В Беловежской пуще

Книга рассказывает о трудной и опасной работе советских и польских военных разведчиков в годы борьбы с фашизмом. Автор в живой и увлекательной форме раскрывает одну из ярких страниц в летописи советско-польского братства по оружию.

Повесть и рассказы отличаются высоким динамизмом и напряженностью сюжета.

Книга предназначается для широкого круга читателей.

В БЕЛОВЕЖСКОЙ ПУЩЕ

ПОВЕСТЬ

«ВОЛЧЬЕ ЛОГОВО»

Лампы дневного света мягко освещали узкий длинный зал. Здесь, в «волчьем логове» под Кентшином, 19 июля 1941 года должно было состояться совещание ставки Гитлера. Стены в зале были голые, и лишь на одной из них висела карта, испещренная разноцветными линиями и условными знаками. Это была карта расположения войск на Восточном фронте. Посреди зала стоял огромный стол, заваленный штабными картами. Вокруг стола и возле висевшей на стене карты толпились участники совещания, обсуждая последние военные события.

Фельдмаршал Вильгельм Кейтель то и дело поглядывал на часы. Время приближалось к одиннадцати.

Наконец тяжелые массивные двери открылись, и в коридоре послышались шаги.

— Смирно! — скомандовал Кейтель. Офицеры застыли в фашистском приветствии. — Мой фюрер, штаб готов к совещанию. Хайль Гитлер! — доложил он, подобострастно глядя Гитлеру в глаза.

Фюрер замер в театральной позе. Шедшие позади него Геринг, Геббельс и Гиммлер тоже остановились. Затем Гитлер сел и кивком головы пригласил всех занять места.

— Можно начинать, мой фюрер? — спросил Кейтель.

— Да-да, — нервно буркнул Гитлер, листая лежавшие перед ним бумаги.

Кейтель, подойдя к висевшей на стене карте, начал докладывать:

— Наши доблестные войска заняли Смоленск и Рославль и, отбросив противника на восток, север и юг, с упорными боями продолжают наступать на Москву...

— Мурманский фронт? — прервал его Гитлер.

— Мой фюрер, начиная с пятнадцатого июля, наступление наших и финских войск здесь остановлено. Идут ожесточенные бои. Мы приближаемся к Чудскому озеру. Войска перегруппировываются, подтягивают резервы.

— Юг?

— Взят Кишинев. Продолжается наступление на Киев, — ответил Кейтель.

Гитлер подошел к карте и, нервно грызя ногти, стал рассматривать обозначенный цветными карандашами выдвинутый вперед участок фронта, клином упиравшийся в Москву. Наконец, обернувшись к сидевшим в зале, сказал:

— Москва уже в наших руках! В соответствии с моей директивой номер тридцать три, которую вам сейчас зачитает фельдмаршал, приказываю перебросить танковые армии от Москвы. Генерал Гудериан со своими танками будет наступать на юг, а генерал Гот — на север, на Псков и Великие Луки. Понятно?

Первым взял слово генерал Йодль:

— Мой фюрер, одна пехота и артиллерия не сумеют прорвать оборону русских под Москвой. Русские — фанатики, и они будут отчаянно защищать свою столицу. Поэтому я предлагаю хотя бы одну танковую группу, например генерала Гудериана, оставить в битве за Москву.

— Чушь! Москва уже наша! — истерически крикнул Гитлер. — Геринг, сколько самолетов вы сможете бросить на Москву?

— В первом эшелоне — до трех тысяч: полторы тысячи бомбардировщиков и почти столько же истребителей. Если понадобится, то могу и больше.

— Достаточно! Выполняйте директиву номер тридцать три! — категорическим тоном подытожил Гитлер.

— Слушаюсь, мой фюрер! — кивнул Кейтель...

Спустя несколько часов совещание закончилось, и Гитлер предложил Герингу, Геббельсу, Гиммлеру и Кейтелю перейти в малый конференц-зал. Там их уже ждали Розенберг, Кох и Кубе.

— Господа! — заявил Гитлер. — Русская кампания подходит к концу. Это вопрос нескольких недель. Я пригласил вас сюда, чтобы назначить моих наместников в занятые нами восточные районы... Генрих...

— Да, мой фюрер! — воскликнул Гиммлер и вытянул руки по швам.

— Ты и СС займетесь германизацией восточных земель. Директивы, надеюсь, знаешь...

Гиммлер кивнул головой.

— Розенберга я назначаю министром рейха по управлению завоеванными восточными территориями. Кубе в качестве гаулейтера возьмет власть в свои руки в Белоруссии. Ты, Кох, будешь назначен комиссаром Украины и возглавишь администрацию в округе Белосток. А когда наши войска вступят в Москву, станешь ее гаулейтером.

— Мой фюрер, у меня просьба, — обратился Геринг к Гитлеру.

— Слушаю.

— Я от души рад всем этим назначениям: лучших кандидатур не найти. Для себя же я хотел бы попросить...

— Говори! — коротко бросил Гитлер, пристально глядя ему в глаза.

— В округе Белосток находится Беловежская пуща — самый большой и красивый лесной массив в Европе. Я бывал когда-то там на охоте с польским президентом.

— Хочешь Беловеж? — нервно прервал его Гитлер.

— Сейчас все объясню, мой фюрер. Я хотел бы получить в мое распоряжение Беловежскую пущу и все прилегающие к ней леса.

— Зачем они тебе нужны?

— Мои ученые как раз работают над планом преобразования Беловежской пущи и округа Белосток. Разрешите показать на карте? — Геринг подошел к висевшей на стене карте и начал объяснять: — Это — Беловежская пуща, а это — остатки Кнышиньской пущи. Дальше тянутся Августовские леса, а вот здесь — Пиская и Роминцкая пущи. Прошу взглянуть. Между этими пущами находятся районы с бедной почвой и отсталым сельским хозяйством. Предлагаю: все деревни от Беловежской пущи до Кнышиньской пущи и Августовских лесов уничтожить. Населением займется Гиммлер, а на освобожденной территории мы посадим лес. Таким образом, упомянутые пущи соединятся и в центре Европы возникнет уникальный огромный лесной комплекс. Это будет база для научных исследований и великолепное место для охоты. В этой связи хочу заметить, мой фюрер, что ученые по моему указанию уже разрабатывают такой план. Мне также известно, что Генрих, — он показал на Гиммлера, — уже направил туда специальный полицейский батальон, чтобы очистить Беловежскую пущу от жителей.

Гитлер молча посмотрел на карту, на зеленые пятна лесных массивов, а затем сказал:

— Хорошо, бери ее себе.

— Мой фюрер! — радостно воскликнул Геринг. — У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность!

После совещания в узком кругу Кейтель пригласил Геринга в свой бункер. Там их ожидал адмирал Вильгельм Канарис, руководитель военной разведки — абвера.

