих гениальных личностей…

Дежану стало неловко наблюдать за тем, как счастливо меняется в лице танцовщик.

Художник поглядел в другую сторону, где у стойки гардероба находилась более многочисленная и шумная компания. Кислинг, Сандрар, Аполлинер – все в военной форме; Гертруда Стайн, Цадкин, Сальмон, Вламинк, Шагал держались немного в стороне. Сонный, но трезвый Утрилло с матерью Сюзанной Валадон, Жакоб, Архипенко, Бранкузи, Ортис де Сарате, Ривера, Сутин окружали смеющихся Пикассо и Модильяни.

Амедео на мгновение отвлекся, и тут же его взгляд прикипел к чему-то, вызвавшему у него живой интерес. Анж проследил за взглядом Моди и увидел группу русских поэтов, в которых узнал Волошина, Эренбурга и Блока. Они что-то горячо обсуждали с рыбьеглазым мужчиной, одетым в щегольской белый костюм. Его держала под руку худенькая дама, чья внешность выгодно контрастировала с некоторой бесцветностью ее спутника. Она была как-то по-особенному красива. В ней таилась загадка.

– Поэты Николай Гумилев и Анна Ахматова, – прошелестел голос Кристеллы. – Модильяни любит ее… и она к нему неравнодушна.

Поэтесса посмотрела в сторону Амедео. Их взгляды встретились. Анна напряглась, едва заметно побледнела и с легким вздохом закрыла глаза. Увлеченный беседой, ее спутник не заметил этого.

И вновь у Анжа появилось неловкое чувство, будто он подсмотрел кусочек чьей-то тайной жизни.

– А кто вон те трое мальчиков? – мысленно спросил он.

– У этих испанцев всё впереди, – эхом донесся ответ ангела. – Они еще не знакомы в жизни. Вон тот, самый молодой – ему сейчас десять лет – научится расчленять пространство и будет забавляться им, как сломанной игрушкой. В будущем станет одним из самых великих художников мира. Эксцентричные выходки превратят его в легенду, и люди еще долго будут спорить, сумасшедший он или гений. А по мне, так и то, и другое. Сальвадор Дали. Запомни это имя. Второй, постарше, Луис Бунюэль, будущий режиссер синематографа. Сейчас он учится в «Коллеж дель Сальвадор» у братьев-иезуитов корасонистас, но потом… Фильмы Луиса будут шокировать. Через четырнадцать лет не забудь побывать на премьере его «Андалузского пса». И третий, Федерико Гарсиа Лорка. Этот мальчик – поэт. Настоящий. Даже увидев сегодняшний Спектакль, он ни за что не согласится изменить свою печальную судьбу, ибо не склонен к предательству. Гордый Федерико готов возненавидеть каждого, кто проявит к нему жалость. Участь, достойная зависти даже в понимании ангела.

Анж постарался запомнить их лица.

Тем временем Нижинский снова привлек внимание художника. Он сделал блестящее, отточенное фуэте, чем вызвал в фойе бурные аплодисменты, и подбежал к двум симпатичным девушкам. При виде их сам Анж задохнулся от восторга. Первой была Анна Павлова – в шляпке, обмотанной газовым платком. Вторую до этого Дежан видел только на афишах – спокойную, чем-то неуловимо похожую на Мону Лизу американку Айседору Дункан. Они обнялись с Вацлавом, и он спросил их, где буфет.

Досадное упущение, подумал Анж. Какой же театр без буфета?!

* * *

Между тем людей становилось всё больше. Шинели смешались с фраками. Уже трудно было остановить взгляд на отдельном лице.

Раздался второй звонок, и все устремились в зал. Шум стих. На лицах гостей отразилось тревожное ожидание. Анж понял: эти люди знают, зачем находятся здесь. Наверняка многие из них уже жалеют…

– Который час? – Дежан почувствовал, как холодеет сердце. – Пора?

– Да. Здесь время течет по-другому.

– Те, кто приехали…

– В реальном мире уже спят. Но опоздавшие тоже ничего не пропустят. Смелее, художник, не бойся! Всё предрешено!

– А где Селена?

– Мы ждем тебя за кулисами. Поспеши, скоро третий звонок.

Едва подумав об этом, Дежан оказался на сцене. Зал был переполнен, кресла заняты, но – удивительное дело! – зрители прибывали и прибывали, и каждому находилось место. Неуловимо для глаза помещение расширялось.

Свечи в канделябрах огромной, угрожающе нависшей над залом люстры уже погасли. Всё, что находилось вне сцены, погрузилось в полутьму, едва расцвеченную дрожащими огоньками лож.

Анж не удержался и бросил быстрый взгляд направо, где находился отдельный балкон второго яруса. Сначала ему показалось, что там пусто. Но потом он разглядел в глубине балкона неподвижный клубок черного тумана. А ниже, под ложей, зловеще скалился вставший на дыбы мраморный пудель в позолоченном ошейнике. То ли почудилось, то ли действительно в аспидном тумане на мгновение мелькнула белая холеная рука с невероятно длинными пальцами, унизанными гирляндой тускло мерцавших перстней…

Театральные служители в синих с золотом ливреях запирали двери и опускали портьеры. Гул голосов прекратился. Теперь самыми громкими звуками в зале были щелчки раскладных биноклей. Колокольный звон вновь прогудел над головами.

Третий звонок был дан.

Анж поспешно спрятался за кулисами. Тотчас к нему подбежала Селена и обняла крепко-крепко, будто прощалась. Художник поцеловал ее и погладил по голове. Девушка вздохнула и указала в сторону, где располагались четыре стула с высокими готическими спинками. Дежан послушно занял место между Селеной и Мимом.

На сцене вспыхнул свет.

Спектакль начался.

* * *

Кристелла застыла в пересечении льющихся лунных лучей. За спиной ангела, там, где обычно располагаются декорации, было открытое небо, теперь уже ночное, черное, призывное. Анж почувствовал, будто лежит на дне высохшего колодца. Красные, зеленые, желтые, белые, фиолетовые светила казались такими близкими, что художник почти ощущал их тепло. Рядом замерла Селена. Она тоже не могла отвести глаз от великолепия драгоценных камней, что мерцали в оправе из кромешней тьмы.

Ангел-Кристелла стояла неподвижно, и мантией этому прекрасному изваянию служило звездное небо.

Когда публика успокоилась, Кристелла начала говорить, неторопливо и значимо.

– Вы собрались здесь, будучи заранее предупрежденными о том, что́ вам предстоит увидеть. Если кто-либо раздумал встретиться со своей судьбой, пусть покинет зал. Вас никто не обвинит в трусости. Вы останетесь в неведении и пройдете предначертанный вам путь, ничего не меняя. Шанс исправить грядущую жизнь дается лишь однажды. Решайтесь, ибо через минуту покинуть зал будет уже невозможно.

В рядах произошло легкое волнение, зашелестел тревожный шепот. Некоторые кресла опустели, но тут же в них появились новые люди. Кристелла, как обещала, ждала ровно минуту. Потом заговорила вновь.

– Итак, лишь немногие пожелали проснуться. Они решили встретить судьбу с закрытыми глазами. Для этого тоже нужно мужество. Конечно, кое-кто впоследствии пожалеет об упущенной возможности. Но это их жизнь, и мы уважаем выбор. Те, кто остались, – избранные. Следуйте за нами без страха и сомнений.

Силуэт ангела растворился в лунных лучах. Тут же Кристелла возникла за кулисами, в кресле напротив художника.

– Закроем глаза, – сказал Мим. – Сейчас мы проследуем из нашего сна в чужие. Удачи нам всем!

– Удачи, – отозвалась Селена.

* * *

Ангела, демона, художника и акробатку мгновенно засосала черная пустота. Они повисли в пространстве, словно елочные игрушки. Был слышен лишь стук бьющихся в унисон сердец. Со всех сторон во тьме начали возникать сотни, потом тысячи светящихся точек. Они приближались, превращались в пятна, потом в чьи-то нечеткие образы, мертвенные, словно на фотографических карточках.

– Собирай их, – приказала Кристелла.

У Анжа от волнения перехватило дух. Он осознал, что до сих пор не понимает своей задачи. Художник потянулся к ближайшему образу, и тот послушно скользнул в его руку.

– Еще, еще, еще… – шелестел шепот ангела.

Образы сами летели в раскрытую ладонь. Рука засияла – Анж с изумлением глядел на свои пальцы. Пошевелил ими, не веря, что они послушаются. Но пальцы двигались, а сияние распространилось до локтя, потом до плеча. Стало тепло.

Образов в пространстве оставалось всё меньше. И вот последний бесформенный светлячок растворился между его большим и указательным пальцами.

– Теперь оживляй!

Анжу представилось, будто он держит бесконечную синематографическую ленту.

– Да, Андрей, ты правильно понял. Мы – единый передающий аппарат, – заговорила Кристелла. – Я – защитный чехол, Мим – механизм, ты – лента, Селена – лампа и луч, – голос ангела звучал в чувственном восторге. – Оживляй! Каждый кадр – новая жизнь!

И действительно, его разум словно наполнился множеством фотографий. Анж каким-то образом наполнил первую попавшуюся дыханием и цветом. Юноша на отпечатке ожил, задвигался… и стал лавировать среди свистящих вокруг него пуль. Воздух наполнился едким дымом, но парнишка не обращал на это внимания и продолжал бег к траншее. Нет, только не в этот окоп, вдруг подумал Дежан. Юноша словно услышал его, упал на землю и закатился за ближайшую кочку. Тотчас в окопе прогремел взрыв, но парень был уже недосягаем для осколков.

– Мы спасли его. Теперь он будет знать, что делать, – с воодушевлением шептала Кристелла. – Значит, не зря!.. Только не останавливайся, оживляй дальше!

…новый образ: девушка вертится в безумном фуэте у самого края сцены, – стоп! – она вдруг остановила движение и сделала шаг назад. Очень вовремя, иначе неминуемо упала бы спиной на гриф контрабаса в оркестровой яме…

…как она красива! – мужчина средних лет – стоп! – лишь на мгновение отвлекся, чтобы улыбнуться молодой цветочнице. Он не завернул за угол, откуда внезапно вылетел автомобиль…

…новый образ… еще один… еще… десятки, сотни, тысячи…

Анж ощутил себя подобным богу.

И тут же раздался оглушительный свист и рев невидимой толпы.

– Вы восстали против Мироздания и прокляты!

– Нет, отчего же, забавно!

– А пусть бы тот мальчик бросил в костер патронташ убитого зуава!

– Красавица, шагни с подоконника – полет прекрасен!

– Браво! Браво!

Шторм аплодисментов разрывал уши.

– Это Клакеры, – спокойно напомнила Кристелла. – Сосредоточьтесь.

Анж проецировал оживленные им образы и события на Селену; девушка в свою очередь с дотошностью почтового служащего безошибочно отправляла их по нужным адресам. Резкие звуки сделались тише – видимо, Кристелла усилила защиту.

– Первую атаку Соперников выдержали. Дальше, дальше!..

И снова нескончаемой чередой потекли лица, события, судьбы. Художник начинал жалеть, что не может проследить до конца некоторые особенно яркие жизни. Он спасал людей от пуль, разрывов, роковых падений, упавших колосников, иных ловушек, которыми, как оказалось, чрезмерно переполнена человеческая жизнь. А ведь никто не вспомнит их маленькую труппу, никто не поблагодарит. В лучшем случае останутся туманные воспоминания о приснившемся когда-то странном сне. Да и по́лно, было ли это на самом деле…

* * *

– …посмотрите, как бездарно. Знаете ли вы, что этот гений бросит жену с годовалой дочерью? Что вам мешает вернуться к этому образу и заодно исправить все ошибки сразу? Тогда гений полностью очистит душу от будущих грехов! Не хотите? Фальшивые гуманисты. Фальшь! Фальшь! Фальшь! На этот раз прозвучал тихий, но более навязчивый голос и тут же разделился на множество различных тембров и интонаций. – Вон тот солдат – действительно талантливый художник – сейчас бросит гранату. Он выживет, но убьет отца пятерых детей. Жена погибшего зачахнет от горя. Двое его сыновей станут грабителями и однажды зарежут священника. Вы лишаете их права стать людьми.

– Это Ценитель! – Кристелла была взволнована. – Я постараюсь заглушить его.

– О, я вижу великую театральную актрису! – продолжал бубнить на разные голоса нудный некто. – Уж она-то достойна изменить свою судьбу! Ослепительная красавица! Ей, конечно, удастся увернуться от летящих в лицо капель кислоты. Соперница будет прощена из великодушия. Зато потом наша героиня одарит очень неудобной болезнью троих своих поклонников. Они вылечатся, но один из них покончит с собой от ревности… Ага, вот он, круглолицый мальчишка! Станет выдающимся журналистом. В восемнадцатом будет героически тащить на себе смертельно раненного итальянского снайпера. Не дотащит. По вашему наущению он повернется так, что шальная пуля из крупповского пулемета добьет его товарища. А ваш протеже выживет, хоть и не избежит жестоких ранений в ноги. После войны, во время путешествия по Африке, получит возможность прикончить мужа своей любовницы. Зато потом им будут восхищаться: какой писатель! Образец подражания для юношества! Фальшь, фальшь, фа…

Многоголосый Ценитель начал затихать, но снова усилились крики Клакеров. Анжу передалась часть страшного напряжения, владевшего Кристеллой.

– Сказанное – правда? – спросил он и осекся: нет, пожалуйста, не надо отвечать!..

– Может… и так… – Ангела на глазах буквально скрутило вдвое. – Сейчас… кедусса…

* * *

…Это были волны прекраснейшей музыки. Сначала художник решил, что к ним на помощь пришел неведомый союзник, преисполненный величайшей светлой силы. Стройный хор неземных голосов окрылил душу, заставил воспарить над всем суетным, ненужным, бессмысленным… таким, как Спектакль. Хор пел о том, что не существует грехов, которые невозможно простить. Величие высших замыслов не требует исправления. Никому не дозволено вмешиваться в дела Провидения. Лучше забыть обо всем и уверовать во всемогущество Создателя. Ангелы-еретики лукавы, их ожидает поражение. Вы, люди, мужчина и женщина, чисты в помыслах и потому легко попались в сеть заблуждения. Всё давно предрешено, судьба каждого записана в Книге Жизни. Будьте счастливы, мир вам, мир с вами…

Этой небесной симфонии невозможно не верить, восхищался Анж. Блаженство! Потом мы вспомним лишь отдельные ноты, не в силах восстановить в памяти всю мелодию. Но какое счастье, что нам удалось услышать ее хоть раз – жизнь прожита не зря! Но лица, из воспоминаний… многих из них я не помню… Почему они так тревожат меня?!

– Мим, отпусти зрителей! Неси Книгу Жизни! – с жестокой неотвратимостью взломал, уничтожил дивную музыку пронзительный крик ангела.

Демон исчез в сгустке пламени. Хор на миг запнулся и продолжил выводить руладу, но уже не так стройно. Гармония была нарушена. Селена встрепенулась и дернула Анжа за рукав.

– Смотри! – воскликнула девушка, не давая художнику снова впасть в сладкое забытье. – Это Соперники!

– Не отвлекаться! – приказал ангел-Кристелла. – Уже скоро!

Дежан мысленно поймал уже почти ускользнувшую ленту образов и отыскал тот, последний, на котором остановился перед вступительными аккордами симфонии.

Снова по его велению незнакомые люди избегали гибели, меняли судьбу… Отступала кровь, отступала сама Смерть. Светившаяся рука Анжа уже пылала. Защита Кристеллы почти исчезла; с удвоенной силой влились в сознание выпущенные на свободу страшные голоса. Они издевались, хохотали, рыдали, улюлюкали, рвали на части изможденный в неравной схватке человеческий мозг. Анж взревел и направил на образы новую вспышку душевных сил. Художник чувствовал, как Селена, напрягая остатки воли, рассылает во все стороны видимые только ей лучи-послания…

Крики стихли внезапно. Лента образов закончилась. Свечение руки погасло. Несколько секунд неожиданной тишины показались раем. За это время Дежан успел заснуть, увидеть какой-то тревожный сон и вновь проснуться.

Его виски тронул порыв ветра. Потом ветер превратился в ураган.

Их, всех четверых, разом выхватило, выбросило из темной пустоты. Опять стулья с высокими спинками, кулисы, совершенно опустевший зрительный зал…

Сцена пылала.

Анж схватил Селену на руки и отбежал подальше, к тускнеющей на глазах декорации-небу.

* * *

Кристелла стояла на сцене с гордо поднятой головой. Напротив нее воздвигся некий великан. Дежан не смог рассмотреть его сразу: мешало нестерпимое ярко-синее сияние, которое исходило от незнакомца.

– Дело сделано! – затрубил оглушительно мощный голос Кристеллы. – Ты послан убить меня?

Окутанный синим огнем не ответил.

На месте, где стоял ангел смерти, вспыхнуло ало-желтое пламя.

Анж зажмурился. Когда свет, рвущийся сквозь веки, немного угас, художник увидел…

* * *

Два невиданных существа стояли друг против друга. Синий – огромный, с тяжелой бычьей головой, увенчанной загнутыми вперед толстыми рогами – распахнул крылья. Каждое перо зловеще трепетало. Тело его походило на человеческое, но было переплетено узлами чудовищных мышц. В руке он сжимал меч, окутанный языками гудящего синего пламени.

Над ним возвышался другой ангел, гигант в доспехах из червленого золота и сияющем шлеме со стрелообразным гребнем. За его спиной вздымались три пары могучих крыльев. На поясе дымились раскаленные добела, изогнутые ножны. Теперь прекрасный лик небесного воителя лишь отдаленно напоминал черты Кристеллы.

– Это серафим!.. – обомлел Анж.

– Ты остановился, керуб? – загремел серафим. – Силы неравны? Тогда назови имя приславшего тебя и уходи невредимым.

– Что имя? – замычал синий колосс-херувим. – Ты победил. Этого не достаточно?

– Открой имя или пусть враг явит лицо.

– Отдай Книгу. Сдайся с почетом.

– Ты знаешь мой ответ!

Рядом с Анжем и Селеной возник Мим. Нет, теперь уже не Мим, а сплошь покрытое черными перьями чудовище. Лик его был острым, как сабельное лезвие, в глубоких глазницах полыхал слепой огонь. В когтистой руке демон сжимал мраморный цилиндр, увенчанный с обоих концов круглыми навершиями.

– Уходите! – Голос демона был невыносимо тонок и пронзителен, словно рядом закричала гигантская чайка. – Сейчас будет страшное!

Анж потянул девушку в сторону, к стене, на которой мысленно нарисовал спасительную дверь. В том месте мгновенно появился выход.

Но они не успели…

* * *

– Элохим! – замычал керуб.

– Адонай! – звонкой фанфарой вторил ему ангел смерти.

Оба гиганта взвились вверх, и колоссальные крылья c пушечным грохотом вспороли крышу воображаемого здания. Миллионом хрустальных брызг разлетелась люстра. По нагруднику серафимова доспеха справа налево заструились багровые еврейские письмена, сходные с пламенем свечей на светильнике-меноре. Раскаленный клинок, тонкий и кривой, возник в руке ангела и скрестился с синей молнией херувима. В ночных небесах заметались два сияющих силуэта, быстрые, как смерч, и неудержимые, как лавина.

Причиненный мановениями крыл, над землей пронесся ураганный порыв ветра. Анж осознал, что вновь стоит на знакомой поляне и прикрывает Селену всем телом, а остатки опустевшего театра быстро растворяются в воздухе. Лишь ложа с барельефом пуделя нависала над куполом шатра Кристеллы. А ветер бушевал по-прежнему. С хрустом ломались ветви деревьев, рвались из земли клочья травяных зарослей. Было слышно, как вдалеке забурлила речная вода, и вздыбленные волны ударились о высокий берег.

* * *

И тут Дежан увидел, как разверзаются небеса.

В черноте меж скоплениями звезд протянулась огненная линия. По обе ее стороны раскрылись зияющие раны, из пурпурной красноты которых стали рваться рои синих и алых огней. Они заполнили небо и стали быстро сближаться. Посередине между ними оказался ангел смерти. Пара нижних крыльев серафима сомкнулась в виде непроницаемого щита, который закрыл его тело; пара верхних поднялась над головой и образовала нечто вроде башни-шлема. Средние, самые большие крылья задвигались плавно и размеренно, удерживая Ангела Смерти в воздухе. Рука с ослепительным клинком протянулась навстречу синей стене.

– Узнаю твою длань, Мириил! – закричал ангел смерти. – Не я, но ты встал против Творца! Договор нарушен!

Синяя и алая стены сомкнулись – так сходятся морской вал и огнедышащая лава. Грозная фигура серафима исчезла меж двумя потоками.

Анж вдруг вспомнил молодого французского сержанта у Сакре-Кёр, который приказал падать…

– Падайте! – завизжал птичий голос демона. – Это война!

Селена всем телом повисла на Дежане, чтобы увлечь его на землю. Вовремя: над ними пронесся рой синих керубов и на лету сшибся со встречной стаей огненных серафимов. Ураганный порыв ветра увлек за собой намертво прижатых друг к другу Анжа и девушку, покатил по земле, затем подбросил в воздух…

Каким-то образом художнику удалось схватиться за торчавший из земли толстый корень, и это спасло обоих. Удерживая левой рукой Селену, Дежан нечеловеческим усилием подтянулся на правой поближе к корню.

Ангелы снова взмыли в небо, и ветер от крыльев притих. Анж почти утратил сознание, когда девушка вырвалась из его судорожного объятия и отползла в сторону. Дежан перевернулся на спину и взглянул на небо.

Керубов было больше, они теснили воинство серафимов к горизонту. Демон Мим шипел от напряжения и ломал когти, торопливо откалывая от мраморной трубки одно из наверший. Когда это удалось, из трубы тотчас вырвались кольца желтого свитка и заструились в воздухе бесконечной спиралью. Письмена замерцали и стали быстро меняться. От застелившего почти всё небо синего облака херувимов отделился шар и молниеносно приблизился к всё еще державшему мраморный футляр Миму. Демон торжествующе закричал и подбросил пустую трубку высоко над головой.

Сфера приняла очертания керуба. Быкоголовый поднял морду и протяжно замычал. Темно-синее небо услышало его зов и стало опускаться на землю.

Керуб взмахнул молнией.

– Никто не уйдет! – Его рев буквально вдавил Анжа в землю. – Черви!

Гудящий меч прочертил в воздухе веер пламени. Дежан перекатился и обнял девушку, подставляя под удар свою спину…

Он не успел заметить, как из висевшего в пустоте балкона с барельефом пуделя взвились тысячи одинаковых, унизанных перстнями рук. Они оплели, спеленали собой истошно завопившего керуба и стали сминать его тело, словно неведомый скульптор забавлялся куском глины.

А сверху доносился звук нескончаемого грома, нарастал с каждым мгновением, давил, убивал… Дежан увидел, как падающее небо на глазах превращается в плотно сомкнутые ряды керубов, а гром – шелест их исполинских крыл…

Внезапно письмена на свитке погасли, бесконечный пергамент втянулся в свое мраморное вместилище.

