Дубровин Леонид Алексеевич

Пикировщики

К фронтовым рубежам

Перхушково. Первый налет на Москву. Скорее бы на фронт! Задумываясь над прожитым. Назначение в 15-ю САД. Военкомовские заботы.

Подмосковное Перхушково, где размещаются Высшие курсы усовершенствования политического состава Красной Армии, в чуткой напряженной тишине. Стоят светлые июльские дни. Над военным городком, окруженным зеленым заслоном елей и сосен, берез и кленов, проплывают позолоченные лучами солнца редкие белые облака. Над крышами пятиэтажных домов стаи голубей. Тишину нарушает лишь мерный шаг строя: подразделения слушателей, учеба которых на курсах подходит к концу, расходятся по учебным классам.

В жилой зоне городка та же, как натянутая струна, тишина. Не слышно шумных ребячьих игр, из открытых окон не льются патефонные мелодии, да и окна-то все плотно закрыты, а на стеклах крест-накрест наклеены бумажные ленты. У подъездов — одинокие мамы с колясками. Похудевшие, невеселые лица у молодых женщин: совсем недавно все они простились с мужьями, которые уже вступили в бои где-то там, на Западном фронте.

Таким запомнилось мне Перхушково в июльские дни 1941 года. Здесь месяц назад мы, армейские политработники, вместе со всей страной услышали грозное, застрявшее в горле комом слово «Война!..».

Военная обстановка сразу же внесла в нашу жизнь и учебу свои коррективы. На час раньше перенесли начало занятий, ежедневно стали заниматься изучением материальной части стрелкового оружия, стрельбой из пистолета. В распорядок дня вклинились работы по маскировке зданий и сооружений городка, по устройству и оборудованию укрытий. Участились выходы в поле на тактические занятия. А вскоре мы лишились покоя и по ночам: почти еженощно раздавался вой сирены, звучала по радио команда: «Воздушная тревога! Воздушная тревога! Боевым расчетам занять свои места!»

Пока это проводились учебные тревоги. Но мы в мгновение ока вскакивали с коек, расторопно набрасывали на себя обмундирование и с противогазами через плечо, пистолетами на боку быстро выстраивались и мчались каждый на свое место, согласно схеме боевого расчета. По этой схеме выставлялись возле зданий и объектов посты наблюдения, на ближайшие дороги и лесные просеки выходили группы патрулей.

Так случилось и на исходе дня 22 июля. Но в отличие от предыдущих эта воздушная тревога оказалась не тренировочной, а настоящей, боевой. В подмосковное небо, в пространство Московской зоны противовоздушной обороны, следуя несколькими эшелонами, с получасовым интервалом, на высоте 2000–3000 метров, как выяснилось потом, вторглись фашистские бомбардировщики. Авиация врага силами 2-го воздушного флота (до 250 самолетов), которым командовал генерал-фельдмаршал Кессельринг, совершала на столицу нашей Родины первый массированный налет.

...С опушки леса — места моего поста — видно почти все, что происходит в западном секторе ночного московского неба. На горизонте, высоко над Москвой, высвечиваются сполохи зарев. Это рвутся и вызывают пожары вражеские бомбы. Кому-то из фашистских пиратов удалось прорваться к городу и сбросить на москвичей смертоносный груз. В бессильной ярости сжимаются кулаки. В эти минуты кого-то Из советских людей, несущих трудовую вахту на заводах или забывшихся в тревожном сне после рабочей смены, уже нет в живых, проливается кровь ни в чем не повинных моих соотечественников, рушатся здания. Как быстро докатились зловещие удары войны и до нашей родной столицы !

В скрещении лучей мощных прожекторов происходит сильная вспышка, и в тот же миг лучи, как по команде, разбегаются в стороны. Начинаю понимать, что это взорвался от прямого попадания зенитного снаряда фашистский стервятник. Глухие взрывы на какое-то время затихают, но через несколько минут все повторяется сначала. Значит, бомбят эшелонированно. Не исключено, что под прикрытием бомбежки в лесную подмосковную зону могут быть сброшены парашютисты-диверсанты, как это случилось на западной границе в первые часы и дни войны.

Внимательно исследую зону наблюдения, схожусь со своим напарником. Прислушиваюсь к ночной тишине...

Налет на Москву продолжался более пяти часов. Отбой воздушной тревоги в городке прозвучал незадолго до рассвета, и, возбужденные ночными событиями, спать мы уже не ложились. А к концу дня стали известны подробности налета на столицу. Первые группы вражеских бомбардировщиков посты воздушного наблюдения, оповещения и связи (посты ВНОС) Московской зоны ПВО обнаружили еще в районе Вязьмы. Поднятые с аэродромов ночные истребители перерезали путь врагу на дальних подступах к Москве. Над Солнечногорском, Звенигородом, Истрой, над подмосковными лесами наши истребители врезались в строй «хейнкелей», с земли по ним ударила зенитная артиллерия.

Истребители ПВО Москвы и фронтовой авиации за эту ночь сбили 12 немецких бомбардировщиков, артиллеристы-зенитчики — 10. К Москве прорвались лишь одиночные самолеты.

«Какие здания пострадали? Есть ли жертвы?..» — засыпали мы вопросами побывавших после налета в Москве товарищей. Из их рассказов узнали, что вражеские бомбы повредили Тушинский аэродром, Устьинский мост, дома на улице Осипенко, на Хорошевском шоссе. Долетели бомбы и до Кутузовской слободы, разрушены постройки около Ваганьковского кладбища.

Существенного ущерба городу налет не причинил, но жертвы были и среди населения. Защищая подступы к столице, отличился командир эскадрильи 11-го истребительного авиационного полка капитан К. Н. Титенков. Приближаясь к строю «хейнкелей», он в лучах прожекторов увидел ведущего группы бомбардировщиков и завязал с ним бой. Избрав удобную позицию, истребитель атаковал фашиста и меткой очередью поджег его. Самолет врага врезался в землю недалеко от Рузы. Остальные бомбардировщики повернули назад. За этот свой первый воздушный бой отважный пилот был награжден орденом Ленина.

Сигнал воздушной тревоги теперь раздавался в нашем общежитии почти каждую ночь. А всего за последующие тридцать ночей авиация противника совершила на Москву более двадцати налетов. Немцы ходили большими группами — от 50 до 200 самолетов, но к городу прорвалось лишь несколько десятков бомбардировщиков. От налетов больше всего пострадали жилые дома, здания культурно-бытового назначения, а не заводы и не военные объекты. Бомбы врага упали и на подмосковные села. В результате бомбардировок за этот период 736 москвичей погибли, 3513 — получили ранения.

* * *

Учеба моя на курсах завершалась, в Перхушково стали прибывать слушатели нового потока. Все с большей тревогой мы, завтрашние полпреды партии на фронте, в огне сражений, вслушивались в скупые слова сводок Совинформбюро, вчитывались в газетные строки информации и фронтовых корреспонденции. Все чаще собирались небольшими группами в свободные минуты и заводили разговор о причинах неудач на фронтах войны, охватившей огромное пространство от Баренцева моря до Черного.

Чем обусловливались развивающиеся не в нашу пользу действия на полях сражений, почему наша армия не может сдержать наступление фашистских орд, — об этом мы горячо спорили, с волнением обговаривали каждую неудачную попытку Красной Армии удержаться на том или ином рубеже. Не получая удовлетворительных ответов в опорах и коридорных дискуссиях, обращались с вопросами к авторитетным преподавателям. Но они свои суждения высказывали осторожно. Одни не очень уверенно пытались акцентировать внимание на факторе внезапности нападения, другие делали упор на притупление бдительности, неосведомленность нашей разведки, на беспечность командования приграничных округов. Высказывались, конечно, мнения и другие, в частности, о превосходстве сил противника, о более совершенном, чем у нас, оружии врага, накопленном для войны в огромных размерах.

Словом, умудренные теоретическими знаниями наши авторитеты не смогли в то время объективно и всесторонне дать оценку первоначальному, тяжелейшему для армии и всего государства периоду войны. Об этом уже в послевоенные годы скажут документы партии, исследования военных историков, труды ученых и специалистов.

А пока после каждой новой вести с фронта мы собирались у карты, по-своему оценивали ту или иную обстановку, пытаясь определить тот счастливый рубеж, на котором наконец Красная Армия остановит зарвавшегося врага и с которого начнется изгнание оккупантов с советской земли. Мы твердо верили в непобедимость социалистического строя, в могущество нашего государства и его народа, в силу и мудрость родной Коммунистической партии и с нетерпением ждали того дня, когда сами с оружием в руках вольемся в ряды защитников Отечества.

Многие слушатели курсов уже обращались к командованию с настоятельной просьбой поскорее отправить на фронт.

— Отправим, — отвечал начальник курсов, — всему свое время.

И вот наши ряды стали уменьшаться. Слушателей одного за другим вызывали в Главное политическое управление Красной Армии, в ГлавПУР, как в обиходе называли мы высший армейский политорган. Там политработники получали назначения и сразу уезжали в действующую армию, а иные — пока в тыл, на формирование новых частей и соединений.

В те дни меня, как, видимо, и моих товарищей по курсам, невольно тревожил вопрос: готов ли я к боевой работе, к самому главному экзамену — на мужество в бою, на профессиональную зрелость? Взвешивал все. И смертельную опасность, и жестокие требования войны к каждому из нас — командиру, политработнику, красноармейцу, — и возможные самые тяжкие испытания. Взвешивал и приходил к выводу: да. воевать я готов, готов бороться с врагом до последней капли крови!

Задумываясь в те дни над прожитым и пережитым, не раз обращался мыслью к давним беспокойным, но овеянным революционной романтикой 20-м годам, к будням задорной нашей комсомольской юности.

* * *

Весна в 1925 году пришла к нам необычно рано. Ее теплое живительное дыхание быстро пробудило природу. Только что пережив неурожайные годы, мы встречали ее с добрыми надеждами. Жизнь в родном поселке Шарье, да и во всей нашей Костромской губернии, постепенно налаживалась, уверенно входила в прочную социалистическую колею. Новая экономическая политика — нэп — делала свое сложное, порой противоречивое, но без сомнения полезное для утверждения социализма дело.

Напротив государственного магазина с примечательным, рожденным революцией названием «Смычка» группа проворных нэпманов в короткий срок соорудила новый двухэтажный дом. В нем открылся универсальный магазин. На базарной площади и у железнодорожного вокзала выросли длинные ряды ларьков, торговых палаток.

В Шарье, как и повсюду в стране, в эти годы шла острая борьба нового со старым. Коммунисты, их боевые помощники комсомольцы были в первых рядах борцов за укрепление Советской власти, их горячо поддерживали рабочие станционного депо, где в то время ночным сторожем работал мой отец.

В доме, где размещался партийный комитет и Совет депутатов, всегда было людно. Сюда шли для решения и выяснения многочисленных, выдвигаемых жизнью вопросов, шли с просьбами и жалобами. Этот дом с красным флагом на крыше стал поистине центром притяжения всех новых сил — в нем обговаривались, утверждались, из него выходили многие добрые начинания. Мы, комсомольцы тех лет, любили приходить сюда и в будни, и в праздники. Помню, как было установлено круглосуточное дежурство в «доме советов». Бдительно стояли парни и девчата на страже порядка и спокойствия в поселке, особенно в преддверии праздничных дат и в дни самих праздников. Такое дежурство как-то выпало нам с Васей Семеновым в день христианского праздника — пасхи. Именно в этот день произошло событие, которое привело в крайнее замешательство всех верующих Шарьи, а в моем сознании оставило глубокий след, стало как бы поворотным пунктом в судьбе.

...Стояла весенняя томящая душу тишина. Неожиданно в безоблачном небе со стороны Костромы над Шарьей раздался прерывистый грохот, который нарастал с каждой минутой. Почти все жители поселка вывалили тогда на улицу и устремили свои взоры к небу. Совсем невысоко летел отряд краснозвездных двукрылых самолетов. Выскочив на крыльцо поселкового Совета, мы с Васей Семеновым как зачарованные тоже уставились на небесное чудо: ведь до сих пор аэропланы видели лишь на картинках.

Помню, как тревожно и взволнованно забилось у меня сердце. Какое-то новое, неведомое доселе чувство охватило все мое существо.

— Смотри-ка, как здорово! Ух ты!.. — порывисто дыша, только и мог я сказать своему дружку.

А шестерка быстрокрылых машин развернулась влево, еще раз оглушительно прогрохотала над поселком и ушла по назначенному курсу, посеяв среди шарьинцев самые разноречивые предположения и догадки.

В тот день мы с Василием еще долго не могли прийти в себя, то и дело возвращались к разговору об аэропланах, людях, управляющих ими, но ни он, ни я так и не решились поведать друг другу о зародившейся мечте: слишком невероятной и дерзкой тогда представлялась нам та мечта — стать летчиком. Тем более что после восьмилетки я вынужден был бросить учебу и пойти работать в цех лесопильного завода — семья нуждалась в кормильце. У отца с матерью нас было пятеро — мал мала меньше. Отец, мостовой сторож, зарабатывал мало, так что об учебе пока пришлось забыть. Да и мой друг Василий пошел на заработки — кочегаром паровоза.

А небо манило к себе таинственной неотступной силой. В редкие, свободные от работы и домашних дел часы шагал я в поселковую библиотеку. С великодушного позволения заведующей библиотекой подолгу рылся в запыленных стопках книг и вот однажды наткнулся на книгу о первых русских летчиках. Мне стало известно о жизни и замечательной судьбе пилота Сергея Уточкина, о другом выдающемся военном летчике — основоположнике высшего пилотажа штабс-капитане П. Н. Нестерове.

Тут же, в библиотеке, из газет я узнал, что в стране существует Общество друзей Воздушного флота. Разыскал в Шарье уполномоченного этого общества и записался в число его добровольцев, уплатив вступительный взнос и вспомоществование. Как впоследствии сообщила губернская газета, общество за неполных три года собрало в целом по стране 6 миллионов рублей золотом, на которые авиационная промышленность построила свыше 300 военных самолетов.

А на заводе, освоив обязанности ученика-лесопилыцика, я вскоре стал подточником, затем поднялся еще на одну ступеньку — получил назначение на должность старшего пилостава (по нынешним меркам — мастера цеха).

Заводское производство у нас расширялось, росло, требовались специалисты новых профессий. Так что в числе других меня послали в Ленинград на курсы повышения квалификации.

И вот лекции, бдения над учебниками до позднего вечера, приобщение к великим сокровищам культуры в городе на Неве — стремительная, интересная жизнь моего энергичного поколения.

По возвращении с учебы в 1931 году заводские коммунисты приняли меня в партию. А еще через год я надел давно желанную военную форму.

Прощай, пропахшая густым смоляным настоем родная лесопилка! Меня ждут снившиеся по ночам армейские пути-дороги и голубая заветная мечта — небо!..

Путь в небо, однако, открылся для меня не сразу. Лишь через пять лет после призыва в армию я стал курсантом Харьковской военно-авиационной школы. Но дни и месяцы курсантской жизни промчались стремительно. Давно ли, казалась, с трепетным волнением взял я впервые в руки управление самолетом, взлетел самостоятельно, выполнил полет по кругу и по всем правилам совершил посадку на учебном У-2. И вот учеба уже позади. Небольшой, утопающий в зелени курсантский городок остается за пеленой рассветного тумана. Впереди — Чугуев, военное авиационное училище летчиков-истребителей. Здесь мне предстояло вступить в ответственную и неожиданную для меня самого должность комиссара учебной эскадрильи.

Как и другие учебные заведения Военно-воздушных сил страны, Чугуевское училище в предвоенные годы работало с большим напряжением, пополняя летными кадрами строевые авиационные части. Помнится, мы тогда соревновались со старинной прославленной Качинской школой, и Управление высших учебных заведений ВВС периодически контролировало наше соревнование, организовывало регулярные проверки состязания, помогало заимствовать друг у друга передовой опыт.

За год работы с энергичным и многоопытным летчиком командиром эскадрильи А. Я. Кремизовичем я многому научился. По итогам года нашей эскадрилье присудили первое место в округе за лучшие показатели в учебе, боевой и политической подготовке. И снова неожиданность: меня назначают заместителем начальника училища по политчасти.

Работа в должности политического руководителя летной школы пришлась по душе. Я радовался, когда на очередном выпускном вечере ко мне подходили мои воспитанники, обещали помнить, писать письма. Но в августе сорокового года пришлась и мне расстаться с Чугуевским училищем. Управление вузов ВВС РККА направило меня на учебу в Перхушково.

Хотелось мне на этих курсах повысить не только свой политический уровень, но и получше подготовиться в летной практике. К сожалению, политработники всех родов войск обучались по единой программе. То есть пехотинец, танкист, артиллерист, авиатор слушали одни и те же лекции, проходили одну и ту же практику, отрабатывали одни и те же задачи по тактике, выступая в роли командиров и замполитов только стрелковых подразделений и изучая боевую технику, которая находилась на вооружении наземных войск.

Не удивительно, что за время, проведенное в отрыве от летных дел, политработники-авиаторы стали отставать от требований дня и дисквалифицироваться как летчики. Мириться с подобным положением мы не желали и в первые же дни войны дружно обратились к командованию курсов с просьбой организовать для нас занятия по технике и тактике ВВС, специфике политработы в авиачастях, организовать выезды на подмосковные аэродромы для ознакомления с новыми самолетами, вооружением.

Сейчас трудно сказать, почему не вняли нашим просьбам и предложениям — ограничились двумя-тремя обзорными лекциями, посвященными авиации, а дальше дело не пошло. Наверстывать упущенное нам пришлось потом на фронте.

В завершающие дни учебы предметом оживленных разговоров и дискуссий среди завтрашних фронтовых политработников стало важное для нас событие — реорганизация органов политической пропаганды и введение в армии и на флоте института военных комиссаров (в 1940 году институт военных комиссаров был отменен и вновь введен в начале Великой Отечественной войны).

Дело в том, что преобразование перед войной политических управлений и отделов в отделы политической пропаганды повлекло за собой ограничение масштабов работы политорганов: они стали заниматься лишь пропагандой и агитацией. А другая, такая же важная часть партполитработы — организационная — оставалась на заднем плане.

Президиум Верховного Совета СССР своим Указом от 16 июля 1941 года преобразовал управления и отделы политической пропаганды в политуправления и политотделы. Новым органам вменялось в обязанность руководить как политико-массовой, так и организационно-партийной работой в войсках. Одновременно с этим Главное управление политической пропаганды Красной Армии и такое же управление Военно-Морского Флота преобразовывались в главные политические управления.

Реорганизация оказалась своевременной еще и потому, что война сразу же осложнила работу командиров всех степеней — они стали нуждаться в практической помощи со стороны политработников не только в части политической, но и в области военной. В связи с этим во всех полках и дивизиях, штабах, учреждениях и военно-учебных заведениях РККА вводились должности военных комиссаров, а в ротах, батареях и эскадрильях — должности политруков. (Позднее, в августе — сентябре, институт военных комиссаров охватил и батальоны, а также роты танковых войск, дивизионы и батареи артиллерийских частей, штабы всех дивизий.)

В перерывах между лекциями и практическими занятиями, в короткое личное время мы собирались группами по нескольку человек и, понимая, что рант военного комиссара потребует повышения ответственности, увеличения напряженности в нашем труде, обсуждали, как лучше организовать работу.

Хорошо помню, как тогда выступила «Правда», внеся некоторую ясность в наши споры и дискуссии. В статье от 18 июля газета писала: «Новый указ означает поворотный пункт во всей работе Красной Армии в условиях военного времени. Боевое содружество командиров и военных комиссаров, укрепление авангардной роли коммунистов и комсомольцев еще выше поднимает героический дух нашей Красной Армии, превращает каждую войсковую часть в монолитную, несокрушимую силу, разящую врага».

«Содружество командиров и военных комиссаров...» А не будет ли это двоевластием, как в годы гражданской войны? Мы знали, что впервые институт военных комиссаров в Красной Армии был введен по указанию В. И. Ленина в апреле 1918 года и основной обязанностью военного комиссара в огне гражданской войны был политический контроль за командирской и административной деятельностью бывших генералов и офицеров царской армии, перешедших на сторону революции и призванных в Красную Армию. В дальнейшем свои функции военкомы расширяли, постепенно становясь и организаторами партийно-политической работы среди красноармейских масс.

А как же теперь, в условиях современной войны? Окончательную ясность в наши суждения внесли директива Наркома обороны СССР и ГлавПУРа, приложение к ней, в которых разъяснялось, что военные комиссары — это представители партии и правительства в армии и на флоте. Они, как и командиры, несут полную ответственность за выполнение боевых задач, за стойкость воинов в бою, их непоколебимую готовность сражаться до последней капли крови с врагами нашей Родины.

— Военные комиссары, — наставлял нас в своей лекции преподаватель курса партполитработы, — не разделяют с командиром власти, но строго контролируют проведение в жизнь приказов вышестоящего командования. Они обязаны укреплять авторитет командиров, твердой рукой насаждать в вверенной части революционный порядок и воинскую дисциплину...

Что ж, такие права и обязанности слушателям-политработникам пришлись по сердцу.

Пришел и мой черед получать назначение. Распрощался я с товарищами по курсам и с приподнятым настроением выехал в Москву. В ГлавПУРе мне объявили решение о назначении на Юго-Западный фронт — военкомом 15-й смешанной авиационной дивизии.

— Учтите, — сказал начальник ГлавПУРа Л. З. Мехлис, — мы в порядке наказания освободили от должности, точнее — сняли с должности, вашего предшественника. У него не хватило ни сил, ни самообладания поднять людей на отпор врагу. Вместо того чтобы идти впереди, сам оказался в хвосте событий, а в итоге остался без дивизии.

На мой не очень смелый вопрос, в чем заключались ошибки и промахи бывшего комиссара 15-й смешанной авиадивизии, Лев Захарович резко ответил:

— Без конца писал во все инстанции письма и телеграммы, доказывал необходимость срочного перевооружения дивизии новой техникой. Только он, видите ли, озабочен большими потерями из-за того, что дивизия оснащена устаревшими машинами. Кто этого не знает!

Мехлис поднялся из-за стола и уже спокойнее добавил:

— Мы вынуждены, мы обязаны воевать тем, что у нас есть. Воевать с напряжением всех сил, всех способностей, не паникуя, не останавливаясь даже перед потерями.

Прощаясь, Мехлис протянул мне руку и устало улыбнулся:

— Желаю вам успехов. Разъясните летному составу, что партия и правительство делают все возможное для ускорения выпуска новых самолетов.

Острота и злободневность вопроса об оснащении авиационных соединений самолетами новых конструкций были мне понятны с первых же слов. И, признаться, смутили слова, сказанные Мехлисом в адрес моего предшественника. Не хотелось верить, что такой умудренный жизнью и опытный политработник мог потерять выдержку и оказаться «в хвосте событий». Мои сомнения еще больше укрепились, когда случай свел меня с прибывшим с Юго-Западного фронта инспектором. Он сообщил, что 15-я смешанная авиадивизия воюет хорошо, люди дивизии стойко выполняют свой долг перед Отечеством...

В ожидании вечернего поезда, уходящего с Курского вокзала в сторону фронта, я бродил по городским улицам. Запомнилась военная Москва — по-солдатски суровая, гордая. Улица Горького, некогда оживленная, с распахнутыми дверями магазинов, красивыми витринами, нескончаемым людским потоком, стала совсем другая. Витрины магазинов прикрыли огромные деревянные щиты, их, в свою очередь, защищали штабели мешков с песком. Я побывал на Красной площади. Подумалось: может, последнее свидание с нею... Мавзолей В. И. Ленина был обнесен защитным ограждением. Древние стены и все кремлевские сооружения закамуфлированы под деревянные ветхие строения — все выглядело необычно, как-то странно. Только серебристые ели по-прежнему стояли спокойно и торжественно, словно охраняя величественную красоту главной площади страны.

Невольно припомнилась военная школа имени ВЦИК, в которой мне выпала честь учиться, нести почетную службу. Верхний этаж ее здания был хорошо виден из-за крепостных зубцов Кремлевской стены. Да разве забудешь наполненные приятными хлопотами предмайские или предоктябрьские дни и те парады на Красной площади, когда школа ВЦИК шла с винтовками «на плечо»!

Курсанты-вциковцы несли караульную службу в Кремле, на заседаниях сессий Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, на правительственных приемах, партийных конференциях и совещаниях. Яркими, незабываемыми остались в памяти многие торжества, особенно торжество, посвященное чествованию героев челюскинской эпопеи. Мне посчастливилось тогда присутствовать в Георгиевском зале Кремля в составе почетного караула.

Запомнилось, как под бурные аплодисменты на сцену зала вышли руководители партии, члены правительства, представители героического экипажа «Челюскина». Вместе с руководителем экспедиции О. Ю. Шмидтом и капитаном парохода В. И. Ворониным места в президиуме собрания заняли прославленные советские летчики, спасшие челюскинцев. И вот зачитывается Указ. Впервые в истории нашего государства присваивается высокое звание Героя Советского Союза. Его заслужили летчики М. В. Водопьянов, И. В. Доронин, Н. П. Каманин, С. А. Леваневский, А. В. Ляпидевский, В. С. Молоков и М. Т. Слепнев.

Несколько раньше этих событий мне довелось увидеть почетного курсанта школы ВЦИК Михаила Ивановича Калинина. Он приехал к нам в лагеря, чтобы вручить грамоту, которой наградили школу за участие в работах по реконструкции Большого Кремлевского дворца. Напутствуя нас, Михаил Иванович говорил:

— Я думаю, что не только я, но и вы все — от командира школы до курсанта — великолепно знаете, что наша армия должна иметь наилучшее качество по сравнению со всеми остальными армиями мира... Командный состав должен быть высококвалифицированным. Каждый командир должен быть великолепным мастером своего дела...

Мне, как парторгу роты, поручили тогда выступить с ответным словом. С огромным волнением выйдя на трибуну, я заверил Михаила Ивановича Калинина, партию и правительство, что мы, завтрашние красные командиры, будем высоко нести честь и достоинство командира славной Красной Армии. Помню, в заключение сказал:

— Мы через всю жизнь пронесем, дорогой Михаил Иванович, ваш наказ — каждому быть мастером своего дела...

С Красной площади я уходил преисполненный непоколебимой веры в наше правое дело, в неминуемую победу над врагом.

* * *

К фронтовым рубежам ехал через Харьков, Рассчитывал повидаться с семьей, проживающей в то время в Чугуеве. Но телеграмма-молния, поданная с Курского вокзала, опоздала, и встреча не состоялась. Жена приехала в Харьков спустя два часа после отхода нашего эшелона.

Соседями по вагону оказались партизаны только что сформированного из харьковчан отряда. Заполнив почти весь поезд, они тоже ехали на запад, ближе к фронту, чтобы бить врага в его тылу. Отряд состоял из коммунистов и комсомольцев — рабочих, колхозников, студентов. Все были настроены бодро, шутили и пели песни. Но вот пожилой чернобородый партизан, уже побывавший на «той» стороне, стал рассказывать жуткую историю о зверски замученных крестьянах села Молотковичи близ Пинска, и все притихли...

По мере удаления от Харькова все больше чувствовалось приближение линии фронта. Наш эшелон часто замедлял ход, останавливался почти перед каждым семафором, на станциях и полустанках, пропускал встречные составы, переполненные ранеными, товарные поезда, загруженные оборудованием для заводов, эвакуируемых на восток. Вместе с эвакуируемыми промышленными предприятиями, покинув родные места, ехали рабочие, служащие, инженерно-технические и партийные работники с семьями. Для них в каждом товарном составе были «вмонтированы» пассажирские вагоны. Несмотря на поздний час, люди в вагонах не спали.

Станционные здания и сооружения в большинстве своем представляли печальное зрелище: разрушенные и закопченные стены, а то и просто груды камней да бревен, еще дымящиеся после недавней бомбежки. Запасные пути были забиты составами сгоревших вагонов, искореженных бомбами паровозов.

Ночью на каком-то разъезде партизанский отряд выгрузился и потянулся в сторону леса. Состав дальше не пошел. А спустя два часа я продолжал свой путь на паровозе, торопливо летевшем на запад по особому заданию.

Утром мы остановились против станционного здания.

— Вот и Бровары, — сказал машинист. — Приехали.

Наступил новый день — 28 июля 1941 года.

Штаб авиации Юго-Западного фронта я разыскал, не прибегая к лишним расспросам. От станции пошел за потоком машин, а когда увидел идущих впереди авиаторов — направился за ними. Вышел точно на КПП. После тщательной проверки документов меня провели в политуправление к дивизионному комиссару И. С. Гальцеву.

И вот обычные вопросы — о прежней службе, о семье. Затем я услышал рассказ о состоянии дел в 15-й смешанной авиадивизии, ее отдельных службах и звеньях.

— В самые первые дни войны, — заметил Гальцев, — кое у кого в дивизии наблюдалась боязнь летать на самолетах И-15 и вступать на них в бой с «мессершмиттами». Почему — объяснять, наверное, не нужно?..

Да, разницу в тактико-технических данных наших и немецких истребителей я хорошо знал. Не так-то просто было компенсировать недостаток скорости энтузиазмом.

— Но теперь страх перед «мессерами» преодолен. Наши летчики-истребители научились бить их и на старой технике. Тем не менее, — продолжал Гальцев, — вам надлежит глубоко изучать настроения летного состава, вести большую разъяснительную и воспитательную работу, чутко прислушиваться к мнению коллектива. Не повторите ошибки, допущенной вашим предшественником. Не жаловаться на трудности, а организовать людей на их преодоление — вот в чем соль работы военного комиссара...

Встреча с командующим ВВС фронта генерал-лейтенантом авиации Ф. А. Астаховым состоялась накоротке. Генерал спешил к командующему войсками фронта генерал-полковнику М. П. Кирпоносу и принял меня буквально на коду.

— Надеюсь, Гальцев ввел в курс дела?

— Весьма подробно, товарищ командующий.

— Вот и хорошо. Задерживать не буду — еще встретимся. Вылетайте в дивизию и приступайте к работе.

Пожимая на прощанье руку, Астахов улыбнулся и сказал:

— Получится из вас комиссар дивизии или не получится — зависит от того, как сумеете вдохновить летчиков на победу в бою, организовать техников на труд. Число неисправных машин сейчас растет не по дням, а по часам. Если так пойдет дальше, то скоро воевать нам будет нечем и потребность в командире и военкоме дивизии отпадет. Вам все понятно?

— Так точно, товарищ командующий, — ответил я.

— А коли так, то к исходу семнадцатого августа вместе с командиром доложите о вводе в строй всех неисправных самолетов дивизии — с учетом тех, которые повредятся после сегодняшнего дня.

Об остроте проблемы с ремонтом поврежденных самолетов мне уже говорил Гальцев, поэтому требования командующего я воспринял как одну из главных своих задач.

В дивизию я летел на У-2, присланном из звена управления. Попросил пилота чуть довернуть в сторону — хотелось посмотреть сверху на обороняющийся Киев. Но не удалось — город закрывала сплошная пелена дыма. Только колокольня Печерской Лавры, пронзив серое покрывало облаков и дыма, словно маяк светилась своим позолоченным куполом. Защемило сердце: неужели суждено пасть и Киеву?.. Старший брат городов русских! В который раз ты встаешь грудью на защиту родной земли, отбиваешь натиск орд чужеземных завоевателей!..

Боевую обстановку в этом районе я изучал пока что по карте. Ожесточенные сражения здесь шли с середины июля. Прорваться к Киеву врагу не удавалось, однако левое крыло Юго-Западного фронта подверглось мощному удару в направлении Умани, и наши 6-я и 12-я армии попали в окружение. Уже после того, как я принял дела в дивизии, стала известна судьба окруженной группировки. Пять дней наши войска вели ожесточенные бои в окружении, но силы их иссякали. Часть группировки смогла прорваться к своим, а тысячи бойцов и командиров Красной Армии пали на тюле битвы...

В дивизии меня встретили приветливо. Командир соединения генерал-майор авиации А. А. Демидов и его заместитель подполковник Л. Г. Кулдин знакомили с обстановкой и по-деловому помогали мне осваиваться на первых шагах с обязанностями комиссара.

— Начните со знакомства с людьми, — посоветовал генерал Демидов. — Поинтересуйтесь, чего не хватает для более эффективной работы полкам и службам. Самолет в ваше распоряжение я уже приказал выделить. Начните с истребителей, они тут рядом...

Генерал А. А. Демидов — один из тех, кто защищал молодую Республику Советов в годы гражданской войны и иностранной интервенции. Физически крепкий, с открытым мужественным лицом, проницательным взглядом, он сразу мне понравился своей сдержанностью в обращении с подчиненными, хладнокровием в горячих и сложных ситуациях, принципиальностью и прямотой в решении любых вопросов. «Такой человек не покривит душой ни при каких обстоятельствах», — решил я и не ошибся. Александр Афанасьевич строго относился к оценке результатов боевых вылетов, в то же время по заслугам поощрял людей за боевые отличия. Это, как я вскоре убедился, весьма положительно сказывалось на повышении эффективности нашей работы, порождало атмосферу самокритичной взыскательности в ратном труде летного и технического состава соединения.

Самые тесные и товарищеские отношения у меня сложились с начальником штаба дивизии подполковником Александром Романовичем Перминовым. Он отлично знал свое дело, обладал высокой штабной культурой, действовал удивительно четко, оперативно, какие бы сложные вопросы нам ни приходилось решать. Мне было чему поучиться у Александра Романовича и особенно — организации управления боевой работой полков, эскадрилий, звеньев.

С начальником политотдела соединения старшим батальонным комиссаром Михаилом Алексеевичем Лозинцевым я также быстро нашел общий язык, установил деловой рабочий контакт. Вместе с ним по вечерам мы собирали работников политотдела и редакции «дивизионки», которые в течение дня находились в частях, там, где кипела боевая жизнь. Сообща подводили итоги, уточняли задачи на следующий день.

Вникая в дела полков, эскадрилий, особенно тех, которые были оснащены устаревшими самолетами, я ни разу не слышал от летчиков каких-то сомнений, нареканий, упаднических настроений. Разговоры о том, что самолеты у немцев по сравнению с нашими обладают лучшими тактико-техническими данными, еще продолжались, но ведь они носили вполне объективный характер, а отнюдь не панический. Такие разговоры приказом не запретишь. Важно было не допустить, чтобы они порождали неуверенность летчиков перед лицом врага. И мне приходилось прямо и откровенно разъяснять личному составу частей тяжелейшую обстановку, которая сложилась в экономике страны, говорить о перспективах перевооружения, делать упор на всемерное совершенствование тактики воздушного боя, повышение летного мастерства, на воспитание высоких морально-боевых качеств. И люди понимали, что, бить вероломного и коварного врага надо тем оружием, которое есть у нас в руках, и бить как можно сильней, беспощадней.

В конце июля мы получили приказ по войскам Юго-Западного фронта. В нем было обращение личного состава дважды Краснознаменной 99-й стрелковой дивизии к бойцам и командирам фронта. Эта дивизия трижды выбивала фашистов из Перемышля, удерживала город, пока не поступил приказ об отходе. Военный совет фронта призывал войска следовать мужеству и стойкости бойцов 99-й стрелковой, усилить отпор врагу. И во всех частях нашей дивизии в те дни с большим подъемом прошли митинги. В резолюции, принятой воинами 28-го истребительного авиационного полка, говорилось: «Никогда не простим фашистским шакалам слезы и муки наших матерей, жен и детей, отнятые жизни у наших советских людей. Мы отомстим за все! И, следуя примеру героев-воинов 99-й дважды Краснознаменной, будем еще беспощаднее уничтожать вражеских пиратов на земле и в воздухе. Никакой пощады гитлеровской гадине! Смерть фашизму!»

Летчики, техники, младшие авиаспециалисты, принимая социалистические обязательства, писали: «Все боевые задания выполнять с высокой точностью. В каждом полете наносить врагу максимальные потери. Не иметь ни одного случая невыхода самолетов на задания по неисправности, зависящей от технического состава. На земле и в воздухе обеспечивать слаженность действий, взаимную помощь и выручку. Смерть фашистским захватчикам!»

Откликнувшись на призыв братьев-пехотинцев, мы делали все возможное для защиты древнего Киева.

В пылающем небе Украины

У летчиков-истребителей. Важное задание. В боях под Киевом. Отвечая на призыв. Учеба. Мастера «золотые руки». Под Черкассами. Большое партийное дело. «Бить вражью гадину!» Крылатые комиссары. Наш боевой счет.

Я уже побывал почти во всех наших частях: 66-м штурмовом, 45-м и 211-м бомбардировочных авиационных полках. Отметил про себя, как самоотверженно, не щадя жизни, дерутся в боях летчики нашей смешанной дивизии. Но вот самолеты, действительно, потрепаны, латаны-перелатаны — и все выпуска довоенных еще лет... Да и их не хватает. Многие летчики, не имея боевых машин, оказались не у дел, занимаются тем, что помогают техникам ремонтировать уцелевшие самолеты. Настроение у «безлошадных» ребят неважное, есть случаи нарушения дисциплины, самоволок в ближайшие деревни и села. Подумал: надо, не откладывая, обсудить этот вопрос с военкомами.

Военные комиссары в дивизии подобрались авторитетные — все хорошо разобрались в своем назначении, вытекающем из постановления ЦК партии о реорганизации армейских политорганов. Большинство комиссаров участвовали в боевой работе в качестве пилотов или штурманов. И все же остался какой-то нелегкий осадок на сердце: в полках партийно-политическая работа, как я заметил, проводилась как-то неконкретно, бессистемно, от случая к случаю. Политруки и военкомы больше сами рвались в боевые вылеты, занимались хозяйственными делами, обеспечением полетов, разбором разных ЧП, словом, дублировали работу командиров. Решил в ближайшие дни непременно провести с ними сборы — поговорить начистоту о наших основных задачах. И с этими планами направился в 28-й истребительный авиационный полк.

Выходя из самолета, думал, что вот соберу летно-технический состав, проведу для начала беседу — расскажу о последних событиях на фронтах, о требованиях, изложенных в приказах и директивах, которые еще не успели дойти до полка, о ближайших задачах дивизии. Хотел послушать и бойцов — узнать, что их заботит, в чем нуждаются. Отдельно собирался потолковать по душам с политработниками, партийными и комсомольскими активистами, посоветовать, как на практике применять положения постановления ЦК партии от 19 августа 1941 года, согласно которому отличившиеся в боях воины принимались в партию на льготных условиях. Это постановление об условиях приема в ряды коммунистов передовых бойцов и командиров должно было создать перелом в росте армейских партийных организаций, приток новых пламенных защитников Родины на место тех, кто пал в бою или выбыл из строя в результате ранения.

Однако не все получилось, как я замышлял. О беседе не могло быть и речи: летчики, вернувшись после боевого вылета, только успевали передохнуть — и снова в бой. Техники и механики напряженно готовили приземлившиеся самолеты к очередному заданию. Выход подсказал капитан И. В. Купенин, исполнявший обязанности командира полка. Он предложил провести беседу во время обеда в столовой. На том и порешили.

К встречам и беседам с бойцами и командирами, ко всем собраниям я привык тщательно готовиться, заранее обдумывать темы своих выступлений. Говорить с людьми старался ясным и четким языком, аргументированно, доходчиво, подкрепляя те или иные мысли положениями партийных документов, приказов и директив командования, Главного политического управления.

И тогда встреча состоялась — хотя накоротке, но вполне меня удовлетворившая. Я успел сказать то, что наметил, выслушал вопросы, просьбы. Помню, как летчик лейтенант Петр Вернигор задал вопрос, который в общем-то волновал многих. А поводом послужил случай, происшедший в полку перед самым началом войны.

За пять дней до нападения на нашу страну фашистской Германии из штаба ВВС Киевского Особого военного округа поступило распоряжение: со всех самолетов МиГ-3 снять крыльевые крупнокалиберные пулеметы, законсервировать их и сдать на склад базы.

— Почему в такой ответственный момент поступило такое странное распоряжение? — интересовался лейтенант. — Как могли допустить в округе ослабление огневой мощи самолетов в столь опасное время?

Я рассказал, что знал по поводу «разоружения» самолетов; подобное мероприятие проводилось тогда не только в их, но и в других частях. Снятые пулеметы предназначались к отправке на авиационные заводы для вооружения ими самолетов новых конструкций. Это вызывалось, очевидно, нехваткой пулеметов. Других сведений по этому вопросу у меня не было.

22 июня 1941 года приготовленные к отправке крыльевые пулеметы еще лежали на складе. Их по приказу командира дивизии генерала Демидова расконсервировали и снова установили на истребители. Не случайно в активе полка к концу июля уже значились 38 сбитых в воздушных боях вражеских самолетов, результативные штурмовки живой силы и техники противника...

— Ну а еще какие есть вопросы, просьбы? — спрашивал я пилотов. — В какой помощи со стороны командования дивизии нуждаетесь?

— Да ничего, — послышался голос, — жить и воевать можно.

И, вижу, поднялся юный лейтенант:

— Командир звена Тимохин.

— Слушаю вас.

— Товарищ батальонный комиссар, действительно, жить и воевать можно. Но почему все-таки наши войска отступают? Мы-то, летчики, в воздушных боях с фашистами не отступаем. Идем на врага, даже если у него явное преимущество. Их десять — нас трое, и мы атакуем. Мы погибаем или возвращаемся с победой. Я не знаю ни одного случая, чтобы наш летчик спасовал перед фашистским стервятником. Удирают всегда они, а не мы. Так почему же наземные войска не стоят насмерть, а все дальше и дальше откатываются в глубь страны? Где конец этому отступлению?

«Вот он, вопрос вопросов! Почему отступаем, когда остановимся?!» Тот же самый вопрос, какой и мы задавали своим преподавателям на курсах в Перхушкове. Не отсутствие элементарных, нормальных бытовых условий волнует пилота, не высказывает он и жалоб по поводу того, что испытывает изо дня в день неимоверное напряжение, недосыпает, не моется в бане, не получает вестей из дому. «Почему отступаем?» — вот его жалоба, крик души, самый главный сейчас жизненный вопрос...

Собрался я с мыслями и стал говорить о том, что какой-то одной или двух причин нашего отступления не существует. Причин много. Но глубоко и до конца разобраться в обстановке мы сможем еще не скоро. Очевидным было одно: гитлеровская клика готовилась к войне основательно, фашизм к сорок первому году поработил почти все европейские страны, за счет чего поднял на высокий уровень экономику, сумел одурманить свой народ и многих людей из завоеванных стран. Гитлер подло обманул Советское правительство, подписав, а затем нарушив договор о ненападении, коварно и внезапно бросил свои многочисленные, хорошо вымуштрованные дивизии на советские мирные города и села.

— А мы на данном историческом отрезке времени подготовиться к войне не успели. Гитлеровские войска оказались оснащенными техникой и вооружением лучше, чем мы, как в количественном, так и в качественном отношении, — говорил я и стал приводить примеры высокого мужества и героизма наших наземных войск.

Улетал я от авиаторов, когда уже стало смеркаться. Улетал с убеждением твердым — такие не подведут! И невольно подумалось: как-то ведь надо обобщить опыт наших героев, в которых так ярко проявляются бесстрашие, русская смекалка и удаль, преданность Отечеству. Да не только обобщить, но и добиться его широкой гласности — в листовках, на страницах дивизионной, армейской газет. И начал с того, что стал записывать отдельные эпизоды летной боевой страды в пылающем небе Украины. Он сохранился у меня, этот пожелтевший от времени фронтовой блокнот. Я приведу несколько строк из записей тех дней.

«...Группа штурмовиков подходила к цели, когда в самолет младшего лейтенанта П. Б. Зимина угодил зенитный снаряд. С поврежденным хвостовым оперением самолет мог разворачиваться с небольшим креном только вправо. Знаю по себе: когда самолет теряет управление, холодок недоброго предчувствия невольно прокрадывается к сердцу. И тут важно взять себя в руки, сосредоточить мысль, проявить все умение и хладнокровно принять самое верное в данной ситуации решение.

Летчик не растерялся — все внимание сосредоточил на управлении машиной, попробовал развернуться вправо и выйти напрямую. Получилось. И тогда, полный решительности, он направил машину к цели — на скопление вражеских танков. Точно отбомбился и возвратился на аэродром. В этом полете боевой товарищ Зимина — младший лейтенант Д. В. Манохин, дважды раненный, также не оставил строй и выполнил боевую задачу».

«...В момент взлета на боевой машине младшего лейтенанта Г. А. Буца отвалилась левая нога. Аварийная ситуация сложилась в самом начале полета. По всем инструкциям полагалось прекратить задание: набрать высоту и покинуть самолет, так как посадка на одно шасси грозит гибелью летчика. Пилот, однако, принял иное решение. Он продолжил полет — ушел за линию фронта, достиг цели, поразил ее и возвратился домой. Сделав круг над аэродромом, на виду у товарищей, наблюдающих полет, волнующихся за его исход, летчик Буц пошел на посадку. Самолет приземлился на одну ногу. В конце пробега он стал крениться набок, но скорость у него уже была погашена и, зацепив крылом землю, машина описала круг и остановилась.

Как установили потом, шасси отвалилось из-за изношенности металла. Да, устает, не выдерживает металл, а люди выдерживают».

«...К станции Золотоноша шла большая — из двадцати семи «юнкерсов» — группа бомбардировщиков. Железнодорожному узлу угрожал мощный бомбовый удар: каждый Ю-87 брал бомбовую нагрузку до 1000 килограммов.

В воздух поднялись две пары истребителей под командованием политрука эскадрильи А. В. Руденко. Политрук и летчики коммунисты Б. М. Бочаров, К. И. Парфенов, А. Я. Федоров бесстрашно вступили в бой с «юнкерсами». А ведь каждый Ю-87 с экипажем из двух человек имел на борту три пулемета калибра 7,92 мм. Надо ли говорить, что бой предстоял не на жизнь, а на смерть?

Отважная четверка, избрав выгодную позицию, атаковала «юнкерсов», нарушила их строй. Вражеские летчики отчаянно отбивались, на всех наших истребителях появились пробоины. Но вот задымил и пошел к земле первый «юнкерс», подбитый парой Бочаров — Парфенов. Через несколько минут взорвался бензобак у второго, которого метко поразил Руденко. Нервы у фашистов не выдержали, и они повернули на запад. Бомбардировка станции не состоялась, наши пилоты без потерь возвратились в полк».

А вот еще запись:

«...Командир звена 66-го ШАП лейтенант Николай Кратинов летает на И-15. Как бы тяжело ни складывалась обстановка в воздухе, он действует всегда спокойно и уверенно, умеет выжать из своего «ишачка» все возможное. При полете на штурмовку скопления вражеских войск в район Белой Церкви Кратинов и летчики его звена несколько раз отбивали атаки «мессершмиттов», У этих машин с экипажем из двух человек мощное вооружение: две 20-мм пушки и пять пулеметов калибра 7,92 мм, большая скорость.

При подходе к цели штурмовики кроме огня «мессера» встретили огонь зениток. Не прошло и пяти минут, как все летчики звена были ранены, а сам командир истекал кровью от нескольких ран. Но лейтенант Кратинов продолжал упорно вести звено к цели — к колонне мотопехоты, голова которой вот-вот должна была скрыться в лесном массиве. Нет, не успела вражеская моторизованная «змея» укрыться в лесу: бомбовый и пушечный смерч настиг ее вовремя.

Затем дерзким маневром, спикировав на орудийные расчеты зенитчиков, Кратинов уводит звено с поля боя, отрывается от преследования «мессеров» и возвращается на свой аэродром. После приземления израненных пилотов прямо из кабин боевых машин отвезли в полковой лазарет.

Самолет командира, как установили специалисты, ремонту не подлежит, принято решение о его разборе на запчасти...»

Да, примеров воинской доблести летчиков нашего соединения было немало, и примечательно, что сами гитлеровцы признавали этот малоприятный для них факт. Однажды мне пришлось услышать мнение фашистского летчика о наших воздушных бойцах.

Под Каневом мы сбили «юнкерса». Трое фашистов погибли под обломками самолета, а четвертый спасся на парашюте. На допросе пленный дрогнул — доказывал, что в экипаже выполнял роль фотографа. Но тут же подтвердилось по документам, что перед нами командир всей группы, получившей задание разбомбить Каневский мост. При нем был и Железный крест, завернутый в тряпицу вместе с нашими советскими значками: «Ворошиловский стрелок», «КИМ», «БГТО» и другими.

— Собирал для коллекции, — пояснил гитлеровец.

— А как вы оцениваете действия русских пилотов? — спросил я немца.

— О, мы не думали, что русские летчики умеют так стойко сражаться! И в этом просчитались, — ответил пленный.

Образцы героического ратного труда показывали и техники, и авиационные механики, и бойцы батальонов аэродромного обслуживания. Вот две записи из того же фронтового блокнота:

«...Воентехники 2-го ранга А. М. Иванов и А. Г. Фролов, учитывая, что в полку осталось совсем мало исправных машин, взяли обязательство заменить моторы на четырех самолетах в два раза быстрее, чем по норме. Двое суток не отходили они от боевых машин и слово свое сдержали. Следуя их примеру, воентехник 2-го ранга И. Е. Сухоруков восстановил изувеченный в бою И-16 за 24 часа, перекрыв установленную норму времени в три раза!»

«...Неся караульную службу на станции снабжения, младший сержант 311-го БАО А. Аслизарьян увидел, как загорелся при бомбежке вагон с боеприпасами. Храбрый воин бросился к горящему вагону и стал отцеплять его от состава. Отцепив вагон, он побежал к паровозу, помог машинисту перегнать паровоз через стрелочный перевод, прицепить состав и отвести эшелон в безопасное место. В горящем вагоне за его спиной начали рваться боеприпасы, но эшелон уже был в безопасности.