— Герр рейхсмаршал, поздравляю вас с прекрасным подарком фюрера, — проговорил Кейтель. — Кстати, мне хотелось бы вам кое-что сообщить.

— Слушаю вас внимательно, — ответил Геринг, усаживаясь в удобное кресло.

— Так вот, адмирал Канарис, — Кейтель показал на присутствующего руководителя абвера, — проинформировал меня относительно того, что в связи с перемещением линии фронта дальше на восток он решил перенести туда ряд своих оперативных подразделений абвера...

— Правильно! — перебил его Геринг.

— Однако некоторые меры, предпринятые адмиралом Канарисом, тесно связаны с тем подарком, который вы только что получили.

— С подарком? — удивленно поднял брови Геринг. — О, это начинает быть интересным!

— Сейчас все объясню. Осенью тысяча девятьсот тридцать девятого года один из наших разведывательных центров, специализирующихся по Востоку, разместился в Сулеювеке под Варшавой. Этот центр носит кодовое название «Валли I». Так вот, недавно управление адмирала Канариса решило перенести часть своих подразделений дальше на восток. Дело в том, что к «Валли I» теперь перейдут многие разведывательные задачи на центральном участке фронта. Местом пребывания одного из таких отделений абвера избран Беловеж, а точнее, бывший царский дворец в Беловеже.

— Дворец? — удивился Геринг.

— Вы имеете что-нибудь против этого? — спросил Кейтель. — Но ведь до сегодняшнего дня ни я, ни адмирал Канарис не знали, что фюрер подарит его вам.

— И это отделение разведки уже переехало туда? — обратился Геринг с вопросом теперь уже к Канарису.

— Частично да, — ответил тот.

Геринг закурил сигару и начал молча вращать рукой вентилятор, а потом спросил:

— Почему вы решили остановиться именно на Беловеже?

— По ряду причин. Во-первых, там мы имели и до сих имеем хорошо разветвленную агентурную сеть. Во-вторых, Беловеж — идеальное место для нашей работы. Дворец так расположен, что исключает возможность наблюдения за ним со стороны вражеской разведки. Каждая подозрительная личность там сразу бросается в глаза! — объяснил Канарис.

— Хорошо, герр адмирал, — немного подумав, сказал Геринг. — В какой-то степени это меня даже устраивает. Я пока не смогу там часто бывать, а ваши люди будут охранять дворец от всякого рода незваных гостей, например от проходящих мимо воинских частей. Один из флигелей дворца я оставлю для себя. Кроме того, я посоветовал бы при вашем центре создать также отделение разведки люфтваффе. Кого вы собираетесь назначить там шефом?

— Майора Завелли. Это исключительно способный и опытный офицер разведки.

— А отделение нашей разведки возглавит майор Фриватт, тоже очень способный человек, — заметил Геринг. — Прошу вас, адмирал, подготовить соответствующий приказ о взаимодействии разведки абвера с нашим отделением в Беловеже. А я распоряжусь направить туда батальон наземной службы авиации, который будет нести охрану дворца и отделений разведки. Я пошлю в Беловеж также старшего егеря инженера Тирпинга, а Гиммлер — унтерштурмфюрера СС Бертеля. Оба займутся очищением пущи и прилегающих к ней районов.

— Прекрасно, герр рейхсмаршал! — воскликнул обрадованный Канарис.

— И еще одно. Необходимо договориться с Гиммлером о направлении туда усиленных полицейских частей. Беловеж — это сердце огромной пущи. Следует учитывать возможность активизации бандитизма! — предостерег Геринг.

— Я займусь этим, — заверил Кейтель.

— Должен отметить, герр адмирал, что вы, как никто, умеете размешать свои разведывательные органы. Беловеж — это прекрасное место. Вы были там когда-нибудь? — спросил Геринг Канариса и Кейтеля.

— Нет, я никогда там не был. Я знаю Беловеж лишь по описаниям, — ответил Канарис.

— Еще не все потеряно. Как только у вас будет время, приглашаю приехать на охоту, — заявил Геринг. — Итак, будем считать, что этот вопрос решен. Я отдам сейчас приказ, чтобы разведка моей ставки направила в Беловеж необходимых людей и оборудование. О конкретных деталях сотрудничества договорятся заинтересованные лица. — И, попрощавшись с Кейтелем и Канарисом, Геринг покинул бункер.

СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ АНДЖЕЯ ШТАНГЕРА

Его разбудил далекий грохот. Сначала он решил, что это ему приснилось, но грохот повторился, и на этот раз совсем рядом. Штангер вскочил с постели, протер глаза и выглянул в окно. Да, это был воздушный налет. Не зажигая света, Штангер быстро оделся, распахнул стеклянную дверь и вышел на балкон.

На темном фоне ночного неба перекрещивались лучи прожекторов и светящиеся пунктиры трассирующих пуль и зенитных снарядов. Земля гудела от взрывов бомб, словно под ударами огромного молота. Откуда-то из черной бездны неба нарастал гул моторов. Заградительный огонь артиллерии усилился.

Скрестив руки на груди, Штангер стоял, прислонившись к притолоке двери, и всматривался в лучи прожекторов. Тяжелые бомбардировщики волна за волной шли на Москву. Время от времени яркие вспышки озаряли ночное небо, объятые пламенем подбитые самолеты противника устремлялись к земле, оставляя за собой шлейф огня и дыма.

Налет продолжался несколько часов. И только когда на востоке загорелась утренняя заря, был дан отбой воздушной тревоги.

Штангер взглянул на часы. Было еще очень рано, но спать уже больше не хотелось. Он прикрыл балконную дверь, зевнул, потянулся, заложил за спину руки и начал расхаживать по небольшой комнате. Его энергичные движения, легкая пружинистая походка, стройная, подтянутая фигура выдавали в нем военного или спортсмена. Продолговатое, немного смуглое лицо, большие карие глаза, темные брови. На лоб спускалась темно-русая прядь волос, которую он то и дело нетерпеливым жестом отбрасывал назад. С виду ему было не больше тридцати. Здесь, в уединенном подмосковном домике, спрятавшемся среди садов, он жил уже несколько недель. Когда ему иногда приходилось покидать свою квартиру, он искусно менял свою внешность и надевал темные очки. В свободное время, которого оставалось не так уж много, он читал или гулял но заросшему густым кустарником саду, вспоминая отдельные эпизоды из своей жизни, полной опасностей и приключений. И теперь, расхаживая взад и вперед по комнате, дожидаясь наступления утра и приезда друзей, он мысленно возвращался к тому, что пережил.

Офицером разведки он был уже не первый год. Свою разведывательную деятельность он начал еще до войны. Теперь это казалось ему далеким прошлым. События его жизни между сентябрем 1939 года и июнем 1941 года казались ему прологом к тому, что предстояло сделать в ближайшее время...