– Сделано! – Голос ангела-Кристеллы перекрыл шум вселенской битвы. – Действо завершено!

Анж вдруг увидел нечто более фантастическое и невозможное, чем Спектакль, чем бешеные ангелы и разорванные небеса.

* * *

…Селена медленно освободилась из-под его руки и поднялась на ноги. Это уже была не испуганная, обессиленная девушка, а древнее божество, более прекрасное, чем облик серафима-Кристеллы.

Анж, наконец, увидел ее лицо.

Богиня в украшенной яркими перьями одежде подняла руки к близкой туче. Земля вздрогнула под невидимым ударом. Что-то невдалеке зашипело, забурлило и рванулось навстречу рядам керубов. Со стороны реки поднялась чудовищной высоты волна, свилась в перевернутый смерч и вонзилась острием в ряды синего воинства. Гейзер разметал, расплавил центр крылатой армии, бешено завертел сотни рогатых фигурок. Ряды керубов смешались…

Прекрасная богиня рек Чальчиуитликуэ исчезла. Вместо нее вновь стояла Селена, и сполохи небесной битвы мерцали на лунах ее трико.

Боги восходят на жертвенные камни, чтобы воскреснуть.

* * *

– Кристелла, желание! – шепнул художник. – Спаси нас!..

Попробую, выдохнул ветер. Помни: между вами связь, найди Селену, найди…

Тотчас все закружилось перед глазами, незримая сила окутала Дежана и девушку, разъединила их и понесла прочь.

Художник и Селена уже не видели, как пространство очистилось от синих полчищ, а в небе на месте битвы оказались обычные грозовые тучи.

Та же сила закружила в воздухе шатер, коней с фургоном-каретой, ангела смерти с демоном сна – и забросила их вдаль, сквозь холодные струи внезапно хлынувшего ливня.

* * *

Вдалеке просыпался Париж.

* * *

– Андрей!.. Где ты, Андрей? Мы спасены?

Полуослепшая и почти оглохшая Селена лежала на мостовой рядом с незнакомым домом.

– Где мы?.. Андрей!..

Она была совершенно одна посреди узкой улицы. Девушка поднялась с брусчатки, сделала несколько шагов к дому и посмотрела на стену, где висела табличка. Зрение постепенно возвращалось, и Селена разобрала надпись: рю Шаппе. Значит, она снова в Париже…

Дождь усиливался. Девушка обняла озябшие плечи и побрела вниз по улице. Тихий стук за спиной заставил ее обернуться.

– Мадам! Постойте! – Селену догонял полноватый мужчина с тросточкой и большим зонтом. Голос его казался смутно знакомым.

Человек обогнал девушку и раскрыл над ней зонтик.

– О, мадам Санжарова! – поперхнулся от неожиданности мужчина. – Вы в Париже?!

Селена узнала магнетический взгляд синих глаз. И непроизвольно вздрогнула.

– Мсье Ландрю? Как вы здесь оказались?

– Мое появление не столь неожиданно, как ваше. И вы в таком виде гуляете под дождем… Впрочем, неважно. Я вчера встретил своего соперника, – при этих словах девушка снова вздрогнула. – Да-да, вашего мужа, от которого вы, простите, сбежали. Надеюсь, нынешний любовник того стоит? Он богаче простого артиллериста?

– Вам нравится быть подлецом, – выдохнула Селена; ухмылка на лице собеседника казалась ей отвратительной. – Оставьте меня!

– Ну уж нет! Пожалуй, я пойду с вами и посмотрю, на какой улице вы живете. Долг обязывает меня непременно сообщить об этом мсье Санжарову.

– Зачем?

– Я же говорю: это мой долг перед старым товарищем. И сообщу ему исключительно из жалости к вам. Посмотрите, как вы низко пали. Бродите по городу ночью, одна, в вызывающем до неприличия костюме… Впрочем, такой вы мне нравитесь больше, чем в платье. Наша встреча для меня подарок судьбы. Это высшая справедливость!

– Вы о чем? – похолодела Селена.

– О компенсации. Вы достались другому, а я не готов смириться. Сейчас мадам Санжарова зайдет к себе домой и вынесет все деньги и ценные вещи. После этого мы направимся ко мне, проведем вместе остаток ночи, а затем с первым утренним поездом уедем куда-нибудь подальше. Быть может, я даже соглашусь жениться на вас, но для этого меня нужно будет очень сильно уговаривать. В противном случае я сделаю всё, чтобы нелюбимый муж получил о вас самые нелестные сведения. Ведь судя по измученному виду, нынешнюю ночь вы провели не с одним мужчиной. Не станем темнить. Сколько денег вы сегодня заработали?

– Подлец! – Селена попыталась отвесить Ландрю пощечину.

Если бы не предательская усталость, сильная рука акробатки, пожалуй, могла бы сбить его с ног. Но на деле получилось, будто она едва ли не погладила его по щеке.

– Шлюха! – вскрикнул он и боязливо покосился на темные окна домов.

Второй удар Селены был более удачным. Ландрю покачнулся и охнул. Девушка снова подняла ладонь, но толстяк ее опередил. Он отступил на шаг, отбросил зонтик и схватился за трость. Что-то щелкнуло; лакированное дерево развалилось пополам. Перед самым лицом девушки мелькнул острый клинок…

…это еще Спектакль?.. Почему я не могу дышать?.. Откуда боль?! Тьма. Пустота.

* * *

– …Убили! Все сюда! Вызовите полицию!..

* * *

Помоги мне, Андрей. Здесь холодно. Ты не можешь не услышать, ведь я зову тебя…

* * *

– Селена! Мы спасены?!

Струи ледяного дождя привели Анжа в чувство. Он огляделся. Вокруг ступени… Дежан с трудом встал на ноги и оперся о перила.

Странно, как я оказался у Сакре-Кёр? Не помню…

– Где ты? Селена, ответь!

Вокруг тихо и пусто. Надо подумать.

Кристелла сдержала слово. Спасла, но не сумела перенести нас вместе. Где же Селена?!..

«Спроси у рыжей смерти», вдруг вспомнилось ему. Рыжая смерть – Кристелла? Где ты, ангел? Вы же не могли погибнуть!

…Получилось!..

Это он услышал в шелесте дождевых капель.

Даже если Спектакль удался и они спасли многих, всё равно ничего не получили взамен. Только память о какой-то небесной музыке и галлюцинацию о битве ангелов.

Дежан зажмурился и попытался прислушаться к чувствам. Между нами связь. Вроде нити…

Вот, вот она! Длинная невидимая струна исходит из души! Только почему она ослабевает с каждым ударом сердца? Вниз, скорее!..

Анж побежал. Он скользил на ступенях, но не останавливался в предчувствии страшного.

…Помоги мне, Андрей… холодно…

– Селена, я иду!

* * *

Впереди толпа на перекрестке.

Дождь почти прекратился.

ПРОЛОГ (окончание)

Париж, перекресток рю Шаппе и рю Тардье. Суббота, 5 сентября 1914 года, 6:17 утра

Гастон Маранбер протискивался сквозь толпу к своему автомобилю. Он не скрывал слез. И никому не было дела до его чувств.

Почему, почему так несправедливо? Что могла сделать эта красивая девушка, чем прогневила судьбу?

Дождевая вода текла сквозь дыры в капоте. Слишком много пережито в эту бесконечную ночь таксистом и его верным товарищем, искалеченным «рено».

Дежана он увидел еще издали и бросился навстречу. Но художник промчался мимо. Анж вклинился в толпу, разбрасывая в стороны опешивших зевак.

– Пропустите! – запоздало крикнул Маранбер. – Это ее муж!

Когда таксист снова пробрался к месту трагедии, художник уже стоял на коленях перед любимой прямо в луже густеющей крови. Огромный мужчина выл по-волчьи, обратив к небесам искаженное мукой лицо. И судорожно держался обеими руками за свое горло.

* * *

– Есть свидетели?

Жандармы оцепили перекресток. Толпа была оттеснена к домам. Жандармами руководил пожилой человек в штатском. Он подошел к стоявшему на коленях Анжу, присел перед ним на корточки и заглянул художнику в лицо.

– Мсье Дежан, вы в состоянии говорить? Вам известно, что здесь произошло?

Художник перевел на комиссара невидящий взгляд.

– Вы присутствовали здесь, когда это случилось?

Анж молча раскачивался из стороны в сторону и водил руками по горлу.

– Нет, он прибежал незадолго до вашего приезда, – ответил за него Гастон.

– Мсье, вы свидетель?

– Нет. Я только что вернулся с передовой.

– Понятно, – комиссар склонился над мертвой девушкой. – Горло перерезано чем-то очень острым. Орудие убийства нашли?

– Нет, – ответил один из жандармов. – Видимо, преступник унес с собой.

– Кто-нибудь знал эту девушку?

– Да. Я их подвозил, – отозвался Маранбер. – Кажется, ее зовут… звали Селена… Моро-Санж. Да, именно так. А этот мсье Анжелюс Дежан, художник.

– Помню, – задумчиво сказал комиссар. – Мы с ним виделись около месяца назад. Он совершал странную прогулку у моста. В дорогом, но совершенно испорченном костюме. По манерам вполне приличный гражданин. Любитель редкого оружия, неплохо разбирается в живописи. Состоятелен. Живет на Монмартре, улица Лепик… номер дома я позабыл… Ну-ка, мсье Дежан, а что у вас в руке? – полюбопытствовал он, увидев, как художник отпустил свое горло и что-то достал из кармана.

На раскрытой ладони Анжа лежал маленький фарфоровый осколок. По скулам художника текли слезы. Его рука дрогнула, осколок скользнул на мостовую рядом с кровавой лужей. Маранбер взглянул на Дежана и удивился, как еще минуту назад не разглядел его совершенно седые виски.

– Прикройте труп, – вполголоса распорядился комиссар. – Ума не приложу, что теперь делать с этим мсье. Кажется, он невменяем.

– Может, отвезти его в больницу? – предложил Гастон.

– Я знаю убитую, – из толпы шагнул человек в сером котелке. – Это моя жена.

– Пропустите его! Ваше имя?

– Санжаров Петр Климентьевич. Я ее единственный родственник. Полагаю, мне нужно проехать с вами.

* * *

Лишь в девятнадцатом году комиссар Белэн раскроет ряд схожих по стилю убийств. Улики и свидетельства наведут его на след Анри-Дезире Ландрю, брачного афериста, в прошлом примерного семьянина. Этот лысый толстячок с густой черной бородой убьет десять женщин, познакомившись с ними в разное время по брачным объявлениям в газете. Первое убийство будет датировано февралем четырнадцатого. Преступления он станет совершать на вилле «Эрмитаж» в Гамбе. После шумного процесса Ландрю приговорят к гильотине. А его печь, где будут найдены полусожженные человеческие кости, промелькнет в списках одного из парижских аукционов и затеряется в чьей-то частной коллекции.

История серийного убийцы вдохновит Чарльза Спенсера Чаплина. После Второй Мировой войны знаменитый режиссер снимет о нем фильм, который назовет «Мсье Верду», и сам же сыграет в картине главную роль.

Но никто так и не свяжет смерть неизвестной акробатки с громким именем ее палача-поклонника, за которым в криминальных хрониках закрепится прозвище «Синяя Борода».

Часть III

Искра Господня

ПРОЛОГ

Париж. Суббота, 26 декабря 1914 года, 10:40 утра

– О, сударь, искренне рад вас видеть! Вы не появлялись две недели, а за это время я подготовил кое-что любопытное. Изволите взглянуть-с?

И где еще так сильны узы землячества, как не на чужбине?

Человек в сером прекрасно понимал молодого хозяина антикварной лавки на рынке Монтрей. Помимо книжного дела антиквар недурственно разбирался в филокартии. Но между ними была существенная разница: если торговец поселился в Париже навсегда, то Санжаров собирался вскоре вернуться домой.

Эта лавка сразу же приглянулась Петру Климентьевичу. Здесь он отыскал для своей коллекции прекрасные экземпляры старых открыток. С хозяином, двадцатипятилетним Владимиром Степановичем Бурдиным, оказалось удивительно приятно общаться на любую тему. Парень был вежлив, умен, начитан и, кроме того, обладал способностью строить интересные умозаключения. Они стали настоящими приятелями, когда Володя узнал, что Санжаров в детстве часто бывал в его родном курортном городке. Услыхав об этом, молодой книголюб очень обрадовался. А после засмущался, словно не решаясь высказать какую-то просьбу.

– Смелее, молодой человек, – подбодрил его Санжаров. – Без околичностей.

– Понимаете, Петр Климентьевич… Там у меня проживает старшая сестра, Ирина Степановна. Вот адрес: улица Лермонтовская…

– Как же, улицу прекрасно знаю. Мы останавливались там каждое лето. В доме номер пять…

– На холме, где бамбуковая рощица?! – обрадовался Володя.

– Точно. А с другой стороны беседка, из которой прекрасный вид на море… Нуте-с, так что вас заботит?

– Право, неудобно… Вы обмолвились, что должны вернуться на родину.

– Да, как только завершу дела в Париже.

– В таком случае не могли бы вы передать моей сестре письмецо? – собравшись с духом, выпалил Володя.

– Но почтой письмо дойдет быстрее.

– Да, конечно… – снова стушевался парень. – Только сейчас война, заграничную корреспонденцию непременно будут просматривать, а мое послание деликатного свойства…

– Дорогой Владимир Степанович, – улыбнулся в пшеничные усы Санжаров, – вы, часом, не революционер?

– Нет, господь с вами! – замахал руками молодой человек. – Я хочу предложить ей переехать в Париж.

– Простите за любопытство, но к чему строгая конфиденциальность?

– Я могу вам довериться?.. Она вдова. А здесь я нашел ей подходящую партию. Это очень приличный господин, член Сената. В конверт кроме письма я вложу его фотографическую карточку. Можно считать, что эта просьба исходит именно от него. В таком деле излишняя огласка для известного лица… Вы же понимаете.

– Пусть так, – Санжаров задумался. – А если мой багаж решат досмотреть на таможне и потребуют распечатать письмо?

– Вот! – неожиданно просиял Володя. – Я так и знал! Я не ошибся!

– В чем же? – удивился Петр Климентьевич.

Парень перегнулся через прилавок.

– Вы – секретный агент, – шепнул он. – И наверняка работаете в имперской разведке.

– Из чего следует сей странный вывод? – изумился еще больше Санжаров.

– При упоминании о таможне вы сказали: «а если решат досмотреть», – охотно пояснил молодой человек. – Другой бы на вашем месте в этом не сомневался. Значит, у вас на руках документы, дающие право на неприкосновенность багажа. Возможно, особый дипломатический паспорт. А так как Франция и Российская империя союзники, то наверняка есть соглашения об упрощенной возможности пересечения границ стран Антанты. К тому же ваша правая рука забинтована – вам наверняка пришлось участвовать в поимке австрийского или немецкого шпиона… Возможно, я ошибаюсь. Вы не агент, а тайный военный советник и были ранены во время рекогносцировки на передовой. Я прав? – Лицо Володи лучилось торжеством.

Санжаров наклонился к парню через прилавок.

– Вы правы, – прошипел он. – Раскрыть мое инкогнито оказалось просто. Вот только теперь я буду вынужден убрать вас как слишком проницательного свидетеля.

Улыбка Володи потускнела. Парень сделался бледнее полотна и прижался к стене.

– И я сделаю это… если вы тотчас не покажете мне новые гранберговские открытки! – Санжаров хлопнул ладонью по прилавку, где под стеклом были разложены альбомы для марок, пинцеты и увеличительные стекла. – Вы чрезмерно увлекаетесь новеллами мистера Конан-Дойля и модными шпионскими романами. Лучше почитайте Жюля Верна, что ли. Он познавателен и не так вреден для молодых умов. А моя забинтованная рука – след одной бытовой неприятности, не больше. Могу я, в конце концов, обжечься кипятком из чайника?

Володя с облегчением вздохнул. Он выложил перед Санжаровым перетянутую красной ленточкой стопку открыток.

– Вот, извольте взглянуть, это специально для вас… Только вы уж очень жестоко шутите.

– Прошу прощения, – пожал плечами Петр Климентьевич. – Но если бы ваши умозаключения оказались верны хотя бы отчасти, и на моем месте стоял настоящий разведчик, у вас могли бы возникнуть большие неприятности.

– Я решил, что могу вам доверять, – Володя нахмурился и засопел. – У вас такое располагающее лицо.

– А вы думаете, что в охранке служат лишь отталкивающие личности? Могу присягнуть, Владимир Степанович, что там по большей части очень приятные люди… О, это действительно подходит!

Санжаров выудил из стопки открытку с изображением ангела, который сидел на краю то ли разлома в земле, то ли окопа. У ангела были черные крылья, и темная шестиконечная звезда витала над укутанной легким покрывалом головой. Он устремлял вопрошающий взор к небесам, а в руке его пылал огненный меч.

– Эта картина изображает войну, – пояснил Володя. – Киев, издательство «Рассвет»… Вы так быстро всё просмотрели?

– Да, – Санжаров вынул из кармана бумажник. – Спасибо, здесь много интересного. И эти, немецкие рождественские – самые веселые и добродушные. Я вообще люблю цветные открытки. Благодарю за доставленное удовольствие. Возьму всю пачку. Сколько я должен?

– Ну… германские открытки во Франции начинают особо цениться… Всего лишь тридцать франков, так как, признаюсь, они мне достались за бесценок. Сейчас мало кто интересуется филокартией, люди всё больше скупают продукты. Как бы ни случился голод. Теперь всё идет на нужды фронта, – Володя сокрушенно покачал головой. – А победу-то обещали к зиме. У католиков прошло Рождество, скоро Новый год, а войне ни конца ни краю. Знаете, на чью долю выпадет больше всего испытаний? Конечно же, нашей многострадальной родине… – На глазах парня появились слезы, и он, спрятав взгляд, на мгновение исчез за прилавком. – А, чего там… Вот, берег для себя. Она меня как-то утешала. Станет тошно на душе – посмотрю, успокоюсь, порадуюсь… Теперь открытка ваша. Вы все-таки не можете оказаться плохим человеком, я чувствую. Нет-нет, не надо денег. Это подарок.

Санжаров с восторгом разглядывал бумажный прямоугольничек, новый, со свежим запахом типографии. На рисунке уже другой ангел, более светлый и прекрасный, рисовал на небосклоне веселые огоньки звезд. Белые одежды его тянулись от самой земли, и к ним не приставали пятна краски, стекающей по зажатой в левой руке палитре.

Образ творящего ангела словно стремился подтвердить прежние догадки Санжарова.

Они не просто посланцы неба. Им тоже присуща тяга к созиданию.

Художник поверил в это и заставил поверить зрителя.

Может, это знак свыше, последняя насмешка над побежденным?..

Вдруг показалось, что открытка в руке стала горячей, жар от нее отозвался болью в забинтованном запястье.

Я должен сделать решающий шаг, подумал Санжаров. Понимание пришло к нему поздно, но больше не оставило сомнений. Я вернусь и потребую расчет. Стану обычным человеком. А потом отправлюсь на фронт, чтобы на поле боя искупить грехи… Это моя война – в отличие от той, другой, непостижимой и страшной, где добро может легко обратиться во зло. Я больше не хочу быть карателем.

* * *

Когда Санжаров вышел из лавки, над его головой медленно кружился снег. Он натянул перчатки и поднял ворот пальто. Петр Климентьевич решил прогуляться к Лионскому вокзалу, потом дальше, к набережной Сены.

Вдалеке гудел полуденный звон колоколов Нотр-Дам.

Санжаров чувствовал себя обманутым. Как просто судить других! Жестоко отказывать кому-либо в праве на творение. Даже тем, кого он ненавидит лично. Чем, например, перед ним провинился этот странный художник?

Он увел мою жену. Он погубил ее. Я должен был его наказать. Что может быть лучше, когда твои собственные желания совпадают с желанием тех, у кого ты в подчинении. Но миссия в Париже сорвалась, напомнил себе Санжаров. Значит ли это, что смерть художника вовсе не была нужна, а потому судьба распорядилась именно так? И потом, моя жена…

Санжарову захотелось их простить. Он глядел на черно-зеленую воду Сены и бездумно смахивал снежинки с перил.

Больше не судья. Какими бы ни были последствия, но всё же я не убил его и покинул поле боя. Возможно, мне придется поплатиться за дезертирство.

Опасна игра, в которой тебе известна ничтожная часть правил… Он поежился, пригладил усы и быстро зашагал вверх по набережной.

Метель усиливалась. Петр Климентьевич на ходу обратил лицо к нависшей над городом плите серого неба и поймал губами несколько снежинок. Это было приятно. Он остановился и зажмурился. Нос, веки, виски, подбородок защекотало множество холодных пальчиков; быстро намокли усы, и на их концах появились студеные капли.

Как долго я шел, устало подумал офицер, как бессмысленно долго… Зато я всё понял сам. Для художника война завершилась. А моя только начинается.

Санжаров с улыбкой огляделся по сторонам. Вон двое извозчиков чинят колесо фиакра. Вон идет важная задумчивая девочка; она прячет руки в большую муфту, а из муфты выглядывает любопытная мордочка котенка. А вон чудаковатый мсье с набережной закинул в Сену удочку. На него с любопытством поглядывает полицейский, наверное, тоже заядлый рыбак, и немного завидует: в ведерке чудака плещет хвостом изрядная рыбина.

Люди живут и не знают, что война больше не идет на них неотвратимой лавиной, что один человек, никому не известный художник, встал на пути Смерти. Ради этого стоило отступить…

С такими мыслями он дошел до нужного ему места.

Вот здесь началась эта странная история, заставившая его по-новому взглянуть на свое предназначение. Отсюда разворачивалась цепь странных событий. Это не его история, да и попал он в нее только под занавес, будто именно ему суждено стать последней точкой в кем-то написанном рассказе, последним масляным мазком, который положил на холст безымянный живописец. Тогда были другие действующие лица, другой вечер, другая погода…

Но, черт побери, почему бы мне тоже не начать свой путь отсюда!..

Он стоял на мосту Александра III и смотрел на проплывающую внизу старую баржу.

* * *

…Этот город рождает много легенд. И большинство из них со временем позабудется. Пусть так, не страшно. Зато новая сказка будет о нем, Петре Санжарове, в прошлом военном, а ныне исполнителе приговоров.

Снова заныло обожженное запястье.

– Слышишь, Ализьенн Арлизонн? Я отпускаю художника. Пусть он будет счастлив.

В ответ он услышал хлопанье крыльев, словно в воздух поднялась невидимая птичья стая. Потом наступила тишина. Санжаров с облегчением улыбнулся и закрыл глаза.

Свобода… Свобода!

Глава 1. Прощальный дар мсье Соважа

– …Мсье Маранбер, вы навещали его? В каком он состоянии? – допытывалась мадам Донадье.

– Доктора говорят, ему лучше, – Гастон решил не выказывать раздражения.

