Алекс Норк

Больше света, полиция!

Мелодраматический детектив

Солнце занимало свое обычное место над зелеными верхушками деревьев уютного парка напротив здания окружного полицейского управления. И привычный ряд служебных автомобилей выстроился тихой чередой вдоль тротуара. Все как вчера, как неделю назад. И все не так, словно за прозрачной пленкой, которая не дает ничего почувствовать. Блейк поглубже вдохнул, но знакомый свежий запах зелени в легкие не проник. Только тяжелый шум ухнул внутри, и он тут же услышал собственное сердце, его глухие и беспокойные удары. «Так нельзя, — сказал он себе. — Что, собственно, случилось?». — «Случилось!» — гулко ответило сердце, и он опять ощутил пустой непроницаемый воздух вокруг. Хорошо, что он вышел на несколько минут раньше и никого из сослуживцев нет рядом, потому что и ноги стали совсем как ватные.

Надо постараться уйти. Куда-нибудь подальше.

Блейк перешел дорогу и, подгоняя себя, зашагал по газону к деревьям, как к первой и естественной защите. От чего? От всего.

Тенистая аллея оказалась совсем безлюдной.

Хорошо, это и нужно.

Блейк вспомнил вдруг старого охотника. Давно, лет тридцать назад, он отдыхал на Аляске, и этот северный человек — алеут, или кто он там был, — рассказывал ему про белого медведя. Раненый, он начинает идти, по суше и по льдам. Теряя кровь и мучимый болью, он заставляет себя это делать в надежде, что потеряет боль, как рано или поздно теряют вещь, которая долго лежала в кармане. Медведь в это верит… Тридцать лет назад эта история показалась ему и трогательной и забавной… Тридцать лет назад в его первый отпуск после первого года службы в полиции.

Он понял, что идет очень быстро и попытался замедлить шаг.

Аллея кончалась, но под прямым углом к ней оказалась другая. Тоже совсем безлюдная.

Проклятье! Неужели время ничем не отличается от этих простых человеческих шагов. Шел и повернул, потом еще несколько раз.

Во всей его жизни был только один поворот. Тоже почти тридцать лет назад. Когда беременная жена погибла в автокатастрофе… Странно, что свой давний отпуск на Аляске он помнит как вчерашний день, а те жуткие дни не помнит. Он о них просто знает. Они не вошли в память и не будят ощущений. Потому что не поместились.

Конец второй аллеи вывел его на перекресток с неширокой улицей напротив.

Блейк пошел прямо, вдоль новеньких красивых особняков, и почему-то обрадовался, что улица прямая и из ее начала не виден конец.

Жизнь тоже должна быть прямой и ровной. Конечно. Он всегда ее так представлял. И прожил один двадцать семь лет, не понимая, почему друзья и сослуживцы удивляются его нежеланию во второй раз завести семью.

Прямая дорога… вот именно. Один дом, одна работа, и, к счастью, только одна пуля. Которую вытащил из него хирург. Она хранится на полке за стеклом в хрустальном бокале, и он ни разу с тех пор не брал ее в руки.

А впрочем… надо бы взять и потрогать. Прикоснуться к ушедшему времени.

Неожиданно и ниоткуда пришло спокойствие. И безразличие.

Блейк замедлил шаги и приостановился.

Тихо, ни ветерка. Как всегда у них в городе — жарким летом перед наступлением сумерек.

— Здравствуйте, лейтенант!

Блейк повернул голову и увидел окружного судью. Почти напротив. На крыльце дома, перед которым он остановился.

— Прогуливаетесь после работы? Прекрасная стоит погода, не правда ли?

— Здравствуйте, ваша честь.

Блейк хорошо знал этого красивого сорокалетнего мулата. Умного и приветливого.

— Уикэнд впереди. Давно вы не были на озерах?

Блейк на секунду задумался:

— Давно… в этом году ни разу.

— Очень вам советую, Роберт. — Он назвал Блейка по имени. — Я возил туда детей в прошлые выходные, но сам был доволен еще больше, чем они. Очень советую.

— Благодарю, — Блейк немного помялся на тротуаре, — кажется действительно надо съездить.

Он попрощался и медленно направился дальше.

Интересно, знает ли судья, что произошло два часа назад?

Глупый вопрос. Конечно знает. Они все должны были об этом знать еще вчера. И в суде, и в прокуратуре. Наверно сейчас судья войдет в дом и скажет жене: бедняга Блейк, он так рассчитывал на эту должность, и вполне ее заслужил. Что-нибудь в таком роде…

Блейк прошел еще немного и огляделся на следующем перекрестке.

Направо лежал путь к его собственному дому.

Но что там делать?

Раньше он это знал. Потому что видел будущее. Свое место под солнцем, которое теперь будет светить просто так, освещая очередной ненужный день.

Да, его дни слишком срослись с тем будущим, когда на двери кабинета начальника полицейского управления появится табличка с его именем. Теперь этого уже никогда не произойдет. Он может дослужить оставшиеся полгода и уйти на пенсию: вместо дороги — обочина.

Можно, конечно, остаться и продолжать работать…

Его передернуло и внутри снова все закипело, как два часа назад, когда в конференц-холле им представили нового начальника управления и он перестал что-либо чувствовать и понимать. Блейк даже не запомнил ни лица, ни имени нового шефа. Хотя их познакомили и отрекомендовали его, Блейка, как самого опытного полицейского, а его отдел по борьбе с бандитизмом назвали опорой всего управления. Спасибо, он знает, что на него можно опереться. Всю жизнь так и делали.

А через шесть месяцев ему подарят на проводах серебряную вазу и окантованный прощальный лист под стеклом с подписями всех сотрудников… чтоб повесить на стенку.

О, боже! Какие еще шесть месяцев, когда он не представляет себе как выйдет на работу в следующий понедельник. Он даже не может сейчас заставить себя пойти домой.

Блейк неуверенно осмотрел перекресток, не понимая — куда ему все же повернуть.

Внезапная мысль показалась ему спасительной и радостной, как утопающему круг. Озера! Он может открыть гараж и, не заходя в дом, сразу туда поехать. Еще светло, и там сейчас должно быть немноголюдно.

Озера покоились цепью. Продолговатые, ярдов сто в ширину и двести-триста в длину. Любимая местная достопримечательность. С одного берега к ним вплотную подходили хвойные деревья, с другого — пологое заросшее ярко-зеленой травой пространство, сейчас пустое от горожан.

Солнце с противоположной стороны уже опустилось за пушистые игольчатые кроны. И в потемневшей воде застыли их еще более темные тени. А там, где стоял сейчас Блейк, трава еще переливалась под косыми золотистыми лучами. Зеленый цвет охватил все собою и выставил все оттенки — от светло-изумрудной травы до уходящих в водяную глубь чернеющих красок.

Красиво… и красота как в жизни — соединяет беспечную радость и уводящую человека в неведомую темную глубь печаль. Блейк подумал, что этот мир вообще ведь может существовать без человека. И когда-то вот так же точно будет существовать без него.

Странно и несправедливо, что люди не могут уйти из жизни тихо и по своему произволу, как он бы сделал сейчас, когда так понятна его собственная ненужность.

Выходные Блейк провел дома. Он только в субботу утром вышел ненадолго в магазин и накупил целую сумку продуктов, как будто нужно было ехать на северный полюс. Потом занимался готовкой, ел, подолгу сидел в креслах, переходя для разнообразия из одной комнаты в другую. Несколько раз включал телевизор, щелкал программы, не очень всматриваясь в происходящее, и с облегчением замечал, как стрелки часов подходили к обеду или ужину. Значит можно было отправляться на кухню и занять себя делом.

Как ни странно, он хорошо спал, спокойно, без снов. В том числе, и в ночь на понедельник. Мысль, что он должен с утра отправиться на работу и, встретившись с подчиненными, выглядеть как ни в чем не бывало, много раз приходила ему в голову, но, против ожидания, не волновала, не нервировала.

Тем не менее, повстречавшись утром у входа с несколькими сотрудниками, он осторожно прислушался к себе, опасаясь почувствовать внутри нежелательные движенья. Однако там было все спокойно. Как и в его кабинете — все так же, и на своих местах.

Блейк уже собрался позвонить в секретариат, чтоб принесли оперативные сводки, но телефон его опередил.

Он не узнал говорившего. Ну да, естественно, ведь говорил новый шеф.

— Вы не могли бы прямо сейчас ко мне зайти, лейтенант? У нас тут события…

«Вежливое начало, — мелькнуло в голове у Блейка, — это вместо положенного в таких случаях: „Немедленно ко мне зайдите!“»

Он прошел обычные двадцать шагов по коридору и слегка задержался у знакомой двери… Раньше он никогда не стучал. А впрочем, и сейчас не будет.

Новый начальник сразу поднялся навстречу, вышел из-за стола с протянутой вперед рукой и первым делом осведомился о самочувствии.

— Нормально, — поблагодарил Блейк, — готов к работе.

— Ну вот и хорошо! Работа как раз по вашей части.

Шеф вернулся на свое место и сразу сунул в рот сигарету, а Блейк, усаживаясь напротив, заметил в пепельнице уже четыре смятых окурка.

— Много курите?

Сейчас Блейк рассмотрел его лицо: невыразительный брюнет, лет на десять помладше него, с зачесанными назад редковатыми уже волосами. Физиономия, впрочем, довольно подвижная и доброжелательная.

— А, и не говорите! Курю много и не знаю как бросить.

— При случае расскажу, как мне это удалось. Так что там произошло?

Шеф энергично выпустил в сторону струю дыма.

— В двадцати километрах от города находится хоспис, знаете?

— Знаю, хотя никогда там не бывал.

— Теперь придется. Там произошло убийство.

Блейк удивленно поднял брови, но не успел спросить. Опережая его вопрос, шеф замотал головой:

— Вы подумали, что речь идет о нарушении со стороны медиков, да? Нет, нет, случилось самое банальное убийство. Две пули в сердце.

— Когда оно произошло?

— Час назад. Я уже отправил туда ваших ребят. Они работают. — Шеф опять сильно затянулся. — А подробностей никаких не знаю, жду их от вас. Вы сразу поедете?

— Ну, разумеется.

Блейк не стал заходить в свой кабинет. Влезая в дежурную машину он ворчливо предупредил водителя не включать сирены — любимое занятие для молодых — и еще раз подумал о вежливых манерах нового шефа. Ну ясно, он наверняка в курсе, чье место занял.

Хоспис существовал уже давно, и Блейк знал о нем лишь понаслышке. И что, собственно, он мог знать о том неприятном месте, куда помещаются неизлечимо больные люди, чтобы сохранить хоть часть душевного равновесия перед скорым уходом из жизни. Кто и кого там мог убить? Странная история…

Прежде чем достичь главных ворот они проехали несколько сот метров вдоль средней высоты забора, из чего стало ясно, что территория хосписа довольно велика. Место вокруг было лесистое — по преимуществу из стройных высоких сосен. Но сейчас, глядя на их красноватые стволы по ту сторону забора, Блейк вдруг почувствовал особенный оттенок другого мира, как будто отделившегося от этого не только одним забором. Наверно, так оно и было, потому что водитель тоже несколько раз скосил туда неуверенный взгляд.

От въезда к шестиэтажному зданию хосписа вел асфальт, раздваиваясь и огибая с двух сторон большую цветочную клумбу. У левого, ближнего к дороге, по которой приехали, угла здания он сразу заметил две полицейские машины, и, медленно огибая цветочную клумбу, они покатили туда.

Блейк присмотрелся издали: так, все в сборе, трудятся, голубчики. Пусть трудятся, здесь каждый знает свое дело. А вот и его помощник Макс. Румяный и улыбчивый балагур.

Блейк вылез из машины и поздоровался с помощником за руку. Ему всегда было приятно начинать день с этой розовощекой физиономии, с детскими веселыми светло-серыми глазами.

— Ну, что там у тебя, докладывай.

Макс как всегда потрогал сначала свои очень светлые коротко остриженные волосы.

— Убийство, патрон. Две пули в сердце.

— Знаю.

— Стреляли из итальянского «беретта». Пистолет с глушителем. Брошен на месте преступления.

Макс приоткрыл дверцу ближайшей полицейской машины и показал на прозрачный целлофановый пакет на сиденье.

— Вот он.

— Хорошая пушка. Свидетели?

— Свидетелей не было. Персонал я уже опросил.

— Кто убит?

— Торговец. Точнее поставщик продовольствия хоспису. Вот его водительские права. Энтони Крайтон. Он уже два года обслуживает хоспис. Тут его знают.

Только сейчас Блейк увидел еще один автомобиль — темный грузовой джип, который стоял за полицейскими машинами рядом с боковым, по-видимому служебным входом в хоспис.

— Пойдемте, мы не двигали труп до вашего приезда.

Они направились к джипу, и, обогнув его, лейтенант сразу увидел тело на асфальте. Голова — на уровне заднего бампера, лицом вверх. Вся левая сторона белой летней рубашки залита кровью, и уже застывшая лужица крови сбоку от тела, от выходных отверстий в спине.

— Он даже не успел открыть задние дверцы для выгрузки продуктов, сэр. И, похоже, стоял к убийце лицом. А тот находился всего метрах в трех, вон меловые крестики в том месте, где валялись гильзы. А чуть дальше — брошенный пистолет.

— Что еще?

— Самое любопытное, патрон. — Макс снова потрогал свои коротенькие ершистые волосы. — Загляните в этот служебный проход.

Блейк посмотрел в направлении открытой внутрь здания двери и увидел короткую лестницу наверх в открывающийся затем длинный коридор, а сбоку, совсем у входа, другую дверь.

— Вот здесь, — Макс показал на нее пальцем, — у них кладовое помещение. Туда есть вход изнутри здания. В восемь ноль-ноль каждое утро Крайтон подгонял сюда свой джип, а рабочий из числа персонала приходил, чтобы вместе с ним выгрузить продукты. На двери в кладовую с этой стороны есть задвижка, видите? Но дверь никогда в это время не запирают. На этот раз она почему-то оказалась закрытой. Рабочий толкнул ее изнутри, и очень удивившись, что она на запоре, пошел в обход через все здание. Он первым и обнаружил труп.

— Хлопков от глушителя никто не слышал?

— Нет, потому что в это время тут никого, кроме этого рабочего, не бывает.

— А коридор куда ведет?

— Вглубь здания. Там только врачебные кабинеты, а посередине — лестница наверх, где помещаются пациенты. Врачей тоже еще не было, они приходят на работу к девяти.

— Может быть, кто-то из служащих случайно закрыл эту задвижку? Кто мог здесь утром проходить?

— Всего несколько человек, патрон. Они все это категорически отрицают.

— Их надо тщательно проверить, Макс. Прежде всего установить, не был ли кто-нибудь из них знаком с убитым помимо того, что тот приезжал сюда каждое утро с грузами. В особенности этого рабочего.