В этот же день, 3 августа 1941 года, отличился Г. Сарджеладзе, шофер зенитной установки, прикрывающей наш аэродром. Его установку в пути атаковал «мессершмитт». Боец получил тяжелое ранение. Истекая кровью, воин все-таки принялся за ремонт машины. Без посторонней помощи он справился с работой и привел установку к новому месту базирования».

Примеры подобного героизма мы старались всячески популяризировать через нашу «дивизионку», стенную печать, использовали их в устной пропаганде. Бесценные свидетельства верности Отечеству мы не сдавали «в архив», а брали на вооружение в своей повседневной политико-воспитательной работе.

* * *

4 августа 1941 года. Противник бросил на Киевский укрепленный район с юго-запада и юга более четырех дивизий, усиленных танками и авиацией, предпринял атаки на других участках фронта. В бой за столицу Украины вступили отряды народного ополчения. Слабо вооруженные и малообученные, они бились до последнего патрона и задержали врага до подхода резервных соединений армии.

На 8 августа, как стало известно из показаний пленных, фашистское командование уже назначило парад своих войск в Киеве. Вражеские солдаты, одурманенные шнапсом, подбодренные обещанным разгулом в огромном и богатом городе, не считались ни с какими потерями, бросались в атаку за атакой. Но город на Днепре по-прежнему стойко оборонялся. Киевляне, оставаясь на трудовом посту, работали день и ночь, старались помочь войскам всем, чем только было можно. И 10 августа фашисты прекратили наступление. Попытки взять Киев фронтальным ударом разбились о несгибаемое мужество советских воинов и киевских ополченцев.

Тогда враг перенес свои усилия на фланги, стараясь обойти рубежи обороны. Летчики нашей дивизии первыми заметили перегруппировку врага и работали в эти дни без передышки. Почти в каждом боевом вылете они встречались с вражескими истребителями, завязывали горячие воздушные схватки. При выходе же на объекты ударов их встречал ураганный огонь зениток...

На исходе второго месяца войны никто, конечно, не мог сказать, сколько она продлится. Но становилось ясно, что обескровить и разгромить фашистского зверя, на которого работала вся Европа, можно лишь ценой огромных усилий армии и народа, ценой великих жертв. И командование дивизии, политработники все больше стали задумываться над тем, как научиться воевать с минимальными потерями летного состава, как сохранить непрерывную боеспособность полков.

Приказом по дивизии по моему настоятельному требованию вводится обязательный послеполетный отдых экипажей. Удалось добиться улучшения качества приготовления пищи, условий размещения летного состава. Общежития оборудуем в основном в населенных пунктах, в благоустроенных зданиях.

Суровые требования предъявила война ко всем нам. Стало очевидным: как бы бойцы и командиры ни были обучены в мирные дни, в реальных боях беспощадно вскрывался недостаток опыта. Так что учеба, совершенствование тактических приемов ведения боя во фронтовой обстановке становились непременным условием успешного выполнения боевых задач.

И в нашей дивизии летчики с пристрастием изучали тактику противника, по крупицам собирали передовой опыт. «Фашисты рассчитывали внезапным нападением сокрушить нашу авиацию. Конечно, им кое-что удалось в первые дни войны, но не удалось главное — уничтожить нас. Теперь мы многому научились, познали сильные и слабые стороны, коварные повадки врага и бьем его!..» Эти слова, сказанные летчиком 28-го истребительного авиаполка лейтенантом П. Н. Вернигором при получении им боевой награды, отражали общее мнение и настроение авиаторов.

Кстати, это он, Петр Вернигор, один из первых в полку кавалеров ордена Красной Звезды, стал автором оригинального «рацпредложения».

Он и его боевые товарищи, охраняя мосты на Днепре, заметили, что при появлении истребителей И-16, вооруженных двумя крыльевыми пушками, фашистские бомбардировщики начинали «нервничать»: меткий огонь пушек вносил смятение в психику немецких летчиков. Разгадав такую слабость, Вернигор предложил приспособить к плоскостям истребителей, не имеющих крыльевых пушек, стволы, выструганные из дерева и покрашенные в черный цвет — под металл. Принимая деревянные пушки за настоящие, немцы спешили отвернуть, уходя от боя с «ишаками», и бомбы сбрасывали где попало.

А наши летчики, закаляясь в боях, оттачивали свое мастерство, их удары по врагу все чаще достигали цели. К примеру, вначале огонь вражеских зенитных батарей казался пилотам непроходимой стеной. Но вскоре мы научились маневрировать: где можно, обходили шквал огня, иногда подавляли зенитные батареи, а при подходе к объектам противника научились выбирать наиболее безопасные направления.

Или вот, убедившись в малоэффективности пулеметного огня по танкам, мы стали подвешивать бомбы и на истребители, смелее действовать с малых высот. Нередко впереди низко летящих групп малоскоростных И-15 и И-153 пускали пару истребителей И-16 или МиГ-3. Они точно выводили на цели, обозначали место удара с пикирования. Такой прием облегчал выполнение задания, обеспечивал внезапность и точность штурмовки и бомбометания, снижал потери.

Штаб ВВС Юго-Западного фронта, несмотря на огромное напряжение, находил время на внедрение нововведений в тактику боя, систематически информировал о ценных начинаниях все дивизии. По его указанию в 5–7 километрах от базирования частей дивизии мы выставляли наблюдательные посты. Это позволяло поднять готовность истребителей к отражению налетов авиации противника на аэродромы, тыловые объекты. Связанные с КП, наблюдательные пункты сообщали не только о появлении опасности, но и указывали тип, количество, курс и высоту полета немецких самолетов. Наши летчики своевременно поднимались на перехват, четко уходили на прикрытие войск, объектов на поле боя и в ближнем тылу. Часто летая на штурмовку колонн, скоплений живой силы и техники врага, в отдельные дни мы расходовали более ста бомб. Надо сказать, действуя с пикирования, по точности ударов истребители не уступали штурмовикам и бомбардировщикам.

Иногда нам удавалось выкраивать по нескольку Як-1 для сопровождения бомбардировщиков СБ и Су-2. Эту обязанность летчики 28-го истребительного авиаполка выполняли с большой охотой. Вылетая с ними, и бомбардировщики чувствовали себя увереннее, а главное — не несли потерь от «мессершмиттов».

Завершался первый месяц моего пребывания на фронте. По существующему тогда положению мне, как военкому, надлежало вместе с командиром дивизии подписывать донесение в штаб ВВС фронта, в котором давался полный отчет о боевой работе дивизии за прошедший месяц. В донесениях описывался ход боевых действий, анализировались причины наших потерь. Из этих документов я узнал и некоторые подробности боевой работы дивизии до моего вступления в должность дивизионного комиссара.

* * *

Перед войной в 15-ю смешанную авиадивизию входили штурмовой, бомбардировочный, ближнебомбардировочный и истребительные авиационные полки. Истребители интенсивно занимались переучиванием летного состава на новых самолетах МиГ-3. К началу боевых действии большинство летчиков освоили эти машины и самостоятельно отрабатывали технику пилотирования, а руководящий состав полков приступил уже к упражнениям по боевому применению. После внезапного налета немцев на аэродромы дивизии в первые часы войны из истребительных полков уцелел только один — 28-й, который и объединил уцелевшие экипажи и боевую технику других истребительных полков.

Командовал 28-м истребительным временно исполнявший обязанности командира полка капитан И. В. Крупенин. При всей сложности обстановки его разумные и решительные действия, выдержка и находчивость благотворно сказались на организации отпора врагу: 22 июня полк не дал застигнуть себя врасплох. По боевой тревоге на перехват бомбардировщиков, нарушивших государственную границу СССР, поднялось большинство самолетов полка. Сначала они дрались в районе Рава-Русская, затем отражали налеты на Львов.

В первый день войны взлетать на задания им приходилось под непрерывными атаками «мессершмиттов». Группами от восьми до двадцати машин восемь раз немцы пытались блокировать аэродром. Но наши летчики на уцелевших «мигах» снова и снова поднимались навстречу врагу.

30 июня в командование полком вступил майор Н. Ф. Демидов. Невысокий ростом, подвижный, всегда собранный, своим командирским авторитетом он вселял уверенность в сердца пилотов, показывал пример мужества и воинской доблести в воздухе и на земле. Ему старательно помогали начальник штаба майор А. Т. Уткин и военный комиссар А. А. Ионин.

Боевой счет полка открыл командир звена лейтенант Н. Б. Тимохин. 22 июня он одним из первых в дивизии поднялся навстречу врагу и вернулся с первой победой — сбил «мессершмитта»! Через три дня в воздушном бою Тимохин получил тяжелое ранение, но не оставил самолет, а бросил свой МиГ-3 в новую атаку. Меткой очередью он поджег «хейнкеля» — тот врезался в землю. Истекая кровью, командир звена возвратился на свой аэродром и приземлил подбитый истребитель на одно исправное колесо.

Другой летчик, лейтенант Г. Ф. Монастырский, выполняя разведывательный полет, 25 июня подвергся атаке трех Ме-109. Выдержал наш летчик неравный бой — двух «мессеров» лейтенант сбил, а третьего обратил в бегство. Затем он завершил разведку и доставил в штаб полка ценные сведения о противнике.

На следующий день при штурмовке танков на шоссе Кристынополь — Радзехув ведущий группы старший лейтенант В. П. Доброхотов получил тяжелое ранение в голову. Но летчик продолжал упорно идти к цели. Сбросив бомбы, он еще дважды выходил на колонну противника, обстреливал ее бронебойно-зажигательными снарядами. Напрягая последние силы, Василий Доброхотов привел группу штурмовиков на аэродром. «Задание выполнено. Уничтожили около десяти танков, несколько автомашин и десятки фашистов», — доложил он командиру полка и потерял сознание.

Так же отчаянно сражался молодой летчик-комсомолец лейтенант А. М. Мурашко. В первый же день войны он сбил самолет врага, на второй день — еще один. В следующем бою летчик получил ранение и сильно обгорел, но от госпиталя отказался. Вскоре в неравном бою его вновь ранило, но лейтенант и на этот раз был непоколебим. «Глаза видят, голова соображает, сердце бьется, руки и ноги работают. Что еще надо? — спрашивал он и сам отвечал: — В бой, только в бой!..»

Нет спору, вероломное нападение 22 июня на приграничные аэродромы дало гитлеровцам большие преимущества, однако «молниеносного» разгрома нашей авиации, как они рассчитывали, не произошло. Об этом говорят факты: наши летчики бесстрашно вылетали навстречу врагу, принимали неравные бои, одерживая первые победы, накапливали опыт для будущих битв. В первых же боях по три победы одержали лейтенанты Н. М. Сорокин, А. Т. Прокофьев, П. Н. Вернигор. А младший лейтенант В. И. Чесноков в один день отличился и в воздухе, и на земле. Вот как это произошло.

При втором заходе в атаку летчик заметил повреждение на своем самолете. Покинуть товарищей в разгар схватки он не мог. Только после того, как три «хейнкеля» рухнули на землю, а остальные повернули обратно и наше звено взяло курс на аэродром базирования, Чесноков выключил перегретый мотор и пошел на вынужденную посадку.

Приземлился летчик на аэродроме, с которого накануне перелетел на запасную площадку его полк. В середине полосы он развернул самолет влево и по инерции выкатился к самой опушке леса. Поджечь самолет и добираться к своим — было первое решение. «А на чем воевать? В полку половина летчиков — «безлошадные», — подумал пилот и бросился к старым самолетным стоянкам в надежде найти масляный бак.

— Стой! Кто такой? Почему здесь? — остановил Чеснокова вооруженный красноармеец.

— Не горячись, парень. Не видишь, что ли, — свой я, летчик. Лучше помоги самолет спасти.

— А ну пошли! — строго приказал красноармеец. — Сержант разберется...

Словом, вскоре действительно разобрались, и вот загруженная оружием полуторка взяла на буксир самолет Чеснокова и потянула на восток, к своим.

Немало трудностей пришлось преодолеть по этой дороге. По узкому деревянному мосту через заболоченную речку перебрались, лишь разобрав перила. А потом налетел «юнкерс». Необычная цель для фашистов казалась заманчивой. Но летчик Чесноков подал команду занять оборону чуть поодаль от машины, и три ручных пулемета, столько же винтовок нацелились в бомбардировщик.

— Огонь!.. — скомандовал он, когда «юнкерс» снизился, чтобы ударить по полуторке с самолетом. И тут машина гитлеровцев задымила, пролетела еще немного и упала на несжатое поле.

Окруженные командой наших воинов, фашисты сдались в плен. Так и прибыл в часть летчик Чесноков — с «ишачком» на буксире, экипажем гитлеровцев и целым кузовом оружия...

Бесстрашно сражался с противником в небе древнего Киева летчик В. Ф. Петров, Его славные победы относились уже ко времени, когда я вступил в должность военкома.

Как-то вражеский самолет-разведчик возвращался с задания. Атакованный истребителем И-16, он вошел в низкую облачность. Наш пилот потерял его из виду, и все, кто наблюдал за этим поединком с земли, поняли: уйдет сейчас разведчик — жди удара бомбардировщиков.

— В воздух Петрова! — приказал командир полка.

Лейтенант Петров, на ходу надев боевой парашют, вскочил в кабину, запустил мотор и прямо с самолетной стоянки пошел на взлет.

В районе каневской переправы летчик обнаружил сильный обстрел наших зениток. Чутье не обмануло опытного истребителя. «Очевидно, немец решил сфотографировать мост», — подумал он и вскоре заметил самолет-разведчик.

Разогнав за счет снижения скорость, Петров начал быстро сближаться с целью. Уже заработали пулеметы вражеской машины. Петров ждал.

150... 100... 50 метров... Пора! Вячеслав нажал на гашетку. Огненная стрела пронзила кабину разведчика — он накренился, вспыхнул и горящим сизо-черным факелом пошел к земле...

В тот же день я дал распоряжение военкому полка А. А. Ионину подготовить текст листовки, посвященной боевым заслугам лейтенанта Петрова. Листовку с его портретом оперативно отпечатали в типографии «дивизионки», и вскоре все авиаторы нашей дивизии читали о боевых делах отважного летчика.

Родился и вырос Вячеслав Петров в городе на Волге — Казани, в семье обойщика. После ремесленного училища работал электромонтером на швейной фабрике. Работая, стал заниматься к аэроклубе и овладел планером, потом — учебно-тренировочным самолетом. В 1935 году он поступил в Оренбургскую военную авиационную школу пилотов. Став летчиком-истребителем, Петров проходил службу в полку подо Львовом. В начале 1941 года этот полк получил новый самолет МиГ-3. Началось переучивание. Учеба шла интенсивно. А у границ нашей Родины уже сгущались тучи войны. Доучиваться пришлось в горячих схватках с врагом...

Вместе с летчиками эскадрильи младшими лейтенантами Кобяковым и Рязановым Петров совершал смелые штурмовки войск противника, часто летал и на воздушную разведку. На 20 августа 1941 года у него было уже около 130 боевых вылетов, сорок воздушных боев, четыре сбитых вражеских самолета и одиннадцать — в составе группы. Боевой счет летчика продолжал расти.

В эти дни в жизни Вячеслава Петрова произошло важное событие — его приняли в члены Коммунистической партии. Партбилет я вручал ему перед вылетом на боевое задание. Отвечая на поздравления, летчик, помню, сказал:

— Даю слово партии и народу, всем однополчанам, что буду еще сильнее бить ненавистных оккупантов!..

Слово свое коммунист Петров держал твердо.

Большой напряженностью отличались и фронтовые будни наших штурмовиков. Летчики 66-го штурмового авиаполка летали на стареньких И-15 и И-153. Ограниченные возможности этих самолетов они старались компенсировать фактором внезапности, смекалкой, боевой дерзостью. Не случайно в дивизии их с уважением называли «воздушными пахарями».

Войны без жертв не бывает, и дни без потерь у штурмовиков выпадали редко. Правда, при отсутствии сплошной линии фронта летчики со сбитых самолетов часто возвращались в полк и продолжали боевую работу. О напряжении ее красноречиво говорят наши регулярные доклады и боевые донесения. Вот текст одного из них:

«10 августа 1941 года. 66-й ШАП под командованием полковника А. И. Сидоренко несет основную боевую нагрузку. Действуя по войскам противника на поле боя, полк наносит оккупантам большой урон. Только за сегодняшний день произведено шесть результативных полко-вылетов».

По самым строгим подсчетам, а мы за этим следили, штурмовики 66-го авиаполка в июле и августе уничтожили более 30 танков и броневиков, десятки автомашин и цистерн с горючим, немало артиллерийских орудий, минометов. Летчики вывели из строя и сотни гитлеровцев. Если в первые дни войны вражеские колонны двигались к фронту почти без прикрытия, пренебрегая маскировкой в местах сосредоточения, то вскоре от такой бравады не осталось и следа. И люди, и техника теперь тщательно укрывались.

Учитывая особую специфику боевой работы штурмовиков, большую часть времени в те дни я находился среди них, помогая политработникам в организации партийно-политических мероприятий. Командир полка полковник А. И. Сидоренко, приняв командование 66-м штурмовым, проявил себя энергичным, волевым человеком, умеющим поднять людей на трудные боевые дела. Под его командованием в полку велась настойчивая борьба за повышение качества боевой работы. Все командиры и политработники здесь умело воспитывали личный состав на примерах подвигов, совершаемых лучшими летчиками дивизии, смело вскрывали недостатки боевых будней.

Помню, как на партсобрании полка коммунисты строго осудили одного пилота только за то, что он, штурмуя колонну вражеских войск, ограничился сбросом бомб, не использовав боевой запас бортового оружия. Полковник Сидоренко тогда заметил:

— Мы обязаны из наших машин и из самих себя выжимать все возможное! Хороший охотник и со старой шомполкой отлично промышляет, а плохой и с новейшей трехстволкой зря по лесу бродит...

Пришлась тогда эта аналогия к месту — глубоко задела честь и самолюбие тех, кому она адресовалась.

* * *

Предметом постоянной заботы командиров, политработников, коммунистов и комсомольцев дивизии была наша боевая авиационная техника.

Со спецификой работы инженерно-технического состава я познакомился еще до войны, когда служил в летном училище. Надо сказать, скромные трудяги аэродромов, обслуживающие наши самолеты, отличались огромной выдержкой, выносливостью, показывали образцы мастерства, товарищеской преданности. И в дивизии у нас были удивительные люди — мастера своего дела.

Помню, бригада техников во главе с воентехником 1-го ранга А. Петровым взялась отремонтировать четыре машины, поврежденные в воздушных боях с перекрытием нормативных сроков в два раза, то есть вместо четырех дней управиться с работой за два дня. Но бои продолжались, и в ремонт поступали другие самолеты — сначала четыре, потом восемь. Два дня и две ночи, отказавшись от сна, работали ремонтники, не позволяя себе даже короткого перекура. Лица их посерели, осунулись, но дело шло с нарастающим темпом. К началу третьих суток все 16 машин вышли на старт! А ведь трудились мужественные люди под обстрелом вражеских самолетов. Старший техник звена парторг эскадрильи коммунист Петров получил ранение, но рабочего места не покинул.

Ветераны дивизии до сегодняшних дней свято чтут память об инженере 164-го истребительного авиаполка военинженере 3-го ранга коммунисте А. Вельском и младшем воентехнике 28-го истребительного авиаполка комсомольце А. Скачкове. Началась бомбежка, когда они со своими помощниками готовили самолеты к боевому вылету. Бомбы рвались рядом, и оставлять машины — значило потерять технику. Тогда инженер Бельский и техники самолетов под огнем противника организовали буксировку в менее опасное место — под защиту лесного массива. Но налет повторился. На своих рабочих местах, пораженные пулеметной очередью «юнкерса», пали смертью храбрых Алексей Вельский и Александр Скачков. Ценой жизни они спасли боевую технику.

В те дни инженеры, техники, механики самолетов трудились поистине самоотверженно, героически. Повреждения на самолетах во время боев происходили ежедневно, и часто они ставили в тупик даже самых опытных и бывалых специалистов. Ведь запасных частей, узлов и агрегатов не хватало, возвратить в строй самолет порой казалось просто невозможно. Так что не проходило ни одного дня, чтобы во всех подробностях мы не обговаривали с командиром, инженером дивизии все меры, которые следовало бы принять для того, чтобы ремонт самолетов не задерживался, производился в кратчайшие сроки. Срочно приходилось изыскивать и задействовать новые дополнительные резервы.

И вот в канун Дня Воздушного Флота доложили командующему ВВС фронта о том, что за семнадцать дней августа в дивизии введены в строй 38 поврежденных в боях самолетов и что неисправных машин у нас, в дивизии, нет. Легко сказать «нет». А сколько труда, бессонных и тревожных ночей, сколько упорства вложили в свое дело наши техники, механики, ремонтники! Специальная эвакуационная команда, непрерывно собирая вдоль линии фронта (порой с заходом на занятые врагом площадки) подбитые самолеты, пригодные для ремонта, транспортировала их на аэродромы. Машины, которые восстановить было невозможно, разбирали на запчасти.

В целях повышения эффективности восстановительных работ во всех полках дивизии мы создали ремонтные бригады, в которые вошли техники и механики самолетов, не вернувшихся с боевых заданий. Работали круглосуточно. Вместе с ремонтниками трудились и летчики, временно оставшиеся без машин. Помню, с каким суровым упорством восстанавливал израненные самолеты летчик 211-го ближнебомбардировочного авиаполка лейтенант В. А. Прошляков. Он давал двойные, тройные нормы выработки! А в разговоре со мной как-то заметил с досадой: «Живу, не летая... Скорее бы на самолет! Я же должен бить их, проклятых фашистов!»

Самолет лейтенант Прошляков с моей помощью через несколько дней получил и с боевым настроем улетел на бомбежку вражеских позиций.

А мы для ускорения ремонтных работ нашли еще один резерв: захронометрировав производственный процесс наших передовых техников и механиков, разработали по ним новые нормативы и ввели поправки в сторону уменьшения ранее существующих. Эти уточненные нормы легли и в основу обязательств боевого социалистического соревнования. Приемы и методы труда передовиков мы распространили через стенную печать, дивизионную и фронтовую газеты. В устных беседах агитаторы рассказывали о коммунистах и комсомольцах — лидерах социалистического соревнования. Среди них были воентехники И. В. Мороз, А. Т. Ильин, М. А. Перевозчиков, П. Е. Гречанников, многие другие. Помню, воентехник Л. А. Гайдоба и его напарник за трое суток, работая без сна и отдыха, восстановили три сильно поврежденных самолета, а воентехник А. Д. Краковский ввел в строй свой Су-2 на тридцать часов раньше, чем это предусматривалось даже новыми нормативами!

На ремонтных площадках, что раскинулись вблизи аэродромов под укрытием лесной зелени, плечом к плечу с техниками, механиками несли трудовую вахту батальонные комиссары А. И. Егоров, А. А. Ионин, Е. Т. Панченко, военкомы эскадрилий, секретари партийных и комсомольских организаций. Они выступали организаторами быстрого и доброкачественного ремонта боевых машин, помогали командирам частей контролировать соревнование, подводить его итоги, популяризировать достижения передовиков.

Таким образом, в тяжелые дни обороны Киева наша дивизия получила возможность увеличить состав групп, вылетающих на поддержку мужественных защитников города. Инженерно-технический состав приобрел богатый опыт полевого ремонта в условиях непрекращающихся боевых действий. Признаюсь, я испытывал глубокое удовлетворение от проделанной нами организационной работы, не случайно и командующий ВВС фронта генерал Ф. А. Астахов высоко оценил нашу работу.

— Будем считать, товарищ Дубровин, что первый экзамен на комиссара дивизии вы успешно выдержали, — заметил он как-то при встрече. — Но имейте в виду: впереди предстоят испытания потруднее...

Да, обстановка на фронтах продолжала складываться не в нашу пользу. Враг наступал. Войска 26-й и 38-й армий, удерживающие оборону на широком фронте южнее Киева, стойкостью и упорством пресекли попытки немецких войск форсировать Днепр. Развернулись упорные бои под Черкассами.

Боевые распоряжения и приказы, поступающие к нам из штаба ВВС фронта, неизменно заканчивались словами: «...напряжение — полное». И наши истребители И-16, МиГ-3, штурмовики И-15, И-153 совершали по 6–9 боевых вылетов в день. По пять и более раз вылетали на бомбардировку противника экипажи бомбардировщиков 211-го ближнебомбардировочного авиаполка и бомбардировщиков 45-го авиаполка.

Редкий вылет обходился без воздушного боя. Ряды наших пилотов таяли. За смерть боевых друзей оставшиеся в строю мстили беспощадно, но что могло заменить потерю?.. Вот только утром ты сидел с боевым товарищем в столовой за завтраком, разговаривал, уточнял детали предстоящего вылета... И вот у тебя на глазах в жарком бою его самолет разрезает пулеметная очередь.

Что тут говорить, к смерти нельзя привыкнуть даже на войне. Тяжело было переносить гибель боевых друзей. И я читал эти мысли в глазах молодых пшютов, когда встречался с ними после очередного боя. Неразговорчивые, с заострившимися от усталости скулами, они неохотно вступали в беседы, односложно отвечали на вопросы, ни о чем сами не спрашивали и ничего не просили.

Как поднять настроение людей, как поддержать, не дать угаснуть в их сердцах вере в свои силы? Как развеять невеселые думы? Эти насущные вопросы вставали перед нами, политработниками, и на сборах, которые мне удалось провести к концу лета, я откровенно говорил об этом. Тогда были намечены действенные меры, среди которых — устройство дивизионного профилактория для отдыха летчиков. В какой-то степени наши мероприятия помогали боевой работе — пилотам удавалось снимать большие нервные и физические нагрузки.

В те дни для того, чтобы своевременно обнаруживать подходящие резервы противника, не давать ему возможности наводить переправы через Днепр, командование фронта закрепило за авиасоединениями отдельные участки фронта. В наш район входили Черкассы, Шпола, Кировоград, Чигирин и участок реки от Черкасс до Переволочной.

Задача эта была не из легких. Машин в дивизии не хватало, пришлось еще повысить интенсивность боевой работы. Летали днем, ночью... Помню, после одного из ночных полетов летчики доложили в штаб ВВС фронта о плотах, приготовленных на берегу Днепра возле станции Липово. Очевидно, немцы собирались на них форсировать реку. В то же утро приказ: плоты уничтожить! К самолетам тут же были доставлены ампулы с горючей смесью «КС», термитные шары, гранулированный фосфор. И наши штурмовики отбомбились по плотам без каких-либо осложнений, но оказалось, что безрезультатно — сырые бревна не горели. Тогда сообщили об этом в штаб ВВС фронта и предложили поручить «расправиться» с плотами одной из групп партизан, с которыми у фронта существовала устойчивая связь. Через сутки, пролетая над станцией Липово, пилоты констатировали: от плотов ничего не осталось — все они были взорваны.

Продолжая боевую работу над закрепленными за дивизией территориями, мы приобретали опыт взаимодействия с наземными войсками. С целью наведения самолетов на самые горячие участки в штаб 26-й армии выделяли своего представителя, обычно им был начальник оперативного отделения подполковник Г. С. Носков. Штурмовики по вызову Носкова вылетали к местам боев и били по целям, которые указывала пехота.

Как-то погожим августовским утром в дивизию поступил очередной приказ: нанести удар по штабу противника в Чигирине. Штаб этот был сильно прикрыт зенитной артиллерией, истребителями. И на задание тогда вылетела четверка бомбардировщиков во главе с капитаном Г. М. Сиваковым и штурманом лейтенантом П. С. Плетневым.

На подходе к цели на наши экипажи ринулись в атаку с большой высоты несколько «мессершмиттов». Отбиваясь, группа продолжала полет, а перед самым бомбометанием попала под мощный зенитный огонь. Несмотря ни на что, бомбы пошли в цель.

На обратном пути один из «мессершмиттов», атакующий ведущего группы, был сбит. Немцы остервенели, ринулись на бомбардировщик Сивакова и добились своего: получивший уже не один десяток пробоин, ведущий СБ взорвался при ударе о землю.

Отомстить врагам за смерть товарищей на следующий день вылетела семерка бомбардировщиков. Большая колонна противника двигалась с юго-запада на Черкассы, на нее-то и нацелились наши экипажи. Налетев на колонну неожиданно, они сбросили за один заход весь бомбовый груз, а после сброса сделали еще по три-четыре захода, расстреливая врагов из пулеметов. Затем семерка бомбардировщиков возвратилась на аэродром, заправилась горючим, боеприпасами, взяла новый запас бомб — и вновь громить колонну. После второго вылета последовал третий, четвертый... Так мстили наши летчики за гибель своих товарищей.

* * *

За неполных два месяца войны воздушные бойцы 15-й смешанной авиадивизии совершили 6550 боевых вылетов, сбросили на головы врага 98860 килограммов бомб, израсходовали по наземным целям 1750310 снарядов и патронов, сбили в воздухе и уничтожили на земле 83 самолета противника. В итоговых сводках штаба ВВС фронта нашу дивизию часто отмечали в числе лучших соединений. Авиаполки получали благодарности от командования 26-й и 38-й армий, с которыми они взаимодействовали. Высокая оценка боевого труда товарищами по оружию обязывала нас не только закреплять, но и приумножать боевые успехи.

Да, хотя враг продолжал теснить нас, мы осмеливались говорить и об успехах. Свои достижения дивизия видела в возросшей мощи бомбардировок и штурмовых ударов по врагу, в растущем количестве сбитых самолетов, а в итоге — в ощутимых потерях, которые несли фашистские войска. Отступая, мы все — от рядового бойца до командира дивизии — глубоко верили, что придет время и захватчики попятятся назад. Будет и на нашей улице праздник!..

От Днепра до Хопра

Огненный таран П. Борцова. Угроза окружения. 50 исправных самолетов. Подвиг воентехника. Укрепление партийных рядов. «Комиссар обязан летать...» Политрук Битюцкий. В осеннем Балашове.

Отход наших войск на левый берег Днепра сопровождался тяжелыми кровопролитными боями. Пехотинцы, артиллеристы и танкисты упорно защищали каждый населенный пункт, каждую рощу, каждое поле. Поддерживая их, мы били по атакующим фашистским танкам, подавляли губительный огонь батарей, прикрывали как могли войска с воздуха.

Жестокие бои завязались за днепровские острова севернее Черкасс. На ограниченном по фронту участке горела плодородная украинская земля. С той и другой стороны на нее выбрасывались тысячи разнокалиберных снарядов, мин, с воздуха на переправы и скопления войск обрушивались тонны смертоносного металла.

Наши экипажи работали на малых высотах. Сквозь лабиринты зенитного огня пробивались к противнику экипажи истребителей, бомбардировщиков, штурмовиков. В эти дни увеличили счет сбитых гитлеровских самолетов летчики-истребители старший политрук М. В. Бодакин, лейтенанты И. М. Холодов, И. Н. Гуров. На глазах у товарищей младший лейтенант А. А. Безносов на бомбардировщике Су-2 сбил «мессера».

В конце августа особенно отличился экипаж 45-го бомбардировочного авиаполка в составе летчика младшего лейтенанта Д. А. Кравченко, штурмана лейтенанта Л. Д. Крючкова и стрелка-радиста Ф. Ф. Дейнеги. Они за один вылет заработали, как потом шутили авиаторы, «три двойки». Вот как это событие осветил полковой поэт в боевом листке.

Наши герои бомбили умело.

И налицо их ратное дело:

Два буксира в Днепре потопили,

Две переправы вражьи разбили,

Две баржи сожгли заодно, —

Все полегло на днепровское дно!

Точен и грозен их глазомер.

Пилоты! Берите с героев пример!

В историю нашей 15-й смешанной авиадивизии вошло 28 августа. О том, что произошло в тот день, мы узнали от очевидцев. Бойцы-пехотинцы видели, как бомбардировщик с красными звездами на крыльях, обстреливаемый зенитками, несколько раз заходил на вражеские артпозиции, расположенные на южной окраине Черкасс. Ему удалось подавить несколько орудий. Но в последнем заходе самолет получил повреждение от прямого попадания снаряда. Летчик развернул машину в сторону Днепра, решив, очевидно, дотянуть до левого берега, к своим. Высота полета быстро уменьшалась, самолет вот-вот мог упасть в реку. И тогда все заметили, как машина, управляемая нашим летчиком, решительно развернулась на занятый фашистами остров Днепра и врезалась в скопление мотопехоты. Героем-летчиком, повторившим подвиг Николая Гастелло, был лейтенант Павел Ефимович Борцов.

* * *

А события развивались все стремительней. Севернее Киева вражеские войска прорвались к Конотопу, юго-восточнее Кременчуга захватили крупный плацдарм на левом берегу Днепра. Нашу дивизию тогда срочно перебросили на полевые аэродромы Полтавской области. На этом направлении, стараясь преградить путь противнику, сражались ослабленные в непрерывных кровопролитных боях войска 38-й армии.

Ни дня, ни часа передышки... Прибыв на новое место дислокации, командование и политотдел дивизии обратились к летному и техническому составу с листовкой-призывом, зачитанной в каждой эскадрилье. «Товарищи авиаторы! — звучали слова призыва перед притихшими шеренгами бойцов и командиров. — Наши боевые братья, воины 38-й армии, через несколько часов нанесут удар по фашистским войскам, форсировавшим Днепр. Братья по оружию ждут от нас помощи и поддержки с воздуха. От этого во многом зависит успех контрудара. Группировку врага надо смять и сбросить в реку. Призываем вас обеспечить максимальную интенсивность боевых полетов, высокую точность бомбовых и штурмовых ударов. Действуйте над полем боя с полной отдачей сил, беспощадно громите проклятого врага, посягнувшего на нашу священную Родину. Смерть немецким оккупантам!»

Попытка отбросить врага не увенчалась успехом. Силы были слишком не равны. 12 сентября началось наступление войск 17-й армии и 1-й танковой группы гитлеровцев с занятого накануне кременчугского плацдарма. Наступление развивалось в северном направлении, навстречу 2-й танковой группе врага, которая уж опоясала Киев с севера и прорвалась в направлении на Стародуб.

15 сентября танковые группы, наступающие навстречу друг другу, соединились, окружив войска Юго-Западного фронта восточнее Киева. В кольцо окружения попали 5, 37 и 26-я армии, часть сил 21-й и 38-й армий. В последующие дни окруженные соединения оказались расчлененными, и ожесточенные бои продолжались до 27 сентября. Многим подразделениям, группам удалось вырваться тогда из окружения, но тысячи советских воинов погибли или попали в плен. При выходе из окружения погибли командующий фронтом Герой Советского Союза генерал-полковник М. П. Кирпонос, смертельно раненный в бою, члены Военного совета М. А. Бурмистенко и Е. П. Рыков, начальник штаба фронта генерал В. И Тупиков и многие другие командиры и политработники. 17 сентября в Киев вошли фашистские танки...

В связи с отходом войск фронта нашей дивизии то и дело приходилось менять аэродромы, полевые площадки, нередко отбиваясь от противника в наземных боях. В такой обстановке на подвеску бомб, пополнение боеприпасами затрачивались считанные минуты, так что вместе с техниками, механиками в подготовке машин к вылету участвовали и летчики, и политработники, и штабные специалисты.

Не покладая рук трудились бойцы и командиры батальонов аэродромного обеспечения. Под бомбежками быстро собирали они и обезвреживали разбрасываемые немцами мины «лягушки», тут же заделывали воронки на летном поле, и наши боевые машины уходили на задание.

Помню, как оставляли мы аэродром Хорол. Немцы вот-вот нагрянут на самолетные стоянки. Решаем организовать наземную оборону и к дороге выдвигаем три зенитных орудия для стрельбы прямой наводкой по танкам. По обочинам разместились бойцы батальона аэродромного обеспечения. У них гранаты, бутылки с горючей смесью. Все это очень пригодилось. В критический момент, когда авиаполки стали подниматься в воздух, занявшие оборону бойцы задержали головной отряд гитлеровской колонны. Огнем зениток они подбили тогда три танка, и лишь по приказу командира дивизии оставили рубеж обороны.

Последними покинули аэродром комдив, старший инженер дивизии и я. Уже под сильным обстрелом подошедших к границе летного поля бронемашин и танков втроем мы успели подбежать к нашему У-2, но вдруг над ним взвивается пламя — прямое попадание снаряда. Хорошо, что оставили резервный самолет. Быстро разбросав кусты маскировки, командир дивизии садится в переднюю кабину, я — во вторую, старший инженер проталкивает ко мне в кабину лишь одну ногу, и я крепко обхватываю его руками. Начинаем взлет. Непрогретый мотор чихает, работает неровно — от земли самолет не отрывается. Оборачиваюсь назад и вижу, что на стабилизаторе за нами тянется куст орешника!..

Словом, под огнем противника все-таки оставляем аэродром Хорол и уходим в противоположную от наступающих сторону. На землю ложатся сумерки.

Для перелета на запасный аэродром светлого времени уже не хватало, а ночного оборудования на самолете не было. Решили сесть где-нибудь в поле, рядом с жильем. Не запомнилось мне название полтавской деревни, над которой нас застала непроглядная ночь. Приземлились благополучно. Ночевали в хате колхозного бригадира. Хозяин отсутствовал — занимался эвакуацией тракторов и автомашин. Его жена, несмотря на поздний час, угостила нас топленым молоком, пахучим домашним хлебом. Комдив Демидов и инженер устроились на ночлег на широких скамьях, расставленных вдоль стен, а я предпочел посвободней улечься на полу: по моему росту ни скамейки, ни топчана не нашлось.

На рассвете мы перелетели к своим полкам. Работники штаба и политотдела дивизии прибыли следом. Их перебазированием руководил батальонный комиссар П. Ф. Ивашкевич. Можно сказать, им тоже повезло. При выезде из поселка Еньки на хорольском шоссе попали под обстрел, но все уцелели, маневрируя в опасных местах.

13 сентября 15-я смешанная авиационная дивизия сосредоточилась на одном аэродроме. Трудно даже перечислить все заботы и дела этого дня. К полуночи уставшие, возбужденные, мы расположились во времянках колхозного полевого стана, но заснуть я не мог. Перед глазами стояла вчерашняя полтавская хата, наполненные какой-то безысходной печалью глаза хозяйки, угощавшей нас молоком, растерянность ее мужа Мирона, возвратившегося на рассвете в хату. Он успел привести в порядок трактора, комбайны и машины, но из райкома партии поступила директива: все, что можно, эвакуировать, а ему, бригадиру колхоза, оставаться на месте и ждать дальнейших указаний.

В последние дни, когда стало совершенно ясно, что нам не удержаться ни на Днепре, ни на Хороле, все чаще к сердцу прокрадывалась тревога за семью. Перед самой войной жена с детьми переехала ко мне в Чугуев, на Харьковщину, не видел я их больше года. «Останется ли семья на оккупированной территории или успеет эвакуироваться?..» — на этот вопрос ответить мне никто не мог. Тревога усиливалась и потому, что в течение всех дней войны от жены не пришло ни одного письма. Правда, писем не получали и все остальные товарищи по дивизии. И все же это не успокаивало.

Побывавший в тылу врага политрук эскадрильи 66-го штурмового авиаполка рассказывал мне, как видел в разграбленном селе горящую хату: в ней немцы заперли жену комиссара с ребенком и сожгли их заживо. Я страшился о таком даже подумать...

Связь дивизии со штабом ВВС фронта к середине сентября была полностью прервана. Никаких боевых задач сверху нам больше не ставили, указаний не поступало. Попытки связаться по радио результатов не дали. А у нас на аэродроме сосредоточились пятьдесят самолетов — вся-то дивизия! Посовещавшись, решили тогда действовать самостоятельно: штурмовать вражеские танки, замыкающие кольцо окружения вокруг киевской группировки.

Тем, что вся наша дивизия сосредоточилась на одном аэродроме, мы были весьма обеспокоены. Следовало бы рассредоточить боевую технику, чтобы избежать лишних потерь, но где запасные площадки, куда направить полки?.. Места рассредоточения мог дать лишь штаб ВВС фронта. Туда улетел заместитель командира дивизии подполковник Л. Г. Кулдин, однако никаких вестей от него не поступало да и сам он не возвращался.

— Что предпримем, комиссар? — обратился ко мне генерал Демидов.

— Надо лететь, Александр Афанасьевич. Искать штаб ВВС фронта.

— Кто полетит? — спросил комдив.

— Я.

— Ну что ж, — согласился Демидов, — лети на Су-2. Ни пуха, ни пера! Ищи в Прилуках.

Вылетели мы с заместителем командира 211-го ближнебомбардировочного авиаполка майором А. П. Лесковым. Шли по кратчайшему маршруту — на бреющем пересекли шоссе, забитое немецкими войсками, машинами, и через тридцать минут приземлились. Штаб оказался на месте.

Выслушав мой доклад о положении дел в дивизии, командующий ВВС фронта Ф. А. Астахов распорядился:

— Перелетайте в Полтаву и поступайте в распоряжение генерала Фалалеева.

— Сидите в Петривцах? — спросил дивизионный комиссар И. С. Гальцев.

— Да. Всей дивизией на одном аэродроме.

— Уходите, уходите скорее, а то накроют...

В штабе хорошо знали обстановку. Но знал и я, что в кольцо окружения, которое вот-вот должно было замкнуться, попадет и штаб ВВС, если уже сейчас не начнет перебазироваться на новое место. Однако смелости сказать об этом не хватило, и я только спросил:

— Может быть, у вас есть раненые, больные? Двух-трех человек я смог бы взять с собою.

— Таковых нет, — сухо ответил Гальцев. — Все в строю, и будем сражаться в окружении.

Командующий добавил:

— Передайте генералу Демидову, командирам, военкомам и всему личному составу полков большую благодарность за все, что сделали. Желаем, вам новых боевых успехов!

Слова генерала Ф. А. Астахова, которые он произнес с трогательной теплотой и сердечностью, глубоко взволновали меня. Глядя на Федора Алексеевича и сидящего рядом Гальцева, я невольно подумал: «Как-то сложится их судьба да и всех тех, кто остается в окружении? Вот ведь превратности войны...»

— Вы свободны, можете лететь. В воздухе — максимум внимания, — сказал на прощанье командующий.

С тех пор мне не приходилось встречаться с Ф. А. Астаховым. Как потом стало известно, он с группой других работников штаба, преодолевая большие трудности, испытывая огромные лишения, вышел из окружения. В 1942 году Федора Алексеевича назначили начальником Главного управления Гражданского воздушного флота. В 1944 году ему присваивают звание маршала авиации. Под его руководством летчики ГВФ вписали в летопись Великой Отечественной войны немало героических страниц. Ежедневно только в осажденный Ленинград они доставляли до двухсот тонн продуктов и боеприпасов, а за время блокады города вывезли оттуда свыше двухсот тысяч человек!

...Из Прилук мы взяли курс на Полтаву. Шли, прижимаясь к земле, спешили. Хотелось выяснить обстановку в Полтаве и успеть к вечеру возвратиться в Петривцы. Подлетая к полтавскому аэродрому, я увидел на стоянке один наш пропавший самолет. На нем улетел заместитель комдива Кулдин. Радости моей при встрече боевого друга не было границ. Он, как выяснилось, уже побывал у генерала Ф. Я. Фалалеева, получил указания и собирался вылетать в дивизию. Договорились, что в Петривцы полечу я, а он останется готовить аэродром для приема наших полков.

В дивизии меня ждали, начали уже волноваться, и, накоротке посовещавшись, как лучше организовать завтрашнюю переброску, мы разошлись. Мне до ночи предстояло побывать еще во всех полках. Следовало уточнить состояние подразделений, которые накануне перебазировались в наземном эшелоне, проверить готовность к передислокации летных экипажей, провести в полках короткие политинформации, позаботиться о партийно-политическом обеспечении личного состава на новом месте.

В сентябре 1941 года, именно в тот период, о котором я сейчас веду рассказ, генерал, служивший для особых поручений при главнокомандующем сухопутными войсками вермахта, писал, что военные комиссары Красной Армии являлись «главными организаторами ожесточенного и упорного сопротивления» советских войск. Да, огромную ответственность возложила партия на своих полпредов в армии. В тяжелейших условиях, когда гитлеровцы имели преимущества перед нами в живой силе и технике, в опыте ведения боевых действий, военные комиссары и политруки умели поднять моральный дух, боевую стойкость воинов Красной Армии. Мы проводили в жизнь непреклонную волю партии, которая призывала громить фашистские орды, отстаивать свободу и независимость Отечества. Но, наделенный равной с командиром властью, военный комиссар в условиях Отечественной войны ни в коей мере не являлся «вторым» командиром. Вот равную с ним ответственность за моральное состояние войск, их боеспособность, за выполнение приказов и боевых задач он нес.

Золотыми буквами вписывались в историю нашей дивизии имена ее героев, своим мужеством, высоким патриотизмом показывавших пример верности воинскому долгу, сыновней преданности матери-Родине. Среди них было немало политработников — политруков, парторгов, комсоргов. Не щадя жизни, они громили ненавистного врага — первыми шли на выполнение боевых заданий, первыми погибали.

В этих условиях Центральный Комитет партии принимает новые меры для укрепления партийных рядов. Условия приема значительно упрощаются и облегчаются. Теперь командиров и красноармейцев стали принимать в партию непосредственно на бюро первичных организаций с последующим утверждением партийной комиссией, минуя общее партсобрание. Постановлением ЦК от 19 августа 1941 года особо отличившихся в боях принимали в партию при наличии рекомендаций коммунистов всего лишь с годичным партийным стажем. Причем рекомендующий мог знать вступающего в партию и менее одного года. Другим постановлением — от 9 декабря 1941 года — ЦК ВКП(б) разрешил принимать в партию отличившихся в боях воинов после трехмесячного кандидатского стажа.

Мы в полной мере руководствовались новыми указаниями партии, и в дивизии почти сто процентов личного состава состояли в рядах партии или в комсомоле.

Надо сказать, заявлений с просьбой о приеме в партию в парторганизации полков поступало много. Только за десять последних дней августа в первичные парторганизации дивизии поступило более сорока заявлений. И партийные организации отбирали и принимали в свои ряды лучших из лучших, достойных носить гордое звание большевика-ленинца. В первую очередь ряды коммунистов пополнялись за счет летного состава, тех, кто проявил себя в воздушных боях. Мы зорко оберегали чистоту и авторитет ленинской партии.

* * *

Когда я пишу о том, что комиссары первыми шли на выполнение боевых заданий, первыми погибали, — это не общие слова. С самого начала работы в авиадивизии я поставил вопрос о своем участии в боевых вылетах. Комдив не соглашался, считая это не обязательным для комиссара. Но моя настойчивость взяла верх. После нескольких тренировочных вылетов я стал ходить на боевые задания.

Узнав, что мне вручен диплом летчика-бомбардировщика и что я совершил успешный боевой вылет на бомбардировщике, командующий ВВС Юго-Западного направления генерал Ф. Я. Фалалеев прислал в штаб дивизии на мое имя телеграмму. В ней Федор Яковлевич выражал удовлетворение тем, что я стал «летающим комиссаром», и, в частности, писал: «Не сомневаюсь, что ваш почин поднимет боевую активность политработников дивизии, поднимет партийную работу на более высокий уровень. Сейчас главная задача всех коммунистов — как можно больше, не на словах, а на деле, уничтожать немецких захватчиков. Желаю вам в этом успехов!»

Ветераны 15-й смешанной авиадивизии хорошо помнят и эту телеграмму, и тех крылатых политбойцов, которые последовали ее призыву: политруков П. С. Битюцкого, И. А. Гладышева, А. В. Руденко, старших политруков В. В. Власова, М. В. Володина, И. Т. Носова, капитана М. В. Онищенко, старшего лейтенанта В. А. Соснина.

Я испытывал удовлетворение и радость, узнавая, что один за другим многие военные комиссары и политруки нашей дивизии принялись осваивать боевую технику. Они упорно тренировались и, наконец, получали разрешение на первый боевой вылет. Мы с начальником политотдела дивизии батальонным комиссаром М. А. Лозинцевым всячески содействовали такому почину политработников, не жалели времени и сил, чтобы помочь им освоиться с новыми дополнительными обязанностями.

И вот к концу первого месяца войны на счету политрука А. В. Руденко уже значилось 37 боевых вылетов, четыре сбитых самолета. Капитан М. В. Онищенко за месяц войны совершил 35 боевых вылетов. Старший политрук И. Т. Носов стал «по совместительству» боевым штурманом. Это он со своим экипажем 27 августа разбил заполненную врагами переправу на Днепре, под Черкассами. В горячих схватках в небе чудеса храбрости показывал военком эскадрильи 66-го штурмового авиаполка политрук П. С. Битюцкий. Расскажу несколько эпизодов из боевой жизни политрука.

Запомнилось мне 23 июля 1941 года. В тот день политрук Битюцкий и лейтенант Тихонов вступили в бой с шестью «мессершмиттами». В сложной боевой обстановке, выручая товарища, комиссар пошел в лобовую атаку на самолет противника и сбил его. Немцы ушли за линию фронта — не выдержали. А вскоре Петр Битюцкий повел свою шестерку на колонну врага, двигающуюся к населенному пункту Острая Могила. Разрушив прежде всего мост, к которому рвались немцы, летчики, ведомые Битюцким, начали штурмовать колонну. Бомбы летели в гущу бронемашин, на гитлеровских солдат обрушивался пулеметный огонь, но вот израсходованы боеприпасы — шестерка вернулась на аэродром, заправилась и снова в бой.