Он знал, что скоро вернется на оккупированную гитлеровцами территорию и будет вести беспощадную борьбу с жестоким и коварным врагом. Ему хотелось как можно скорее включиться в эту борьбу. Из газет и сообщений по радио он знал, что наши войска отступают по всему фронту, что весь мир с беспокойством следит за смертельной схваткой Красной армии с фашистскими полчищами.

«Что меня ждет там, в тылу врага? — думал он про себя. — Как примут в абвере? Застану ли я тех, кто знает меня, и как они встретят после нескольких месяцев моего отсутствия? Не вызову ли я у них подозрений? Впрочем, учитывая военную обстановку, алиби у меня вполне надежное...»

В последнее время он усиленно, с утра до вечера, изучал новейшие методы шифровки, конструкцию современных раций, знакомился с устройством мин различного назначения. Все, чему он здесь учился (хотя Штангер и не был новичком в этом деле), должно было ему пригодиться там, куда он возвращался.

Ежедневно в этот уединенный домик наведывались двое мужчин в штатском. Это были специалисты по разведке Германии, генерал и майор. Вместе с ними Штангер уточнял планы будущих разведывательных операций. Они учили его стратегии и тактике борьбы, которую ему предстояло вскоре вести самостоятельно, в одиночку.

Сегодня они опять приехали к нему.

— Вижу, ты почти не отдыхал, — заметил генерал Кир, внимательно поглядев на усталое лицо Штангера.

— Да, фашисты не давали спать, — ответил тот.

— Нам тоже.

— Сколько сбили самолетов? — спросил Штангер, жестом приглашая сесть генерала и майора.

— Многие не вернулись сегодня на свои базы.

— Что нового на фронте? — продолжал расспрашивать Штангер.

— Ничего утешительного. Фашисты рвутся к Москве. Ну, ничего. И на нашей улице будет праздник! — сказал Кир.

— И я верю в это, — ответил Штангер.

— Будем воевать! Я привез тебе, Анджей, долгожданную весть.

— Лечу? — перебил его обрадованный Штангер.

— Да, летишь.

— Наконец-то! Когда?

— Самое позднее — через три дня. Это уже решено. Ночью тебе доставят необходимое снаряжение. Еще раз тщательно все проверь, не забыл ли чего-нибудь. А теперь слушай. К тебе зайдет наш начальник радиосвязи. Уточни с ним все детали программы связи... Ты знаешь, о чем я говорю. Работать будешь один, как и договорились. Если понадобится — поможем. Мы уже имеем сведения о том, что в лесах формируются партизанские отряды. Связи с ними не ищи. Пусть они немного окрепнут. Мы тебе сообщим, с каким из отрядов, а точнее, с кем из командиров, следует установить контакт. Он будет тебе необходим для проведения диверсионных актов, которые сейчас трудно предвидеть. Сам участия в диверсиях не принимай. Ты — разведчик. Твое оружие — это достоверные сведения о замыслах врага. Помни об этом.

— Послушай, Кир. Необходимо учитывать и то обстоятельство, что «Валли I» может передислоцироваться. Да и меня могут по многим причинам, которые я сейчас не в состоянии предугадать, направить на работу в другое место и даже в глубь рейха. Что тогда?

— Сам примешь нужное решение. Несколько дней назад мы получили пока еще не проверенное сообщение о том, будто абвер переводит некоторые свои отделения ближе к линии фронта на восток. Это логично. Военная разведка должна продвигаться вслед за фронтом. Есть сведения, будто «Валли I» организует свой филиал в Беловеже. Проверишь, насколько они верны. На месте адмирала Канариса я тоже разместил бы одно из подразделений разведки на центральном участке фронта, именно в Беловеже. Это отличное место для разведывательной работы. Если все это подтвердится, ты должен любой ценой проникнуть туда.

— Постараюсь.

Сидевший до сих пор молча майор Георг вынул из портфеля довольно внушительный пакет и положил его на стол.

— Это для тебя, — обратился он к Штангеру.

— Спасибо. Подлинные?

— Разумеется. Схемы линии обороны, военные коды, приказы... Но это вряд ли представит для них особую ценность. Их больше обрадует список наших «агентов», которых ты «разоблачишь».

— Представляю себе выражение их лиц, когда они узнают, что некоторые из сотрудников абвера «работали» на русских! — воскликнул Кир. — Вот бы увидеть эту картину и услышать их комментарии по этому поводу! С одной стороны, это укрепит твои позиции, а с другой — абвер лишится нескольких опытных сотрудников. В борьбе с жестоким и коварным врагом надо пользоваться его же оружием! Запомни это, Штангер.

— Я помню об этом везде и всегда. Ведь я довольно долго находился среди них.

Беседа затянулась. Позже к Штангеру приехал специалист по радиосвязи, а затем и по шифрам. С ними он провел еще несколько часов. Около полуночи подъехала автомашина. Это майор Георг привез необходимое снаряжение. Несмотря на усталость, Штангер тщательно все проверил. Все было на месте: рация с большим радиусом действия, шифр, комплект запасных деталей, взрывчатые вещества, несколько магнитных мин, нож с пружиной, портативная пила по металлу, химикаты для тайнописи, связка отмычек, немецкий автомат «шмайсер», пистолет с глушителем и другие предметы, необходимые для работы в тылу врага.

В этот день он заснул очень поздно.

Наступали августовские сумерки. У дома, служившего Штангеру пристанищем, остановилась легковая автомашина. Это приехали проводить его генерал Кир и майор Георг. В комнате у стены лежали парашют, туго набитый рюкзак, «шмайсер» и сумка с запасными магазинами.

Кир вынул из портфеля бутылку коньяка. Штангер принес рюмки.

— Ну, Анджей... — начал было Кир.

— Не люблю расставаний, — прервал его Штангер. — Давайте выпьем лучше за скорую встречу.

Выпили по рюмке, закурили. Разговор не клеился. Кир, взглянув на часы, встал.

— Пора, тебя ждет дальняя дорога.

Забрав вещи, они вышли на улицу. Георг сел за руль. Машина медленно выкатилась за ворота и помчалась на запад. Осталась позади окраина Москвы. Ехали мимо затемненных деревушек и поселков, мимо лесов, погруженных в ночной мрак. Затем свернули на какую-то полевую дорогу и через несколько сотен метров увидели аэродром.

Остановились возле небольшого здания. Штангер надел комбинезон, натянул на голову летный шлем с защитными очками. Кир и Георг помогли ему подогнать лямки парашюта, закрепить рюкзак, «шмайсер» и пистолет. Штангер был готов к полету.

Снова сели в автомашину и подъехали к стоявшим на аэродроме замаскированным самолетам. Остановились возле транспортного самолета, приспособленного для десантирования. Летчик в звании капитана доложил Киру, что экипаж и самолет готовы к вылету. Из темноты вынырнул начальник аэродрома и сообщил, что группа бомбардировщиков через пятнадцать минут вылетает на боевое задание.