– А какое лицо было у доктора, когда вы его расспрашивали? Он не прятал глаз? У медиков дурная привычка говорить половину правды.

– Он улыбался. Знаете ли, сейчас война, больных и раненых поступает очень много. Поэтому лишний пациент, тем более здоровый физически, для них обуза. Надеюсь, к нашему приезду все документы на выписку будут готовы.

– А сам он как? Вы говорите, очень бледен?

– Да, но… в общем, лучше. На этот раз узнал меня сразу. Мсье Дежан человек крепкий. Только душа у него изранена.

– Я знаю, – мадам Донадье покусывала сухие губы. – Я бы не выдержала. Он так любил эту несчастную девочку… Мне тоже нелегко пережить ее гибель.

– И мне, – вздохнул Маранбер.

Гастон познакомился с мадам Донадье четыре дня назад. Теперь он часто проезжал мимо дома на рю Лепик, 73/2, и никак не мог понять, то ли больше пассажиров стало наведываться на Монмартр, то ли он сам непроизвольно менял маршрут, чтобы еще раз взглянуть на темные окна.

Однажды таксист увидел, что на первом этаже горит свет. Тогда он вез в Оперу шумных клиентов – веселого мужчину, его полноватую жену и двух розовощеких близнецов в белых шубках. Судя по бурной радости семейства, они нечасто посещали театр, а малыши и вовсе ехали туда впервые. Галдеж в салоне мешал задуматься, а позже Гастон решил, что свет в окне ему померещился. Тем не менее он не поленился вернуться.

А что, если мадемуазель Селена выжила? Случаются ведь чудеса! Он не видел собственными глазами, как ее увозили в морг. В то промозглое сентябрьское утро комиссар Белэн распорядился, чтобы Маранбер в сопровождении двоих жандармов отвез мсье Дежана в участок. Гастон решил дождаться, когда художник даст показания, и отвезти его домой. Но комиссар вернулся с места происшествия и задержал Дежана в участке еще около двух часов. Затем вышел сам Белэн и попросил таксиста отправить художника в больницу Сальпетриер.

– Я уже договорился с ними по телефону, – комиссар выглядел растерянным. – Этому человеку плохо. Он не в себе и не может говорить. Похоже, у него помутился рассудок. Надеюсь, временно. Пусть мсье Дежан отдохнет, подлечится, а когда придет в себя, мы возьмем показания. Вас будет сопровождать сержант Верро, он заодно объяснит ситуацию докторам. У этого господина есть родственники?

– Не знаю. По крайней мере, не слышал от него даже намека.

С тех пор Гастон несколько раз наведывался в госпиталь. Утешительных вестей не было, он слышал один и тот же ответ: пациент всё время лежит на кровати и мало двигается. Впрочем, доктору однажды удалось его разговорить, но уж лучше бы пациент молчал. Больной начал взахлеб рассказывать о каком-то спектакле, рогатых ангелах, о том, что кто-то не сдержал обещание кого-то спасти. И что страшная цена всё равно заплачена – отныне ангелы и демоны имеют право творить.

Художник постоянно держался рукой за горло, не буянил, однако находился на опасной грани возбуждения, поэтому ему прописали морфий. Когда пациент очнулся, он посчитал этот укол личным оскорблением и несколько дней не раскрывал рта, словно принял обет молчания.

А Гастон отчего-то чувствовал вину за случившееся. Ему не давало покоя совпадение: тогда, ночью, он видел странную пару бродячих артистов – рыжую женщину-гадалку и ее маленького кучера, который тоже говорил о каком-то спектакле. Как они оказались в такой глуши, что заставило их сбиться с дороги? И, самое странное, Гастон не мог припомнить, был ли на земле след от колес фургона. Словно повозка сама собой выросла посреди поля или ее принесло ветром…

На сей раз позволили короткую встречу с больным. Таксист принес художнику фрукты и жареного цыпленка. При его появлении Дежан заметно оживился, кивком поблагодарил посетителя и осведомился у таксиста, часто ли тот бывает возле его дома. Маранбер ответил, что не слишком часто, однако дом по-прежнему пуст и ждет возвращения хозяина. Художник возразил, что хозяин вовсе не он, а некая мадам Донадье, и она должна скоро вернуться из Тулона. Затем Дежан попросил Гастона передать ей ключи от дома, ведь всё равно таксист увидится с хозяйкой раньше. На прощание художник попросил:

– Если вас не затруднит, привезите мне пачку картонов и несколько карандашей, лучше цветных. Всё это вы найдете в спальне на втором этаже. И передайте мадам Донадье эту записку.

Доктор отметил, что дело пошло на поправку, если пациент вновь проявляет интерес к жизни.

* * *

Свет в окошке таксист не сразу связал с возвращением мадам Донадье. Снова затеплилась призрачная надежда, что Селена…

Он высадил беспокойное семейство возле Оперы и с замирающим сердцем направил «рено» к дому по известному адресу.

Дверь отворила незнакомая женщина в глухо застегнутом платье и длинном осеннем жакете. Она выслушала объяснение Маранбера, приняла ключи и пригласила таксиста войти.

– Ах да, простите, – Гастон порылся в кармане куртки, – мсье Дежан написал вам письмо.

Мадам Донадье приняла листок и быстро пробежала глазами написанное.

– Я впервые вижу почерк Анжа, – призналась она. – Оказывается, не все художники отменные каллиграфы. Он пишет, что вы всё объясните. Поговорим за чаем.

Гастон не представлял, какие отношения были у мадам Донадье с постояльцем и его любимой. Если по-настоящему теплые и дружеские, то Господи Иисусе, как же найти нужные слова, чтобы сообщить о трагедии?!

И он выложил всё без прикрас. Мадам Донадье сидела напротив и мяла в руке край кружевной скатерти. Она не перебивала его. Но таксист отчетливо понимал, что в жизни этой сильной женщины Анжелюс Дежан и Селена Моро-Санж действительно много значили.

Когда Гастон закончил, мадам Донадье с минуту помолчала, а затем спросила:

– Он передал вам ключ лично в руки?

– Да. Вместе с запиской.

– А вы никому не давали связку?

– Нет, конечно. Я даже не доставал ключи из кармана с того момента, как получил их. Связка не тяжелая и совершенно не мешает. Я опасался, что ключи обязательно понадобятся, как только я забуду захватить их с собой.

– Предусмотрительно. Вы заходили в дом?

– Нет. Признаться, хотелось отчаянно, однако… я боюсь призраков. Многое отдал бы, чтобы снова увидеть мадемуазель Моро-Санж, но… живую.

– Я понимаю, – сказала мадам Донадье. – Только одна связка ключей у меня, дубликат – у вас, но вы не заходили. Как же тогда объяснить, что дом идеально чист, в нем ни пылинки, а цветы правильно политы?..

Гастон развел руками.

– Я никогда не ухаживал за цветами. Но сегодня я собирался пересилить себя и зайти: мсье Дежан просит карандаши и картоны.

– Ладно, – мадам Донадье решительно поднялась со стула. – Оставим это до возвращения мсье Дежана. Он совсем плох?

– Да, но пытается держаться. Такое горе! Один бог знает, чего ему это стоит… Тогда он поседел в одночасье, у меня на глазах.

– Мсье Маранбер, я прошу вас о помощи. Надеюсь, вы согласны, что ему будет лучше дома? Мы должны забрать его из больницы.

– А как же полиция? Мсье Дежан в Сальпетриер вроде как под надзором.

– Я найду комиссара и оставлю ему наш адрес. Кроме того, следует отыскать могилу Селены… Несчастная, несчастная девочка.

Мадам Донадье взяла с собой в больницу костюм, пальто и цилиндр Анжа. Во время поездки она говорила без умолку. Видимо, так ей было проще справиться с нежданной бедой.

* * *

Маранбер остановил такси у въезда в больницу и выказал желание пойти с мадам Донадье. Анжа выписали быстро и без лишних формальностей. Лечащий врач, гладко выбритый мужчина средних лет с моноклем на коротком шнурке, взял с мадам Донадье слово, что она оповестит его, если больному станет хуже. Затем он принес бумагу от комиссара Белэна, которую тот оставил на случай появления родственников. Следовало подтвердить своей подписью, что Андрей Державин не будет покидать пределы Парижа до специального разрешения.

* * *

На обратном пути мадам Донадье села с Анжем в салон и начала рассказывать художнику, что прекрасно отдохнула на юге и в следующем году наверняка купит там дом, что познакомилась с итальянским капитаном дальнего плаванья, и красавец вот-вот сделает ей предложение, что война затянулась и нарушает ее планы. Она говорила, говорила, не позволяя художнику погрузиться в тяжелые мысли. Дежан слушал, кивал, улыбался, но женщине казалось, что рядом с ней находится совершенно чужой человек. Он был худ и небрит, седые волосы прядями топорщились из-под цилиндра, а пальто висело на нем бесформенно и мешковато.

Когда они подъехали к дому, вдова предложила Гастону остаться на обед.

– Благодарю вас, но я на службе, – сказал таксист. – В следующий раз.

Напоследок Анж попросил Маранбера съездить по указанному адресу к маршану, мсье Амбруазу Воллару, и приобрести у него большой холст на подрамнике – размеры художник указал на клочке бумаги. Затем передал таксисту несколько франков на покупку. Гастон пообещал, что привезет холст к вечеру.

Анж поднялся к себе и не выходил до тех пор, пока мадам Донадье не пригласила его к столу.

Художник ел мало, рассеянно слушал вдову и водил по скатерти ручкой вилки. Наконец, он кивком поблагодарил хозяйку и удалился к себе. Казалось, Дежан что-то задумал. Это немного пугало мадам Донадье.

В своей мастерской Анж словно проснулся. Художник схватил картон и принялся неистово рисовать. Он походил на изможденного бесконечной дорогой путника, который добрался до спасительного колодца.

* * *

…Первые полтора дня, проведенные в больнице, Дежан отказывался от еды. Скорее даже не отказывался, а просто не замечал тарелку, которую оставляла медицинская сестра на тумбочке возле кровати.

Мысли и образы в голове Анжа неслись мутным потоком. Бессмысленность видений время от времени становилась невыносимой. Тогда Дежана начинало тошнить. Спазмы в пустом желудке добавляли физические страдания к моральным. Порой поток навязчивых мыслей замедлялся, тогда художник падал в провал тревожного сна. Потом всё повторялось в бесконечном круговороте.

Он решил, что безумен. Это был его первый проблеск сознания с того времени, когда Анж увидел страшную рану на горле Селены. Он начал вспоминать, буквально по крохам восстанавливая случившееся.

Я, Анжелюс Дежан… нет, Андрей Державин. Мне тридцать пять, художник, живу в Париже… Встретил девушку, Селену Моро-Санж, ее муж Санжаров, русский, не помню имени, она воздушная гимнастка в цирке, ее родителей растерзал людоед… я люблю ее, это неправильно, она умерла, ее убил ангел с головой быка, нет, ангел был раньше, до Парижа, вот именно, между Спектаклем и Парижем…

Какой Спектакль и ангелы, это помешательство, ангелов нет, в театральных ложах не бывает длинных рук с перстнями… и нет демонов… но как они реальны!.. Значит, не было этого, не было Селены Моро-Санж, я ее придумал, но почему тогда я в больнице? – это же больница: там, за дверью, люди в белом, а здесь, в комнате белые стены, белые шторы, железные кровати. Запах медикаментов и хлорки. Но почему нет решеток на окнах, почему не слышны крики в коридоре, почему нет санитаров? Я безумен, но… Впрочем, не это важно, а важна выдуманная девушка, образ, который я полюбил…

Может, одна из сестер милосердия, которой я придумал странную судьбу?.. Фантазия сыграла со мной жестокую шутку. Быть может, я провел здесь много лет, а просветление рассудка наступает только сейчас… надо узнать…

Анж приподнялся с кровати. От долгого лежания задеревенели мышцы. Больничная пижама стесняла движения, давила в плечах и груди. Художник поводил ногами под кроватью и, ударившись щиколоткой о край таза, отыскал тапочки. Он дошел до двери и выглянул в коридор. Там было много мужчин в таких же пижамах и женщин в белых халатах. Одна из сестер подошла к Анжу. С некоторым усилием он узнал ее: вчера эта девушка приносила ему еду и остро пахнущую микстуру.

– Мсье Дежан, вы встали! – На ее лице искренняя радость. – Как себя чувствуете? Я позову доктора…

– Постойте, – Анж осторожно коснулся ее рукава. – В какой я больнице?

– Это госпиталь Сальпетриер.

– А… как долго я здесь нахожусь?

Медицинская сестра ответила после некоторого колебания.

– Вы поступили вчера утром, около одиннадцати часов.

– Странно… я думал… гораздо раньше.

– Я все-таки позову доктора. Пожалуйста, не уходите!

– Еще вопрос… Почему я здесь? И почему в отдельной палате?

– Это распоряжение комиссара полиции. Вы ничего не помните?

– Увы, нет, – нехорошее предчувствие завладело Анжем: а вдруг всё окажется правдой?!

– Вчера вы стали свидетелем убийства… Я и так слишком много рассказала. Дождитесь доктора, он сообщит всё, что вам необходимо знать.

* * *

Доктор подтвердил, что убитая девушка действительно была. Дежан почувствовал, как его мысли вновь стремятся выплеснуться из более или менее упорядоченного русла. Тягучая тьма начала заполнять мозг, но Анж продолжал бороться. Сейчас он хватался за любую возможность удержаться на поверхности страшного омута.

– Доктор, вам известно ее имя?

– Нет, инспектор не называл.

– А не может быть, что это я сам…

– Вы появились на месте преступления позже, и ваша реакция на происшедшее не дала повода к подозрениям. В противном случае комиссар арестовал бы вас. Правда, на всякий случай он приставил к входу в здание двоих полицейских – для охраны свидетеля.

– Но я же не видел… как она погибла. Тогда я лежал без сознания на ступенях Сакре-Кёр…

– Вот как? На вас тоже напали?

– Нет, но… Кажется, поскользнулся на ступенях и ударился затылком. Как свидетель я вряд ли смогу помочь.

– Разбираться – дело полиции. Комиссар говорил, что вы жили с той девушкой и могли быть последним, кто видел ее перед смертью… Всё, всё, ни слова больше, вы слишком взволнованы. Отдохните, продолжим беседу завтра.

* * *

Анж не спал почти всю ночь. Он готовился к новой встрече с доктором, вспоминал последние события, которые, впрочем, всё так же казались ему бредом. Как рассказать о Кристелле Брошногроджич, ангеле смерти и вместе с тем дочери одного из гуситских вождей? Кто на самом деле Мим – демон сна, греческий бог или кучер кареты, обвешанной яркими фонариками? Как описать придуманный им, Дежаном, театр? Что такое Спектакль? Какие слова найти для рассказа о небесной битве?

Нет, довольно. Меня запрут в сумасшедший дом. Не всё ли равно, если Селены уже нет? Это лучший исход – забыться навсегда, провести остаток жизни в четырех стенах и больше ни с кем не общаться. Только покой. И не придется прятать глаз от Моди, папаши Фредэ, мадам Донадье, что-то бормотать в ответ на неудобные вопросы, чувствовать на себе полные унизительной жалости взгляды.

Возможно, его всё же кто-нибудь навестит, но потом о нем позабудут и наступит полный покой, блаженное уединение в отдельной палате-камере. Пожалуй, стоит завещать лечебнице свое состояние, чтобы купить одиночество до конца жизни. А после смерти он воссоединится с Селеной на небесах. Да-да, на небесах, ведь художник и акробатка не успели сотворить много зла. Прекрасная смерть, завидная участь.

Селена… Анж ужаснулся мысли, что когда-нибудь позабудет ее черты. И тут память, словно в насмешку, вдруг превратила только что четко виденное им родное лицо в расплывчатый овал. Дежан еще мог представить по отдельности ее губы, глаза… Нет, глаза вспоминались уже смутно. Вроде бы всё тот же зеленый оттенок, изящный рисунок ресниц, даже морщинки в уголках глаз… Но в памяти стерлась та особенная, колдовская искринка. Художник встревожился, начал мучительно вспоминать – еще раз, и еще. Образ неизменно ускользал.

Тогда Анж стал проклинать себя. Нет, он больше не художник, если не в силах вспомнить живой образ самого близкого и любимого человека! И значит, не должен находиться среди нормальных людей… Память – самый капризный и жестокий из всех врагов.

Он забылся в беспокойном сне. А под утро разум смилостивился над ним: Анж увидел Селену очень отчетливо и ярко, так, словно девушка стояла перед ним наяву, с печальной и понимающей улыбкой. Я должен нарисовать тебя, обрадовался он, нарисовать, чтобы больше никогда не забыть. Ты ушла и не оставила даже фотографической карточки. Но зато ты и я – мы! – остались на беглом наброске Модильяни. Этот листок может оказать неоценимую услугу…

* * *

На следующее утро доктор узнал много нового об ангелах. Он слушал внимательно и лишь изредка уточнял детали сопутствующими вопросами и замечаниями. Анж понимал, что ему не верят, но продолжал свой рассказ. Нужно было выговориться, излить душу постороннему человеку. Под конец, когда речь зашла о ночной битве керубов и серафимов, он разволновался, вскочил и начал жестикулировать. Доктор взял Анжа за плечи и с мягкой настойчивостью усадил на кровать.

– Знаете, мсье Дежан, я вам искренне завидую. Вы видели то, о чем простой смертный не может даже помыслить. Будь вы литератором, я присоветовал бы вам написать об этом, и первый предрек бы роману успех. Но художнику больше подойдут эстамп и краски. Пока выделю карандаш и блокнот. Это при условии, что в дальнейшем одна из ваших работ украсит мою коллекцию. Вы же знаете, в наше время модно собирать картины. Сейчас рисуют даже официанты бистро. Искусство противостоит войне и становится много острее, пронзительнее. Вот, к примеру, битва ангелов. Она куда более значительна, чем окопные будни. Нарисуете ее и станете знаменитым.

– Мне не нужна слава! – с горечью воскликнул Анж. – Я хочу рисовать Селену!

– Конечно, мсье Дежан. Меня волнует ваш утомленный вид. Вы плохо спали? А давали ли вам сегодня лекарство? Следует выговорить нерадивой сестре… – Доктор вынул из кармана продолговатую коробочку, в которой лежал обернутый ватой шприц. – Это новейшее лекарство. Оно сильнодействующее, одной инъекции будет достаточно, чтобы вернуть вам душевное равновесие. Вы не боитесь уколов?

– Нет, если лекарство поможет.

– В таком случае не шевелитесь… Постарайтесь унять дрожь, иначе я не попаду вам в вену… Вот так, замечательно. А теперь отдохните.

* * *

После укола Анж провалился в океан новых кошмаров, в иной мир, где сквозь зияющие разломы земной тверди неудержимо выплескивался ад, а над ним миллионы ангелов с перекошенными от ярости лицами рвали на части кричащее от боли небо. И где же, где в этой охваченной безумием вселенной оставалось место для людей, для Селены, для Анжа?!

Это наркотик. Меня обманули…

* * *

Он очнулся в поту, с сильнейшей головной болью, и не мог понять, за что наказан новым ужасом. Анж окончательно замкнулся, решив больше не разговаривать с доктором. Когда он был близок к истерике, появился Гастон Маранбер. Дежан обрадовался ему, как единственно близкому человеку в невыносимо чужом мире.

* * *

…Больничные будни остались позади. Вернувшись в дом на улице Лепик, художник принялся исступленно рисовать. Он забыл обо всем и обо всех, лишь иногда возвращался в реальность, чтобы попросить Маранбера о закупке новых карандашей, красок и чистых картонов. Свою работу Анж тщательно скрывал от посторонних, никому не позволяя заходить в спальню-мастерскую. Мадам Донадье поначалу угнетала его отчужденность, но вскоре вдова привыкла и решила не досаждать постояльцу.

Первые контурные наброски показали, что рука прекрасно слушается и линии четко ложатся на картон. Значит, его умение просто дремало в закоулках сознания, а ныне с новой силой вырвалось на свободу. Пусть образ Селены оставался в памяти неуловимым и размытым, но рука, словно обладая собственным разумом, с первого же раза безошибочно вывела знакомый контур лица, форму глаз, очертания носа, скул, губ, подбородка. Девушка на рисунке улыбалась, и пораженный Анж уже не мог припомнить, хотел ли изобразить ее улыбку с самого начала, или…

У рисунка была душа. Селена смотрела на художника, словно радуясь новой встрече. Прилив ни с чем не сравнимого вдохновения заставил Анжа взяться за акварель. Он сделал несколько пробных мазков на другом листке, потом вновь вернулся к портрету и придал глазам девушки тот самый неповторимый зеленый цвет. Взгляд получился живым. Дежан аккуратно смешал краски, идеально отобразил смуглый оттенок ее кожи и одновременно посетовал, что возможности акварели бедноваты.

Успех помог художнику убедиться, что тьма безумия окончательно покинула его сознание. Тогда он натянул холст на подрамник и приступил к грунтовке.

* * *

Днем позже, около полудня Дежана навестил комиссар Белэн. Художник дал показания в письменном виде. Да, они всё время проводили вместе с Селеной. В ту роковую ночь они немного повздорили, и девушка, обладавшая вспыльчивым характером, сообщила, что выйдет прогуляться и успокоиться. Предмет разногласия состоял в том, что она считала Анжа нерешительным во многих вещах, а художник не пожелал с этим согласиться.

Да, причина может показаться несколько натянутой. Скорее всего, девушке нужно было спустить пар. Ушла в трико, потому что… в общем, она всегда была эксцентричной и больше всего любила именно этот цирковой наряд. Когда Анж заподозрил неладное, сразу бросился на ее поиски. Поскользнулся на мокрых ступенях Сакре-Кёр, упал и потерял сознание. Когда очнулся, продолжил поиски. Привлеченный шумом толпы, бросился к перекрестку рю Шаппе и рю Тардье…

Лист бумаги внезапно расплылся перед глазами. Снова нахлынуло страшное чувство утраты…

Дальнейшее комиссар знал. Но этого оказалось недостаточно.

– Мсье Дежан, – сказал он, – поймите, вас никто не обвиняет. Но я чувствую, что вы недоговариваете.

– Если вас не устраивает эта версия, я буду вынужден повторить историю об ангелах.

– Вы испытываете мое терпение, – комиссар глядел сердито и сонно. – Я заподозрю вас в сокрытии фактов. Согласитесь, даже принимая во внимание эксцентричный характер Селены Моро-Санж, трудно представить, чтобы она вышла гулять под проливным дождем в такой одежде. Пусть девушка была странной, но не сумасшедшей. Предположу, что ваша ссора перешла разумные границы…

Дежан был возмущен.

– Мы слишком любили друг друга. Любили настолько, что всё принимали близко к сердцу, и каждая мелкая ссора казалась нам катастрофой. По поводу трико напомню, что Селена была цирковой акробаткой и имела отличную физическую закалку.

– Ладно, – проворчал Белэн, – будь по-вашему. Только не надейтесь, что наши встречи закончились. Я упрям и возьму вас не приступом, так измором. Надеюсь, за эти несколько дней отдыха вы придумаете что-нибудь более правдоподобное.