На следующий день, 28 июля, политрук четырежды вылетал на штурмовку. В последнем вылете при подходе к цели группу Битюцкого атаковали «мессершмитты». Искусно маневрируя, группа уклонилась от воздушного боя, вышла в заданный район, выполнила штурмовку, а, освободившись от бомбовой нагрузки, отважные воздушные бойцы по команде ведущего набросились на «мессеров». Используя маневренность своей машины, в одной из атак Петр Битюцкий в упор расстрелял фашиста. Однако через несколько минут вспыхнул и его самолет...

В тот день комиссар на аэродром не вернулся. Прошло трое суток — Битюцкий не появлялся, никаких вестей о его судьбе в полк не поступало. И вот вечером, уже на четвертые сутки, на разборе полетов командир полка полковник А. И. Сидоренко предложил почтить память боевого друга минутой молчания. И надо же случиться такому — именно в эту минуту за стоящими в скорбном молчании летчиками раздался бодрый голос политрука: «Я жив, товарищи!..»

Куда девалась печаль! Битюцкого обнимали, качали, тискали в объятиях. А потом слушали его рассказ о том, как политрук пробирался к своим — прятался во ржи, натыкаясь на часовых, уходил от преследований...

Отдыхал комиссар только один день, да и то по строгому приказу командира полка.

А 30 августа на западных подступах к Днепру — между Киевом и Черкассами — Битюцкий повел звено И-153 на прикрытие группы бомбардировщиков. Вылет оказался необычайно тяжелым. На маршруте и при подходе к цели пришлось прорывать не одну завесу заградительного огня, отбиваться от фашистских истребителей. Несмотря ни на что, группа нанесла бомбовый удар по скоплению танков. Задание было выполнено. Но на аэродром вернулось только шесть машин. Седьмая «Чайка» домой не возвратилась.

Летчики видели, как, оторвавшись от группы и приказав боевым друзьям следовать на аэродром, Битюцкий вступил в бой с тремя «мессершмиттами». Неотразимой очередью из пулемета он сбил одного «мессера», развернул машину и устремился в лобовую атаку на другого. Боеприпасы на его «Чайке», видимо, кончились, когда, не сворачивая с курса, пилот бесстрашно ударил врага своей машиной. Взрыв, огонь, черный дым...

Не хотелось верить в гибель комиссара. Много дней, вопреки здравому смыслу, мы жили еще надеждой, представляли, кан он неожиданно откроет дверь и скажет: «А я живой!» Но чуда на этот раз не произошло. Имя политрука Петра Битюцкого навсегда осталось в наших сердцах, вдохновляя на новые подвиги.

Боевая работа с аэродрома под Полтавой продолжалась недолго. Вскоре мы получили распоряжение главнокомандующего Юго-Западным направлением маршала С. К. Тимошенко: «15-ю смешанную авиадивизию в составе 28-го и 45-го истребительных авиаполков, 66-го штурмового и 211-го ближнебомбардировочного авиаполков перебазировать на аэродром под Купянск, юго-восточнее Харькова». Нам предлагалось произвести работы по восстановлению материальной части, сменить моторы, выработавшие моторесурс, на новые. Исправные самолеты (их оказалось только десять) надлежало передать вместе с летным и техническим составом в другую дивизию. 45-й авиаполк, не переводя в Купянск, следовало отправить в тыл на переформирование.

Нелегко было расставаться с боевыми товарищами, а еще тяжелее выключиться из борьбы, оставить фронт. Ходили мы все удрученные этим новым для нас положением «безработных», но готовились к перебазированию.

Учитывая изношенность и ненадежность самолетов, маршрут перелета проложили по ломаной линии — через промежуточные аэродромы, Я вместе с подполковником Кулдиным совершил несколько посадок по маршруту движения наземного эшелона дивизии, с тем чтобы как-то контролировать его передислокацию.

Навсегда запомнилось, как вечером 17 сентября мы приземлились на аэродроме родного мне Чугуевского авиационного училища. С волнением в сердце я спешил в свою квартиру, но оказалось, что она на замке. Ключ от квартиры у меня был, и я открыл дверь. Пусто. Только кубики от детской азбуки на полу, оставленные младшей Светланкой. От соседей узнал, что жена с детьми при содействии моих сослуживцев по училищу выехала к родным в Костромскую область. Это меня несколько успокоило.

С командиром дивизии мы навестили начальника училища комбрига И. Е. Богослова и выразили ему слова признательности за подготовку замечательных летных кадров. Особенно отметили летчиков-инструкторов училища, которые проявили себя с первых же боевых дней. К моему величайшему удовлетворению, они и во фронтовой обстановке действовали наилучшим образом. Обретя опыт в нелегкой педагогической работе, отлично владея самолетом, наши «шкрабы» быстро входили в ритм боевой жизни. Летали без устали, смело и в короткий срок восполняли недостаток личной натренированности по боевому применению истребителей. Следует заметить, что и этого недостатка они могли бы не иметь, если бы в училище инструкторов не лишали возможности летать, так сказать, «на себя» — совершенствовать свое мастерство. Назвали мы начальнику училища фамилии летчиков-инструкторов, которые прилетели в нашу дивизию на своих самолетах И-15: старший лейтенант Баклыгин, лейтенант Радченко, младший лейтенант Алексеев. Они с честью оправдали доверие училища и являли собой пример высокого мастерства, отваги. Комбриг в ответ кивал головой, улыбался, явно довольный оценкой его воспитанников.

А с эвакуацией чугуевцы, как нам показалось, не торопились. Очевидно, еще надеялись, что враг будет остановлен и до их города не дойдет. Они продолжали учебные полеты с курсантами, правда, на всякий случай, держали самолеты в боевой готовности. А мы, зная обстановку на Юго-Западном направлении, испытав натиск противника собственным хребтом, настоятельно советовали И. Е. Богослову не затягивать эвакуацию училища.

А сами, получив новый приказ — лететь дальше на восток, в город Балашов Саратовской области, — признаться, совсем приуныли. Рухнули наши надежды на скорое возвращение к местам боев. Никак не хотелось отрываться от линии фронта, выходить из борьбы, в которой решалась судьба Родины. Но все понимали: надо скорее восстанавливать боеспособность полков. За три месяца, проведенные в непрерывных боях, дивизия ослабла, лишилась большинства самолетов. В тыл мы перегоняли «разношерстную» группу из сорока не пригодных для боевой работы машин.

На фронте летали и не жаловались на свои самолеты, а тут сразу заметили: как же это мы ухитрялись воевать, имея в распоряжении такую латаную-перелатаную технику. Даже наш штабной самолетик — и тот сдал: в моторе вышел из строя цилиндр.

* * *

Осенний Балашов встретил нас многочисленными вечерними огнями — он еще не признавал затемнения. А мы, попав в залитый светом город, сетовали на беспечность горожан; но ведь война от Балашова отстояла на сотни километров, и жизнь здесь текла по инерции — несколько еще мирным ритмом. Деловито, без срывов и проблем работали почта, телеграф, столовые, ресторан, кинотеатр. Хотя дыхание войны, конечно, уже ощущалось и здесь: в город прибыли эвакуированные, больницы заполнялись ранеными, по улицам круглосуточно маршировали красноармейские подразделения — готовились резервные части. В лицах людей мы все же реже замечали радостные улыбки. Местные власти всячески содействовали нашему расквартированию, обеспечению личного состава полков овощами, фруктами. Старший врач дивизии военврач 2-го ранга Я. П. Гудков, как и мы, политотдельцы, заботясь о том, чтобы летчики, техники, инженеры, авиаспециалисты хорошо отдохнули, скорее набрались сил, объявил в полном смысле слова «поход за витаминизацию». Под его редакцией в летных и технических столовых появились красочные плакаты:

Зелень, фрукты ешьте дружно —

Для победы это нужно!

Жуй чеснок и лук, и репку —

Бить фашистов будешь крепко.

Жить без зелени нельзя,

Витамины — нам друзья!

Все быстро входили в напряженную рабочую атмосферу. Политотдел дивизии с командным и политическим составом провел совещание, на которое пригласили секретаря райкома партии и председателя исполкома. На этом совместном совещании мы договорились о строгом поддержании в городе и в расположении частей порядка и дисциплины, о развертывании среди населения агитационной и пропагандистской работы. Были предусмотрены взаимный обмен делегациями, выступления наших политработников с докладами, организация встреч и вечеров молодежи в городском Доме культуры.

Надо сказать, на фронте мы регулярно вручали лучшим экипажам, летчикам, техникам и младшим авиационным специалистам подарки, которые присылали нам в дивизию труженики тыла. В ответ воины обычно писали благодарственные письма, клялись еще крепче бить ненавистного врага. Высокий патриотизм авиаторов проявился и в таком мероприятии, как сбор средств в фонд обороны. Только за первые три дня после начала этой кампании поступило 55310 рублей деньгами и более 11 000 рублей облигациями.

И вот, оказавшись в тылу, не занятые боевой работой, мы решили помочь сельским труженикам в их праведном крестьянском труде. Связались с ближайшими колхозами да направили туда бойцов. За помощь в ремонте и подготовке техники к полевым работам очень нам были признательны саратовские колхозники. Что ж, это ведь тоже был вклад в нашу грядущую победу.

Позади — Москва

Прифронтовой Мценск. Новое «хозяйство». Враг рвется к Москве. Приказ Родины. «Илы» уходят на штурм. В бой вступают «катюши». Расформирование.

Пребывание в тыловом Балашове оказалось коротким. По приказу, полученному из Москвы, штабу нашей дивизии следовало сдать дела и срочно выехать в район Мценска, на Орловщину, где предстояло сформировать и возглавить 6-ю резервную авиационную группу Верховного Главнокомандования. Простившись с боевыми товарищами, 3 октября 1941 года на транспортных самолетах управление расформированной 15-й смешанной авиадивизии взяло курс к линии фронта.

Прифронтовой Мценск встретил нас хмурыми клубящимися в холодном осеннем небе облаками, серой, всклокоченной лентой реки Зуши, темными и неприглядными улицами с низкими кирпичными и деревянными домами. Приземлились на полевом аэродроме — и тут же недобрая весть: механизированные подразделения гитлеровцев, оказывается, в Орле, отстоящем от Мценска на несколько десятков километров. Не порадовало и хозяйство, которое предстояло сформировать. В шести полках, вошедших на первых порах в резервную группу, насчитывалось 75 самолетов МиГ-3, Як-1, Ил-2 и Пе-2. Самолеты неважно выглядели, многие из них требовали если не капитального, то среднего ремонта. И лишь по нескольку боевых машин каждого типа поступило с заводов с новыми моторами.

С мценского аэродрома действовал своими девятью истребителями Як-1 только один полк — 425-й истребительный авиационный, а остальные полки базировались на удалении 50–100 километров в районе других населенных пунктов Орловской области. Единственным средством связи с ними, как выяснилось, были самолеты У-2.

Полная неразбериха царила в приданных нам батальонах аэродромного обслуживания. Тыловики не имели точных данных об этих подразделениях, не знали даже, что там происходит. Так что сразу же назначенный командиром 6-й резервной авиационной группы А. А. Демидов, начальник штаба подполковник Л. Г. Кулдин, начальник политотдела М. А. Лозинцев и я, назначенный заместителем командира группы по политчасти, полетели в полки, чтобы установить их истинное состояние, боевые возможности, моральный дух авиаторов, помочь организовать в частях политическое, материально-техническое обеспечение, словом, наладить работу теперь уже 6-й резервной авиагруппы.

А из полков и батальонов аэродромного обслуживания вести приходили нерадостные. Почти все они испытывали перебои в снабжении боеприпасами, продовольствием, горючим, запасными частями к самолетам и аэродромной технике. Своими силами, то есть имеющимися в наличии автомобилями, а также на колхозных подводах доставляли к самолетам собранные по разбитым дорогам боеприпасы, горючее с других аэродромов. Так же в колхозах с большим трудом доставали продовольствие, готовили пищу на кострах. В батальонах полностью иссякли все резервы запчастей, что задерживало ремонт и восстановление боевой техники.

В таких вот крайне неблагоприятных обстоятельствах мы приступили к руководству 6-й резервной авиагруппой ВГК.

* * *

Мценский аэродром в те дни представлял собой бойкое место. С востока сюда одна за другой приземлялись транспортные машины, тяжелые бомбардировщики, доставляющие войска и боевую технику 1-го гвардейского стрелкового корпуса. С запада перелетали выходившие из-под удара авиаполки Брянского фронта. Неисправные машины садились с ходу, с прямой, иные из них плюхались на живот, не выпуская шасси, загораживали посадку для других самолетов, загромождали летное поле. Приходилось принимать экстренные меры, чтобы не допустить аварий, столкновений самолетов, чтобы сохранить дееспособность аэродрома.

Правильно понять всю сложность фронтовой ситуации можно, только представив себе общую панораму боевых действий на данном, западном, направлении. Наши войска, прикрывающие пути на Москву, вели в эти дни кровопролитные и неравные бои. Танковая группа Гудериана, прорвав оборону на левом фланге Брянского фронта, смяла наши слабые танковые бригады, вынудила отступить конницу генерала Белова, и уже за два первых дня октябрьского наступления немцы прорвались вперед почти на 100 километров. 24-й моторизованный корпус гитлеровцев, захватив Орел, шел дальше на Тулу. Другой вражеский моторизованный корпус — на Брянск. Упорное сопротивление наших войск, контрудары оказались не в силах сдержать этот натиск. Нарушилось управление войсками фронта, а с его штабом Ставка уже не могла связаться.

Утром 4 октября, когда мы вступили в командование 6-й резервной авиагруппой ВГК, уже совершенно определенно обозначилась танково-моторизованная подкова войск противника, движущаяся с юга и с севера на Вязьму. Над тремя армиями Западного фронта (16, 19, 20-й) и над двумя армиями Резервного фронта (32-й и 24-й) нависла угроза окружения.

Немецкие танки ворвались в Вязьму во второй половине дня 6 октября, а к исходу дня западнее города попали в окружение войска пяти наших армий Западного и Резервного фронтов. Возникла прямая угроза прорыва врага к Москве по Минскому и Варшавскому шоссе.

Пройдут годы, и нам станут известны многие документы третьего рейха, высказывания его главарей, дневники, воспоминания гитлеровских генералов. В день прибытия нашего штаба во Мценск, 3 октября 1941 года, Гитлер, оценивая события тех дней, заявил по радио: «Враг уже разбит и никогда больше не восстановит своих сил». Гитлеру и его многим сподвижникам казалось, что поставленная перед группой армий «Центр» задача в основном выполнена и в ближайшее время Москва падет.

Начальник штаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Ф. Гальдер в своем дневнике в эти же дни записал: «Операция «Тайфун» развивается почти классически. Танковая группа Гудериана, наступая через Орел, достигла Мценска, не встречая никакого сопротивления. Танковая группа Гепнера стремительно прорвалась через оборону противника и вышла к Можайску. Танковая группа Гота достигла Холма, подойдя, таким образом, к верхнему течению Днепра, а на севере продвинулась до Белого. Противник продолжает всюду удерживать неатакованные участки фронта, в результате чего в перспективе намечается глубокое окружение этих групп противника».

Ставка Верховного Главнокомандования в целях укрепления обороны на юго-западных подступах к столице принимает ряд решений. В частности, срочно формируется 1-й гвардейский стрелковый корпус под командованием генерала Д. Д. Лелюшенко. С оперативной группой штаба корпуса генерал Лелюшенко также расположился во Мценске. В ночь на 4 октября сюда же прибыл первый эшелон 4-й танковой бригады полковника М. Е. Катукова.

Утром 6 октября бригада вступила в бой против 150 танков Гудериана. «Южнее Мценска, — признает генерал Гудериан, — 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый момент. Впервые проявилось в резкой форме превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла тяжелые потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось отложить...»

Тем временем над аэродромом все чаще стали появляться вражеские бомбардировщики, скрываясь в нижней кромке облаков. К счастью, бомбили они неточно, словно бы наспех. Серии бомб ложились в стороне от самолетных стоянок, и потерь мы не понесли.

В Мценск в эти дни прибыл командующий ВВС Красной Армии генерал П. Ф. Жигарев. Он лично руководил боевыми действиями ВВС на этом направлении и поставил нашей 6-й РАГ задачу: прикрыть выгрузку войск 1-го гвардейского стрелкового корпуса в районе Горбачево, Чернь, Мценск. Генерал Жигарев устным распоряжением подчинил нам и авиачасти, прилетевшие из-под Брянска.

Быстро уточнив их состав, количество исправных самолетов, мы в штабе группы тут же включили все части в боевую работу. Но к вечеру на аэродром приземлился генерал Г. П. Кравченко — командир соединения, в которое входили переданные нам авиачасти, один из первых наших дважды Героев. А на следующий день, не поставив генерала А. А. Демидова в известность, рано утром командир поднял свою группу в воздух и увел ее на другой аэродром.

Нам от генерала Кравченко остались неисправные машины, которые мы с благодарностью приняли на баланс: техники и механики 425-го истребительного авиаполка использовали их для запчастей, некоторые взялись даже отремонтировать.

...А враг рвался к Москве. Мы хорошо понимали это, наблюдая с воздуха, как движутся войска противника в восточном направлении. В те дни, когда наша 6-я РАГ формировалась во Мценске с тем, чтобы затем встать на защиту столицы, Геббельс выступал по радио с заявлением, что война на востоке уже выиграна, а Красная Армия фактически уничтожена.

Рано, однако, стала трубить нацистская пропаганда в рог победы. К середине октября на всех главных оперативных направлениях на подступе к Москве развернулись ожесточенные сражения. В эти дни мы, политработники, разъясняли во всех подразделениях резервной авиагруппы постановление Государственного Комитета Обороны о введении в столице и ее пригородных районах осадного положения.

Ко всем воинам, защищающим подступы к столице, обратился Военный совет Западного фронта. «Товарищи! — говорилось в обращении. — В час грозной опасности для нашего государства жизнь каждого воина принадлежит Отчизне. Родина требует от каждого из нас величайшего напряжения сил, мужества, геройства и стойкости. Родина зовет нас стать несокрушимой стеной и преградить путь фашистским ордам к родной и любимой Москве. Сейчас, как никогда, требуется бдительность, железная дисциплина, организованность, непреклонная воля к победе и готовность к самопожертвованию».

Центральные газеты, радио, газета «Красноармейская правда» — орган Западного фронта — призывали защитников Москвы остановить ненавистного врага во что бы то ни стало, рассказывали о подвигах воинов, совершаемых на подступах к столице. «Обескровить, остановить и разгромить захватчиков!» — так гласил приказ Родины, призыв партии.

Нашей авиационной группе тогда была поставлена задача: не давать немцам беспрепятственно и быстро выдвигать свои резервы к полю боя, уничтожать их авиацию, танки, артиллерию, транспорты с боеприпасами и горючим. И всеми формами партийно-политической работы (а они диктовались конкретно сложившейся на каждый день фронтовой обстановкой) мы добивались, чтобы каждый авиатор знал, что он обязан делать в эти критические дни, понимал всю ответственность, которая ложится на его плечи.

На первый план, как и прежде, я выдвигал личную примерность коммунистов и комсомольцев. Но резервная авиагруппа только создавалась, партийные и комсомольские организации находились в стадии формирования, поэтому все усилия политработники авиагруппы сосредоточили на подразделениях — создании там прочного партийного ядра, обеспечении авангардной роли коммунистов в боевой работе, достижении ими наиболее эффективных конечных результатов.

Навсегда запомнился мне тот день, 6 октября, о нем потом вспоминал и Гудериан. Утром разведка, которую мы вели непрерывно, обнаружила, что от Орла к Мценску растянутой колонной движется более ста немецких танков с мотопехотой и артиллерией. Командир 6-й РАГ генерал Демидов тотчас же сообщил об этом генералу Лелюшенко и полковнику Катукову. В дальнейшем действия развивались следующим образом.

Пока танки, мотопехота и артиллерийские батареи врага продвигались к мценскому рубежу обороны, проходящему вдоль реки Зуши. в небе появилось до сорока вражеских бомбардировщиков. Мощная поддержка наземных войск! И вот бомбардировщики делают первый заход и бомбят... наш ложный передний край. Генерал Лелюшенко и полковник Катуков распорядились накануне оборудовать подбитые фашистские танки, артиллерийские орудия, автомашины, слегка замаскировать их, отрыть траншеи, окопы, и фашисты клюнули на удочку. Второй заход бомбардировщиков вновь пришелся по ложному рубежу, и лишь третий удар они нанесли по боевым порядкам настоящей обороны.

Отбомбившись, самолеты противника ушли в направлении Орла. За ними по ложному рубежу обороны ударила вражеская артиллерия. Развернутые в боевой порядок, в атаку ринулись около пятидесяти танков. Не встретив сопротивления на первом «рубеже» обороны, увеличивая скорость, они атаковали второй рубеж.

В эти минуты по танкам и мотопехоте гитлеровцев ударили наши штурмовики; в упор расстреливая броневые машины и пушки фашистов, вступил в бой 1-й гвардейский стрелковый корпус. Около тридцати танков, более полка пехоты потеряли тогда гитлеровцы.

А сражение на подступах к Мценску продолжалось. Во второй половине дня к наступающим гитлеровцам подтянулось подкрепление, активно их поддерживала и авиация. Появилась угроза прорыва нашей обороны, продвижения врага на Тулу. И вот в самый разгар противоборства в тылу фашистов вдруг появились наши Т-34. Догоняя наступающие вражеские танки, они с ходу, в упор стали расстреливать их. Это возвращалась из района Орла разведывательная группа из восьми танков под командованием командира танковой роты старшего лейтенанта А. Ф. Бурды. Атака разведгруппы резко изменила обстановку на поле боя: обороняющиеся части, воспользовавшись замешательством врага, пошли в контратаку. Наступление на Мценск было приостановлено.

С новой силой бои развернулись 9 октября. Утром, чуть свет, начался артиллерийский обстрел позиций наших обороняющихся войск, передний край подвергся бомбардировке тридцати «юнкерсов» и снова пошли в наступление танки. Ошеломляюще подействовали на гитлеровских солдат и офицеров вступившие в бой «катюши» — наше новое секретное оружие.

Едва ли не с утренней зарей вступили в бой и мы. Бесстрашно громили врага наши штурмовики на грозных Ил-2, вооруженных реактивными снарядами. Следует заметить, что Ил-2 обладал не только мощным оружием, но и хорошей маневренностью, большой живучестью за счет броневой защиты.

Как-то командир звена младший лейтенант П. И. Михайлов привел после боя свой самолет с семью снарядными и несколькими пулеметными пробоинами. Обе плоскости самолета были неузнаваемо изрешечены, тяга элеронов перебита, и все-таки Ил-2 выдержал, дотянул, как мы говорили, «на честном слове и на одном крыле» до своего аэродрома. Вслед за ним сержант И. П. Вовкогон привел свой штурмовик: после нападения на вражеский аэродром в машине было шесть снарядных и сто восемь пулевых пробоин! После осмотра этого полуразрушенного «ила» я гут же возле самолета объявил сержанту Вовкогону сердечную благодарность за мужество и находчивость, проявленные в бою, и ходатайствовал о его награждении.

В те дни в 6-й РАГ насчитывалось около тридцати Ил-2. Вместе с другими самолетами это составляло немалую силу. Уверенные в замечательных боевых качествах своих грозных машин, летчики смело шли в атаки на любые объекты, становились надежными помощниками наземным войскам на поле боя.

Вот лишь несколько примеров поистине титанической работы штурмовиков. 9 октября звено под командованием парторга одной из эскадрилий 74-го штурмового авиаполка лейтенанта Г. М. Мошинца за один вылет уничтожило пять гудериановских танков, три бензоцистерны, а спустя два дня подбило более десятка самолетов, не успевших подняться в воздух. Сержант-пилот комсомолец Н. Чувин за девятнадцать боевых вылетов в район Тулы вывел из строя несколько танков, более десятка автомашин и четыре вражеских орудия. Летчик того же полка лейтенант К. Г. Котов во время разведки обил немецкий транспортный самолет, который при ударе о землю взорвался вместе с боеприпасами, предназначенными для передовых наступающих частей.

Примеры дерзкой смелости, отличного летного мастерства и товарищеской преданности показали пилоты и другого полка, 299-го штурмового, — комсомольцы В. Я. Рябошапко, П. В. Дубина. Так, 5 октября под Орлом Рябошапко спас командира звена лейтенанта А. В. Якушева. Через пять дней примеру товарища последовал пилот Дубина. Он вывез с вражеской территории сержанта Вовкогона. На глазах у фашистов, под ураганным огнем Рябошапко и Дубина приземлились в поле рядом с подбитыми самолетами товарищей и забрали их в свои машины, выручая из беды.

Беседуя с летчиками, я, помню, задал им один и тот же вопрос: «Как вы решились на такой опасный шаг? Ведь знали, что идете на смертельный риск?»

Сержант Рябошапко с задором и озорством в глазах ответил:

— А я, товарищ военком, вспомнил суворовскую заповедь «Сам погибай, а товарища выручай!». Вот и решил действовать, как учил великий полководец!

Потом уже серьезно, без лукавства, он добавил:

— Как же я мог оставить командира на растерзание гадам фашистам!..

Сержант Дубина ответил сдержанно, без пафоса:

— Конечно, понимал, что могу и сам погибнуть, да только горело в сердце более сильное чувство, чем страк, — желание спасти боевого друга. Это и взяло верх. А кто из наших поступил бы иначе?..

Я посоветовался с генералом Демидовым, и обоих сержантов мы представили к награде.

В 6-й РАГ, как и в бывшей нашей дивизии, была своя газета-многотиражка. По старому опыту мы издавали и листовки о лучших воинах. Военкомы, политруки, агитаторы рассказывали как в печати, так и в беседах с авиаторами о героических поступках их товарищей. Популяризацию инициативы, положительного опыта передовых воздушных бойцов, внедрение его в боевую практику я по-прежнему считал важнейшей составной частью работы нашего партийно-политического звена, требовал, чтобы этому делу уделялось постоянное внимание, чтобы отличившихся своевременно поощряли, представляли к наградам, в арок и досрочно отмечали воинскими званиями.

Фронтовая обстановка, суровая реальность каждого дня войны помогали мне выработать свой подход к формам и методам воспитания авиаторов, изыскивать свои критерии оценки их деловых качеств. Эти качества, как известно, у людей неодинаковы. Я считал, что в каждом человеке следовало увидеть и оценить его не только слабые, но и сильные стороны, делая упор именно на то, чем он силен, умея прощать мелочные недостатки.

В короткий срок нам удалось создать в штабе группы и в политотделе тот крепкий, здоровый микроклимат во взаимоотношениях, который никакими инструкциями не предусмотришь, но без которого в боевой обстановке просто не обойтись.

* * *

Удары по врагу 6-й резервной авиационной группы становились все масштабнее. 12 октября в центральной авиационной газете «Сталинский сокол» сообщалось: «В районе Орла идут ожесточенные бои. Фашисты, собрав на этом участке большие силы, пытаются прорвать нашу оборону. Части Красной Армии оказывают врагу упорное сопротивление... Блестящую операцию провели вчера летчики Н-ской части. Разведка обнаружила на аэродроме вблизи пункта О. большое скопление фашистских самолетов. С этого аэродрома немцы, видимо, намеревались произвести налеты на наши военные и промышленные объекты. Однако фашистам не удалось осуществить свой преступный замысел. Летчики подразделений капитанов Сентемова и Шинкаренко поднялись в воздух, взяв курс на вражескую авиабазу. Рядом последовательных атак было уничтожено и выведено из строя свыше 75 самолетов противника».

Скупые газетные строки много не раскрывают. Расскажу подробнее о том памятном боевом вылете.

...Стояла ненастная погода. Сильный порывистый ветер дул, не переставая, вторые сутки. Рваные клочья облаков бесконечной вереницей плыли над землей, сея холодный мелкий дождь. Наступила промозглая октябрьская ночь. Без сна и отдыха наши инженеры, техники и механики готовили самолеты к выполнению, как им стало известно, «особо важного задания». Никто не жаловался, не роптал на условия работы — каждый стремился сделать все от него зависящее, чтобы боевые машины утром поднялись на задание.

С рассветом же, когда на востоке едва определилась линия горизонта, командир 299-го штурмового авиаполка капитан С. Е. Сентемов послал в небо первую ракету. Во всех концах летного поля почти одновременно взревели моторы. Еще ракета — взлет!..

Загруженные до предела бомбами и снарядами, «илы» один за другим поднимались в воздух. Экономя горючее, они сразу ложились на курс и пристраивались к ведущим на маршруте. С соседнего аэродрома к штурмовикам подошли истребители капитана Ф. И. Шинкаренко — они тоже были загружены бомбами. Истребителям предстояло на этот раз вместе со штурмовиками нанести внезапный удар по фашистскому аэродрому.

Группа шла к цели на малой высоте. Под крыльями самолетов пролетали орловские деревни, черные перелески, размытые дождями большаки и проселочные дороги. Ведущий группы старший лейтенант Андриан Остапов хорошо изучил маршрут полета и уверенно вел к цели. В его боевой биографии к тому времени уже насчитывались десятки штурмовок. Таких летчиков, как Останов, в полках в те дни осталось немного: одни погибли в первые дни войны, другие не возвратились с заданий при отступлении наших войск, а многие находились в госпиталях на излечении или по состоянию здоровья распрощались с небом.

Рядом с командиром группы летели лейтенант В. И. Белышев, младший лейтенант П. Михайлов, сержанты П. Дубина, И. Вовкогон, В. Рябошапко. Группу истребителей возглавлял заместитель командира 42-го истребительного авиаполка капитан Г. В. Зимин. С ним на задание шли самые опытные в полку воздушные бойцы — командир эскадрильи старший лейтенант Н. И. Власов, комиссар подразделения Н. Д. Рузин и командир звена младший лейтенант А. Г. Котов.

За линией фронта, ошеломленные неожиданным появлением в ненастную погоду летящих с пронзительным воем на низкой высоте самолетов, фашисты шарахались в стороны, падали, прижимаясь к земле. Вражеские зенитки не успевали открыть прицельный огонь — трассы их снарядов проносились уже за хвостами самолетов.

Над аэродромом первой появилась тройка истребителей. Перестроившись в правый пеленг, Зимин со своей группой сначала ударил по дежурным самолетам, чтобы не дать им возможности подняться в воздух. Стоящий на краю взлетной полосы Ме-109 загорелся. Второй «мессершмитт» сделал попытку взлететь, но, сраженный пушечным огнем, на разбеге скапотировал и загородил взлетно-посадочную полосу.

В это время над аэродромом появились штурмовики. С первого захода они накрыли стоянки бомбардировщиков: серии бомб легли точно на расставленные рядами «юнкерсы» и «хейнкели», которых насчитывалось более полутора сотен. Крылом к крылу они стояли на рулежных дорожках, по обочинам взлетных полос. Очевидно, машины готовили к вылету и потому не рассредоточили но сильно размокшему грунту летного поля.

Гитлеровцы явно не рассчитывали на нападение с воздуха и аэродром не обеспечили достаточными силами прикрытия. Открыла огонь одна лишь батарея малой зенитной артиллерии. Видавший виды Остапов сначала решил пренебречь огнем зениток, чтобы не отвлекать самолеты ох основной задачи. Но вот осколки рвущихся в воздухе снарядов застучали по плоскостям и фюзеляжу, и командир группы условленным сигналом приказал лейтенанту П. И. Михайлову подавить огонь зенитных орудий — атаковать батарею.

Все больше вражеских машин превращалось в развалины. Сильный порывистый ветер стлал по аэродрому бушующее пламя, оно перебрасывалось на другие, стоящие рядом машины, рвались подвешенные на пылающих самолетах бомбы. И в этом аду, в стремительности и азарте атак никто не заметил, как в воздух поднялся один Ме-109. Фашист, видимо, был опытный летчик, коль один отважился выступить против наших истребителей. Но спесь с него сбили быстро капитан Зимин и младший лейтенант Котов. Атакованный ими «мессер» упал в километре от границы летного поля.

Старательно тем временем обрабатывал зенитную батарею лейтенант Михайлов. Вычерчивая в воздухе восьмерки, то и дело меняя направление, он снова и снова нападал на орудийные расчеты, выводя их из строя. А штурмовики над морем огня и дыма выбирали недобитые цели, вместе с ними работали по земле и истребители...

Внушительная это была победа! Скажут, повезло. Нет. В подготовку боевого вылета немало труда вложили многие специалисты. По строгому счету отбирали участников штурмовки в управлении дивизии. Перед вылетом мы провели митинг. В темноте, накоротке он еще больше настроил летчиков на победу. Сыграли свою роль и некоторые объективные обстоятельства: попутный ветер, нелетная, как казалось немцам, погода, внезапность удара. Но мы в своих расчетах и это учитывали. Словом, никакой случайности в успехе не было — такая победа могла быть только естественной, закономерной.

Войсковая разведка на следующий день доложила, что в результате налета на вражеский аэродром 11 октября 1941 года уничтожено и выведено из строя 78 самолетов, повреждено много другой техники противника, убито и ранено до полутора десятков гитлеровцев.

Немало боев с победным исходом вписала в свою историю 6-я резервная авиагруппа, немало понесла и потерь. Теснимые врагом, наши полки то и дело меняли места базирования. Управление группы разворачивалось то в Черни, то в Плавске, то в Теплом, то в Сталиногорске Тульской области.

В первые дни октября авиагруппа бомбила механизированные войска оккупантов в районе Орла, возле города Кромы, прикрывала с воздуха 1-й гвардейский стрелковый корпус генерала Лелюшенко. С 9 по 25 октября мы уничтожали боевую технику и живую силу противника в районе Мценска, Нарышкино, продолжали штурмовать цели в районе Орла, вели воздушную разведку в интересах фронта и Ставки. В конце месяца полки авиагруппы помогали наземным войскам отражать атаки противника уже на подступах к Туле. Донесения с результатами наблюдений за передвижением наступающих частей врага, материалы фотосъемок немедленно отправляли в Москву самолетами связи, а в экстренных случаях и на боевых машинах.

Непосредственно контролирующий работу нашей авиагруппы генерал П. Ф. Жигарев вскоре убыл — его заменил полковник Щ. К сожалению, вместо помощи в решении оперативных задач, порой самых трудных, со многими неизвестными, продиктованными быстро меняющейся фронтовой обстановкой, мы стали получать от прибывшего бесконечные «ЦУ» (ценные указания). По каждому поводу следовало идти к нему и испрашивать согласия.

Когда обстановка потребовала срочного перевода штаба и политотдела группы из поселка Теплое на станцию Волово, ближе к полкам, полковник воспротивился.

— Перебазироваться не разрешаю, — хмуря брови, ответил он, когда мы с генералом Демидовым обстоятельно разъяснили ему необходимость переброски управления непосредственно в зону боевых действий группы. — Не разрешаю, потому что не вижу в этом необходимости: управлять полками можно и отсюда.

Пришлось остаться в Теплом, удаленном на 50–70 километров от частей. Тогда мы оказались в крайне затруднительном положении. Резко ухудшилось управление всей боевой и партийно-политической работой. Единственная нитка проводной связи с «морзянками» на концах, соединяющая штаб группы с аэродромами, часто рвалась, а если и действовала, то не более трех-четырех часов в сутки. Связисты не успевали за это время пропустить через провод даже самую оперативную информацию, распоряжения и приказания. Вылеты связных самолетов систематически срывались из-за нелетной погоды, да и сам полет занимал немало времени и исключал всякую оперативность связи.

Мы с Демидовым пытались доказывать представителю пагубность такого отрыва, но тщетно — он стоял на своем. Мы обратились к вышестоящим товарищам. Одновременно я выехал вместе с политотделом в Волово, туда же следом перевел и редакцию многотиражки. Через два дня командир авиагруппы прислал на новое место часть работников штаба, других служб во главе со своим заместителем подполковником Кулдиным.

Дело сразу пошло лучше. Если из Теплого не поступали или запаздывали распоряжения и приказы, что случалось почти ежедневно, то задачи полкам мы ставили сами, основываясь на данных воздушной разведки. Ночью, когда появлялась связь, вместе с Кулдиным докладывали генералу Демидову боевую обстановку, советовались и окончательно уточняли порядок боевых действий на следующий день. Отказались и от случайной воздушной охоты — в то время нерациональной, неэкономной, вместо барражирования в «треугольнике АВС» усилили разведку парами штурмовиков и истребителей, и только по их данным выпускали группы самолетов на конкретные цели.

Пребывание в 6-й РАГ полковника Щ. запомнилось мне еще и потому, что именно от него исходила инициатива строжайшей требовательности в представлении совершенно точных данных об уничтоженной технике и живой силе врага в результате каждого бомбардировочного или штурмового удара. Известно, что экипажи по различным причинам не всегда могли дать точные сведения о результатах удара. Но от летчиков их требовали и им не оставалось ничего другого, как приводить цифры к среднеарифметическим показателям. С затаенной иронией докладывали: «Уничтожено 111 фашистов. Из них: 11 офицеров, 71 солдат и 29 унтер-офицеров. Выведено из строя: 3 самоходных орудия, 4 зенитки, 5 грузовых автомашин, 22 мотоцикла и 9 фуражных подвод...»

Мы повели решительную борьбу, говоря сегодняшним языком, с приписками и очковтирательством. Говорю с полной откровенностью о негативных моментах боевой работы 6-й РАГ не потому, что питаю к кому-то личные антипатии или хочу поставить под сомнение необходимость контроля вышестоящим штабом нижестоящий. Нет. Сказать обо всем правдиво необходимо для того, чтобы читатель мог полнее представить всю сложность, нередко противоречивость фронтовой обстановки, понять, что помехи в работе складывались не только из объективных предпосылок, но порой носили и сугубо субъективный характер.

Кто мог возражать против того, чтобы в тяжелейших обстоятельствах, вызванных наступлением врага, в критические моменты боевых действий рядом с тобой находился старший командир, опытный штабной работник, представитель вышестоящего органа — мудрый советчик, умелый тактик... И, безусловно, правильно поступали руководители Ставки, командующие фронтами, направляя в войска, поближе к местам сражений и боев своих представителей, наделенных большими правами и полномочиями.

За годы войны мне приходилось работать, получая надежную поддержку, практическую помощь многих вышестоящих командиров: генералов П. Ф. Жигарева и А. А. Новикова, С. А. Худякова и Т. Т. Хрюкина, М. М. Громова и Ф. П. Полынина. От них я и мои командиры получали именно помощь в решении важных для нас вопросов. Где надо, они поправляли, давали советы, но никогда не лишали командира или меня самостоятельности, не мешали управлять штабам своими частями, не сковывали их инициативы, активности. В этом-то и заключалась мудрость руководства подчиненными частями и штабами, а не в том, чтобы ежедневно и ежечасно подменять командиров опекой, связывать их по рукам и ногам...

И командира группы, и меня беспокоил недостаточный уровень летной выучки экипажей. В лучшую сторону по профессиональной подготовке выделялись летчики 42-го истребительного, 74-го и 299-го штурмовых авиаполков, но и их возможности ограничивались действиями лишь в простых метеорологических условиях. К полетам при ограниченной видимости допускались только руководящие кадры.

Сейчас, спустя годы, осмысливая одну из жесточайших войн, оценивая результаты боевых действий авиационной группы на подступах к Москве, надо признать, что мы могли бы сделать больше, если бы летный, да и технический состав имели лучшую подготовку, натренированность, выучку. И потерь было бы меньше.

В горячие дни боев под Москвой хорошим полком зарекомендовал себя 42-й истребительный. Я часто бывал там, проводил с летным и техническим составом беседы, помогал политрукам организовывать партийно-политические мероприятия, вникая в нужды и запросы людей, старался, по возможности, решить любой «личный вопрос», с которым ко мне обращались. У руководства 6-й РАГ сложилось самое высокое мнение о воздушных бойцах полка, мы ценили мастерство и отвагу многих летчиков-истребителей. Среди них были капитан Г. В. Зимин, о котором я уже рассказывал, капитан В. А. Морозов, старший лейтенант Н. И. Власов, лейтенант Н. В. Тихонов. Удачно подобранное командование полка, укомплектованность эскадрилий опытными, отличающимися большим личным мужеством командирами и военкомами — в этом мне виделись истоки, боевитости, слаженности в работе коллектива 42-го истребительного. Полк являлся, если так можно выразиться, нашим эталоном для других полков.

Командир полка Герой Советского Союза капитан Ф. И. Шинкаренко уже имел за плечами опыт боев с финнами, слава о нем гремела далеко за пределами соединения. Простой, доступный в обращении с людьми, как командир он строго и принципиально оценивал действия каждого летчика, авиационного специалиста, лично выявляя недостатки в их работе, добивался устранения всевозможных помех, которые тормозили подготовку боевых вылетов, ревниво защищал и воспитывал у воздушных бойцов наступательную дерзость, тактическую смекалку.

Военком полка — старший политрук Н. В. Лысенко — тоже был храбрый, мужественный летчик-истребитель. Все делал комиссар обстоятельно, без излишней поспешности и нервозности, руководствуясь народной мудростью: семь раз отмерь — один раз отрежь. Когда я ставил в пример другим такую черту военкома, как безупречная исполнительность, он обижался, считая такие качества вполне естественными для военных людей.

Заместителя командира полка капитана Г. В. Зимина все знали и как самого результативного истребителя. Ему поручалось выполнение наиболее сложных заданий, связанных с риском, с проявлением незаурядного летного мастерства. С виду спокойный, но горячий в воздушных боях, Зимин много раз выходил победителем из неравных схваток с гитлеровскими летчиками. В 1943 году Родина отметила его подвиги высшим знаком доблести — званием Героя Советского Союза.

Вот лишь один эпизод из его боевой деятельности.

Капитан Зимин вел группу истребителей для сопровождения бомбардировщиков. Не долетев до места встречи о ними, сошлись с большой группой «юнкерсов» и «мессершмиттов».

— Атакуем! — скомандовал Зимин и первым бросился в атаку на вражеский бомбардировщик. Яростная пулеметная очередь — и «юнкерс», чадя дымом, устремился к земле. Четыре наших истребителя бесстрашно продолжали вести неравный бой. Загорелся уже второй фашистский бомбардировщик, но в эту минуту смертельная опасность нависла и над Зиминым: две пары «мессершмиттов» навалились на его машину.

Тогда на помощь командиру группы ринулся бесстрашный пилот Александр Котов. За ним поспешили прикрыть Зимина от «мессеров» и два других пилота — Демьян Романенко и Владимир Миронов.

После возвращения на аэродром Георгий Зимин, далеко не сентиментальный по натуре, крепко обнял Александра Котова, других боевых друзей и взволнованно выразил братскую благодарность за выручку в бою, который мог оказаться для него последним.

Что касается Александра Котова, то славу воздушного бойца он приумножал с каждым боевым вылетом. Орденом Ленина, затем Золотой Звездой Героя было отмечено его мужество.

В 42-м истребительном полку, как и в других частях нашей резервной группы, воевали летчики, разные по степени подготовленности, по характеру, личным склонностям. Но вот каждому было присуще тогда одно — желание победить врага в бою, выполнить свой воинский долг, не считаясь с трудностями, опасностью, лишениями.

Просматривая как-то журнал боевых действий полка, я обратил внимание на запись от 20 августа, сделанную рукой начальника штаба майора И. Вышинского: «Командир эскадрильи старший лейтенант Власов, израсходовав боекомплект, таранил самолет противника. Экипаж вражеского бомбардировщика погиб, самолет сгорел. Старший лейтенант Власов при посадке с убранными шасси получил ранение».

О том, как развивались события в последующем, мне рассказал сам начальник штаба. Николай Власов после вынужденной посадки оказался в госпитале, но не выдержал госпитального режима больше недели и возвратился в полк. За эти дни его самолет доставили на ремонтную площадку. В знак глубокого уважения к подвигу летчика техники и младшие авиационные специалисты день и ночь не отходили от «яка» и на четвертые сутки отремонтировали его.

Боевая обстановка не дала Николаю Власову долечиться как следует, и вскоре он вновь вел в бой свою эскадрилью, сбил еще один Ме-110, пытавшийся взлететь с аэродрома, на втором заходе поджег Ю-88. Примеру комэска в одном из боевых вылетов последовал летчик Борис Ковзан. 29 октября он таранил вражеский бомбардировщик, но об этом мы узнали не сразу.

Дело в том, что в тот непогожий день Ковзан не вернулся с боевого задания. Жив остался или погиб — сказать определенно никто из летчиков, участвующих в боевом вылете, не мог. Видели, будто подбитый истребитель пошел на вынужденную посадку, но что было потом — никто не знал.

Ясность в ситуацию внес сам летчик. На следующий день он на своем Як-1 совершил посадку на аэродроме в Рогачах.

— Почему же не сообщил нам, что сел на вынужденную? Прислали бы техническую помощь, — выслушав доклад, заметил командир резервной группы генерал Демидов.

— Да что сообщать-то? Пошел в деревню, отыскал кузнеца, привел его с кузнечным инструментом к самолету. Вот, говорю, смотри: сумеем сами исправить машину?

Дедок попался со смекалкой, почесал затылок и сказал, что работа тонкая, но постарается не оплошать. Словом, за полдня все сделали.

— А винт? При посадке погнулся? — допытывался генерал, вытягивая слова из неразговорчивого пилота.

— Да нет, какой там при посадке! Сел вполне прилично. В воздухе это. Такая там кутерьма заварилась!.. Да я лучше все по порядку расскажу, товарищ командир. Разрешите.

И летчик, тщательно подбирая слова, чтобы не выглядеть хвастуном, рассказал, как все произошло.

При возвращении с задания он вдруг заметил чуть ниже своей машины и справа «юнкерс» и пошел на него в атаку. Короткая пулеметная очередь (последние снаряды кончились) не смогла свалить тяжелую машину. И Борис Ковзан принимает решение таранить. Считанные минуты — истребитель зависает над «юнкерсом» и винтом рубит по килю. Еще мгновенье — и, теряя управление, вражеская машина падает на землю...

— Вот так и погнулся мой винт, — заключил рассказ летчик. — А кузнец оказался большим мастером — хорошо его поправил.

Нам с генералом Демидовым оставалось только крепко пожать руку мужественному пилоту и поздравить его с очередной победой.

Черев несколько месяцев мне стало известно, что Борис Ковзан применил таран еще раз — над Торжком. И столь же удачно. В 1943 году летчик был удостоен звания Героя Советского Союза.

* * *

Вспоминая пилотов 6-й резервной авиагруппы, бесстрашных пахарей фронтового неба, все-таки не хочется умалчивать и о тех редких исключениях, которые, как говорится, имели место в боевой действительности.

Был у нас молодой пилот Евгений Судробин. И вот, хорошо освоив технику пилотирования, физически крепкий, мускулистый, при встрече с вражескими самолетами в воздухе он как-то терялся, нервничал, допускал промахи. Фашистские «юнкерсы» были для него просто неуязвимыми. Меня тревожило поведение летчика.

— Невезучий я, не получается у меня боя... — хмуря брови, невесело говорил он на очередном разборе полетов. — Вроде бы и не трус, а вот победы добиться не могу.

— Не трус, значит, будет победа! — уверял его командир полка капитан Шинкаренко.

— Получится, Евгений. Везенье тут не в счет. Палишь, небось, по фашисту сгоряча, а ты будь хладнокровнее, расчетливее, целься в уязвимые места, — советовал старший политрук Лысенко.

В эти дни в полк на буксире притащили сбитый невдалеке от аэродрома фашистский бомбардировщик Ю-88. Инженер полка Иван Добрин с командой техников решил самолет отремонтировать. Командир полка одобрил затею, заметив:

— Летать на бомбардировщиках мне приходилось, так что трофей нам еще сослужит добрую службу. Слетаю-ка на нем на разведку в тыл врага... с полным боевым комплектом!..

А пока шли восстановительные работы, инженер по вооружению К. Поляков собрал летчиков возле самолета, чтобы ознакомить с уязвимыми местами «юнкерса».

— Видите, сколько попаданий! Считай, что весь боекомплект всадили в него летчики всем звеном! А что толку?..

Поляков вопросительно посмотрел на пилотов, улавливая в их глазах недоумение.

— Он так и ушел бы к своим, если б не эта вот дырочка! Попадание в картер — вот что решило исход боя...

Вскоре мне предстояло проводить в истребительном полку сбор политруков, и в приспособленной под занятия глинобитной хате я ожидал возвращения их с боевого задания. Первое, о чем сообщили мне тогда, было известие о сбитом Судробиным вражеском самолете. Вместе с товарищами по полку я поздравил молодого пилота с первой победой:

— Будем считать, что полоса невезения позади. — И заметил, как радостно загорелись глаза летчика. За первой победой к Судробвну вскоре пришла и вторая победа, и третья.

К сожалению, этого мы не сумели добиться у другого летчика. Вот уж, действительно, как думали мы, кому не везет, так это Петру Андриенко! Что ни вылет на боевое задание — на его самолете обязательно какая-то неисправность. Звено уходит, а командир звена остается на земле и копается с механиком в моторе — отыскивает поломку.

— Не приложу ума, что и делать! — жаловался генералу Демидову командир полка. — За один только месяц Андриенко восемь раз садился на вынужденную, причем четыре раза допустил поломки машины.

— Не спеши с выводами, — советовал командир группы. — Присмотрись повнимательней. Проверь как следует...

Шинкаренко приказал инженеру полка Добренко подготовку к боевому вылету самолета Андриенко взять под личный контроль. Не прошло и дня, как командир звена вновь совершил вынужденную посадку, о чем, по моей просьбе, командование группы поставили в известность.