Блейк повернулся и подошел к трупу, чтобы получше рассмотреть убитого.

На вид ему было лет сорок или немного больше. Рослый, грузный мужчина. Крупные черты лица, грубоватые. Лейтенант неизвестно почему подумал, что он, может быть, южанин.

Криминалисты уже заканчивали свою работу, и вскоре подошли те двое, что осматривали траву между деревьями в ведущем к забору направлении, куда мог уйти преступник после убийства.

— Очевидных признаков, что он скрылся в ту сторону, нет, сэр, — доложил один из них. — Вроде бы нигде не поломаны сухие ветки. Но ручаться трудно. Дождя не было несколько дней. Совсем сухая почва.

— Осмотрите с той стороны забор и дорогу на этом участке, — распорядился лейтенант, — нет ли следов стоявшего автомобиля.

Он дал знак забирать тело и тут же увидел в дверях служебного входа трех человек в белых с голубизной медицинских халатах. И сразу стало понятно — кто из них главный.

— Доктор Митчелл, — представился ему только один из них. Среднего возраста мужчина с хорошим загаром, тонкой жесткой щеточкой усов и элегантными и вместе с тем строгими очками, которые сами по себе заслуживали профессорского звания.

— Мы не вправе препятствовать работе полиции, лейтенант, но я надеюсь вы понимаете специфику нашего заведения? — отчетливо выговаривая каждое слово произнес он. — Наши пациенты люди особенные, и пока ни о чем не знают. Нужно, чтоб так оно и было.

— Конечно, доктор, мы уже уезжаем. Но некоторых ваших сотрудников должны будем вызвать к себе в управление. — Блейк махнул всем рукой, приказывая отправляться. — Скажите, а много у вас сейчас пациентов?

— Семнадцать.

Лейтенант пожал протянутую ему на прощание руку:

— Совершенно не исключено, что я нанесу вам еще личный визит, тихий, разумеется.

— Ты знал что-нибудь, Макс, раньше об этом хосписе? — Они выехали за ворота, и Блейк только теперь обратил внимание на яркое голубое небо без единого облачка.

— Знал, что там умирают люди.

— А как они там умирают?

— Как все, наверно.

— А все как? М-мм? Да оставь ты в покое свои волосы!

— Это вам, патрон, они покоя не дают. Ну… я не знаю как.

— Я слышал, сэр, что люди платят за это порядочные деньги, — вмешался водитель.

— Я тоже об этом слышал, ребята. Но вот за что именно они платят деньги?

Блейк снова посмотрел на пронзительно синее небо.

Небо над их головами.

* * *

Теперь снова в ее квартире появился рояль. Не в той ее старой, а здесь — в новом доме, где она уже два года живет со своим мужем. Рояль миссис Нордау. Красновато-коричневый, с белыми крапинами и разводами под ослепительно блестящим лаком. Мраморный рояль, как назвала его Марша, когда в первый раз пришла в дом своей учительницы. И это имя прилипло с тех пор к роялю. Так, что и миссис Нордау, и Генри стали так его называть. А позже Марша даже прочла надпись под фотографией в одном из светских журналов: «Знаменитая пианистка Нордау за своим мраморным инструментом». И он так же весело сиял, как здесь сейчас, в ее доме.

Теперь он должен молчать. Всегда. И никто не посмеет поднять над клавишами крышку.

Когда несколько дней назад рояль привезли в их дом, муж сказал ей, что очень хочет увидеть ее за инструментом, она впервые за эти два года закричала. Нет… кажется, впервые в жизни. Она кричала, чтобы он никогда больше не смел говорить ей глупости, не смел никогда!

Он хороший и добрый человек, а мелкие глупости, ну что же, их говорят все люди. И муж — тоже обычный человек как все.

Ей просто слишком посчастливилось в своей жизни узнать необычное. В тринадцать лет за свой абсолютный от природы слух она стала ученицей знаменитой пианистки. Уже не дававшей в то время концерты, но чьи пластинки можно было купить в любом музыкальном магазине. И через сто лет они будут там продаваться, и через двести… Она оказалась среди людей, где никогда не говорили глупости. Где можно было ничего не говорить, даже когда не играла музыка. Потом нелепая травма локтя навсегда закрыла ей двери в большую музыку, но она сумела все пережить, потому что рядом были эти люди. Был Генри… этот рояль. Теперь, очень скоро, останется только он один.

Она всегда улыбалась роялю, когда приходила в тот дом. Она вообще очень часто улыбалась, но миссис Нордау с первых дней их знакомства назвала ее «несмеющийся ребенок».

Сама она, конечно же, была смеющимся человеком, и Генри тоже.

Занятия как раз заканчивались, когда он возвращался из университета, и он всегда спускался к ним в холл: «У нас опять несмеющийся ребенок? Здравствуй, ребенок!». Потом, с годами, Генри стал ее звать по имени — Марша. Но иногда прорывалось и то, прежнее.

Сегодня она позвонила в лабораторию и отменила утренние эксперименты, но все равно лучше пойти на работу, потому что нельзя все время смотреть на этот праздничный рояль. Как будто он не понимает, что случилось.

Последний раз она играла на нем концерт Брамса, который они готовили для ее первого выступления на большой сцене. Было много гостей и игра всем понравилась. А Генри заявил, что больше всего в исполнении привлекает ее тонкая прямая спина, эстетически дополняет звуки. «Наконец-то ты начинаешь понимать музыку, — сказала тогда миссис Нордау. — Пожалуй, скоро начнешь отличать Шопена от Шопенгауэра».

Конечно же Генри любил музыку, и неплохо в ней разбирался. Но миссис Нордау так до конца и не примирилась с тем, что ее единственный сын предпочел музыке физику, хотя очень радовалась его научным успехам.

Почему она сказала себе «любил»? Генри ведь жив и здоров. Вот именно, здоров. Боже, какая фантастическая нелепость! Она и сейчас не может найти другого слова, и повторяет себе — нелепость, нелепость. И не понимает, почему сделала то, что сделала…

А если бы повторилось все снова? Она бы сделала то же самое, потому что так требовал Генри.

Что-то еще очень плохое и тягостное мучает ее все время… Да, Генри запретил ей встречаться. Значит она его больше никогда не увидит. Это самое страшное, потому что она всегда знала, что сможет это сделать… И когда проводила свой медовый месяц с мужем, эти длинные и ненужные в ее жизни дни, знала, что снова увидит Генри.

Теперь стало совсем понятно, что она привыкла всегда так себя чувствовать, с тех детских лет, и потом, когда они стали взрослыми и совсем нечасто виделись. Была еще миссис Нордау, и она играла для нее, вот на этом рояле…

* * *

«Узнав все об убитом, мы неизбежно поймаем убийцу».

У Блейка было несколько ходячих фраз, и подчиненные не без ехидства любили ему их цитировать.

— Неизбежно и неминуемо. Не так ли, патрон? — Макс держал в руках ответ на их запрос в центральный архив ФБР — Любопытной фигурой оказался этот покойный Крайтон, между прочим.

— Читай. С выражением, и не части.

Макс уселся напротив.

— Ну-с, так вот. Родился он почти в Мексике. На самом юге. В семье мелкого торговца. Один был всего ребенок, но очень беспокойный. В пятнадцать лет за систематическое уличное хулиганство попал на полгода в исправительный дом для трудных подростков. Надо думать, американская пенитенциарная система пришлась ему по вкусу, потому что в восемнадцать лет он попадает в заключение снова за угон и попытку продажи краденого автомобиля. Поскольку действовали трое и он был не главной фигурой, суд дал ему всего один год тюрьмы, откуда он вышел через восемь месяцев за примерное поведение. Обращаю ваше внимание, патрон, что Крайтон — человек строгих правил и примерное поведение в тюрьме станет его отличительной чертой на протяжении всей последующей жизни. Вы заметили, патрон, что южан понемногу тянет на север?

— Давно заметил.

— Ну вот, и география тюрем меняется. Два года тюрьмы за сбыт краденого в Ашленде. Вышел через полтора года. Четыре года в Мак-Куине за соучастие в ограблении ювелирного магазина и, наконец, последнее заключение — на восемь лет в городе Пирр, тоже за ограбление. Тут ему припомнили и предыдущие подвиги, но выпустили на два года раньше. Очень уж хорошо ведет себя за решеткой. Сразу вспоминаются ваши крылатые слова, патрон: «Место человеку там, где он ведет себя лучше всего». Я ничего не перепутал?

— Наверно, нет, у тебя память лучше. — Блейк повернулся в кресле и взглянул на карту страны у себя за спиной. — Смотри-ка ты, прямо по меридиану работал. Значит, если бы его не убили у нас, он сел бы в следующий раз где-нибудь в Канаде?

— Вне всяких сомнений.

— Сколько лет он уже на свободе после пятой отсидки?

— Четыре. В последние два года обосновался у нас. Ничем для полиции не отличился. Имел небольшую фирму по мелкооптовой торговле, сам занимался развозом товаров. Я звонил в обслуживающий банк. Фирма там считается крепкой. И дом у этого непоседы слишком уж неплохой.

— Значит, сохранил кое-какие криминальные доходы от старых дел?

— Скорее всего, так.

— Хорошо, Макс, спасибо. Теперь мы можем нарисовать план первоочередных мероприятий для нашего нового начальства.

— Да, патрон?

— Слишком много уголовных контактов было у убитого. Это, прежде всего, его сообщники по старым преступлениям и по тем, о которых мы возможно еще не знаем. Надо проверить, нет ли в городе людей, связанных с ним по криминальной биографии. Пусть сейчас же этим и займутся, а я пойду докладывать начальству, что мы на правильном пути.

— Патрон, давайте сначала пообедаем. Уже середина дня, а я маковой росинки с утра во рту не держал.

Макс разведенными руками показал такой величины росинку, которая и впрямь соответствовала его молодому аппетиту.

— Ну хорошо, пошли. Только смущает меня, знаешь, место убийства. И следов исчезновения преступника нет.

— Почему смущает? — Помощник несогласно пожал плечами. — Как раз очень удобно перебраться там с дороги через забор и затаиться, чтобы спокойно выстрелить, когда Крайтон подъедет и начнет открывать свой фургон.

— Правильно, чтобы спокойно выстрелить в спину или затылок, а Крайтон получил пули в грудь. Ладно пойдем, а то коллеги слопают в столовой все твои лакомые росинки.

Через час Блейк снова говорил с новым шефом. И снова тот вел себя подчеркнуто вежливо.

— Все это очень хорошо, лейтенант, но не думали ли вы, что Энтони Крайтон мог быть убит и кем-то из работников хосписа?

— Думал. Завтра все возможные подозреваемые будут мной лично допрошены, а их связи с Крайтоном проверяются уже сейчас. Но в своей практике я не помню ни одного тщательно подготовленного убийства, которое преступник совершал бы в том месте, где он постоянно обретается.

— А вы считаете, что оно именно тщательно подготовлено?

— Да. Опыт подсказывает. И оружие. Дорогое, итальянское. И прямо скажем, малоизвестное в нашей уголовной среде. Я бы мог назвать несколько отечественных марок, которые нашим киллерам гораздо более с руки.

— Объясните мне, пожалуйста, тогда, чем этот пистолет от них отличается.

Блейк на секунду задумался.

— Длинный ствол и удлиненная казенная часть… Это не очень удобно, чтобы носить под одеждой. Особенно в летнее время. Зато прекрасно сочетает в себе устойчивость при стрельбе и поражающую силу.

— Очень подходит профессионалу?

Блейк повел бровью:

— Вот тут я не до конца понимаю, скорее нет. Профессионал прежде всего обращает внимание на маскировку оружия, а стрелять хорошо умеет и из короткоствольных марок. Типа наган, например.

— Верно! — поспешно согласился шеф.

— К тому же этот пистолет, как я уже говорил, из самых что ни на есть дорогих, а выкладывать лишнюю тысячу долларов такая публика не любит. Речь-то ведь, заметьте, идет не об убийстве крупного мафиози, когда деньги не очень считают. Кому встал на пути этот мелкий, хотя и несомненно грязный уголовник Крайтон? — Блейк перехватил неуверенный взгляд, брошенный шефом на пачку сигарет. — Да вы курите, я легко переношу табачный дым.

— И обещали просветить меня, как от этого отделаться.

— Обязательно. А вы мне помогите разобраться с этим хосписом. Конкретно, что они там делают?

Шеф согласно кивнул и, чуть помолчав, начал:

— Маргинальная сфера услуг, если так можно выразиться. В Верховном суде регулярно поднимается вопрос о ее правомочности. И по действующим законам хосписы функционируют лишь в нескольких штатах. — Он деликатно выпустил струю табачного дыма под углом в девяносто градусов. — В принципе, каждый человек может умирать, где ему заблагорассудится. Но онкологическим больным, а они главные клиенты хосписов, хуже всего. Злокачественная опухоль быстро и мучительно поедает их организм, вы конечно об этом знаете. Здесь, однако, трагедия не столько в том, что их мучают боли. Сильные дозы наркотиков предусмотрены в таких случаях по закону, они облегчают или даже совсем снимают физическую боль. Хуже другое. Сознание человека не поспевает за собственной гибелью. Оно протестует, все время протестует, вы понимаете? А в хосписе у врачей появляется определенная свобода рук. Они могут притупить человека или превратить его в почти все время спящего. Отключить его сознание до того, как это сделает смерть. И, наконец, ускорить ее.

— По-моему, это справедливо. Если так хочет сам больной.

— По-моему, тоже.

Шеф затушил окурок, но откуда-то с краю из него продолжал идти тонкий упрямый дымок.

— По-моему, тоже, но я не сделал этого в прошлом году, когда умирала моя собственная дочь. — Дымок боролся за свою жизнь и не хотел уходить. — Не сделал и не прощу себе этого!

И только когда от раздавленного окурка остался один голый фильтр, дымок наконец исчез и наступила пауза.

— Я вам буду все обстоятельно докладывать, сразу по поступлении новых сведений, — сказал Блейк. — И про бросание курить научу.

* * *

Лейтенант, как и намеревался, сам допросил на следующий день работников хосписа. Тех четырех, которые только и могли оказаться на месте преступления в прошлое утро. Собранные по ним данные он перед этим аккуратно прочел.

Ничего сколько-нибудь обещающего. Все — законопослушные граждане, никаких за всю жизнь конфликтов с полицией. Даже близких родственников с криминальным прошлым не имеют.

И сами допросы ничего не дали.

Крайтона знали только по фамилии и ежедневным коротким визитам в хоспис. Даже тот, запертый на задвижку рабочий, понятия не имел — как звали торговца по имени. Историю с этой задвижкой тоже никто объяснить не мог. Лишь пожимали плечами и говорили, что прежде в это время дверь никогда не запиралась.