Аэродром и его окрестности окутывала темная августовская ночь. По небу, усеянному звездами, неторопливо проплывали облака. А на земле, захлебываясь, ревели запускаемые моторы бомбардировщиков. Один за другим самолеты выкатывались из укрытий на взлетную полосу.

Экипаж специального самолета занял свои места. И вот заговорил сначала один, а затем и другой мотор. Из выхлопных труб вылетели снопы искр и клубы газов.

Генерал Кир подошел к Штангеру, обнял его и прижал к себе. Минуту они стояли обнявшись, не проронив ни слова. Штангер быстро направился к самолету. Но вот он остановился, обернулся, взглянул еще раз на своих товарищей и сдавленным от волнения голосом произнес слова прощания.

Самолет вырулил на старт. Через маленькое окошко Штангер видел, как один за другим отрываются от земли бомбардировщики. Спустя минуту поднялся в воздух и их самолет. Описав круг над аэродромом, он начал медленно набирать высоту, пока наконец не занял свое место в боевом строю.

Летели на запад. Штангер сидел один. Непрерывный монотонный гул утомлял его. Он курил сигарету за сигаретой и то и дело поглядывал на светящиеся в темноте стрелки часов.

Время приближалось к полуночи. Думать о предстоящем задании не хотелось. Он знал его до мельчайших деталей и понимал всю трудность и опасность.

И, хотя Штангер верил в успех, в свое хладнокровие, выдержку и опыт, все же он испытывал некоторое беспокойство, как перед каждой новой операцией.

Штурман, повернув голову, крикнул Штангеру:

— Подлетаем к линии фронта!..

Штангер кивнул в знак того, что понял, и взглянул в окошко. Стало светлее. Внизу, под ними, тянулась зигзагообразная линия, обозначенная огнями пожарищ и вспышками выстрелов артиллерийских орудий. Это была линия фронта.

Штангер почувствовал, как ему вдруг заложило уши. Самолет, маневрируя, шел вниз, уходя от ярких лучей прожекторов. Они то разбегались в разные стороны, то снова перекрещивались, образуя сеть паутины. Трассирующие пули, как рой светлячков, пронизывали ночной мрак.

Штангер судорожно вцепился в сиденье. Он ощущал, как дрожит самолет, слышал вой моторов и грохот разрывавшихся вблизи снарядов. В следующее мгновение он увидел невдалеке ослепительную вспышку, а затем устремившийся к земле длинный хвост из огня и дыма. Это рухнул сбитый гитлеровцами бомбардировщик.

Дьявольский танец самолета среди огня прожекторов и артиллерийских разрывов продолжался довольно долго. А может, это только так показалось?

Наконец прожектора и зенитные орудия остались позади, и самолет вновь погрузился в ночной мрак.

Штангер вытер пот со лба. Ему хотелось как можно скорее покинуть самолет и оказаться на земле, но предстоял еще длинный, утомительный и самый опасный участок перелета.

Время приближалось к полуночи. Он закурил очередную сигарету.

Вновь открыла огонь зенитная артиллерия. Вероятно, где-то внизу находились военные объекты. Лучи прожекторов частоколом протянулись в небо. По фюзеляжу и крыльям самолета забарабанили осколки. Стараясь уклониться от них, летчик бросал машину то вверх, то вниз, то в стороны. Но вот внезапно ослепительный свет залил все внутри самолета. Это два прожектора поймали его в свои щупальца. Рядом с самолетом загрохотали разрывы снарядов. Летчик тотчас же направил самолет вниз, однако снижающаяся машина никак не могла вырваться из скрестившихся на ней лап прожекторов.

Вдруг Штангер увидел яркую вспышку и услышал оглушительный грохот. Машину сильно тряхнуло, стало светло, как днем. Запахло гарью. Не успел он сообразить, что самолет падает, как из кабины выполз раненый штурман и крикнул:

— Попали! Вышел из строя правый мотор... Крыло горит... Прыгай!

Машина, охваченная пламенем, вырывавшимся из правого крыла и мотора, неслась все быстрее к земле, которую озаряли лучи прожекторов и вспышки артиллерийских залпов. Штангер молниеносно надвинул на глаза очки, поправил лямки парашюта, подполз к двери и с трудом вывалился в бездну.

Подхваченный мощным порывом ветра, Штангер перевернулся на спину, сделал в воздухе несколько движений руками и повернулся лицом к земле. До нее было еще далеко. От быстрого падения захватывало дух. Правую руку он держал на кольце парашюта, но не раскрывал его. На такой высоте его легко могли нащупать прожектора — и тогда... Об этом он не хотел думать. Земля стремительно неслась навстречу. Инстинкт самосохранения подсказывал ему раскрыть парашют. Сильный встречный ветер рвал комбинезон, рюкзак, срывал с головы шлем и очки.

Штангер выждал еще несколько секунд и рванул кольцо. Над ним взвился купол парашюта, и его сильно тряхнуло. Он поправил стропы и теперь уже спокойнее взглянул вниз.

Артиллерийские позиции и прожектора остались справа от него. Невдалеке виднелись три огненных факела. Это горели сбитые самолеты. Он не знал, где находится и где приземлится.

Напрягая зрение, увидел очертания домов и деревьев. Они росли буквально на глазах. Нащупал кобуру пистолета. «Шмайсер» висел у него на груди, а шесть запасных магазинов находились в специальной сумке у пояса.

Штангер заметил, что падает на деревья какого-то сада, и начал подтягивать стропы парашюта. Раскидистые кроны деревьев неумолимо приближались. Он поджал ноги и закрыл лицо руками. Парашют зацепился за сучья, и Штангер ударился о ствол дерева. Придя в себя, он почувствовал тупую боль в правом боку. Штангер повис на дереве вниз головой. Пытаясь освободить ноги от строп парашюта, он с трудом вытащил нож, перерезал стропы и свалился на землю. Два часа назад Штангер несколько иначе представлял себе приземление в тылу противника.

Штангер постоял минуту, все еще ошеломленный тем, что произошло в течение этих ужасных секунд. Далекий грохот артиллерии понемногу затихал, но вдруг до его слуха донеслись чьи-то приглушенные голоса и нараставший гул автомашин. В небо взметнулось несколько ракет.

Штангер быстро сорвал с себя лямки парашюта, летный шлем и очки, отстегнул «шмайсер», поставил его на боевой взвод и бросился напрямик через сад к темной стене кустарника, росшего вдоль забора. Рюкзак цеплялся за ветви деревьев, мешал ему бежать, но он не хотел расставаться с ним: там находилось все необходимое для выполнения задания в Беловеже.

Задыхаясь от бега, разведчик достиг плетня, но в этот момент услышал немецкую речь и топот ног на улице.

Штангер понял, что окружен и бежать ему некуда.