Добренко и Андриенко прибыли в мой кабинет одновременно. Командир полка уже сидел напротив меня и хмуро косился на вошедших.

— Что с самолетом? — спрашиваю у военинженера.

— На земле было все в порядке. Лично проверял мотор, агрегаты, приборы...

Тут к летчику обратился командир полка:

— Объясните, товарищ Андриенко, почему у вашего самолета так часто отказывает мотор. Объясните это командованию группы.

— Не думаете ли вы, товарищ капитан, что я... — начал было Андриенко.

— Нет, товарищ старший лейтенант, мы пока не думаем, что вы трусите, — . вступил я в разговор. — Но не хотелось, чтобы подавали и повод для такой «думы».

Остались с Андриенко один на один.

Беседа как-то не клеилась. Я старался приободрить летчика, вселить уверенность — приводил пример с Судробиным, пытался узнать, что заботит Андриенко, что беспокоит. Ведь с живым человеком дело. Нет, все у него было в норме — просто машина какая-то заколдованная. Просто серия случайных совпадений...

А по глазам, по жестам, по выражению молодого красивого лица невольно отмечалось: не откровенен со мной пилот, темнит что-то, не желает раскрывать душу. Отпустил я Андриенко с каким-то недобрым предчувствием и горечью в сердце.

Прошли считанные дни. И вот с самолетом старшего лейтенанта снова случилась какая-то неполадка. Таинственная «нечистая сила» опять заставила его приземлиться вместо того, чтобы идти крылом к крылу в бой с товарищами. От командования звеном Андриенко освободили — перевели в ведомые. Помню, как пилоты вознегодовали: никто не хотел, чтобы он летал в паре рядом. Перестали верить товарищи по оружию...

Длилось, однако, все это недолго. Как-то погожим октябрьским утром в середине месяца звено, в состав которого входил и Андриенко, вылетело на перехват самолета-разведчика, досаждавшего не только нашему аэродрому, но и соседним. «Як» Петра Андриенко вместе с двумя другими истребителями набрал высоту, однако вместо атаки отвернул в сторону и пошел на снижение.

— Что снова стряслось? — с нескрываемым раздражением спросил его после посадки капитан Шинкаренко.

— С мотором что-то, будь он неладен... — пряча взгляд под ноги, пробубнил летчик.

— Ладно, сейчас посмотрим, что там с твоим мотором! — резко бросил командир полка и, даже не осматривая самолет, сел в кабину, захлопнул фонарь и взлетел. Наблюдавшие с земли летчики и техники видели, как легко и свободно командир полка выполнял пилотаж, опробывал двигатель на разных режимах работы. Мотор не отказал.

Теперь уже всем было ясно: старший лейтенант Андриенко — трус.

— Отправить под суд военного трибунала! — приказал генерал Демидов, выразив своим решением и мнение политотдела.

Как у Андриенко сложилась судьба дальше — не знаю. Уже после войны слышал, будто после осуждения он попросился на передовую, в пехотную часть. Может быть, преодолел в себе трусость, возможно и воевал, не укрываясь за спину товарища, — уберег себя от окончательного позора.

Во второй половине октября некоторые полки группы пришлось перебазировать ближе к Москве. 42-й истребительный, в частности, перелетел на аэродром близ Тулы — под Сталиногорск. Танки и мотопехота противника, наступая вдоль шоссе Мценск — Тула уже дошли до Плавска. Продвижение их поддерживалось немалыми силами авиации, поэтому работы у нас прибавлялось с каждым днем. Самолеты выходили из строя, погибали экипажи, а нагрузка на полки увеличивалась.

Говорю — полки, а помню, в каждом из них насчитывалось меньше половины установленных штатом самолетов, да и те держались на честном слове, после каждого боевого вылета — только и осматривай.

И все же мы били врага! 25 октября с новой победой я поздравил капитана Зимина. Георгий Васильевич сбил «мессершмитт».

— Дайте полку самолеты — мы покажем немцам где раки зимуют! — ответил он на поздравление.

Мне нравился боевой порыв этого пилота. Зимин умел воевать. Еще в 1938 году летчик участвовал в боях у озера Хасан. Тогда за мужество и отвагу был награжден орденом Ленина.

Нередко я присутствовал на тактических занятиях истребительного полка, которые проводил Георгий Васильевич, и всегда с удовлетворением замечал, как грамотно и уверенно судит он о тактике воздушного боя, о боевых качествах самолетов той и другой стороны.

Через много лет Георгий Васильевич, уже маршал авиации, доктор военных наук, профессор, заслуженный военный летчик СССР, пришлет мне полное добрых и теплых чувств письмо. Я бережно храню его, вот строки из этого письма:

«Дорогой Леонид Алексеевич! 1941 год, когда мы воевали под Москвой под вашим руководством, — это был период особо трудный и важный для нашей Родины. Это была такая обстановка, в которой со всей полнотой раскрываются и познаются люди. Умение в самых критических ситуациях спокойно и уверенно направлять людей на выполнение боевых задач, своего долга перед народом, способность поддержать, приободрить человека, вдохновить на героический шаг — такие качества свойственны только настоящему человеку и руководителю. Таким я вас помню, и образ комиссара Дубровина навсегда остался у меня в памяти, я всегда ставил вас в пример другим. Спасибо за фронтовую науку, за большую вашу человечность.

2 декабря 1975 года. Г. Зимин».

Слова эти звучали для меня не столько оценкой моего личного труда — скорей, тех комиссаров, которые стояли насмерть перед натиском врага под Москвой осенью 1941 года, с которыми довелось капитану Зимину ходить в огненные атаки.

Расставаясь с полком капитана Шинкаренко в связи с расформированием 6-й РАГ, я уносил в душе убеждение, что еще не раз услышу о его делах. И не ошибся: 9 октября 1943 года за самоотверженный ратный труд этот полк получил гвардейское звание.

* * *

А расформирование 6-й резервной авиационной группы совпало с днем 24-й годовщины Великого Октября. К тому времени основательно поредели ряды летного состава, боевая техника поизносилась. Настало время выводить полки из боев и отправлять на переформирование. Мы дрались с врагом лишь месяц — срок вроде бы и небольшой, но, проведенный в ожесточенных схватках на подступах немцев к Москве, этот месяц стоил нам не только колоссального напряжения духовных, физических сил, но и самого дорогого — жизни многих наших боевых товарищей. Усилия полков 6-й РАГ не пропали даром: мы помогли наземным войскам, защитникам столицы отразить натиск фашистских полчищ, задержать продвижение противника к сердцу Родины.

Авиаторы группы за время участия в боевых действиях произвели 1416 самолето-вылетов, сбросили на врага 79 700 бомб, израсходовали 370 540 снарядов и патронов разных калибров, 566 реактивных снарядов. Экипажи полков за месячный срок уничтожили и повредили 188 гитлеровских самолетов, 155 танков и бронемашин, 17 цистерн о горючим, более 400 автомашин, перевозящих грузы и войска противника.

На подмосковных аэродромах

Тревожная ночь. Комсомольцы — фронту. Контрнаступление. Весть о подвиге панфиловцев. Закалялись в боях полки. Задача особого рода. Соломенные ВПП. 204-я БАД.

Итак, 6-ю РАГ расформировали. Ее штаб и политотдел возглавили только что созданную 146-ю авиационную дивизию. В состав дивизии вошли,: истребительный полк, штурмовой, полк ночных легких бомбардировщиков, а несколько позже — еще два бомбардировочных полка. Внушительная сила!

Генерал А. А. Демидов убыл от нас, его вызвали в Москву и назначили на новую должность с повышением. Командиром дивизии стал его заместитель Л. Г. Кулдин, получивший звание полковника. Меня утвердили комиссаром дивизии.

Взаимодействуя с войсками 50-й армии, наша 146-я авиадивизия работала круглые сутки. Вместе с двумя другими армиями — 13-й и 3-й — 50-я армия входила в состав Брянского фронта и в двадцатых числах октября занимала оборону по реке Оке, прикрывая тульское направление. Войска 50-й обороняли Тулу вместе с истребительными батальонами, ополченскими отрядами и боевыми рабочими дружинами, сформированными из населения Тулы и области.

25 октября танково-моторизованная группа Гудериана прорвала оборону наших войск под Мценском и двинулась к Туле, тесня 50-ю армию на восток. Совместно с партийными и советскими руководителями командование 50-й армии разработало план обороны Тулы, и город поднялся перед врагом неприступной крепостью.

146-я авиадивизия помогала наземным войскам отбивать яростные атаки противника северо-западнее, западнее, южнее и юго-восточнее Тулы. Однажды наш разведчик обнаружил большую вражескую колонну, которая двигалась с юго-запада Тульской области на Михайлов. Командование дивизии решило обрушить на колонну все, что только можно. В воздух поднялись экипажи штурмового, истребительного и среднебомбардировочного полков. Они обрабатывали вражеские войска методически в течение всего светлого времени, а лишь наступил вечер, в дело включились экипажи Р-5. Штурмовка колонны продолжалась более двух суток.

И повторилось то, что случилось с 15-й САД под Кременчугом. Стремясь нанести врагу максимальные потери, мы замешкались с перебазированием штурмового полка на запасной аэродром, и 24 ноября он оказался лицом к лицу с немецкими танками, прорвавшими нашу оборону.

Полковник Кулдин посоветовался со мной и принял решение срочно организовать наземную оборону аэродрома: на дорогах выставили боевое охранение, самолеты Ил-2 развернули в угрожаемом направлении и, подставив под хвосты машин козлы, приготовили пушки и реактивные снаряды для стрельбы по наземным целям. Оборону возглавили командир полка подполковник М. В. Аввакумов и комиссар полка А. И. Репников. Ночь прошла тревожно, никто не смыкал глаз. Но, к счастью, все обошлось благополучно: немецкая колонна остановилась, расчленилась на отдельные группы, приводя себя в порядок после боев. А утром штурмовой полк поднялся в воздух, нанес удар по гудериановским танкам — и был таков.

Не обошлось без тревог и на аэродроме, с которого перелетал на новое место 611-й ночной легкобомбардировочный авиационный полк. После ночной бомбардировки аэродрома большие повреждения получил один из самолетов: у него оказались во многих местах пробиты плоскости, разбит руль глубины, сломан костыль на фюзеляже. Улетая с аэродрома, командир полка приказал инженеру снять с машины наиболее ценное оборудование, оружие, а машину сжечь.

О том, что произошло далее, мне стало известно из рассказа батальонного комиссара Репникова. Узнав, что самолету предписана гибель, лейтенант Д. Е. Олейниченко, летавший на нем, заспешил к месту стоянки машины, упредив инженера. Когда тот с техниками приехал к самолету, летчик уже сидел в кабине.

— Что ты тут делаешь? — обратился инженер к пилоту.

— Хочу взлететь.

— Ты с ума сошел!

— Нет, не сошел. Даже расчалки закрепить ума хватило. Так что не шарахайся от меня, а лучше помоги-ка запустить мотор.

Настойчивость летчика взяла верх, да и спорить времени не оставалось. Он еще раз обошел вокруг машины и, стараясь быть спокойным, сказал:

— Ты прав, на войне без риска не бывает. — И тут же скомандовал: — Подать стартер!..

Самолет взял разбег, оторвался от земли и уверенно стал набирать высоту. Бесславная участь «погорельца» благодаря отваге лейтенанта Олейниченко его миновала.

* * *

То, что выполняла 146-я авиадивизия на подступах к Москве, было частью общей борьбы с врагом на фронте, протянувшемся через всю страну от Баренцева до Черного моря. Тогда, в пору глубокой осени 1941 года, стало очевидным, что прежние наши представления о войне с гитлеровским фашизмом далеко не совпали с реальной действительностью. Уже начальный период войны обернулся для нашего государства разрушением городов и сел, потерей огромных материальных и культурных ценностей, варварским истреблением людей. Не случайно все настойчивее в директивах и других документах партии звучал призыв понять всю глубину опасности, нависшей над страной, выдвигалось требование: «Ни шагу назад!»

Именно на это — на воспитание в сердцах воинов верности воинскому долгу, непоколебимой стойкости перед мощным натиском врага — направлял свои силы политотдел дивизии в ноябрьские дни сорок первого.

В большой степени выполнению этой задачи способствовало использование в работе среди воинов сообщений Государственной чрезвычайной комиссии о зверствах немецко-фашистских захватчиков, о грабежах и насилии на советской земле. Слушая рассказы о кровавых злодеяниях гитлеровцев — о сожженных вместе с людьми деревнях, о рабской судьбе сотен тысяч юношей и девушек, угнанных в Германию, об издевательствах над военнопленными, — многие бойцы не могли сдержать слез, гнев и решительность горели в их глазах, сердца полнились священным пламенем мести.

Комиссары полков, политруки и агитаторы широко использовали в беседах с людьми и доклад И. В. Сталина о 24-й годовщине Октября, цитировали и страшные строки из обращения немецкого командования к солдатам вермахта. «У тебя нет сердца и нервов, — говорилось в том варварском документе, — на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание — убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай, этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее твоей семьи и прославишься навеки».

Положения доклада Сталина легли в основу разработанной мною лекции, посвященной текущим боевым событиям на Западном фронте. Работая над текстом лекции, я ставил перед собой двоякую цель: во-первых, рассказать авиаторам дивизии о героическом сопротивлении воинов фронта надвигающемуся на Москву врагу, о грозной опасности, нависшей над нею; во-вторых, вызвать в сердцах воинов новый прилив доблести, отваги в предстоящей борьбе с противником, который все ближе подкатывался к стенам столицы.

«Умрем, но не пропустим врага к Москве!» — клялись командиры, бойцы 146-й авиадивизии. И с доброй инициативой, поддержанной политотделом дивизии, выступили наши комсомольцы. Они обратились с боевым товарищеским письмом ко всем комсомольцам и молодым воинам ВВС Западного фронта, в котором писали: «Советский народ ведет героическую борьбу против немецких оккупантов. Красная Армия наносит по ним сокрушительные удары, уничтожая ежедневно тысячи оккупантов, сотни автомашин, много танков и самолетов. Но враг пока еще силен...

Товарищ И. В. Сталин сказал, что одна из причин временных неудач Красной Армии состоит в недостатке у нас танков и отчасти авиации. Поэтому мы, комсомольцы, верные патриоты Советской Родины, считаем своим священным долгом помочь нашей стране скорее увеличить производство танков и самолетов. Мы горячо поддерживаем предложение комсомольцев Челябинского тракторного завода об организации сбора денег на создание танковой колонны имени Ленинского комсомола и со своей стороны призываем добавочно провести сбор средств на строительство противотанковых самолетов — наших славных «илов».

За два дня комсомольцы дивизии собрали на строительство самолетов 25 тысяч рублей!

Да, враг был действительно еще очень силен. Только в полосе нашего, Западного фронта немцы развернули 51 дивизию, каждая из которых была хорошо укомплектована личным составом, безупречно вооружена. Авиация противника (2-й воздушный флот Кессельринга) располагала 670 боевыми самолетами. Они базировались на аэродромах близ Бобруйска, Борисова, Витебска, Орши и Смоленска.

Эти аэродромы мы хорошо знали — теперь уже как боевые цели, по которым наносили мощные удары.

В те дни весь фронт облетела весть о легендарном подвиге группы истребителей танков 816-й стрелковой дивизии: 28 панфиловцев живой стеной встали перед фашистской броней и не пропустили танки врага к Москве у разъезда Дубосеково. Об этих славных героях военкомы, политруки и агитаторы рассказывали авиаторам в своих беседах, политинформациях. По моей рекомендации они использовали и собранный материал для лекций.

* * *

С приближением зимы работать полкам становилось все труднее. Повалил сильный снег. Его покров на аэродромах увеличивался с каждым часом, а под воздействием буранного ветра на летном поле образовывались огромные и плотные волны сугробов. Все силы приходилось бросать на очистку взлетно-посадочных полос и рулежных дорожек. Нам помогало и население близлежащих сел. Едва успеем очистить один участок, как другой, ранее очищенный, уже покрыт новым слоем снега.

А штаб фронта требовал активных действий, в своих распоряжениях подчеркивая, что решается судьба Москвы, Чтобы не допустить остановки боевой работы, мы решили использовать последнюю возможность: взлетать на задания и по глубокому снегу.

Посовещавшись, в качестве первопроходцев на снежную целину выпустили средние бомбардировщики. Но даже на полных оборотах моторов по взлетной полосе они еле тащились. Еще попытка. И вот по проделанным лопатами колеям одному СБ все же удается вырваться из снежного плена: при разбеге он набирает нужную скорость и отрывается от земли. Эксперимент этот провел со своим экипажем сам командир полка подполковник С. А. Донченко.

— Так что же, можно летать? — с нетерпением спросил я его, когда он вышел из самолета.

— Будем пробовать, хотя и опасно.

...Самолеты на разбеге мучительно долго набирали скорость и отрывались на самом конце летного поля. Учтя опасность врезаться в прилегающий к аэродрому лес, мы решили облегчить полетный вес машин — снизили бомбовую нагрузку, уменьшили заправку горючим. Бомбардировщики один за другим поднялись в подмосковное небо и взяли курс к рубежам обороны, навстречу наступающему врагу. Машины вели лучшие летчики и штурманы дивизии Я. Л. Мизенин, Э. Г. Лехмус, В. И. Зубов, И. Н. Горбунов, Г. Н. Новиков, Г. В. Ванюхин, В. П. Куреев, Н. М. Мещеряков и другие, закаленные в боях экипажи.

А танки Гудериана 26 ноября захватили Михайлов, где два дня назад еще базировалась наша дивизия. Севернее Тулы немцы перерезали шоссейную и железную дороги, ведущие к Москве, и подошли к Кашире, к Оке. К этому времени командование 50-й армией принял генерал И. В. Болдин. По его распоряжению 146-я авиадивизия 27 ноября перебазировалась на полевые площадки под Егорьевск, юго-восточнее Москвы. Отсюда дивизия продолжала наносить удары по мотомеханизированным частям противника вблизи Михайлова, на западной части Рязанской области, а также по скоплениям вражеских войск и техники на дорогах в районе Балабаново на севере Калужской области, Мордвес и Венев в северо-восточной части Тульской области. В сложных метеоусловиях пришлось работать нашим штурмовикам и бомбардировщикам, а вместе с ними и летчикам 20-го истребительного полка под командованием майора А. Г. Старикова.

Особенно мастерски действовали экипажи 1-го СБП, летающие на бомбардировщиках средней дальности. Летчики и штурманы этого полка хорошо изучили район боевых действий и в непогоду, ночью уверенно пользовались инструментальным способом самолетовождения, средствами «ЗОС». Позже, летая на поддержку перешедших в наступление наших войск, они так же умело применяли в ночных полетах комплекс радиосредств, с помощью которого точно находили цели противника и невредимыми возвращались на свои аэродромы.

Во фронтовых условиях мы научились совершать посадки в ночное время и с помощью упрощенной сигнализации, без громоздких прожекторов, демаскирующих аэродром. Световое обозначение старта в полку ограничивалось всего четырьмя фонарями: двумя, обозначающими направление валета, одним, обозначающим заход на посадку, и один фонарь ставился вместо посадочного «Т». При взлете самолета горели только два фонаря — по линии взлета, остальные оставались потушенными. При заходе на посадку зажигались и те, что обозначали направление взлета, и тот, что разрешал заход на посадку. При таком сочетании огней аэродром считался открытым. Если же фонарь посадки не горел, то возвращающийся с задания экипаж знал: где-то рядом самолет противника. А это означало на языке огней: «Аэродром закрыт, уходи в зону ожидания!» Посадка разрешалась открытием фонаря, стоявшего вместо светового «Т». Самолетная фара при этом включалась у самой земли — на высоте 30–50 метров.

Чтобы не привести «на хвосте» вражескую машину, экипажи, возвращаясь с боевых заданий, выходили сначала на ложный аэродром, который располагался западнее действующего. На нем зажигались огни, имитировалась посадка, и только после этого самолет мог уходить на свою базу.

В процессе боевой работы с подмосковных аэродромов мы провели испытания новых бомб, заряженных жидким кислородом. Все по достоинству оценили простоту изготовления и дешевизну нового оружия, позволяющего экономить взрывчатку. Правда, хлопот с оксиликвитными бомбами прибавилось. Следовало всегда иметь запас жидкого кислорода. А когда бомбы были заряжены, то следовало скорее отработать по целям, так как промедление приводило к тому, что бомба утрачивала взрывчатую силу.

Специальная комиссия ВВС Красной Армии высоко оценила труд 1-го СБП и дала «добро» на массовое применение новинки во всех бомбардировочных полках средней дальности.

* * *

В начале декабря случилось то, чего мы так долго ждали, на что надеялись и во что безгранично верили: остановив врага на подступах к столице, Красная Армия перешла в контрнаступление. Однако у нас не было основания считать, что, начиная контрнаступление, мы без особого труда добьемся поставленных целей. Боевая статистика оставалась не в нашу пользу. Группа армий «Центр» в те дни насчитывала 1708 тысяч гитлеровцев, около 13 500 орудий и минометов, 1 170 танков и 615 самолетов. Войска защитников столицы имели: 1100 тысяч человек, 7652 орудия и миномета, 774 танка и 1000 самолетов. Получалось, что немцы превосходили нас в живой силе в 1,5 раза, в артиллерии в 1,4 раза, в танках в 1,6 раза, только по количеству самолетов мы не уступали противнику.

И тем не менее известие о контрнаступлении защитники Москвы встретили с величайшим энтузиазмом. Героически сражались наши пехотинцы, танкисты, артиллеристы, конники. Им нипочем была лютая непогодь, они взламывали рубежи вражеской обороны, стойко отражали контратаки фашистов и, преследуя их, по бездорожью и снежным заметям упорно продвигались вперед.

Активно действовала и авиация. Наша 146-я днем и ночью подавляла узлы сопротивления, бомбардировала и штурмовала колонны, скопления вражеских частей перед фронтом 50-й армии, вела интенсивную воздушную разведку, а с 14 декабря поддерживала и войска 49-й армии, которая перешла в наступление севернее Тулы. На аэродромах царил напряженный боевой ритм. В сжатые сроки готовились самолеты к очередным вылетам. Воины батальонов аэродромного обеспечения расчищали от заносов снега взлетные полосы, стоянки самолетов, без задержек снабжали полки горючим и боеприпасами.

За первые пять дней наступления дивизия вывела из строя 15 танков, более 120 автомашин с солдатами и грузами, 4 бензовоза, свыше 20 орудий, сбила 4 вражеских самолета. Особенно отличились экипажи 232-го штурмового авиаполка. Заместитель командира эскадрильи старший лейтенант Б. П. Авдонин и стрелок сержант З. С. Хаталейшвили только за один день уничтожили 3 бронемашины, 2 вездехода, 7 автомашин и штабной автобус. Наши полки за эти же дни потерь не понесли.

Из поступающих сообщений мы узнавали об освобождении все новых и новых населенных пунктов. Поздно вечером 30 декабря Совинформбюро сообщило, что после разгрома под Тулой 2-й бронетанковой армии Гудериана войска Западного фронта продолжают решительное наступление, преследуя и громя ее остатки. Германское командование, пытаясь задержать и остановить наступление, спешно перегруппировало свои войска, подтягивая из глубины резервы. В результате последовавших упорных боев на рубежах рек Нары, Протвы и Оки укрепленные позиция 4-й немецкой армии были прорваны во многих местах и оборонявшим их войскам нанесено решительное поражение. После освобождения от противника городов Наро-Фоминска, Алексина, Тарусы, Щекина, Одоева, Перемышля, Козельска, сотен поселков и деревень наши войска взяли Калугу.

Внимание авиаторов в те дни особенно привлекали карты и схемы, отражающие ход наступления. Политорганы и парторганизации дивизии развернули по этому случаю активную пропагандистскую и агитационную работу в частях и подразделениях. Запомнилось, как прилетающие с заданий экипажи вносили на карты измененные в ходе наступления данные, с сияющими лицами вычерчивая новую линию фронта. В эскадрильях политработники проводили ежедневные беседы о героизме воинов всех родов войск, рассказывали о зверствах гитлеровцев, которые становились известны после освобождения городов и сел.

Именно в эти зимние дни из очерка Петра Лидова, напечатанного в «Правде», авиаторы дивизии узнали о подвиге Тани — Зои Космодемьянской. Ученица 10 класса 201-й московской школы, комсомолка, в октябре 1941 года она добровольно ушла на фронт. При выполнении боевого задания в тылу врага была схвачена фашистами в деревне Петрищево под Москвой и после жестоких пыток повешена. Журналист вместе с описанием подвига славной дочери народа поместил в газете фотографии, найденные в кармане убитого фашиста. На них запечатлелись последние минуты жизни Тани, стоящей возле виселицы с непокорной головой. Помещалась с очерком и другая фотография, сделанная журналистом: возле отрытой могилы лежит обнаженное тело партизанки с обрывком петли на шее.

Эти обличающие звериную сущность фашизма публицистические документы вызывали ненависть к врагу, звали к отмщению... А бои гремели круглые сутки — враг отчаянно сопротивлялся, пытаясь приостановить наше наступление. И дивизия ежедневно получала задачи на воздушную разведку, на прикрытие наземных войск, уничтожение объектов. Все мы — от командира дивизии до рядового бойца — горели желанием крушить гитлеровских оккупантов, гнать их от стен Москвы. Но в полках не хватало самолетов. Вся мощь нашей дивизии в начале 1942 года состояла из 24 машин: шести средних бомбардировщиков, пяти штурмовиков, семи истребителей и шести пикирующих бомбардировщиков. Планируя боевую работу, мы делали упор на максимально интенсивное использование техники, но и это не всегда удавалось из-за непогоды. Сильные снегопады, густые и устойчивые туманы не только ограничивали полеты, а часто обрекали эскадрильи на простои целыми сутками.

В один такой метельный день пришла директива ВВС фронта о недостатках в действиях авиации по прикрытию конницы генерала П. А. Белова, ушедшей в рейд по тылам врага и подвергавшейся там ударам авиации противника. Мы ломали голову: что бы сделать наперекор стихии? Сочувствовали командиру соседней дивизии полковнику Мозговому. Его дивизия базировалась под Тулой, южнее нас (мы были в районе Серпухова) и по приказу командования фронта взаимодействовала с конным корпусом. Но свирепствующий циклон и ее привязал к земле.

Несколько раз мы пытались выпускать на задания самые подготовленные экипажи. Однако такие полеты, связанные с огромным риском, мало что давали, Отрываясь от земли, самолеты сразу же скрывались в бушующей пурге, а при возвращении на аэродромы экипажи с трудом их отыскивали — не помогали ни сигнальные ракеты, ни дымовые шашки. Не всегда удавалось завести машину на посадку и при помощи радиосредств, порой вылет завершался самым печальным образом.

Мне как-то доложили о том, что старшие лейтенанты Золотов и Базилевский — пилот и штурман — в один голос с возмущением заявили, мол, начальство не хочет посмотреть в форточку — можно ли лететь пикировщикам в такую погоду. Не выдержали нервы у одного из лучших экипажей. По существу же, летчик и штурман возмущались справедливо: погода не соответствовала никакому «минимуму» ни для машин, ни для экипажей, и журить их за такое «отрицательное» настроение я не стал. В беседе, стараясь ободрить молодых пилотов, предложил:

— Вот распогодится — летим вместе на боевое задание под моим командованием?

Ребята переглянулись между собой, похоже, повеселели, и охотно согласились.

В очередном распоряжении, полученном штабом дивизия, указывалось, что юхновская группировка противника, оказывая упорное сопротивление наступающим войскам, удерживает Варшавское шоссе. Требовалось нанести удар по опорным пунктам врага. Но как?

Самодельными лопатами и досками мы круглые сутки очищали аэродромы от снега, а взлететь было невозможно. Едва ли не каждый час летчики с надеждой спрашивали начальника метеослужбы капитана И. Н. Михайлова: «Ну, как?» И он неизменно отвечал: «Улучшения не предвидится».

И все-таки мы преодолевали стихию. Первым на разведку погоды ушел сам командир 130-го бомбардировочного полка майор И. П. Коломийченко. Вернувшись, доложил обстановку:

— Летать можно, но, как говорится, осторожно. После отрыва от полосы земля не просматривается совсем, никакой горизонтальной видимости.

На задание собирался экипаж младшего лейтенанта Ю. С. Долженко, и, вопросительно глянув в глаза командиру экипажа, Коломийченко спросил:

— Может быть, отставить полет?

— Постараемся управиться, — ответил летчик.

— Ну тогда не торопитесь. Действуйте с исключительной осторожностью. Пробивайте облака, а там легче. За линией фронта облачность в среднем ярусе примерно семь баллов. Ни пуха, ни пера!..

Вот что я узнал потом о боевом вылете из рассказа самого Юрия Долженко. Где-то минут через пятнадцать слепого полета их Пе-2 вырвался из плена непогоды. Под крылом машины взору открылась застланная дымами пожарищ израненная калужская земля. Поиск объекта для атаки оказался коротким. Впереди по курсу показалась большая вражеская колонна, и только решили бомбить, как стрелок-радист сержант Саенко, зорко следящий за воздухом, обнаружил тринадцать фашистских истребителей!

«Мессеры» в одиночку и парами принялись с разных направлений атаковывать наш бомбардировщик. Трассы огня, как молнии, носились рядом с самолетом. Но экипаж решительно и твердо шел на цель. Только тогда, когда бомбы отделились от машины, Долженко начал маневрировать, уходя от атак «мессеров», а штурман экипажа лейтенант П. И. Шолохов в эти мгновения строчил из пулемета. Улучив момент, он взглянул на землю и увидел, как метко легли сброшенные бомбы на гитлеровскую колонну. «Отлично накрыли!» — радостно доложил он командиру экипажа. А в эту минуту послышался возбужденный голос Саенко: «Один «мессер» готов!..»

Снижаясь, уходя от атак истребителей, Долженко поздравил своих товарищей с хорошей работой, но вдруг самолет вздрогнул. Это снаряд угодил в правый мотор — скорость резко упала. Затем — попадания в обе плоскости, в стабилизатор. Немцы, видимо, решили добить машину. В разгаре боя снаряд попал и в фонарь кабины — штурмана Шолохова ранило в голову, но он продолжал стрелять. Два «мессершмитта» еще рухнули на землю...

Неравная эта воздушная схватка продолжалась десять минут. Экипажу младшего лейтенанта Ю. С. Долженко удалось не просто уйти, а выиграть бой, возвратиться домой победителем!

За мужество и высокое мастерство, проявленные в боях под Москвой, Юрий Долженко был удостоен ордена Ленина, Павел Шолохов — ордена Красного Знамени, стрелок-радист Иван Саенко — ордена Красного Знамени.

Помню, когда в полку зачитывался приказ о преобразовании ряда частей Красной Армии в гвардейские, командир этого славного экипажа сказал:

— Такое высокое звание должны заслужить и мы...

Пройдет время — и сказанное осуществится. К великой печали, тогда уже не будет среди нас ни летчика Ю. С. Долженко, ни штурмана П. И. Шолохова, ни стрелка-радиста И. П. Саенко. Вместе с экипажем командира полка майора И. П. Коломайченко они однажды не возвратятся с боевого задания. Гвардейское звание бесстрашные экипажи получат посмертно. Их имена навечно зачислят в списки части.

* * *

Я уже упоминал, что в битве за Москву мастерски сражались летчики 20-го истребительного авиационного полка. Сильный это был, боевой коллектив, и традиции он продолжал славные. Одна, например, эскадрилья еще в 1939 году участвовала в боях против японских самураев на реке Халхин-Гол. В 1940 году полк в полном составе воевал против финнов. Все летчики и большинство технического состава тогда были награждены орденами и медалями. Представители полка вместе с другими воинами Красной Армии приветствовали XVIII съезд ВКП(б).

В Отечественную войну 20-й истребительный вступил с первого дня. В состав нашей 146-й авиадивизии он вошел в ноябре сорок первого, и за два с половиной месяца в боях под Тулой, на рубежах южнее и западнее Москвы полк во главе со своим командиром майором А. Г. Стариковым, военкомом батальонным комиссаром В. П. Кривошеевым и начальником штаба майором А. Ф. Матисовым стал известен не только в дивизии, но и далеко за ее пределами. Мы всячески поощряли мастерство, мужество летчиков-истребителей, гордились ими. Навсегда в историю полка вошли воздушные бойцы капитан А. К. Алексюк, старшие лейтенанты М. М. Дубровский, И. О. Троян, лейтенанты А. С. Кострицын, Ю. И. Кувшинов и другие, сражавшиеся в пылающем небе Подмосковья как настоящие герои.

27 января 1942 года полк понес тяжелую утрату. При отражении налета вражеской авиации на аэродром погиб его командир коммунист майор А. Г. Стариков, незадолго до гибели награжденный орденом Ленина. На митинге у могилы командира полка мы поклялись свято чтить память о нем, нещадно мстить врагу за его смерть.

В эти последние январские дни несколько авиадивизий претерпели переформирования — их передали общевойсковым объединениям и преобразовали в ВВС армий. Наша 146-я авиадивизия вошла в 49-ю армию Западного фронта и продолжала сражаться на юхновском направлении. Признаться, наш с командиром дивизии доклад об укомплектованности полков вызвал у членов Военного совета армии разочарование. Командарм генерал И. Г. Захаркин с иронией заметил:

— Название дали вам громкое — ВВС армии, а самолетов у ВВС — кот наплакал...

Действительно, в четырех полках (1-й СПБ, 130-й БАП, 232-й ШАП, 700-й АП) насчитывалось всего двадцать шесть машин. 20-й истребительный авиаполк перешел в ВВС 50-й армии, и мы остались на некоторое время вообще без истребителей.

Долгожданное пополнение начало поступать лишь с середины февраля. Самолеты 1-го и 130-го бомбардировочных авиаполков к тому времени выработали свой моторесурс, и на смену им прибыли шесть других полков. Они тоже были укомплектованы не полностью, но в той сложной обстановке все же значительно усилили ВВС армии. Во всяком случае, мы получили возможность вдвое увеличить количество боевых вылетов на поддержку частей, сражающихся в тылу противника.

Работая в новых условиях, мы, прежде всего, хорошо наладили связь со штабом и политотделом 49-й армии. Авиационные представители, а часто и сам полковник Л. Г. Кулдин — командующий ВВС — постоянно находились на КП генерала И. Г. Захаркина. В штаб дивизии оперативно поступала информация о положении войск, следовали вызовы самолетов на поле боя к точно указанным целям, заранее нанесенным на специальную кодированную карту. Такие карты были в распоряжении каждого экипажа, и в результате хорошо налаженного контакта летчики имели возможность уверенно обрабатывать днем и ночью ближние позиции и укрепления противника.

Добрый пример деловой помощи, отзывчивости подавали политотдел армии, сам член Военного совета бригадный комиссар А. И. Литвинов. Они быстро откликались на все наши просьбы, мы получали ясные указания, касающиеся партийно-политической работы, к нам регулярно присылали в авиаполки лекторов, докладчиков. Такой близости и внимания со стороны вышестоящего командования и политоргана, откровенно говоря, я не помнил с тех пор, как мы ушли с Юго-Западного фронта, из-под Киева.

22 февраля, накануне 24-й годовщины Красной Армии и Военно-Морского Флота, в частях и в управлении ВВС армии проходили торжественные собрания, состоялись встречи с делегацией рабочих Москвы. Особо отличившимся бойцам и командирам были вручены награды, подарки, привезенные москвичами.

Но и свой армейский праздник мы отметили не праздным застольем, а фронтовой работой. В ночь на 23 февраля экипажи 700-го авиаполка Д. М. Сумина, Н. Н. Афанасьева, И. Ф. Слабинского, А. П. Забежайлова сделали по несколько боевых вылетов. За месяц же наши полки сбросили на голову врага 150 тонн бомб, пустили по целям около 1000 реактивных снарядов. Дивизия уничтожила или вывела из строя сотни автомашин с войсками и грузами, десятки танков, бронемашин, орудий и минометов, а также самолетов на аэродромах противника, складов с боеприпасами, штабов и командных пунктов. Когда части 49-й армии, подойдя к Юхнову, стали испытывать большие затруднения с подвозом боеприпасов и продовольствия, наши авиаторы успешно транспортировали войскам грузы по воздуху.

Тогда мне довелось проехать на автомашине от Подольска до Кондрово и увидеть следы недавних боев на этом участке освобожденной земли. И вновь я увидел, ценой каких неимоверных усилий, с каким упорством и героизмом наши воины штурмовали вражеские укрепления. Видел результаты работы и авиации. Варшавское шоссе было сильно разрушено. Дорогу преграждали занесенные снегом воронки от взрывов наших бомб и снарядов. Обочины и кюветы во многих местах были завалены подбитыми и сожженными танками, тягачами, грузовиками, искореженными орудиями. То и дело встречались обозначенные предупредительными табличками и опоясанные проволокой минные поля.

Когда-то мирно стоящие здесь вдоль шоссе тихие деревни открывались взору черными пепелищами да нацеленными в небо закопченными остовами печей. Вправо и влево от кондровской дороги чернели развороченные авиабомбами и снарядами дзоты. Вблизи одного дзота лежал наш бомбардировщик Пе-2. Осмотрев его, мы с шофером Андреем Белоусом насчитали на фюзеляже и хвостовом оперении более пятидесяти пробоин, а на поле вокруг машины — двенадцать припорошенных снегом трупов гитлеровских солдат. Как видно, экипаж сел на вынужденную и отстреливался до последней возможности.

У опушки леса, примыкающего к окраине Кондрова, возвышался длинный холм. На нем свежая братская могила. На деревянном, наспех сколоченном из досок памятнике надпись: «Здесь похоронены бойцы и командиры, павшие смертью храбрых при освобождении калужской земли от фашистских захватчиков. Вечная слава героям!» В комендатуре батальона аэродромного обслуживания, куда мы заехали, чтобы узнать расположение своего штаба, нам рассказали, что в могиле захоронено сто сорок воинов-пехотинцев и три авиатора с подбитого Пе-2.

Трудны дороги нашей грядущей Победы...

* * *

До войны мне немало приходилось летать на непритязательном тихоходном самолете У-2. Кто-то прозвал его «кукурузником», — очевидно, потому что летно-технические данные этой машины позволяли взлетать и садиться где угодно, вплоть до кукурузного поля. Не могли и предположить тогда насмешники, что волею судьбы самолету У-2 предстоит войти в легенды.

— Жив курилка! — восклицали бойцы, когда им случалось где-то на перепутьях войны вдруг повстречаться о «кукурузником».

А он уже по-настоящему зарекомендовал себя боевым самолетом. У-2 бомбил передовые позиции и ближний тыл противника, вел разведку, поддерживал связь с войсками и партизанами, возил боеприпасы, продовольствие, разбрасывал листовки.

Такой судьбой жил и наш 700-й авиационный полк, работая в районе Юхнова. Летчики и штурманы летали на У-2 с самых ближних к переднему краю площадок, зачастую под артиллерийским и зенитным огнем. В зимнюю ночь экипажи успевали сделать по 8–10 боевых вылетов с бомбовым грузом на борту до 300 килограммов. При посадке никаких световых обозначений аэродрома они не требовали — довольствовались одним-двумя фонарями «летучая мышь», а когда в небе около места базирования появлялся немецкий самолет, садились и вовсе без огней.

Нелегкая, опасная была работа у пилотов У-2. Но любили они свой «кукурузник», верили в него. Полковые поэты сочиняли добродушные стихи и частушки в его славу, вроде вот таких:

Наступила ночь едва,

Полетел на фронт У-2.

Фриц встревожен, Ганс кричит:

«Рус фанера к нам летит!»

Врассыпную — кто куда...

Бомбы высыпал У-2 —

Фрица с Гансом больше нет!

А У-2 простыл и след.

Из множества боевых вылетов экипажей 700-го авиаполка, пожалуй, не найти такого, в котором не проявлялись бы творчество авиаторов, воинская смекалка, настоящая отвага. Нелегкими выдались вылеты на поиск и обеспечение наземных войск, действующих во вражеском тылу весной 1942 года западнее Юхнова. В один из весенних дней заместитель командира эскадрильи старший лейтенант В. И. Дзенов и штурман капитан В. С. Бледных ушли на задание первыми. Знали, что лететь на У-2 за линию фронта в дневное время — дело рискованное, но лететь надо было: самолет с продовольствием ждали войска. А потом еще — разведка.

О том, как проходил разведывательный полет, я узнал от самого Дзенова. Погода по их маршруту после вылета все больше ухудшалась, низкая облачность прижимала к земле, и самолет едва не задевал крыльями верхушек деревьев. Чтобы укрыться от зенитного огня, перед линией фронта старший лейтенант Дзенов повел машину в облаках. Фашисты били на звук мотора наугад — не попали. Долго потом искал своих экипаж У-2, однако нашел и груз благополучно сбросили по назначению. Возвращались же, как и требовалось по заданию, другим маршрутом. Решив опять подняться в плотную облачность, Дзенов потянул ручку управления на себя — и вот тут началось! Машину вдруг резко тряхнуло, управлять самолетом стало трудно. Оказалось, что снаряд разворотил правую верхнюю плоскость. Капитан Бледных молчит. Дзенов спрашивает штурмана: «Что с тобой? Ранен?» Еле слышно штурман отвечает: «Слегка прихватило...» И тут же сообщает, что на машине пробит верхний бак...

Лететь вслепую на поврежденной и плохо управляемой машине стало невозможно, и летчик вышел, точнее, вывалился из облаков. Обстрел сразу же усилился. Раненный вторично, капитан Бледных беспомощно уткнулся в борт кабины.

И все-таки экипаж вернулся на свой аэродром. Четыре прямых попадания снарядов, 138 пулевых пробоин привезла машина — вот тебе и «кукурузник»!

Запомнился мне еще один вылет на боевое задание. Тогда случилось так, что радиосвязь с частями, сражающимися в тылу врага, внезапно прервалась. Из поступивших ранее донесений мы знали, что там, в тылу, наши воины ведут тяжелые неравные бои, но как им быть без связи?..

Вскоре на аэродром привезли девушку-радистку и ее помощника — молодого паренька. При них походная рация, аккумуляторы питания, все как положено. Нам приказали немедленно установить место нахождения окруженных подразделений и доставить связистов в их распоряжение. Посадка на колеса в данном районе исключалась из-за весенней распутицы, поэтому девушку и парня решили сбрасывать на парашютах.

Вылет назначили на раннее утро, с тем чтобы два У-2 пересекли линию фронта в предрассветных сумерках, а поиск места приземления произвели бы уже в светлое время. Выпустить экипажи на задание в назначенный срок не удалось — помешал густой туман. Только в одиннадцать часов появились признаки видимости и самолеты поднялись в воздух.

Шли они севернее Варшавского шоссе на малой высоте. Внизу под крыльями простиралась белесая пелена тумана, а вверху — ясное голубое небо. Старшина П. Н. Афанасьев летел сзади и чуть справа от командира звена старшего лейтенанта А. А. Подкосова. На реке Угре их обстреляли, да так, что от самолетов, как перья, полетела обшивка. Подкосов посматривал за пассажиром: юноша, нагруженный основным оборудованием связи, сохранял спокойствие.

В предполагаемом районе окруженных подразделений не оказалось. Пытаясь найти какие-нибудь следы недавнего боя, экипажи У-2 стали кружить над землей, и вот Подкосов заметил в стороне не то пожар, не то разведенные костры. Пошел на дым, Афанасьев с радисткой — за ним.

Чтобы разобраться, где наши, а где немцы, пришлось пройти над полем боя. Увидев в небе идущие на помощь советским воинам самолеты, фашисты обрушили на них зенитный огонь. Самолеты трясло как в лихорадке. Но вот наконец они выскочили на своих и стали набирать высоту для захода на сбрасывание радистов. Командир звена старший лейтенант Подкосов подал команду «Приготовиться!». Его парашютист сноровисто вылез на плоскость...

— Смотрю на него, — рассказывал потом Подкосов, — а он улыбается. Крикнул ему: «Молодец!» — и тут же подал команду «Пошел!». Парнишка полетел вниз, еще мгновение — и над ним белым облачком замаячил купол парашюта.

А вот Афанасьеву с радисткой не повезло. Девушка со своей рацией не сумела выбраться из кабины — за что-то зацепилась. Раненный в руку и в ногу летчик сделал несколько кругов, чтобы дать ей возможность выпрыгнуть из самолета, но прыжок так и не состоялся.

На аэродроме связистка плакала горькими слезами, ругала себя за свою нерасторопность. Отказалась даже от предложенного ей обеда и только твердила одно: «Я должна лететь туда! Я должна выполнить задание!..»

Пришлось провести с нею короткую тренировку, убрать из кабины все, что могло бы ей помешать. Второй полет с радисткой выполнял заместитель командира эскадрильи лейтенант П. В. Сизов — все обошлось благополучно. Не успел Сизов возвратиться — связь с нашими окруженными подразделениями уже была восстановлена.

700-й авиаполк под командованием майора Н. Т. Топольского и сменившего его майора И. С. Яхниса наравне с другими нашими полками сражался за овладение юхновским плацдармом. О командирах этого полка, о батальонном комиссаре А. Г. Галкине, о начальнике штаба старшем лейтенанте Б. С. Каменском — мужественных, неутомимых людях — у меня сохранились самые теплые воспоминания. В мае 1942 года 700-й полк перешел в непосредственное подчинение ВВС Западного фронта, пришлось расстаться со славными пахарями неба.

В дальнейшем мне не раз приходилось слышать о героических делах этого полка, и я всей душой радовался, когда узнавал, что 700-й полк стал гвардейским, что ему присвоено почетное наименование Юхновский, что он награжден орденом Кутузова III степени.

Весной того же года в состав ВВС 49-й армии вошел 179-й истребительный авиаполк, вооруженный английскими самолетами «Хаукер-Харрикейн». Летчики и техники полка только что закончили переучивание на одном из тыловых аэродромов и о своих самолетах, их боевых достоинствах высказывались очень осторожно. Такое пополнение вызвало у всех вполне понятный интерес — мы до этого с зарубежными самолетами «в контакт не вступали».

Посмотреть на заморские машины приезжали командиры, летчики, инженеры и техники из других частей. Они расспрашивали прежде всего о летно-тактических данных и особенностях английских машин, ощупывали их со всех сторон, придирчиво сравнивали с нашими истребителями.

— Так что же из себя представляют эти самые «Харрикейны»? — спросил однажды и я у командира полка майора Д. К. Кузового.

Прежде чем ответить, комполка помолчал, а потом как-то неуверенно ответил:

— Лучше, чем ничего...

Рядом стоял и улыбался военком полка батальонный комиссар К. Н. Крылов.

— Прошу меня правильно понять, — добавил Кузовой. — Летному составу я говорю прежде всего о положительных характеристиках «Харрикейнов», в частности, о его вооружении...

— Дмитрий Кузьмич, не волнуйтесь. Я вовсе не собираюсь упрекать вас в осторожной оценке полученных самолетов. Повоюем, увидим. Лучше скажите, как летчики овладели боевым применением машины? Как ее освоили техники, механики?

— Овладели неплохо, а вот в бою все еще чувствуют себя, словно не в своей тарелке...

Хоть и говорят «дареному коню в зубы не смотрят», но мы смотрели, тщательно взвешивали, на что способен самолет союзников по войне. На это имелись все основания. Во фронтовых авиачастях к тому времени почти уже не осталось истребителей устаревших конструкций. Наша боевая авиация получала на вооружение не только новые МиГ 3, но и новейшие ЛаГГ-3, Як-1. Возвращаться назад никому не хотелось.

Сравнивая «Хаукер-Харрикейны» с нашими новыми истребителями, летчики за основу брали способность машины завершить атаку в воздушном бою предельным сближением с противником, с тем чтобы с малой дистанции бить по противнику и иметь возможность боевым маневром выйти в новую атаку. Огневая мощь английского самолета сомнений не вызывала: оружием его оснастили, что называется, «до зубов». Но не слабые «браунинги», а грозные реактивные снаряды советского производства стали основой силы зарубежного самолета. Это неизбежно увеличило лобовое сопротивление, полетный вес, ухудшило и без того невысокие летно-тактические характеристики машины.

Но как бы там ни было, а 179-й истребительный сразу же включился в ритм боевой страды. Воздушная обстановка в те дни оставалась весьма напряженной: враг подтянул на московское направление свежие авиационные части, усилил удары по наземным войскам и аэродромам, над линией фронта то и дело воровски шныряли группы «свободных охотников».

У нас же «истребительная проблема» продолжала стоять на повестке дня. Давал себя знать низкий уровень подготовки молодых пилотов на самолетах ЛаГГ-3, а летчики, летающие на «Харрикейнах», при всем их старании и изобретательности, не могли сближаться с самолетами противника на догоне, выполнять выгодные маневры в бою — они вынужденно открывали огонь с больших дистанций, из случайных положений. Словом, английская машина явно отстала от требований современного боя.

В 179-м истребительном принялись за усиленную теоретическую и практическую учебу. Командующий ВВС армия полковник Л. Г. Кулдин лично контролировал подготовку летчиков. Однако реально ощутимых результатов достичь так и не удалось: полк своих самолетов терял больше, чем уничтожил вражеских. С досадой и иронией летчики полка называли новые машины «аглицкими утюгами», потом потеряли в них всякую веру.

Через некоторое время командование ВВС фронта вывело 179-й авиаполк из состава 146-й авиадивизии и использовало его в дальнейшем для прикрытия с воздуха фронтовых объектов. Расчет делался на то, что «Харрикейны», как мощные летающие батареи, смогут на встречных курсах наносить сильные удары по вражеским бомбардировщикам, рассеивать их, срывать бомбометание по намеченным целям.