Он спрятал листы с показаниями в папку.

– Похоже, мсье Белэн, вы никогда не любили.

– Я вас не понимаю, – сказал комиссар на прощанье. – Неужели вы не хотите, чтобы мы нашли убийцу?

Анж развел руками. Справедливость должна восторжествовать, только он не представлял, чем еще может помочь следствию. И себе. Ведь любимую не вернуть.

* * *

Ночью художник увидел во сне Селену. Ему представилось, что девушка сидит на краешке кровати и курит крепкую сигарету, совсем как тогда, в ночь откровения. Анж с замершим сердцем глядел на ее четко очерченный в лунном свете профиль. Девушка смотрела в пустоту. Дежан протянул руку, но Селена отстранилась, погасила сигарету и прилегла рядом. Глаза девушки были закрыты. Дерево за окном чуть покачивалось, и на прекрасное женское лицо падали переменчивые тени…

Снова, продолжением когда-то услышанных рифм, зазвучали слова…

…Древний бог ночною птицей

Сел бесшумно в головах,

Глядя, как Ее ресницы

Гладит ласковая тьма.

Отражаясь в свете лунном,

Тень бросает деревцо,

И магические руны

Ей ложатся на лицо.

Смешан с тенью свет пролитый.

Просочась в стекло око́н,

На груди полуоткрытой

Ночь рисует медальон…

Имя Ей – Роса и Тайна,

Имя Ей – Звезда в пыли,

Имя – символ процветанья,

Имя – Грех и Соль Земли…

Вспомни древние поверья,

След таинственных вечерь…

Мы, обласканные смертью, —

Ты ничья.

И я ничей.

Они пролежали рядом до рассвета.

Потом наступило горькое пробуждение.

* * *

Утром художник не спустился к завтраку. Мадам Донадье немного постояла у его комнаты, прислушиваясь к шагам. Затем оставила поднос на ступеньке, тихонько постучала в дверь и спустилась к себе.

Через час она пришла за посудой. Еда осталась нетронутой.

* * *

Дежан всё больше углублялся в работу. К этюднику он приколол рисунок Модильяни – это его вдохновляло. Карандаш Анжа был неутомим, на полу поминутно росла кипа скомканных набросков. Художник уже приступил к портрету, на котором Селена была изображена в полный рост. Прежде чем перенести контуры на загрунтованный холст, Анж решил еще немного повозиться с акварелью. На картоне он набросал основную композицию и лишь потом взялся за кисть.

Сюжет картины был ему ясен с первой же минуты, когда он задумал портрет.

…Ночь. Девушка стоит на перилах моста, слегка касаясь спиной ажурного стебля одного из фонарей. Она застенчиво улыбается. В ее руке только что снятая венецианская маска, та самая, которая ныне покоится на дне Сены…

Анж мысленно просил девушку повернуться, чтобы поймать лучший ракурс: вот так, нет, еще чуть левее… Она послушно исполняла просьбы. Это ее забавляло. Художник делал шутливые замечания; она игриво похлопывала маской по колену. А на белом трико ей в унисон посмеивалось веселое солнце. Кукольный цилиндр чуть вздрагивал, повинуясь движениям прекрасной женской головки…

…и в то же время цилиндрик – вот он, лежит на стуле рядом с кипой картонов…

Селены нет, вспомнил Дежан. Он отложил кисть и сел на пол напротив эскиза.

Грезы приносят боль. Но почему я не ропщу на судьбу и боюсь даже помыслить о том, что мы могли не встретиться? Разве недолгое счастье было нам наградой, а не наказанием? А что теперь и что будет потом? Нет ответа. Я напишу портрет, и он навсегда останется со мной. Потом мне захочется написать еще и еще. Сотни, тысячи Селен, которых я буду изображать до конца своих дней – вот и всё наследство, которое оставила единственная в моей жизни любовь. Только в бреду, где жили ангел смерти и демон сна, я обладал величайшей силой менять судьбы. Вернуть бы хоть часть того божественного умения, чтобы оживить эскиз, как оживали звезды на открытке Кристеллы…

Ах да, открытка. Она сгорела вместе с конвертом. Последнее доказательство, что он, Андрей Державин, не повредился рассудком.

На горизонте сознания вновь замаячила темная беспощадная пустота.

Нет, рисовать, рисовать и больше ни о чем не думать!..

* * *

– …Мсье Дежан! К вам нотариус по поручению некого мсье Соважа, – сейчас мадам Донадье стучала более настойчиво.

Знакомое предчувствие. Что-то снова меняется в судьбе. Он вскочил на ноги и принялся лихорадочно заталкивать под кровать скомканные эскизы.

– Минутку. Мне надо прибраться.

Дежан набросил на картон кусок материи, наскоро протер ветошью руки и открыл дверь.

Нотариус оказался невысоким мужчиной средних лет. Фрак его был идеально выглажен, цилиндр, несмотря на дождливую погоду, казался совершенно сухим – видимо, мужчина только что вышел из экипажа. Взгляд серых глаз чиновника был серьезным, бакенбарды серебрились благородной сединой. Нотариус сжимал под мышкой кожаный портфель. Уверенным шагом он вошел в комнату и уселся на ближайший стул, по-хозяйски указав Анжу место напротив. Затем раскрыл портфель и вынул папку с веревочными тесемками.

– Андрей Всеволодович Державин? – Он принялся раскладывать на столе бумаги с печатями. – Я хотел бы взглянуть на ваш паспорт.

– А в чем, собственно, дело? – Анж заглянул в бюро, где хранились документы.

– Около двух недель назад скончался Шарль Соваж. В своем завещании он указал, что его дом со всем имуществом и коллекцией отписывает вам и ныне покойной Светлане Моравской-Санжаровой. Мы связались с ее мужем. Он готов отказаться от перешедшей к нему со смертью жены доли недвижимости и наследного имущества. При этом мсье Санжаров выдвинул условие: завтра в одиннадцать часов утра вы должны встретиться с ним на кладбище Монмартр у могилы его супруги. Кстати, мсье Соваж похоронен на том же кладбище. По условиям завещания вам надлежит ухаживать за его могилой. После вашей встречи мсье Санжаров обязался посетить нотариальную контору, чтобы подписать бумаги на отказ в вашу пользу. Буду ожидать вас там же, – чиновник протянул визитную карточку, – для улаживания последних формальностей. Надеюсь, вы способны выплачивать налоги?

– …Что вы сказали? – встрепенулся Дежан.

– Я спросил: вы способны платить по счетам? – Нотариус взял протянутый Анжем паспорт и принялся делать выписки.

– Да, конечно… Я не об этом. Как ее имя?

– Жены мсье Санжарова? Светлана Моравская-Санжарова.

Поначалу Анж не понял, о ком идет речь. Может, в этом было виновато не слишком внятное произношение нотариуса. А когда осознал, что Селена…

Значит, она… не может быть! Странно узнать ее настоящее имя от конторского служащего, но такие люди не лгут. Это всё же лучше, чем если бы завтра он прочел надпись на надгробии. Да еще в присутствии ее мужа.

Он вспомнил слова любимой о сюрпризе на свадьбу. Может, она в тот день собиралась заговорить с ним по-русски? Но зачем, зачем понадобилось так долго скрывать?.. Наверное, Селена запутывала следы, чтобы муж не мог ее найти как можно дольше.

Завтра он узнает обо всем.

– Могу ли я начать готовиться к переезду? – спросил художник. – Вещей у меня немного – в основном холсты, краски. Я хотел бы поселиться там уже сегодня.

– Ну, это несколько поспешно… – задумался нотариус. – Лично меня заботит лишь то, что мсье Санжаров еще не подписал отказ. Если вы сами сможете повлиять на скорейшее решение вопроса, то переезжайте только под свою ответственность. Я попрошу вас поставить подпись под распиской, текст которой сейчас составлю. В ней будет сказано, что до окончательного соблюдения формальностей вы не имеете права распоряжаться унаследованным имуществом – продавать, дарить, перестраивать и так далее… Вот, извольте!

Анж поставил росчерк. Бумага исчезла в портфеле нотариуса.

– Последнее, – чиновник запнулся. – Вы знаете, что мадам Моравская-Санжарова проживала на территории Франции без документов?

Художник опешил.

– Но, кажется, у нее был паспорт.

– Кажется… – усмехнулся нотариус. – К счастью, паспорт находился у ее мужа, иначе возникли бы определенные трудности с похоронами. В полиции мне рассказали, что мсье Санжаров появился на следующий день после ее смерти и взял на себя оплату ритуальных услуг.

– Вы были в полиции?

– Безусловно. О наших клиентах мы должны знать всё. В том числе и то, что вы являетесь свидетелем. И о вашем недавнем пребывании в лечебнице. Доктор дал вам самую лестную характеристику. Но даже если принять во внимание позитивные факты… С моей стороны разрешить вам переезд – не что иное, как жест дружеского расположения. С этим будут связаны некоторые проблемы, но, надеюсь, вы не заставите меня пожалеть о принятом решении. Я дорожу репутацией.

– Искренне благодарю вас, – Анж пожал чиновнику руку.

– Потрудитесь получить связку ключей. И позвольте выразить вам соболезнования.

* * *

Провожая нотариуса к выходу, Дежан уже мысленно находился в доме у Восточного вокзала.

Он будет жить там, где жила Селена. Теперь это его собственный дом. Та самая комнатка с зелеными обоями и множеством афиш, немых свидетелей яркой и короткой человеческой жизни.

Быть может, призрак девушки тоже поселится там, и Анж время от времени сможет видеть женский силуэт у одного из стрельчатых окошек… Нет, он не станет ничего менять, комната непременно должна оставаться такой же. В глубине души художник надеялся, что это хоть немного поможет разгадать загадку жизни странного, почти неземного существа, сумевшего его полюбить.

Как порой печально всё складывается! Беда застает нас врасплох, и впоследствии мы не можем понять, почему самое большое, самое важное в жизни счастье трагически обрывается, а мы не умираем вместе с ним.

Время лечит. Страшная и успокаивающая истина. Жизнь продолжается, пусть даже в тусклом и унылом течении. Одиночество, беспросветная тоска. В итоге – смерть…

* * *

– Мадам Донадье, – когда за чиновником закрылась дверь, Анж обратился к хозяйке, – простите, но я должен переехать.

– Конечно-конечно. Там вам будет лучше. Мне кажется, что и комиссар не станет возражать. Только прошу, мсье Дежан, позвольте иногда навещать вас.

На глазах вдовы выступили слезы.

Глава 2. Парламентер Санжаров

Этот дом – мой. Нет, наш с Селеной… Светланой. Она сообщила мсье Соважу мое настоящее имя. Так меня и нашел нотариус…

Я хочу жить, будто ничего не случилось. Вот сейчас распахнется дверь, и она выбежит навстречу. Быстро поцелует в щеку, выхватит из моих рук пару подрамников и унесет в свою комнату.

Где же ты? – нет, не выходит на порог. Значит, занята какими-то важными делами…

Анж стоял перед знакомым потертым крыльцом, не решаясь подняться по ступеням. Над черепичной крышей больше не вился дымок. Дом спал мертвым сном, и художнику показалось едва ли не кощунством нарушить скорбный покой.

За спиной Анжа нетерпеливо засопел извозчик. Художник поднялся по лестнице, прислонил к колонне два плотно упакованных холста и вынул связку ключей. Окованная сталью дверь замерла в ожидании, тяжелый замок вопросительно глядел на нового хозяина глазницей замочной скважины.

Вот он, ключ, самый большой, с тремя квадратными зубцами, похожий на рыцарский турнирный штандарт. Замок щелкнул; спружинив, отскочила толстая дужка. Дверь отворилась без скрипа. Дежан подумал, что следовало бы попросить извозчика помочь в переноске вещей. Но ему не захотелось впускать в дом постороннего. Он прошел внутрь и оставил холсты у двери в комнату Светланы. Потом вышел к фиакру.

Художник щедро расплатился с извозчиком, еще раз окинул взглядом фасад и вернулся домой.

Домой… Звучит непривычно, зато как-то особенно уютно. Примет ли его эта обитель, станет ли родной? Наверняка, ведь его дом там, где всё дышит любимой Селеной-Светланой. Орфелиной.

Быть может, ты ждешь меня. Я войду, и ты обрадуешься. Встречай…

…Запах фиалок. Здесь он живет до сих пор. А ведь я от него почти отвык. Света, прости меня за короткую память. Прости, Светлячок.

Художник подошел к расписанному ландышами диванчику. Наверное, замечтавшись, она роняла пепел сигареты на обивку: горячие искры в нескольких местах прожгли материю. Какие мысли посещали девушку в те минуты? Может, именно здесь она обдумывала предложенный Моди план замечательного приключения, которое привело к их знакомству.

И афиши, афиши, афиши… Та же желтая скатерть на столе, ваза с драконами, стопка бумаг на подоконнике, одинокая высохшая чернильница. Круглое зеркало глядит со стены.

Анж раскрыл чемодан Светланы, достал фиолетовую блузу и юбку – тот самый наряд, который был на девушке во время карибского карнавала. Порывшись в саквояже, он нашел пару красных перчаток. Художник разложил на спинке дивана блузу и расстелил юбку на сиденье. По обе стороны юбки положил перчатки, одну из них – на резной поручень дивана. Он попытался представить, что рядом сидит сама Светлана. Игра увлекла его, и художник завел с любимой воображаемый разговор.

Вот мы и дома, сказала она, тебе здесь понравится.

Конечно, согласился он, мне очень приятно; а ты забавно говоришь по-русски. Быть может, тебе следовало открыться сразу?

Нет, Андрей, ты же знаешь: я загадка.

Да, самая волнующая загадка моей жизни.

А теперь постарайся поверить, что всё будет хорошо.

Это трудно.

Ничего. Я помогу тебе.

Обещаешь?

Обещаю…

Анжу показалось, что кто-то кашлянул за дверью.

Это мсье Соваж, сказала Светлана, давай позовем его к ужину.

Давай. А заодно Кристеллу и Мима. Ты думаешь, они живы?

Ангелы и демоны бессмертны. Мне хочется в это верить.

А мы?..

* * *

Художник вздрогнул и открыл глаза.

Он не сможет спать на диване, здесь мало места. Придется стелить на полу. Потом надо приобрести кровать. Готовить он не научился, так что следует разведать, где поблизости находятся кафе или ресторанчики с более или менее приличной кухней. Позже предстоит знакомство с соседями. Нужно нанять садовника для ухода за цветами мсье Соважа. Кстати, сад я так и не видел. Но это позже, позже… Здесь холодно, стоит разжечь камин. Дрова, наверное, во дворе. Но перед этим, как дань уважения, он навестит комнату прежнего хозяина. Затем – за работу. Освещение слабовато, придется приспособиться здесь, у окна, подальше от камина, чтобы жар не высушивал краски. И протапливать комнату следует не слишком сильно, ведь холсты чувствительны.

* * *

В обители мсье Соважа произошли небольшие изменения. Теперь у стены стояла простая железная кровать с дешевым покрывалом и смятой подушкой. Здесь, видимо, и закончил земной путь прежний хозяин дома. А в мире масок всё оставалось таким же вечным и незыблемым.

Правда, в комнате добавились два новых любопытных экспоната. У изголовья кровати возвышался черный африканский идол, глаза которого были подведены красной краской. У его подножия располагалась каменная плита с краями, на которых были отчетливо видны грубые следы резца. Поверхность плиты сплошь покрывали примитивные рисунки: антропоморфные фигуры окружали силуэт крупного животного – похоже, слона. Из тела зверя торчали шипы, которые символизировали копья или стрелы. Этот фрагмент, похоже, был отколот от более грандиозной композиции. Наверняка вандалы сделали это намеренно, для продажи любителям экзотики. Возможно, по заказу самого мсье Соважа.

Анж протянул руку к холодному камню. Интересно, почему старый миссионер завещал свою коллекцию именно ему, а не географическому обществу Франции или, скажем, какому-нибудь этнографическому музею. Может, он думал, что Анж и Селена сумеют распорядиться ею более достойно. Нет, конечно же, старик не мог предположить, что они тут же выставят экспонаты на аукцион. И вряд ли он мечтал, чтобы десятки неистовых паганелей, кузенов бенедиктов и пьеров аронаксов от искусства передрались за обладание тем или иным экземпляром.

На внимательный осмотр коллекции он потратил около двух часов. Анж переходил от маски к маске, прикасался к ним, пытаясь угадать в неподвижных личинах малейшее биение жизни. Художник помнил разговор с мсье Соважем и теперь думал о том, что каждая маска хранит в себе частицу прежних владельцев – тех, для кого она была не просто красивым или уродливым предметом, а составляла некую важную часть жизни. Эти лики впитали в себя пот, а то и кровь сотен людей, ушедших в мир иной. Кто знает, может, вот эту маску шаман должен был носить всю жизнь, с самого обряда посвящения. И освобождался от нее лишь перед сожжением на погребальном костре. Тогда ее надевал преемник, чтобы тоже не снимать до самой смерти. Эта маска скрывала лишь верхнюю часть лица, значит, шаман мог и есть в ней, забрызгивая отшлифованную поверхность мясным жиром. Возможно, даже человеческим…

А ведь мы, цивилизованные люди, тоже носим личины учтивости, дружелюбия, спокойствия. У нас их не слишком много, ровно столько, чтобы соблюсти тот или иной ритуал. Маска для посещения клуба, для прогулки по улице, для ресторана, для дружеской вечеринки…

* * *

Художник неосознанно оттягивал момент, когда ему пришлось бы подойти к дальнему краю ковра. Там находилась потайная дверь. За нею пряталась единственная маска, которую он жаждал увидеть больше всего и вместе с тем отчаянно боялся. Там, под стеклом квадратного ящика, хранилась тайна Светланы, и она была слишком близка. Анж вспомнил, как девушка просила мсье Соважа повесить эту маску на место венецианской, которую разбила на мосту. Видимо, старик по каким-то соображениям решил не делать этого.

Художник пересилил робость и откинул угол ковра.

Дверь была низковатой, зато довольно широкой. Ручка двери медная и гладкая, без украшений. Ниже находилась замочная скважина, к которой Анж быстро подобрал ключ.

Из дверного проема повеяло затхлостью. Потайная комната оказалась маленькой и тесной. Бо́льшую ее часть занимал платяной шкаф. Дежан обнаружил в нем поношенную сутану, непромокаемый плащ, пять белых рубашек, две охотничьи куртки, от которых исходил едва уловимый запах дыма, несколько пар ботинок, сапоги и пробковый шлем, как на иллюстрациях к книгам о путешествиях.

Рядом со шкафом висел большой деревянный ящик. Заглянув туда, художник замер от восторга. Здесь хранились заботливо вычищенные и смазанные ружья – «ремингтон», два винчестера, восхитительный мощный «бленд» для охоты на крупных животных и даже редкая старая винтовка Кольта с барабанным механизмом для патронов. На крюке висели патронташ и ремень с охотничьим ножом в кожаном чехле – мечта искателя приключений.

Напротив шкафа и ящика с оружием располагался журнальный столик с раскладным походным стулом. На краю усеянной высохшими кляксами столешницы покоилась стопка тетрадей и древняя бронзовая чернильница. Противоположный угол стола занимал подсвечник на бронзовых львиных лапах. Анж зажег свечу. В бумаги будет интересно заглянуть. Наверняка это путевые дневники, способные прояснить, кем же был на самом деле опальный миссионер Шарль Соваж.

Дежан скользнул взглядом по висевшим на стене книжным полкам. Здесь выстроились ровные ряды фолиантов по религии, искусству, этнографии, биологии, географии. Корешки некоторых книг выглядели очень старыми, потрепанными, с выцветшими названиями. Библиотека небольшая, однако тщательно подобранная.

Анж еще не видел маску, но чувствовал ее присутствие. Художнику казалось, что она наблюдает за ним из темного угла между шкафом и стеной. Он буквально спиной ощущал ее немигающий взгляд. Когда это чувство сделалось невыносимым, Дежан обернулся.

Да, вот она, неживая и бесстрастная. Огонек свечи отражается от стеклянной коробки, и в мелькании бликов кажется, что личина гримасничает.

Анж заставил себя снять коробку со стены. Невесомая маска из высушенных продолговатых листьев с острыми концами, отдаленно похожих на пальмовые. Пустые глазницы, растрепанные перья по ободу – желтые, зеленоватые, красные, белые. Художник не понимал, чем его мог напугать этот древний экспонат. И почему Светлана при виде маски лишилась чувств.

Анж осторожно провел ладонью по шершавой поверхности. Холодная, почти ледяная. Отчего мсье Соваж прятал ее от посторонних глаз, но решил показать Дежану? Может, он смутно догадывался о причастности Светланы к странной личине. А если маска всё еще хранит память о дыхании неведомого речного божества?

Ответы можно поискать в дневниках. Кажется, старик кое о чем умолчал. Но не может быть, чтобы с его смертью разгадка оказалась утеряна! Без сомнения, она таится где-то рядом.

Художник начал лихорадочные поиски под столом, под шкафом, посмотрел за стопкой тетрадей. Ничего. На оружейном ящике тоже нет. Снова открыл шкаф, отодвинул обувь, заглянул в карманы курток и, совсем отчаявшись, сунул руку под пробковый шлем. Пальцы наткнулись на твердый предмет, а под ладонью зашелестела бумага. Анж вытащил записку и поднес к свету.

«Мсье Анжелюсу Дежану. Я знал, что вы непременно заглянете сюда. Будьте осторожны. Надеюсь, вас не слишком потрясет эффект от данной субстанции. Возможно, вам это покажется особенно интересным. Принимать внутрь в малых количествах».

Слово «особенно» было подчеркнуто двумя жирными линиями.

Уже не сомневаясь, что именно он обнаружит в шкафу, художник откинул шлем. Огонек свечи отразился на белоснежной поверхности ореха той-той.

* * *

…Я видел эту маску на лице смуглой девы. Но прошло долгое время, прежде чем мне открылся лик неведомой богини, схожий с ликом Светланы. Быть может, мсье Соваж узнал ее сразу. Но почему тайна открылась ему так быстро? Или всеведущая богиня решила сделать его своим посредником между мной и Светланой? В чем истинный смысл послания?..

Анж взглянул на маску и обомлел: ее поверхность покрылась крупными каплями. На столе образовалась темная лужица.

Вот оно, сумасшествие. Всё возвращается. Как тоскливо на душе…

Это отчаяние. Нет, не поддаваться!..

Художник, как зачарованный, опустил скорлупу в карман, задул свечу и покинул комнату. Он осознавал только одно: плачущая маска подала ему знак. Вновь накатил острый приступ страха. Но вместе с ним пришло ощущение надежды.

Уже на пороге потаенной комнаты, подчинившись внезапно нахлынувшему порыву, Анж выхватил из кармана скорлупу, быстро откупорил ее дрожащими пальцами и сделал большой глоток. Голова тотчас закружилась, перед глазами вспыхнул огненный туман. Маски на стене мгновенно отдалились.