На минуту притаился, чтобы собраться с мыслями. Со стороны дерева, где висел его парашют, послышались голоса людей и лай собаки. Спустя минуту Штангер увидел их... Они бежали по саду, растянувшись в цепь и освещая дорогу электрическими фонариками. Впереди всех бежал немец с овчаркой на поводке. Штангер понял, что попал в западню, и передвинул переключатель «шмайсера» на непрерывный огонь, пытаясь сдержать дрожь и руках.

Преследователи на минуту остановились, видимо, решая, откуда и как лучше атаковать его. И тогда Штангер нажал на спусковой крючок автомата. Длинная очередь ударила по цепи. Начался переполох. Он видел, как упал проводник собаки, как завертелась на месте и заскулила овчарка. Визг собаки смешался со словами команд и стоном раненых.

Штангер выпустил еще две короткие очереди, перемахнул через изгородь и, петляя, побежал по улице.

Ему казалось, что крики немцев преследуют его со всех сторон. Было светло как днем, так как небо то и дело освещалось ракетами.

Свернув в сад и обогнув какой-то дом, он выскочил в переулок. Позади слышался шум погони. Штангер помчался переулком вдоль высокого забора. Когда забор кончился, разведчик осторожно высунул голову, посмотрел по сторонам. Улица казалась пустынной. «В какую сторону бежать? Как выбраться из этого проклятого города?» — думал он про себя. Штангер сделал несколько шагов и вдруг прямо перед собой увидел двух немецких солдат. Они выросли перед ним будто из-под земли. Повернуть назад или бежать было бесполезно.

— Хальт! — крикнул он, решив таким образом выиграть хоть несколько секунд. Солдаты в нерешительности остановились, — Где комендант? — спросил он начальственным тоном. — Подойдите поближе!

Он все время держал «шмайсер» наготове и, когда солдаты сделали к нему несколько шагов, нажал на спусковой крючок. Длинная очередь сразила их наповал.

Через калитку он влетел на чей-то двор, миновал хлев, сарай, еще какие-то строения. Он был весь в поту, дрожал от усталости и волнения. Штангер не знал, сколько еще времени осталось до рассвета. Летняя ночь коротка, а с рассветом он терял последний шанс вырваться из западни.

На минуту остановился, сменил магазин в «шмайсере» и только теперь сообразил, что облава ведется не только на него. Видимо, немцы заметили, как из сбитых самолетов выпрыгнули с парашютами летчики.

Штангер пришел к выводу, что немцы потеряли его след. Он стал пробираться медленно, осторожно, то и дело прислушиваясь. Через штакетник забора выглянул на улицу и в конце ее заметил немецкий грузовик. Штангер в нерешительности остановился. На улице — ни души. Возле одиноко стоявшей машины тоже никого не было видно. «Обойти ее дворами? А вдруг в ней никого нет? — размышлял он про себя. — Другого такого случая может и не быть...»

Разведчик осторожно приближался вдоль забора к машине. Его отделяло от нее уже всего несколько десятков метров, как где-то позади, в лабиринте улочек, вновь загрохотали выстрелы и вспыхнули ракеты.

Штангер молниеносно вскарабкался на забор и ловко спрыгнул на улицу. Грузовик был совсем рядом. Штангер хорошо различал накрытый темным брезентом кузов, колеса и даже регистрационный номер.

Вдруг он вздрогнул. В кабине кто-то закашлял. «Если это водитель, то он должен сидеть с левой стороны... Двери этих марок грузовиков, кажется, не закрываются изнутри. А если закрываются?.. — пронеслось в голове. — Тогда автомат в окошко — и либо пан, либо пропал...»

Штангер бесшумно подкрался к машине, зашел с правой стороны, вскочил на подножку, рванул на себя дверцу и мгновенно оценил ситуацию.

— Тихо... Пикнешь — убью... — прошипел он сквозь зубы, упираясь стволом «шмайсера» в бок застигнутого врасплох водителя.

Перепуганный немец поднял руки. Штангер захлопнул дверцу кабины, придвинул к себе стоявшую на сиденье винтовку водителя и коротко бросил по-немецки:

— Заводи!.. Только не вздумай кричать или сигналить... Пристрелю на месте... Поехали!

Затарахтел стартер. Заработал мотор. Немец дрожащими руками включил скорость.

— Что это за город?

— Пружаны... — стуча зубами, ответил немец.

— Ах, Пружаны, — задумчиво проговорил Штангер. — Поезжай кратчайшей дорогой за город в направлении Беловежа. Если наткнемся на засаду — погибнешь первым...

— Слушаюсь, герр...

— Поехали! Быстрее!..

То и дело косясь на немца, Штангер внимательно смотрел на улицу, по которой они ехали. Она казалась вымершей. Ракеты взлетали где-то правее их.

— Все выезды из города охраняются... Посты и шлагбаумы, — осмелился наконец пробормотать немец.

— А далеко отсюда до контрольного поста на шоссе и Беловеж?

— Около километра.

— Прибавь газу! — И Штангер подтолкнул немца и бок стволом «шмайсера».

Автомашина, ревя мотором и светя щелочками затемненных фар, мчалась по городу на огромной скорости, подпрыгивая на ухабистой мостовой. Подъехали к какому-то перекрестку, свернули, судя по всему, на одну из главных улиц. Здесь Штангер велел немного сбавить ход. Все чаще стали попадаться патрули. Некоторые из них с любопытством смотрели на мчавшуюся автомашину с номерным знаком вермахта. Но пока никто не задерживал ее. Мимо промелькнули несколько грузовиков с солдатами, вызванными, видимо, на помощь участникам облавы.

— Через триста метров — пост и шлагбаум, — прошептал немец, судорожно вцепившись в руль.

— Каждую машину проверяют?

— Да, герр...

— А шлагбаум какой?

— Деревянный.

— Выжимай газ до отказа. Постараемся проскочить на полном ходу. Если сбавишь скорость — пущу пулю в лоб и поеду один.

Мотор заревел во всю мощь. Светившаяся стрелка спидометра застыла возле отметки «80». Автомашину бросало из стороны в сторону. Казалось, еще немного — и она врежется в какое-нибудь придорожное дерево...

Наконец Штангер увидел красные огоньки шлагбаума и полоску света из приоткрытой двери караульной будки

— Газу! Газу! — торопил он немца, и тот выжимал из мотора все, что можно.

Постовые заметили мчавшуюся автомашину. Вспыхнуло световое табло «Стой!». Фигурка солдата в каске отделилась от караульной будки. Мигая красным фонариком, постовой выбежал на середину шоссе.

— Жми! Газу! Не обращай на него внимания! — кричал Штангер водителю.

Рев мотора заглушил отчаянный крик солдата, выбежавшего на шоссе. Видимо, в последнюю минуту постовой понял, что автомашина не остановится, хотел отскочить, но было поздно. Глухой удар бампера — и немец исчез под колесами. От сильного удара шлагбаум сломался, как спичка. Машину с разбитой фарой и помятым крылом чуть было не забросило в кювет. Она слегка задела бортом дерево, но в последнее мгновение водитель успел выровнять ее, прибавил газу, и она вновь помчалась вперед.