В 1942–43 годах фронтовая судьба дважды сводила меня с этим полком. Он придавался вновь сформированной 204-й бомбардировочной авиационной дивизии для прикрытия аэродромов базирования. Но нужда заставляла использовать их и для сопровождения, и для прикрытия идущих на боевые задания Пе-2, Заканчивая разговор о заморских машинах, добавлю, что с «аглицкими утюгами» пришлось помучиться всем, кто с ними имел дело. Их тихоходность вынуждала даже бомбардировщиков ходить на уменьшенной скорости. Ведущие групп Пе-2 — в сопровождении «Харрикейнов» — лишались возможности нормально маневрировать, опасались столкновения между собой и даже срыва в штопор из-за потери скорости. Что говорить, нелегко было летчикам, управляющим «Харрикейнами».

В октябре 1943 года личный состав 179-го истребительного с большой радостью встретил решение командования о перевооружении полка на новые отечественные самолеты-истребители. Переучивание прошло организованно и быстро. Полк снова прибыл на фронт, но уже на самолетах отечественной конструкции — А. С. Яковлева. За отличия при овладении польским городом Ярослав этому полку было присвоено почетное наименование Ярославского, а в мае 1944 года ему вручили высокую награду Родины — орден Суворова III степени.

* * *

В битве под Москвой мне, как политработнику дивизионного звена, в разное время пришлось иметь дело в общей сложности с восемнадцатью авиационными полками. В ходе боев одни приходили, другие уходили, в составе соединения всегда оставался «прожиточный минимум» — три-четыре части. Наряду с одиннадцатью полками, которые прославились высокой боеспособностью, были полки посредственные, а то и просто слабые. В большинстве своем они состояли из молодого летного состава — вчерашних курсантов летных школ, не получивших достаточной тренировки и плохо владеющих новой материальной частью. Не от хорошей жизни посылали мы в бой молодых пилотов. Это объяснялось необходимостью прикрывать нами наземные войска. Но мы старались готовить и вводить их в строй с наименьшими потерями.

Сейчас, когда пишу эти строки, вспоминая трудное для нашей страны время, невольно подумал; «Да стоит ли ворошить все те ошибки и недоработки, те просчеты, с которыми приходилось сталкиваться, особенно в начале войны?» И решил, что стоят. Историю нельзя приукрашивать бантиками — она не прощает любования, заигрывания с нею. Да и перед памятью павших можем ли мы скрывать правду войны?..

Я хорошо помню, когда к нам в состав ВВС 49-й армии прибыл 431-й истребительный авиаполк. В начале марта сорок второго в его составе числилось тринадцать самолетов, из которых пять находились в боевом строю, четыре — на вынужденной посадке за пределами полка, четыре — в ремонте. Конечно, командование соединения, политотдел сразу же уделили ослабленному полку самое серьезное внимание, организовали наземную подготовку летного и технического состава, отработку элементов воздушного боя. Летчики полка горели желанием сражаться с врагом, но одного желания оказалось мало. Никакой пользы от того, что полк «преждевременно» попал на фронт, мы не получили.

Весной 1942 года слабо проявил себя в боях и 188-й истребительный авиаполк, вооруженный хорошими по тому времени самолетами Як-1. Причина та же: недоученность летного состава, неумение вести бои, незнание тактики действий авиации противника. Полк в короткое время потерял много летчиков и самолетов.

В числе многих задач, решаемых ВВС 49-й армии, стояла задача особого рода — пропагандистского характера. Я имею в виду распространение с воздуха листовок, предназначенных для солдат и офицеров немецкой армии, а также для находящихся под оккупацией советских граждан.

Эта важная агитационная и пропагандистская работа велась политорганами непрерывно с самых первых дней войны. На авиацию возлагалось разбрасывание листовок, исчисляемых десятками миллионов экземпляров. Разбрасывали листовки и истребители, штурмовики, разведывательные и связные самолеты, но первенство в этом деле принадлежало, конечно, бомбардировщикам: у них и кабины попросторнее, и бомболюки вместительные, да и грузоподъемность большая.

О количестве и тематике разбрасываемых листовок я обязан был сообщать в каждом политдонесении отдельным пунктом, указывать, какие полки и экипажи наиболее старательно справляются с такими поручениями.

Из показаний пленных гитлеровцев нам стало известно, что правда войны до немецких солдат не доходит, их командование скрывает свои поражения, искажает в агитационной работе с ними фактическое положение дел на фронтах. Поэтому Военные советы фронтов, все политорганы считали работу по разложению войск противника важным партийным делом.

Как-то нам предстояло разбросать за линией фронта листовки на немецком, французском, румынском, итальянском языках с текстом постановления Советского правительства «О положении военнопленных». В постановлении разоблачалась ложь о расстрелах, издевательствах и невыносимой жизни немцев в русском плену — военнопленным, напротив, гарантировались жизнь, нормальные условия существования, как это было предусмотрено Гаагской конвенцией 1907 года и Женевским соглашением 1929 года. Задание все экипажи выполнили успешно.

Позже, летом 1943 года, самолеты 2-го и 6-го бомбардировочных авиаполков дважды целиком загружались листовками с выдержками из директивы начальника Генштаба Красной Армии от 11 июля 1943 года, в которой говорилось о льготах для добровольно сдавшихся в плен немецких солдат и офицеров, а также листовками, озаглавленными «Привет на родину». В последних помещались фотографии военнопленных, их письма к своим семьям о жизни в плену, о пагубности войны для немецкого народа.

Сравнивая наше отношение к немецким военнопленным с отношением гитлеровских палачей к советским военнопленным, хочу сказать о содержании еще двух документов, с которыми политорганы были ознакомлены в самом начале войны. У немцев была целая программа массового варварского уничтожения советских граждан — директива «Об особой подсудности в районе «Барбаросса» и особых мероприятиях войск», принятая еще в мае 1941 года. Директива эта требовала быть безжалостными к советским людям, подвергать их массовым репрессиям, уничтожать всех партизан и подозреваемых в содействии и сочувствии им, расстреливать без суда и следствия на месте каждого, кто окажет хоть малейшее сопротивление. Для тех, кто оказался в плену, была разработана система мер по их уничтожению путем создания режима издевательства, изнурения, путем голода и террора.

В том же году, за несколько дней до нападения на СССР, в войсках вермахта была распространена и «Инструкция об обращении с политическими комиссарами», которая требовала немедленно после взятия в плен истреблять каждого политработника Красной Армии.

Всякий раз, выступая перед личным составом частей и соединений, я старался довести до сознания наших бойцов эти варварские документы. Этого же требовал и от подчиненных политработников.

В листовках, предназначенных для советских людей, томящихся в фашистской неволе, как правило, содержалась информация о положении на фронтах, в стране, описывались зверства оккупантов, печатались призывы к активному сопротивлению фашистам. Политотдел дивизии дал указание полкам: ежедневно собирать прочитанные центральные газеты и разбрасывать их вместе с листовками над городами и селами за линией фронта.

О листовках для гитлеровских войск ходили разные толки. До разгрома немцев под Москвой летчики относились к ним весьма скептически. Многие не верили в их действенность, и поэтому связки листовок иногда залеживались на самолетных стоянках.

Как-то в начале марта 1942 года мне довелось стать участником довольно спорного разговора в одном из полков. Был зачитан приказ по ВВС армии, в котором объявлялись благодарности экипажам, активно занимающимся распространением листовок. Те, кто явно сомневался в пользе пропагандистской литературы для немецких войск, и завели разговор.

— Убеждать фрицев сдаваться, бросать оружие надо не бумажными листками, а беспощадным огнем, — в сердцах высказывался бесстрашный воздушный боец сержант Романенко. — Фашисту наши листовки что свинье губная помада...

Младший сержант Забиякин, обращаясь к товарищам, поддержал его:

— Разве их уговаривать надо за горе и слезы, за нечеловеческие издевательства над людьми, за разоренную и поруганную родную землю? Нет, мстить! Беспощадно мстить палачам!..

У Забиякина, как у многих из нас, были все основания мстить фашистам: война отняла у молодого воина отца и мать — их замучили эсэсовцы.

— Правильно, Кузьмич! — согласился с боевым другом сержант Конопелькин, имеющий на своем счету три сбитых «мессера». — Надо вдребезги разгромить это нечеловеческое отродье, а потом уж с ними разговаривать!

Спокойней и более рассудительно высказался коммунист старший сержант Петр Семухин:

— Было время, захватчики на «блицкриг» надеялись. Украинским салом поганую утробу свою набивали, девок, и баб наших насиловали. Тогда, конечно, листовки у них вызывали смех. Теперь другие времена настали. Перелом. Теперь надо разобраться. Немецкому солдату сейчас есть над чем призадуматься.

Семухина поддержал флагманский стрелок-радист старшина Протасов. Я не спешил кого-то останавливать, поправлять. Каждый по-своему был прав. А в конце беседы высказал свое мнение, говорил о том, что листовки — те же бомбы, которые хотя и не разят насмерть наших врагов, но выводят из строя морально, разрушают у противника ранее сложившиеся представления и убеждения. Мне было известно, что число перебежчиков, случаев группового перехода немцев на сторону Красной Армии с каждым днем росло.

Под рукой у меня оказался, помню, номер «Красной звезды», в котором помещались выдержки из писем убитых немецких солдат, адресованных родным и знакомым в Германию. Я зачитал эти письма авиаторам — в них обнаженно звучало чувство обреченности, подавленности солдат вермахта, испытавших на себе сокрушительную мощь Красной Армии. Таким-то, начинающим понимать, что обещанного «блицкрига» не получится, что гитлеровцы обречены на верную гибель в жестокой и истребительной войне, и предназначались разбрасываемые нами правдивые и убедительные листовки.

К слову говоря, в конце мая 1943 года в политотдел дивизии поступила большая партия листовок с Манифестом национального комитета «Свободная Германия», основанного видными немецкими коммунистами и антифашистами, находящимися в Советском Союзе. Манифест призывал развернуть борьбу за спасение немецкой нации от катастрофы, к которой ее вели Гитлер и его подручные. В нем, в частности, говорилось: «Кто из страха, малодушия или слепого повиновения продолжает идти вместе с Гитлером, тот поступает как трус, тот помогает толкать Германию к национальной катастрофе...»

Мы в тот же день специальным рейсом трех бомбардировщиков отправили этот ценный груз по назначению — в тыл немецких войск. Вскоре из показаний военнопленных стало известно, что Манифест немецкими солдатами и офицерами был встречен как политическая сенсация.

Так в боевых буднях сорок второго года мы вели агитационную и пропагандистскую работу. Со 2 февраля по 8 марта наша 146-я авиадивизия произвела 2215 боевых вылетов. Вместе с бомбами мы послали на землю 5 миллионов 700 тысяч листовок.

* * *

В марте 1942 года из штаба ВВС армии в штаб дивизии поступил приказ НКО СССР и директива ГлавПУРа о развертывании в частях технической пропаганды и учебы, а также приказ командующего ВВС Красной Армии о более совершенном овладении летным составом воздушными стрельбами. Разумеется, такая работа проводилась у нас и раньше, но не так активно и целеустремленно, как этого требовали полученные документы.

Для развертывания работы в свете новых указаний командиры и военкомы полков использовали паузу, вызванную весенней распутицей. В меру возможного в полевых условиях быстро подготовили учебную базу. Для проведения занятий, тренажей, чтения лекций и докладов привлекли самых опытных в боевом отношении командиров, политработников, инженеров и техников. В частях тщательно готовились и с большой пользой проходили технические конференции. На них фундаментально разбирались самые насущные вопросы боевой деятельности экипажей, технических специалистов, получали выяснение те стороны работы, где наиболее часто случались различные неполадки и ошибки.

А весенняя распутица сорок второго создала для нашей боевой работы чрезвычайные сложности. Быстро выходили из строя грунтовые площадки, полеты прекращались, и самолеты ставили на прикол.

Там, где поблизости от аэродромов оказались гравийные карьеры, инженерно-строительные батальоны начали ускоренное сооружение полос из гравия. Мы такой возможностью располагали только в одной точке. Тогда специалисты штаба ВВС Западного фронта предложили другое: продлить срок взлетов и посадок боевых машин на лыжах путем снегозадержания. Батальоны аэродромного обслуживания и полки приступили к покрытию снежных взлетно-посадочных полос соломой, древесными стружками. Попробовали взлететь. Однако сильное торможение лыж о стружки и солому не позволило работать нашей технике и от затеи пришлось отказаться. Мы пошли по пути ускорения просушки грунта. Дни и ночи отводили от полос талые и дождевые воды, вычерпывали ведрами образованные в низинках «блюдца» воды, затем засыпали их сухим грунтом. Работали упорно, без устали, непрерывно. И труд не пропал даром: уже в последних числах апреля, намного раньше намеченного срока, наши самолеты поднялись в воздух.

Через несколько дней после этих событий, в начале мая, мы провожали к новому месту службы нашего командира полковника Л. Г. Кулдина — его назначили заместителем командующего ВВС Западного фронта.

Расставание с близким человеком всегда несет в себе отпечаток грусти. Последнюю ночь мы с ним долго не могли заснуть. Обговорили все, что волновало нас обоих, вспомнили вместе пережитое в минувшие месяцы войны.

Прощаясь с Леонидом Григорьевичем — радостно возбужденным, подтянутым, с уверенным взглядом карих глаз, — никто из нас не мог и подумать, что видим своего командира в последний раз. Через несколько дней он погиб в воздушном бою под Малоярославцем. Выполняя задание с группой молодых летчиков, Кулдин первым вступил в бой и до последней возможности отбивался от наседающих «мессершмиттов». Из его машины уже вырывалось пламя. Падая на землю, летчик воспользовался парашютом, но опоздал: не хватило высоты...

* * *

Весной 1942 года во фронтовой авиации произошли организационные изменения, которые вплотную задели и наше соединение. Все началось с упразднения штатной структуры «ВВС общевойсковой армии» и введения за счет этого отдельных авиационных дивизий. Из Кондрова, где располагался наш КП, управление соединения перебралось в деревню Адуево, стоящую у Варшавского шоссе в десяти километрах восточнее Медыни, чтобы возглавить 204-ю смешанную авиационную дивизию.

На новом месте штаб еще не успел и развернуться, как поступил новый приказ, во исполнение которого офицеры штаба и политотдела срочно направлялись в подмосковную Кубинку на укомплектование управления тоже 204-й дивизии, но уже не смешанной, а бомбардировочной.

Тогда на Минском шоссе, у отворота дороги на Кубинку, я распрощался с начальником своего политотдела М. А. Лозинцевым. Получив назначение на должность военкома 233-й штурмовой авиадивизии, он направлялся к новому месту службы — ближе к линии фронта. Потом мы с ним часто встречались в штабе и политотделе воздушной армии. Последний раз — в политотделе 1-й воздушной армии 4 февраля 1944 года. Сидели, как всегда рядом, разговаривали, рассказывали друг другу новости. Перед вылетом с армейской площадки обменялись крепким рукопожатием. Говоря на прощанье «До скорой встречи!», я, конечно, не мог знать, что жизнь моего боевого товарища оборвется через несколько минут. Самолет, на котором Михаил Алексеевич поднялся в воздух, неожиданно атаковали два истребителя ФВ-190. Полковник Лозинцев, сидящий во второй кабине, получил смертельное ранение. Его похоронили в Смоленске, у стены древнего кремля.

...А война продолжалась, предъявляя к нам, живым, новые требования. В командование 204-й бомбардировочной авиадивизией наше управление вступило 29 мая 1942 года. В самом начале дивизия состояла из трех полков: 2, 6 и 130-го, а несколько позже в нее влились еще два — 38-й и 261-й бомбардировочные полки. До этого мне приходилось служить в смешанных авиасоединениях, иметь дело о разнотипными машинами, базироваться близко к линии фронта — в пределах слышимости артиллерийской канонады. Став бомбардировщиками и очутившись в нескольких десятках километров от переднего края, каждый из нас почувствовал себя едва ли не в глубоком тылу. Впечатление это, однако, оказалось ошибочным. Война доходила и сюда. Уже в конце первой недели базовый аэродром подвергся налету четырнадцати «юнкерсов», в результате чего дивизия недосчиталась одного пикирующего бомбардировщика.

Здесь, на новом месте, я впервые встретился с известным тогда в ВВС летчиком полковником В. А. Ушаковым, принявшим командование 204-й дивизией. Считаю большой удачей, что во главе соединения в те дни стал именно такой командир. Он хорошо знал специфику подготовки экипажей, подразделений и частей бомбардировочной авиации, отлично летал сам. В его характере гармонично сочетались решительность, принципиальность с вдумчивостью и обоснованной осторожностью, что в сложном деле сколачивания дивизии сыграло важную организующую роль.

В первые же дни мы с полковником Ушаковым быстро и обстоятельно ознакомились с состоянием полков, выяснили уровень подготовки летчиков, штурманов, стрелков-радистов, технического состава и штабных офицеров. Из пяти полков только два имели опыт боевых действий на самолетах Пе-2, но и в них большинство составляли молодые, еще не обстрелянные экипажи. Поэтому мы особое внимание уделяли организации их тренировок, повышению боевых и технических знаний у летного состава, инженеров, техников, механиков.

Как известно, основные события на военном театре летом 1942 года развернулись на юге. Войска фронтов центрального направления, в том числе и Западный, проводили отдельные наступательные операции, стараясь сковать резервы противника и не допустить их переброски под Сталинград. Наша авиадивизия включилась в боевую работу 1 июня и в течение первого месяца вела разведку на полный радиус действия самолетов, уничтожала авиацию противника в местах ее базирования. В последующем мы работали по поддержке наступавших войск 16-й и 61-й армий, вели бои на ржевском направлении.

С июня по август дивизия произвела свыше 2000 боевых вылетов, в сентябре участвовала в воздушной операции по уничтожению авиации противника на аэродромах, проводимой штабом 1-й воздушной армии. Налеты на аэродромы, железнодорожные узлы и воздушная разведка, как правило, сопровождались противодействием истребительной авиации противника, нередко усложнялись неустойчивой погодой.

В двухдневной операции в районе Жиздра, Людиново (юго-запад Калужской области) экипажи дивизии 300 раз вылетали на различные задания, провели двенадцать воздушных боев и обили двенадцать Ме-109 и Хе-113. Причем, истребители сопровождения прикрывали бомбардировщиков только над объектами ударов, а на маршрутах туда и обратно приходилось рассчитывать на свои силы.

Чтобы избежать напрасных потерь, полки развернули самую интенсивную боевую учебу. Время для учебы выкраивали между вылетами, в вечерние часы, в дни непогоды. Летной тренировкой молодых экипажей занимались лично командиры полков и эскадрилий.

В учебе, в приобретении профессиональных навыков и мастерства авиаторов дивизии активную помощь оказывали главный штурман армии полковник Алехнович и его заместитель подполковник Зырянов — бывший штурман нашего соединения. Нередко они сами водили группы на бомбардировку целей, обучали летчиков бомбометанию с пикирования. Так приобретались драгоценные крупицы опыта боевой работы. В ходе соревнования экипажей росло число снайперов воздушной стрельбы и снайперов-бомбардиров, увеличивалась бомбовая нагрузка на самолеты. Начали с 600 килограммов, а вскоре подвешивали и брали в люки до 800 килограммов на каждый самолет. По примеру опытных командиров майоров М. И. Мартынова, В. И. Дымченко, капитанов Г. М. Маркова, А. А. Лоханова, Д. И. Буткова многие летчики стали брать по 900–1000 килограммов бомб и больше!

В два-три раза сократили время на подвеску бомб и дозарядку боекомплектов оружейники — теперь они укладывались в девять рекордных минут. Техники и механики самолетов И. Н. Хирный, В. П. Лебедев, А. М. Громов и другие подготавливали машины к очередному вылету всего за 15–16 минут. Хочется подробнее рассказать, как родился один из таких рекордов.

Служил в 130-м полку оружейный мастер сержант Джандалы Тенисбаев. Среднего роста, чернявый, скромный и дисциплинированный воин. Свои обязанности по службе он выполнял, как говорится, без сучка и задоринки. Техник-лейтенант А. С. Паршин не раз ставил сержанта в пример другим подчиненным.

— С таким помощником, — весело говорил Паршин, — воевать можно! С бомбой «соткой» орудует, как циркач с двухпудовой гирей!

Не жаловался на службу и сам Тенисбаев. И вдруг он подает по команде рапорт с просьбой о переводе его на должность воздушного стрелка на самолет или пулеметчиком в наземные войска. «Хочу своими руками бить оккупантов», — написал он в рапорте. В тот же день состоялся разговор сержанта с командиром эскадрильи капитаном А. А. Лохановым. Комэск спросил:

— А разве вы не участвуете в схватках с врагом?

— Конечно нет! — недоумевая, ответил оружейник.

— Но если бы вы, оружейники, не вооружали самолет, летчики не смогли бы уничтожать врага, — пытался убедить сержанта в его неправоте командир эскадрильи.

— Понятно, товарищ командир, но дело в другом. После войны земляки спросят: «Сколько ты уничтожил фашистов?» А их я только в кино видел.

Капитан задумался.

— Да, такой вопрос задать могут. Но вы не беспокойтесь, у вас найдется что ответить: все победы, весь боевой счет эскадрильи, полка — это и ваши победы, и ваш личный боевой счет.

Тут Тенисбаев нерешительно достал из кармана гимнастерки сложенное треугольником письмо и протянул его капитану.

В полку мне показывали это письмо из далекой Киргизии. В нем любящая сержанта девушка сообщала о домашних делах, о жизни в селе. Но в конце, как бы между прочим, дописала: «Я выполняю производственную норму на 200 процентов. Напиши, сколько ты уничтожил фашистских гадов...» Эти-то последние строчки письма и привели оружейника в замешательство, все перевернули в его душе.

На другой день перед строем эскадрильи каштан Лоханов зачитывал письмо, адресованное родителям Тенисбаева. В нем командир рассказывал об уничтоженных эскадрильей и полком фашистских стервятниках, выражал благодарность родителям за воспитание сына настоящим бойцом, вклад которого в общее боевое дело так весом и так необходим Родине. Это происходило в моем присутствии. Я видел, как стоящий в строю сержант волновался, как его лицо озарялось доброй улыбкой. В этот день, готовя самолет Пе-2 к вылету, техник-лейтенант А. С. Паршин с оружейным мастером Д. Тенисбаевым подвесили бомбы и пополнили боекомплект за восемь минут! Такого рекорда в полку еще не знали. Политработники постарались, чтобы имена авиаторов-рекордсменов стали известны во всей дивизии, а их опыт взят на вооружение в других эскадрильях.

Надо сказать, что политаппарат в частях дивизии работал оперативно, дружно. Военкомы полков батальонные комиссары Ф. П. Плахоття, Г. М. Новоселов, старший политрук А. Г. Невмержицкий выступали инициаторами и организаторами многих добрых дел, борьбы за примерность коммунистов и комсомольцев в учебе, в бою, в поведении.

Прибывший на должность начальника политотдела дивизии полковой комиссар Ю. Т. Еременко тоже оказался человеком энергичным, опытным политработником. Юрий Трофимович поставил дело так, что под его руководством все работники политотдела ежедневно и ежечасно помогали командованию мобилизовать воинов на учебу, участвовали в обобщении и распространении опыта отличников и новаторов ратного труда. Их всегда можно было встретить в труппах, изучающих самолеты и оружие, среди экипажей, готовящихся к вылетам, и на разборах полетов после выполнения боевых заданий.

Мне доставляло настоящее удовольствие работать рука об руку с Юрием Трофимовичем Кременко. Думая о повышении действенности партийно-политической работы в соединении, мы завели порядок: на полковых партийных собраниях и общих собраниях личного состава обязательно должен присутствовать кто-либо из руководящего командно-политического состава дивизии. Такой порядок давал возможность своевременно реагировать на предложения коммунистов, устранять недостатки в работе того или иного подразделения.

В дивизии, в период ее боевого крещения и становления, важное значение приобретала морально-боевая закалка воинов, и командиры, политработники при каждом удобном случае выступали перед личным составом частей с политобзорами, политинформациями. Неизгладимое впечатление у воинов оставляли коллективно прочитанные статьи и очерки известных советских писателей М. А. Шолохова, А. Н. Толстого, И. Г. Эренбурга. В эти дни фронтовая газета «Красноармейская правда» поместила материал о чудовищных зверствах фашистов, учиненных над военнопленным советским летчиком Спиридоновым. Во всех полках мы провели митинги, на которых наши воины клялись отомстить за мученическую смерть верного патриота Родины.

— Фашистские головорезы думают запугать нас этим. Но мы не из робких, — говорил на митинге штурман эскадрильи капитан В. И. Солдатенко. — За каждого убитого и замученного летчика мы уничтожим в бою десятки и сотни гитлеровских пиратов!

Еще дружнее, слаженнее и старательнее стали работать экипажи и обслуживающий технику персонал. В многонациональных подразделениях дивизии поддерживались прочные товарищеские отношения, взаимная помощь и выручка. Так, с помощью боевых друзей в короткое время отлично освоился с обязаностями стрелка-радиста мордвин старший сержант Семенов. Коммунист карел старшина Курганов — механик самолета, содержавший свою машину в образцовом состоянии и постоянной боевой готовности, стал хорошим наставником для многих молодых авиаторов разных национальностей. Политрук одной из эскадрилий, помню, помог казаху сержанту А. Утепову овладеть не только русским языком, но и специальностью механика самолета.

Заслуженно считался одним из лучших агитаторов чуваш сержант Тенюков. Его беседы с бойцами я с удовольствием слушал не раз. Настоящими запевалами всей политико-воспитательной работы выступали коммунисты, их в дивизии в июне сорок второго года насчитывалось 436 человек. Не только словом, но и делом коммунисты вдохновляли на ратные подвиги своих однополчан, товарищей по оружию.

Всем запомнился эпизод на одном из аэродромов, в котором воинскую доблесть и мужество проявил коммунист техник-лейтенант Т. М. Сизов. При бомбардировке аэродрома нашего полка «юнкерс» поджег самолет Пе-2. А под плоскостями и в люках самолета — бомбы. Рядом — другой, готовый к вылету бомбардировщик, тоже с бомбами, за ним — следующий. Взрыв одного Пе-2 мог вызвать взрыв других — это быстро понял Сизов и, не раздумывая, бросился к стоящему возле полыхающего Пе-2 бомбардировщику. С помощью техников Якушина и Усова он запустил моторы, и буквально из-под пламени горящего Пе-2 отрулил самолет в конец летного поля. Взорвавшаяся следом машина не повредила другие. Отвага и находчивость техника-лейтенанта Сизова послужила хорошим примером для молодых авиаторов.

Бои в воздухе в те дни, как и бои на земле, носили тяжелый, упорный характер. Для прикрытия от нападения с воздуха на ржевские укрепления (на этом направлении действовала наша дивизия) враг сосредоточил в городе и на подступах к нему большие силы разнокалиберной зенитной артиллерии и с достаточной точностью обстреливал самолеты на любой высоте (от 700 до 6000 метров). Редкий вылет проходил без воздушных боев. Дивизия несла потери. Но еще большие потери нес враг. С помощью авиации наземные войска штурмовали вражескую оборону, уничтожали долговременные сооружения. Справедливо писал поэт, имея в виду этот трудный период сражений под Ржевом:

Ты знаешь, Ржев, Ты видел, Ржев,

Как пляшут огненные смерчи,

Ты помнишь: сколько было жертв

На той земле — в долине смерти?..

Ржевская земля с воздуха выглядела так, словно переболела оспой: поля густо испещрены воронками от снарядов, мин, авиабомб; во многих местах — обломки от сбитых самолетов, сожженные и искореженные останки боевой техники.

Вспоминая те кровопролитные дни, листаю потемневшие страницы своих дневниковых записей, останавливаюсь на фамилиях славных товарищей по оружию, которым не суждено было дожить до победного майского дня 1945 года, которые остались навечно лежать в многострадальной ржевской земле. С некоторыми из них крыло в крыло я летал на боевые задания, увеличивая свой боевой счет.

Военком эскадрильи 38-го бомбардировочного авиаполка старший политрук Чернов. Помню, как летал с ним к Ржеву бомбить танковую колонну «тигров», обнаруженных нашими разведчиками. Тогда в левый мотор нашей «пешки» попал снаряд. Машина начала терять скорость. Кричу Чернову (он у меня был за штурмана), что выходим из строя, но полет к цели продолжаем: «Будь наготове!..»

Над целью с пикирования сбрасываем бомбы, разворачиваемся на обратный курс и уходим. С торжествующей яростью набросились на подбитую нашу машину вражеские истребители. Предвкушая легкую победу, три «мессершмитта» насели на Пе-2, поливая нас огнем из пулеметов. Отбиваемся от атак, но самолет загорается. Надеясь пересечь линию фронта, пытаюсь увеличить скорость. В этот момент наш стрелок-радист сержант К. Ф. Фролов меткой очередью разит «мессершмитт» и тот, теряя управление, врезается в землю. Фашистского стервятника подбивает и штурман Чернов, но тут же получает тяжелое ранение сам. Тогда я приказываю покинуть самолет и вижу, как из машины вываливается стрелок-радист. Кричу опять:

— Чернов, прыгай!

И покидаю горящий Пе-2 уже над своей территорией. На земле сходимся со стрелком-радистом. Раненый же штурман из горящей машины выпрыгнуть не смог. Ударившись о землю. Пе-2 взорвался. Так не стало в наших рядах политрука Чернова. На другой день мы с Фроловым добрались до своего аэродрома.

— Если меня собьют за линией фронта, то живым в плен не сдамся, — заявил на траурном митинге летчик младший лейтенант А. С. Зубов, летавший обычно со штурманом младшим лейтенантом Н. А. Молевым и стрелком-радистом К. Ф. Фроловым. И этому суждено было сбыться.

В начале августа экипажи 6-го бомбардировочного летели бомбить вражеские укрепления под Ржевом. Немцы встретили их ураганным зенитным огнем. На высоте полета рвались сотни снарядов, а тут еще и истребители навалились. Самолет младшего лейтенанта А. С. Зубова загорелся. Тогда летчик вывел горящую машину на объект, заданный для бомбометания, и почти отвесно врезался в него.

Вскоре мы потеряли и замечательного политработника — летчика, военкома 261-го бомбардировочного авиаполка батальонного комиссара Г. М. Новоселова. Его Пе-2 зенитки подбили над самой целью. Продолжая управлять поврежденной машиной, комиссар не сошел с боевого курса и точно поразил цель. В этот миг от прямого попадания второго снаряда самолет разрушился в воздухе.

Такой же геройской смертью погиб командир 38-го полка майор М. М. Свинарев.

Пройдет совсем немного времени, и эти героические имена впишут в историю. А в те дни, помню, в одной из политбесед группа летчиков и штурманов 2-го бомбардировочного авиаполка обсуждала вопрос: «Что такое патриотизм и в чем он проявляется на фронте?» Кто-то из выступающих сравнил патриотизм с хорошей землей, которая родит героев, их мужество, отвагу. А командир экипажа сержант Ф. Г. Янов, не прибегая ни к каким сравнениям, сказал о патриотизме по-своему и, на мой взгляд, довольно точно:

— Когда-то в школе мы затрагивали этот вопрос. Суть его представлялась мне смутно, расплывчато. Можно признаться, что я не понимал этого великого чувства, не ощущал его в своем сердце. Теперь своими глазами увидел страдания народа, увидел, как фашистские разбойники жгут и разрушают на своем пути все, мучают, пытают людей. И мне стало ясно, что значит быть патриотом. Это значит не только любить Родину, свой народ, но уметь постоять за них. Это значит в беспощадном бою громить врага, не жалея для освобождения родной земли даже самой жизни...

Так понимал патриотизм сержант Янов, так понимали его и все мы, бойцы 204-й бомбардировочной авиадивизии.

«Родина, помни: я твой!»

«Ни шагу назад!» Письмо матери. «Везучий» полк. Встреча с американцами. Война и музы. За штурвалом пикировщика. Наступление. «Командировка» в траншеи.

В июле 1942 года в войска поступил приказ Верховного Главнокомандующего № 227, известный своей категоричной формой: «Ни шагу назад!» Надо было видеть выражение лиц летчиков и техников, всех красноармейцев-авиаторов, когда политруки, парторги и агитаторы зачитывали перед строем строки этого документа, наполненные глубокой озабоченностью за дальнейшую судьбу Отчизны. Суровую решительность выражали лица авиаторов, глаза горели огнем ненависти к поработителям родной земли.

Приказ потребовал: «Ни шагу назад!» Этот призыв концентрированно выражал содержание всего приказа. Необходимость такого призыва была вызвана грозной действительностью войны. Наступление гитлеровских войск летом 1942 года на юге поставило страну в крайне тяжелое положение. Захват богатейших областей Дона и Донбасса, угроза выхода на Волгу и на Северный Кавказ, а в целом переход стратегической инициативы в руки врага — все это диктовало необходимость принять решительные меры для повышения боевитости, стойкости и дисциплины в войсках. Требование Родины «Ни шагу назад!» воины всех сражающихся фронтов встретили с полным одобрением.

С получением приказа политотдел и нашей дивизии развернул активную разъяснительную работу. Перед личным составом выступали командир дивизии полковник В. А. Ушаков, начальник штаба полковник В. М. Толстой, начальник политотдела полковой комиссар Ю. Т. Еременко. Я, как военный комиссар дивизии, взял на себя работу в основном с молодыми экипажами. Следовало в первую очередь именно у них предупредить проявления боязни и помочь как можно скорее стать умелыми и отважными воздушными бойцами.

Пришлось хорошенько подумать над характером бесед, подобрать яркие факты и аргументы, которые бы непременно запали в душу собеседников. А главное, старался я внушить молодежи, что на фронте каждому доступно стать мастером боя, каждый в силах заслужить всеобщее уважение и славу — нужно только поверить в свои силы и в силу своего оружия.

Примеров мужества, высокого летного мастерства занимать нам не приходилось, их достаточно было в каждом полку. В агитационной работе с молодежью я не ограничивался проведением коллективных бесед — при каждом удобном случае заводил разговор с летчиком, техником, механиком, вникая в их заботы и нужды, помогал по возможности. Многие авиаторы тяжело переживали тот факт, что их края захвачены оккупантами, а там — мать, сестры, братья, невеста или молодая жена. И я не уставал убеждать воинов, что у нас одно средство для освобождения родных и близких людей из фашистской неволи — бой, победное сражение в схватке с врагом!

В августе 1942 года по указанию штаба 1-й воздушной армии в дивизии была введена так называемая «штрафная эскадрилья». Замысел состоял в том, чтобы во исполнение требований июльского приказа Наркома обороны пилотов, струсивших в бою, переводить в разряд «штрафников», направлять для прохождения дальнейшей службы в «штрафную эскадрилью» и воспитывать там у них смелость и отвагу. С этой целью следовало посылать их в самые тяжелые бои, на самые трудные задания, связанные с риском для жизни. Ценой своей жизни, кровью они, некогда проявившие трусость, должны теперь смыть с себя пятно позора. Сюда же, в «штрафную эскадрилью», предполагалось направлять для исправления летчиков, штурманов и стрелков-радистов, уличенных в шкурничестве, саботаже, жульничестве.

Летный состав и все другие воины полков горячо поддерживали меры по решительному пресечению всех позорных явлений в армии, но не без основания летчики рассуждали так: в воздух должны подниматься только надежные люди. Труса, шкурника, если таковой обнаружится, надо лишать права на полет, не допускать и близко к самолету, не в «штрафную эскадрилью» отправлять, а на скамью подсудимых.

Действительно, надо ли в соединении «содержать» штрафное подразделение» — задумывались и мы с полковником Ушаковым. В полётах, на боевых маршрутах, выполняемых, как правило, группами, очень хорошо видно, как ведут себя пилоты в самые опасные и напряженные минуты. Стоит хоть кому-то проявить признаки слабости, нерешительности и тем более трусости, тому мы сами потом зададим такую «промывку» мозгов, что человек горько пожалеет о своей минутной слабости, не посмеет впредь нарушить крепость и спаянность боевого строя. Да ведь, честно говоря, до сих пор у нас и не было морально неустойчивых пилотов. Словом, не по душе нам пришлась эта «организационная мера». Да она и не понадобилась.

Во главе 1-й эскадрильи 261-го бомбардировочного авиаполка, которую нарекли «штрафной», стояли отличный летчик и командир капитан П. Д. Осипенко, такой же смелый летчик и авторитетный человек старший политрук И. Г. Петров, штурман старший лейтенант М. С. Кожемякин. Мы, руководители дивизии, не выискивали кандидатов для отправки на перевоспитание к капитану Осипенко, полностью в этом положились на командиров и комиссаров полков. У нас забота была другая: еще выше поднять требовательность к качеству выполнения боевых задач, еще больше стимулировать самоотверженность и мужество личного состава соединения. И получилось так, что «штрафная эскадрилья» с первого и до последнего дня ее существования так и не пополнилась.

Истинную радость испытывали авиаторы 1-й эскадрильи 261-го бомбардировочного оттого, что полки обходились без их помощи. А в политдонесениях, направляемых в политотдел воздушной армии, мы с полковым комиссаром Еременко неизменно докладывали: «Летчиков, штурманов и стрелков-радистов, уличенных в трусости, шкурничестве и саботаже, в полках дивизии нет, поэтому в 1-ю «штрафную эскадрилью» никто не направлен».

И далее просили возвратить эскадрилье ее прежнее назначение и «содержание».

Полки и дивизия в целом набирали силы. День, когда в боевые расчеты включался очередной молодой экипаж, считался знаменательным. По предложению политотдела в полках завели такой порядок: молодых летчиков в первый боевой вылет провожали с дружескими напутствиями, с добрыми пожеланиями. Так же горячо встречали новичков после успешно выполненного задания.

Случались дни, когда дивизия по нескольку раз поднималась в воздух в полном составе. И тут-то молодые пилоты особенно старались не ударить в грязь лицом, показать себя достойными чести сражаться в одном строю с известными мастерами боя, летчиками старшего поколения, с самим командиром дивизии. После таких поучительных полетов командование и политотдел особенно настойчиво популяризировали работу отличившихся авиаторов. Среди проводимых мероприятий по таким случаям мы широко практиковали посылку писем на родину воинов, читку писем-ответов. Во 2-й бомбардировочный авиаполк в начале осени 1942 года пришло письмо — ответ от матери погибшего летчика младшего лейтенанта Зимарева. Обращаясь к товарищам сына, мать писала:

«По-матерински прошу вас, дорогие воины, отомстите проклятым убийцам-фашистам за смерть моего сына и за всех ваших друзей, павших в боях смертью храбрых. Тяжела материнская утрата, нет слов, чтобы выразить вам мое сердечное горе. Уничтожайте беспощадно извергов рода человеческого, пусть отольются им наши материнские слезы потоками их поганой черной крови...»

Письмо матери я передал в дивизионную газету «Боевой курс», и оно на следующий день появилось в печати. Агитаторы и политинформаторы взяли его на вооружение, зачитывали во время бесед а на построении личного состава. С большой силой отозвались слова матери в сердцах фронтовиков-авиаторов.

* * *

Наступил наш профессиональный праздник — День Воздушного Флота. Накануне в политотделе мы подвели итоги боевого соцсоревнования. По всем показателям на первое место вышел 130-й бомбардировочный авиаполк (командир полка майор С. Н. Гаврилов, военком — батальонный комиссар А. Г. Невмержицкий). Второе место занял 261-й бомбардировочный во главе с Героем Советского Союза майором М. И. Мартыновым. Праздничные мероприятия мы совместили с общедивизионным вылетом на бомбардировку вражеских укреплений. Дивизия в воздухе — впечатляющая картина!

— Душа радуется, когда вижу в небе такую армаду, — заметил провожающий меня в полет техник-лейтенант Пантелеев, глядя на колонны боевых машин, уходящие в сторону фронта.

Техник самолета с механиком Сорокиным и мотористом Камчатовым опять отличились. Авиаторы трудились всю ночь, чтобы ввести в строй мой поврежденный в бою самолет.

День 18 августа 1942 года, наверное, хорошо запомнился и фашистам. Наша дивизия сбросила на противника десятки тонн смертоносного груза и возвратилась на свои аэродромы в полном составе. Самым удачливым в этот раз оказался 130-й бомбардировочный авиаполк: все сброшенные им бомбы точно легли на цели.

Этому полку на войне, можно сказать, везло. Прибыв на фронт в октябре 1941 года после переучивания, полк сумел сохранить свои силы и боеспособность, не выходя на переформирование. Сражаясь под Москвой, боевой коллектив держался в строю тем, что собирал вдоль линии фронта подбитые машины, транспортировал их на свой аэродром и ремонтировал. Кое-что в полку получали и от авиационных заводов страны, но главное — люди здесь воевали грамотно, умели рачительно использовать моторесурсы машин. Самолеты в этом полку были такие же, как и в других частях, — Пе-2, но специалисты оснастили их не «шкасами», а более мощными крупнокалиберными пулеметами, что давало возможность эффективнее отражать атаки вражеских истребителей в воздухе.

«Везучим» полк продолжал оставаться и в составе нашей дивизии. Ему поручалось выполнение самых важных и ответственных задач. Так, например, с 3 сентября дивизия наносила бомбардировочный удар по аэродрому возле села Дугино, с которого на ржевском и вяземском направлениях взлетали отборные гитлеровские авиачасти. Полки шли на цель с разных курсов, группами, с небольшими временными интервалами. 130-му бомбардировочному авиаполку, в составе которого летел и я, надлежало подойти к объекту первым, надежно вывести из строя взлетно-посадочные полосы и, следовательно, принять на себя первый ответный удар зениток и истребителей, облегчив действия других, идущих следом за нами полков.

Задачу комдиву и мне лично ставил командующий 1-й воздушной армией генерал С. А. Худяков, прибывший в этот день в соединение. О нем я был наслышан как о талантливом военачальнике. Среднего роста, черноволосый, смуглый, с черными проницательными глазами, Сергей Александрович производил впечатление человека решительного, самостоятельного в суждениях. И в то же время ему не чужда была шутка, способность подзадорить человека, просто рассмешить. Уточнив все детали предстоящего вылета, он заметил:

— Знаю ваших соколов как смелых и дружных ребят, умеющих постоять друг за друга в бою. Это очень ценное и очень нужное качество пилотов — крепкая, как сталь, боевая мужская дружба. — Генерал задумался, словно что-то вспомнив, потом продолжил со своим кавказским акцентом: — Бытует у восточных народов такая притча. Спросил однажды внук у седобородого старца: «Есть ли что на свете дороже золота?» — «Есть, — слышит в ответ. — Дружба». — «А бывает ли что крепче железа?» — снова спрашивает внук. — «Дружба». — «Ну, а что сильнее самой смерти?» — «Дружба...»

Потом генерал Худяков обратился ко мне:

— Согласны вы с мудрым старцем, товарищ Дубровин?

— Согласен, товарищ генерал, и с вашего разрешения беру притчу на вооружение, — в тон командующему армией ответил я.

После этой встречи с генералом Худяковым я еще не раз встречался в различной деловой обстановке и всегда видел его бодрым, жизнерадостным, решительно проводящим в жизнь боевые задачи. Как впоследствии я узнал, настоящая фамилия у Сергея Александровича, армянина но национальности, была Ханферянц, а звали его Арменак Артемович.

Шести лет он остался без отца и вместе с матерью и младшими братьями жил у деда. Маленький Арменак часто слышал ворчание хозяина дома: ртов в доме много, а работать некому. И когда мальчишке исполнилось 15 лет, он ушел из дому на заработки. Добрался до Баку, поступил на работу учеником телефониста-монтера на нефтепромысле. Здесь в среде бакинского пролетариата началась для молодого рабочего новая жизнь, здесь он быстро проникся чувством классового самосознания, познакомился с руководителем подпольного кружка революционеров И. Джугашвили (И. Сталиным).

В 1918 году Арменак Ханферянц участвует в выпуске подпольной газеты «Искра», а затем вступает в красногвардейский отряд и отстаивает Советскую власть в Закавказье. Под натиском сил контрреволюции красногвардейцы вынуждены были отойти на соединение с частями Красной Армии в Астрахань. На баржу, на которой переправлялся отряд красногвардейцев, напала английская канонерская лодка и потопила ее. Не умеющий плавать Арменак стал тонуть. Спас юношу русский большевик Сергей Худяков. Он подтолкнул к утопающему обломок бревна, подхватил его рукой и дотянул обессиленного «утопленника» до берега. Так в лице Сергея Худякова будущий летчик обрел не только спасителя, но и верного друга-побратима.

Сергею Худякову дали затем в командование отряд конных разведчиков. Неразлучно при нем находился Арменак. Однажды во время рейда в тылу врага отряд окружили белоказаки, и командир был смертельно ранен.

— Надевай мою коммунарку, бери в руки мой клинок и выводи отряд из окружения, — сказал Сергей Худяков и умер на руках Арменака.

После кровопролитного боя отряд вырвался из окружения, и вскоре Арменака Ханферянда назначили командиром отряда. При оформлении документов на новую должность Арменак взял фамилию, имя и отчество погибшего русского побратима Сергея Александровича Худякова. Впоследствии маршал авиации С. А. Худяков трагически погиб в 1950 году...

Группу Пе-2 130-го бомбардировочного авиаполка, в состав которой вошел и мой самолет, укомплектовали тогда лучшими летчиками и штурманами, бывалыми стрелками-радистами. Во главе ее шел экипаж майора Гаврилова, где я был штурманом, а стрелком-радистом сержант А. И. Дебихин. Звенья вели комэски Дымченко, Тимощук, штурманы Медведев, Смирнов.

Взлетели, помню, при ясной погоде, при полном безветрии. При подходе к линии фронта вижу, как навстречу идут немецкие бомбардировщики Ю-88 под прикрытием истребителей Ме-109. Несколько «мессеров» тут же отвалили от группы и сковали боем четверку наших «мигов», сопровождающих Пе-2. Остальные вражеские истребители пошли в атаку на бомбардировщиков. Разгорелся стремительный воздушный бой, который продолжался на протяжении всего нашего полета за линией фронта. В нем в общей сложности приняли участие до пятидесяти вражеских истребителей!

Однако сорвать наш замысел фашистским летчикам не удалось: враг потерял тридцать пять самолетов на аэродроме и шесть в воздушном бою. 130-й бомбардировочный авиаполк, который принял на себя главный удар, возвратился с задания без трех экипажей, другие полки потерь не имели.

Прошло два дня. Полк еще залечивал раны, вдруг поступила команда показать боевую мощь советской бомбардировочной авиации американской военной делегации.

В этот день на аэродром прибыл командующий армией генерал Худяков. Мы думали, что он прилетел для разбора боевых действий полка, но командарм объявил:

— Готовьтесь встречать гостей.

— Каких гостей? — спросил с недоумением командир полка Семен Гаврилов.

— Заморских гостей, американских.

Командир полка принялся было объяснять командарму, что после полета на Дугино нам не до гостей. Полк нуждается в пополнении личным составом и материальной частью, что за два-три дня сделать ничего не успеют. Но Худяков стоял на своем:

— Принимать будете вы, а о пополнении позаботится ваш комдив товарищ Ушаков. Кстати, обязательно переоденьте полк в новое обмундирование, запаситесь хорошими продуктами.

Разговор на том закончился. И в полку стали готовиться к встрече. Быстро привели в порядок столовую, общежитие, переоделись в новое обмундирование. Самолеты тоже успели подготовить. Трудились все на совесть, никому не хотелось ударить в грязь лицом перед иностранцами.

6 сентября около одиннадцати часов утра гости пожаловали в полк. Приехали они на легковых автомашинах, все в не привычной для русского глаза форме, во главе со своим генералом. Сопровождал делегацию представитель штаба ВВС генерал Б. В. Стерлигов. Смотр и демонстрацию сил полка назначили сразу же, как только гости прибыли на аэродром. Боевую задачу ставил комдив: одной девяткой предстояло нанести удар по железнодорожной станции Сычевка.

Погода в тот день выдалась неважной: облачность, вот-вот начнется дождь. Ведущий девятки — командир полка Гаврилов, штурман — майор Голубев, стрелок-радист — Дебихин. Звенья вели капитаны Дымченко и Лоханов.

В районе Погорелое Городище (восточнее Ржева) нижний слой облачности оборвался, но над целью опять показались мощные лиловые тучи, занимающие большое пространство. Что оставалось делать? Решили заход на цель выполнять под этими тучами. И тут наших заметили. По девятке открыли яростный огонь гитлеровские зенитчики. Энергичным маневром «пешки» вырвались из зоны обстрела. Разрывы зенитных снарядов остались позади, и вскоре экипажи вышли на цель.

На станции Сычевка стояло несколько эшелонов. Один из них набирал скорость, уходя в сторону Ржева. С высоты 1600 метров, с горизонтального полета, — сброс бомб. Несколько попало прямо в эшелон — вагоны полетели под откос, загорелись. Весь остальной бомбовый груз пришелся по другим эшелонам.

С задания девятка Пе-2 возвратилась в полном составе. Вскоре после посадки начальник штаба полка капитан М. И. Мешков показал фотопланшеты, на которых гости увидели результаты удара: станция Сычевка была выведена из строя на много часов.

Американцы внимательно осматривали самолеты, усаживались в кабины. Красавец Пе-2 им понравился.

Во время товарищеского ужина командир полка поименно представил членам миссии наших боевых командиров С. Н. Гаврилова, В. И. Дымченко, А. А. Лоханова, штурманов П. В. Голубева, А. Н. Медведева. У каждого из них красовались на груди ордена и медали.