Видел ли кто-нибудь на территории хосписа в последние дни незнакомых людей? Нет, тоже не видели.

Может быть, заметили, как Крайтон разговаривает с кем-нибудь из врачей или пациентов хосписа? И здесь — ничего.

Экспертиза по оружию так же дала вполне ожидаемые результаты: нигде не зарегистрировано, в розыске не значится. И не только в Америке, а и по Интерполу.

— Аля-улю, — подвел итоги Макс. — Позвольте, патрон, из вас цитатку: «Если следов нет, ищите женщину. Оно, все-таки, приятней».

— Я этого не говорил.

— Говорили, у меня записано.

— Что у этого Крайтона могло быть с сообщниками по старым делам, ты выяснил?

— Да ничего для нас хорошего. Во всех его историях большую часть награбленного удавалось обнаружить и конфисковать. Так что делить после отсидки им, получается, было почти нечего. Ну и еще, не успел вам сообщить, на пистолете обнаружены мелкие ворсинки от перчаток. Судя по всему — тонкий трикотаж. Такие легко спрятать в самый маленький карман и выкинуть потом в ближайший сортир.

— А где там ближайший?

— Да тут же, в здании.

— Вот именно.

— Вы что, патрон, хотите сказать, что преступник скрылся в самом хосписе?

— А почему бы и нет? Пронырни-ка ты, Макс, туда прямо сейчас. Договорись с администрацией, чтобы тебе выдали белый халат или тот камуфляж, который они сочтут нужным, и осмотри все двери на этаже, куда ведет та лестница, со служебного входа. Что там за замки у них стоят? Куда ключи сдают вечером от закрытых помещений?

— Идею понял.

— Попроси уж заодно у администрации список пациентов. И знаешь, объясни мне, будь любезен, еще одну очень интересную деталь.

— Какую, патрон?

— Зачем ты так коротко стрижешься, если тебя все время тянет пощупать волосы? Ей-богу, я подарю тебе фен и ты, как воспитанный человек, просто обязан будешь отрастить шевелюру.

— А вот запугивать подчиненных, патрон, не надо! Вот не надо запугивать!

— Ладно, до встречи. Навещу-ка я сам контору покойного. Много у него сотрудников?

— Всего лишь двое. Вот адрес.

Блейк вышел из здания и направился к дежурной машине, но, посмотрев на адрес, передумал. Здесь было недалеко. Пешком — минут десять.

Дышалось легко, хоть день и был жаркий, а солнце висело в небе как лохматый рыжий одуванчик, такой огромный, что и голову больно было вверх поднять.

Он завернул за угол, чтобы обогнуть примыкавшее здание суда, и почти столкнулся с окружным судьей. Они поздоровались.

— Домой на ланч, ваша честь?

— Да, у нас перерыв. Вы тоже?

— Нет, у меня еще работа. А знаете, я съездил тут действительно на озера, но только под вечер.

— Когда тени от деревьев уходят в воду?

— Вы тоже заметили… да, очень красиво.

— И немного печально, вам не показалось? Кажется, у Фитцджеральда сказано, что настоящая красота всегда бывает немного печальной. Вы его любите?

— В молодости очень любил. Но давно не перечитывал.

— Я, к сожалению, тоже.

Контора Крайтона была совсем небольшой, и вход имела не с главной улицы, а сзади, со стороны небольшого тенистого сквера. Поэтому, наверно, и дверь в нее была настежь открыта.

Внутри Блейк увидел пожилого человека в летней майке и просторных джинсовых штанах с широкими лямками, какие обычно любят носить водители грузового транспорта и такелажники.

Ему тут же пододвинули небольшой конторский табурет.

— А я уж подумывал сам пойти к вам, господин лейтенант, — не взглянув на его удостоверение проговорил работник. — Да вы меня опередили.

— Решил взглянуть на ваше заведение своими глазами. А вы меня разве знаете?

— Кто ж вас в городе не знает. Врачей да полицейских мы знаем всегда, даже если редко с ними встречаемся. Ходят слухи, что вы теперь будете нашим главным полицейским начальником?

— Его уже назначили. Из другого города.

— Жаль, сэр, зачем нам из другого?

Блейк дернул плечами и вместо ответа спросил:

— А почему вы к нам собрались, не дожидаясь вызова?

— Не желаете ли баночного пива, сэр? Мне вас больше нечем угостить.

— Нет, спасибо, вы, если хотите, пейте.

— С вашего позволения, сэр. — Человек выдавил крышку и сделал два больших глотка. — Немного мне странно, сэр. Джон куда-то исчез, вчера, после убийства хозяина.

— А кто такой Джон?

— Джон Роббинс, сэр, такой же работник, как и я, нас всего двое.

— Расскажите мне все подробно.

— Да, сэр. Вчера утром мы с хозяином сели как всегда за баранки. Он, чтобы ехать в хоспис, а я — развозить товар по местным лавкам. Джон тоже как раз пришел. Я уже отъезжал, а они с хозяином разговаривали около джипа.

— В котором часу это было?

— Без двадцати минут восемь. Мы всегда отправляемся в это время.

— А этот Роббинс тоже должен был куда-то поехать?

— Нет, сэр. Он с восьми часов садится за телефон, по нашим конторским делам. А в этот день пришел чуть пораньше.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Да. — Человек взялся за банку, но раздумал и отодвинул ее в сторону. — Я вернулся в одиннадцатом часу, и Джон уже знал обо всем, потому что как раз позвонили ваши люди. Я, конечно, был ошарашен, сэр, такое в жизни не каждый день случается. Ну, и Джон, тоже. Мы подумали — что делать дальше? И Джон сказал — надо остановить работу, пока полиция не разберется. Контора ведь не наша собственность, верно? И попросил меня обзвонить всех клиентов — ну, что мы временно выключаемся. А сам сказал, что ему нужно вернуться домой.

— А где его дом?

— В том-то и дело, сэр, он жил все время у хозяина. Там много места, и хозяин выделил ему одну из комнат.

— Он сдавал ему помещение?

— Нет, не то чтобы сдавал. Роббинс ведь какой-то его друг детства. И работать здесь начал лишь полгода назад, когда у нас стали расти обороты. Хозяин его приютил на время и не брал за жилье денег.

— Так, так.

— Ну вот, я сделал все звонки и просто сидел здесь, ожидая Джона, а он не появлялся. Тогда я вечером решил сам к нему зайти. В дом к хозяину.

— И там никого не оказалось?

— Именно так, сэр. И сегодня утром, когда я зашел туда перед работой. Дверь заперта, и на звонки никакого ответа.

— Действительно странно. У них с хозяином были нормальные отношения? Не случались недоразумения или ссоры?

— Хозяин был не из тех людей, с которыми это возможно, сэр.

— Что, очень жесткий?

Человек потянулся к банке.

— Это, наверно, то самое слово. Но у меня не было с ним проблем за эти два года. Я делал свою работу как положено. И у Джона, по-моему, тоже.

— Я от вас позвоню в управление, — сказал лейтенант, — а вы пока напишите мне адреса тех лавок, где вчера утром побывали.

Он набрал телефон своего отдела и приказал группе выехать на осмотр дома Крайтона, а по дороге заскочить сюда за ним.

* * *

Дом был действительно довольно большой, в десяти минутах езды от центра города.

Блейк приказал опечатать личные и деловые бумаги, если таковые найдутся, и тщательно проверить все помещения, подвал, чердак, осмотреть участок. Работы — на час-полтора.

Сам он стал не спеша переходить из комнаты в комнату, стараясь угадать, которую именно занимает Роббинс. Через несколько минут он толкнул очередную дверь и сразу понял, что это то, что нужно.

Бросался в глаза другой быт. Пошловатый и пестрый. Какие-то дурацкие цветные фотографии на стенках — от Мадонны до черт знает кого. Неаккуратно все, разбросано.

Он, всматриваясь, задержался на пороге. Хм, пожалуй, не просто неаккуратно. Похоже, что здесь были сборы.

Блейк осторожно обошел комнату и открыл дверцы стенного шкафа. Вешалки большей частью оказались пусты, на прочих висело какое-то барахло: три сильно ношенные рубахи, штаны какие-то рваные, зимняя поролоновая куртка.

Он проверил карманы… пустые, конечно.

И в ящиках то же самое — остатки хлама.

Лейтенант вышел из комнаты и поднялся на второй этаж. Здесь, кстати, был телефон.

Он связался с дежурным по управлению.

— Объявите розыск на Джона Роббинса. Нет, никаких «вооружен и опасен» не надо. Пусть проверят в аэропорту, не улетал ли этот голубь, вероятнее всего вчера днем или вечером. И запросите у ФБР по нему все данные… Макс не возвращался? Ладно, мы будем минут через сорок.

— Патрон, — обратился к нему один из сотрудников, — судя по всему, этот Крайтон не хранил личных записей или переписки. В его рабочем столе только копии платежей и финансовых документов.

— Хорошо, ребята, ищите дальше.

— А что мы ищем?

— А черт его знает.

Блейк спустился на первый этаж и вышел наружу. Работавший на осмотре участка полицейский посмотрел на него и отрицательно качнул головой.

Ладно, пусть с полчаса еще повозятся.

Он снова вернулся в комнату Роббинса и минут десять разглядывал ее от стен с фотографиями до пола.

— Патрон, вы здесь? Спуститесь, пожалуйста, в подвал.

— Что там?

— Может быть и ничего особенного, но вы лучше взгляните.

Он прошел вслед за сотрудником и оказался в просторном нижнем помещении с длинными узкими фрамугами на уровне земли по всему периметру.

— Вон там в углу — вентиляционная решетка.

— Вижу.

Они подошли ближе.

— По идее, она должна быть вмонтирована в стену, но на самом деле легко снимается. Смотрите, — полицейский легко потянул на себя решетку, и она оказалась в его руках. — Видите, там внутри даже маленькие пазики. Я подумал, с какой стати?

Блейк заглянул внутрь. Пустая закругляющаяся у края бетонная полость была совсем чистой.

— И ни пылинки в этом месте, патрон.

— Спасибо, молодец, ставь решетку на место.

— Тайник, патрон?

Блейк задумчиво кивнул головой:

— Скажи ребятам, пусть грузятся, едем домой.

Следовало, как он и обещал, доложиться начальству, и Блейк направился в кабинет к шефу, суммируя в голове короткий доклад.

Но короткого не получилось. Блейк просидел в кабинете больше часа, потому что разговор переключился на общие проблемы работы управления и шеф попросил его советов в плохо понятных ему мелочах, привычных для Блейка, который после стольких лет знал все дела и людей насквозь. Вообще ему показалось, что этот человек невольно удерживает его рядом. Как будто не хочет остаться один.

— А ведь вы про бросание курить обещали, — напомнил тот, когда лейтенант уже начал вставать. — Научите?

— Ах да… Это очень просто. — Он снова устроился в кресле. — Что главное в желании курить?

— Что?

— Желание почувствовать себя курящим. Именно это, а вовсе не потребность в никотине, от которого очень легко отвыкнуть. И бросая курить, человек срывается и закуривает снова, как раз потому, что начинает нервничать, когда не может этого сделать в привычных ситуациях.

— Интересно, интересно!

— Так вот, чтобы эти ситуации преодолеть, надо сначала научиться этому преодолению. А как?

— Как? — шеф с любопытной миной придвинул поближе кресло.

— Как все на свете — тренировкой. Сперва вы бросаете курить ровно на одну неделю. Без всякого самообмана: на восьмой день вы обязательно закуриваете, и мысль об этом дает вам силу удерживаться в предыдущие дни. Потом курите себе спокойно, пока не решаете, что все-таки необходимо окончательно бросить. И вот тут-то вы бросаете по-настоящему, а предыдущий опыт позволяет вам успешно это сделать.

— И вы именно так бросили курить?

— И Макс тоже, и еще двое сотрудников.

— Тогда я с завтрашнего дня и попробую.

— А лучше с понедельника.

— Точно! — сразу согласился шеф. — С понедельника намного лучше.

«Интересно, — подумал Блейк уже у себя в кабинете, — убийца тоже решил начать с понедельника. Это случайно, или такая привычка?»

Макс появился в конце рабочего дня, и выглядел очень довольным. Значит успел как следует перекусить по дороге.

— Ну, что тебе удалось?

— А все удалось. Вот список пациентов, правда, я заверил, что их фамилии ни при каких обстоятельствах не попадут в прессу.

— Безусловно.

— Замки там у кабинетов такие, что их можно без труда открыть примитивной отмычкой. К тому же, врачам разрешается брать ключи с собой, а дубликаты хранятся у охранника в сейфе. Профессионалу действительно легко было скрыться в одном из кабинетов. Ведь он мог забраться туда и предыдущим вечером, а патрон?

— Мог.

— Но вам что-то не нравится.

— Почерк странный у этого убийцы, Макс.

— Почему странный?

— Например, потому что оба выстрела в грудь. Почему он не сделал второй контрольный в голову?

— Стрелял в сердце. Из такой шикарной пушки двух пуль достаточно.

— Допустим. Но стрелять было удобно и из дверного проема. Зачем ему было выходить наружу и становиться напротив жертвы, позволять Крайтону повернуться к себе лицом?

— Я б, конечно, так убивать не стал.

— Ну, вот видишь, и ты бы не стал.

Лейтенант открыл ящик, чтобы оставить там до завтрашнего дня список клиентов хосписа, но раздумал и сунул его во внутренний карман.

— Теперь послушай, что нам без тебя удалось разузнать. — Он рассказал про свой визит в контору Крайтона и тайник в его доме.

— Та-ак, — когда он закончил протянул помощник, — вот значит, где собака зарыта, патрон. И, кажется, не одна.

— Сколько же их там, по-твоему, Макс?

— А вы погодите с шутками. Картина-то вырисовывается.

— Ну-ну?

— Бьюсь об заклад, что этот Роббинс сам с уголовным прошлым, тем более, что детство он провел в компании с Крайтоном.

— Ты прав. Данные на него полчаса назад пришли. Есть одна мелкая судимость. Но с Крайтоном он ни по одному делу вместе не проходил.

— Ни по одному известному нам делу, — уточнил помощник.

— Да. Дальше?

— Вы обратили внимание, какие были стекла на кабине джипа?

— Сильно затемненные.

— Ну вот! Роббинс сделал себе отличное алиби. Раз его видели стоящим у кабины джипа, когда хозяин уже отправлялся в хоспис, значит он просто физически не мог опередить его, отправившись следом на другой машине. Ему бы пришлось держать дистанцию, потом оставить на обочине машину, которую, кстати сказать, там никто не видел, успеть перелезть через забор, успеть занять позицию в служебных дверях хосписа и быть уверенным, что он ни на кого при этом не наткнется. Все это не реально, такие приключения бывают только в кино. Вы согласны?