Рев мотора заглушали раздававшиеся им вслед выстрелы. Увидев, как немец пригнул голову почти к самому рулю, Штангер машинально тоже вобрал голову в плечи. Первая пуля вонзилась в доски кузова. Вторая, рикошетом от железа, чиркнула по шасси.

— Стараются бить по колесам, сволочи, — прошипел Штангер.

— Что? — переспросил немец.

— Прибавь газу! — добавил разведчик более миролюбивым тоном. Он почувствовал себя чем-то связанным с этим солдатом: оба они стремились избежать смерти, только каждый вкладывал в это свой смысл.

Штангер взглянул на немца. В тусклом свете щитка приборов он увидел руки, судорожно сжимавшие руль, грязно-серый мундир солдата вермахта, каску в форме горшка на голове и стекавшие из-под нее — он заметил это лишь теперь — по лбу и одутловатому лицу струйки пота.

— Боишься? — спросил Штангер, не меняя позы и не отводя «шмайсера» от бока немца.

— Да, герр...

Машина продолжала мчаться. «Пока мне удалось уйти от них целым и невредимым, однако наверняка уже трезвонят телефоны, организована погоня. Как только достигнем леса, сверну на какую-нибудь проселочную дорогу, чтобы удалиться подальше от шоссе...» — размышлял Штангер.

— Мотоцикл сзади... — испуганно прошептал немец. Штангер этого не заметил, а водитель увидел огонек одинокой фары в боковом зеркальце.

Штангер приподнялся на сиденье и посмотрел в небольшое окошечко в задней стенке кабины. Вдали за ними действительно мчался мотоциклист. Незатемненная фара отбрасывала длинную полосу света на шоссе и придорожные кусты. Штангер покосился на спидометр — восемьдесят километров. Значит, мотоцикл их скоро догонит.

— Далеко до леса? — спросил он немца.

— Километров десять.

— Догонят нас?

— Это мощный мотоцикл.

— Как тебя зовут?

— Гельмут.

— Послушай, Гельмут, если удерешь от них — будешь жить!

— О, герр...

— Молчи и жми на всю катушку!

Штангер взял винтовку немца, вынул затвор и засунул его в карман комбинезона. Затем снова прильнул к окошку. Мотоцикл, настойчиво сигналя, явно настигал их.

— Вот, дураки, хотят, чтобы мы остановились!

Штангер на глаз прикинул расстояние. Еще далеко...

Цель небольшая и подвижная... Да и машину сильно трясло: можно промахнуться. В этот момент в доски кузова и в шасси ударила очередь. «Из автомата стреляют, — констатировал он. — Значит, долетают. Они в лучшем положении: цель больше, поэтому легче попасть».

Он встал коленями на сиденье, прикладом разбил стекло, высунул ствол «шмайсера» в окошко. Долго ловил прицелом слабо дрожащий свет мотоцикла, потом нажал на спусковой крючок — раз, другой, третий. По стеклу и потолку кабины забарабанили пустые гильзы. Запахло порохом.

— Промазал... Промазал! — огорченно воскликнул Штангер и выхватил из «шмайсера» пустой магазин. — Сбавь скорость! — крикнул он немцу и еще раз прицелился.

— Есть! Попал! Наконец-то!

Луч фары мотоцикла описал дугу и погас слева в кювете.

— Хорошо, Гельмут! — Штангер похлопал немца по плечу. — Жми дальше!

На горизонте показалась темная полоса леса. Небо начинало светлеть, приближался рассвет. Только теперь Штангер смог взглянуть на часы. Было половина третьего. Ужасно хотелось пить и курить, но он тут же отогнал от себя эти мысли. Первая схватка с врагом еще не закончилась.

Разведчик опустил боковое стекло. Свежий порыв ветра ударил в лицо. Штангер всей грудью вдохнул запахи леса и прохладу летнего утра.

Наконец въехали в лес. Здесь было еще темно, над землей поднимался туман. Штангер решил расстаться с немцем.

— Ты принимал участие в облаве? — спросил он его.

— Так точно!

— На кого?

— Наша зенитная артиллерия и ночные истребители сбили три русских самолета. Несколько летчиков выбросились на парашютах. Нам было приказано схватить их...

— Останови машину!

Немец резко затормозил. Штангер ощупал его карманы.

— Вылезай! Скорее! Чего ждешь? — крикнул он и, видя, что тот медлит, подтолкнул водителя стволом автомата.

— Герр летчик, не убивайте... У меня жена и дети...

— Мы в спину не стреляем. Я дарю тебе жизнь, но не дай нам бог встретиться так еще раз... А теперь беги отсюда!

— Спасибо, герр...

— И вот еще что. Тебя теперь все равно расстреляют. Гестапо... Наверняка... Подумай и уходи лучше к партизанам. В пущу. Там тебе не придется их долго искать...

Немец выскочил из кабины.

— А если вернешься в город, то расскажи все, как было. Я не летчик. Я партизан. Приходил за продуктами, попал случайно в облаву. Остальное ты видел.

Штангер захлопнул дверцу, включил скорость и нажал на акселератор. Некоторое время он еще видел в боковом зеркальце стоявшего посреди шоссе немца.

Проехав с километр, Штангер заметил за крутым поворотом уходившую в лес проселочную дорогу и свернул на нее. Дорога оказалась вся в выбоинах.

«Если нарвусь на партизанскую засаду, некогда будет доказывать, кто я... — думал он про себя. — Надо же, спастись на парашюте, выпрыгнув из сбитого немцами самолета, не сломать шеи, повиснув на дереве, вырваться из облавы и вдруг погибнуть от пуль своих?..»

Машина двигалась с трудом. Штангер то и дело поглядывал на спидометр, однако скорость росла медленно. Температура воды в радиаторе поднялась до ста градусов.

Не успел разведчик далеко отъехать от шоссе, как увидел, что дорога раздваивается. Он свернул на менее ухабистую. Ветки рвали брезент кузова машины, мотор хрипел из последних сил. Впереди показался спуск в овраг. Лавируя между деревьями, Штангер проехал еще несколько сот метров. И наконец машина остановилась.

Штангер вылез из кабины, умыл лицо в ближайшей луже и, закинув за плечо «шмайсер», начал пробираться сквозь густой молодняк, посыпая дорогу за собой специальным порошком, чтобы собаки не взяли след.

Несколько часов разведчик кружил по лесной чаще. Он еле волочил ноги. Его шатало из стороны в сторону. Снаряжение и оружие казались невыносимо тяжелыми. От усталости ломило спину, ноги подкашивались. Он нашел среди густых молодых елей небольшую полянку, сбросил рюкзак, расстегнул ремень и снял комбинезон. И только теперь заметил, что солнце уже высоко поднялось над ну щей. Наступил день. Штангер сел, чувствуя себя внутренне опустошенным и смертельно уставшим. Он закрыл глаза и долго глубоко дышал. Потом закурил, затянулся несколько раз сигаретой, но с отвращением отбросил ее.