Растроганный американский генерал поднялся из-за стола, подошел к командиру эскадрильи капитану Дымченко и, пожав ему руку, произнес:

— С такими богатырями мы обязательно победим!

Обменивались сувенирами. В ход пошли зажигалки, табакерки, портсигары, перочинные ножи и даже эмблемы. Тогда наши ребята, набравшись смелости, принялись «уточнять» у американских коллег: скоро ли они высадятся в Европе, скоро ли откроют второй фронт. Но в отличие от других вопросов этот так и остался без ответа.

Встреча прошла, как говорили потом в полку, «на уровне». Когда машины, увозившие гостей, скрылись за аэродромом, нас с комдивом окружили летчики и техники полка. Посыпались вопросы: «Зачем они приезжали?», «Почему промолчали насчет второго фронта?»...

— Похоже, решили присмотреться — есть ли чем воевать у русских, — высказал свое мнение начальник штаба дивизии полковник Толстой.

Комдив решил не продолжать дискуссии.

— На союзников надейся, а сам не плошай! Так-то оно, товарищи, надежней будет, — остановил он поток вопросов, но командир полка, расправляя складки на новой гимнастерке, с хитрецой в глазах все-таки спросил:

— А новое обмундирование, я слышал, надо возвратить на склад?

— Носите! — ответил комдив. — Вашему полку, как всегда, везет!..

Коль уж речь зашла о гостях, то нельзя не вспомнить посещение нас служителями муз. В том же сентябре мы встречали поэта Л. И. Ошанина и композитора В. Я. Кручинина. По просьбе политотдела они прибыли к нам, чтобы написать песню о 204-й бомбардировочной. И песня эта рождалась в ходе нашей боевой работы. Ее творцы вместе с авиаторами дивизии испытывали радость наших побед, переживали наши неудачи.

Как-то Лев Ошанин сказал мне:

— Везде бывал. У кавалеристов гарцевал, у танкистов в танке мчался, у моряков плавал. Вам это о чем-нибудь говорит?..

— Намек, Лев Иванович, понял.

Пришлось организовать вылет Пе-2, совместив приятное с полезным: экипажу в составе летчика, штурмана и «стрелка-радиста» Льва Ошанина поручалась срочная доставка донесения в штаб воздушной армии. Слетали благополучно. Песня пошла лучше: полет прибавил поэту вдохновения.

А через несколько дней авиаторы собрались в полковой столовой, чтобы послушать уже готовую песню. Звучала она торжественно и по-боевому. Позволю себе привести ее полностью.

Мчатся победной когортой

На высоте голубой

Воины двести четвертой

Славной дивизии в бой.

Дымченко скрылся за лесом,

Смотрит Медведев в туман,

Рвет огневую завесу

Лоханов — ас, капитан.

Наши расчеты не долги,

Видно в бою с кораблей

Трупы врагов и осколки

Смолкших навек батарей.

Вражьей неистовой силе

В громе жестоких боев

Мы за тебя отомстили,

Славный майор Свинарев.

Немцам знакома проклятым

Наших ударов гроза.

Все мы недаром, ребята,

Смерти смотрели в глаза.

Летчик на верной дорожке,

Путь до врага недалек.

Штурман, будь точен в бомбежке!

Будь беспощаден, стрелок!

Каждый куплет песни, как и полагается, сопровождался припевом:

Ненависть в сердце зреет недаром...

Родина, помни: я твой!

Точность полета, меткость удара —

Вот наш закон боевой.

На следующий день в 130-й бомбардировочный мы собрали всех баянистов и запевал дивизии. По нашей просьбе поэт и композитор разучили с ними «Песню 204-й БАД». Дело в том, что в полках и эскадрильях дивизии в пору затишья и в праздничные дни политотдельцы регулярно организовывали концерты художественной самодеятельности. Воины окружали певцов, стихотворцев, лихих танцоров особым вниманием и неизменной любовью. Подразделений, которые не имели бы своих баянистов и голосистых запевал, я что-то не припоминаю. 261-й авиаполк, к примеру, по-настоящему гордился своим веселым баянистом лейтенантом Михаилом Бузиным. Этот неунывающий авиатор — начальник связи эскадрильи, родом из деревни Островцы Раменского района Московской области, много раз летал на выполнение заданий в качестве флагманского стрелка-радиста. А в свободную минуту Михаил брал в руки баян и запевал песню. Помню, только его самолет вернется из полета, как по аэродрому уже летят веселые и бодрые мелодии русских песен.

За схожесть голоса с известным артистом товарищи называли Михаила Бузина «наш Утесов». На одной из хранящихся у меня фотографий он запечатлен среди личного состава 261-го полка — на переднем плане с баяном на коленях. Так и кажется: встанет сейчас, развернет баян и заведет любимую:

Бьется в тесной печурке огонь.

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

В 1942 году при помощи шефов — трудящихся Краснопресненского района Москвы — авиаполки дивизии обзавелись духовыми и струнными инструментами. Появились у нас самодеятельные оркестры, и музыка звучала всюду — на митингах, на торжественных собраниях, с нею мы провожали в последний путь своих боевых товарищей. Бывало, что она врывалась и в заоблачную высь.

Во 2-м бомбардировочном авиаполку на одной машине летали два капитана — комэск Д. И. Бутков и штурман В. И. Солдатенко. Они не только водили в бой свою эскадрилью, их экипаж часто летал и на разведку. О мастерстве и отваге капитанов знали во всех полках дивизии и в воздушной армии. Пе-2, на котором они летали в тыл врага, был словно заколдован от зенитного снаряда и огня истребителя. Буткову и Солдатенко удавалось выходить из самых, казалось бы, безвыходных положений. Секрета своей неуязвимости летчики не скрывали: в полет с собой они всегда брали гитару.

— Гитара — наш талисман! — весело отвечал каждый из них, если кто-то в шутку или всерьез спрашивал, как друзьям удается увильнуть от зениток и обвести вокруг пальца немецких истребителей. Словом, когда штурман Василий Солдатенко, сидя под плоскостью самолета, настраивал на мажорный лад свою «подругу семиструнную», все знали — капитаны готовятся к вылету.

Многие в дивизии любили губную гармошку и с удовольствием на ней играли. Еще больше выявилось в полках любителей поэзии. Люди разных возрастов, служебных категорий и званий выучивали наизусть стихи и целые поэмы, носили в карманах комбинезонов и в летных планшетах томики стихов любимых поэтов. Нашлись и свои сочинители. Их произведения печатались в дивизионной и фронтовой газетах, помещались в боевых листках. Дело порой доходило до курьезов.

Как-то один боевой майор из 38-го полка высказал мне свою горькую обиду на редактора «дивизионки»:

— Посылаю и посылаю ему стихи, а он, бюрократ, не хочет их печатать!

Стал я разбираться с претензиями стихотворца. Просмотрел его поэтическую тетрадь. Самое лучшее из произведений начиналось так:

Солнце еще не взошло,

Луна серебром отливала,

А на меня уж нашло:

Муза во мне бушевала.

Побеседовал с автором, высказал ему свою доброжелательную критику, потом попросил редактора, чтобы квалифицированно разобрал стихи майора, подбодрил автора. Всякое бывает в жизни: вдруг получится из него неплохой литератор.

Примечательно, что многие воины, никогда не сочинявшие стихи, начинали пробовать свои силы в поэзии с прибытием на фронт. Очевидно, музы приходили к ним вместе с переживаниями за судьбу Отчизны, жили рядом с ними в бою. Поэтому мы в политотделе твердо решили: не отталкивать, а поддерживать начинающих авторов. Газетные работники во главе с редактором майором Н. П. Скородумовым помогали доводить присланные в дивизионную газету творения до соответствующей литературной нормы. Такая поддержка и помощь нравились начинающим литераторам, они горячо благодарили работников редакций.

В ноябре 1942 года многотиражные газеты в авиационных соединениях упразднили, и наши военкоры переключились на газету 1-й воздушной армии «Сталинский пилот». У авиаторов она пользовалась большим авторитетом. Публикуемые в газете новые стихотворения и песни, написанные известными поэтами и композиторами, быстро входили в жизнь и быт личного состава. Но любили мы и своих доморощенных поэтов. В одном из номеров «Сталинского пилота» рядом с боевой корреспонденцией как-то появились частушки, сочиненные политруком Токаревым:

Ты играй, моя гармошка,

Пропоем с тобой вдвоем:

«Немцев били наши предки,

Мы их тоже разобьем!»

В наши дали, в наши шири

Гитлер бросил фрицев рать.

Мы их так к земле пришили,

Что вовек не отодрать!

Авиаторы любили те редкие на фронте часы отдыха, когда где-то на лесной опушке или под дощатым навесом звучали песни, стихи, исполнялись сатирические миниатюры. Как дорогих гостей встречали мы приезжающих на действующие аэродромы мастеров искусств. Выступления артистов всегда оставляли яркие впечатления, давали добрый заряд бодрости.

Мне не забыть, как в одном из полков выступала замечательная эстрадная певица К. И. Шульженко. Под громогласное «бис!» ей пришлось повторять чуть ли не каждую спетую песню. А когда она исполняла свой знаменитый «Синий платочек» и, подходя к летчикам, опускала на плечи легкую, как дым, голубую косынку, у каждого замирало сердце.

Хорошо помню приезд в дивизию народного артиста СССР М. И. Жарова и пленившей авиаторов молодым искристым талантом, красотой и обаятельностью актрисы Л. В. Целиковской. Дважды давали у нас концерты великолепные актеры МХАТа имени М. Горького, среди которых выступала незабвенная Катерина из «Грозы» А. Н. Островского — Алла Константиновна Тарасова.

Исключительно теплая встреча состоялась и со знаменитым автором «Василия Теркина» — любимого поэтического героя воинов всей армии — А. Твардовским, автором популярных песен М. Слободским, с баснописцем С. Михалковым, поэтом-песенником Г. Регистаном.

Спустя годы с уверенностью могу сказать, что тем оптимизмом, той великой верой в победу, яростью в боях с ненавистным врагом мы в немалом обязаны представителям нашей литературы и искусства — людям щедрой души и таланта, чьи музы в годину всенародного лиха шагали в строю, ковали вместе с армией и народом Великую Победу.

9 октября 1942 года Президиум Верховного Совета СССР издал Указ «Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии». В связи с этим меня утвердили заместителем командира дивизии по политической части. Командиры-коммунисты, имеющие определенный стаж работы на командных должностях, опыт партийно-политической работы, без особых затруднений брали на себя всю полноту власти и ответственности за боеспособность подчиненных частей и подразделений. Молодой же комсостав полков и эскадрилий, естественно, нуждался в серьезной помощи. Такая забота в моем распорядке дня стала самой насущной.

Пришлось преодолевать ошибки некоторых командиров, которые, став единоначальниками, на первых порах «перегибали палку» или, наоборот, в единоначалии видели только «смену вывески». Мы всем политсоставом настойчиво разъясняли командирам и бойцам, в частности, такой вопрос, как отношение к критике в условиях единоначалия. Вопрос не праздный.

Одни критику недооценивали, другие скатились на позиции критиканства, а третьи лишили ее конкретности. Это находило свое отражение в безадресных выступлениях на партийных и комсомольских собраниях, в стенной, армейской и даже фронтовой печати. Критика, как мы тогда выражались, била «по хвостовым номерам самолетов». Выглядела она примерно так: «Экипаж самолета, хвостовой номер 2, всегда работает безотказно. С него и следует брать пример». Или: «На самолете номер 23 не раз отказывало бомбардировочное оборудование. Кое-кому следовало бы обратить на такое безобразие серьезное внимание...»

Я был убежден, что партийный работник должен не только страстным словом, но и личным примером поднимать людей на боевые подвиги, видеть в своей работе единство слова и дела.

Политотдельцы дивизии учились не только убеждать, но и громить врага грозным оружием, которое нам доверил народ. Так, политработники, имеющие завершенную подготовку по специальности летчика или штурмана, перед боевыми вылетами занимались вместе с летным составом. Для всех других мы организовали отдельные группы — с ними учеба начиналась с азов. Незаметно в соединении сложился своеобразный учебный центр, так как овладение специальностью штурмана, летчика или стрелка-радиста считалось обязательным для каждого политического работника.

В дивизии только два человека не допускались к полетам: один по состоянию здоровья, другой — инструктор по учету партийных документов, по роду своих служебных обязанностей, но и он успешно прошел подготовку по программе штурмана.

Сам я в 204-й бомбардировочной авиадивизии на боевые задания сначала летал в качестве штурмана. Одновременно без отрыва от основной работы переучивался на летчика. Освоить специальность летчика мне старательно помогали Герой Советского Союза подполковник М. И. Мартынов, а также пилот звена управления лейтенант Ясаков. С разрешения командующего воздушной армией сначала я освоил двухмоторный бомбардировщик СБ, затем Пе-2. За уроки на земле и в небе особенно я благодарен Герою Советского Союза, позже генерал-лейтенанту авиации Михаилу Ивановичу Мартынову, который тогда занимал должность заместителя командира нашей авиационной дивизии по летной части. Он мне основательно помог усвоить теорию летного дела и научил управлять обоими бомбардировщиками.

В памяти навсегда сохранился тот счастливый, не скрою, радостный день, когда ранним утром после контрольного полета с инспектором дивизии на учебном Пе-2 я вылетел самостоятельно уже на боевом самолете. За успешное овладение самолетами СБ и Пе-2 командующий воздушной армией объявил мне благодарность и наградил ценным подарком — серебряным портсигаром. Вскоре в дивизию поступила выписка из приказа о присвоении мне звания военного летчика-бомбардировщика.

* * *

Боевые действия Западного фронта в ноябре 1942 года в большой степени предопределялись событиями, происходящими на Сталинградском фронте. 19 ноября войска Юго-Западного и правого крыла Донского фронтов в междуречье Волги и Дона перешли в стремительное контрнаступление. Следом на вражеские позиции обрушился новый мощный удар — двинулись вперед войска Сталинградского фронта. Теперь наступление развернулось огромным 400-километровым валом. И уже 23 ноября 6-я гитлеровская армия оказалась в окружении. Кольцом окружения наши войска охватили вместе с армией Паулюса часть соединений 4-й танковой армии, всего 22 немецкие дивизии, общей численностью 330000 человек, с большим количеством военной техники.

Мы в каждом полку проводили митинги, посвященные успехам битвы под Сталинградом, на такие же славные дела нацеливали своих авиаторов. На совещании руководящего состава дивизий командующий 1-й воздушной армией генерал Худяков поставил задачи на предстоящее наступление. Оно началось утром 25 ноября на сычевском направлении. К большому огорчению, погода и на этот раз подвела: снежная вьюга, ползущая по деревьям облачность не позволили готовым к вылету экипажам подняться в воздух. Те же обстоятельства помешали и артиллеристам нанести точные удары по врагу.

И все-таки в результате двухдневных ожесточенных боев наземные войска прорвали оборону противника и узким клином продвинулись вперед на несколько километров. Гитлеровцы упорно удерживали свои позиции на флангах и у основания нашего прорыва. Неоднократные попытки расширить простреливаемый со всех сторон выступ успеха не имели — не хватало сил. Наступление захлебнулось.

С 9 по 19 декабря я с командой обозначения переднего края наземных войск и радиостанцией находился на этом участке в качестве представителя штаба 1-й воздушной армия. В мои обязанности входила организация взаимодействия авиации со стрелковым корпусом, передача информации в штаб армии о действиях ВВС противника.

Мою «командировку в пехоту» санкционировал сам командующий воздушной армией генерал Худяков. Практика посылки руководящего состава соединений и авиачастей в наземные войска на роль авиационных представителей у нас в армии распространилась довольно широко. Одновременно с этим в дни вынужденных пауз многие командиры авиационных полков направлялись в пехотные части первой линии для стажировки в роли наземных командиров. Там они изучали все то, что полезно было знать авиатору о войсках, с которыми предстояло взаимодействовать на поле боя.

Претензии у пехотинцев к летчикам накопились, и мне полагалось их выслушивать, давать разъяснения, улаживать конфликтные ситуации.

— Почему нет авиации? Где прячутся ваши летчики? — в минуты ожесточенной безнаказанной бомбежки наших позиций долетали до слуха порой такие возгласы возмущения.

Неприятно было выслушивать такое, и я терпеливо разъяснял командирам, политработникам и бойцам истинные причины слабого прикрытия войск с воздуха, говорил о том, что истребителей в воздушной армии очень мало, а задач много, что везде сильным быть пока не удается.

— А почему они, не успев появиться, тут же уходят домой? И как назло — перед прилетом фашистских бомбардировщиков? — с обидой спрашивали пехотинцы.

— Значит, горючее на исходе.

— Так-то оно так, да только нам от нехватки горючего в баках не легче...

В этой сложной обстановке очень хотелось сделать что-то реально ощутимое для улучшения прикрытия наземных войск. Если бы приблизить базирование истребителей к фронту! Заправки горючего хватило бы на более длительное пребывание самолетов в воздухе. Но вблизи линии фронта у воздушной армии аэродромов пока не было.

Тогда, помню, пришла одна простая мысль: уточнить интервалы между утренними и дневными налетами «хейнкелей» и «юнкерсов», а также время их прихода. Мои расчеты на немецкую педантичность и аккуратность полностью подтвердились экспериментом следующего дня. Об этом я уверенно доложил кодированной радиограммой командующему 1-й воздушной армией вечером и попросил его утром в назначенное мною время прислать как можно больше истребителей.

Немцы «не подвели» меня: пришли, спустя две минуты после прилета наших «яков» и «лаггов». Не рассчитывая на встречу с советскими истребителями, они самоуверенно появились над линией фронта, как и прежде, без сопровождения «мессершмиттов». Неожиданные атаки краснозвездных истребителей сразу же нарушили их строй. Беспорядочно разбросав бомбы, гитлеровцы поспешили удрать, недосчитавшись трех самолетов, сбитых нами.

Второй налет они предприняли после того, как небо затянула сплошная облачность. Одиночные бомбардировщики выходили тогда на цели на высоте около 800 метров. Зенитчики встречали их плотным огнем всех батарей и за короткое время сбили семь «юнкерсов».

16 декабря наша авиация наносила удары по переднему краю обороны противника и по отдельным участкам железной дороги между Ржевом и Сычевкой. В тот день надо мной прошло 300 краснозвездных машин и большинство из них заходили на бомбометание по два-три раза. Неподалеку, помню, разгорелся воздушный бой: Як-1 дрался с тремя Ме-110. Как же я порадовался, когда увидел, что немцы не выдержали и вышли из боя! Да, спесь с хваленых гитлеровских вояк спадала — сбивали.

После чувствительных потерь, понесенных фашистской авиацией в эти дои, ее активность заметно ослабла. За день надо мной теперь проходило уже не более 60 самолетов. Вскоре и погода сильно испортилась. Пепелища сожженных оккупантами деревень Подъяблоньки и Кузнечихи, что находились вблизи линии фронта, опять затянула низкая облачность. Началась оттепель, морось. Одежда и обувь на бойцах, занимающих траншеи и окопы, быстро набухли от влаги. А через несколько часов круто повернуло на заморозки. Валенки застучали о землю, как деревянные колодки, схваченные морозом шинели не расправлялись и выглядели, будто помятое кровельное железо. Да, такое увидишь только на войне...

Утром как-то я встретился с генералом Худяковым. Доложив обстановку, рассказал, что удалось и что не удалось сделать, заодно попросил командарма усилить прикрытие наземных войск и переправ истребителями.

— Теперь будет легче, — ответил Сергей Александрович. — Одну истребительную дивизию, по вашему предложению, мы подтянули поближе к линии фронта.

Говоря о работе зенитчиков, о сбитых ими самолетах противника, я выразил сочувствие: воины самой лучшей батареи бедствуют — не знают, когда им открывать огонь из-за отсутствия в подразделении.... часов. Генерал покачал головой, молча вынул из кармана свои часы и приказал адъютанту тотчас же передать их командиру зенитной батареи.

Еще один эпизод запомнился мне из дней пребывания в наземных войсках. В штабе корпуса я встретил бойца-повара. Был он не просто хороший специалист своего дела, но и бесстрашный воин. Ни огонь артиллерии, ни беспощадная бомбежка, на свист вражеских пуль не мешали ему строго выдерживать график доставки горячей пищи к окопам и траншеям. Снимая с саней тяжелые термосы, он всякий раз наказывал строго стоящему у входа в командирскую землянку часовому:

— Смотри, чтоб мою кобылу милую не убило!

А на вопрос «Что сегодня на обед?» бойко отвечал:

— То, о чем соседи-фрицы только мечтать могут!..

Обо всем, что видел и слышал на «горячем выступе» под Зубцовом и на переправах через реку Вазузу, я подробно рассказывал авиаторам дивизии. Рассказывал и призывал их еще ожесточенней громить ненавистного врага, быстрее гнать захватчиков с нашей родной земли.

Экзамен на гвардию

Шефы из Москвы. Мосты — трудные цели. Одиссея пропавшего экипажа. Бдительность старшины. В лагере пленных. Вместе с «Нормандией». Встреча с М. И. Калининым. Бомба зависла в люке. «Голубая девятка».

Новый, 1943, год встречаем в Можайске. Войска Западного фронта стоят в обороне, однако у нас приподнятое настроение. Успехи на Волге, в районе Сталинграда, наступление на Среднем Дону наполняют сердца радостью и вселяют уверенность — будет и на нашей улице праздник!..

В землянках, на КП полков и эскадрилий, в столовых — традиционные, скромно украшенные елки. На этот раз вместе с нами Новый год встречают шефы из Москвы. Они привезли рапорты рабочих коллективов Краснопресненского района столицы о трудовых достижениях, а также сотни писем фронтовикам от трудящихся Москвы, много подарков — ими загрузили несколько машин!

В коллективном письме девушек-москвичек рассказывалось о том, как они в лесу заготавливают дрова, «ведут бой» за топливо для заводов, фабрик, госпиталей, школ, детских садов. О масштабах своего «сражения» заготовительная бригада сообщала так: «Если сравнить годовую потребность дров для Москвы и все постройки улицы Горького в кубическом измерении, то эти две величины окажутся примерно равными». Патриотки не жаловались на трудности, на то, что заняты неженским трудом. «У нас все хорошо», — утверждали они и заверяли воинов, что с честью выполнят порученное им задание.

Девчата призывали гнать фашистского зверя дальше, в свою берлогу, громить врага на земле, в небесах и на море и возвращаться скорее домой — с победой.

«Мы ждем вас, родные защитники. Пусть наши думы о вас, наша любовь придают вам силу и стойкость в боях за Отчизну», — говорилось в конце письма, которое я зачитывал перед началом самодеятельного концерта в 130-м бомбардировочном авиаполку.

Новый год — новые заботы. Пользуясь затишьем на фронте, полки усиленно обучали летному мастерству прибывшее из училищ пополнение. Осваивали мы и бомбометание с пикирования. Боевая практика подсказывала, насколько оно результативно, особенно при работе по малоразмерным и узким целям — мостам, переправам, командным и наблюдательным пунктам, отдельным зданиям и сооружениям.

Мосты — чрезвычайно трудные цели. Разрушить мост удавалось далеко не всегда. Именно неудачи в бомбометании по мостам и заставили нас заняться подготовкой снайперов — «мостовиков». Достичь наибольшей точности попадания бомб в такую цель, как показал боевой опыт, можно было лишь с пикирования.

И дивизионный учебный центр, о котором я упомянул, созданный на базе 6-го бомбардировочного авиаполка, сыграл решающую роль в овладении авиаторами дивизии этим способом бомбометания.

В учебном центре проходили обучение и все новички. Только за январь — март 1943 года через него прошли двадцать пять экипажей молодых летчиков, штурманов и стрелков-радистов. Удавшийся опыт с собственным учебным центром нам пригодился и позже. В 1944 году, когда на укомплектование дивизии прибыли двадцать экипажей, летавших ранее на американских самолетах А-20.

Затишье на Западном фронте позволило командованию и политотделу дивизии больше внимания уделить бытоустройству полков и подразделений, удовлетворению нужд и запросов воинов, их просьб, касающихся улучшения условий жизни семей, освобожденных от гитлеровской оккупации. Бытовых-то проблем накопилось! Вот, казалось бы, мелочь — починка обуви. Но нет починочного материала — что тут будешь делать! Или обувь для полковых богатырей. Где было взять сорок шестой размер? Я хорошо помню механика 2-го бомбардировочного авиаполка сержанта Михаила Чекмарева. Этому великану, легко переносящему под мышками два кислородных баллона, требовались сапоги величиной чуть ли не с хвостовое оперение самолета, а одежду приходилось шить, используя для этого два-три комплекта «форменки». Словом, выход находили, того же сержанта Чекмарева обули и одели по всей форма. Однако все эти вопросы должны были постоянно находиться под неослабным контролем.

Продовольственное снабжение воинов нареканий вызывало обычно больше, чем любые другие бытовые стороны фронтовой жизни. Причиной тому были и низкая квалификация поваров, и отсутствие нормативного ассортимента продуктов — отсюда и однообразие блюд. По моему распоряжению работу пищеблоков в полках лично контролировали заместители командиров по политчасти.

Как-то, помню, пилоты пожаловались на капитана Рассолько — начальника продовольственной службы 127-го батальона аэродромного обслуживания. Стал я разбираться с жалобой и выяснил, что она вполне справедлива. Когда авиаторы — который уже раз — подняли вопрос о качестве приготовления пищи, начпрод оборвал их в грубой форме:

— Вы, видно, не хлебали вокзальных щей в Москве!..

Распоясавшегося начпрода пришлось призвать к порядку и строго наказать.

Должен заметить, что, несмотря на трудное время, переживаемое войсками и всей страной, питался личный состав дивизии вполне удовлетворительно. Среднесуточная калорийность пищи соответствовала нормам: у летчиков она составляла 4000–4700, у техников 3000–3500 и у младших специалистов 2500–3000 калорий.

К текущим нашим хозяйственным заботам нежданно прибавилась еще одна — переход на новую форму одежды и введение знаков различия. Десятки солдат и сержантов, имеющих навыки портняжного мастерства, занялись перешивкой обмундирования. Погоны шить не решились — ожидали их поступления от органов тыла фронта. Новые знаки различия мы с командиром дивизии приняли из рук командующего 1-й воздушной армией генерала С. А. Худякова. Вручение погон в частях провели в торжественной обстановке, по заранее разработанному порядку: командиры полков вручали погоны своим заместителям, флагманским специалистам части и командирам эскадрилий; комэски — своим заместителям и командирам звеньев, а последние — подчиненным им офицерам и сержантам.

Воины всех категорий званий, надев на плечи погоны, как-то сразу подтянулись: в подразделениях улучшилась строевая выправка, полностью исключились случаи нарушения формы одежды. Вошедшее в обиход слово «офицер» не вызвало у нас никаких сомнений и кривотолков в отношении его исторического прошлого. Понятие «офицер Красной Армии» все восприняли в новом его содержании: являясь продолжателями лучших традиций красных командиров, принадлежность к офицерскому корпусу личный состав дивизии ассоциировал с чистыми и благородными чертами защитников социалистической Родины, с патриотизмом передовой демократической части русского офицерства.

Такому пониманию бойцами и командирами, а теперь — солдатами, сержантами и офицерами дивизии положений Указа Президиума Верховного Совета СССР от 6 января 1943 года и Приказа № 25 НКО СССР способствовала большая разъяснительная работа среди воинов, которую развернули политорганы, партийные и комсомольские организации.

Командир дивизии В. А. Ушаков, получивший звание генерал-майора авиации, в январе 1943 года был выдвинут на должность командира бомбардировочного корпуса. Вместо него к нам прибыл полковник С. П. Андреев из инспекции ВВС Красной Армии. За плечами Сергея Павловича был многолетний опыт службы в бомбардировочной авиации: перед войной он командовал авиационной бригадой. Энергичный и жизнерадостный, атлетического телосложения, полковник Андреев любил спорт, занятия которым стали для него постоянной потребностью.

С быстротой молнии штаб и политотдел дивизии облетела весть о том, что новый командир приехал на фронт с баяном и лыжами. Насчет музыкального инструмента что-либо определенное сказать никто не мог, а вот по поводу персональных командирских лыж авиаторы убежденно прогнозировали: «Спокойной жизни наступил конец...» И не обманулись. Сергей Павлович действительно вскоре ввел в распорядок дня утреннюю физзарядку, еженедельные занятия физкультурой на свежем воздухе. Комдив не пропускал ни одного занятия и сам строго взыскивал с тех, кто пытался увильнуть от этих мероприятий.

Что касается дел насущных, то первостепенное внимание Андреев сосредоточил на совершенствовании боевого мастерства летчиков. Он отнюдь не сковывал самостоятельности командиров полков, напротив, всячески поощрял развитие творческой мысли, новаторство и инициативу, но в то же время требовал, чтобы и его указания и распоряжения выполнялись точно.

Ну а политотдел свою задачу видел в том, чтобы содействовать выполнению решений командира дивизии. О том, как обстоят дела в авиационных полках, мы с командиром судили не по бумагам, докладам, а изучая фактическое положение дел в самих частях. В результате нам с полковником Андреевым удалось сколотить прочный боевой коллектив, в котором каждый воин в полную силу и с чувством обостренной ответственности нес свою ратную службу.

* * *

В середине февраля 1943 года наша дивизия перебазировалась ближе к левому флангу фронта, на аэродромы, расположенные северо-западнее Калуги. Командный пункт мы развернули на старом «насиженном» месте — в южной части Кондрова. Здесь мимо нас днем и ночью проходили войска и боевая техника, готовилось наступление, длительное затишье на Западном фронте, как видно, приближалось к концу.

Первый удар по врагу с воздуха дивизия нанесла утром 22 февраля. Из-за плохой погоды действовали мы мелкими группами и одиночными самолетами. Бомбардировали в тот день наземные цели в районе Жиздра, Людиново, Зикеево. На следующий день погода улучшилась, и полки в полном составе трижды поднимались в воздух. Мы вылетали на бомбардировку с приподнятым настроением, желая новым боевым счетом отметить день рождения родной армии.

Но последующие события дня развивались не так, как хотелось. Каждый вылет экипажей сопровождался налетом на Пе-2 фашистских «фокке-вульфов». Дело в том, что истребители сопровождения действовали только в районе целей, а на маршруте полета мы отбивались от вражеских истребителей своими силами, в результате понесли потери.

Хотя командующий воздушной армией ни в чем не упрекал нас, приняв на себя вину за то, что не выделил истребителей для сопровождения, мы в дивизии все же старались глубже разобраться в причинах боевых потерь. О них станет известно позже. Как выяснится, воздушные разведчики противника, наблюдая за нашими аэродромами, передавали по радио время взлета, а у боевых кораблей — курс, по которому они уходили на задания, и навстречу нам тут же взлетали вражеские истребители.

Встал вопрос о срочном пополнении, и тогда командарм распорядился отправить пятнадцать экипажей на авиационный завод для получения новых машин.

Тем временем после упорных боев войска фронта освободили Ржев, через три дня — Гжатск, а 12 марта — Вязьму. Преследуя фашистов, воины Калининского и Западного фронтов с боями прошли 130–160 километров, ликвидировали сильно укрепленный ржевско-вяземский плацдарм врага и вышли на дальние подступы к Смоленску. В этот боевой успех внесли вклад и мы, авиаторы 204-й бомбардировочной авиадивизии. Общие итоги боев вызывали удовлетворение, но боль утрат боевых товарищей тяжелым камнем лежала на сердце...

Первой радостной вестью в дивизию пришло сообщение о том, что экипаж подполковника Мартынова жив. Они — командир экипажа, штурман майор Армашов и стрелок-радист сержант Иванов — возвратились на свой аэродром восемь дней спустя после того памятного вылета 23 февраля. Вот что с ними произошло.

Экипаж подполковника Мартынова, ведущий группу Пе-2, выходил на заданный объект бомбежки.

— «Фоккера»! — крикнул стрелок-радист сержант Иванов. Но Мартынов и Армашов уже увидели истребителей гитлеровцев. «Фокке-вульфы», набирая высоту, готовились к атаке. Еще минута — и по самолету ударили первые очереди из пулеметов и пушек. Снаряд пробивает кабину пилота, разрушена приборная доска. Но командир экипажа продолжает вести самолет к цели.

На боевом курсе штурман Армашов сбрасывает бомбы и тут же передает:

— Командир, горит правая плоскость!..

Мартынов со снижением выводит самолет из общего строя, стремится сбить пламя, круто разворачиваясь влево. Но огонь разрастается и приближается к фюзеляжу. В заполненной дымом кабине трудно дышать.

— Гриша, сорви колпак! — кричит Мартынов штурману самолета. Но штурман не слышит: связь уже вышла из строя. С трудом сбрасывает колпак кабины сам. Дышать стало легче. Пилот выводит самолет на обратный курс, может, удастся дотянуть до своих.

Но в кабине стрелка появилось пламя. Сержант Иванов стал задыхаться — огонь вот-вот переметнется на одежду. Собравшись с силами, он выбрасывается из кабины. А самолет валится на горящее крыло, резко теряет высоту. Как ни старается Мартынов удержать машину в горизонтальном положении, ничего из этого не получается — земля все ближе, ближе.

В последние секунды штурман обхватывает командира» руками, чтобы при падении предохранить его от удара головой о приборную панель кабины. Пе-2 горящей плоскостью цепляется за деревья и падает в лесную гущу...

Помогая друг другу, летчик и штурман выбрались из полуразрушенной машины. У Мартынова — резкая боль в плече... У Армашова, похоже, расплющена грудь: при приземлении он сильно ударился о бронеспинку сиденья. Но надо немедленно отходить от самолета — в каждое мгновение могут взорваться бензобаки.

А по опушке леса уже бегут к горящей машине гитлеровцы. Летчик и штурман залегли в густом ельнике. Сворив карту с местностью, они убеждаются, что находятся на позициях вражеской обороны. Только три километра отделяют их от переднего края, но какие это километры!.. Вокруг все изрыто противотанковыми рвами, окопами, траншеями. Как из-под земли, то тут, то там вырастают корчащиеся на морозе гитлеровцы. И все-таки они пошли — другого выхода судьба не предоставила.

Восемь дней и ночей длился этот путь. Скрываясь от гитлеровцев, днем Мартынов и Армашов лежали в снегу под ветвями поваленных деревьев, а ночью настороженно продвигались к линии фронта — оборванные, в разбитых унтах, продуваемые до костей злым февральским ветром. Мучил голод, иссякали силы от бессонницы. За все время только раз им удалось проглотить по пригоршне ягод промерзшей калины, с большим риском сорванных вблизи немецкой землянки.

Ночью перешли линию фронта. В дивизию возвратились измученные, истощенные — трудно было узнать. Из самолета, который доставил Мартынова и Армашова на аэродром, их вынесли на руках.

А стрелок-радист Иванов приземлился на вражескую позицию, попал в плен. С группой других военнопленных он бежал из лагеря, нашел партизан и год воевал в партизанском отряде. Как-то Иванов упросил командира отряда, чтоб тот поспособствовал ему возвратиться в родной полк. «Ты это заслужил», — ответил командир партизанского отряда и при первом же удобном случае отправил сержанта на Большую землю на связном самолете. Через несколько дней стрелок-радист занял свое прежнее место в кабине боевого Пе-2.

А в полдень 22 марта 1943 года северо-западнее Калуги, в небе над Полотняным Заводом, появились пятнадцать истребителей Як-1. Это шла на посадку «Нормандия» — эскадрилья французских летчиков. Лидируемая нашим Пе-2, она садилась на аэродром, с которого товарищам по оружию предстояло вместе с нами сражаться на советско-германском фронте. По тому, с какой легкостью и точностью «яки» произвели посадку на незнакомом аэродроме, нетрудно было убедиться в высокой летной выучке пилотов.

Эскадрилью «Нормандия» сформировали в конце 1942 года в городе Иваново из французских летчиков-антифашистов, добровольно прилетевших в нашу страну, чтобы сражаться за ее свободу и независимость. Наименование ей дали сами французы — в честь одной из северных провинций своей родины, которая больше других пострадала от немецко-фашистской оккупации.

Наш народ свято чтит память о боевой дружбе с французскими товарищами.

В небесах мы летали одних,

Мы теряли друзей боевых.

Ну а тем, кому выпало жить,

Надо помнить о них и дружить...

Эти слова из песни особенно глубоко волнуют тех, кто летал крылом к крылу с прославленной эскадрильей.

Когда решался вопрос, какими истребителями вооружить «Нормандию», советское командование предложило выбор боевых машин. Французы единодушно остановились на самолете конструкции Яковлева и с помощью наших специалистов быстро овладели боевыми машинами.

И вот «Нормандия» на аэродроме 204-й бомбардировочной авиадивизии. Разместили французов в отдельном общежитии, постарались обеспечить их всем необходимым для боевой работы и отдыха. Часы, свободные от полетов, они заполняли но своему усмотрению, исходя из привычного образа жизни. Разумеется, у французских летчиков сложились свои особенности работы, отдыха, во многом не совпадающие с нашими. Уяснив это, я высказал свои сомнения и соображения насчет «статуса» эскадрильи.

— А как они летают и приобщаются к бою? — последовал вопрос в мой адрес.

— Хорошо летают и дерутся отважно.

— В таком случае, в этих делах и поддерживайте французов. Почаще интересуйтесь их нуждами, запросами. А в остальном пусть будет так, как им привычно.

На том и порешили. И никто из командования дивизии не пытался приводить их быт и привычки к «общему знаменателю». А в боевой работе пикировщики действовали с «Нормандией» по единому плану и распорядку. Между летчиками дивизии и французскими коллегами с самого начала установились теплые товарищеские отношения. Командир 261-го бомбардировочного полка майор В. И. Дымченко и командир «Нормандии» майор Жав Луи Тюлян являли пример таких взаимоотношений.

Подполковник Пуйяд, ставший впоследствии командиром полка, сформированного на базе эскадрильи «Нормандия» и получившего название «Нормандия — Неман», писал в послевоенные годы: «Французские летчики встретили со стороны бойцов и офицеров Красной Армии и народа самый теплый прием. Между французскими пилотами и их товарищами по оружию — советскими летчиками установились отношения взаимной симпатии и теплой дружбы. Здесь, вдалеке от нашей родины... мы совсем не ощущали одиночества».

Вводя «Нормандию» в бой, командование дивизии старалось соблюдать последовательность, дать возможность пилотам акклиматизироваться в новой для них боевой обстановке, а уж потом посылать в бои, сопряженные с риском и опасностью.

О том, что в небе Советской России сражаются сыны народа Франции, в первое время знали немногие. И нас, естественно, беспокоило это обстоятельство. Ведь в случаях вынужденных посадок или приземления французских коллег на парашютах могло произойти всякое. В большинстве своем они не знали русского языка, заметно отличались от наших авиаторов своим внешним видом, формой одежды. От возможных малых и больших неприятностей их могли оградить только удостоверения личности, изготовленные на французском и русском языках и подтверждавшие их принадлежность к эскадрилье «Нормандия».

Наши опасения оказались не напрасными. В одном из первых же боевых вылетов французский летчик-истребитель, фамилию которого я, к сожалению, не запомнил, после затяжного воздушного боя пошел на вынужденную посадку и сел в поле, недалеко от только что освобожденной от гитлеровцев деревни. Летчик тут же попал в окружение женщин и ребят, которые спешили оказать помощь хозяину краснозвездной машины.

Но первые же слова, произнесенные французом на совершенно непонятном для деревенских жителей языке, привели их в замешательство, вызвали подозрение.

— Он фриц, бабы! Бандит вражий! — решили женщины. — Вязать басурмана! — И навалились на француза, отбирая у него оружие.

Пилот настойчиво предлагал разгоряченным воительницам свое удостоверение личности, но никто не обращал на его документ внимания. Все отчаянно шумели, кое-кто проталкивался вперед свести свои материнские и вдовьи счеты с «вражьим бандитом». И кто знает, чем бы закончилось «пленение» француза, если бы к месту происшествия не поспешила местная учительница. Она взяла из его рук удостоверение личности и призвала своих односельчанок к порядку:

— Наш он, французский летчик. Воюет вместе с нашими, — разъяснила учительница.

Женщины снова устремились к «нормандцу», но уже совсем с другим настроением...

Охраняя в воздухе экипаж «Петляковых», французские летчики при встречах с истребителями противника действовали смело, решительно. С каждым вылетом оттачивалось их боевое мастерство.

5 апреля ведомая мной группа Пе-2 130-го бомбардировочного под прикрытием «яков», пилотируемых французами, бомбила железнодорожную станцию. Когда мы отбомбились, на нас внезапно напали два ФВ-190. Старший лейтенант Прециози мгновенно атаковал «фоккера». Считанные секунды боя — и фашист, оставляя за собой густой дымный хвост, врезается в землю. Счет открыт! Это был первый сбитый эскадрильей «Нормандия» самолет врага. Не ушел тогда от возмездия и второй стервятник: его подбил лейтенант Дюран.

Через несколько дней шестерка Як-1 во главе с командиром «Нормандии» майором Ж. Тюляном, отражая нападение гитлеровцев на строй наших бомбардировщиков, вступила в схватку с десятью «фоккерами». Уничтожила трех из них, а остальных обратила в бегство. Авиаторы дивизии сердечно благодарили их за отличное выполнение заданий и все чаще поздравляли с новыми победами. А «нормандцы» в свою очередь по-французски темпераментно восхищались точностью и сокрушительной силой наших бомбардировок. Помню, майор Жан Тюлян, восторгаясь работой экипажей Пе-2, написал личный рапорт командующему воздушной армией, в котором указывал, что такую точность и результативность бомбежек наблюдает впервые. До прибытия в Советский Союз он уже имел опыт сражений в воздухе: воевал на фронтах Западной Европы и в Африке.

В те дни вместе с французскими друзьями авиаторы дивизии радовались добрым вестям о самоотверженной борьбе патриотов французского Сопротивления. А сводки Совинформбюро об освобождении Красной Армией все новых и новых территорий и населенных пунктов от фашистского ига мы воспринимали как наше общее дело.

Как-то я попросил переводчика перевести для французов статью из фронтовой газеты. В ней рассказывалось о том, как в деревне Драчево Гжатского района Смоленской области фашистские изверги согнали из окрестных сел 200 жителей, заперли их в деревянной постройке и сожгли живыми, а тех, кто пытался вырваться из огня, расстреляли из автоматов. Французские летчики глубоко переживали драчевскую трагедию, и я видел, с каким чувством ненависти поднимались они в воздух — мстить гитлеровским палачам за муки и беды наших людей.

25 апреля 1943 года эскадрилья «Нормандия» перелетела ближе к фронту и вошла в состав 303-й истребительной авиационной дивизии генерала Г. Н. Захарова. Однако наше боевое содружество с «Нормандией» на этом не заглохло. Вместе с летчиками 303-й истребительной, в составе которой теперь действовали французы, наши полки продолжали летать на бомбардировку вражеских аэродромов, оборонительных сооружений, мостов, отрезая фашистским войскам путь к отступлению. Взаимодействовали мы с ними и в июле 1943 года, когда войска Западного фронта наносили удар в тыл орловской группировки противника.

Позднее, в ходе операций по освобождению Белоруссии и Прибалтики, французские летчики много раз сопровождали наши Пе-2 в боевых вылетах. Тогда они летали уже на новых, имеющих более высокие боевые качества истребителях Як-3. В августе 1943 года эскадрилья получила пополнение и ее преобразовали в полк. За отличия в боях у реки Неман полк получил почетное наименование «Неманский» и, сохраняя преемственность, стал называться «Нормандия — Неман».

Сражаясь вместе с нашими летчиками против гитлеровских оккупантов, «нормандцы» внесли достойный вклад в дело победы. За годы войны они совершили более 5 тысяч боевых вылетов, участвовали в 869 воздушных боях, уничтожили 273 и повредили 80 самолетов, а также много различной военной техники противника. Сорок два славных патриота Франции из эскадрильи «Нормандия» и полка «Нормандия — Неман» отдали свои жизни в боях с фашистами. За мужество и героизм, проявленные в этих боях, девяносто шесть французских летчиков отмечены советскими орденами, а четырем из них присвоено звание Героя Советского Союза. Вот имена Героев: старшие лейтенанты М. Лефевр, М. Альбер и Р. деля Пуап, лейтенант Ж.Андре.

* * *

С выходом из состава 204-й бомбардировочной авиадивизии эскадрильи «Нормандия» силы наши не уменьшились — нам снова подчинили 22-й гвардейский полк ночных бомбардировщиков и 179-й истребительный, вооруженный английскими «Харрикейнами». Дивизия теперь состояла из семи полков, располагая внушительной силой.

Зимой и весной 1943 года мы выполняли задачи по срыву железнодорожных перевозок на участках Вязьма — Смоленск: били по железнодорожным узлам, эшелонам, мостам, ходили в разведку.

Как-то в апреле при выполнении полета на воздушную разведку экипаж 261-го бомбардировочного авиаполка в составе летчика лейтенанта С. В. Телешева, штурмана младшего лейтенанта Гуреева и стрелка-радиста сержанта Ильюшенко наткнулся на пять вражеских истребителей ФВ-190, которые немедленно атаковали наш одиночный пикировщик. Отражая атаку за атакой, экипаж сбил одного «фоккера», но и их самолет загорелся. Пилот и штурман получили ранения.

Превозмогая боль, Телешеву удалось скольжением машины сорвать пламя и с большим трудом дотянуть самолет до линии фронта. Когда пересекли ее, летчик потерял сознание. Тогда, раненный в голову, штурман Гуреев ухватился за штурвал Пе-2. Высота еще позволяла воспользоваться парашютом, но штурман думал, как бы приземлить машину, — он не мог бросить в ней раненого командира. Самолет стал падать. Лишь перед самой землей Гурееву удалось выровнять бомбардировщик и посадить его на лесную поляну. Экипаж и самолет были спасены!..

Апрельский день возвращения экипажа Телешева из разведывательного полета совпал с днем моего отъезда в Москву: по указанию политотдела 1-й воздушной армии мне предстояло участвовать во Всеармейском совещании агитаторов по обмену опытом работы в боевой обстановке.

...Театр Красной Армии заполнен до отказа. Совещание объявляется открытым. И вот зал взрывается бурными аплодисментами: на трибуну выходит всем хорошо знакомый человек с седым клинышком бороды — Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин.

Снова судьба предоставила мне возможность видеть и слышать главу государства, соратника В. И. Ленина. Михаил Иванович не раз бывал на Западном и Калининском фронтах, выступал перед красноармейцами и хорошо знает положение дел. В своей речи он останавливается на первоочередных задачах, которые должны решать армейские политработники-агитаторы, отмечает особенности их работы во фронтовых условиях, рассказывает о положительном опыте, дает деловые советы.

В моей записной книжке появляется новая запись — выдержка из речи Михаила Ивановича Калинина: «Агитатор всегда должен быть вожаком масс, вести их за собой. Особенно велика роль агитатора во время боя. Бывает так, что и хорошая часть, понеся большие потери, утрачивает веру в свои силы. В такие моменты агитатор может поднять дух бойцов и добиться перелома в ходе боя...»

Эти слова, содержание речи Всесоюзного старосты я доведу до агитаторов дивизии на другой же день после прибытия из Москвы. А сейчас, во время перерыва, участники совещания окружили Калинина со всех сторон, и каждый протискивается к нему поближе. Михаил Иванович расспрашивает о настроении красноармейцев, интересуется, высок ли у них наступательный порыв. Просит обратить внимание на солдатский быт, обеспечение воинов хорошей едой, добротной одеждой. Затем говорит, что успех агитационной и всей воспитательной работы во многом определяется личностными качествами политических бойцов. Красноармейские массы любят не просто подготовленных и умелых воспитателей, а доброжелательных, щедрых душой, честных и жизнерадостных, мужественных и находчивых политработников.

— А с вами я, кажется, уже встречался где-то? — вдруг обращается ко мне Калинин.

— Так точно, Михаил Иванович, — отвечаю с радостным волнением. — В школе имени ВЦИК.

— Рад, что вы стали политическим руководителем. А где воюете?

— На Западном фронте, в двести четвертой бомбардировочной дивизии.

— Насколько мне известно, на Западном фронте — без перемен, — замечает Михаил Иванович. — Но к вам, бомбардировщикам, это не относится. Бомбите врага днем и ночью, не давайте ему ни сна, ни покоя...

Калинин задал вопросы участникам совещания, стоящим рядом с ним, пожал нам руки и выразил надежду, что призывное слово политбойцов партии будет надежным и действенным оружием в борьбе с оккупантами, в достижении полной и окончательной победы...

А через несколько дней всей дивизией мы нанесли мощный комбинированный удар сразу по двум крупным аэродромам противника.

Располагая обстоятельными и точными разведывательными данными, штаб нашей дивизии учел все, от чего зависел успех боевого вылета. Каждая из групп в сопровождении истребителей подходила к цели с разных направлений, на разных высотах. Первой над аэродромом появилась группа 2-го бомбардировочного авиаполка, ведомая капитаном Г. М. Марковым и штурманом Зыряновым. Немецкие зенитки сразу же открыли бешеный огонь. Но не успели они пристреляться, как с другой стороны подошла группа 130-го бомбардировочного, которую вели мы со штурманом А. Н. Медведевым, а с северного направления — экипажи 261-го полка. Вели их командир полка В. И. Дымченко и его штурман Г. И. Армашов. Вражеская противовоздушная оборона окончательно сбилась с толку — немцы били теперь куда попало.