— Согласен.

— А что вы там записываете?

— Прочтешь, когда закончишь.

— О’кей. Охранник на воротах, завидя из своего окошка машину с затемненной кабиной, которую даже вы запомнили, по привычке нажимает на автоматическую кнопку и не обращает внимания на то, что…

— Остановись, Макс, и прочти дальше по моей бумажке.

— … что «в кабине был второй человек». Почерк у вас, патрон, как у малого ребенка. Корявый очень. И должен заметить, с этической точки зрения, эта ваша писулька может считаться документальным подтверждением издевательства над подчиненными. Фактом глумливой деморализации сотрудников, сэр.

— Жарко сегодня. Я что-то слегка устал.

— Думаете, этот Роббинс успел далеко унести ноги?

— Куда он денется? Фотография его уже пошла во все транспортные узлы. И на юг, по старому месту жительства. Подождем без суеты до завтра.

Лейтенант не торопясь отправился пешком в сторону дома и по дороге почему-то решил заглянуть в маркет, хотя холодильник и так был забит закупленными еще в пятницу и не съеденными продуктами. Чего он собственно здесь хотел, когда дома и без того полно всяких харчей?

Тем не менее он не спеша покатил тележку вдоль полок, повертывая голову из стороны в сторону.

До чего же много всякой дряни, которую не замечаешь, покупая обычно то, к чему привык.

Блейк докатил почти до конца торговой линии и уперся в пивной отсек.

Эх, аж в глазах пестрит!

«Однако ж. — Он встал и задумался. — Да, точно! Он этого сейчас и хочет».

Блейк долго и глубокомысленно водил глазами по этикеткам и положил, в конце концов, в тележку три бутылки германского. Светлого. Люкс.

Он дома никогда не держал про запас спиртного и вообще не испытывал к нему влечения. Но пиво иногда пил. Иногда это совсем неплохо.

И с чего оно вдруг так захотелось? Блейк, вместо того, чтобы переодеться и сполоснуть водой физиономию, как всегда делал, откупорил бутылку и налил доверху высокий, с расходящимися тонкими стенками бокал. Пиво легло поверху плотной белоснежной пеной. Сантиметра в два. Он поднял бокал и полюбовался его золотым пузырьковым цветом. Таким же, как и длинные солнечные лучи, которые шли к нему из окна… Нет, все-таки желтее… А вкусное какое! У него там в холодильнике есть еще кусок сыра… Хорошего, с дырками…

* * *

Нельзя об этом непрерывно думать, а не думать тоже нельзя. И голова внутри как горящий шар… Нет не внутри. Кажется, можно дотронуться сразу до мозга… Принять большую дозу успокаивающего? Тогда она просто отупеет, и чего этим добьется? Работать сейчас бессмысленно и бесполезно. Взять отпуск? А это кому и что даст?

В дверь лабораторного отсека просунулась головка медсестры. Марша увидела ее, но все равно что не увидела.

— Доктор! Вы слышите меня, доктор? Звонят из Кентвила, вы подойдете к телефону или сказать, что заняты?

Марша поняла, кто звонит.

— Здравствуйте, доктор Митчелл.

— Здравствуйте, как идут ваши дела?

— Никак не идут… То есть нормально.

— Я звоню насчет вашего пациента, Генри Нордау.

— Да, я поняла.

— У него со вчерашнего дня резко усилились боли… Вы меня слушаете?

— Слушаю.

— Я хотел еще раз кое-что уточнить и посоветоваться. Кстати сказать, как случилось, что белокровие обнаружено на такой крайней стадии? Он что, не обращался к вам раньше, не жаловался?

— Нет, он полагал, что головные боли и головокружение от чрезмерной работы. Он физик.

— Да, я прочел его личную карту. Надо думать, что и гибель матери полтора месяца назад ускорила болезнь, а может быть даже спровоцировала ее быстрое развитие. Вы со мной не согласны?

— Согласна.

— Так вот. Болезнь несомненно перешла в заключительную фазу. Болевые симптомы последних двух дней слишком очевидны. Он прекрасно держится, очень мужественно. Но нам уже нельзя тянуть, иначе то, ради чего он к нам прибыл… Вы меня слушаете, доктор?

— Да.

— Нам следовало бы уже сегодня начать фатальные инъекции.

Марша вздрогнула, как будто ее ударило током. Лучше бы действительно ударило.

— Значит, уже после первой инъекции…

— Ну да, вы же знаете.

Она знала. Всего нужно три. Но уже после первой человек становится тихим спокойным ребенком, навсегда теряет и боль, и свой собственный образ.

— Нет! То есть, да… Лучше начните завтра вечером.

— Вы полагаете, ближе ко сну? Пожалуй, вы правы, на ночь — это разумней. Вы очень думающий врач, позволю себе это заметить. Всегда интересно с вами общаться. У вас, несомненно, большое будущее, доктор.

Будущее? Его у нее просто нет…

* * *

Кэти всегда знала, что станет врачом. В детстве больше всего любила лечить кукол. И постоянно выдумывала им разные болезни.

Кукол был целый госпиталь. Но мучила одна и та же проблема: куклы выздоравливали, потому что надо было очень хорошо за ними ухаживать, и больных не хватало — нельзя же, чтобы они заболевали сразу снова, тогда какой она врач. Приходилось просить маму купить новую куклу, совсем, совсем дешевую. Ведь больных, всех одинаково жалко.

В старших классах Кэти подрабатывала уборщицей. И всегда в поликлинике или больнице. В этих местах свой особенный запах и волшебные двери кабинетов, где работали люди, владеющие тайной человека. И эта тайна одна для всех — и белых, и темных, как она. Великая тайна, к которой Кэти обязательно получит ключи.

Кэти часто думала, что она счастливая, потому что если делать все правильно, ее мечта обязательно сбудется. А делать правильно ведь очень просто — не ходить на эти глупые дискотеки и не торчать, как другие, на улице. Надо много работать, и это совсем нетрудно, если знаешь, зачем. Зачем и как: школа, училище для медицинских сестер, работа, пока она не поставит себя твердо на ноги, и снова учиться, чтобы стать полноценным врачом. И везде быть среди лучших. Среди самых лучших. Это ли — не счастье для человека?

В хосписе первые три месяца Кэти работала только с медикаментами, но знала, что будет работать потом и с пациентами тоже.

И это время пришло, она стала прикрепленной сестрой. Поднялась на очень ответственную, как говорил доктор Митчелл, ступень.

Те три месяца — до пациентов — были временем обучения.

Ее и еще двух сестричек все время готовили. Часто сам доктор Митчелл, почти магический для них человек.

Им объясняли, что прикрепленная сестра в хосписе совсем не то, что обычно. Она почти как жрец или священник, отправляющий человека из этой жизни в ту, никому не известную. Она несменяема. Ей доверена тайна ухода, потому что именно она должна сделать те последние инъекции, фатальные, как это называют на их языке. И пациент не знает, когда эти препараты попадут в такой же точно шприц, который раньше нес в себе лишь витамины и простые успокаивающие вещества.

Доктор Митчелл рассказал, что в свое время этого не знали и сами прикрепленные сестры. Эта неизвестность волновала и мучила их самих, поэтому психологи пришли в конце концов к выводу об опасности таких ситуаций.

Прикрепленная сестра — главный нерв всего хосписа, и к ним готовили только тех, кто заслужил подобное доверие. Готовили трех, а прошла только она одна.

Кэти провела уже одного пациента. Старого, очень больного человека, с которым она работала три недели. Работа — не просто очередные и заключительные, фатальные, процедуры. Прикрепленная сестра сама выбирает тон контакта с больным, и хотя не много с ним общается, тщательно его наблюдает, ежедневно обсуждая динамику состояния с врачом. А раз в два-три дня — с доктором Митчеллом. У этого человека было два профессорских диплома — психотерапевта и биохимика, и Кэти немного цепенела каждый раз, посещая его кабинет.

Теперь уже несколько дней, у нее второй пациент. Молодой совсем, тридцати четырех лет. Очень красивый. Мог бы играть в приключенческих фильмах хороших героев, а оказался здесь, с белокровием крайней степени. И такие необычные манеры… он два раза ее сильно рассмешил, хотя и в обычной жизни с ней это редко бывает. Господи, как несчастны должны быть его родители, если они есть, и как слаба еще мировая медицина.

Кэти обязательно сделает что-нибудь для таких как он! Обязательно сделает, только надо всю жизнь работать и учиться.

Странно, что этот человек при первой же их встрече угадал, что должность медсестры только промежуточный этап в ее жизни. Он даже сказал ей: «Это видно, что вы способны на большее». Такие приятные для нее слова. А потом спросил, почему она хочет стать именно врачом? «Потому что люди не должны мучиться», — ответила Кэти. «Вы думаете, что медицина может победить страдания?». — «Не страдания, а мучения. И обязательно победит». Ей показалось, что-то мелькнуло в его умных глазах.

* * *

Лейтенант с утра прежде всего заглянул в дежурную часть и сразу получил наиприятнейшее известие! Роббинса задержали прошлым вечером, прямо в аэропорту, на юге, за три тысячи миль отсюда. И отправили первым же рейсом назад. Самолет скоро прибудет. Дежурная машина уже пошла за ним в аэропорт.

Макс довольно потирал руки:

— Люблю я, патрон, когда вы допрашиваете всякую сволочь. Ей-богу! Я уже по этому делу соскучился.

— Погоди радоваться, присядь.

Блейк извлек из нагрудного кармана листок бумаги.

— Ты ведь, наверно, не просмотрел вчера список?

— Какой?

— Пациентов хосписа.

— Нет, честно говоря.

— Ну вот, а там всего семнадцать фамилий. И одна мне показалась очень знакомой.

— Какая?

Блейк ткнул пальцем в середину списка:

— Нордау. Генри Нордау. Ничего тебе не говорит?… Ну потрогай волосы, потрогай.

— Спасибо, патрон, теперь говорит. Убийство известной пианистки, месяца полтора назад? Поблизости от нас?

— Да, у наших соседей.

— Э… ну и что?

— Свяжись-ка с их полицейским управлением, справься о родственных связях.

— Ладно, все равно, пока этого Роббинса не привезли, делать нечего.

— И еще. Вот список торговых точек, куда в то утро завозил товары второй работник Крайтона. Узнай, действительно ли он там везде побывал?

Блейк на всякий случай позвонил шефу и спросил, не хочет ли тот лично присутствовать при допросе Роббинса.

«Нет, лейтенант. Начальство не должно в эти дела мешаться. Но потом, пожалуйста, доложите мне о результатах».

«Правильно понимает, — с удовлетворением подумал Блейк. — Сколько же было лет покойной дочери этого бедняги? Едва ли и двадцать. И этому Нордау, кто бы он там ни был, тридцать четыре года всего. Мрет молодежь, а раньше такого не наблюдалось».

Он проверил магнитофон для будущего допроса и поставил его на нужный режим.

Еще минут через десять появился Макс.

— Прозвонил, патрон.

— И что?

— Работник Крайтона побывал во всех указанных в списке точках. Он вне подозрений. А что касается этого Нордау, у убитой пианистки действительно сын с таким именем. Возможно, это он. Но тамошняя полиция ничего не знает про хоспис, обещали уточнить… А! — Макс посмотрел в окно. — Привезли кого-то в наручниках. Похоже, это наш Роббинс. — Он наклонился к стеклу, присматриваясь: — Довольно противная рожа, патрон!

Макс сказал правду.

Наверное, на том, что Джон Роббинс имел приветливую симпатичную внешность, не стала бы настаивать и его собственная мамаша.

Маленькие злые глазенки стрельнули в Блейка из-под жидкой черной челки, прилипшей к узкому лбу. Нос, как у неудачливых боксеров, с пробитой внутрь перегородкой и широкими расходящимися ноздрями, и тонкогубый полуоткрытый рот с выпирающими по бокам скулами. Вся это композиция помещалась на довольно тщедушном теле с длинными обросшими волосами руками.

Роббинс дышал ртом, коротко и часто.

— Я требую адвоката, — не успев еще сесть в кресло, отрывисто проговорил он. — За что вы меня задержали?

— Адвоката ты можешь требовать только после того, как будет предъявлено обвинение. И задержали мы тебя как раз для этого.

Блейк сидел напротив, а Макс, как всегда, сбоку сзади.

— Назови свое имя, возраст, если была судимость, — когда и за что?

— Роббинс, Джон, сорок два года. Одна судимость за уличное ограбление. Восемнадцать лет назад. Больше к суду не привлекался. Что вам еще от меня нужно?

— Не так резко, Джонни, не торопи полицию. Ты наверно хочешь, чтобы мы сняли наручники? Хочешь или не хочешь?

— Снимите.

— Ну вот, располагайся поудобней в кресле. Кофе я тебе не предлагаю, но если желаешь воды…

Задержаный отрицательно мотнул головой.

— Ладно, тогда скажи, чего это ты вдруг пустился бежать из города? Напугал кто-нибудь?

— Шутите, начальник? Кого мне пугаться?

— Ну так, чего ж ты?

— Просто сел в самолет, я что, не гражданин, не имею права?

— Ой, Джонни, вот этого не надо. Ты что ли хочешь, чтоб я прочел тебе декларацию прав граждан США? Где у нас декларация, Макс?

— В соседнем кабинете, патрон, ее как раз читают угонщику автомобиля.

Блейк огорченно развел руками:

— Немного не повезло. Но ты не огорчайся, Роббинс, я ее помню почти наизусть. Там есть один очень интересный для тебя пункт, кстати сказать. Насчет президента. Тебе, как гражданину, никто не мешает им стать.

— Издеваетесь, да?

— Нет, просто хочу понять, почему ты, как гражданин, воспользовался своим правом сесть в самолет, а правом зарегистрировать свою кандидатуру на новых выборах не воспользовался. Ну, дело твое. А где ты был в то утро, когда убили хозяина?

— Сидел в конторе, звонил по телефонам. Я скажу куда. Вы проверьте!

— Там что, везде знают твой голос?

— Зачем им знать, я называл нашу фирму.

— Тогда что же мы проверим, Джонни? Что какой-то человек звонил им от имени фирмы?

— И, возможно, не из конторы, а откуда-то еще, — добавил Макс из-за плеча задержанного.

— Какой еще человек?

— А твой сообщник.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Ты ведь стоял у кабины, когда хозяин собирался отъехать в хоспис? — опять заговорил лейтенант.

— Да, и меня видел напарник.

— Вы с хозяином разговаривали? О чем?

— О каких-то мелочах, я уже не помню.

— Значит у тебя ничего серьезного к хозяину не было. Тогда почему ты в это утро раньше обычного прискакал на работу?

— Случайно. А что здесь такого?