Развязал рюкзак, вынул карту и фляжку со спиртом. Сделав несколько глотков, не почувствовал ни крепости, ни горечи. Он понимал только одно — пока выиграл схватку за жизнь.

Потом долго изучал воспаленным взглядом карту, шепча что-то про себя, пока наконец не положил голову на рюкзак и не заснул.

ОБОРВАВШИЙСЯ СЛЕД

В лесной глуши Штангер провел несколько дней. Лечил царапины и ушибы, обдумывал план дальнейших действий. Наконец двинулся в путь. В бескрайней пуще он чувствовал себя в относительной безопасности. Разведчик обходил стороной дороги, просеки, вырубки. Он шел в сторону Беловежа, ориентируясь по компасу. Никого из людей не встречал, лишь иногда вспугивал лесных зверей.

На третий день своих скитаний он вошел в дремучий бор. Прикинув, решил, что находится в Национальном парке, а значит, совсем рядом с Беловежем. Отыскал тропинку, ведущую в заповедник, сделал отметку на одном из деревьев и углубился в лесную чащу.

Вскоре наткнулся на огромный завал. Поваленная бурей столетняя ель образовывала из своих ветвей и пригнутых к земле кустов орешника и молодняка естественное убежище. Это было сухое, укромное и относительно безопасное место. Разведчик переночевал в этой «берлоге». На другой день он вынул из рюкзака пачку документов, упаковал рацию, смазал оружие, зарыл все под поваленным деревом, точно ориентировал образовавшийся тайник по местным предметам.

Три следующие ночи он провел на берегу Буга возле деревни Слохы-Аннопольские. Там, в одном из заброшенных бункеров, спрятал сверток с документами. Освободившись от «лишних» вещей, вышел на шоссе и зашагал в направлении Гродно.

Надвигались сумерки. Моросил мелкий дождик. Вместительный штабной «опель» мчался по шоссе в сторону Беловежа. На заднем сиденье расположились два офицера, держа наготове автоматы и гранаты. Это были капитан Фанер и лейтенант Швинд — сотрудники разведцентра «Валли I» в Сулеювеке.

Фанер взглянул через плечо водителя на спидометр.

— Франц, прибавь скорость! Что ты ползешь, как черепаха?! — прикрикнул он на водителя.

— Герр капитан, я не могу ехать быстрее восьмидесяти километров. Дорога скользкая, крутые повороты, выбоины, машину и так заносит.

— Постарайся проскочить эту проклятую пущу до наступления темноты! Лес в этих краях наводит на меня страх, — повернулся он к лейтенанту Швинду.

— Да, когда-то я очень любил лес, а теперь ненавижу его, — ответил тот.

— Я тоже, — заметил Фанер, не спуская глаз с лесной чащи.

— Еще одной загадкой больше. Придется распутывать, — продолжил прерванный разговор Швинд.

— Если б он был летчиком, тогда все ясно. Но он, судя по всему, не входил в число членов экипажа ни одного из сбитых самолетов... А за эту оставленную без охраны автомашину командир оперативной группы получит по шее! Я тщательно проанализировал весь инцидент. Этого человека забросили не к партизанам...

Фанер не успел договорить фразы, так как в этот момент взвизгнули тормоза, послышались выстрелы, и подбитый «опель», завертевшись, как волчок, свалился в при дорожную канаву.

— Помогите! — раздался крик раненого водителя.

Оба офицера предвидели такую возможность, но были все же застигнуты врасплох молниеносным нападением. Под сильным огнем они выскочили из горящей машины и залегли чуть в стороне от нее во рву. Их прижали к земле автоматные очереди. Водитель, истекая кровью, полз за ними, но вскоре отстал, неподвижно застыв на месте.

— Герр капитан, портфель!.. — воскликнул Швинд, стараясь перекричать грохот стрельбы.

— Стреляй! Задержи их хотя бы на минуту, а я спасу документы! — крикнул ему в ответ Фанер.

Оба открыли огонь из автоматов. Длинными очередями они били по густому кустарнику, в котором скрывался невидимый противник. Быстро меняя магазины, продолжали вести огонь, не давая партизанам приблизиться.

— Беги! — крикнул Фанер Швинду. — Я тебя прикрою, а потом сам отойду.

— А как быть с документами?

— Идиот! Речь идет о жизни, а не о бумагах! Беги!

Швинд вскочил — и сразу же возле него засвистели пули.

Спрятавшись за ель, он бросил гранату и, пригнувшись, побежал прочь от шоссе, горящей автомашины и отстреливавшегося Фанера. Вскоре он увидел между деревьями фигурки партизан. Дорога к отступлению была отрезана.

У него осталось лишь три запасных магазина. Швинд решил драться до конца. Он знал, что партизаны, как правило, пленных не берут. Экономя патроны, Швинд стрелял короткими очередями, с ужасом думая о том, что скоро боеприпасы кончатся. Кольцо партизан все плотнее сжималось вокруг него.

И вдруг он услышал треск выстрелов и взрывы гранат со стороны шоссе. Спустя некоторое время затарахтел пулемет, и до Швинда долетели команды на немецком языке. Он замер, считая это галлюцинацией. Еще не веря, что подоспела долгожданная помощь, Швинд поднял голову.

Партизаны сменили направление атаки. Воспользовавшись этим, Швинд бросился к шоссе, но резкая боль в правом плече свалила его на землю. Оружие выпало из рук. Левой рукой он поднял автомат и продолжал стрелять короткими очередями.

Шум боя постепенно удалялся. Из лесной чащи показалась цепь солдат. Швинд был спасен.

Ему помогли дойти до шоссе, перевязали рану. Невдалеке горел «опель», возле него лежал труп водителя.

Солдаты уложили на одеяло тело капитана Фанера, прошитое в нескольких местах пулями. Посреди шоссе стоял грузовик с дымящимся мотором и простреленными покрышками. За ним виднелись другие автомашины военной колонны. Она совершенно случайно оказалась на месте схватки Фанера и Швинда с партизанами.

— Герр полковник, я привез его, — доложил адъютант, входя в кабинет.

В дверях стоял лейтенант Швинд. Правая рука его была в гипсе и висела на перевязи.

— Герр полковник, разрешите доложить...

— Садитесь, — ответил полковник Шмельслегер и нетерпеливо указал рукой на кресло. — Ну как, заживает?

— Через недельку-две все будет в порядке.

— Проклятые бандиты, — заметил полковник, пододвигая Швинду пачку сигарет. — Документы сгорели?

— Так точно, герр полковник, сгорели.

— Чепуха. Восстановим. Жаль Фанера... Это был храбрый офицер... Участвовал в стольких операциях...

Швинд опустил голову.

— Не проходит и недели, чтобы то в одном, то в другом месте в лесу не случалось подобного.