В то же самое время две группы дивизии, ведомые капитанами А. А. Вдовиным и В. С. Епанчиным со штурманами М. С. Кожемякиным и А. И. Боглачевым, бомбили другой аэродром. Из-за плохой погоды в том районе им пришлось действовать в более неблагоприятной обстановке, с малых высот. Но экипажи преодолели все препятствия и нанесли по аэродрому точный удар.

В конце дня все группы сбросили бомбы повторно на те же аэродромы и в полном составе возвратились на своя базы.

К лету 1943 года в 1-й воздушной армии заметно прибавилось истребительных полков. Бомбардировщики и штурмовики уже не испытывали такого острого недостатка в их помощи, как раньше, летали с солидным прикрытием. Совместная работа 204-й бомбардировочной авиадивизии с 803-й истребительной давала большой эффект.

Особенно долго и плодотворно наши пикировщики взаимодействовали с летчиками полка, которым командовал Герой Советского Союза подполковник А. Е. Голубов, ставший впоследствии генерал-майором авиации. С этим и другими полками 303-й авиадивизии мы хорошо сработались. Надо сказать, что закрепление истребительных авиационных полков за бомбардировочными соединениями (так же. как и за штурмовыми) в годы войны вполне себя оправдало.

И все же война есть война. Без потерь не обходилось. Как-то было намечено уничтожение базового аэродрома противника. Ударную группу 261-го бомбардировочного полка вели заместитель командира полка по политической части майор И. Г. Петров и штурман полка майор Г. И. Армашов. Маневрируя в плотном зенитном огне, Петров подводил группу к цели. Вдруг за бортом сбоку кабины флагманского корабля разорвался крупнокалиберный зенитный снаряд. Летчик, смертельно раненный, беспомощно откинулся на спинку сиденья. Неуправляемая машина начала терять высоту.

Командование группой тогда принял командир эскадрильи капитан Ф. Т. Андреев. Заняв в строю место ведущего, он вывел самолеты на вражеский аэродром и первым сбросил бомбы. Точно отбомбились и остальные экипажи. Разрушена была взлетно-посадочная полоса, на стоянках горели фашистские самолеты. Группа взяла курс на свой аэродром.

А экипажу боевой машины майора Петрова предстояли еще немалые испытания.

После смертельного ранения командира штурман Армашов, быстро оценив обстановку, взял управление машиной на себя — в пилотировании самолета, к счастью, он имел кое-какие навыки. Сбросив над целью бомбы, Армашов выполнил разворот в сторону линии фронта.

Но вот штурман заметил два фашистских истребителя — они устремились в атаку.

— Саша! — крикнул он стрелку-радисту. — Теперь все зависит от тебя! Бей точнее!..

Самолеты 261-го бомбардировочного один за другим приземлялись на летное поле. Все уже были дома, кроме экипажа заместителя командира полка майора Петрова. Участники полета сошлись на том, что возглавляющий группу Пе-2 экипаж погиб. Многие видели, как флагманский самолет беспорядочно шел к земле и никто из него не выбросился с парашютом. Не слышал никто и команд с борта самолета.

Вместе с командиром дивизии полковником Андреевым и командиром 261-го бомбардировочного на КП полка мы подводили итоги боевого вылета. Когда высказывались соображения по поводу потери флагманского корабля, над аэродромом, где-то за облаками, услышали гул моторов. Решили, что это разведчик противника. А кружил над аэродромом Пе-2, ведомый штурманом Армашовым. Он в эти минуты тщательно взвешивал, что делать в сложившейся ситуации, советовался со стрелком-радистом: на землю ложились вечерние сумерки, посадка без навыка управления могла стать роковой. И решение созревало одно.

— Покинуть самолет! — приказал штурман стрелку-радисту.

Все остальное мы наблюдали с земли: Пе-2 отошел в сторону леса, и от него отделились две темные точки...

На следующий день воины 261-го бомбардировочного авиаполка прощались с майором Иваном Григорьевичем Петровым. Его хоронили на окраине аэродрома. Проводить в последний путь замечательного политработника и летчика прилетели на своих «яках» четыре французских офицера, которые недавно работали вместе с нами с этого аэродрома. Командир «Нормандии» Жан Луи Тюлян сказал тогда о Петрове несколько прощальных слов. Пилоты поклялись отомстить за гибель товарища.

А бесстрашный штурман, лучший в дивизии снайпер бомбардировочных ударов майор Григорий Иванович Армашов за отличия в боях, а также за мужество и героизм, проявленные в полете 8 июня, вскоре был отмечен званием Героя Советского Союза.

Да, на фронте всякое бывало. В бесчисленных воздушных боях чего только не случалось, и все-таки судьба одной боевой машины, известной в дивизии под названием «голубая девятка», до сих пор вызывает у меня восторг и удивление.

Расскажу по порядку.

В 130-м бомбардировочном особенным уважением пользовался техник-лейтенант Г. И. Титаренко. «Голубая девятка» — так называли Пе-2, который он обслуживал, по присвоенному номеру, написанному на фюзеляже голубой краской. Машина летала безотказно. Титаренко не расставался с ней со дня прибытия самолета в полк — с октября 1941 года.

В мае 1943 года однополчане Титаренко отметили своеобразный юбилей — 400-й боевой вылет «голубой девятки». Чествовали за честный и добросовестный труд и ее хозяина — Григория Ивановича. И чествовали по заслугам. За все это длительное по фронтовым понятиям время не было случая, чтобы его машина не взлетела в воздух или прервала полет из-за неисправности, какой-либо неполадки.

Экипаж «голубой девятки» более ста раз ходил на разведку в глубокий тыл противника, участвуя в бомбардировках, сбросил на голову врага свыше 2000 бомб, а отражая атаки истребителей, сбил девять машин!

В дни битвы под Москвой в одном из многих боев этот Пе-2 вышел победителем из схватки с четырнадцатью «мессершмиттами»! Экипаж пикировщика сразил на этот раз три вражеских самолета. В том бою на «голубой девятке» после нескольких прямых попаданий снарядов вышел из строя левый мотор, получили пробоины бензобак, центроплан, посадочные щитки, заклинило руль высоты, шасси. И тем не менее Пе-2 дошел до своего аэродрома и совершил посадку. В его плоскостях техник и механик насчитали более семидесяти нулевых и пушечных пробоин.

Четверо суток в тридцатиградусный мороз не отходили от машины техник-лейтенант Титаренко и механик старший сержант В. П. Баранюк. Вместе со своими помощниками Афанасьевым и Шамоновым они поставили рекорд по смене мотора: сделали это менее чем за шесть часов. И «голубая девятка» снова пошла на боевое задание.

* * *

В середине июня 1943 года мою должность — заместителя командира дивизии по политической части — совместили с должностью начальника политотдела. Наш начподив Ю. Т. Еременко убыл в расположение политотдела 1-й воздушной и потом приезжал к нам в дивизию уже в роли старшего инструктора политотдела армии. Круг моих обязанностей в новой должности заметно расширился, намного увеличился объем работы. А политотдел дивизии, как и прежде, проводил в жизнь мероприятия по повышению боевитости партийных и комсомольских организаций, нацеливал коммунистов на то, чтобы они были образцом выполнения партийного и воинского долга. На 1 июня 1943 года у нас в соединении насчитывалось 444 члена и 343 кандидата в члены партии. Это была большая сила, на которую опирались командиры частей и подразделений.

Относительное затишье к лету сорок третьего на нашем и соседнем фронтах, которое началось после освобождения Курска, Ржева и Вязьмы, чувствовалось, скоро закончится.

Назревали новые жестокие бои и сражения. К лету 1943 года гитлеровцы собрали большие силы, проведя у себя в стране тотальную мобилизацию. К предстоящим операциям вело подготовку и командование 1-й воздушной армии. С целью разгадки замысла противника усиленно велась воздушная разведка.

И мы летали на разведку, тренировали экипажи на полигонах в бомбометании с пикирования, провели сборы руководящего состава частей, а в конце июня — летно-тактические учения. На них наши летчики впервые в практике авиационных частей отрабатывали сбор бомбардировщиков «на петле», встречу с истребителями прикрытия «на прямой» и выход на цель в точно заданное время. До этих нововведений группы бомбардировщиков «по пути» заходили на аэродром, где базировались истребители, те подсоединялись к той или иной группе и уже только после этого шли на цель. При нанесении массированных ударов собирались так же. Разница заключалась лишь в том, что после встречи с истребителями группы над целью появлялись с установленными для каждой из них временными интервалами. При этом не исключались случаи опоздания истребителей, порой преждевременных выходов их из сопровождения.

Сбор «на петле» при массированных ударах, как показала практика, способствовал более успешному решению поставленных задач. Первым, по нашим расчетам, поднимался полк, который базировался дальше других от линии фронта. Он летел вдоль назначенного линейного ориентира, и другие полки, строго соблюдая расчетное время, шли в район сбора вдоль того же ориентира. При встрече под определенным углом начинали разворот и вставали в общий строй.

Нередко на аэродромы истребителей мы посылали своих представителей. Они подробно информировали о составе и количестве групп бомбардировщиков, порядке построения в воздухе, объектах удара. Уточняли с экипажами, уходящими на задание, тактику действий, высоту полета, маршрут, порядок радиообмена. Важность приобретали даже такие, казалось бы, второстепенные детали, как цвет винтов, полос и номерных знаков на самолетах того или иного бомбардировочного полка. Зная все это, истребители безошибочно пристраивались к сопровождаемым группам и, приняв соответствующий боевой порядок, следовали с ними.

Вопросами, связанными с взаимодействиями бомбардировщиков и истребителей, нередко приходилось заниматься и мне. Как-то, пользуясь случаем, я решил залететь по пути в танковую часть, в которой служил механиком-водителем мой бывший шофер Андрей Белоус. За несколько километров до линии фронта, в лесу, я увидел заглубленные в землю танки. Чтобы не демаскировать их, ушел на своем У-2 в сторону и, выбрав площадку поудобнее, произвел посадку. Опознав «двойку» — номер на руле поворота, — Андрей быстро прибежал к самолету. За ним — целый взвод его сослуживцев. Тут же закатили У-2 в кустарник, накрыли ветками.

Недолго я задержался у танкистов, но улетал от них, убежденный в том, что настроены они бодро, что упорно готовятся к началу наступательной операции и горят одним желанием — сделать все, чтобы лучше выполнить поставленные перед ними задачи.

В эти же дни судьба мне подарила еще две трогательные встречи. Первая из них произошла короткой летней ночью. В штабе дивизии бодрствовали все, даже те, кому предоставлялась возможность для отдыха, — ожидали прилета из-за линии фронта армейских У-2 с необычным грузом.

И вот в небе, в густой предутренней синеве над Троицким, где размещался штаб дивизии, с небольшими по времени интервалами появились три самолета. Заметив световое «Т», выложенное на площадке из фонарей «летучая мышь», пилоты пошли на посадку. Мы уже знали, что в самолетах дети партизан из отряда, сражающегося на Смоленщине. Их везли на Большую землю.

Когда У-2 подрулили к опушке березовой рощи, окаймляющей посадочную площадку с севера, и в кабинах машин замаячили обвязанные платками и шарфами головки ребят, признаюсь, у меня, как и у других встречающих, навернулись слезы.

Мы бережно высаживали юных пассажиров и на руках относили в сторону. На своей немудреной одежонке они привезли с собой запах дыма лесных костров и курных землянок. Выгрузка закончилась. Самолеты улетели на аэродром базирования. А мы своих, вначале неразговорчивых и настороженных, гостей в сопровождении девушек-авиаторов и врача из батальона аэродромного обслуживания тут же направили в баню. Малышей отмыли, одежду пропустили через дезинфекционную камеру, привели в порядок и обувь ребят.

После сытного завтрака все заметно повеселели, охотно принялись отвечать на наши расспросы. Совсем малыши, они рассуждали как взрослые: видимо, научила суровая и опасная партизанская жизнь. Девчушка лет шести, помню, рассказывала, как в отряде жили они две зимы и два лета.

— То в землянках, то в шалашах, а бывало и на снегу ночевали, — деловито сообщала она.

— А с едой как же? — спрашиваю собеседницу.

— Когда как. Если у немцев отбивали, то всего много било. А иногда и за день ничего не поешь.

Показав пальчиком на двух парнишек, повыше других ростом, маленькая партизанка заметила с гордостью:

— Вот этот Колька с дружком Андрейкой очень-очень храбрые. Они на разведку ходили.

Мы не расспрашивали, но ребята сами поведала о зверствах фашистов. Мальчуган по имени Петя припомнил, как его отца и маму немцы поймали и повесили в селе у всех на виду. Страшно было слышать такое от детей.

Почувствовав теплоту приема со стороны незнакомых людей, ребята совсем осмелели. Теперь уже мы отвечали на их вопросы.

— У вас есть самолеты быстрее фашистских?

— А сколько «рам» вы сбили?

Интерес к этим вражеским машинам — воздушным разведчикам — у наших юных собеседников, как мы понимали, был не без оснований. «Рамы» часто выслеживали расположение и передвижение партизан. В памяти детей они и остались злыми предвестниками налетов немецкой авиации, жестоких бомбежек...

Сопровождать детей до Москвы мы поручили батальонному врачу и двум девушкам-связисткам. Проводы вылились в волнующее зрелище: командиры и бойцы на руках понесли девчонок и мальчишек к автомашине, пожимали на прощание тянувшиеся к ним детские ручонки, старались вручить на память какой-нибудь подарок. Глядя на удаляющийся фургон, все мы думали тогда, наверное, об одном и том же — о проклятии этой войне...

Вторая, не менее волнующая встреча состоялась в деревне Вешки под Юхновом. Но прежде чем рассказать о ней, я возвращусь к трудным дням битвы под Москвой.

5 октября 1941 года мы уничтожали вражеские танки, двигавшиеся по Варшавскому шоссе от Юхнова. Из-за низкой облачности летать приходилось мелкими группами и одиночными самолетами на высоте 150–200 метров. В тот день командир эскадрильи 130-го бомбардировочного капитан В. И. Дымченко со штурманом лейтенантом А. В. Хрустковым и стрелком-радистом старшим сержантом Г. А. Коллиным вылетели на боевое задание во главе звена. Под зенитным огнем группа трижды атаковала и подбила несколько немецких танков, подожгла пять цистерн с горючим, сбила Ме-109. Во время атак самолет ведущего экипажа получил серьезные повреждения — от прямого попадания снаряда загорелся центральный бензобак. Стремясь уйти от «мессеров» и дотянуть до своих, капитан Дымченко скрылся в облаках. Но становилось все труднее управлять машиной: дым и пламя проникали в кабину, вот-вот мог произойти взрыв. Загорелась одежда у летчика и штурмана. Малая высота уже не позволяла воспользоваться парашютом, и тогда Дымченко направил Пе-2 в сторону от занятого врагом шоссе — в глубину лесного массива. Зацепив плоскостью за высокое дерево, самолет упал в гущу старых елей.

Обожженные, израненные, покидали наши бойцы остатки пикировщика. Больше всех пострадал штурман Хрустков: он находился рядом с горящим бензиновым баком. Сильные ожоги, поврежденные ноги не позволяли ему даже сдвинуться с места. И когда летчик со стрелком-радистом высаживали штурмана из кабины, он просил их не обременять себя, оставить его в боевой машине, а самим поскорее уходить к линии фронта. Хрусткова освободили от всего, что на нем горело, а вскоре из ближайшей деревни к самолету прибежали два парнишки и остановились, пораженные обгоревшим экипажем.

— Бегите, хлопцы, назад, в деревню, да попросите к нам кого-нибудь из взрослых, — сказал мальчишкам Дымченко.

Ждать долго не пришлось. К месту падения самолета прибыли местные учительницы — мать и дочь Доброхотовы и оказали пострадавшим помощь.

Забегу чуть вперед. Прошло около полутора лет. Наши войска отбросили фашистов от Москвы. Бывший комэск Василий Иванович Дымченко стал майором, командовал теперь бомбардировочным полком. Храбро воевал закаленный в огне боев стрелок-радист Коллин. Только их боевой товарищ лейтенант Хрустков все еще находился на излечении в тыловом госпитале. Более тридцати пластических операций сделали на его лице военные медики.

И вот командир полка майор Дымченко как-то побывал в освобожденном от оккупантов Доманово, на месте падения самолета, — решил навестить своих спасительниц. Василий Иванович пригласил в Доманово и меня, и я охотно согласился.

Деревня Доманово предстала перед нами не рядами домов, а угрюмо торчащими, оголенными кирпичными дымоходами с разрушенными печами. Подойдя к крайнему пепелищу, мы увидели сидящую на чурбане женщину. Поздоровались. Седая, как видно, еще не старая женщина встала, отставила в сторону, закопченную каску, наполненную водой и очищенным картофелем, вытерла руки о передник и спросила:

— Дорогие вы наши, скоро ли разобьете-то немца?..

Пока мы разговаривали с нею, вокруг стали собираться жители деревни. Они выбирались из погребов, из землянок. Василий Иванович вглядывался в лица женщин, стараясь среди них узнать своих спасительниц. Однако так и не узнал, и тогда спросил:

— В первый год войны, осенью, недалеко от деревни упал наш бомбардировщик. Кто-нибудь помнит этот случай?..

Все знали деревенские ребята. Сопровождаемые ими, мы пришли на просеку, где обнаружили остатки нашей боевой машины.

— А где учительницы, которые спасли летчиков?

— Поезжайте в Вешки, недалеко отсюда, теперь они там живут...

В Вешках, у крыльца домика, в котором проживали Доброхотовы, нас встретила одна из учительниц.

— Узнаете богатыря? — спрашиваю хозяйку, слегка подтолкнув майора Дымченко вперед.

Вглядываясь в улыбающееся лицо Василия Ивановича, учительница молчала.

— Мама, это же капитан с того самолета! — воскликнула младшая Доброхотова. — Их было трое, помнишь?

— Да, да, — заговорила Александра Гавриловна, кинулась Василию Ивановичу на шею. Потом, когда все немного успокоились от волнения, мать и дочь рассказали о подробностях спасения экипажа, о том, как одного за другим доставляли пострадавших в ближайшую хату, обтирали их ожоги топленым гусиным салом, как раздобыли лошадь с подводой и, укрыв экипаж соломой, повезли в соседнее село. Там разыскали врача-ветеринара (других медиков не нашлось), который и оказал помощь.

— Потом мы с дочкой повезли вас дальше, — рассказывала Александра Гавриловна, — на Медынь. Надеялись застать там наши войска. Встреч с фашистами очень опасались, но, слава богу, ехали небезоружными: пистолеты у вас были наготове и пулемет, снятый с самолета. В Медыни мы и передали вас красноармейцам...

О поездке в Доманово и в Вешки, о встрече с патриотками Доброхотовыми я доложил начальнику политотдела 1-й воздушной армии полковнику П. И. Духновскому. Вскоре в гостях у Доброхотовых побывал писатель С. В. Михалков и оператор кинохроники. Сохранились документальные кадры о матери и дочери, спасших летчиков, эти кадры включены, как мне известно, в фильм, носящий название «Крылья народов». Позже по ходатайству командования воздушной армии Александра Гавриловна была удостоена ордена Отечественной войны II степени, а ее дочь Рита — ордена Красной Звезды.

Однако вернемся к событиям лета сорок третьего. Памятный день боев у деревни Прохоровка. 12 июля...

Маршал Советского Союза И. X. Баграмян в своих воспоминаниях так пишет об этих событиях: «Не успела окончиться артподготовка, как над передним краем появились 70 наших бомбардировщиков. Вел их командир 204-й бомбардировочной авиационной дивизии полковник С. П. Андреев. Вслед за ними пронеслись 80 штурмовиков.

Под прикрытием артиллерии и авиации пехота устремилась на вражеские позиции».

Этот вылет наша дивизия совершала полным составом. Вместе со штурмовиками мы наносили удар по огневым позициям противника, и я расскажу о нем подробнее.

Рано утром 12 июля командир дивизии полковник С. П. Андреев объявил всем полкам приказ командующего 1-й воздушной армией генерала М. М. Громова. Дивизии приказывалось нанести бомбовый удар по позициям врага и содействовать наступлению наземных войск 11-й гвардейской армии генерала И. X. Баграмяна.

С полевого аэродрома у деревни Фатьяново на боевое задание первыми поднялись две эскадрильи пикировщиков, возглавлять которые командир дивизии поручил мне и командиру полка подполковнику Г. М. Маркову. Вскоре в установленном квадрате мы собрались в колонну из семидесяти бомбардировщиков, которую дальше повел сам комдив.

С ближайших к линии фронта аэродромов к нам пристроились истребители сопровождения. Летели, прямо скажу, с огромным воодушевлением. Накануне, зная о предстоящем наступлении, в полках прошли митинги, выступающие на них говорили о долге перед Родиной, о мести врагу, которой полнились наши сердца. В том боевом вылете почти все политработники полков были в составе экипажей бомбардировщиков.

И выглядела наша колонна из семидесяти Пе-2 весьма внушительно...

А в полосе прорыва обороны тем временем танковые и пехотные соединения после мощного шквала артиллерийского огня вступили в жестокое противоборство с танками и пехотой противника. С высоты четырех тысяч метров я хорошо видел горящие оборонительные сооружения, боевую технику врага, видел сквозь черные облака дыма, как подразделения знаменитых «катюш» обрушивали на врага над полем сражения огненные стрелы реактивных снарядов.

Но вот эскадрильи, ведомые мной и подполковником Марковым, над объектами удара. Сейчас пикируем. Штурманы приготовились разрядить бомбовые люки. И вдруг во радио с земли слышу приказ:

— Группам Дубровина и Маркова отставить бомбометание! Цель занята нашими войсками! Не бомбить! — И черев несколько секунд: — Переключиться на новую цель — артиллерийские позиции вдоль восточной кромки леса...

Вблизи Пе-2 рвутся зенитные снаряды, но мы уходим от их огня, чтобы взять новый, скорректированный боевой курс и вновь направиться к целя. Да, указана она верно. Ведущий штурман полка капитан Федоров подает сигнал, и пикировщик за пикировщиком открывают бомбовые люки. Вижу, как разрывы бомб накрывают широкую, большой протяженности полосу, на которой расположились вражеские пушки дальнобойной артиллерии. Накрыли!..

Выполнили свою задачу и остальные экипажи дивизии. На свои аэродромы мы возвратились без единой потери, хотя несколько самолетов были изрядно повреждены, а несколько человек ранены.

У истребителей в эти дни также была в разгаре боевая воздушная страда, в которой они уничтожили немало вражеских бомбардировщиков. Тогда до нас дошла печальная весть о гибели командира эскадрильи «Нормандия» майора Жана Тюляна, его заместителя Альбера Литольфа, пилотов Альбера Прециози и лейтенанта Жана де Тедеско.

А наша дивизия пикировщиков продолжала поддерживать наступление наземных войск. Рано утром 17 июля тридцать четыре Пе-2 под прикрытием истребителей нанесли удар в глубине обороны противника по железнодорожной станции Белые Берега. Это юго-восточнее Брянска. Восемь фотоаппаратов зафиксировали точные попадания бомб в скопления эшелонов с гитлеровскими солдатами и техникой, переброшенных с других фронтов для подкрепления обороняющихся частей и соединений.

Бомбы эскадрильи 2-го бомбардировочного авиаполка, в составе которой летел и я, разрушили полотно железной дороги, станционные сооружения. Движение поездов на этом участке приостановилось на много часов. Командующий воздушной армией генерал М. М. Громов объявил благодарность за этот налет всем его участникам.

5 августа 1943 года Москва салютовала в честь наших новых побед — освобождения Орла и Белгорода. Это был первый за время войны победный салют. Авиаторы 204-й бомбардировочной вместе с воинами Западного и других фронтов гордились тем, что этот салют звучал и в их честь.

Командующий ВВС Красной Армии маршал авиации А. А. Новиков, находящийся на переднем крае, высоко оценил нашу работу и объявил благодарность всему личному составу. После этого коллектив дивизии был представлен к гвардейскому званию. Об этом мы узнали в конце августа в разгар боевой работы по бомбардировке объектов противника западнее Ельни: 204-я бомбардировочная стала именоваться 3-й гвардейской бомбардировочной авиационной дивизией.

Под Смоленском

Пример замполита. Отныне — «Смоленская»! «Летающий комиссар». Вручают гвардейские знамена. Заводской паренек. Мои боевые друзья — коммунисты.

Годы выветривают из памяти многие события давних лет, фамилии людей, черты их лиц. И все-таки память сохраняет тех, кто останется на всю жизнь. Для меня это — товарищи-политработники.

Шли изнурительные бои, гневным протестом в сердце каждого кипела горечь отступления. Затем наступало короткое время затишья. В такие дни мы наверстывали упущенное — летали на потрепанных в боях самолетах, отрабатывали с молодыми пилотами боевые маневры. А вскоре вновь шли на задания, неся на крыльях краснозвездных бомбардировщиков смерть и отмщение ненавистному врагу. И всюду плечом к плечу с командирами, бойцами шли в бой полпреды нашей партии в войсках — военные комиссары, политруки, замполиты. Горячим словом и личным примером они звали воинов на ратные подвиги.

...Железнодорожный мост вблизи станции Приднепетровской бомбили уже несколько раз, но он стоял невредим, словно заколдованный. Тогда на цель вылетел заместитель командира 2-го бомбардировочного авиаполка по политчасти майор Т. Г. Зимников со штурманом капитаном М. М. Федоровым. Тщательно проработав детали полета на земле, экипаж поднялся в воздух и взял заданный курс. Пилот точно сориентировался: учел направление ветра, машину направил параллельно мосту на предельно малой высоте и с первого же захода прямым попаданием экипаж накрыл цель, надолго застопорив движение вражеских эшелонов к линии фронта.

Майор Зимников в нашу дивизию прибыл в начале 1943 года. С первого же дня заместитель командира полка по политической части включился и в боевую работу, и в партийно-политическую. И всюду хватало его внимания, заботы о людях полка.

В батальоне аэродромного обслуживания, который обеспечивал полк, что-то не ладилось с питанием — то и дело сыпались жалобы на плохое качество пищи, на некомпетентность поваров. Каково же было удивление авиаторов, когда они вдруг увидели однажды своего замполита в белом халате и чепце: на кухне столовой он учил солдат-поваров кулинарному искусству. Ловко орудуя ножом, Тихон Григорьевич показывал, как шинковать капусту, как нарезать морковку и свеклу, как компоновать из всего этого настоящий украинский борщ. Потом он занялся тестом — и по столовой поплыл вкусный запах русских блинов. Майор Зимников держал «шефство» над поварами до тех пор, пока они не научились варить, парить и жарить. Сразу перестали поступать жалобы на качество приготовления пищи.

Помню, как полковые острословы откликнулись на столь неординарное событие в жизни боевого коллектива и поместили в стенгазете дружеский шарж на добровольного кулинара — рисунок и четверостишие:

Ас фашистский! Не взыщи,

Что тебя побили снова.

Ведь едим политборщи

Замполита Зимникова!

В качестве штурмана мне не раз приходилось летать с майором Зимниковым на боевые задания. Широкоскулое лицо, чуть грустные серые глаза, высокий лоб, вьющиеся черные волосы — таким запомнился мне Тихон Григорьевич. Что касается черт его характера, то главная из них, которую все сразу приметили, — это основательная хозяйственность, разумность в любом деле, за которое он брался.

Выполняя с майором Зимниковым порой очень ответственные боевые задания, застраховать себя от удара с земли или с воздуха мы, разумеется, не могли. А зная, как немцы расправляются с советскими комиссарами и коммунистами, с первого же полета условились с ним: в критической ситуации отбиваться до последнего патрона, бороться до последнего дыхания, но живым в плен не сдаваться. Потому-то каждый раз в полет брали с собой помимо пистолета и холодное оружие — финские ножи, а в кабину стрелка-радиста пристраивали и автомат с запасом патронов.

Помню, несколько удачных вылетов мы сделали с Тироном Григорьевичем в район Ельни — бомбили колонны танков, мотопехоты гитлеровцев — и каждый раз возвращались домой невредимыми, пополнив свой боевой счет.

* * *

Базирование дивизии в районе Кондрова, северо-западнее Калуги, было выбрано весьма удачно: отсюда мы свободно доставали до всех основных объектов противника в полосе своего и соседних фронтов. Однако интенсивность работы на три фронта давала себя знать: вскоре на доукомплектование убыли 6-й и 38-й бомбардировочные полки. Так что в середине сентября наша дивизия с тремя полками передислоцировалась на восток Смоленской области. Перебазировались мы в спешном порядке — после паузы Западный и Калининский фронты переходили в наступление. На новом же месте дивизии уже на следующий день поставили задачу — нанести удар по аэродрому Боровское, где, по данным воздушной разведки, было сосредоточено авиасоединение противника.

На подготовку времени явно не хватало. Выручили ранее накопленный опыт и желание летчиков на деле утвердить гвардейское звание. Первый удар мы нанесли по аэродрому противника четырьмя девятками Пе-2. Во главе колонны шел командир 123-го гвардейского бомбардировочного полка майор В. И. Дымченко и штурман капитан М. П. Попов.

По достоверным источникам мы знали, что немецкие летчики в 13 часов обедают в столовой, расположенной у границы летного поля. Поэтому налет приурочили к 13. 00 и пищеблок включили в состав объектов бомбардировки.

— Станет наша «закуска» не по зубам фрицам! — захлопывая над собой колпак кабины, заметил Дымченко своему штурману и повел четыре девятки пикировщиков на цель.

Полет усложнялся сплошной облачностью, закрывающей аэродром и его сооружения. Но остановить нас уже ничто не могло. Подходя к аэродрому, мы снизились до высоты 700–800 метров, прицельно отбомбились, не дав возможности немецким зениткам пристреляться к нашим самолетам.

О результатах работы можно было только предполагать, поэтому для верности удар повторили экипажи Пе-2 на исходе дня, в момент, когда пунктуальные немцы расселись ужинать.

Группу, теперь состоящую из двадцати семи бомбардировщиков, возглавляли командир 122-го гвардейского бомбардировочного полка подполковник С. Н. Гаврилов и штурман капитан А. Н. Медведев. По данным фотоконтроля и последующей проверки, после освобождения Боровского мы установили, что в результате двух налетов оказалось уничтожено около ста гитлеровцев и более пятидесяти самолетов.

Наступление войск Западного фронта возобновилось 15 сентября. На боевое задание в этот день вылетел и я со своим экипажем — штурманом младшим лейтенантом Ю. Н. Зотиковым и стрелком-радистом старшим сержантом Н. Закроевым. Возглавлял я тогда группу Пе-2 из трех девяток. В районе Ярцева (центральная часть Смоленской области) наша группа разгромила артиллерийские позиции врага и без особых осложнений возвратилась на свой аэродром.

А через два дня после штурма долговременных оборонительных сооружений войска Западного фронта освободили Духовщину и Ярцево.

На путях отхода противника мы разрушали мосты, станции, перегоны, способствуя наступлению наземных войск. С высоты полета с болью в душе наблюдали повсеместные пожары в Смоленске, Рославле, в деревнях и селах, где гитлеровские выродки уничтожали все, что еще сохранилось на смоленской земле к моменту их отступления. Платя фашистам за разбой, экипажи летали очень в трудных для полетов погодных условиях, на пределе возможного. Но никто не хотел и думать о вынужденной передышке.

22 сентября не стало среди нас замечательного летчика — командира 119-го гвардейского бомбардировочного авиаполка гвардии подполковника Григория Максимовича Маркова, его штурмана — меткого снайпера бомбовых ударов гвардии старшего лейтенанта В. Г. Харитича. Из рассказа стрелка-радиста гвардии старшины П. С. Немчинова, который входил в состав командирского экипажа и возвратился через два дня в полк, мы узнали подробности гибели пилотов.

...Из-за резкого ухудшения погоды командир авиаполка Марков приказал экипажам «пешек» бомбить запасные цели, а сам стал пробиваться к основному объекту. И пробился — все бомбы легли точно на вражеские самолеты, рассредоточенные по стоянкам аэродрома.

Злым зенитным огнем ответили с земли на дерзкий вызов одиночного краснозвездного бомбардировщика. И вот Марков видит: от прямого попадания зенитного снаряда загорелся левый мотор их машины. На полуслове умолк штурман. Вспыхнул разрыв справа от кабины — и осколком снаряда поражает командира экипажа. На запросы стрелка-радиста он отвечает слабым прерывистым голосом: тяжело ранен. С большим креном машина начинает снижаться, и уже совсем близко земля. Удар — и самолет превращается в огромный пылающий костер. Стрелок-радист успевает вырваться из пламени, но помочь пилоту и штурману уже ничем не может...

Я хорошо помню отважного командира полка подполковника Маркова. Собранный, волевой, в любое время дня и ночи готовый идти на любое боевое задание; для нас, ветеранов дивизии, для молодых пилотов он являл собой пример мужества, самообладания, беззаветного служения Родине. В дивизии знали, что отвага этого летчика проявилась уже в первые дни войны. В воздушном бою над Балтийским морем Григорию Максимовичу пришлось покинуть горящий самолет. С парашютом он сел на воду, в холодные волны Финского залива. Несколько часов боролся за жизнь и победил — добрался до берега. Теперь же ему суждено было сгореть в сражении с врагом на многострадальной смоленской земле...

* * *

Об освобождении Смоленска и Рославля мы узнали не из сообщения штаба 1-й воздушной армии. Пока офицер оперативного отдела переходил от аппарата к аппарату, армейские связисты, опередив его, отбили морзянкой: «Кричите «Ура!». Взяты Смоленск и Рославль!..»

В ночь на 26 сентября по радио мы услышали приказ Верховного Главнокомандующего о присвоении соединениям и частям, которые отличились при овладении Смоленском и Рославлём, почетных наименований. Наша гвардейская бомбардировочная авиадивизия отныне стала называться Смоленской.

Приказ застал нас в суматохе нового перебазирования. Следуя за наступающими войсками, мы продвинулись на запад на пятьдесят километров. Штаб развернули в уцелевшей, но до нитки разграбленной немцами деревне Зиновино. Местные жители рассказали о зверствах оккупантов, показывали нам колодец, в который палачи свалили более двадцати расстрелянных сельчан «за связь с партизанами».

2 октября в освобожденном Смоленске состоялся многолюдный митинг. На том митинге было принято обращение к воинам частей и соединений, удостоенных почетного звания «Смоленские». В нем говорилось: «Трудящиеся Смоленска, освобожденного вами от фашистского рабства, шлют вам свой горячий привет и передают великую благодарность... Дорогие товарищи! Славные пехотинцы, кавалеристы, летчики-соколы, танкисты, минометчики, пулеметчики, артиллеристы, зенитчики, бойцы комсомольской инженерной бригады! В немецком рабстве томятся еще миллионы советских людей. И мы, смоляне, призываем вас, бойцов, офицеров и генералов Красной Армии: идите им на выручку, они с нетерпением ждут вашей помощи! Мы благословляем вас, храбрые воины, на новые ратные подвиги. Смело и бесстрашно бейте врага, ни днем, ни ночью не давайте ему покоя.

Бойцы, офицеры и генералы, освободившие город Смоленск! Вы носите наименование Смоленских. Это вселяет в нас чувство законной гордости и радости. Отныне мы с вами как единая семья. Вы наши почетные граждане, наши земляки».

Эти призывные слова жителей Смоленска глубоко взволновали каждого воина. На проведенных в полках митингах авиаторы-смоленцы заверили тружеников города, что они сторицей отомстят проклятым фашистам за все злодеяния, которые совершены ими на смоленской земле.

Наступление советских войск в те дни разворачивалось на широком фронте. Очищалась от врага Левобережная Украина, близилось освобождение Киева. Пленные немцы рассказывали о приказе Гитлера, который требовал от них ценой любых жертв удержаться на рубеже Днепра. Не имея возможности скрыть от немецкого парода правду об отступлении своих войск, геббельсовская пропаганда утверждала, что все делается по плану фюрера якобы в целях «выпрямления линии фронта» и «отрыва войск от противника».

На Западном фронте «выпрямляли линию» со скоростью двадцать километров в сутки. В кровопролитных боях под Ленино плечом к плечу с воинами 33-й армии в наступление шли солдаты и офицеры 1-й польской дивизии имени Тадеуша Костюшко под командованием полковника З. Берлинга. Эта дивизия была сформирована летом 1943 года по инициативе Союза польских патриотов и добровольцев-поляков, проживающих в нашей стране. Теперь годовщина боев под белорусским селом Ленино ежегодно отмечается в народной Польше как День Войска Польского.

Наступила осень 1943 года. Трудно приходилось всем родам войск, в том числе частям и органам тыла. Бездорожье. Там, где люди и техника двигались по дорогам, легче было не на много: разрушенные бомбами и снарядами, ослабленные осенней распутицей, дороги те мало соответствовали своему названию и назначению. Отступая, немцы разрушали все, что попадалось на пути, — не осталось ни одного целого железнодорожного полотна, ни одного моста, ни одного летного поля. Инженерно-строительным частям приходилось затрачивать на восстановление объектов большие силы, уйму времени. Понятно, не успевали. А из-за несвоевременной подготовки передовых аэродромов, доставки боеприпасов и горюче-смазочных материалов авиаполки отставали от войск, что резко снижало их наступательный порыв.

Накануне праздника Октября представилась возможность подтянуться ближе к линии фронта, и дивизия перелетела под Смоленск, заняла те самые аэродромы, которые мы совсем недавно бомбили.

Два местечка, где обосновалась наша дивизия, перед войной представляли собой крупные благоустроенные военные городки. Теперь тут громоздились сплошные развалины, не уцелело ни одного здания. Поэтому в день 7 ноября и последующие дни авиаторы соединения восстанавливали землянки, оборудовали самолетные стоянки, ремонтировали взлетно-посадочные полосы.

Переход к наступательным операциям предъявил новые, повышенные требования к партийной и воинской дисциплине. Необходимость разлома с воздуха глубоко эшелонированной, сильно укрепленной обороны противника обязывала авиаторов 3-й гвардейской бомбардировочной авиадивизии проявлять особую заботу о тесном взаимодействии с наземными войсками, о точных и безошибочных ударах. Четкое выполнение боевых приказов и распоряжений, эффективное использование техники и оружия в бою — все эти вопросы настоятельно вставали на повестку дня.

Иначе говоря, ужесточение борьбы с врагом, его упорное сопротивление наступательному порыву советских войск требовали от каждого авиатора не только отточенного мастерства, но и высокой личной ответственности, организованности и инициативы при выполнении боевых задач.

Эти важные вопросы политотдел дивизии и ставил во главу угла всей партийно-политической работы на данном этапе. Другой заботой всего партийно-политического звена стало разъяснение авиаторам и претворение в жизнь новых приказов Верховного Главнокомандующего и директив Главного политического управления Красной Армии.

Так, в приказе от 7 ноября 1943 года Верховный Главнокомандующий предписывал строжайше выполнять требования уставов и наставлений, приказов командиров и начальников, всегда и повсюду соблюдать образцовый порядок, крепкую дисциплину и высокую организованность.

Как же организовывали изучение таких документов в полках?

Ну вот, к примеру, заместитель командира 2-го бомбардировочного полка по политчасти майор Т. Г. Зимников с содержанием приказа Верховного Главнокомандующего сначала ознакомил весь политсостав и агитаторов подразделений. Говоря о дисциплине и организованности на земле и в воздухе, политработник, естественно, приводил примеры и факты из жизни своего полка. Затем Тихон Григорьевич предложил в каждой эскадрилье провести партийные и комсомольские собрания, посвященные теме приказа, выпустить серию боевых листков и стенгазеты, в которых подвергнуть острой критике тех, кто допускает отклонения в воинской дисциплине. Тут же рекомендовал рассказать о передовых воинах, их боевом опыте.

— О лучших наших товарищах мы издадим листовки, в которых поместим и их портреты. Такие листовки и благодарственные письма пошлем на родину, — сказал замполит и в конце совещания, на мой взгляд, весьма к месту зачитал пламенные строки из письма В. И. Ленина к рабочим и крестьянам, оборонявшим Петроград от нашествия Юденича в октябре 1919 года.

— Этот ленинский призыв, — закончил Зимников, — и есть наша боевая программа. Его следует довести до сознания всех бойцов и командиров и понимать ленинские слова как приказ Родины...

Мне случилось присутствовать на этом совещании, и я должен сказать, что Тихон Григорьевич Зимников провел его на высоком профессиональном уровне, с эмоциональной приподнятостью, безусловно, с большой пользой для дела.

Поддерживая Зимникова и других политработников полков в их стремлении использовать все средства агитации и пропаганды для улучшения дел в подразделениях, я сумел договориться с нашими шефами — представителями Краснопресненского района Москвы — о том, чтобы они организовали в нашей дивизии просмотр пользующихся особой популярностью у воинов кинофильмов: «Ленин в Октябре», «Чапаев», «Валерий Чкалов», «Мы из Кронштадта», «Волочаевские дни», «Парень из нашего города».

Впоследствии нам удалось не только прокрутить перечисленные фильмы в полках, но и организовать встречи с некоторыми из артистов, снимавшихся в этих фильмах.

Просмотр патриотических картин, встречи с полюбившимися актерами оказывали на воинов-авиаторов большое воспитательное влияние, разжигали желание скорее покончить с ненавистным врагом.

* * *

Большим событием в жизни нашей авиадивизии стало вручение полкам гвардейских знамен. Как сейчас помню строй перед самолетами — тех, с кем вместе ходили в атаки. Командиры полков подполковники С. Н. Гаврилов, В. И. Дымченко, майор Н. К. Зайцев приняли Красные знамена из рук заместителя командующего 1-й воздушной армией генерал-майора авиации А. К. Богородецкого. С гордостью прикрепили на гимнастерки гвардейские значки мои боевые товарищи. Потом нас горячо поздравили шефы — рабочие и работницы Красной Пресни. Они привезли подарки, письма, наказы своих трудовых коллективов. Общение с шефами, да еще в такой знаменательный день, подняло настроение всем авиаторам. Для нас такие встречи были словно свидания с родным домом, символизировали кровную связь народа с армией.

Невольно припоминается, как наши шефы приглашали к себе на предприятия и заводы: «Вот окончится война...» Особенно агитировали специалистов инженерно-авиационной службы. Возросшая квалификация и опыт наших инженерно-технических кадров позволили уже к тому времени освоить скоростной метод ремонтных и профилактических работ на материальной части, обеспечивая при этом их надежное качество. А в том, что дивизия стала гвардейской, большая заслуга конечно же принадлежала и нашему инженерно-техническому составу, организаторам инженерно-авиационной службы — коммунистам инженер-подполковнику Н. А. Зиханову, инженер-майору А. А. Голубеву, инженер-капитану Н. П. Клименко, старшему технику-лейтенанту В. Н. Фаренюку.

Узами крепкой фронтовой дружбы связала меня война со старшим инженером дивизии Н. А. Зихановым. Спокойный в любой обстановке, Николай Александрович дело свое знал хорошо, любил и, помню, как-то легко ему удавалось доставать все необходимое, что требовалось для боевой работы. Случалось, что в полках недоставало каких-то запчастей. Не ожидая, когда они поступят по разнарядке, наш инженер садился на У-2 и летел к главному инженеру воздушной армии — пустым оттуда он никогда не возвращался.

Николай Александрович, между прочим, управлял «кукурузником» сам. И вот однажды возвращался он из очередной «побывки» на складах воздушной армии. Самолет, можно сказать, едва летел: на плоскостях У-2 были прикреплены две подмоторные рамы для «пешек», была до отказа заполнена запчастями и кабина летчика. И вдруг из-за облаков на него стремительно рванулись два «фоккера»...

В тот день, а случилось это 18 февраля, я возвращался из политотдела армии тоже на У-2. Маршрут от Сырокоренья до нашего Коровина пролегал над заснеженными смоленскими полями, изредка под самолетом проплывали небольшие перелески, кустарники. В воздухе было спокойно, но по опыту я знал — ухо держи востро: немцы любили выслеживать в прифронтовой полосе одиночные транспортные да связные самолеты, а потом нападали на них. За каждый сбитый У-2 немецким летчикам давали Железный крест.

Я летал на своем беззащитном У-2, всячески соблюдая меры предосторожности: на бреющем опускался в балки, прижимался к лесным опушкам и, крутя головой чуть ли не на все 360 градусов, зорко всматривался в серое февральское небо. В этот раз на середине пути где-то по курсу я заметил пожар. Сильный ветер стлал по земле полосу черного дыма. Подлетаю ближе, вижу: горит У-2. Рядом с ним летчик в кожаном реглане нараспашку — машет руками, зовет на помощь. Я покачал машину с крыла на крыло и, выбрав вблизи ровное место, произвел посадку. Ко мне тут же подбежал пилот с горящего самолета, в котором я узнал нашего инженера.

— Что случилось, Коля? — спрашиваю Зиханова.

— «Фоккеры», сволочи!.. Подожгли с четвертой атаки. Мне с грузом, подвешенным под крыльями, хоть плачь: нельзя ни маневрировать, ни прибавить газу...

Николай Александрович, расстроенный, что не смог спасти самолет, рассказал о подробностях встречи с фашистскими истребителями. Дело в том, что немцы пытались добить летчика и после его посадки — принялись пикировать и осыпать его очередями из пулеметов. Зиханов отбежал в сторону, пытался замаскироваться в снегу, но снег оказался очень твердым и зарыться в него не удалось. Судьба, что ли, смилостивилась: ни пуля, ни снаряд его тогда не задели, а фашисты, считая, что летчик убит, ушли восвояси.

Смотрел Николай Александрович на свой полыхающий У-2 и с досадой говорил:

— Жалко машину. На редкость летучей была...

— А я поздравляю тебя со вторым рождением, — поддержал я Зиханова и, устроив инженера в свой «кукурузник», пошел на взлет, домой...

Словом, знали шефы-краснопресненцы, кого отбирать себе на послевоенные дела в народное хозяйство. Наша-то дружба с тружениками Краснопресненского района столицы зародилась еще в июньские дни 1942 года, когда дивизия базировалась на подмосковных аэродромах. Она развивалась и крепла с каждым месяцем. Многие предприятия района райком партии распределил и закрепил за полками дивизии, так что встречи с москвичами каждый раз выливались в настоящую братскую манифестацию.

С глубоким уважением мы относились к инициатору и главному организатору шефских связей заведующему военным отделом Краснопресненского РК ВКП(б) М. С. Федорову, большому энтузиасту этого дела. Все выезды делегаций краснопресненцев организовывал и возглавлял он сам. А в дивизии надежным связным между политотделом и райкомом партии стал мой помощник по комсомольской работе — неутомимый и расторопный капитан Д. Б. Одноглазов.

Специальных делегаций для связи с шефами мы — по понятным причинам военного времени — не посылали, но старались использовать служебные поездки авиаторов и в столицу, и на авиационный завод, где получали самолеты. Заезжали к шефам наши пилоты и после излечения в тыловых госпиталях — всех на Красной Пресне встречали и принимали, как родных.

А вот над детскими учреждениями района мы шефствовали особенно внимательно. По инициативе комсомольцев в дивизии собирались значительные суммы денег на приобретение детям школ и дошкольных заведений подарков, на покупку им одежды, обуви. Только к 26-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции от дивизии на нужды ребят поступило 70 тысяч рублей.

Сохранились письма, в которых юные краснопресненцы и их воспитатели благодарят нас за отеческую заботу. Сейчас эти волнующие документы — уже история. Я приведу некоторые из них.

«Бойцам и офицерам 3-й Смоленской авиачасти.

Средняя мужская школа № 105 и средняя женская школа № 592, находящиеся на 4-й улице Шелепихи, дом 15, Краснопресненского района гор. Москвы, получили от вас четыре тысячи рублей (4000 рублей) на подарки учащимся к празднику Великого Октября. Эти деньги были вручены вместе с ордерами на пошив обуви, платьев и верхней одежды детям фронтовиков, инвалидов Отечественной войны и детям воинов, погибших в боях за Родину.

То, что вы, защищая Родину, не забыли прислать к празднику деньги и подарки, тронуло до слез и детей, и сотрудников школы. Спасибо вам, дорогие, за эту заботу. Учащиеся отличной учебой ответят на это.

Желаем вам боевых успехов, сталинские соколы! Бейте ненавистных оккупантов, сделавших многих ребят сиротами и калеками.

Директор школы А. Леонова,

Председатель учкома Татьяна Романович,

комсорг школы К. Морозова ».

Или вот письма ребят.

«Бойцам и командирам 3-й Смоленской гвардейской дивизии.

Я, ученик 5-го класса «Б» 110-й средней школы г. Москвы, получил от вас к празднику Октября 150 рублей. Спасибо вам за оказанную помощь. Мой отец, подполковник, тоже на фронте. Мама умерла в 1941 году. Я живу у тети со своим младшим братом. Учусь на «хорошо» и «отлично». Дисциплина у меня тоже хорошая. Буду стараться учиться еще лучше.

Мне очень хочется переписываться с вами.

Желаю вам здоровья и больших успехов в боях за Родину.

Гриша Потапов.

Мой адрес: Москва, 69, Скатерный пер., д. 3, кв. 3».

«Дорогие бойцы и командиры нашей любимой доблестной Красной Армии!

Мы, ученицы 2-го класса «А» 81-й школы Краснопресненского района, шлем вам, дорогие, наш горячий привет и лучшие пожелания. Большое спасибо за деньги, которые вы нам, школьникам, прислали. Мы их отдали мамам. Они знают, что на них купить.

Наши отцы вместе с вами сражаются против немецких захватчиков. Обещаем вам учиться и вести себя отлично.

До свидания, дорогие! Желаем вам скорее прогнать врагов с земли нашей Родины и вернуться здоровыми домой.