— Многовато случайностей, Роббинс. Случайно сел срочно в самолет, случайно не стал регистрироваться в президенты, и в то утро случайно попробовал перехватить хозяина…

— А вы не издевайтесь.

— Ну вот, ты опять нас неправильно понял. Нам просто хотелось бы знать, не залез ли ты в то утро, тоже случайно, в кабину джипа? Быть может, просил хозяина куда-нибудь тебя подвезти?

— Что это вы придумали, а?! Что вы меня путаете?! Ни в какой кабине меня и близко не было!

— Ну не было, и не было, чего волноваться. Ты ведь давно знал Крайтона, чуть ли не с детства?

— Давно с ним знаком. — Блейку показалось, Роббинс обрадовался, перемене темы. — С самого детства. Он как раз и предложил мне работу, когда я оказался на мели, дал жилье в собственном доме.

— Хороший человек был этот Крайтон, — понимающе кивнул лейтенант и посмотрел на помощника.

— И дом у него очень хороший, — продолжил тот. — Слушай, Джонни, а ведь неплохо раскрутился твой уличный приятель, да? Теперь дело прошлое, ему уже все равно. Рассказал бы ты нам — на каких это старых делах он сколотил свой капиталец.

— Откуда мне знать. Что он дурак, об этом рассказывать.

— Тогда расскажи о делах новых, за те полгода, что ты у него прожил.

— Не знаю о чем вы говорите.

— Ну о деньгах, которые хранились в тайнике в подвале, за вентиляционной решеткой.

Последовала небольшая пауза. Блейк как будто выключился из разговора и с равнодушным видом посматривал в окно, щурясь от бокового солнечного света.

Роббинс молчал, и никто не торопился его переспрашивать.

«Хорошая остановка, — подумал лейтенант, — теперь можно и прессинг начинать».

— Ну что ж, Роббинс, — он повернул к задержанному голову, — мы люди покладистые. Раз нам не хотят ничего рассказывать, мы сделаем это сами. Макс, налей всем минералочки перед выходом на финишную прямую… Спасибо.

Блейк в три глотка выпил воду, крякнул от удовольствия, потом положил руки на стол и уставился на задержанного.

— Про деньги в тайнике ты, Джонни, нам все равно расскажешь. После того, как услышишь от меня, как именно мы их найдем. Но сперва не об этом. Мы ведь занимаемся не розыском краденного, а расследуем убийства — вот наша главная работа. Поэтому — вместе вы наворовали те деньги, что ты вытащил из тайника и увез из города — или они остались у Крайтона от старых дел, нас не особенно волнует. Этим займутся ребята из другого отдела. Пусть этих денег ты вместе с Крайтоном и не крал, но ты из-за них убил. И вот как именно это было. В то утро ты специально пришел пораньше и затеял с Крайтоном пустяшный разговор, когда он отъезжал в хоспис. Тебе было нужно, чтобы напарник засвидетельствовал потом этот факт. Ведь он, казалось, удостоверяет твое алиби. В такой ситуации ты действительно не мог опередить хозяина на другой машине или поехать вслед и успеть пробраться в хоспис до его приезда туда. Не знаю, что именно ты придумал в качестве аргументов, возможно, что вам обоим удобней будет вдвоем подъехать куда-то на обратном пути, но что-то убедительное для Крайтона ты ему наплел, и вы отправились в хоспис вместе. Джип у вас с сильно затемненной кабиной, к тому же при въезде в хоспис можно наклониться за уроненной бумажкой или поправить развязавшийся шнурок. Так что проехать незаметно внутрь тебе совсем не было сложно. Потом вы оба вышли из кабины, и Крайтон велел позвать рабочего из помещения рядом со служебным входом. Вместо этого ты, Джонни, запер дверь и тут же, выйдя наружу, пустил две пули хозяину в сердце. А там недалеко — забор и дорога. В запасе у тебя оставалось полтора часа — до того, как напарник вернется в контору. По другую сторону дороги до самого города лесопасадки — это меньше часа ходьбы прогулочным шагом. А дальше — деньги из тайника, и ноги в руки…. Э, не торопись, Джонни. Ты хочешь сказать, что у нас нет ни одной прямой улики и любой адвокат ткнет в это пальцем? Правильно, но это была только первая серия. Сейчас будет вторая. Плесни, Макс, еще минералочки… Спасибо. Поехали дальше. Ты, Джонни, очень спешил убраться из города, а почему ты так спешил? Логичнее было остаться. Меньше подозрений. И прямых улик ведь действительно нет. К тому же ты не ребенок, и не мог не понимать, что попадешь сразу в розыск. Надежного логова у тебя тоже не было, иначе тебя не сумели бы взять так быстро. Видишь, как просто дать ответ на вопрос, почему ты спешил? Потому что надо было спрятать деньги из тайника где-нибудь по дороге.

Блейк сделал паузу и некоторое время смотрел на Роббинса. Тот, опустив голову, сосредоточенно покусывал нижнюю губу.

— Похоже, ты вник в мои рассуждения, Джонни, — продолжил лейтенант. — Теперь подумай о том, что все, что я сейчас сказал, будет написано в форме рапорта и подано вверх по начальству. Да после этого весь твой маршрут будет проверен вплоть до последнего сортира! Агенты обойдут с твоими фотографиями все камеры хранения и почтовые отделения, просеют все через сито. И найдут, можешь не сомневаться! С отпечатками твоих пальчиков где-нибудь. Не ты первый такой. Всего ведь не предусмотришь, парень. И тогда вторая серия нашего кино соединится с первой, и я не думаю, что ты найдешь для своей защиты хоть мало-мальски дорожащего своей репутацией адвоката. Хотел бы я посмотреть, какой дурак возьмется за такое гиблое дело.

— Только дурак и возьмется, — поделился из-за спины Роббинса своим мнением Макс.

Тот продолжал покусывать губу, напряженно что-то соображая.

Его опять никто не торопил.

Через полминуты Роббинс поднял голову и посмотрел на Блейка. Спокойно, без злобных мерцаний.

— Я не спал всю ночь в самолете, начальник. Очень устал. И пусть меня покормят.

— Это, пожалуйста. Поешь, отдохни, подумай.

— Да, Джонни, лучше подумай сейчас. — Макс встал и хлопнул задержанного по плечу. — Двадцать пять лет, вот что тебе светит. Другое дело — чистосердечное раскаяние. Наш суд все еще в это верит. Вы каждый раз раскаиваетесь, и каждый раз вам верят, вы снова раскаиваетесь, и снова верят. Интересно, патрон, как в нашей стране отбирают судей? Наверно, там самый главный тест — на доверчивость.

— Ну, ну, Макс, это не наша с тобой компетенция. Позови, будь любезен, конвой.

* * *

К двенадцати часам дня секретарь доктора Митчелла попросила Кэти явиться к нему в кабинет. И Кэти была уже несколько минут в приемной, ожидая вызова.

Яркий солнечный день лез нахально внутрь через стекла, не желая оставлять без своего присутствия никакого, даже самого маленького уголка. И они с секретарем поговорили о погоде, об озерах, куда полгорода выехало в последний раз на выходные. Какое радостное буйство в летней природе! Кэти тут же подумала о своем пациенте. Он очень не любит солнце, и в его помещении все время легкий полумрак от плотно прикрытых жалюзи.

Ее пригласили в кабинет.

Доктор Митчелл поздоровался легким кивком и указал ей глазами на кресло по другую сторону рабочего стола. Она не помнила, чтобы доктор когда-нибудь улыбался, но его строгий стиль не отталкивал, не становился барьером между ним и другими людьми.

— Я очень доволен вами, Кэти. Вы прекрасно вписались в нашу систему. Как вы сами чувствуете себя на работе?

— Благодарю вас. Очень стараюсь быть полезной.

— У вас это получается. Я часто думаю о персонале нашего хосписа, это едва ли не главная моя забота, и радуюсь, что к нам приходит настоящая молодежь, как вы, Кэти. Это помогает мне делать то, к чему мы здесь призваны. Когда от нас, увы, уходит очередной пациент, я чувствую одно и то же. Уходит не человек, а жизнь. Мир становится на одну жизнь короче. И он обязательно должен быть восполнен. Вами, молодыми людьми.

— Я всегда чувствовала такую ответственность, доктор, с самого детства.

— Вы очень правильно устроены, Кэти. Как ваш пациент?

— Он уже третий день жалуется на ухудшение состояния, но держится очень бодро.

— Да, я знаю об этом. Он очень мужественный человек. Сегодня вечером вы сделаете ему первую фатальную инъекцию, завтра — вторую.

— Уже сегодня?

— Да. В семь вечера. Вас что-то смущает?

— Нет, ничего. Я полагала, что это еще не скоро.

— Болезнь прогрессирует слишком быстро. А его бодрый дух мы можем расценивать лишь как сохранившуюся волю. Способность удержать себя от паники и деморализации. Вот этой последней стадии мы как раз и не имеем права допустить. А воля не бесконечна, Кэти.

— Конечно, я понимаю.

Доктор Митчелл попрощался с ней, снова одним движением головы, и Кэти отправилась к себе.

Значит сегодня. Семичасовой укол… Она не думала, что это произойдет так быстро.

Собственно говоря, она вообще об этом не думала. Потому что прикрепленная сестра не имеет права себе такое позволять. Она обязана полностью контролировать свое сознание. Тогда, почему она не делает это сейчас? Почему она об этом думает?

* * *

— Неплохо бы пойти чего-нибудь пожевать, патрон.

— Не рано, Макс?

— А мы не будем слишком наедаться. Чтобы потом можно было пойти и пожевать еще.

— Нет уж, второй, третий и четвертый раз ты это сделаешь без меня.

Они вышли из кабинета и сразу же в коридоре нарвались на начальника управления.

— Провели первый допрос Роббинса, — доложил лейтенант. — Он взял тайм-аут — подумать.

— Вы полагаете, сегодня от него можно что-нибудь ожидать?

— Почти не сомневаюсь. Во всяком случае мы не дадим ему надолго расслабиться. Через час он снова будет в моем кабинете.

— Рассчитываете, что сознается?

— В чем-нибудь непременно сознается. Он парень с головой.

Они спустились по лестнице в столовую.

— Вы что, патрон, уже поняли, во что он с нами будет играть? Лично моя интуиция почему-то молчит.

— Ждет питания, наверно… Ну сколько ты еще собираешься положить себе салата? Хочешь все управление объесть?

— Зато я возьму совсем немного соуса ко второму. Думаете, Роббинс закроется от убийства чем-нибудь другим?

— В рапорте от взявших его на юге коллег сказано, что он летел с двумя пересадками. Нужно проверить, не было ли у него возможности добраться до места назначения по более короткому маршруту. Займись сразу, как только все это съешь.

Через полтора часа лейтенант приказал привести задержанного. Макс уже занял свое прежнее место.

— Ну как, — обратился Блейк к Роббинсу, едва тот успел сесть напротив, — собрал мозги в кучку?

На лице последнего промелькнуло что-то отдаленно похожее на улыбку.

— А трудную вы мне задали задачку, начальник. Другого бы кого на мое место.

— Другого, как видишь, нет.

Роббинс поежился.

— Я плохо разбираюсь в ваших законах, начальник. Вот если, к примеру, я б что-то и забрал из дома Крайтона, — он осторожно взглянул на Блейка, — по вашим словам выходит, сознайся я в этом, мне все равно будет хуже. Пришьете тогда убийство окончательно?

— А ты не убивал?

— Да сдохнуть мне на этом месте!

— Видишь, Джонни, выхода у тебя нет другого, как правду говорить. Будешь отнекиваться, пришьем тебе это дело обязательно! А скажешь правду, попробуем помочь. Если мы почувствуем, что ты не обманываешь, значит настоящий преступник на свободе, и мы должны его искать.

Роббинс набрал воздух в легкие и с шумом выдохнул.

— Влип я действительно… да трудно было удержаться! А какая мне пойдет статья, если я укажу, где припрятал ценности, а вы найдете настоящего убийцу?

— Получишь условно год-полтора, — ответил из-за спины Макс. — Вот здесь как раз адвокатам будет легко убедить суд, что ты действовал сгоряча. Тем более, что добровольно потом во всем сознался.

Роббинс недоверчиво посмотрел на лейтенанта.

— Он правду говорит?

— Правду. Срок у тебя был единственный, и очень давний. А в этом эпизоде ты действовал импульсивно и сам потом одумался.

— Видит бог, так оно и было!

— Ну вот и не тяни из себя душу, давай, рассказывай.

Лейтенант посмотрел на часы. Было без четверти три.

— Значит, тогда так. — Роббинс потер лоб под грязной челкой. — Стал я с месяц назад примечать, что Крайтон по ночам спускается в подвал, сплю-то я чутко… Один раз заметил это, другой. Ну и сделалось мне любопытно — чем он, значит, там занимается? Шутки с ним плохи, но все же я не удержался. Услышал в очередной раз его шаги, подождал немного, ну и тихо так пошел к лестнице в подвал. Внутрь, конечно, я заглядывать побоялся. Стою там у двери и слушаю. Звук, как будто бы, из другого от входа угла. И похоже очень, как работу какую-то делают. С металлом, или что-то вроде. Ну, я постоял немного и вернулся, а на следующую ночь — снова проверил. И точно, понял, в каком это именно месте он там возится. А через пару дней все прекратилось. Я подождал еще, и днем, когда Крайтона не было дома, спустился в подвал и все осмотрел. Ну точно! Не иначе, как он подпиливал вентиляционную решетку, тайник сооружал. — Роббинс снова потер лоб. — Я трогать его не стал. Кто его знает — с каким он секретом? Может там простая даже ниточка где-нибудь натянута, я дерну, а Крайтон потом все поймет. И тогда мне крышка!

— Что, крутой очень был твой приятель?

— Да уж, прощать ничего не любил… Ладно, прознал я про это дело и успокоился. А в голове, все же, оно засело. Ну и когда его кто-то прихлопнул…

— Кто это мог, по-твоему, сделать? Старые друзья? Мстили за что-нибудь?

Роббинс задумчиво покачал головой:

— Очень мне это самому удивительно. Дел у него было много разных, чего скрывать… только странно.

— Что именно странно?

— Хитрый он очень был человек. С детства такой. Всегда сам шел первым номером, организовывал, а на главный риск ставил других.

— Тогда почему тебе кажется странным, что кто-то из бывших не мог отомстить?

— Я же говорю — очень хитрый. С крупными людьми он не связывался, а в дело брал всякую мелюзгу, сявок. Где им, вонючкам, мстить.

— Ты говоришь, он начал сооружать этот тайник месяц назад?

— Около того. Или чуть больше.

— И что же тебе там досталось?

— Серьги, кольцо и пять тысяч долларов деньгами.

— Какие серьги? Какое кольцо?

— Хорошие.

— Что значит хорошие?