Опустевший сосуд утонул в мягком ворсе старинного ковра.

* * *

…Светлана жива, только заблудилась среди чужих миров. Где-то там, посреди безмолвной пустоты, ее качает цирковая трапеция. Больше нет мира, где горят корабли, прибой выбрасывает на берег разноцветные раковины и ласкает ноги печальной красавицы, по своей воле обрекшей себя на свидание с жертвенным ножом. И нет пут на руках, неподкупных стражей принятого решения, крепких пут, чтобы не было соблазна отказаться, свернуть с пути, на который обрек себя маленький прекрасный божок. Этот мир выполнил свое назначение и растворился в пустоте, уступил место летящей под невидимым куполом перекладине. Здесь нет времени. Стальные качели никогда не закончат свое движение, если…

…смутная надежда. Оказывается, она выглядит как кисть из мягкой беличьей шерстки. Рука сама тянется к ней, опережая разумные аргументы, которые пытается навязать здравый смысл…

Где-то, еще выше трапеции, толстощекий сусальный ангел дует в трубу. Это страшно. Ангелы просто так не трубят. Под медный звук их духовых этюдов рушатся стены городов и ломаются самые главные печати. Эй, крылатый малыш, лучше возьми кисть, обмакни ее в яркий лимонный кадмий и нарисуй побольше радостных звезд – там, где, вцепившись в тянущиеся из пустоты канаты, раскачивается в пустоте одинокий Светлячок…

* * *

…Рот переполнен жгучим ядом.

Анж успел привыкнуть к тому, что возвращение из мира грез связано с неприятными ощущениями. Сильно зудела нижняя губа, прокушенная во время падения на ковер. Художник преодолел слабость и направился в комнату Светланы.

Работа – то единственное, чем художник собирался заглушить душевную боль. Вместо микстур, порошков и мазей – кисти, льняное масло, тонкая дощечка палитры с разводами красок. Да еще полупустая бутылка коньяку.

Он всю ночь без устали работал маслом. К утру основная композиция была завершена. После возвращения с кладбища Дежан готовился приступить к детальной проработке.

* * *

Восемнадцатого декабря в десять утра на Страсбургском бульваре Анж нанял фиакр и отправился к кладбищу Монмартр.

Пятница обещала быть солнечной. Ночью был снегопад, и сейчас сугробы ярко искрились в утренних лучах. Под монотонный перестук копыт конной упряжки Дежан кутался в пальто и оглядывал фасады домов. Дважды к его экипажу подбегали бойкие разносчики газет, но художник вяло отмахивался.

Его ничто не могло заинтересовать. Даже предстоящая встреча не вызывала волнения. Чувства прятались глубоко и не причиняли излишнего беспокойства. Да, вскоре он познакомится с мужем Светланы. И что дальше? О чем расскажет господин Санжаров? Просто откроется еще один фрагмент мозаики, еще одна частичка жизни Светланы – не той девушки, которую знал Дежан, а прежней, еще акробатки, выходившей на манеж под аккомпанемент циркового оркестра. Могут быть и истерические укоры, мол, не уберег, позволил погибнуть, теперь забудь о ней, не смей появляться у ее могилы, у тебя нет на это прав. А взамен, так и быть, получи дом в Париже.

Анж размышлял, как ответить в этом случае. Он искал убедительные доводы, но вскоре понял, что начинает оправдываться перед самим собой. Будь что будет. Важен лишь неоконченный портрет Светланы.

У площади Пигаль фиакр ненадолго остановился, чтобы пропустить кавалерийский полк, затем покатил дальше, к улице Коленкур. Возле кладбища Анж отпустил извозчика и зашагал по узкой аллее. Сторож без труда указал, где находится могила Светланы: русских здесь хоронили нечасто.

Вот он, припорошенный снегом холмик, деревянный крест и медная табличка.

* * *

Светлана Ивановна Моравская-Санжарова, 11 апреля 1889–5 сентября 1914 гг. Ты рано ушла из жизни. Прости и покойся с миром.

* * *

Анж вздохнул и положил рядом с крестом букетик фиалок. Ему казалось, будто Светланы здесь нет и могила пуста.

Отчего я так думаю? Кто внушает мне эту мысль? Я же держал на руках ее тело!..

Он присел на корточки и с нежностью погладил холмик. Где бы ты ни была, я помню о тебе. Хоть иногда навещай меня во снах и вечно улыбайся с холста.

…ты жива, жива, ты осталась среди чужих пространств, качаешься на неведомо кем подвешенной трапеции, не веришь в смерть и, быть может, надеешься на спасение…

* * *

– Трогательно, – чужой голос спокоен.

Анж, который только что был на пороге какого-то важного открытия, раздраженно обернулся.

Да, вот так он и представлял Санжарова. Военная выправка, крепкая фигура, будто влитая в серое пальто простого, но добротного покроя, щегольские белые перчатки. Кожа на скуластом лице желтовата, светлые усы аккуратно подстрижены. Голубые глаза поблескивают из-под полей серого, под цвет пальто, котелка. Этот человек решителен, опасен и наверняка жесток. Анж неторопливо поднялся. Они открыто смотрели друг другу в глаза.

– В вас чувствуется сила, – в голосе офицера Дежану почудилось разочарование. – Будем знакомы. Санжаров. Петр Климентьевич.

Бывший муж Светланы сдернул перчатку и протянул художнику сухую крепкую ладонь. Анж не замедлил ответить на рукопожатие. Офицеру это явно понравилось.

– Можете не утруждать себя объяснениями, – прямо сказал он. – Я всё знаю. Такова судьба – моя, ваша, Светланы. Мы знали, на что идем.

– О чем вы? – удивился художник.

– Всё о том же, – Санжаров кивнул в сторону аллеи, предлагая Дежану пройтись. – Обойдемся без церемоний. Пароль для вас – Спектакль.

Анж решил, что ослышался. Офицер как ни в чем не бывало продолжал:

– Я же сказал, что знаю всё. Не следовало так опрометчиво бросаться в авантюру. Теперь поздно. Раскаянье оставьте для Страшного Суда. Но я также понимаю, что вам тогда не у кого было спросить совета. Искушение спасти мир. Поверьте, я бы и сам не устоял перед соблазном. Только вот вопрос: Андрей Всеволодович, вы довольны ценой, которую заплатили?

– Кто вы? – спросил Дежан.

– Парламентер. И еще кое-кто, но об этом умолчу. Переговоры – такова была моя миссия, когда я приехал к Кристелле. Ведь так вы называли этого фанатичного ангела-изгоя, укравшего копию Книги Жизни. Не скрою, тогда мне очень хотелось повидать жену. Но вас спрятали. И, с их точки зрения, поступили совершенно правильно: я бы сумел уговорить вас отказаться от этой ненужной и жестокой затеи. Хотите знать больше? Извольте. Мне было известно, к чему может привести ваше легкомыслие. Но я сглупил в надежде, что беда обойдет Светлану стороной. Тогда вы, Андрей Всеволодович, меня совершенно не интересовали. Я и раньше не слишком любил художников, а теперь ненавижу. Впрочем, мое личное отношение вас не касается. У меня к вам дело.

– Вы человек?

– Да человек, человек! Только наделенный некоторыми полномочиями.

– Это можно доказать?

– Пожалуй. Вот, например… Вчера одна маска обильно истекала слезами. Своего рода знамение. Сложно жить с инкарнацией водяного божества, в этом я успел убедиться. Да и вы сего не избежали. Плачущая маска не ахти какой фокус. А вот скрутить реку сосулькой и метнуть в небо – это, согласитесь, куда серьезнее.

– Хорошо, я вас выслушаю. Но сначала ответьте: кого вы представляете как парламентер?

– Тоже некого ангела, но только с другой стороны. Да-да, мы с вами враги, ничего не поделаешь! Я должен был вернуть копию Книги Жизни. Как и следовало ожидать, ваш серафим ответил отказом. Кстати, именно потому, что он держал данное вам слово спасти кучку гениев. Так что вы должны быть довольны результатом. Ведь довольны, не так ли?

– Вы издеваетесь, – рассердился Анж. – Излагайте свое дело. Насколько я понимаю, вы пришли сюда не ради подписи нотариальных бумаг на владение домом мсье Соважа.

– И для этого в том числе. Как бы объяснить понятнее… Андрей Всеволодович, вы еще не задали мне главный вопрос: был ли доведен до конца Спектакль?

– А вы сможете ответить?

– Полагаю, вам более не пришлось встретиться с вашими вербовщиками – серафимом и демоном – после так называемой премьеры. Откуда бы вам узнать новости!.. Да, Спектакль состоялся. У вас теперь масса сторонников. И даже не можете себе представить, сколько врагов. Война продолжается. Я не стану отговаривать вас принять бой. Напротив, ставки непомерно возросли. На весах ваша жизнь. И даже гораздо больше.

– Отчего меня не оставят в покое? Или я мало перенес?! Кем бы вы все ни были, дайте мне спокойно состариться и умереть!

– Успокойтесь, – Санжаров понизил голос. – Я говорю с вами неофициально, это грозит неприятностями. Мне тоже казалось, что с удачей Спектакля спор завершится. Не тут-то было. Вам отомстили. Гибель Светланы не была случайной. Теперь они ждут, когда вы спятите от горя. Но есть и доброжелатели. Замечу, что вы начали рушить заговор против себя тем, что взялись за портрет… Это трудно объяснить. В общем, картину следует закончить. И тогда… Кто знает, что может произойти тогда!

Глаза Санжарова разгорелись, в зрачках полыхнул злой огонь.

– Возможно, вы захотите узнать, какой была Светлана до встречи с вами. Так вот: я не знаю, так как слишком мало с нею прожил. Но этого времени хватило, чтобы полюбить ее по-настоящему. Ну же, вы знакомы с этим чувством! И я впервые в жизни страшно пожалел, что лишен искры таланта и не могу рисовать. Поэтому прошу вас: завершите портрет как можно скорее. Иначе мне придется выполнить по отношению к вам определенную инструкцию.

– Вы угрожаете?

– Хуже. С вами вопрос решен, приговор вынесен, суд апелляций не принимает. Но со своей стороны я могу задержать исполнение приговора. Ненадолго, всего на несколько дней.

– Так значит, вы парламентер и… палач?

– Да. Верное, хоть и неприятное определение.

– Похоже, вас это не тяготит. И как вы собираетесь исполнить приговор?

– Черт возьми, да вы не о том спрашиваете!.. Если так интересно – ампула с ядом.

– Какая проза! И с меня не снимут кожу, не сожгут на костре, не вытащат душу крюками?

– Милейший, простите, но вы идиот! – Санжаров схватил Анжа за плечи и яростно встряхнул. – Мне плевать на вас, но подумайте о Светлане. Заклинаю ее именем!

Анж вырвался из рук офицера. Утратив равновесие, тот споткнулся и едва не упал в сугроб.

– Ладно, – сказал Санжаров. – Придется объяснить более доступно. Ты уже делал это раньше, при помощи иных сил. Теперь тебе в самое короткое время придется найти собственный путь. Андрей, перед тем, как я подошел, ты в своих размышлениях был очень близок к истине. Не упусти шанс, заверши портрет!

– Нет, не я здесь сумасшедший, – процедил сквозь зубы Анж. – Я больше не позволю над собой насмехаться. Подите все к черту – ангелы, демоны, палачи, помешанные…

Он развернулся и зашагал к кладбищенским воротам.

– Так послушай же меня! – зло заговорил ему в спину Санжаров. – До казни остается ровно семь суток. На это время тебе дана полная свобода. Высшие силы с той или иной стороны не будут ни помогать, ни мешать тебе. Я приду в полночь на католическое Рождество. Если ты не сделаешь то, ради чего получил свой дар, значит, не заслуживаешь жизни. Скажу больше: этот проклятый Спектакль, ради которого погибла Светлана, окажется напрасным. Война разгорится с новой силой, и горе тем, кого ты считал близкими! Над тобой, уже мертвецом, нависнет проклятье живых. Твою могилу растопчут. Но раньше ты сам проклянешь себя. Не отворачивайся от любви, художник!..

Анж поспешно уходил. Сумасшедший, повторял он одними губами, не понимая, имеет ли в виду себя или Санжарова. А если полоумный офицер прав? Если всё же попытаться…

Солнце скрылось за тяжелой тучей. Мгновение спустя воздух наполнился мелким снегом. Художник поднял ворот и направился к Восточному вокзалу.

* * *

Возле дома скучала изрядно продрогшая мадам Донадье. Вдова держала в руках накрытую платком продуктовую корзину. При виде Анжа она неодобрительно нахмурилась. Художник, напротив, постарался придать лицу дружелюбное выражение. Дежан поздоровался и торопливо загремел ключами. Он был рад нежданному визиту.

– Я ошиблась, – созналась мадам Донадье. – У меня вылетело из головы, что вы в это время должны были отправиться к кладбищу. Я ждала вас не так долго, всего около получаса. Встреча состоялась? Он подписал бумаги?

– Да, я говорил с Санжаровым. Но до бумаг дело не дошло. Мы говорили о другом.

– Вот как?.. Мсье Дежан, вы бледны. У вас неприятности?

– Еще не знаю, – пожал плечами Анж.

– В таком случае я не буду брать новых постояльцев и сохраню за вами комнату.

– Я очень благодарен вам, – художник поклонился и распахнул перед гостьей дверь.

Мадам Донадье немного задержалась на пороге, тщательно отряхивая снег с зимних бот.

– Проводите меня на кухню, – распорядилась она. – Я буду готовить курицу, а вы мне всё расскажете.

– Не хотелось бы утруждать вас подробностями, – попытался возразить Анж. – Хочу сам во всем разобраться.

– Мсье Дежан, извините, но на сей раз я буду настойчива, – отрезала вдова. – Поверьте, я не самый худший собеседник. Тем более мне кажется, что мы давно стали друзьями.

Анж еще не заходил на кухню. Скорее всего, она находилась за следующей дверью после комнаты мсье Соважа. Да, точно: вот простая печь со стальной трубой; несколько расщепленных поленьев сложены аккуратной стопочкой у заслонки; большой стол, ящик с ножами и ложками, шкаф с посудой, два старых стула без спинок и новенькое ведро с водой.

Мадам Донадье решительно взялась за дело. Она разложила на столе ощипанную курицу, масло, приправы, кастрюльку с уже начищенным картофелем и бутылочку с соусом собственного приготовления.

– Жаль, что я не имела чести знать мсье Соважа. Он был прекрасным хозяином. Везде чистота и порядок. Наверняка он питался регулярно и не считал, что есть дела поважнее, – вдова взглянула на Анжа с укором. – Разожгите печь. Позже я пришлю к вам мсье Маранбера. Он привезет запас продуктов, иначе вы заморите себя голодом.

Раздувая огонь, художник с сожалением вспомнил, что так и не побывал на могиле мсье Соважа. Конечно, было не до того, но всё же…

– Благодарю, мсье Дежан. Вы справились с мужской частью работы. Теперь присаживайтесь рядом и рассказывайте.

– Вы сочтете меня сумасшедшим, – Анж послушно опустился на стул. – Если уж рассказывать, так всё. Полностью. Последний раз, когда я решил это сделать, доктор наградил меня уколом морфия.

– Мы обойдемся без сильнодействующих лекарств. Только, пожалуйста, будьте откровенны.

– Ну, так слушайте. Вы верите в ангелов?

– Приходится.

* * *

Рассказывая странную историю – свою и Светланы, – Анж неожиданно увлекся. Время от времени он останавливался, чтобы перевести дух, и говорил дальше. Мадам Донадье молча слушала и не выдавала эмоций. Художник не знал, что и думать.

Его повесть была долгой. Дежан тщательно подбирал слова, порой досадуя на косноязычие. Снова качалась палуба под ногами, снова на песчаный берег накатывали теплые волны… Затем он живо, слишком живо, вспомнил круглую поляну, шатер, странных неподвижных лошадей, прекрасного рыжего ангела Кристеллу и ее маленького слугу. Поведать о прошлом воплощении Светланы, как и передать смысл Спектакля, оказалось для него истинным мучением, но он справился, как мог. Битву в небе Анж изобразил на словах как серию ярких, почти бессвязных картин. После рассказал то, что знал о гибели Светланы. Он завершил повествование встречей с Санжаровым и угрозами, которые ему выкрикивал офицер.

Вдова, всё так же молча, переворачивала на сковороде кусочки уже хорошо прожаренной курицы.

– Итак, у вас остается неделя, – подытожила мадам Донадье. – Что ж, пойдемте смотреть холст.

– Нет-нет, постойте! – запротестовал художник. – Я не могу так сразу! Показывать неоконченную работу дурная примета. Мы, художники, суеверны.

Вдова пристально смотрела ему в глаза.

– Поймите, я постоянно думаю о портрете, – продолжил Анж. – И чем дольше думаю, тем более он кажется мне несовершенным. Словно недостает чего-то очень важного, некой мелкой, но необходимой детали. И эта частица лежит на поверхности. Кажется, достаточно зажмуриться на минуту и посмотреть уже свежим взглядом… После нескольких попыток стало ясно, что усилия тщетны. Я помню наизусть каждый мазок, где лежит каждая тень, и какие краски приходилось смешивать. Но портрет не дается, что-то постоянно ускользает! Это просто умелый рисунок. Рисунок, понимаете? Не более. Чувствую только, что дело в лице. Оно прекрасно, живо, глаза смеются, кожа почти дышит, и всё же оно не завершено. Не хватает последнего штриха. Это как мастерски вырезанный языческий идол: он вызывает благоговение, ему хочется поклоняться, но ты знаешь, что это лишь дерево. Или как икона, в которой есть душа и любовь. Она может быть чудотворной, даже плакать или истекать кровью, только при этом образ не оживает. Господь вложил в нас Свою искру, но всё же что-то утаил. Наверное, иначе мы бы стали Им, а не образом и подобием… Когда Адам и Ева вкусили от запретного плода, они не догадались приберечь еще по кусочку. Вряд ли их наказали бы за это более сурово. Просто Творец выгнал из гнезда подросших птенцов, наделенных необходимой толикой знаний для выживания. И кто поручится, что остального человек добился не своими силами и разумом, пусть даже под негласной опекой Творца!.. Я человек, и потому постигаю сам. Но слишком слабый человек, чтобы тягаться в мастерстве с высшими силами. Мне мало недели. Вечность – в самый раз… Вот причина не показывать портрет. Я не Господь, так что, простите, не готов…

Мадам Донадье села на соседний стул и мягко коснулась руки художника.

– Вам нужен совет. Пойдемте к картине. Я прошу не из праздного любопытства. Убедите себя, что так надо. И больше не задумывайтесь о приметах. Они мешают жить свободно.

– Вы разбираетесь в живописи? – бесцветным голосом спросил художник.

– Разве это важно? Вы пишете картины только для знатоков? Иногда профан может заметить упущенное мастером.

– Вы почти убедили меня. Я вдруг и сам захотел поддаться уговорам. Что ж, прошу вас!

Когда они подходили к комнате Светланы, Дежан почувствовал волнение мадам Донадье. Видимо, художники нечасто раскрывали ей свои тайны…

* * *

– …Глаза! Это единственное, что я могу сказать.

– Ошибка в изображении глаз? – переспросил Анж, склоняясь к холсту. – Да, я чувствовал, что в них недостаточно жизни.

– Не знаю. Они будто слепы. Извините, мсье Дежан, я не выражу это словами. Но у меня есть один знакомый, который непременно вам поможет.

– И кто же он? Художник? Я его знаю?

– Сомневаюсь. Некий Габриэль Тапье де Селейран…

– Цейлонский Тапир, кузен Тулуз-Лотрека? Он ваш знакомый?! И вы меня ему представите?

– Я не подозревала, что Анри Тулуз-Лотрек ваш кумир.

– Он был великим, действительно великим художником, настоящим мастером! Я признаю это, но не преклоняюсь перед ним. Просто хочется почувствовать себя причастным к легенде.

– В таком случае мсье де Селейран навестит вас через шесть дней, в четверг двадцать четвертого декабря. Ранним утром, не возражаете? У вас появится шанс закончить картину в срок. Ваше согласие получено, и мне придется съездить за гостем в Бордо, в замок Мальроме. А до его визита потрудитесь завершить портрет во всех остальных деталях, чтобы мсье де Селейран смог сосредоточить внимание лишь на главном. И, пожалуйста, не называйте его Цейлонским Тапиром: он обидчив. Я знаю Лотреков очень давно, ведь сама когда-то была недурна собой и подрабатывала натурщицей. Мсье Анри ухаживал за мной… Мне пора. А вы не забудьте о курице.

Глава 3. Последняя охота в Мальроме

Глаза…

После отъезда мадам Донадье Анж около часа пристально всматривался в портрет. Он попытался представить себя сторонним наблюдателем. Вроде, всё верно: отблеск фонаря умело наложен на зрачок; зеленый оттенок глаза подобран замечательно точно… Так что же заметила вдова, причем с первого взгляда?..

Художник вздохнул и принялся оттенять узоры на трико акробатки.

* * *

Портрет был закончен в воскресенье. Пока высыхало масло, Анж в сотый раз изучал композицию и не находил ошибок. Тени лежали именно там, где нужно, блики были легкими и насыщенными. Всё, как в жизни. Портрет Светланы стал венцом его творчества. Любой салон мог взять картину на выставку. Наверняка и коллекционеры не поскупятся в средствах, чтобы приобрести полотно. Мысль о продаже казалась Дежану кощунственной.

Глупо лгать себе, глупо тщиться надеждой, с горечью думал он. Я художник, но не чудотворец. Что бы мне ни сказали, что бы ни посоветовали, я останусь тем, кем был. Пусть удастся достигнуть совершенства в этом портрете – и что? Останется холст, и я вечно буду смотреть на него. Даже если с Санжаровым всё обойдется, в моей жизни не появится новый смысл.

Анж пожалел, что в ящике стола не лежит пистолет с одним патроном. Как легко бы всё решилось…

Но на холсте поблескивали луны и солнца, пялилась пустыми глазницами венецианская маска. А Светлана застенчиво улыбалась – только ему, одинокому и потерянному.

…Поскорей бы приехал де Селейран. Он привезет с собой тени прошлого, отголоски расцвета «Мулен Руж», увядшую ныне свежесть и задор восхитительной Ла Гулю, атмосферу «Мирлитона», эхо легких песенок Аристида Брюана, терпковатый запах дешевых духов Джейн Авриль, переставшей танцевать лет десять назад. Ненадолго ожили бы воспоминания о плакатах, написанных Тулуз-Лотреком для «Диван жапонне» Жана Сарразена, по-прежнему ярко полыхнул бы огненный оттенок волос Кармен Годен. А несравненная Иветт Гильбер до сих пор иногда поет романсы… Соприкоснуться с той восхитительной эпохой конца восьмидесятых!..

Ну, вот, упустил: на полях цилиндра Светланы должен быть желтоватый блик.

* * *

– …Теперь он живет здесь. Но сейчас слишком рано. Должно быть, мсье Дежан еще спит.