Ученицы 2-го класса «А» 81-й школы:

Журавлева Лена,

Нестерова Маня,

Журавлева Тома ».

Трудно что-либо добавить к этим трогательным письмам военного лихолетья.

* * *

В последних числах марта мне выпала поездка в Москву, в Центральный авиационный госпиталь. Конечно же заехал в Краснопресненский РК ВКП(б). Как дорогого гостя приняли меня в райкоме наши шефы, первый секретарь райкома Нина Васильевна Попова.

Не раз Нина Васильевна приезжала к нам в дивизию, выступала перед авиаторами, душевно беседовала с бойцами. Мы знали об организаторском таланте этой молодой, энергичной и трудолюбивой женщины. Воспитанная в рабочей семье, с 1925 года она активно работала в комсомоле. В годы войны Нина Васильевна — первый секретарь районной партийной организации, после войны — секретарь ВЦСПС, председатель Комитета советских женщин, вице-председатель Международной демократической федерации женщин. В 1958 году Нина Васильевна становится председателем Президиума Союза советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами, с 1961 года — членом ЦК КПСС. Многие годы она являлась депутатом Верховного Совета СССР. Ее общественная работа в защиту дела мира отмечена Международной Ленинской премией.

В ту поездку в Москву мне навсегда врезалась в память и другая встреча — случайная, уличная.

...Я стоял у двери трамвая, собирался уже выходить на остановке. Достал серебряный портсигар, врученный мне командующим воздушной армией, и приготовился закурить. Вдруг сзади мальчишеский голос:

— Дяденька, не откажите папироску.

Я оглянулся и увидел чумазого паренька — на вид лет пятнадцати. Одет он был во что бог послал: явно не по плечу демисезонное замызганное пальтишко, на макушке головы замасленная кепка.

— Мал еще! — строго ответил юному курильщику.

— Закурить — так мал, а на работе только и слышишы «Давай, давай, не отставай! Ты же мужчина!..»

Кольнуло в сердце. Я спросил паренька:

— Работаешь на заводе?

— Ага, слесарем по сборке автоматов.

— А куришь-то давно?

— С того дня, как на отца похоронку получил и пошел на завод...

Я внимательно смотрел на юношу — худое бледное лицо с каким-то землистым оттенком, узкие угловатые плечи, уставшие глаза — и понимал, что говорит он правду. Его не обошла война — опалила скорбью по убитому отцу, отправила, еще совсем по-детски неокрепшего, на завод ковать оружие победы. Захотелось чем-то порадовать паренька, приласкать по-отцовски. Но трамвай остановился.

— Извини, браток, не знал... — только и успел сказать, потом крепко прижал парнишку к себе и почти машинально вложил в его ладонь серебряный портсигар, наполненный папиросами.

Прошло с той случайной встречи много лет. Признаюсь, поступил я тогда весьма не педагогично, но не жалею об этом до сих пор.

* * *

Уезжал я из Москвы вечером 26 марта. Столица салютовала войскам, которые вышли на реку Прут — на нашу государственную границу. Салют в честь очередной победы!

Возвратился в дивизию и узнал последние новости: в соединении произошли значительные перестановки. От нас убыл начальник штаба гвардии полковник В. М. Толстой, назначенный с повышением. Его заменил полковник А. С. Очнев. Мой заместитель гвардии подполковник С. Ф. Тяпков получил назначение на должность заместителя командира по политчасти — начальника политотдела 233-й штурмовой авиадивизии. На его место прибыл майор Б. С. Харабадзе. Агитатором политотдела назначили капитана П. М. Березина — до войны он работал преподавателем средней школы.

Опираясь на опыт и сплоченность нашего коллектива, новые товарищи быстро включились в работу. Майор Харабадзе, следуя традиции «летающих комиссаров», вскоре сдал зачеты по штурманской подготовке и наравне с другими стал летать на боевые задания. Петр Михайлович Березин готовился по программе летчика-наблюдателя.

Тогда же проводили мы на курсы командиров авиационных соединений заместителя командира дивизии Героя Советского Союза подполковника М. И. Мартынова. Вместо Михаила Ивановича к нам прибыл Герой Советского Союза подполковник Г. А. Таряник.

Расставаясь с давним фронтовым другом Михаилом Ивановичем Мартыновым, я испытывал неуютное чувство какой-то потери. Уехал он — и стало как-то пустынно. Немногословный, но щедрый на доброту, исключительно деловой и неутомимый в работе, Михаил Иванович пользовался в дивизии большим уважением. Успешно справляясь с прямыми служебными обязанностями, подполковник Мартынов немало времени и внимания уделял нам, работникам политотдела: консультировал, советовал, учил всему, что касалось летной и боевой подготовки. Бок о бок мы прошли с ним два трудных года войны, вместе летали на боевые задания, делили пополам все радости и невзгоды. Конечно, я не мог и помышлять, чтобы догнать Михаила Ивановича в боевом мастерстве, откровенно преклонялся перед его опытом и всегда тянулся за ним в летных делах.

Эту крепкую фронтовую дружбу мы сохраним и пронесем сквозь долгие годы.

Быстро, помню, сработались мы в политотделе дивизии с моим новым заместителем Борисом Сергеевичем Харабадзе. В выполнении всех стоящих перед политотделом задач он играл самую активную роль. С южным складом характера, эмоциональный, подвижный, с чувством юмора, он в то же время во всем умел проявить рассудительность, холодный расчет, дальновидность.

В дни моего отсутствия в политотделе заместитель, не сбиваясь с ритма, энергично организовывал боевую деятельность политотдельцев. Часто Борис Сергеевич и сам бывал в подразделениях дивизии. А освоив Пе-2, стал летать на боевые задания и показал себя храбрым и находчивым в бою.

Хорошо работалось мне в гвардейской Смоленской с такими людьми!

Вперед, на запад!

Операция «Багратион». Напутствие маршала. Наши боевые девчата. «Поскорее бейте врага!» В небе Восточной Пруссии. Прощай, родная дивизия... Победа!

21 июня, за два дня до начала Белорусской операции, получившей условное наименование «Багратион», в штабе 1-й воздушной армии собрались командиры и начальники политотделов авиационных корпусов и дивизий. Здесь мы встретились с представителем Ставки на 3-м Белорусском фронте Маршалом Советского Союза А. М. Василевским и с новым командующим фронтом генералом И. Д. Черняховским. И того, и другого я видел впервые.

Запомнился спокойный взгляд утомленных проницательных глаз маршала Василевского. Черняховский — высокий, стройный, с красивыми волевыми чертами лица. Они ознакомили нас с подробностями предстоящей операции, заслушали доклады командиров корпусов и дивизий о состоянии частей и соединений, их готовности к боевым действиям. Наш комдив генерал Андреев тоже доложил, как дивизия намерена выполнять боевую задачу. В общем плане наступления 3-й гвардейской бомбардировочной авиадивизии отводилась важная роль.

И вот с напутствием, советами и указаниями к собравшимся обратился маршал Василевский.

— Главная полоса обороны противника перед вашим фронтом представляет собой сильно развитую систему полевых укреплений, — заметил он. — Задача авиаторов первой воздушной армии — сделать все, чтобы без задержки протолкнуть пехоту через этот оборонительный рубеж, уничтожить подходящие резервы врага, изолировать поле боя от его истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков, надежно прикрыть наземные войска. Пехота будет спешить, и я прошу вас — не отставайте от нее... У вас, Иван Данилович, есть еще что сказать товарищам? — обратился маршал к генералу Черняховскому.

— Несколько слов командующему воздушной армией товарищу Хрюкину, — ответил командующий фронтом. — Тимофей Тимофеевич, если события будут развиваться не так, как сейчас мы наметили, прошу срочно докладывать лично мне. Но давайте лучше не отступать от принятых схем и планов. Давайте бить врага так, как мы хотим его бить...

Уверенный тон, убежденность и вера в свои силы и замыслы — все это нравилось в командующем фронтом, тридцативосьмилетнем генерал-полковнике. В войсках генерала Черняховского уже хорошо знали как талантливого военачальника, и авторитет его среди воинов был очень высок. Вдвоем с шофером, вооруженным автоматом и десятком гранат, мчался наш командующий фронтом без всякой охраны и «сопровождающих лиц» по фронтовым дорогам и бездорожью, и где бы он ни появлялся, бойцы и командиры встречали его с большим восторгом. А появляться генерал привык там, где было всего труднее и опаснее, никогда не кланяясь вражеским снарядам и пулям.

Став генералом армии в том же сорок четвертом году и получив вторую Звезду Героя, Иван Данилович остался прежним «солдатским генералом», о котором на фронте ходили легенды. Позже, в феврале 1945 года, всего лишь за два месяца до Великой Победы, мы узнали о трагической гибели командующего фронтом. Острой болью эта весть отозвалась в сердцах всех, кто его знал, кто о нем слышал. Рассказывали такие подробности гибели И. Д. Черняховского.

Ехал он на своем неизменном «виллисе» в 3-ю армию. В машине находилось пять человек. Неожиданно разорвался шальной снаряд — машину встряхнуло, но никто из находившихся в ней рядом с командующим не пострадал, остался невредимым и «виллис». Осколком снаряда смертельно ранило только командующего фронтом, спасти его не удалось...

Но пока что шла напряженная подготовка 3-го Белорусского к предстоящей операции. Из тыла непрерывным потоком поступала боевая техника, в том числе самолеты, личный состав, военное снаряжение. Войска накапливали силы. К началу наступления на нашем фронте было 767 истребителей, 547 штурмовиков, почти 400 дневных и 81 ночной бомбардировщик.

И вот ранним утром 23 июня в полках зачитывается обращение Военного совета фронта к войскам. Это был боевой призыв перед началом операции.

Наступило время взлетать. Но в воздух не поднялось ни одного самолета: ночью прошел ливень, и базовый аэродром покрылся огромными лужами, грунт размок. Весь личный состав дивизии мы бросили тогда на борьбу со стихией — копали канавы, отводили дождевые воды с взлетно-посадочной полосы всеми имеющимися в распоряжении батальонов аэродромного обслуживания средствами.

Первый удар по эшелонам на железнодорожной станции Богушевск дивизия нанесла после обеда, когда удалось взлететь с раскисшего грунта лишь самым подготовленным экипажам. Больно было смотреть, как при взлете, особенно в первой половине разбега, колеса вязли в грязи и самолет, медленно набирая скорость, отрывался от земли лишь у самой границы поля.

24 июня войска 5-й армии, которой командовал генерал Н. И. Крылов, встретили у Богушевска упорное сопротивление противника. Здесь наша 3-я гвардейская авиадивизия участвовала в массированном ударе по опорным пунктам и укреплениям врага. Колонну девяток вели комдив С. П. Андреев и штурман Г. И. Армашов. Я летел в группе 122-го гвардейского полка.

Удар авиации по позициям врага на восточной окраине Богушевска резко улучшил обстановку в пользу наземных войск. Еще когда мы были в воздухе, по радио прозвучали слова благодарности в наш адрес от командующего воздушной армией генерала Т. Т. Хрюкина: он находился на наблюдательном пункте и хорошо знал положение дел. По заключению маршала А. М. Василевского, наш удар по врагу был настолько эффективным, что наземные войска легко овладели Богушевском.

На следующий день дивизия бомбила укрепления на южной окраине Витебска. Я видел с высоты полета горящий город, вокруг него, как и у Ржева, густо изрытую воронками землю, следы упорных боев. И здесь гитлеровцы ожесточение сопротивлялись, обстреливали наши самолеты интенсивным зенитным огнем. Но к утру 26 июня советские войска овладели Витебском — началась ликвидация окруженных гитлеровских дивизий. Задачу эту поставили и 3-й гвардейской.

В одном из боевых вылетов тех дней группа 119-го гвардейского бомбардировочного авиационного полка, ведомая командиром эскадрильи старшим лейтенантом М. С. Демахиным, обнаружила на открытой местности копны сена.

Некоторые из них почему-то стояли на проезжей части накатанной полевой дороги. Это невольно насторожило комэска, и он решил их прочесать из пулемета. Копны сразу ожили, начали рассыпаться, а через минуту по полю бежали в панике пытавшиеся замаскироваться сеном гитлеровцы. Немало врагов полегло тогда от осколочных бомб и пулеметных очередей наших пикировщиков.

Наступление продолжалось. Вслед за Витебском к утру 27 июня наши войска овладели Оршей, преследуя противника, устремились к Березине. Наступательный порыв передавался и всем экипажам пикировщиков. В каждом боевом вылете мы убеждались в четкой работе оперативных групп штаба воздушной армии, которые находились в наземных войсках на основных направлениях наступления. Подлетая к линии фронта, я, как ведущий группы, запрашивал у земли разрешение на атаку объектов, и, получив «добро», группа наносила удар. Через рации командующего воздушной армией генерала Т. Т. Хрюкина и его заместителей уточнялись боевые задачи, экипажи бомбардировщиков получали приказания о переносе действий о одного участка фронта на другой.

Таким образом, благодаря оперативным группам, командарм в короткое время мог собрать в нужном районе почти всю находящуюся в воздухе авиацию и организовать массированные удары там, где того требовала обстановка.

Рядом с полками нашей дивизии действовали полки 1-го бомбардировочного авиационного корпуса, которым командовал наш бывший командир генерал В. А. Ушаков. Мы вместе наносили удары по отходящему противнику, разрушали переправы через Березину, подавляли артиллерию. бомбили железнодорожные станции.

Исключительно важное значение имел железнодорожный узел Молодечно. К нему с четырех сторон сходились железные и шоссейные дороги, по которым немцы подтягивали резервы и увозили в свой тыл награбленное в нашей стране добро, материальные ценности. Бомбардировку железнодорожного узла Молодечно можно смело отнести к числу наиболее удачных в боевой работе 3-й гвардейской авиадивизии. К моменту нашего налета 2 июля на путях узла стояло около тридцати вражеских эшелонов. Удар наносили тремя группами, которые выходили на цель одна за другой с разных высот и направлений. Первая группа — две девятки — во главе с летчиками и штурманами майором Ф. Т. Андреевым, подполковником С. Н. Гавриловым, подполковником Г. И. Армашовьш, майором А. Н. Медведевым прорвалась к объекту сквозь плотный зенитный огонь с востока. Сброшенные ими с высоты 2500 метров бомбы точно накрыли стоящие на путях составы.

Не успели зенитчики пристреляться по первой группе, как с северо-востока на высоте 1700 метров над станцией появилась вторая, ведомая подполковником Н. К. Зайцевым и штурманом капитаном М. М. Федоровым. Третий заход сделали две девятки подполковника В. И. Дымченко, капитана А. А. Лоханова и штурманов майора М. П. Попова и старшего лейтенанта Козыренко. Они подошли к цели на высоте 2100 метров с юго-востока.

Эшелонирование девяток по высоте, заход с разных направлений и уход от цели с разворотами то влево, то вправо дезорганизовали стрельбу зенитчиков; они не успевали приноровиться к отражению одного налета, как следовал второй, не похожий на предыдущий. Всего лишь один самолет подбили тогда фашисты. А железнодорожный узел Молодечно и все, что на нем находилось, мы вывели из строя.

Радостная весть облетела дивизию на исходе 3 июля: освобожден Минск. Вечером над Москвой в честь этого события прогремел салют. В приказе Верховного Главнокомандующего в числе войсковых соединений 3-го и 1-го Белорусских фронтов, которые отличились при взятии Минска, отмечались и летчики генерал-полковника авиации Т. Т. Хрюкина.

Освободив Минск и окружив в лесах, восточнее, многочисленные группировки вражеских войск, наши пехотинцы, танкисты и артиллеристы, поддерживаемые авиацией, продолжали продвигаться вперед, на запад. Темп наступления был настолько высок, что для нашей боевой работы неожиданно возникли серьезные осложнения. Каждый вылет теперь проходил на пределе запаса горючего. Многие экипажи возвращались из боя с сухими баками и нередко производили посадки на случайных площадках. В памяти моей прочно отложились слова представителя Ставки Маршала Советского Союза А. М. Василевского: «Пехота будет спешить — не отставайте от нее». Но что было делать, не имея перед собой летных полей, аэродромов?..

Запомнился мне один из эпизодов тех дней. Летчик 119-го бомбардировочного авиаполка младший лейтенант А. А. Бабич временно не имел со своим экипажем боевого самолета и как-то упросил меня слетать в бой на моей «пешке». Я хорошо знал Бабича, не раз убеждался в его высоком боевом мастерстве и согласился:

— Ну что ж, лети. Машина хорошая. Не форсируй только без нужды моторы, следи за расходом горючего. Кстати, расположение промежуточных аэродромов не забыл?

— Нет, не забыл... — ответил он и ушел на задание.

Волнение мое началось чуть позже — когда группа полка возвратилась с задания без Бабича, а еще больше усилилось после того, как мне доложили, что самолет, управляемый им, отвалил от девятки возле деревня Сырокоренье. Там неподалеку базировались самолеты связи, и площадка для посадки Пе-2 не годилась. Я знал эту площадку. Ограниченная по размерам, она имела закрытые лесом подходы, так что даже «кукурузники» садились на нее с трудом.

Через некоторое время от связистов поступила телеграмма, в которой сообщалось, что Бабич приземлился нормально. По приказанию командира дивизии на место посадки вылетел старший инженер соединения инженер-подполковник Н. А. Зиханов.

— Все в порядке, — доложил он после возвращения. — Экипаж невредим, самолет в полной исправности. Сели из-за того, что израсходовали все горючее.

— Что будем делать с самолетом? — спросил генерал Андреев.

— Взлететь с площадки невозможно, придется буксировать по полевой дороге на истребительный аэродром, а потом уж взлетать, — ответил Зиханов.

Когда старший инженер передавал в полк распоряжение комдива об отправке на площадку технической команды, оттуда вдруг сообщили:

— Бабич только что прилетел!

— Как прилетел? На чем?

— На Пе-2 полковника Дубровина.

Факт оставался фактом. Как потом выяснилось, перед взлетом летчик и штурман тщательно измерили длину площадки, включая ее продолжение — участок, заросший молодым сосняком, выгрузили из самолета все лишнее, залили в баки бензина ровно столько, чтобы долететь до своего аэродрома, оставили на земле стрелка-радиста и взлетели...

Так вот приходилось нам работать в те напряженные дни Белорусской операции. Именно тогда, помню, в нашу дивизию прибыло большое пополнение девушек. Они выполняли обязанности мотористов, мастеров по вооружению, электрооборудованию, работали в штабах и даже летали в качестве стрелков-радистов.

Окруженные вниманием и заботой однополчан, девчата быстро освоились со своими обязанностями, не гнушались никакой, даже самой тяжёлой, явно не женской работой — и бомбы подвешивали, и моторы заменяли. А на первых-то порах в темные ночи восемнадцати — двадцатилетним девушкам просто жутко было нести службу по охране самолетов и объектов.

Вспоминаю москвичку И. Д. Политову. Поначалу служила она радиотелеграфисткой в 244-м батальоне аэродромного обслуживания. Знаком «Отличный связист» был отмечен ее ратный труд в этом батальоне. Но, глядя, как уходят в небо наши пикировщики, Идея Политова все чаще задумывалась о боевой работе непосредственно на самолете. И вот сначала робкие, а потом настоятельные просьбы: пошлите учиться на летчицу. Наконец ей разрешили и перевели в 122-й бомбардировочный авиаполк стрелком-радистом.

Энергично взялась Политова за изучение самолета, его вооружения, теории воздушной стрельбы. В тире девушка метко поражала мишени, силуэты фашистских самолетов. Хорошие результаты она показала и в стрельбе по буксируемому в воздухе конусу. За войну Идея Политова совершила 65 боевых вылетов. Орден Красного Знамени, медали «За боевые заслуги», «За взятие Кенигсберга» и другие награды были вручены бесстрашному стрелку-радисту. После войны Идея Дмитриевна Политова стала доцентом, ученым секретарем Ученого совета Тимирязевской академии.

Отважно сражалась и ее боевая подруга стрелок-радист старший сержант Виктория Тикутьева, уроженка города Тулуна Иркутской области. Летала она в экипаже вместе с младшими лейтенантами летчиком Чернышевым и штурманом Козловым. В Белорусской операции совершила 17 боевых вылетов. Однажды их самолет был подбит и от удара о землю загорелся. Ценой неимоверных усилий Виктория вытащила из горящей машины беспомощных от ран боевых друзей и оказала им первую помощь. Орденом Славы III степени и медалью «За отвагу» наградили сержанта Тикутьеву. 18 марта она поднялась в воздух, и самолет взял курс на Кенигсберг. Из того полета Виктория не вернулась...

Не имея возможности рассказать о всех отважных девчатах нашего гвардейского соединения, назову лишь некоторых из них. Это капитан медицинской службы Любовь Швецова, моторист Татьяна Крюкова, оружейницы Анна Пяткова, Наталья Лазеева, Мария Павлова, Анна Вагайцева, Александра Королева, специалисты по электрооборудованию и приборам Мария Крамаровская, Мария Галошина, Анна Долгих, Евгения Ковалева, Анна Фалалеева, Александра Сурикова, парашютоукладчицы Полина Рогозина. Елена Грачева, связистка Ольга Бухлицкая, секретарь политотдела Проня Данилко, машинистка штаба Лиза Мурашева.

Фронтовой, отнюдь не женский труд многих наших девчат я не раз ставил в пример пилотам и техникам. Старался почаще с ними встречаться, вникать в их заботы, по заслугам отмечать боевые успехи.

Считаю своим долгом добрым словом отозваться и о неутомимых организаторах партполитработы, о которых отдельно рассказать в этих воспоминаниях не представилось возможным. Среди них те, кто крепко держал и штурвал боевого самолета — заместители командиров полков по политчасти подполковник А. Г. Невмержицкий, майор Д. Д. Ёркин, парторги частей капитан В. А. Басараб, старшие лейтенанты Н. И. Пруцков, В. Д. Григорьев, комсорги старшие лейтенанты И. К. Гончаренко, Н. М. Химиц. Как и все остальные пилоты, они вступали в бои, горя одним желанием — поскорее прогнать врага с родной земли.

. В своей агитационно-пропагандистской и воспитательной работе с личным составом в дни Белорусской операции партийные и политические работники дивизии уже широко применяли оборудованные радиоустановками агитмашины, использовали письма, приходящие от родных и близких, публикации в периодической печати, передачи Всесоюзного радио.

23 июня, в день начала наступления, в армейской газете появилась публикация, о которой я не могу умолчать. «Когда советские войска освободили от оккупантов родные места офицера Григория Дубовца, — сообщала газета, — он послал своей жене Даше сразу несколько писем. Долго не было ответа. Наконец Дубовец получил ответ, но не от жены, а от своей бабушки. Воин! Письмо, адресованное на имя старшего лейтенанта Дубовца, адресовано и тебе. Прочти его и мсти проклятым гитлеровцам, беспощадно уничтожай фашистского зверя!»

Далее газета помещала текст письма. Привожу его полностью.

«Дорогой мой внучек, Гриша-солнышко! Я получила твое письмо к Даше и сыновьям, так очень мне стало не по себе от радости и от горя. Пришло оно ко мне в самую радуницу, когда я могилки обходила. Они все в разных местах, и за день я побывала только на трех, что в яру около нашей Королевки и что у Пронского, помнишь, мы туда арбузы на базар возили, километров десять от нас. Так вот что сталось тут с нами, дорогой Гришутка. Королевки нашей нет, вроде мы и не строили ее, вроде и садов мы не садили, вроде она так и лежала всю жизнь под пеплом. Это все фашист проклятый сделал.

Хоть и больно будет тебе, расскажу все по порядку. Батьку твоего фашисты как угнали, так ничего и не слышно о нем. Дашу твою тоже было погнали, но она сбежала. Ее поймали, обвязали гранатами и кинули в реку Буг. Такую вот смерть ей придумали звери фашисты.

Когда деревни нашей не стало, и от нее уже и дымом не пахло, я с матерью твоей и сыновьями твоими Колей и Мишей жила в окопах. Наложили сверху хвороста, соломы и жили. Мокро очень было. Коля простудился, воспалением легких болел. Слава богу, выжил тогда. Потоп его сыпняк валял, но тоже выжил. Среди бела дня прилетели немецкие самолеты и низко-низко летали над окопами и стреляли по нам. Когда они улетели, приходил комендант проверять, правильно ли стреляли, сколько жертв. Он ушел, и самолеты опять прилетели. Люди расползались в разные стороны, кто без руки, кто без ноги, у других внутренности волочились по земле.

Коля сейчас в Харькове. У него как-то назад руки вывернуло и лицо скосилось. Мама твоя не выдержала, с ней что-то случилось после бомбежки, и она стала заговариваться. Водили в больницу. Немецкие доктора посмотрели на нее и дали чего-то. Она после этого умерла.

В деревне нам нельзя было ходить. Когда на дорогах появлялся кто-нибудь гражданский, мы все выползали навстречу и говорили одно слово: «Спаси...» Ну после этого кто-нибудь и принесет несколько картошин или еще что. По одной картошинке съедим, бывало, по другой оставим.

Гришутка, родименький! Жить мне осталось, может, мало, так я опишу тебе, где родные твои похоронены. Может, будешь в этих местах, так зайди, поклонись. Дашина могилка на краю гая Пронского, рядом с криницей. Самой-то Даши там нет, ее всю на куски разорвало и унесло водой. Маму похоронили в лесу около Королевки, на кладбище фашисты хоронить не разрешили. На могилке мы камень положили и дерном ее обнесли.

Сестра Дашина — Нюра была партизанской. Пришла к коменданту. Там было много офицеров-карателей. Она что-то сделала, и все взлетело на воздух. Сама тоже погибла.

Вот ей и построили в Соколовке памятник около школы, где она была учительницей.

Гриша, солнышко мое! Уж и слов не хватает про все сказать тебе. Ты пойми, внучек мой милый, сколько фашисты горя нам оставили, сколько погостов и крестов! Наказываем тебе моим и Мишиным словом беречь нашу фамилию, не позорить ее ни в чем. Поскорее бейте врага, до последнего изверга!

Целуем тебя с Мишей разом очень крепко. Благословляем тебя. Твоя бабушка Марфа. Твой сын Михаил».

Письмо это я храню до сих пор. А тогда политработники дивизии зачитали его во всех эскадрильях. Стоит ли говорить, какой гнев вызвало оно в сердцах наших бойцов.

Через несколько дней стремительного наступления, летая уже на ликвидацию окруженной под Минском группировки противника, мы видели, как варварски немцы разрушили столицу Белоруссии. Сплошные руины, пепел, развалины... По мере продвижения вперед мы узнавали и о новых кровавых преступлениях гитлеровцев на белорусской земле. Одно из них — чудовищное злодеяние, учиненное над жителями деревни Хатынь, неподалеку от Минска.

Это случилось, как я узнал, побывав на пепелище Хатыни, 22 марта 1943 года. Специальный отряд карателей-фашистов нагрянул в деревню неожиданно. Жители не успели опомниться, как в хаты с автоматами в руках и собаками на поводках ворвались гитлеровцы. Угрожая оружием, натравливая собак, они загнали в самый большой в деревне сарай 149 человек. Затем каратели заперли дверь, обложили стены сарая соломой, облили бензином и подожгли его. В небо взметнулось огромное пламя. Крики, плач детей, стон стариков и женщин слились с гулом бушующего огня. Когда под напором обезумевших людей рухнули двери сарая и, охваченные ужасом, в горящей одежде хатынцы пытались вырваться из пламени, палачи открыли по ним огонь из автоматов. Хатынская земля содрогнулась от людских мук, залилась невинной человеческой кровью. 149 жителей Хатыни сгорели заживо в огне. Среди принявших мученическую смерть — 75 детей.

Уже потом, через много лет я узнаю, что не все хатынцы погибли. Посетив второй раз Хатынь — теперь уже мемориальный архитектурно-скульптурный комплекс, — я ознакомлюсь с подробностями хатынской трагедии. Троим ребятам — Володе Яскевичу, его сестре Соне и Саше Желобковичу во время облавы удалось незаметно скрыться от фашистов. И еще трое — Иосиф Каминский, Антон Барановский и Виктор Желобкович — вышли из огня живыми.

В горящем платье, крепко ухватив за руку семилетнего сына Витю, выбежала из пылающего сарая Анна Желобкович. Засвистели вслед пули, и, прикрывая сына, мать, скошенная автоматной очередью, упала. Он так и пролежал не в силах шевельнуться от страха, пока каратели не ушли от пепелища.

Из одиннадцати человек семьи Барановских в живых остался один двенадцатилетний Антон. Когда он выбежал из сарая, его настигли пули. Раненный в обе ноги, мальчик упал, и палачи, приняв его за мертвого, прошли мимо.

Третий оставшийся в живых свидетель страшной трагедии — Иосиф Каминский — выполз из-под горящих обломков вместе с сыном Адамом, но фашистские пули сразили обоих. Отец услышал последние предсмертные слова сына, и сам потерял сознание.

Иду по Хатыни... Дорожка из серых железобетонных плит ведет к каждому из двадцати шести некогда стоящих здесь домов. После зверской расправы с людьми фашисты разграбили деревню, а дома сожгли. На месте домов — символические венцы первого сруба, внутри — силуэт обелиска, означающего кирпичную печную трубу. На каждом обелиске — мемориальная плита с высеченными на ней фамилиями и именами сожженных жильцов дома.

Читаю фамилии и имена на одной из «труб»: Яскевич Антон Антонович, Яскевич Алёна Сидоровна, Яскевич Ванда, Яскевич Надя 9 лет, Яскевич Владик 7 лет, Яскевич Виктор, Яскевич Вера (19-летняя мать), Яскевич Толик 7 недель (ее сын). Спрашиваю себя: «Какие преступления перед людьми совершил Яскевич Толик семи недель от роду? В чем провинились перед миром девятилетняя Надя и семилетний Владик? За что их сожгли живьем германские изверги?..»

Хатынь не одна. 186 белорусских сел и деревень сожгли вместе с людьми гитлеровские головорезы, 260 лагерей смерти и их отделений насадили по Белоруссии — в них уничтожили сотни тысяч советских граждан.

Лагерь смерти Малый Тростенец — в десяти километрах от Минска по Могилевскому шоссе. Мы с группой политработников 1-й воздушной армии посетили его в конце июля 1944 года. Перед войной здесь расстилалось колхозное поле, стояли постройки колхозных дворов. И вот перед нами наполненная трупным запахом, обнесенная колючей проволокой площадка. Возвышаются вышки для вооруженной охраны, на них с разбитыми стендами прожектора, мрачные стены бараков, хранящих сырую могильную затхлость.

Массовые расстрелы заключенных фашисты совершала невдалеке от лагеря в урочище Благовщина. Трупы сбрасывали в заранее отрытые узниками траншеи, засыпали землей и утрамбовывали трактором. Тут же возвышалась кремационная печь, обнесенная колючей проволокой и охраняемая стражей. К печи шла подъездная дорога для автомашин-душегубок. Кузов машин герметически закрывался, а в него нагнетался отработанный от двигателя газ — чего проще! Запертые в кузове люди задыхались за считанные минуты. Из душегубок умерщвленных пленников выгружали в кремационную печь и сжигали.

За несколько дней до освобождения Минска и Тростенца, в конце июня 1944 года, фашисты расстреляли и сожгли в сарае, расположенном на территории лагеря, 6500 человек. А всего в этой фабрике смерти гитлеровские садисты замучили, повесили, расстреляли и задушили свыше 206500 мирных советских граждан.

Чудовищны преступления фашистов на белорусской земле: за три года оккупации они разрушили 209 городов, уничтожили 9200 сел и деревень, свыше 2 миллионов 200 тысяч человек. От рук оккупантов погиб каждый четвертый житель республики.

Зверства фашистов, перед которыми меркнут даже ужасы средневековой инквизиции, вызывали лютую ненависть к ним, звали к отмщению. И мы без устали вели боевую работу, громя врага в небе Белоруссии.

Участие 3-й гвардейской бомбардировочной авиадивизии в Белорусской операции стало всесторонней проверкой зрелости командиров, штабов, политического и летно-технического состава полков и дивизии в целом. Этот экзамен на боевую зрелость мы выдержали с честью. Командование 1-й воздушной армии, Военный совет фронта неоднократно отмечали большую эффективность наших бомбардировочных ударов. Не случайно в ходе операции дивизия четырежды отмечалась в приказах Верховного Главнокомандующего.

За проявленную доблесть и мужество 119, 122 и 123-й гвардейские авиаполки были награждены орденом Красного Знамени, а 123-й гвардейский, кроме того, и орденом Александра Невского. Дивизия тем же указом награждалась орденом Кутузова II степени. Высокие правительственные награды получили многие мои товарищи по оружию. Среди них — командиры полков гвардии подполковники Н. К. Зайцев, С. Н. Гаврилов, В. И. Дымченко, штурманы гвардии майоры М. М. Федоров, А. Н. Медведев, П. М. Попов. С большой радостью орден Красного Знамени прикрепил к своей груди и я.

Наступил август. Наша дивизия получила боевую задачу, которую все авиаторы восприняли с каким-то особенным подъемом. Нам предстояло нанести массированный удар по фашистским войскам, сосредоточенным в Восточной Пруссии, — первый удар за пределами нашей Родины!

На всю жизнь запомнился тот день. Боевые полки взлетали при вынесенных на аэродромы знаменах, под звуки маршей, исполняемых духовыми оркестрами. Музыка сливалась с гулом моторов, и уверенней стучали сердца воздушных бойцов, которые улетали бить врага в его собственном логове. На задание тогда ушли все политработники полков, мой заместитель майор Б. С. Харабадзе, помощник по комсомольской работе капитан Д. В. Одноглазов. Я вел свой боевой корабль вместе со всеми.

Летели в условиях ограниченной видимости. Из-за густой облачности и дождя пришлось снизиться и идти под огнем зениток, подвергаться атакам немецких истребителей. Но несмотря ни на что, удар состоялся. Пролетая над территорией Восточной Пруссии, стрелки-радисты с особым усердием прочесывали пулеметными очередями движущиеся по дорогам вражеские войска и машины, С этого дня наши боевые вылеты в Восточную Пруссию стали регулярными.

* * *

Хорошо запомнились бои в районе Шяуляя. Описывая боевые действия тех дней, Маршал Советского Союза И. X. Баграмян вспоминает, как на юго-западных подступах к Шяуляю в бой вступили крупные силы пехоты и до 250 танков противника. Действительно, из донесений разведки нам стало известно, что эти танки отборной фашистской моторизованной дивизии СС «Великая Германия»: враг стремился во что бы то ни стало вновь овладеть Шяуляем, из которого он был выбит войсками 1-го Прибалтийского фронта.

Удар по скоплению вражеских танков на опушке леса западнее Шяуляя командующий 1-й воздушной армией приказал нанести силами двух бомбардировочных эскадрилий. Выбор пал на 122-й бомбардировочный авиаполк, которым командовал подполковник С. Н. Гаврилов.

Накануне, когда я проводил обычное в таких случаях короткое совещание с политотдельцами, ко мне обратился мой заместитель Харабадзе. Борис Сергеевич просил включить его в расчет на боевое задание. Возражать «летающему комиссару» оснований не было, и рано утром следующего дня он вылетел в составе экипажа Пе-2, командиром которого был летчик старший лейтенант И. Д. Беляев.

Подробности полета я потом узнал от Бориса Сергеевича. К слову сказать, за выполнение этого важного боевого задания вместе с другими он был награжден орденом Отечественной войны II степени.

Так вот, взяв на борт по 1000 килограммов бомб, восемнадцать Пе-2 направились к линии фронта. Примерно в середине пути к ним примкнули истребители сопровождения. На подлете к цели бомбардировщиков встретил бешеный огонь вражеских зениток, а прикрывающих истребителей связала боем большая группа «мессершмиттов». Но линию фронта экипажи перелетели без потерь.

Цель обнаружили, как и предполагалось, вблизи лесного массива, на извилистой, поросшей кустарником опушке. Неподвижные, очевидно, изготовившиеся к броску, замерли танки противника. Но замысел врага был сорван. С пикирования «пешки» нанесли сокрушительный удар по бронированной технике: около двадцати тонн смертоносного груза точно обрушили по целям штурманы экипажей.

На обратном пути в воздухе их атаковали «мессершмитты». Борис Сергеевич потом вспоминал, как бросал машину то влево, то вправо командир экипажа старший лейтенант Беляев. Как он сам «засек» двух истребителей, наседающих на их Пе-2 с хвоста. Стрелок-радист открыл огонь по одной машине, а через несколько секунд, подпустив атакующего ближе, срезал «мессера» из своего пулемета и штурман Харабадзе. Длинная огненная трасса вонзилась в истребитель врага, и он, резко клюнув носом, устремился к земле.

Не все наши самолеты возвратились в тот день на свой аэродром. Три Пе-2 были подбиты. Один из них упал на территорию, занятую врагом, и судьба его экипажа осталась неизвестной. А остальные через два-три дня возвратились в родной полк целы и невредимы. В этом боевом вылете отличились многие наши воздушные бойцы. Среди них командир эскадрильи майор Н. И. Лихачев, ставшие впоследствии Героями Советского Союза майор А. Н. Медведев, капитан В. К. Судаков, а также политработники П. Т. Березин, С. П. Алейник, Д. В. Одноглазов.

Что касается боевого задания в целом, то оно было выполнено. Контрудар вражеских моторизованных войск и пехоты на Шяуляй был сорван, и немалая заслуга в том была и авиаторов нашей гвардейской дивизии.

В середине сентября приказом командующего ВВС Красной Армии маршала авиации А. А. Новикова наша дивизия была выведена в состав резерва Верховного Главнокомандования и перебазировалась на юго-запад Белоруссии, на полевой аэродром возле Пружан. Мы получили задачу доукомплектоваться и подготовиться к дальнейшим действиям в составе 16-й воздушной армии, которой командовал генерал С. И. Руденко.

Готовясь к новым боям, авиаторы дивизии, по заданию командования ВВС Красной Армии, одновременно выполняли боевые испытания нового усовершенствованного бомбардировочного прицела. Прицел этот мы испытали, он показал хорошие по тем временам результаты, и его приняли на вооружение.

За время базирования близ Пружан мне с командиром дивизии не раз приходилось летать в штаб и политотдел воздушной армии, бывая в польских городах Бяла-Подляска, Седлец. Хотя и немного времени мы уделили знакомству с этими городами, но вполне убедились в добрых чувствах поляков к советским воинам.

Припоминается такой случай. Начальник комендатуры батальона аэродромного обслуживания получил задачу срочно восстановить сильно разрушенный полевой аэродром. Его подразделение никак не могло управиться в отведенный срок с большим и трудоемким объемом работ. Но тут коменданта осенило, и он направился... в местный костел. Там как раз ксендз проводил богослужение. Безропотно приостановив святое мероприятие, он внимательно выслушал русского офицера. А через час во главе с ксендзом на аэродром прибыла команда, более тысячи прихожан — жителей поселка. Работали с великим старанием почти целые сутки. Утром на отремонтированный аэродром перелетал полк советских боевых машин.

Повоевали мы в составе 16-й воздушной армии недолго. По приказу штаба ВВС Красной Армии в конце октября нашу дивизию направили в Литву, в район Шяуляя. В эти дни войска 1-го Прибалтийского фронта под командованием генерала И. X. Баграмяна приступили к ликвидации отрезанной от Восточной Пруссии более чем полумиллионной группировки противника.

Гитлеровцы упорно сопротивлялись, располагая немалыми силами, старались сковать действия 1-го Прибалтийского фронта — не дать возможности усилить войска, штурмующие укрепления Восточной Пруссии. Ожесточенный характер принимала и борьба в воздухе.

Запомнились мне боевые вылеты на Либаву. Эти вылеты приходилось совершать с большими трудностями. Группы «Петляковых» почти каждый раз встречались с немецкими истребителями, на всех высотах нас обстреливали огнем береговых и корабельных зенитных установок. Стремясь обеспечить внезапность налетов, мы то и дело изменяли время вылетов, направления заходов — то с моря, то с суши. В полосе зенитного огня экипажи маневрировали высотами, курсами, скоростью полета.

6 ноября, возвратившись с пробитыми плоскостями после очередного боевого задания, я получил указание из штаба воздушной армии. По телеграфу мне сообщали: передать дела моему заместителю майору Харабадзе и срочно убыть в распоряжение начальника политуправления Харьковского военного округа. Такой поворот для меня явился полной неожиданностью. О повышениях в должностях, признаться, я никогда не задумывался, всегда оставался вполне удовлетворенным своей работой, а к концу войны мечтал только об одном — с родной дивизией дойти до Берлина!

Почему же отзывают? Может быть, командир дивизии что-то знает? Пришел к генералу Андрееву, но и он недоуменно пожал плечами:

— Понятия не имею. Кому, зачем ты понадобился? Да и со мной посоветоваться было бы не лишне тем, кто принимал решение, — заметил Сергей Павлович с грустью и досадой в голосе.

Но приказ есть приказ. Побывал я в полках, попрощался с товарищами, со своим экипажем — штурманом младшим лейтенантом Ю. Н. Зотиковым, стрелком-радистом старшим сержантом Николаем Закроевым, с которыми летал на выполнение боевых заданий с лета сорок четвертого года. Сердечно поблагодарил и техника своего самолета старшину Ивана Приймака — это он обеспечивал безотказность работы нашей «пешки».

Прощай, родная дивизия!.. Мы расставались, но в душе я навсегда оставался ее верным гвардейцем...

* * *

Прибыв в Харьковский военный округ, я вступил в должность заместителя командира по политико-просветительной части 1-го польского смешанного авиационного корпуса. Корпус этот формировался недалеко от Харькова, командовал им генерал-майор авиации Ф. А. Агальцов. Я знал Филиппа Александровича еще до войны, так что встретились мы как старые друзья. Испытанный и закаленный нелегкой жизнью и трудом, он всегда отличался большой скромностью, человеческой простотой, обаятельностью. Детство Филиппа Агальцова прошло в семье тульского крестьянина-бедняка, а ранние юношеские годы — в цехах на знаменитом Обуховском заводе. В 1919 году он вступил в партию, защищал молодую Республику Советов на фронтах гражданской войны. Спустя годы Филипп Александрович стал маршалом авиации.

Штаб 1-го польского смешанного авиакорпуса возглавлял полковник А. С. Дземишкевич. С ним мне тоже довелось вместе служить, бить немцев под Москвой. Рядом оказался и мой близкий друг — Герой Советского Союза полковник М. И. Мартынов. Он в корпусе командовал 1-й бомбардировочной авиадивизией. Признаюсь, обрадовался я этим встречам, так как опыт боевого товарищества позволял сразу же, без «пристрелки» в полную силу включиться в несколько новую для меня работу.

А приближался завершающий этап войны — Берлинская операция. Укомплектованный боевыми самолетами авиационный корпус в срочном порядке передислоцировался на аэродромы к Одеру и с 24 апреля начал боевые действия на 1-м Белорусском фронте. Военный совет фронта обратился к войскам с воззванием. В нем, в частности, говорилось:

«Дорогие товарищи! Наступил решающий час боев. Перед вами Берлин, столица германского фашистского государства, а за Берлином — встреча с войсками наших союзников и полная победа над врагом. Обреченные на гибель остатки немецких частей еще продолжают сопротивляться...

Товарищи офицеры, сержанты и красноармейцы! Ваши части покрыли себя неувядаемой славой. Для вас не было препятствий ни у стен Сталинграда, ни в степях Украины, ни в лесах и болотах Белоруссии. Вас не сдержали мощные укрепления, которые вы сейчас преодолели на подступах к Берлину. Перед вами, советские богатыри, Берлин. Вы должны взять Берлин и взять его как можно быстрее, чтобы не дать врагу опомниться. Обрушим же на врага всю мощь нашей боевой техники, мобилизуем всю нашу волю к победе, весь разум. Не посрамим своей солдатской чести, чести своего боевого знамени.

На штурм Берлина — к полной и окончательной победе, боевые товарищи!..»

Для обороны Берлина Гитлер привлек все, что только мог. Каждую улицу, переулок, каждый дом нашим бойцам приходилось брать штурмом, в ожесточенных схватках с преданными и еще верящими в своего фюрера фанатиками. Рукопашные бои шли не только на земле, но и под землей — в тоннелях метро, в подземных коммуникационных ходах.

А над Берлином и его окрестностями висела густая дымка, поднимающаяся от земли: пожары и разрушения пришли под самое логово фашистского зверя. Дымы эти затрудняли ориентировку в полете, поиск экипажами заданных целей. Но выручали наземные радиостанции, наводящие самолеты на объекты бомбометания, а также сигналы, подаваемые атакующими частями...

И в эти горячие дни моя связь с родной дивизией не прекращалась. Из писем друзей я узнавал о боях гвардейцев на 3-м Белорусском фронте в Восточной Пруссии, о том, как они штурмуют «неприступные» кенигсбергские укрепления, суда и портовые сооружения немцев в порту Пиллау, громят вместе с наземными войсками земландскую и курляндскую вражеские группировки.

С большим волнением и гордостью читал я письмо Бориса Сергеевича Харабадзе. Мой преемник рассказал в нем о мужественном поступке командира эскадрильи 119-го бомбардировочного авиаполка капитана С. В. Барсукова и штурмана капитана Мазитова. После бомбардировки железобетонных фортов Кенигсберга их самолет поразил зенитный снаряд. Летчик капитан Барсуков получил ранение в оба глаза и перестал видеть.

По подсказке штурмана, не растерявшегося в труднейшей обстановке, летчик вывел плохо управляемый подбитый самолет на свой аэродром и произвел посадку.

Через некоторое время из полевого госпиталя мне прислал письмо сам капитан Барсуков. Он с радостью сообщал, что зрение ему восстановили, что скоро он снова встанет в боевой строй.

Приятно было узнать об успехах дивизии и из приказов Верховного Главнокомандующего: ее наградили орденом Суворова II степени. И то сказать: гвардейцы 3-й бомбардировочной прошли от Подмосковья до берегов Балтики, обрушили на врага почти 5 миллионов килограммов бомб!

* * *

А для авиаторов 1-го польского смешанного авиакорпуса день 3 мая 1945 года стал последним днем их боевой работы. В приказе командира корпуса генерала Ф. А. Агальцова так и определялись задачи частям на ближайшие дни: «Восточнее р. Хавель не бомбить и западнее р. Эльба не «летать»...

День Победы корпус встретил на аэродромах северо-западнее Берлина. Эту долгожданную весть мы услышали по радио. Неописуемому восторгу, великой радости поддались все вокруг! Радиоточки и радиоприемники, имеющиеся в распоряжении полков, работали на полную звуковую мощность, а радиопередачи, против обыкновения, передавались всю ночь. И в штабе корпуса не выключался радиоприемник. Эфир клокотал, на разных языках дикторы прославляли Победу над заклятым фашизмом. Торжествовал весь мир.

Вскоре после 9 мая наш корпус перебазировался в Польшу, где штаб был расформирован. Польские авиаторы остались у себя на родине, и мы стали готовиться к возвращению в родные края. Мой путь тогда лежал в далекий Иркутск, где предстояло принять должность заместителя командующего ВВС по политической части Восточно-Сибирского военного округа.

...Летит наш поезд на восток. Поздний вечер. В вагоне наступает тишина. От избытка чувств, от разноголосицы мыслей никуда не деться. Не спасает и то, что лежу на второй полке купейного вагона с закрытыми глазами, заставляю себя уснуть. Нет, сон не приходит. Думаю о том, какое же это великое благо — мирная тишина вокруг, мирное, отдыхающее от огня, грома и дыма, усыпанное звездами небо. Война позади. Бои окончены. Но я еду продолжать ратную службу, еду на восток, чтобы снова летать — беречь небо родного Отечества.

Список иллюстраций

Леонид Алексеевич ДУБРОВИН

Л. Г. Кулдин

А. А. Демидов

В. А. Ушаков и Л. А. Дубровин (справа)

С. П. Андреев

М. И. Мартынов

В. М. Толстой

Б. С. Харабадзе

Г. В. Зимин

И. С. Полбин (справа) и Ф. И. Качев

Ф. Т. Андреев

Ф. И. Шинкаренко

М. С. Кожемякин

В. И. Дымченко

И. П. Коломийченко

П. С. Битюцкий

Ю. Т. Еременко вручает партбилет перед вылетом на боевое задание стрелку-радисту В. К. Судакову

Г. М. Новоселов

А. Н. Медведев

Ф. А. Агальцов (справа) и А. С. Дземишкевич

Жан Тюлян (слева) и В. И. Дымченко

А. А. Лоханов

И. Г. Петров

Пе-2 — прославленный пикировщик военных лет

Г. С. Богомолов

Турельная установка — защита боевой машины

В. Судаков

Летчики эскадрильи «Нормандия». В центре комэск Жан-Луи Тюлян

Р. де ля Пуап и М. Альбер — Герои Советского Союза

М. Ф. Гришин

В минуту передышки

Сбит еще один гитлеровский стервятник

М. П. Бузин

Их мы прикрывали с воздуха

Ф. Ф. Анисимов

А. Т. Пуховой

Г. И. Армашов

Н. П. Скородумов

И. Г. Мельниченко

Н. М. Химица

Так выглядел штаб 1-й воздушной армии под Смоленском

Встреча после войны. Жак Андре, Кюффо, А. Е. Голубов, Л. Г. Захарова (слева направо)

Content

Дубровин Леонид Алексеевич
Пикировщики

К фронтовым рубежам

В пылающем небе Украины

От Днепра до Хопра

Позади — Москва

На подмосковных аэродромах

«Родина, помни: я твой!»

Экзамен на гвардию

Под Смоленском

Вперед, на запад!

Список иллюстраций