— Дорогие на вид. А так, не знаю. Это Крайтон любил ювелирные лавки брать, а не я. Он понимал.

— Ну хорошо, диктуй, куда ты их припрятал.

— Значит, записывайте, автоматическая камера хранения в аэропорту Канзас-Сити. Бокс сто тринадцать. Шифр: две пятерки, две четверки, единица, ноль. Там все лежит.

— Ладно, сейчас звякнем в тамошнее отделение.

— А со мной что будет?

— Пока посидишь. Только вот скажи, пожалуйста, почему ты полетел дальше на юг с пересадкой в Далласе? Мог ведь подождать полчаса и лететь прямым рейсом?

Опять что-то похожее на улыбку мелькнуло на его лице.

— Потому и не стал ждать, чтобы побыстрее смотаться из Канзас-Сити.

— Ну да, логично. Иди теперь, отдохни.

Они остались в кабинете вдвоем. Макс сразу взялся за телефонную трубку.

— Скажи им, чтобы как можно быстрее прислали по факсу подробное описание этих драгоценностей. А то курьерской службой мы получим их не раньше завтрашнего вечера.

Лейтенант откинулся на спинку кресла, но тут же снова вернулся в прежнее положение и, опустив локти на стол, забарабанил по нему пальцами.

Что-то складывалось… что-то складывалось… но не так, как он ожидал.

И пока помощник говорил по телефону с Канзас-Сити, лейтенант продолжал задумчиво отстукивать дробь.

— Как вы думаете, патрон, — Макс положил трубку и уселся напротив на место Роббинса, — врет он, что не убивал, или не врет?

— Черт его знает! Откуда у него, ты мне скажи, это дорогое итальянское оружие?

— Если драгоценности, что были в тайнике, действительно тянули на большую сумму, он мог не поскупиться.

— Правильно. Только в его рассказе была одна достоверная деталь.

— Какая?

— А та, что рискованно было осматривать тайник при живом Крайтоне. Ты бы стал смотреть на его месте?

Помощник сомнительно качнул головой.

— Ну вот, и ты бы не стал.

— Да что вы, патрон, меня все время ставите на место этой швали?! Они сперва делают, а потом уже думают. Там на роже это написано.

— Ничто так не обманывает, как человеческое лицо, Макс, поверь моему опыту. И рожи тоже бывают обманчивы. А если считать его кретином, то надо отказаться от нашей же собственной гипотезы — слишком тонкий получается для тупого парня сценарий убийства. Когда они обещали прислать нам факс с описанием драгоценностей?

— Сказали, что за час управятся.

— Хорошо. Уточни пока у соседей подробности по убийству этой пианистки Нордау. Тот ли это Генри Нордау? Они, наверно, уже выяснили. И узнай, что там было из дома похищено.

* * *

Кэти сделала в три часа своему пациенту обычный укол. Тот, другой, будет позже, через четыре часа.

Он насвистывал, когда она вошла. Красивую и задумчивую мелодию. Она спросила — что? Он ответил — русского композитора прошлого века. Одного из самых великих. И он снова насвистел ей музыку, маленький кусочек из симфонии. Тонкие переливающиеся звуки показались ей немного чужими, но очень светлыми. Как будто они пришли не со стороны, а из верхнего мира, где тоже знают, что есть боль и печаль, но их не боятся.

«Моя мама это очень любила, — сказал он. — А вы любите музыку, Кэти?» — «Наверное, нет, — честно созналась она. — Рок мне кажется глупым, а классической музыки я немного побаиваюсь».

Ему, почему-то, понравились ее слова. «Моя мама была крупным музыкантом, но всегда говорила, что классической музыкой нельзя ушибать. И если слушатель ее не понимает, еще не известно, кто из двух сторон прав».

Очень странно. Он совсем не боится смерти. Такие спокойные, умные и почти веселые глаза… А сама она ее боится?

Кэти вдруг вспомнила далекий маленький эпизод ее детства.

Наверно тогда ей было года четыре… да, не больше. Она уже лежала в своей кроватке, а родители, собираясь в гости, пришли попрощаться, препоручив ее старшей сестре. Почему она тогда спросила о смерти? Она не помнит. Видимо, просто еще не успела раньше спросить об этом, за тот короткий срок, что жила на земле. «Все люди умирают?». — «Все», — ответил отец. У него были свои понятия о честном воспитании детей. Железобетонные, как с возрастом стала понимать Кэти. «И вы с мамой когда-нибудь умрете?» — «Да, когда-нибудь и мы». — «Нет!», — не впуская эти слова в свою душу сказала Кэти. Она встала на ноги и вцепилась руками в деревянную решетку кроватки. — «Нет!», — и топнула ногой, чего никогда не имела права делать. «Пожалуйста, ложись и не капризничай! — сказали ей. — Немедленно ложись!». Тогда произошло что-то страшное. Кэти упала на кровать и стала кричать. Не плакать, хотя слезы тоже лились, а кричать. Так громко, как только она могла. И в этом крике не было слов. Один орущий протест против того, что принять невозможно.

Родители были тем же, чем бог, но то что они говорили — не могло быть правдой.

Она не приняла тогда смерти. И кажется, не приняла ее до сих пор.

* * *

Четыре часа — самая жара.

«А хорошо бы, — подумал Блейк, — съездить днем на озера. В следующий уикэнд. Искупаться как следует, полежать на траве на солнышке. А то так и лето без толку пройдет. — Он еще раз взглянул на часы. — Две минуты пятого. Пора бы уже и факсу прийти».

Он решил сам пройти в отдел и узнать, что происходит. Но только и успел, что встать из кресла.

— Эврика, патрон, эврика! — помощник распахнул дверь и застыл с бумагами в руках на пороге. — Не миновать нам теперь премий и почестей! Ну и в яблочко же мы попали!

— Ты сам как яблочко, Макс, вернее, как лампочка на новогодней елке. Давай, все толком.

— Так ведь есть от чего, патрон! Садитесь, а то упадете!

Макс тут же стал раскладывать два факс-листа на столе, рядом друг с другом.

— Вот! Слева от вас описание похищенных из дома пианистки Нордау драгоценностей, справа — описание того, что нашли в Канзас-Сити в камере хранения. Читайте сами!

Однако помощник не дал ему читать и тут же, схватив ручку, начал тыкать ею в середину строк:

— Тут самое главное! В доме Нордау похищены: бриллиантовое колье, серьги с камнями по два с половиной карата, и в три карата кольцо. Кольцо-розетка с белым эмалевым обводом. Читаем теперь справа факс из Канзас-Сити: две серьги с бриллиантами не менее двух карат, кольцо с бриллиантом около трех карат, обрамление кольца — белая эмаль. Ну, каково?

— Про колье не сказано, значит Роббинс припрятал его в другом месте. Вероятнее всего в Далласе. Давай его сюда!

Макс уложился в одну минуту. И, видимо, гнал задержанного по коридору так, что тот даже несколько запыхался, появившись в дверях.

— Что за спешка, начальник? Мне как раз дали сливовый компот, хорошо что без косточек…

— Садись, Джонни! — Блейк сделал паузу и внушительно на него посмотрел. — Что ж это, сын мой, ты делаешь, а? Компоты жрешь? А полиция Далласа должна просвечивать флюрорентгеном все хранения багажа в местном аэропорту? Послушай, мальчик, там было еще колье, в тайнике у Крайтона. И если его найдут до того, как мы им точно сообщим, где оно, твое добровольное признание адвокаты смогут использовать разве что для сортира. У тебя секунды…

Секунды только и понадобились.

— Пишите, начальник! В левом крыле аэропорта, бокс номер… — Блейк начал записывать.

— А что это за флю-рио-ренген? — деликатно осведомился Роббинс, дождавшись, пока помощник не отзвонит в Даллас и не повесит трубку.

— Сам не знаю. Первое, что пришло мне в голову.

— Э-ээ… тьфу на вас, начальник!

— Это вместо «спасибо за компот»? Ах, Джонни, Джонни! Макс, уведи неблагодарного.

Когда помощник вернулся, лейтенант дочитывал факсы. Уже спокойно, не торопясь.

— Красиво вы его сделали, патрон. Я же говорил — болван!

— Меня другое сейчас интересует, Макс. Они подтвердили, что Генри Нордау — тот самый. Сын убитой пианистки Нордау.

— Да, я обратил внимание на это очень странное совпадение. Вы полагаете, здесь может быть разгадка?

— Не знаю. — Блейк с полминуты задумчиво смотрел перед собой. — Начнем проверять.

* * *

Сегодня среда. Еще один день проходит. Как быстро заканчивается жизнь — за одну неделю. А всей предыдущей как будто и не было вовсе — такой замечательной, ставшей недописанной сказкой… Нет, что за глупости, была! Их просто было две, две жизни. Та — до тридцати четырех лет, и эта — в одну неделю. Та жизнь ушла как длинный сон, в котором человек переживает, волнуется, ждет… Во сне ведь все видится по-настоящему, и непонятно, что сон может вдруг прерваться, пока это действительно не произойдет.

Произошло. Теперь только эта вторая жизнь ощущается как подлинная явь.

Неделю назад он был в последний раз у себя в университете.

— Жаль очень, профессор Нордау, что вы не поедете в ЦЕРН. Может быть, передумаете?

Генри отрицательно качнул головой.

— Но я тем не менее оставлю в списке вашу фамилию. Отказаться можно еще и через две недели. Я, однако ж, надеюсь. Тем более, что основной научный багаж для Швейцарии — это ваши личные разработки. И многие коллеги в Европе будут весьма сожалеть.

— Благодарю вас, господин декан. Вы завышаете мои заслуги. А на вопросы по нашим общим материалам вы сами лучше меня сумеете ответить. Еще раз благодарю.

Покинув кабинет, Генри сразу направился к выходу. Время поджимало. Хотя идти здесь не так далеко.

«Значит — белый форд с игрушкой-кивином на заднем стекле».

Хотелось пить, но можно потом. Лучше, все-таки, иметь пару минут в запасе.

Белый форд с кивином стоял на положенном месте, и, подходя к нему, Генри заметил слегка приоткрытую заднюю дверцу.

Значит, туда его и приглашают сесть.

В кабине кроме него был только один человек. Впереди, за рулем.

Генри поздоровался. Ему ответили кивком головы.

Мотор зажурчал и они поехали.

Несколько раз сворачивали из переулка в переулок. Потом постояли на светофоре и поехали дальше, только пропустив вперед задние машины. Затем снова повернули в переулок и там остановились.

— Простите, что буду разговаривать, сидя к вам спиной, сэр, — сказал человек. — Думаю, вас это не очень обидит.

— Как вам удобней.

— Да. — Он протянул назад небольшой плотный пакет. — Здесь то, что вам нужно. Именно то. И инструкция пользования. Без труда разберетесь.

— Сколько?

— Две тысячи, сэр. Дешевле мы не можем.

Генри отсчитал деньги и протянул их человеку через плечо.

— Пересчитайте.

— Нет необходимости, сэр. Пару слов еще, если позволите.

— Да, пожалуйста.

— Наши общие друзья, разумеется, не сообщали подробностей. Но мы серьезные люди и сами кое-что понимаем. Возможно, вы не до конца в себе уверены, или появятся сложности. Тогда вы сможете обратиться к нам. Опять через наших общих друзей. Мы все сделаем сами, сэр.

— Я буду иметь в виду.

— Всего хорошего, сэр.

— Всего хорошего.

На соседней улице он сел в такси. Прижимая к себе пакет. Маленький и тяжелый.

Дома он не стал трогать пакет, просто положил его на стеллаж до вечера. А прежде нужно решить все дела: с деньгами, домом и прочим.

Генри сначала позвонил в агентство и договорился насчет рояля — чтобы завтра к вечеру его доставили Марше. Потом сел за бумаги, банковские счета — свои и переведенные на него теперь мамины. Ее документы на авторские права, которые тоже переоформлены на него и сейчас должны быть переоформлены снова.

Он вдруг подумал о предложении, сделанном ему час назад в машине. Что если подстраховаться, если судьба повернется к нему спиной?

А причем здесь судьба? Он верил в нее, как в абстрактное нечто, пока жизнь не показала, кому она отдает людей в руки. И кто он сам!

Генри встал из-за стола и оттолкнул кресло, так что оно откатилось на середину комнаты.

Никакой судьбы нет! Есть солнечный свет и пакость, мразь, которая может в любой момент закрыть солнце от человека. И тем, кто не думал об этом, судьба не поможет! Она отступит и будет безразлично смотреть на ничтожных. На таких как он, недостойных солнца над головой.

Генри с силой задернул шторы перед открытым окном, и в комнате все потемнело. Но солнце все равно лезло внутрь через тонкую ткань, и с этим ничего нельзя было сделать.

Пожалуй, он вскроет пакет сейчас. Просто посмотрит и снова вернется к бумажным делам.

* * *

К двенадцати часам следующего дня пришло заказанное такси. Из хосписа предлагали прислать за ним свою машину, но он отказался. Этот час езды на такси все-таки последний его час в этой жизни. Пусть так и будет.

Машина выбралась из города и понеслась по шоссе, и Генри почувствовал, что он действительно вырывается из этого мира, отрывается от него физически. Ему вдруг захотелось повернуть голову и посмотреть назад, туда, где оставался его дом, город, Марша. И он в последний момент с болезненным усилием заставил себя не сделать этого.

Почему они с мамой звали ее «несмеющимся ребенком», она ведь так часто улыбалась?… Кроме последнего дня их встречи — тогда в ее глазах застыли растерянность и горе — в ее чудесных еще совсем детских глазах. Теперь понятно, что она была не просто милой картинкой, которую он привык видеть на протяжении последних пятнадцати лет, не позволяя себе смотреть на нее как на женщину.

«Марша ведь очень хорошая девушка, Генри. — Мама сказала ему так один только раз. — Настоящий человечек».

«Мы в ответе за тех, кого приручаем», — процитировал он тогда своего любимого Экзюпери. Замечательного фантазера, который действительно жил, а не строил воздушные замки, как он. И умер в бою… Смерть и здесь по-другому расставила знаки.

* * *

Стрелки на настенных часах приближались к пяти, когда Блейк входил в кабинет шефа. Тот как раз вытаскивал из пачки сигарету, но, увидев лейтенанта, воровато ткнул ее обратно.

— Еще забыл вам сказать, — Блейк прикрыл за собой дверь, — перед пробным отказом от сигарет с понедельника, не ограничивайте себя пока в этом удовольствии. Главное — помнить, что правильное решение уже принято.

Эта идея понравилась.

— Мне нужна ваша помощь, шеф. Мы раскопали больше, чем рассчитывали. Но сначала изложу вам все по порядку.

Лейтенант рассказывал, а его новый начальник слушал, постоянно пуская в сторону длинные голубые струи. И только изредка задавал точные аккуратные вопросы.