Двадцать второго декабря около шести часов утра по улице шли двое – статный молодой человек с черными глазами и крепкий, приземистый мужчина в зимнем плаще и сером кепи. Оба подрагивали от холода, но расходиться по домам явно не собирались.

– Мы сможем навестить его позже. Напомню, Пабло, что этот художник очень несчастен, – прошептал черноглазый.

– Я понимаю его, – вздохнул в ответ приземистый. – Ведь моя Ева тоже… Врачи говорят, ей уже недолго осталось.

Оба вышли под тусклый фонарь. Теперь любой обитатель здешних мест смог бы узнать Модильяни и Пикассо, забредших сюда после вечеринки в «Резвом Кролике».

– То, что ты рассказал, Моди, очень романтично, – икнув, пробормотал Пабло. – Похоже, мсье Дежан достойный человек. Я хочу посмотреть его картины.

– Уверен, они тебе понравятся. Ты слышишь?

– Да. Приближается автомобиль. Вон светят фары.

– Кто-то приехал, – засуетился Амедео. – Странно, в такую рань…

Приятели поспешно спрятались за углом.

Напротив дома остановилось черное и по виду очень дорогое авто с затемненными стеклами – таких Моди еще не видел. Водитель выбрался из кабины и предупредительно распахнул дверь салона. Оттуда вышла женщина в пальто, а за нею появился бородатый мужчина невысокого роста, во фраке и цилиндре. В руках он держал увесистую трость. Незнакомец украдкой осмотрел улицу, поправил пенсне на длинном носу и, чуть прихрамывая, зашагал к зданию. Женщина поспешила за ним. Раздался едва слышный стук. Почти сразу же отворилась входная дверь.

– Как ты думаешь, кто это? – Модильяни был заинтригован.

– Не знаю, – задумчиво ответил Пабло. – Но он кажется мне знакомым… Похоже, сейчас не время уходить.

– Конечно! Посмотрим, Барселонец? – азартно предложил Амедео.

– Я не барселонец, я родился в Малаге! – возмутился Пабло. – Тебя легче убить, чем заставить запомнить.

Крадучись, словно мальчишки в соседском саду, приятели скользнули к колоннам у входа и замерли под окном.

* * *

Художник помог мадам Донадье снять пальто и водрузил его на вешалку. Мсье де Селейран положил свой цилиндр на шляпную полочку. Затем Анж пригласил гостей в комнату Светланы.

– Значит, это ваша мастерская, – чуть простуженным голосом сказал мсье де Селейран. – Любопытно… Тот самый портрет? Вы хороший художник.

– Спасибо, – Дежан ответил учтивым кивком. – Мадам Донадье говорила, что вы можете дать совет. Кстати, вам наверняка не удалось позавтракать. Сейчас я что-нибудь принесу.

– Не стоит беспокоиться, – ответил гость. – С вашего позволения, я посмотрю картину поближе.

– Да, конечно! – Анж придвинул к холсту один из стульев. – Благодарю вас за визит. Мне чрезвычайно приятно принимать в доме…

– Я так и думал, – перебил его мсье де Селейран и почти вплотную придвинул лицо к пахнущей свежей краской картине. – Всё дело в глазах.

Мадам Донадье и Анж переглянулись.

– Молодой человек, у меня не слишком много времени, – заговорил гость. – Так что прошу выслушать меня внимательно. Не хочу прямо указывать на недостающую деталь, иначе не оставлю вам простора для фантазии. Догадаетесь сами. Зато открою тайну, которую, надеюсь, вы никому не расскажете. Вы, молодой человек, должны быть благодарны мадам Донадье за то, что она весьма настойчиво уговаривала меня приехать…

Он обвел слушателей взглядом и начал рассказ.

– Сейчас, мсье Дежан, я поведаю вам удивительную вещь. Мой кузен Анри-Мари-Раймон де Тулуз-Лотрек-Монфа жив и ныне пребывает в добром здравии.

Анж словно врос в стул. Он впился глазами в лицо говорившего, пытаясь отыскать в его мимике хоть малейший признак насмешки.

– Да, в ночь с восьмого на девятое сентября тысяча девятьсот первого года он выздоровел, – мсье де Селейран был доволен впечатлением, которое произвели его слова. – И, более того, полностью исцелился.

За окном скрипнуло. Анж едва не подпрыгнул от неожиданности.

– Мадам Донадье, если вас не затруднит, задвиньте шторы, – попросил гость. – Мне не желательно подходить к окну. Благодарю. А теперь позвольте продолжить.

Тем летом стояла одуряющая жара. Все молились о дожде. И к вечеру восьмого сентября разразилась долгожданная гроза. Позже я усмотрел в этом роковое знамение, ведь Анри родился тоже во время грозы. Мой бедный двоюродный брат уже почти не мог говорить. Он очень мучился. Было ясно, что это агония. Чтобы облегчить страдания умирающего, я время от времени давал ему глоток грога. Тогда Анри ненадолго переставал бредить.

Наш общий друг Луи Паскаль нервно вышел из комнаты, сказав, что мы мешаем больному спокойно умереть. После нас ненадолго покинула монашка, до этого молившаяся у изголовья брата. Они с графиней Аделиной – матерью Анри, которую все называли Аделью, – отправились встречать вернувшегося из Парижа отца. Все знали, что граф Альфонс был взбалмошным и себялюбивым, а теперь окончательно выжил из ума, и опасались, чтобы он не учинил какую-нибудь глупость.

Граф пришел и спокойно уселся у постели. Он слушал, как молятся графиня Адель и монахиня. Так продолжалось всего несколько минут, пока Старику Сахему, как дразнил его Анри, не стало скучно. Тогда он решил заняться важным делом: стянул свой ботинок, выудил из него резинку и стал бить ею мух прямо на подушке умирающего сына. Брат, который был в сознании, повернул голову и обозвал отца старым дураком. Представьте, тот даже не услышал.

Они никогда не испытывали друг к другу горячих родственных чувств. Чья в том вина, трудно сказать. Поначалу Альфонс буквально отказался от сына, который стал калекой и даже не мог сесть в седло для участия в соколиной охоте, любимом занятии графов Тулузских. А потом уже Анри не прощал отцу предательства.

Мать не решалась сделать графу замечание. Альфонс был здесь полным хозяином и творил, что вздумается.

Скоро битье мух тоже наскучило графу. Он стал серьезен, взглянул на часы и ушел, сказав, что у него есть очень важное дело. Все вздохнули с облегчением.

Вскоре Анри умер…

На этом заканчивается правда, которую знают родственники и еще живые немногочисленные друзья Тулуз-Лотрека. И начинается другая правда, сказочная.

Тапье де Селейран в задумчивости прошелся по комнате, затем снова занял место у картины.

Анж терпеливо ждал продолжения.

– Анри был еще жив, когда в одной из башен замка Мальроме зазвучали выстрелы. Графиня Адель сказала, что Альфонс окончательно спятил и теперь охотится на гнездящихся в башне сов. Казалось, звуки выстрелов окончательно доконают несчастного Анри. Он снова впал в забытье. Монашка попрощалась и вышла. Графиня Адель предложила ее проводить. Так я остался наедине с умирающим.

Вскоре Анри затих. Мне показалось, что брат уже умер, и я направился к двери, чтобы позвать графиню. Внезапно меня остановил очень знакомый звук…

Потомок древнейшего рода графов Тулузских заливисто храпел!

Его щеки порозовели, грудь вздымалась спокойно и равномерно. Честно говоря, я испугался столь разительной перемены. Ведь никогда до этого мне не приходилось стоять у смертного одра, и я не знал, какими бывают последние минуты умирающего. Ноги сами вынесли меня из комнаты: я бросился искать мадам Аделину. Она уже возвращалась. Наверное, мой вид был настолько встревоженным, что графиня оттолкнула меня и кинулась в комнату.

На пороге нас встретил новый раскат здорового храпа.

Потом мать долго молилась у постели сына. Живого сына… Это было чудо.

Вскоре Анри де Тулуз-Лотрек начал выздоравливать. Причем не просто выздоравливать. У него правильно срослись переломанные в детстве шейки бедер, ранее доставлявшие ему невыносимые мучения. Он начал ходить и уже почти не хромал. Затем, спустя полгода, фигура его начала распрямляться и приобретать пропорциональные формы. Коротенькие ручки и ножки брата выросли до нормальных размеров, будто природа почувствовала вину перед несчастным и принялась исправлять последствия своей жестокой шутки. В конце концов, Анри стал нормальным мужчиной. Только теперь он не покидает Мальроме, а если и выезжает, то большей частью за границу, где нет знакомых. И правильно, подальше от соблазнов Парижа! Конечно, кое-кто из близких знает о его метаморфозе. Теперь и вы посвящены в тайну. Полагаюсь на ваше слово.

– Я клянусь молчать! – подтвердил Анж. – Но как мадам Донадье удалось уговорить вас?..

– Она рассказала вашу историю.

Вдова серьезно кивнула в ответ.

– Простите за любопытство, мсье де Селейран, – художник заерзал на стуле, – но что все-таки произошло?

– Надеюсь, вторая часть моего рассказа натолкнет вас на некоторые мысли по поводу портрета. Ваша история располагает к ответной откровенности, и я расскажу даже больше, чем предполагал вначале. Нет-нет, мадам Донадье, вы тоже можете остаться и выслушать историю до конца. Я настаиваю.

Он прокашлялся и снова взглянул на холст.

– Отменная работа… Портреты были страстью моего кузена. Причем портреты не только людей, но и коней. Их морды он выписывал с особой тщательностью и правдивостью. Любовь к лошадям передалась Анри от отца. В остальном он был обделен практически всем, особенно родительской лаской. Графиня Адель любила его, но не смела открыто проявлять чувства в присутствии Старика Сахема.

От графа воняло диким средневековым аристократизмом. Я не преувеличиваю, для него самым главным занятием была охота. Что говорить, если любимой игрушкой немолодого человека становится конская сбруя, купленная им за баснословные деньги, – раньше она принадлежала кавказскому горцу, знаменитому имаму Шамилю. И когда сын графа Альфонса, пережив два жестоких падения с лошади, окончательно превратился в калеку-уродца, папаша вычеркнул наследника из своей жизни.

Анри всерьез занялся живописью. Собственно, ничего другого ему не оставалось. Переехал в Париж, где, в конце концов, стал великим Тулуз-Лотреком… Отца он не простил. Достаточно взглянуть на портреты старого графа – они карикатурны! Когда к Анри пришла слава, он получил новый удар. Нет, пожалуй, не удар, но вполне предсказуемый укол судьбы: отец запретил ему подписывать картины славным именем Тулуз-Лотреков. Братец проглотил это и взял псевдоним «Трекло».

Жизнь на Монмартре понеслась каруселью: кабаре, выпивка в дешевых кабаках, доступные девицы, сомнительные знакомства, гашиш… Сейчас Холм лишь насмешка над тем, что он представлял собой в начале века. Здесь была настоящая воля, безграничная свобода творить, спиваться или гибнуть в ночных поножовщинах. В помоях, крови и сифилисе рождалось правдивое искусство. Громкие имена ровным счетом ничего не значили. Шлюхи за них не делали скидки. И мы жили, жили, жили назло отвергшему нас миру, упивались до тошноты бесстыдной свободой… Здесь бурлил Вавилон порока, в котором смешались лица художников, грабителей, поэтов, алкоголиков, клоунов, прачек, полицейских, проституток. Все были свободны, голодны и злы. И чувствовали себя чистыми перед небесами, ибо не ведали смысла слова грех.

Жизнь – прекрасный подарок, но иногда приходится умирать. А когда находишься при смерти, почему-то тянет домой. Я сопровождал Анри в его последнем путешествии. Он уже в поезде был очень плох. Кузен устал от жизни и ехал умирать. Все знали это и завидовали его мужеству.

Но я знал больше других: Анри возвращался, чтобы в последний раз увидеться с матерью. Сентиментальность человека, привыкшего быть злым паяцем, вызывала искренние слезы даже у толстокожих приятелей моего кузена. У кого угодно, но только не у старого графа. Позабыв о страданиях сына, он укатил в Париж и вернулся, лишь когда Анри доживал последние минуты. Однако от меня не укрылось, что граф Альфонс приехал каким-то особенно тихим и замкнутым. Он не отпускал казарменных шуток и вел себя благопристойно. Казалось, им завладела какая-то мысль.

Самое время вернуться к моменту, когда смерть отступила и Анри заснул.

Поглядеть на чудо сбежались все, кто в это время находился в замке. Старик Сахем пришел последним. Боже, что у него был за вид! Охотничья куртка разорвана, на лице раны, словно кто-то пытался выцарапать ему глаза. Он выгнал всех из комнаты, причем едва ли не кулаками. Да-да, и графиню Адель! Из-за запертой двери почти ничего не было слышно. Только через некоторое время донесся слабый голос Анри, затем заговорил граф. Они общались около часа. Наконец граф Альфонс вышел и с гордостью произнес:

– Мой сын будет жить!

В следующее мгновение он покачнулся и рухнул на пол. Старик скончался на месте.

После выздоровления Анри передал мне разговор, который состоялся у него с отцом. И этот рассказ потряс меня. Позже я много думал о том, чем может пожертвовать отец ради спасения сына. Оказалось, самое малое – жизнью.

Я вижу, молодой человек, вы гадаете, зачем я делюсь с вами семейными тайнами. Но потерпите, моя история заканчивается. То, что мне поведал Анри, было сродни фантазиям умалишенного. Или, в лучшем случае, походило на сказку какого-нибудь подражателя Шарлю Перро. До сих пор не знаю, верить ли этому.

В Париже граф Альфонс встретился с цыганкой-гадалкой. Точнее, женщина сама остановила его – схватила за рукав прямо посреди улицы. Старик Сахем хотел оттолкнуть ее, но та вдруг сказала, что его сын при смерти и только она может помочь. Заинтригованный, граф остановился и стал слушать. В башне вашего замка, сказала она, гнездятся совы. В одной из них – смерть. Иногда демоны являются во плоти, и тогда их можно убить. Не обязательно вырезать колья или отливать серебряные пули. Если вы, граф Альфонс де Тулуз-Лотрек, потомок крестоносцев, докажете, что не зря всю жизнь занимались охотой – в полночь отыщете и убьете затаившуюся смерть – ваш сын выживет. Но это опасно, с потусторонними силами не шутят. Вы сами можете погибнуть.

Старик Сахем презрительно плюнул, кинул гадалке грош и пошел своей дорогой. А как еще мог поступить отпрыск древнего рода, предки которого развлечения ради могли привселюдно выпороть даже папского легата?! А цыганка крикнула вслед, чтобы после ночной охоты он непременно пришел к сыну и заглянул ему в глаза – это очень важно…

Что случилось в башне, граф Альфонс так и не рассказал Анри. Кровь из распоротой щеки Старика Сахема капала на лицо сына. Отец смотрел ему в глаза, и во взгляде графа не было ни капли безумия. Зато Анри отчетливо видел свое отражение в полных боли зрачках Альфонса де Тулуз-Лотрека, своего творца, человека, который дважды подарил ему жизнь. Наверное, графу удалось покончить с демоном сына, но его собственный демон не промахнулся…

Ну вот, молодой человек, я поведал вам всё, что мог. Мне пора, уже почти рассвело.

Габриэль Тапье де Селейран направился в прихожую. Анж и мадам Донадье последовали за ним. Дежан предупредительно протянул гостю цилиндр.

– Да, кстати, – мсье де Селейран остановился у двери. – Если вы пожелаете навестить нас с кузеном в замке Мальроме, предварительно отправьте телеграмму. Мадам Донадье знает адрес. О строжайшем соблюдении тайны мы договорились, так что более не смею обременять вас своим присутствием. Желаю успеха, молодой человек!

Анж и вдова проводили его к машине.

* * *

На улице, когда гость уехал, мадам Донадье вдруг громко сказала:

– Выходите, мсье, не стесняйтесь! Вы и так уже полтора часа мерзнете под окнами. Ваше любопытство достойно уважения.

Крайне смущенные, Моди и Пикассо вышли из тени.

– Мсье Дежан, принимайте новых гостей, – проворчала вдова. – Надеюсь, у вас найдется что-нибудь согревающее? А я пока поставлю чай.

– Нет-нет! – запротестовал Амедео. – Извините, но мы должны идти…

– Как, – насмешливо произнесла мадам Донадье, – неужели так скоро? Надо же, а мне показалось, что вы не откажетесь выпить по рюмочке коньяку.

– Мсье Дежан, – произнес крайне взволнованный Пабло, – слово чести, мы не слышали ваш разговор… Но кто этот человек?

Анж потоптался на месте, а затем всё же ответил:

– Габриэль Тапье де Селейран, двоюродный брат Тулуз-Лотрека.

– Странно, – жутковатые круглые глаза Пабло глядели на Анжа, не мигая. – Мне не довелось быть знакомым с этим мсье, но… я видел его портреты и фотографические карточки. На них мсье де Селейран выглядит более высоким и грузным. Прошу прощения, но это не он. Если бы я не знал, что Тулуз-Лотрек умер, то осмелился бы предположить…

– Мсье Дежан, возьмите с ваших друзей слово, что они никогда и никому не расскажут о вашем госте, – предостерегла с порога вдова.

– Мы клянемся! – с готовностью отозвался Амедео и увлек прочь задумавшегося Пабло.

Анж вздохнул и вернулся к крыльцу.

– Мне кажется, вы доверяете своим приятелям, – нахмурилась мадам Донадье. – Приходится рассчитывать на их честность. Надеюсь, на Монмартре не появится еще одна легенда. Я тоже вас покину, дома много работы… Ах да, на вокзале перед поездкой в Бордо я встретила одного вашего знакомого. Необычный такой человек, очень маленького роста, в огромном цилиндре. Он окликнул меня по имени и просил передать вам это…

– Что… Что еще он вам сказал?!

– Этот господин очень спешил и быстро раскланялся. Даже не представился. Заверил, что вы всё поймете.

– Да, конечно. Извините, мадам Донадье, мне действительно следует побыть одному, – Анж вошел в дом.

Его взгляд был прикован к лежавшему на его ладони крошечному фонарику, который он узнал сразу.

Значит, Спектакль удался. Кристелла и Мим живы.

Глава 4. Приговоренный к свободе

В комнате Анж бережно опустил фонарик на стол и сел напротив. Раньше этот огонек сиял на лунной шляпе ангела-хозяйки. Художник не удивился, когда заключенное внутри пламя начало разгораться само по себе.

* * *

– …Да, Андрей, бессмертные не умирают. Извини, что не навестили тебя лично. У нас сейчас определенные трудности.

Огонек пульсировал в такт словам.

– Кристелла, я не знаю, радоваться твоему появлению или проклинать тебя.

– Я сделала что могла.

– Светлану это не спасло.

– У меня не хватило сил. Прости. Я скорблю вместе с тобой.

– Не надо. Это только моя боль. В последнее время произошли некоторые события…

– Знаю. Всё просто, и вместе с тем очень сложно. Некоторые вселенные скрыты даже от нас. Не обижайся, Андрей, но я не имею права дать подсказку… Попробуй завершить портрет.

– И какова вероятность чуда на этот раз?

– Честно, не знаю. Противостояние сил достигло апогея. Кое-кто хочет отыграться за поражение. Решающую роль в победе сыграла копия Книги Жизни.

– Что это значит?

– Попытаюсь растолковать. Действительно заверенная копия Книги – почти то же, что и оригинал… Почти. Но есть отличие. Настоящий экземпляр – основа, которую практически невозможно переписать, в то время как копия создает ответвления реальности. В данном случае, историю с другим, счастливым финалом. При некоторых условиях нити судьбы сами находят возможность иного исхода. И если оба варианта окажутся жизнеспособными, то нити могут слиться в одну. Тогда история меняется, корректируется, порой коренным образом. Кто связывает нити судьбы, нам неведомо… На тебя заключено новое пари. Это следствие вашей с Орфелиной блестящей роли в Спектакле. Кое-кому требуется отдельное доказательство, что успех не случаен. Так что постарайся закрепить свою победу и не подведи нас. В этом случае ты получишь некоторые привилегии и будешь достойно вознагражден.

– Я не требую награды, – процедил Анж. – А если не удастся, черт-Санжаров утащит меня?

– Вроде того. Он человек Мириила… Человек ангела. Странно звучит? Конечно, ангел человека – более понятно.

– И кто же этот Мириил?

– Злой гений, дух, демон, ангел. Что угодно. Всесильное что угодно. Он из высших. Фактически, наместник небес, избалованный властью и могуществом. Ортодокс, который не признает ничего нового в мире. Лично мне бы очень не хотелось с ним встретиться вновь. К тому же он уверен в своем идеальном знании мира и абсолютной мудрости. Опасный гордец, которому лишь мы решились бросить вызов. И победили. Теперь следует ожидать ответный удар. Для тебя возмездие придет в виде Санжарова, наделенного крупицей духа своего хозяина. Но и этой крупицы достаточно, чтобы, например, стереть с лица земли целый город. А при нынешних обстоятельствах даже приблизить конец света.

– Я хотел бы узнать о нем больше.

– Да. Ты должен знать своего врага. Санжаров был обычным офицером. В молодости участвовал в японской войне, отличился при обороне Наньшаньских высот. Там его характер приобрел железную закалку и ожесточился. Но у него есть слабости. Он любит цирк и театр. Кроме того, Санжаров временами склонен к некоторой романтичности, я бы даже сказала, к сентиментальности. Поэтому он и начал ухаживать за Светланой. В то время они остро чувствовали свое одиночество. Ей приходилось особенно трудно. Ведь многочисленные поклонники лишь усугубляли внутреннюю отчужденность. Тогда он взял на себя роль ее защитника и в скором времени отвадил от ее гримерной комнаты назойливых воздыхателей. Светлана была ему благодарна. Теперь ей стало легче дышать. Но однообразные будни, монотонная жизнь, ограниченная манежем и гостиницей, неуверенность в будущем сводили ее с ума. Однажды в порыве отчаяния она дала согласие Санжарову, и вскоре они поженились… Андрей, ты ведь далек от мысли осуждать ее? Я понимаю, тебе тяжело осознать, что Светлана была чьей-то женой. Но с этим ничего не поделаешь. Могу только добавить, что Санжаров был с ней предельно вежлив и тактичен, хотя при этом сам не испытывал к супруге бурной и всепоглощающей любви. Просто им было приятно общество друг друга, и они уже не так страдали от одиночества. Светлана продолжала летать под куполом, но вне арены в ее жизни настали спокойные, умиротворенные дни. Некоторые посчитали бы это счастьем… Вера в чудо возвратилась к ней через три месяца. Это случилось в тот миг, когда она сорвалась с трапеции. Светлана словно очнулась. Она поняла, что Санжаров не заполнит пустоту в ее сердце. И покинув больницу, начала искать тебя. Девочка получила расчет в цирке и теперь рассылала письма с твоим описанием в адресные отделения по всей Европе. Она не упускала ни единой возможности порасспрашивать коллег, которые давали гастроли в городе, перезнакомилась с актерами многих театров. Когда кость срослась окончательно, Светлана рассталась с Санжаровым и принялась колесить по Европе. Она рвалась туда, где был хоть намек на твое присутствие… И однажды повезло: ей сообщили, что некто похожий по описанию живет в Париже.