«А толковый, кажется, мужик, — подумал Блейк, приближаясь к концу, — схватывает на лету».

— Понятно, Роберт, вы здорово поработали. Ничего, что я называю вас по имени, можно?

— Да, сделайте одолжение.

— Только, вот, одна не очень понятная мне деталь: если Крайтона пристрелил Генри Нордау, как он сумел его отыскать, выйти на него лично?

— Я с полчаса назад специально на этот счет выяснил все обстоятельства того убийства его матери. И местная полиция мне вот что сообщила. Они были в доме вдвоем. Миссис Нордау вернулась с какого-то вечернего приема. Обычно она не хранила драгоценности в домашнем сейфе, но в подобных редких случаях оставляла их дома до утра. Наши коллеги полагают, что преступники или преступник наблюдали за отъездом гостей с той вечеринки и сели жертве на хвост. Преступник проник в дом практически следом за миссис Нордау. Она как раз прятала драгоценности в сейф. Сын находился почти рядом. Бандит направил на них оружие и потребовал отойти от сейфа. Но когда он начал сгребать ценности, маска сползла с его лица. И, поняв, что его могут потом опознать, он выстрелил. Сначала в миссис Нордау, потом в ее сына. Второй выстрел прошел мимо, и Генри Нордау успел выскочить в соседнее помещение, а убийца побоялся начать за ним охоту и скрылся.

— А что удалось понять из описания внешности преступника?

— Вот тут-то и начинаются странные загвоздки. Генри Нордау сначала дал характеристики внешности, очень подходящие под физиономию Крайтона. Но в каталогах его не опознал, хотя там его видел. Я уточнил это у наших коллег, не раскрывая им пока всех наших данных.

Шеф одобрительно кивнул.

— И самое интересное, — продолжил лейтенант, — что Генри Нордау продемонстрировал полную беспомощность при составлении фоторобота. По сути дела, фоторобот у них не получился.

— Угу, вы полагаете, что он делал это сознательно, а настоящий фоторобот составил в частной детективной конторе и через них же вышел на Крайтона?

— Очень похоже, что именно так.

— В таком случае, если конечно вся гипотеза верна, этот Нордау здоров и в хоспис попал по фиктивному медзаключению? Вы выяснили, кто его давал?

— Нет, не успел. И в силу особенностей всех обстоятельств, думаю, вам лично пора подключиться к этому делу.

— Вы правы, Роберт. Давайте телефон их главного врача. Как его имя?

— Доктор Митчелл.

Блейк взял протянутую ему ручку и написал телефон.

— Не уходите, я хочу, чтобы вы слышали разговор. — Шеф вывел на микрофон голос абонента и начал набирать номер.

— Хоспис, — раздался через несколько секунд женский голос, — секретарь доктора Митчелла. Здравствуйте, слушаю.

Шеф представился.

— Соедините меня, пожалуйста, с доктором.

— К сожалению, это невозможно. Он улетел в Монреаль с четырехчасовым рейсом и будет только завтра утром.

— А как с ним связаться в Монреале?

— Это сложно. Собственно, я не знаю как. Он улетел по личному делу и не предупредил, где должен остановиться.

Блейк посмотрел на часы — они показывали шесть.

— В Монреальском аэропорту мы его уже не перехватим? — прикрывая рукой трубку спросил шеф.

— Уже нет. Пусть секретарь посмотрит дело Нордау, там должен быть указан его лечащий врач.

Шеф понимающе кивнул.

— У вас в хосписе есть пациент — Генри Нордау — нам нужна справка из его дела.

— Какие-либо справки по пациентам я могу дать только с личного разрешения доктора.

— Нам нужно совсем немного: имя, адрес и телефон его лечащего врача.

— Я очень сожалею, но не могу нарушать профессиональные инструкции, — твердо прозвучало на другом конце.

— А мы не можем ждать до середины завтрашнего дня, — злобно пробурчал лейтенант.

Шеф сделал ему успокаивающий знак рукой.

— Тогда поступим так, — произнес он в трубку, — наш сотрудник привезет вам через сорок минут постановление прокурора на предъявление нам дела Нордау.

— У нас это называется личная карта пациента.

— Хорошо, мы впишем именно это название.

— Я буду ждать.

* * *

Солнце отъехало к горизонту, но было еще жарко, даже в тенистой беседке недалеко от центральных дверей хосписа. Кругом ни души, и никого на дорожках парка между деревьями, но все равно хотелось куда-то забиться. Побыть с самим собой напоследок. Еще раз подвести черту.

Две жизни прожиты — большая, и эта — маленькая совсем. Одна поправила другую. И горе ушло из души. Он все преодолел и искупил второй жизнью. То, что, казалось, искупить ничем невозможно… Он снова стал человеком и умрет теперь достойно как человек, нет, как должен это сделать человек!

А глупые сказали бы, что никого этим не вернуть. Чепуха! Есть высшая истина, та, что стоит над этим миром. Она есть уже потому, что человек способен ее почувствовать и победить трусливую жизнь, пытающуюся незаметно сделать для себя очередного раба. И он, не поняв сначала такого коварства, стал рабом. Был им совсем недавно, когда страх убил в нем человека, и он бросился бежать, оставив за собой взгляд умиравшей матери. Он, с детства не выходивший из спортивного зала, стоял всего в трех метрах от подонка, который растерялся и промедлил, когда маска соскочила с лица. Но раб внутри содрогнулся, подумав только о своей шкуре…

И истина еще в том, что мразь этого мира не всесильна. Она любит жизнь. Потому что не знает ничего другого. Он видел, как голая жизнь извивается, мечется, не хочет уходить. Видел это два дня назад. Тут, рядом!

Уйти можно только куда-то, а ей уходить было некуда…

— Вы здесь, мистер Нордау? Я очень волновалась, думала — где вы?

— Почему вы волновались, Кэти? Я всегда в семь часов где-нибудь здесь поблизости.

Девушка положила на стол салфетку с завернутым шприцем.

— Не знаю, я подумала… я ведь должна вам сделать в это время обычный укол. Давайте вашу руку.

Она вынула из кармашка резиновый жгут и перетянула ему руку выше локтя. Потом быстро и точно ввела иглу в вену.

— Нормально?

— Отлично, как всегда.

Генри еще посидел минут десять в беседке. Стало прохладней и можно было бы сидеть еще. Но вдруг пришла усталость. И захотелось спать.

* * *

В самом начале восьмого вернулся отправленный в хоспис полицейский, и они уже знали имя личного врача Генри Нордау.

— Я, пожалуй, прокачусь туда на служебной машине, шеф. С сиренами доберусь минут за сорок.

— Вы хотите нагрянуть к ней прямо домой?

— Да, по-моему не целесообразно откладывать и, тем более, предупреждать о встрече.

— Хм… она имеет полное право отказаться от показаний в неофициальной форме. Не пустит вас в дом, вот и все.

— Это нам тоже о чем-то скажет. В любом случае, прокачусь на машине по хорошей вечерней погоде.

— Ну что ж, валяйте, возможно визит врасплох нам поможет. Возьмете с собой кого-нибудь?

— Нет, сам сяду за руль.

В голове у Блейка не было никакого конкретного плана. Но это его не беспокоило. С ним всегда его опыт, тридцатилетний опыт ежедневных человеческих контактов — от грязной скотоподобной шушеры до людей в смокингах с дорогими домами и автомобилями. Это им всем, любителям кривых дорожек, надо думать, что они скажут, а что попытаются скрыть.

Машина выехала из города и помчалась по шоссе. Часы показывали семь пятнадцать. Значит, он доберется еще до восьми.

Лейтенант неплохо знал соседний город и быстро разобрался с адресом: хороший район, с дорогими особняками.

Он выехал с нечетной стороны улицы и начал вглядываться в дома с противоположной стороны, с четными номерами.

Ну вот, то, что ему и нужно. Блейк остановил машину, заглушил мотор и с минуту рассматривал из кабины дом напротив. Красивый, хотя на его вкус чересчур модерновый, видимо, построен совсем недавно.

Он вылез и не спеша пересек пустую улицу.

На светлой металлической панели было несколько кнопок, одна из них — с предложением звонить.

Блейк нажал кнопку и подождал несколько секунд, глядя на широкие стеклянные двери дома, прикрытые изнутри тонкими ажурными занавесками. Все тихо, только свет косых солнечных лучей отражается в стеклах. Он еще раз протянул руку к кнопке, но услышал щелчок включившегося микрофона.

«Хозяева отсутствуют, — проинформировал голос, — если для них есть сообщение, просьба нажать соседнюю кнопку, автоответчик запишет».

— Спасибо, не стоит, — произнес вслух лейтенант, — хозяева мне нужны живьем, а точнее — хозяйка.

Он направился к своей машине, раздумывая, поехать ли ему по рабочему адресу в клинику, или подождать пока здесь. «Пожалуй, стоит попробовать перехватить ее на работе», — подумал Блейк, но заметил вползающий из-за поворота с другого конца улицы автомобиль — дорогую, причудливо сплюснутую игрушку.

Автомобиль стал медленно приближаться, и тут же начали разъезжаться в стороны автоматические двери для въезда в подземный гараж особняка напротив. За рулем сидела женщина.

Лейтенант вышел на середину улицы и сделал знак рукой, предлагая поставить автомобиль напротив его машины. Ему сразу же подчинились.

Блейк, честно говоря, ожидал увидеть что-то совсем другое, хотя бы по возрасту. Вид хозяйки особняка показался ему почти студенческим, а не взрослым. Волосы гладко зачесаны назад и перехвачены в короткий чуть растопыренный хвостик. И в выражении лица еще что-то детское. Привлекательное, впрочем, лицо… чем-то напоминает девушек из поместий в романтических фильмах о прошлом веке.

— Да, это я, — подтвердила она, когда лейтенант назвал записанное у него в карточке имя.

Блейк тоже представился.

Женщина нерешительно посмотрела на дом, потом на лейтенанта, и ее светло-карие глаза без всяких слов передали приглашение войти. Хорошие глаза, и смотрят на него без напряжения и страха.

На улице не было ни души, и тени закрывали ее почти всю, от домов напротив.

— Можно и здесь переговорить, — сказал лейтенант. — Здесь приятно. — Он помолчал. — Хотя дело, которым мы занимаемся, не из самых приятных. Мы расследуем убийство. Имя Энтони Крайтон вам о чем-нибудь говорит?

— Совсем ни о чем не говорит.

Она мотнула головой и сзади закачался хвостик.

— Тогда имя — Генри Нордау?.. Это имя вам знакомо?

— Да.

Это «да» Блейк не услышал, а только понял по движению губ.

— Он ваш пациент, именно вы дали ему направление в хоспис?

Опять еле уловимое движение в ответ.

Что-то не так пошло у него с вопросами, и взгляд ее он уже не может поймать. Ну ладно, будь что будет!

— Ваш пациент Нордау совершенно здоров, вы дали умышленно ложное заключение! Зачем? Чтобы помочь ему пристрелить Крайтона?

— Кто такой Крайтон?

— Убийца его матери. Он обслуживал этот хоспис.

Женщина подняла на него глаза, и Блейк увидел в них что-то большее, чем удивление.

— Повторите.

Он повторил.

— Постойте, так значит…, — она облизнула губы, — так значит Генри не хотел умирать?

— Насколько я понимаю, он просто хотел отомстить убийце.

— О боже!.. — Она растерянно посмотрела на дом, потом снова на Блейка. — Но он же не знает, что это сегодня! У вас в машине есть телефон?! Это ближе, чем в доме, быстрее!

Лейтенант едва успел опередить ее, чтобы открыть переднюю дверку.

— Залезайте и берите трубку! Какой номер набрать?

Она продиктовала.

— Алло, вы меня слышите?! — она начала говорить прежде, чем на другом конце сняли трубку, и снова громко повторила: — Алло, алло! Говорит лечащий врач мистера Нордау! Да, вашего пациента. Надо срочно отменить вечернюю инъекцию, срочно отменить!

Лейтенант взял параллельный провод. С полминуты на другом конце молчали, потом женский голос ответил:

— Вы меня слушаете, доктор? Прикрепленная сестра уже ушла с работы, но я посмотрела в журнале записей, инъекция была сделана в девятнадцать ноль-ноль.

— Что это за инъекция, доктор? — Блейк повернул к ней голову. — Что с вами?… Эй, эй, что с вами?!

* * *

Блейк не спал всю ночь.

Он вернулся домой только во втором часу, потому что не мог уехать из клиники, пока не узнал, что состояние больной нормализовалось, что этот тяжелый стресс блокирован, и женщина, как ему сказали, теперь будет спать. Несколько суток. Сном, из которого ее не выпустят, пока приборы не скажут, что взбунтовавшийся мозг утих. После этого начнется обычная терапия. Но и тогда врачи не допустят к ней посторонних. Он может лишь звонить и узнавать, как идет лечение.

Страшная история… В таком состоянии он людей еще ни разу не видел. А когда, пробыв четыре часа в клинике, сел за руль своей машины, застыл как истукан, забыл, где газ, где тормоз. И сейчас не может отвлечь себя от увиденного, от того, как человек и его разум отказываются друг от друга.

Что в этом хосписе случилось? Он поднял с постели шефа, сам звонил в хоспис… Успокаивают, видите ли, тем, что все равно ничего до утра не произойдет… но что-то ведь уже произошло. И он допустил ошибку — это ясно, однако какую, не понимает сам. Совершенно идиотское положение. Время идет, скользит где-то рядом, и не подпускает к себе.

Блейк раз пять заваривал кофе, и так накачался, что к рассвету совсем потерял мысль о сне. В семь он залез в машину, чтобы ехать в хоспис и там на месте дожидаться доктора Митчелла… черт бы его побрал!

Все-таки он слишком рано выехал, и когда прибыл на место, в хосписе не было никого, кроме ночных сестер и дежурного врача, от которого он ничего не добился еще ночью по телефону. Надо ждать главного врача, Митчелла. Ну что ж, он будет ждать.

Лейтенант уселся в кресло в приемной и угрюмо уставился на развешанные на противоположной стене картинки, непонятные, и на одинаковый стиль — с выходящими из одной точки абстрактными красочными разводами. «Местное творчество, — злобно подумал он, — сами, небось, и намалевали».

Первой появилась секретарь Митчелла и, узнав кто он, предложила кофе. Блейк сначала отказался, но тут же передумал. И мелькнула правильная мысль, что злиться ему, собственно говоря, не на кого. Поумерить надо кипение.

Еще через полчаса приехали врачи, и Блейк пронаблюдал в окно, как они движутся к входу деловой энергичной стайкой.