– Кристелла, это ведь ты…

– Нет, Андрей. Мы не вмешивались. Настоящая воля провидения, в чистом виде… Вернемся чуть назад. К чести Светланы, она не сбежала от Санжарова. Она ушла после долгого и трудного разговора. Ей пришлось напомнить мужу слова, сказанные в храме перед венчанием: она всё равно покинет его, ведь им не суждено быть вместе. Тогда Санжаров согласился в надежде, что Светлана сама вскоре забудет об этом. Теперь же у него не осталось выхода, исчерпались все разумные доводы. Он вынужден был смириться и отпустить ее. Что было дальше со Светланой, она рассказала тебе сама. А Санжаров… Он бродил по дому и повторял: меня бросила жена. Одиночество вновь начинало сводить с ума. Через несколько дней, когда он осушил неизвестно какую по счету бутылку, ему вдруг показалось, что его тоже кто-то ждет, что это знак судьбы. Он собрал сбережения, наскоро побросал вещи в чемодан и отправился на железнодорожный вокзал. Ему хотелось ехать куда угодно, в любую часть мира, только бы не оставаться в опустевшем доме. Он пил много и самозабвенно. Где его носило, в каких местах он оказывался за эти месяцы, трудно перечислить. Денег у него почти не осталось, багаж давно был утерян или кем-то украден, одежда приходила в негодность. Он уже выглядел, как нищий. Несколько раз ему предлагали милостыню.

– Как странно, – пробормотал Анж, – я не могу представить его таким…

– Рассудок возвращался к нему всё реже. Однажды, после очередного провала в памяти, он обнаружил себя замерзающим на скамейке посреди жестокой ледяной метели. Улица была темной и безлюдной. Санжаров понял, что не может пошевелиться, что ему становится всё теплее и уютнее. Он также понял, что это конец.

– Я чувствовал подобное. Мне приходилось медленно умирать, – нахмурился Анж. – Кристелла, я знаю: сначала засыпает душа, потом немеет тело. Последним гаснет сознание, медленно, словно кто-то прикручивает фитиль в керосиновой лампе.

– Но ты выжил и не сошел с ума. Тебя спас – снова! – образ Светланы. Он в нужное время вырвался из умирающей памяти, как самое важное, самое драгоценное в твоей жизни. У каждого есть такое воспоминание. Оно может спасти, даже если твой ангел-хранитель отвернется. Но могут вступить в игру и иные силы, которые решат использовать тебя в собственных целях.

– Но что спасло Санжарова?

– Его спас клоун.

– Извини, я ослышался…

– Клоун. Санжаров почти окоченел и посчитал его явление предсмертным бредом. Но клоун был. Он медленно шел к Петру сквозь снежную бурю и с каждым шагом бил в большой барабан. Через некоторое время Санжаров узнал его… Тело, как бочонок, тонкие и длинные руки и ноги. Костюм сшит из красной и желтой половин. Ботинки узкие, с тяжелыми шарами вместо носов. Голова маленькая, буквально растет из плеч, на лысине треуголка с разноцветными помпонами. Только лицо клоуна невозможно рассмотреть. Его глаза словно путешествуют по лицу: то выше, то ниже, то сдвигаются едва ли не вплотную, то разбегаются в стороны…

– Странно. Ты говоришь, Санжаров его узнал?

– Да. Петр с детства увлекся филокартией. Однажды добрый старичок, который жил с ним по соседству, подарил ему две открытки. На одной была отпечатана «Мадонна Литта» Леонардо да Винчи, а на другой клоун с огромным барабаном. Как говорится, от великого до смешного… С тех пор коллекция Санжарова состоит из репродукций картин на библейские мотивы и из забавных цирковых этюдов.

– Тем не менее спасла его не Мадонна…

– О, да. Представь, под видом клоуна его спас ангел. Да-да, случаются и такие метаморфозы. Я знаю об этом ангеле только то, что он один из офаним… Понимаешь, ангелов столь великое множество, что всех не знаю даже я. Но эти особые. Они огненные колеса Меркавы, колесницы Господней. В своем истинном обличьи они гигантские, круглые, и при этом сплошь покрыты глазами.

– Такое привидится в бреду, – передернул плечами Анж.

– Но ты не знаешь, как выглядит Абраксас. Тебе не ведома сущность Метатрона. Есть такие, что усядутся на острие иглы. Иные столь велики, что могут закрыть собой зодиакальный круг. И все идеальны. Господь создал предвечный мир и совершенствовал его до бесконечности. Я думаю, Ему однажды надоело играть с Собой в поддавки и творить только шедевры. Тогда Он создал человека, существо, которое с одинаковым успехом может пасть или возвыситься. У вас всегда было право выбора. Что же касается различия ангелов… Ты видел рога керубов. Сообщу тебе, что и у меня два облика – человеческий и львиный. И, как ни странно, оба истинные, – Кристелла коротко рассмеялась. – Что касается спасителя Санжарова, то он как бы запасное колесо. У Меркавы восемь постоянных колес, которые называются гал-галим. Именно на них приходится вся тяжесть Престола Господнего. Кроме того, они обязаны петь кедуссу, вечный гимн славе Творца. Офаним же, «многоокие», готовы их подменить всегда… уж и не знаю, в каком случае. Это к теме неисповедимости путей. А пока не настал их черед, офаним часто бывают посланниками по самым различным поручениям.

Кристелла помолчала, чтобы Анж хоть немного разобрался в услышанном.

– Клоун сел на скамейку рядом с Санжаровым. Петр почувствовал, как от его соседа исходит волнами спасительный жар. Они сидели молча, пока к Санжарову возвращалась жизнь. Затем клоун представился как Ализьенн Арлизонн и предложил спасенному настоящую власть. О таком смертный не мог бы и помыслить.

– Постой, Кристелла. Если ко мне подходит клоун и обещает власть…

– У Санжарова не было выбора. Он поверил сразу. И согласился властвовать над падшими ангелами.

– Но это же…

– Не перебивай. Кроме падших, которые последовали за Денницей и ныне суть его легионы, есть другие. Они не приняли ни одну из сторон и живут как люди. У них осталась толика прежней силы. Если они используют ее во вред, к ним приходит палач. Это человек, наделенный правом судьи. Он может казнить и миловать. Если честно, мне не слишком приятно говорить о тех, кого мы называем карателями. Большинство из них отвратительные личности, которые не видят разницы меж добром и злом. Они перестают быть людьми. Представь, какое искушение для мелкого негодяя возвыситься над сильными мира! И не следует испытывать иллюзий по поводу того, какие приговоры будет выносить великанам моральный калека.

– Погоди… Но я немного узнал Санжарова! Он не такой!

– В том-то и дело. А ведь он, брошенный и униженный, мог стать таким. У него хватило сил соблюдать равновесие между жестокостью и милосердием. Обычно заигравшихся властью палачей отправляют к заведомо виновным падшим, к тем, кто совершил преступление и по земным, и по небесным меркам. А Петра Арлизонн посылал на расследование особых случаев, где требовалась мудрость и справедливость в вынесении приговора. Без лишних подробностей сообщу, что Санжаров по казенной надобности побывал в Венеции, Праге, Берлине, в Риме и Вене, где с успехом провел ряд дознаний. И каждый раз, когда он выносил смертельный приговор ангелу, Петра начинала сопровождать очередная сова…

С этого мгновения Анж стал слушать особо внимательно.

– На его вопрос Арлизонн ответил, что это духи-защитники, которые обязаны беречь судью от гнева падших. И чем больше справедливых приговоров он вынесет, тем лучше будет защищен от более сильных ангелов. Но Санжаров не знает, что это лишь часть правды. На самом деле, падшие, которые долгое время жили среди людей, сами получают нечто вроде души. Когда их казнят, этот фантом в виде совы преследует убийцу. И стоит тому хотя бы раз вынести неправедное решение, они уничтожают палача без жалости. В конце концов такая судьба ждет всех, кто согласился на эту работу. Здесь легко оступиться.

– Неужели они получают только власть над ангелами? Ты что-то утаиваешь. Санжарова не могло привлечь лишь это.

– Ты прав, мне не хотелось говорить сразу. Ему было обещано, что он вновь встретит Светлану и поступит с ней по своему усмотрению.

– Понятно, – холодно сказал Анж. – И кто дает такое право? Клоун Арлизонн, колесо с глазами?

– Нет. Сам Мириил. Тот, кому служит Ализьенн Арлизонн. Тот, кто готов занять Трон…

– Мне всё равно, кто он. Я не позволю ему.

– Я удивлю тебя, Анж. Это в твоей власти. Дело в том, что они подставили Санжарова под удар. Мириил лично приказал ему отнять у меня копию Книги Жизни. Ведь без нее власть не может стать абсолютной. И Петр решил это честно исполнить. Он пришел к нам как парламентер и попытался воздействовать на меня теми силами, какие обычно применял к своим приговоренным. Это было забавно. Я не стала его калечить. Санжаров забыл, что я не падший ангел.

– Может, ему стоило тогда увидеться со Светланой? Ведь она была под нашей защитой.

– Думаю, это закончилось бы мелодрамой и лишними нервами. Когда дело касается личных отношений, могут быть неприятные неожиданности.

– Просто любопытно, Кристелла. А как именно он пытался на тебя воздействовать?

– Палачи могут подавлять волю наказуемых. К тому же они забирают у них силы. А способ казни у каждого палача свой и зависит от личных наклонностей. Некоторые режут головы или четвертуют.

– Сумасшедшие живодеры!

– Это символ, не больше. Приговоренные не чувствуют боли и умирают без мучений. Просто по традиции должен быть тот или иной атрибут казни. Палачу, чтобы отнять жизненную силу приговоренного, достаточно прикосновения. Но некоторых радует отвратительный натурализм. Я же говорю, что всё зависит от личных качеств. Санжаров гуманен. Он использует шприц с ядом.

– Значит, яд. И Санжаров убьет меня?

– Не знаю. Но он уже понимает, что его завлекли в нечестную игру. Впервые ему приказано казнить человека. Не падшего ангела, а такого же, как он сам. Живого. Наделенного душой.

– Я всё равно буду готов, – твердо сказал Анж.

– Да, следует быть начеку. Санжаров опасен. Он не может лишить тебя жизненной силы, ты не ангел. Но всё же ему ничего не стоит подчинить твою волю. Впрочем, у него есть выбор. Он может отказаться. Тогда ему придется лишиться всех привилегий, которые дарует высокое положение. Кроме того, из его памяти будут удалены самые дорогие воспоминания. Такого не пожелаешь врагу. Пойдет ли он на это? И ради чего? Ведь и Светланы-то больше нет. Он не знает, что речь идет о судьбах мира. Разве что каким-то образом догадается сам. Я бы не стала на это рассчитывать.

– Но ты говоришь, что помешать ему в моей власти!

– Да. Приказ о твоей казни нечестен. Он нигде официально не подтвержден, лишь высказан Мириилом устно. Санжаров готов действовать, но сила на твоей стороне. Человек против человека. Это только твоя война, Андрей. Союзники не посмеют вмешаться, но и враги не имеют права ставить препоны. Я, Мим, Мириил, Арлизонн, все ангелы и демоны – вне игры. В эти дни ты абсолютно неподвластен влиянию добра и зла. Полная свобода творить самостоятельно, представляешь? Ты можешь победить. Так что принимайся за работу.

– Мне трудно осознать, что происходящее – реальность. Недавно меня лечили от безумия. Может, я придумал тебя, Мима, Санжарова?

– Постарайся поверить, и как можно скорее, – говорящий фонарик Кристеллы начал растворяться в воздухе. – Иначе мир не спасут никакие чудеса.

– Я продолжу! – поклялся себе художник. – И будь что будет!

– Пусть тебе сопутствует успех! Помни, что рассказал недавний гость из замка Мальроме…

* * *

Анж вышел в прихожую. Взглянув на часы, он удивился: уже перевалило далеко за полдень. Дежан отыскал в гардеробе зимние ботинки, теплое пальто и шарф. Быстро оделся и вышел на прогулку.

Париж встретил его тишиной. Художник грустно улыбнулся и зашагал по чуть подтаявшему, задорно скрипнувшему под каблуками снегу. Людей было мало. В основном ему встречались военные. Многие из них в шинелях непривычного покроя, желтых, с зеленоватым оттенком. Говор этих солдат был текуч и невнятен. Художник прислушался: англичане. Больше всего их оказалось у Восточного и Северного вокзалов.

Интересно, что сейчас происходит на фронте?

Дежан отстал от жизни. Купить бы газету, да только куда-то подевались разносчики. Тем лучше. От хроники только расстройство: столько-то убитых, столько-то раненых, враг перешел в наступление, армии Антанты – в контрнаступление… Скоро напечатают рождественское поздравление президента Пуанкаре. А с чем поздравлять? Единственная радость солдатам – дополнительные пайки. Вынужденный аскетизм героев-защитников.

И я бы мог быть среди них. И Светлана…

Непрошеная нежность закралась в сердце. Анж вздохнул. Любовь… Самые прекрасные слова могут сделаться страшными. Вот так и с нею, бессмысленной любовью, само понятие которой кажется вывернутым наизнанку. Продолжать упорную работу над портретом – зачем? Неужели он боится угроз мистического неврастеника Санжарова? Вздор! Надежда? Нет. Просто нужно что-то доказать самому себе.

Ладно, хватит об этом.

Любовь творит чудеса… Неправда. Вот злоба, сумасшествие способны сотворить чудо, каким бы мерзким оно ни показалось. А любовь – это открытость, незащищенность душ. Значит, слабость, бессилие. Какие уж тут чудеса.

А исцеление Тулуз-Лотрека? Спроси себя, художник, если не догадался узнать у таинственного гостя, почему его отец пошел на добровольную жертву? Точно не из злобы, алчности или гордыни. Любовь отца к сыну – вот истинное чувство! Оно сделало невозможное.

И что же они увидели в глазах друг друга?..

Неужели всё не зря, и нужно только поверить…

Поверить в то, что если он не справится, если сломается, рухнувший мир в первую очередь похоронит под обломками любовь. Только бы не надорваться от чудовищной ноши. Ведь именно он, Андрей Державин, в эти минуты держит на своих плечах всю Вселенную – и небо, по которому сейчас во весь опор мчится рыжий всадник с огненным мечом, и трон с неведомым Мириилом, и фургончик Кристеллы. До чего же вы, ангелы, демоны, духи, зависите от людей!

На его плечах вся земля с океанами и материками. Земля, на которой микроскопической точкой обозначена могила неизвестной цирковой акробатки. Образ Светланы в эту минуту – ключ к спасению мира. Только ради нее всё сущее достойно спасения.

Спектакль окончен. Теперь его, Анжа, самого главного актера Вселенной, вызывают на бис. Иначе зрители обидятся, покинут зал. И унесут с собой всё самое лучшее, что было в театре. Тогда сын уже ничего не найдет в глазах отца…

* * *

…Чью улыбку видел Адам в первое и последнее мгновения своего бытия?..

* * *

Художник добирался домой почти бегом.

Редкие прохожие шарахались в стороны от безумца, который норовил заглянуть в глаза каждому встречному. Человек спешил. У него оставалось чуть больше суток; он помнил, что где-то во тьме среди неведомых миров всё еще качается трапеция. И что ее движение неумолимо замедляется…

* * *

…Дежан схватил карандаш и подбежал к висевшему на стене круглому зеркалу. Смочив слюной стержень, провел снизу и сверху зеркала две полукруглые линии. Получился стилизованный глаз со зрачком, в котором художник видел свое отражение.

Анж вернулся к портрету и снова вгляделся в лицо девушки. Затем заточил карандаш до остроты иглы и вынул из стопки картон. Впервые в жизни ему предстояло выполнять ювелирную работу.

Подумав, он снял зеркало с крюка и поставил на стул напротив.

* * *

Рисовать автопортрет оказалось сложно. Сначала Дежан сделал эскиз, который показался ему не слишком удачным: да, знакомые черты, но очень уж схематичные. Сделал еще один набросок в фас. Поработал акварелью. Стало немного лучше, живее. После этого на другом листе изобразил свое лицо вдвое меньшим, сохранив лишь основные черты, но так, чтобы не нарушились пропорции.

На следующем листе – еще меньше.

Затем – еще…

Светлану он рисовал такой, какая она была в жизни. Один к одному, прекрасный ростовой портрет. Но как же теперь вписать маслом самые миниатюрные детали? Он взял тонкую кисть и беспощадно выщипал почти всю щетину, оставив лишь несколько волосков. Надо хорошо разбавлять масло, чтобы эти волоски удержали на себе ничтожно маленькую капельку краски. Ни в коем случае не следует забывать о прозрачности и едва уловимых оттенках, почти невидимых невооруженному глазу. Это дело для мастера медальонных портретов…

Анж вспомнил, что где-то в его нераспакованном багаже лежит старое увеличительное стекло.

* * *

…Грубая работа. Зря испорчена кисть. Несколько оставшихся волосков гнутся в любую сторону, только не в нужную. Может, дело в неуклюжих пальцах? Нет, скорее с непривычки.

Плохо ложится краска. И это на бумаге. А каково будет на рельефной текстуре холста, изначально не предназначенной для тончайшей работы?! Всё не так. И неудобно в одной руке держать кисть, а в другой лупу. После часа работы от напряжения деревенеет шея и устают глаза.

Дежан в сердцах отбросил кисть. Испещренная полусотней мелких масляных пятен-набросков, поверхность картона глядела на Анжа как-то по-детски виновато. Конечно, художник не собирался в точности вырисовывать миниатюрный автопортрет. В глубине души он понимал, что достаточно символа, стилизации. Но и этого еще надо достигнуть.

А что, если попытаться рисовать иглой? Интересная мысль.

Анж отыскал английскую булавку. Окунул острие в белое масло, перенес капельку краски на бумагу, затем бережно размазал пятнышко в виде овала-лица. Рука чуть дрогнула, овал вышел неровным. Художник вытер острие и аккуратно выбрал им лишнее. Получилось довольно сносно. Однако при этом заныли указательный и большой пальцы, которыми он сжимал булавку. Нет, так он лишь зря утомит руку.

Что еще?

Наверняка у Светланы есть цыганская игла. Вдавить ее тем концом, где ушко, в дерево с обратной стороны карандаша. Нет, подобная конструкция не подойдет. Игла будет выступать слишком далеко. Если ее втиснуть глубже меж волокон дерева, оно попросту расщепится.

Так, дальше. Обычное чернильное перо тоже не годится. Несмотря на свою идеальную тонкость, оно при малейшем давлении будет расходиться надвое…

О, это ближе к истине! Анж направился к подоконнику, на котором лежали листы бумаги.

Еще при первом посещении этой комнаты ему не показалось: действительно, из-под стопки бумаг выглядывал едва заметный уголок плоской деревянной коробочки. Там художник обнаружил с десяток почти новых, совершенно нетронутых стальных перьев. Дежан выудил одно из них и бережно отогнул правую половинку. Результат оказался превосходным. Уплощенное с боков и вместе с тем необычайно тонкое острие несомненно выигрывало по сравнению с обычной иглой. Наскоро примотав перо грубой нитью к карандашу, он получил новый удобный инструмент. Анж тут же испытал приспособление на деле и остался доволен.

Минут через десять художник уже свободно владел изобретением.

Дежан плотно задвинул шторы, зажег свечу и поставил ее сбоку от листа – там, откуда должен был падать свет нарисованного фонаря. После чего художник изобразил карандашом глаз и, внимательно присматриваясь к своему отражению в зеркале, точно уловил светотени. Теперь он без труда поместил в самом центре зрачка свой микроскопический, в четверть ногтя, автопортрет.

Глава 5. Минута Рождества

Новый ночной кошмар, и нет спасения…

Художнику привиделось, что он находится в гостиной своей прежней квартиры и поливает у разбитого окна припорошенные снегом цветки перуанского гелиотропа. На улице в кромешной тьме мечется обезумевшая толпа.

– Летит! Он летит! – надрывается женский голос. – Все в убежище! Уводите детей!

Над городом нависает сигарообразный призрак чудовищных размеров, едва подсвеченный с земли лучами прожекторов. Монстр стальной, его брюхо поблескивает под искусственным светом.

– Цеппелин! – подхватывают крик многочисленные голоса, и это слово заставляет ежиться от страха.

– Эй, наверху, погасите электричество! Вам наплевать, но это и наш дом! – слышится откуда-то справа.

Толпа внизу замолкает. На улице уже никого.

В комнате очень холодно. Анж кутается в одеяло, наброшенное поверх пальто. Верхняя рама окна унизана острыми клыками сосулек. Темнота. Под ладонью хрустят лепестки мертвых цветов.

Длинный призрак неторопливо летит на юго-восток. Он уже полностью опутан сетью лучей. Снизу гремит беспорядочная канонада, которая нисколько его не беспокоит. Он замедляет полет, и вот уже заметно, как от его брюха отделяются черные точки – рой насекомых, стремящийся к земле. Сначала видны яркие вспышки над домами, потом раздается грохот. Крыши проламываются и оседают. На их месте взмывают в небо языки жаркого пламени. Анж представляет, как сама Смерть сидит верхом на этой сигаре и отряхивает пыль со своего рубища. И еще он видит, что сигара летит в сторону Восточного вокзала…

Картина! Дом и картина!

И вот уже Анж несется по пустынной улице туда, где вновь и вновь загорается ночной зимний воздух…

Во сне время не признает законов. Оно либо течет расплавленным воском, либо исчисляется рваными вспышками мгновений. Словно по волшебству художник оказывается на крыльце перед знакомым фасадом с колоннами. Он едва успевает увернуться от выпавшей из петель двери.

Крыши уже нет, внутри посередине зияет глубокая яма, а сам дом полон тлеющих обломков. Невзирая на густой дым, рискуя сломать ноги о груды исковерканных досок, Дежан бросается в недра только что умершего здания – туда, где сквозь серые клубы виднеется угол всё еще стоящего на хрупких ножках этюдника. Художник отбрасывает от холста тлеющие щепки и бессильно падает перед ним на колени. Портрет уничтожен. На холсте осталась лишь часть лица Светланы и едва заметный под копотью фрагмент фонарного столба. Не замечая собственных слез, Дежан пытается стереть рукавом жирную сажу. Она лишь размазывается по дымящейся поверхности. За ним наблюдает уцелевший смеющийся глаз девушки… Нет, не спасти. Ну, что ж, если так! – Анж в ярости хватает ближайшую головню…

– Напрасно.

Спокойный голос останавливает художника.

В трех шагах от Дежана совершенно чистый участок дома. Там, на нетронутом огнем паркете стоит кресло, в котором сидит палач.

– Не вышло? – улыбается Санжаров и вальяжно закидывает ногу за ногу. – Давай же, добей свой шедевр. Уговор есть уговор. Ты побежден. Суд состоялся. Видишь?

Офицер указывает на Анжа пальцем. Нет, это не палец, это игла, черная, длинная.

– Мне не жаль тебя, – говорит палач. – Разве что немного жаль этот мир. И еще плохо, что я не увидел в последний раз Светлану. Ты оказался слаб. Пора платить.

– Нет! – кричит Анж во внезапно нахлынувшем азарте. – Ты еще не победил!

– Что? – ласково осведомляется Санжаров, и вдруг его улыбка начинает угасать. – Не может быть!..

Время замедляется. Шприц с ядом виснет в пустоте. Офицер замирает безмолвной статуей. Вместо горящей щепки в руке художника оказывается расщепленное пополам перо с мельчайшим шариком краски на конце.

– Я успею, – шепчет Анж и поворачивается к холсту…

* * *

Когда художник проснулся, в комнате было холодно: камин почти погас. Дежан выбрался из-под одеяла и окоченел еще больше. Во сне он вспотел, и теперь мгновенно остывшая мокрая рубашка облепила спину. На холодном полу спать невозможно, пора что-то решать с кроватью.

Ах да, сегодня истекает назначенный срок. Нет смысла обзаводиться новой вещью.

Анж поднял с пола одеяло и закутался в него поплотнее. Он подбросил в камин дров, встал на четвереньки перед решеткой и тщательно разворошил угли кочергой. Затем раздул огонь.

Взгляд скользнул по этюднику. Хвала небу, холст цел. Проклятый кошмар! Теперь уж точно не уснуть до утра.

Художник отдернул штору. Светало. Он мысленно поздравил себя с наступающим католическим Рождеством, первым из новогодних праздников. Надо же, совершенно забыл о елке. Жаль. Сейчас поставить бы ее, красавицу, в ведро с песком посреди комнаты, украсить обрывками своих прежних картин и плясать вокруг до вечера.

Ладно, пора умываться и спасать мир.

Художник взял коробку с красками и переставил ее поближе к камину, чтобы немного отогреть, но не пересушить. Хорошо, что не забыл с вечера отмыть кисти.

* * *

Последний день, в конце которого ожидает последний бой. Маленькое, никому не известное сражение за ширмой истории. Возможно ли, чтобы от единственного человека зависел исход всех войн, которые бушуют в мире? Похоже на то. Что нужно чувствовать при этом, Анж не представлял. Наверное, следует проникнуться величайшей ответственностью, облачиться в самые лучшие одежды, как это делал Леонардо да Винчи, приступая к созданию нового шедевра. И сделать трагически задумчивое лицо – обязательно так, чтобы на челе пролегли борозды суровых морщин, честно заработанных в думах о судьбе мира.

Заодно, чтобы потешить самолюбие, можно представить сотни объективов синема-камер и операторов, вдохновенно крутящих ручки аппаратов. Кто-то обязательно будет комментировать вслух: сейчас наступает решительный момент в противостоянии художника Андрея Державина и архангела Мириила! Соперники волнуются перед последней схваткой. Волнение передается зрителям: кто же победит, человек или небожитель? Ангелы заняли половину зрительских трибун и скандируют имя своего фаворита! Ставки растут!

Похоже на комментарий к британским велогонкам.

А людей на трибунах нет. Где они? – вон, за окном пожилой мужчина в выцветшем пальто ворошит деревянной лопатой сугроб. Прошла пара клошаров с испитыми лицами. По булыжникам мостовой лениво зацокали подковы – проехал фиакр. Мелькнула стайка замерзших студентов. Всё по-будничному. Так, наверное, и должно быть перед концом света.

Желание работать спряталось куда-то очень глубоко. Хочется прожить этот день без суеты. Надо завершить портрет, но только позже. Главное, не пропустить момент, когда волнение перерастет в панику.

Художник вспомнил о саде мсье Соважа. Стоит заглянуть туда напоследок. Зимой мало что увидишь, но пусть перед наступлением рокового часа старый дом откроет последний секрет.

Анж подошел к единственной в доме двери, которую еще не открывал. Отодвинул засов и потянул за ручку. Дверь скрипнула, с косяка посыпались кусочки отслоившейся краски.

Сад дышал тем же домашним уютом. Прямоугольник невысокого забора огораживал несколько конусообразных клумб, из которых торчали длинные засохшие стебли. На вершине средней клумбы были вкопаны качели. Вместо привычного деревянного сиденья на цепях висел диванчик с мягкой спинкой. Немного в стороне находилась круглая беседка, крышу которой поддерживали деревянные колонны, увитые порыжевшими стеблями дикого винограда. Художник поднялся к качелям и, смахнув снег с дивана, примостился на самом краю. Жаль, что рядом нет Светланы. Наверное, она не раз сидела здесь с мсье Соважем и рассказывала… О чем? Может, о не найденном пока избраннике.

Некоторое время Анж вспоминал события, которые соединили его с девушкой. Папаша Фредэ и барон Пижар, принесшие ему странный напиток. Беседа на газоне возле «Улья» о совах. Глина в руках Дуниковского превращается в бюст… Потом карнавал, первое появление таинственной незнакомки, пари, скрип стола под танцующими. Бесславная дуэль в Люксембургском саду, наспех вырытая могила для собаки… Мост, близкая смерть, полицейский инспектор. Снова мост, прелестный ангел, ощущение счастья…

Первая ночь. Полная боли жизнь Орфелины. Смерть родителей, унижение, бегство, падение с трапеции… После – утро, букетик фиалок, новое платье, синематограф, ступени Сакре-Кёр, германский моноплан… Мадам Донадье и знакомство с мсье Соважем…

Внезапная вспышка в месте открытого перелома судьбы. Странная открытка; путешествие в карете, украшенной разноцветными огоньками. Репетиции. Ссора Светланы с Кристеллой. Спектакль. Битва в небесах.

Париж. Рассвет. Смерть.

Дальше вспоминать расхотелось. Жаль, Светлана отстала по пути. Не откроется дверь в сад, не появится на пороге стройная фигурка, не позовет ласковый голос.

До боли захотелось взглянуть на портрет. Анж быстрым шагом направился в дом. За его спиной покачивался на цепях опустевший диван.

* * *

Художник на минуту остановился в прихожей и неожиданно для себя свернул на половину мсье Соважа. Торопливо откинув край ковра, он ввалился в каморку и впотьмах нащупал на столе древнюю маску. Она оказалась сухой. Анж бережно поднял ее и унес в комнату Светланы. Там он поднес личину к зеркалу.

Художник представил, что это вовсе не маска, а лицо любимой отражается в его собственном зрачке. Возникло волнующее впечатление, что душа Светлячка витает где-то рядом…

* * *

Мадам Донадье разумно решила, что Дежану не стоит приносить скоропортящиеся продукты. В ее корзинке он нашел большую булку, две упаковки чая и несколько банок со свиной тушенкой.

Заглушив голод, художник тщательно вытер руки ветошью и смешал краски на палитре.

* * *

Часы в гостиной мсье Соважа пробили одиннадцать. Не стоит спешить. Кропотливая предварительная подготовка принесла уверенность в силах.

Теперь можно браться за холст. Точка за точкой, мазок за мазком. Краску надо накладывать легким касанием. Что ж, приступим!

Лицо Селены изображено почти в фас, лишь чуть-чуть повернуто вправо. Значит, на правом зрачке следует учесть деформацию отражения… Спрашивается, зачем? Ведь решил рисовать схематично, без подробностей. Нет же, надо всё доводить до совершенства. Так можно и не успеть до полуночи. Ничего, спокойно, без волнения, иначе можно всё испортить…

Правый глаз готов. Левый, обращенный к зрителю, самый сложный. Хорошо, что правильно смешал белила и краплак, точно под цвет лица. Только надо слегка затемнить…

Около часу дня, за мгновение до беды, Анж почувствовал: что-то произойдет. От напряжения свело руку, игла внезапной боли пронзила локоть. Острие пера прочертило короткую, но глубокую линию по поверхности холста. Некоторые волокна оказались вспоротыми, и это было непоправимо. Сердце художника словно покрылось инеем, в то время как на лбу мгновенно выступил пот. Дежан застыл, не в силах оторвать взгляд от перечеркнутого наискось смешливого зеленого глаза. Анжу показалось, что в его душе рушится вселенная…

* * *

Влекомые необъяснимым порывом, к вечеру у дома Дежана начали собираться люди.

С Монпарнаса ехали Архипенко, Бранкузи, Сутин, Дуниковский – поляк вез с собой отлитый в бронзе бюст художника. Модильяни, Пикассо, до этого проведшие ночь в «Резвом Кролике», прибыли первыми и выглядели ничуть не уставшими. Их сопровождал Зборовский. Немного позже пришли Макс Жакоб с Гертрудой Стайн, почти вслед за ними Эренбург и композитор Эрик Сати. Под плафоном газового фонаря остановились папаша Фредэ и барон Пижар. Около замершего на другой стороне улицы такси в одиночестве курил Гастон Маранбер. В фиакре прибыли Сюзанна Валадон с Утрилло. Опершись на тросточку, замер у фасада вечно сонный маршан Амбруаз Воллар.

Казалось, невидимый, но очень сильный магнит притягивал сюда весь творческий Париж. Прибывшие вполголоса беседовали, не думая о причине встречи. Казалось, что они заранее сговорились о всеобщей ночной прогулке у Восточного вокзала.

Полчаса спустя с противоположных концов улицы подошли еще две многочисленные группы. Это были молодые люди – красивые, хорошо одетые парни и девушки. Никто не заметил, что в лицах вновь прибывших есть некие сходные, едва ли не родственные черты. Почти одинаковыми были удлиненные овалы лиц, тонкие переносицы и маленькие полные губы, темные веки, большие глаза, в основном карие и голубые. Обе группы расположились поодаль, не смешиваясь между собой, но время от времени бросая друг на друга настороженные взгляды.

* * *

Зрители собрались на последний акт Спектакля Судьбы. Когда Анж отдернул занавески и вернулся к холсту, он не заметил, как на улице около сотни людей одновременно обратили лица к его окнам. В воздухе бушевал ледяной ветер, но никто не чувствовал пощечин, которыми их награждала ледяная пурга.

* * *

…Ощущение гибели вселенной было лишь в первый момент, когда Анж со стоном уронил перо на пол. Не было ни разочарования, ни отчаяния, он не проклинал себя за неловкость. Наоборот, в душе постепенно рождалась злость, за нею – упрямство. Художник подавил порыв ярости и с нарочитой неторопливостью прошелся по комнате, массируя руку.

Когда судорога отпустила, он еще с полчаса ощущал ноющую боль в локте и плече.

Глупо бросать почти готовую работу из-за поцарапанного дюйма холстины. Вот если бы материя была пропорота насквозь… Ведь не впервые же с ним происходят подобные неприятности.

Дежан поднес лупу к портрету. Никакой драмы, просто надо немного подчистить распушенные края нитей. Придется заново подрисовать часть глаза, но это мелочь. Главное, сам зрачок не затронут. Ну, разве что при очень близком рассмотрении будет видна ложбинка. Всего лишь осыпался крохотный, меньше спичечной головки, кусочек краски. Анж поднял с пола перо, поддел им каплю смеси и в два мазка устранил погрешность.

Я в шаге от завершения, вдруг с особой отчетливостью осознал художник. Остался только зрачок, в котором не хватает пятнышка определенной формы. Работы на полчаса, тем более что это пятнышко он уже рисовал десятки раз на бумаге.

Дежан откинулся на спинку стула, с наслаждением расслабил шею и плечи. Боль ушла – и хорошо. Правда, до рези устали глаза. Отдохнуть, успокоиться…

На холсте кусочек перил моста. Там стоит хрупкая девушка в белом трико. Позади нее мерцает ажурный фонарь, внизу катятся темные воды Сены. Вдалеке из утреннего тумана проступают силуэты домов, и еще дальше – купол собора.

Дежан улыбнулся Светлане.

Девушка легко спрыгнула с перил и шагнула в комнату…

* * *

– …Я с тобой, Андрей. Еще немного, и всё закончится. Посмотри на маску. Она больше не плачет. Интересно, как это – быть богиней? Не помню… Подойди, я хочу тебя поцеловать.

Селена снова встает на цыпочки, тянется к губам Анжа. Он касается ладонями ее лица. Девушка зажмуривается…

Это реальность, а сон – что-то другое, декорация, в которой они встретились. При желании можно сделать шаг и оказаться на мосту, где веет утренний ветерок. И снова будет первое августа, летний день нежданного счастья.

– Нет-нет, Андрюша, ничего не говори. Я не хочу отпускать тебя, но придется вернуться. Совсем ненадолго. А ты проснешься и завершишь то, что должен.

Художник ощущает еще один мимолетный поцелуй, на сей раз в небритую щеку. И вновь перед ним Светлана – но замкнутая в неподвижную рамку холста.

* * *

Художник очнулся, когда стрелки часов показывали половину двенадцатого. Я успею, твердо решил он. Смешал на палитре свежие краски и вышел в прихожую, чтобы отпереть дверь. Андрей Державин не заставит палача топтаться на пороге.

– Я даю последний бой, – сказал он вполголоса в многолюдную тьму перед домом. – Мой Светлячок, мы встретимся, пусть даже в ином мире!

Художник вернулся в комнату. Взял перо, покачал его в пальцах, словно пытаясь убедиться, что рука больше не подведет.

С этой минуты центр Вселенной повис на острие расщепленной пополам стальной стрелки.

* * *

Художники, поэты, скульпторы одновременно посторонились, чтобы пропустить светловолосого усача в сером пальто и котелке. Мужчина уверенным жестом распахнул незапертую дверь и вошел в дом.

Обе группы странных юношей и девушек поспешно направились к стрельчатым окошкам. Повинуясь общему порыву, за ними двинулись и остальные, однако не успели: за непроницаемой стеной одинаково высоких и похожих друг на друга парней, из-за их цилиндров и мелькающих под ветром белых кашне ничего не было видно.

* * *

…Комнату наполнил тревожный звук, словно в тесном помещении зашелестели сотни невидимых крыльев. Анж подавил искушение обернуться.

– Кто здесь? – Он предвидел ответ заранее.

– Грехи твои, – Санжаров уселся на стул за его спиной. – Не спеши, у тебя еще целых пять минут. Хочешь, сверим часы?

Шелест затих, и Анж представил, как совы рассаживаются на карнизах, на шкафу, на подоконнике. На диване Светланы.

– Раз пришел раньше, не мешай, – сказал он, ощущая на себе пристальный взгляд офицера-палача. – Хочешь, возьми в шкафу коньяк.

– Яволь, – Санжаров скрестил руки на груди и закинул ногу за ногу. – Мне вдруг захотелось посчитать – ведь это не помешает? Двести тридцать шесть. Двести тридцать пять. Двести…

– Поди к черту, – посоветовал Анж.

Санжаров умолк и скучным взглядом осмотрел стены с афишами.

– Не знаю почему, но я не жажду твоей смерти, – вновь заговорил офицер. – Кстати, вот бумаги на развод и мой отказ от дома. Жаль, что приходится общаться с тобой. Мне больше хотелось бы увидеть Свету. А так извини – служба.

Дежан вздрогнул. Да, этот человек имел право называть ее по имени. Как муж обращался к ней в минуты нежности?..

Нет, не думать… Снова болят глаза. Рукоять лупы стала влажной и скользкой. Всё равно, что говорит этот человек. Он больше не имеет прав на Светлану.

Так, теперь четче обозначить линию губ… черт, размазалось… вытереть перо, подобрать им лишнее… Еще мазок… Проклятый звон в голове – опять его штучки…

Нет, это бьют часы!

– Ты хорошо выспался, художник? Готов умереть свежим и отдохнувшим? Тогда протяни руку сам: сейчас будет двенадцатый удар!

Звон замолк. Маятник замер на половине пути.

Анж обернулся.

– Ты мне должен еще полминуты! – с вызовом бросил он. – Мне помешала твоя болтовня.

– Прости, не могу. Жаль. Ты не справился. Мог бы не обращать внимания на посторонние звуки. Этим настоящий художник отличается от маляра. Протяни руку.

– Нет. Я вышвырну тебя!..

– Думаешь, всё так просто решится? – с восхищением протянул Санжаров и достал из стальной коробочки шприц. – Даже если бы я не был защищен от подобных выходок, то и тогда тебе не удалось бы справиться с боевым офицером. Будь благоразумен.

* * *

…Последний мазок!..

* * *

Тело Анжа налилось свинцом. Руки опустились и повисли плетьми. Лишь онемевшие пальцы каким-то чудом еще держали перо.

– Ты… убийца… – прохрипел художник.

– Я исполняю клятву, – холодно ответил офицер, выпуская из иглы тонкую струйку бесцветной жидкости. – Ты бездарность. Ты не любил Светлану. Я с удовольствием говорю о тебе, как о покойнике.

Он потянулся к плечу художника…

* * *

Дежан скорее ощутил, чем увидел, как внезапно замер Санжаров. Игла остановилась в опасной близости от плеча. Зато художник почувствовал невероятную легкость во всем теле. И еще почудилось какое-то движение там, где его никак не могло быть.

Из руки Светланы медленно выпадала маска. Она пересекла картину сверху вниз и, ударившись о нарисованные перила, бесшумно разлетелась на сотни осколков.

Холст задрожал, запульсировал и вспыхнул серебристыми искрами.

Ради всего, что у нас отняли, ради непрожитых счастливых минут, ради моей любви к тебе!

Я успел!..

* * *

Санжаров очнулся, с недоумением тряхнул головой. Игла хищно дернулась в сторону Анжа.

* * *

…Холст натянулся парусом и с треском разорвался посередине. Женская рука проникла из отверстия, смуглая ладонь стиснула запястье взвывшего от боли Санжарова.

С холста покатились капли воды. Вновь зашелестели незримые крылья, и тревожный звук оборвался…

* * *

А над крышами спящего Парижа запела флейта.

* * *

При звуках мелодии странные парни и девушки ложились прямо на мостовую, в снег, широко раскинув руки и обратив сияющие от радости лица к темным небесам.

* * *

На улице появился очень серьезный маленький мальчик в рубашечке-матроске, берете с помпоном и коротких брюках. В левой руке, пальцы которой были унизаны массивными золотыми перстнями, ребенок держал огромную трость с навершием в виде головы пуделя. Прихрамывая, он поравнялся с толпой, указал на лежавших и произнес по-мужски низким голосом:

– Чему удивляетесь? Многие из них тоже впервые услышали Его голос.

Он обращался ко всем, но Моди, Пикассо, Маранберу, Сутину казалось, что к каждому из них. И сразу поняли, о Ком говорит странный малыш.

Ребенок подошел к ближайшему фонарю и ударил по нему тростью. Фонарь ослепительно вспыхнул.

– Сегодня праздник, а значит, должен быть фейерверк, – пояснил мальчик. – Впрочем, забудьте о том, что видели. Это вам ни к чему.

И неторопливо зашагал прочь.

* * *

Флейта продолжает петь, поражая неземной чистотой звука, радостью кружевной мелодии. И песня ее, что прекраснее хрустального многоголосья горних хоров, несется над вокзалами и авеню, над бульварами и площадями, над парками и мостами, звенит в витражах Сакре-Кёр и Нотр-Дам. Ее отголоски слышны в Берлине и Квебеке, в Петрограде и Стамбуле, в Риме и Белграде, в Вене и Праге. Тысячи ангелов по всей Земле позабыли о вражде. Они ложатся в песок и снег, на траву и камень. С улыбками и слезами глядят в небеса.

А люди…

Люди слушают и забывают.

* * *

Холст исчез, подрамник обратился дверью в бездонное небо. Преодолевая зыбкую грань меж невероятным и привычным, на пол комнаты изящной ножкой ступила та самая, однажды спасшая жизнь некому отчаявшемуся художнику.

– Я верила в тебя, – раздался звонкий голос. – Ты еще не забыл? Нас ждут голуби венецианских площадей…

Комната наполнилась счастливым смехом. Так радоваться могут лишь по-настоящему хорошие люди.

* * *

…Где-то высоко-высоко, на дороге меж облаками, молчаливый всадник опустил огненный меч и, покинув седло, повел коня в поводу.

Было Рождество, год 1914…

ПРОЛОГ

Париж. Вне времени

Это город легенд. Большинство историй позабудется. Уйдут в прошлое очевидцы. Исчезнут вещи – доказательства правдивости легенд. Например, жутковатая бронзовая голова, которую в сороковом году расстреляют из винтовок пьяные шутники-нацисты. Ее искореженные пулями остатки когда-нибудь найдут мальчишки, эти бесстрашные исследователи пыльных чердаков и заброшенных подвалов.

Мы быстро перестаем верить в чудеса. Но не все герои нашей истории заживут обычной жизнью.

По крайней мере, двоим из них это не грозит. Странные события, которые произошли с ними, оказались прологом сказочной любви – той самой, которую лишь на время прерывает смерть.

Кажется, их видели в Венеции. Этого достаточно, чтобы опустить занавес истории.

Однажды кому-нибудь на глаза попадется старая открытка.

Там нарисована ночь. Среди полевых трав пара лошадок тянет разрисованный фургон. На его брезентовых боках весело мерцают разноцветные фонарики. Фургоном управляет человечек в цилиндре. Рядом идет очень красивая рыжеволосая женщина с букетом полевых цветов. Если посмотреть на картинку внимательнее, может показаться, что колеса фургона движутся, а женщина прикрывает ярко-синие глаза и покачивает головой в такт неслышной мелодии.

К сожалению, на обороте открытки не будет указано имени художника.

Но разве это важно? Главное – поверить, что истории о чудесах обладают волшебной силой и порождают новые чудеса.

Не будем спешить. Пролог только начинается…

Примечания

1

Данте Алигьери. «Божественная комедия», «Рай», песнь двадцать седьмая, 91–96. Пер. М. Лозинского.

Content

Игорь Каплонский
Ангелы Монмартра
(холст, масло)

Часть I Художник из XVIII округа

ПРОЛОГ

Глава 1. Хмельные ядра той-той

Глава 2. Такси и палуба

Глава 3. Бронзовая треуголка Архипенко

Глава 4. Цыганка и капитан

Глава 5. Карибский ветер над Монмартром

Глава 6. Дуэль у фонтана Медичи

ПРОЛОГ (окончание)

Часть II Орфелина и Кристелла

ПРОЛОГ

Глава 1. Личина без лица

Глава 2. Ночная серенада Коломбины

Глава 3. Звездная труппа Краузе – Маджифлори

Глава 4. Кровная месть Селены Моро

Глава 5. Шарло и голубь войны

Глава 6. Балаганчик «Фиаско»

Глава 7. Соперница

Глава 8. Премьера

ПРОЛОГ (окончание)

Часть III Искра Господня

ПРОЛОГ

Глава 1. Прощальный дар мсье Соважа

Глава 2. Парламентер Санжаров

Глава 3. Последняя охота в Мальроме

Глава 4. Приговоренный к свободе

Глава 5. Минута Рождества

ПРОЛОГ

Примечания