Из Монреаля Митчелл мог прилететь двумя рейсами, с часовым между ними интервалом. Конечно, можно было связаться с аэрослужбами и выяснить, каким именно он летит, но что этим изменишь…

Потом позвонил Макс, узнать, что там нового и не нужно ли ему приехать. Уже вполне успокоившийся Блейк сказал, что не нужно, и, положив трубку, увидел въехавший в ворота шевроле. Секретарь тоже заметила машину.

— Вот и доктор Митчелл, господин лейтенант. Он почти и не задержался.

— Угу, — Блейк увидел выходящего из машины доктора и стройную темненькую медсестру, которая подошла к автомобилю.

С третьего этажа хорошо были видны лица в профиль. Девушка что-то говорила… доктор слушал… Вот он поправил очки, и теперь оба смотрят друг на друга.

— Кто эта девушка?

Секретарь посмотрела вниз.

— Кэти, прикрепленная сестра мистера Нордау, делом которого вы вчера интересовались.

— Вот как? У вас, конечно, есть внутренняя связь?

— Да, конечно.

— Передайте ей, чтобы она не покидала своего рабочего места, пока я не переговорю с доктором Митчеллом.

Секретарь удивленно посмотрела на лейтенанта, и кажется хотела возразить, но, встретив его взгляд, согласно кивнула.

Еще через две минуты в дверях появился сам доктор.

Блейк поздоровался и хотел напомнить, кто он такой, но цепкий взгляд Митчелла щелкнул по его лицу как фотообъектив:

— Да, да, лейтенант, я вас узнал, — он открыл дверь в свой кабинет, — пожалуйста, входите.

— Что это за картины у вас там висят, — неожиданно для себя самого спросил Блейк, усаживаясь в предложенное кресло, — странные довольно?

— У нас много такой необычной живописи в хосписе. Она непростая. Слегка кодирует на спокойствие, внутренний комфорт. Вот и вы заметили. Подействовало?

— Да, за те два часа, что я в ожидании вас провел в приемной, очень успокоило.

— А к чему такая утренняя спешка, позвольте узнать?

— Даже не утренняя, а ночная. Скажите, что за инъекция была сделана вашему пациенту Генри Нордау вчера в девятнадцать ноль-ноль?

— Это имеет отношение к случившемуся у нас убийству?

— Прямое. Я подозреваю в этом названное лицо.

Доктор с полминуты молчал.

— Ему была сделана обычная инъекция из витаминов и успокаивающих средств. Такая же, что и раньше.

Теперь уже, раздумывая, замолчал Блейк.

— Ситуация, в которой мы оказались, доктор, — затем проговорил он, — заставляет меня потребовать, чтобы временно ему прекратили делать всякие инъекции… и ни в какой другой форме не давали лекарств.

— Что значит, «временно».

— На этот вопрос я смогу ответить только после первого допроса Нордау.

— Для этого нужна как минимум санкция прокурора. Она у вас имеется?

— Пока не имеется, — лейтенант кивнул на часы: — Только десять минут как это учреждение приступило к своей работе.

— Ну вот видите, к тому же, я опротестую такое решение, если оно даже последует. Пациенты хосписа имеют статус тяжелых больных. Прокуратура едва ли сможет здесь что-нибудь сделать.

Блейк согласно покивал головой:

— Да, я знаю законы.

— Тогда я полагаю, лейтенант, что больше ничем не смогу вам быть полезен.

Блейк еще раз покивал и с разочарованным видом развел руками:

— Мы, полиция, первыми должны подчиняться закону.

— Рад это слышать.

Блейк сделал вид, что собирается встать.

— Витамины и легкие успокаивающие средства… все понятно, — проговорил он как бы про себя, — непонятно только, почему личный врач Нордау, узнав об этом, попала в тяжелом состоянии в клинику. Вы с ней знакомы, доктор? Очень серьезный стресс. — Он вроде как раздумал вставать и откинулся на спинку кресла. — Но закон — есть закон, это верно… Да, кстати, по закону полиция имеет право давать предварительные результаты следствия в прессу. Даже должна это делать… чтобы держать общественность в курсе. Иногда это очень нам помогает.

Невинный взгляд лейтенанта уперся в Митчелла. У того на лице появилась выжидательная складка.

— И еще о законе, доктор… Он у нас очень хороший, но всего охватить не может, вы, наверное, это сами замечали. Я имею в виду, что порой не хватает четких границ: что можно делать, а чего нельзя. Вот тут-то и важно обратиться к общественному мнению, привлечь, так сказать, коллективный разум. Вы согласны?

— Что вы предлагаете?

— Ну вот! Живопись у вас действительно нестандартная, доктор… И, я полагаю, не только она одна.

Блейк сделал паузу и, скрестив руки на груди, стал смотреть в окно, так что физиономия Митчелла осталась в боковом поле зрения. Он еще потянул секунд десять.

— Предлагаю вам, — наконец заговорил он, — не интересоваться всеми вашими нестандартами и наглухо закрыть это дело для прессы. Не интересоваться инъекциями и странной на них реакцией личного врача Нордау. Но взамен вы предоставите мне его самого. Безотлагательно. Торговля здесь, как говорится, неуместна.

Блейк замолчал и, не меняя позы, глядел в окно, где в чистом небе уже набирало силу солнце.

Сбоку довольно долго думали.

— А где гарантии? — наконец услышал лейтенант.

— Я офицер, доктор. Я старый офицер.

— Какой бы ни оказалась эта встреча?

— Какой бы она ни оказалась.

— Хорошо. Мне надо присутствовать при разговоре?

— Нет. При входе в здание я заметил беседку. Я буду там.

Кэти два раза постучала в дверь и не услышав ответа приоткрыла ее.

— Мистер Нордау, прошу меня простить за беспокойство. — В комнате как всегда был полумрак от плотно прикрытых жалюзи. — К вам посетитель, мистер Нордау. Это офицер полиции… Вы меня слышите?

— Слышу.

— Он ждет в беседке… вас туда проводить?

Он отрицательно покачал головой.

Блейк просидел в тенистой зелени минут десять, поглядывая сквозь ветви плюща на двери хосписа. За все это время никто не вошел и не вышел.

Он действует сейчас в нарушение элементарных полицейских правил. Из хосписа есть ведь и другой выход. Тот, сбоку. Путь для побега открыт. И это шанс для того, с кем он хочет встретиться. Блейк дает ему этот шанс, шанс — не воспользоваться… Он посмотрел на часы, а когда снова взглянул в ту сторону, увидел молодого человека, спортивно сложенного. Идет медленно и неуверенно… но идет сюда. Значит — он!

— Присаживайтесь, мистер Нордау, — Блейк указал на соседнее плетеное кресло. — Хорошо здесь, правда? Тенек.

Он не получил ответа.

— Вы образованный человек, не так ли, поэтому я буду выражаться коротко. Вы здоровы, мистер Нордау, здоровы как бык, извините за такое сравнение. Это можно сказать даже по вашему внешнему виду. Я уже не говорю об экспертизе, которая посмотрит вашу кровь и даст однозначное заключение по этому поводу. А мы, полиция, присовокупим свои данные. Крайтон — убийца вашей матери, которого вы хорошо запомнили в лицо, а то, как он был застрелен, свидетельствует о тонко продуманном сценарии. Осуществить его можно было лишь действуя изнутри — из самого хосписа. Никто из здешних сотрудников Крайтона по жизни близко не знал, следствием это уже установлено… Это все не прямые улики, мистер Нордау, но судебная практика опирается очень часто на такую важную категорию, как «совокупность косвенных улик». На ее основе и выносится приговор… Вы меня внимательно слушаете? Все слишком очевидно, мистер Нордау. Ваши адвокаты ничего не смогут сделать. Иной вариант — ваше личное признание и последующая защита, построенная на справедливом, хотя и противозаконном чувстве ненависти к уничтоженному вами подонку. — Лейтенант вынул платок и вытер лоб, становилось все-таки жарко, даже в этой тени. — Не хочу предрекать решение суда, но лет шесть с перспективой досрочного освобождения — не так уж и много…. Взвесьте мои слова, мистер Нордау. Вон, на столике, ручка и листы бумаги…

Блейк почти не видел лица человека в соседнем кресле. Тот сидел с низко опущенной головой, неподвижно, положив на колени руки.

— К тому же в этой истории есть еще две судьбы, мистер Нордау. Одного мелкого мерзавца, который все же не совершал никакого серьезного преступления, и молодой женщины, вашего врача, она сейчас в клинике в тяжелом состоянии.

Кэти спустилась вниз в свое рабочее помещение.

Ну вот и все. Она мысленно попрощалась со своим несчастным пациентом.

Кэти сняла медицинский халат и аккуратно повесила в шкаф на плечики. Это — последнее, что ей осталось сделать перед тем как уйти из хосписа. Навсегда. Она еще раз оглядела помещение. Все аккуратно, и в полном порядке.

Пусть здесь работает другая. А она не может. Потому что нельзя служить тому, чего до конца не понимаешь… Чего не понимаешь вообще… И как бы там ни было, она права в своем вчерашнем поступке, когда не сделала фатальную инъекцию, заменив ее на обычный препарат.

— Что с ней, лейтенант? Что произошло с Маршей?!

— Тяжелый стресс. Сейчас ее будут долго держать во сне. Вот так, мистер Нордау! Пули имеют свойство давать рикошет. — Впрочем, Блейк тут же пожалел об этом глупом наставлении. — Мне пора, — он встал и кивнул на столик с бумагой, — садитесь и пишите. Минут через сорок приедет наш сотрудник и оформит все как положено. До свидания, мистер Нордау.

Он вышел из беседки и быстрыми шагами направился к воротам хосписа, за которыми оставил машину.

Макс сразу же поднял трубку телефона в его кабинете.

— Слушай меня внимательно: сходи к шефу и доложи, что Генри Нордау дал полное письменное признание. Его необходимо отпустить под нашу ответственность. Пусть кто-нибудь из ребят оформит здесь в хосписе протокол и сразу доставит Нордау домой. Ты понял? Приезжайте вдвоем, мы с тобой потом тут недалеко прокатимся.

Блейк положил трубку и, поудобней устроившись в автомобильном кресле, снова взял ее и набрал номер Митчелла.

— Доктор? Да, это я опять… Нет, никуда не уехал, звоню из своей машины у ваших ворот… Спасибо, не зайду, по эту сторону я чувствую себя значительно лучше. А вашего пациента в ближайшее время заберут и доставят прямо по месту жительства. Он абсолютно здоров, доктор. Скажите — вы этого действительно не знали?

Блейк с полминуты выслушивал голос в трубке… Оказывается, и этот Митчелл способен волноваться.

— Я помню о всех наших договоренностях и безусловно вам верю, — прощаясь, сказал лейтенант.

* * *

Что-то случилось с головой… Здоров как бык, сказал этот лейтенант?… Все так и было до последнего момента… Боже, как трудно начинать жить в третий раз! Ведь он оставил все силы на смерть, и теперь нужно возвращать их оттуда… И начинать с этого листка бумаги…

«Я, Генри Нордау», — уже написано поверху листа. Его обычный крупный твердый почерк. Сейчас голова перестанет гудеть и будет написано все остальное…

Хотя, конечно же не все. Главное останется с ним. Никто не узнает, что между его первой и третьей — новой жизнью — была вторая. Которую он прожил от начала и до самого конца. Об этом не узнает даже Марша и их улыбчивый мраморный рояль. Конечно, рояль снова вернется в его дом. И еще что-то должно туда вернуться… из первой жизни… что ушло от его мальчишеского безумия.

«Я, Генри Нордау»… И солнечный луч будто нарочно прорвался сюда, чтобы светить на белоснежную бумагу…

* * *

— Давайте, я сяду за руль, патрон, вы ночью-то спали?

— Не надо, Макс, я сам поведу. А не поспать иной раз даже полезно. Ты что-нибудь понимаешь в цветах? Я в них ничего не смыслю.

— Вы имеете в виду те, что растут, ботанику всякую?

— Я имею в виду те, что мне надо отвезти в клинику молодой женщине, перед которой я очень виноват. Ты поможешь мне выбрать.

— А! Тут не будет проблем, можете на меня положиться. Как вам удалось так быстро раскрутить этого парня, Нордау, патрон?

— А почему это тебя удивляет?

— Не знаю, — помощник задумчиво пожал плечами. — Еще пару дней назад все было как в тумане. Все-таки сложная это штука — люди, патрон.

— Не такая уж сложная, когда больше тридцати лет проработаешь в полиции.

— А почему мы так гоним?

— Эта несчастная женщина, Макс, может проснуться. И тогда она сразу должна узнать то, что поможет ей не спать потом слишком долго.

В центре города они зашли в большой цветочный магазин, где Макс быстро и сметливо разобрался с букетом. Договорились, что он подождет его в центре, пока лейтенант съездит в клинику.

И снова Блейк оказался среди медицинских халатов. Только жизнь тут шла энергичная и подвижная. Совсем не тягостная, как там, в хосписе. «Все-таки умирать лучше здесь, в борьбе за последнее, — подумал лейтенант. — Надо бы поиметь это в виду для себя самого».

А вот и один из врачей, с которым он вчера познакомился.

— Здравствуйте, лейтенант. Цветы — это хорошо, мы ей поставим. Спасибо.

— Главное не в них, она еще не просыпалась?

— Нет, но скоро у нее будет первое короткое пробуждение. Очень важный для нас момент. А что, я не понял, главное?

Блейк указал на привязанную к букету карточку. Самую большую, какая была в магазине:

— Прочтите.

— Какие крупные буквы, и корявые, что там? — врач взял карточку и прочитал вслух: — «Генри Нордау жив и абсолютно здоров. Выздоравливайте. Полиция».

— Это — важное для нее сообщение?

— Очень важное.

— И слово «полиция», вы полагаете тоже важное?

Блейк развел руками:

— Ну, куда вы без нас!

Он вернулся в центр и, не обнаружив поблизости помощника, сунулся от солнца в первый попавшийся магазин. Пахло духами и парфюмерией.

А это что? Мама родная, да это ж фены! Ну и понавыдумали! Нет, чтобы просто вытирать голову полотенцем, как он всю жизнь это делает. Извращенцы…

— Вы что-нибудь хотите выбрать, сэр?

— Да, мне нужен фен для одного поросенка, подешевле.

— Для кого вы сказали, сэр?

— Так… для существа с короткой шерстью.

Он вышел с покупкой из магазина.

А, вон и Макс, уже у машины торчит.

— Привет, Макс, едем домой. У меня для тебя подарок… Э, что это ты сотворил?!

— Постригся наголо, патрон. Чтоб не трогать волосы. Действительно ведь, дурная привычка.

— Ну, Макс, до чего же ты вредный мужик!

— А что в пакете-то?

— Не твое дело! Ну до чего ж ты вредный и ехидный…

Content

Алекс Норк

Больше света, полиция! Мелодраматический детектив