— Ненавидят нас, — вставил Швинд.

— Ничего, мы их усмирим. Всему свое время. Они еще почувствуют нашу твердую руку. Научатся уважать нас. А теперь я вас слушаю...

— Дело происходило так: мы сбили три советских самолета...

— Где? Я уже забыл.

— Над Пружанами. Нескольким членам их экипажей удалось выпрыгнуть на парашютах. По тревоге был поднят местный гарнизон. Началась облава. И вот в саду одного из домов обнаружили парашютиста. Тот подпустил преследователей поближе и уложил из «шмайсера» четырех человек, в том числе проводника с собакой.

— Как это — из «шмайсера»? — удивленно спросил Шмельслегер.

— Да, из нашего «шмайсера». Нашли пустые гильзы от него. Они приложены к делу.

— Значит, это был не летчик и не член экипажа?

— Вот именно, герр полковник. Те стреляли бы либо из пистолета, либо из русского автомата. В конце концов ему удалось вырваться из окружения. На какое-то время след его потеряли. На одной из улиц на него неожиданно наткнулся патруль из двух солдат. Он застрелил их обоих и удрал.

— Что за болваны!

— Это еще не все. На пустынной улице стояла военная автомашина...

— С водителем? С охраной? — перебил его полковник.

— С водителем, но без охраны. Диверсант угнал ее...

— Как это — угнал? С водителем? — спросил Шмельслегер и с удивлением взглянул на Швинда.

— Да, с водителем. Машина разбила шлагбаум, задавила одного из постовых, проскочила контрольный пункт на шоссе и устремилась в сторону пущи...

— И никто ее не преследовал?

— Преследовали. За нею бросились в погоню два солдата на мотоцикле. Они стреляли, пытаясь остановить ее, но диверсант открыл по ним ответный огонь.

— Ну и что, догнали?

— Нет.

— Значит, в машине ехало двое?

— Сейчас, герр полковник, я дойду до этого. Диверсант ранил водителя мотоцикла и повредил мотор. Вот взгляните. Эти пули от «шмайсера» я вытащил из мотоцикла. — Швинд протянул полковнику две сплющенные пули. Тот внимательно осмотрел их, а Швинд продолжал: — Оторвавшись от преследователей, диверсант добрался до пущи, высадил водителя...

— Где он?

— Арестован.

— Расстрелять труса!

— Слушаюсь!

— Ну и что дальше?

— Он проехал на автомашине по пуще еще километров пятнадцать и покинул ее.

— А остальных парашютистов поймали?

— Да, четырех, в том числе бортстрелка спецсамолета.

— Его допросили?

— Разумеется. Мы его допрашивали три дня.

— Признался?

— Сначала молчал, по третьей степени воздействия не выдержал...

— Детали меня не интересуют! — заявил полковник, и лицо его передернулось от злобы. — Что он сказал?

— Он сообщил, что их самолет поднялся с аэродрома под Москвой. Перед самым стартом к самолету привезли на легковой машине какого-то человека. Бортстрелок не видел его вблизи, поскольку сидел уже в самолете, но успел заметить, что это был довольно высокий мужчина в темных очках. Его снаряжение составляли автомат, рюкзак и парашют. Водитель похищенной автомашины описал его внешний вид таким же образом. Правда, от страха он не сумел разглядеть его как следует...

— А что стало с летчиками этого самолета?

— Либо погибли, когда сбили самолет, либо, приземлившись на парашютах, скрылись.

— А где должны были сбросить этого?

— В том-то и дело. Бортстрелок утверждает, будто над Беловежской пущей. Кстати, и самолеты летели в том же направлении.

— Где находятся остальные пленные летчики?

— В гестапо в Волковыске.

— Хорошо. Я позвоню туда, чтобы их доставили к нам. Вести это дело поручаю вам. — Шмельслегер подошел к телефону и велел дежурному немедленно соединить его с гестапо в Волковыске. — Ну и к какому же вы пришли выводу? — снова обратился он к Швинду.

— Это довольно загадочная история. Во-первых, летчики должны были сбросить одного человека, а не группу. Отсюда вывод, что это была какая-то важная персона. Во-вторых, секретный характер всей операции. В-третьих, его поведение в Пружанах свидетельствует о том, что мы имеем дело с опытным диверсантом.

Раздался телефонный звонок, и полковник снял трубку.

— Алло, Волковыск? Говорит полковник Шмельслегер из разведцентра «Валли I» в Сулеювеке. Прошу вас отправить схваченных в Пружанах советских летчиков к нам. Усильте охрану... Что? В Белосток? Ну, хорошо... Спасибо... — Он постучал по вилке телефонного аппарата. Послышался голос дежурного офицера. — Соедините меня с гестапо в Белостоке. Только поскорее! — бросил Шмельслегер повелительным тоном. — Их привезли уже в Белосток, — сказал полковник, обращаясь к Швинду. — Завтра их доставят к нам.

Спустя некоторое время снова раздался телефонный звонок. На проводе был Белосток.

— Это полковник Шмельслегер. С кем я говорю?.. Хайль Гитлер, герр гауптштурмфюрер! У меня к вам просьба. У вас находятся четыре летчика, схваченные в Пружанах. Да... Да... Мне только что сообщили об этом из Волковыска... Что?! Не может быть! Кто отдал такой приказ? Ведь следствие еще не окончено! — И, скверно выругавшись, бросил трубку. — Вы себе представляете, — задыхаясь, прошипел он, — что наделали эти идиоты?!

Швинд вопросительно взглянул на Шмельслегера.

— Расстреляли всех!

— И бортстрелка?

— Я же сказал — всех! Вся наша работа пошла теперь насмарку! — кричал взбешенный полковник.

В «ВАЛЛИ I»

Часовой, положив палец на спусковой крючок автомата, остановился, разглядывая медленно приближавшегося к нему по аллее мужчину в штатском.

— Хальт! Назад! — крикнул часовой.

— Вы должны меня выслушать и передать кому следует! — бросил по-немецки неизвестный.

— Стоять и не двигаться! — предупредил часовой, не спуская с него глаз, затем подошел к воротам и нажал кнопку звонка.

Спустя минуту из темноты вынырнул офицер. Подойдя к незнакомцу, осветил его электрическим фонариком.

— Откуда и к кому? — коротко спросил он.

— Мне нужно видеть полковника Шмельслегера, — тихо ответил мужчина.

Офицер, посвечивая фонариком, еще раз оглядел неизвестного с ног до головы и спросил:

— Кто вы?

— Вы что, полковник Шмельслегер?

— Нет.

— Тогда прошу не задавать лишних вопросов и отвести меня к полковнику! — резко прервал его незнакомец. — Скажите ему, что прибыл человек и назвал пароль «Граница».

— У вас есть оружие?

— Нет.

— Обыскать! — приказал офицер солдату. Убедившись, что неизвестный безоружен, офицер коротко бросил: — Идемте!

Незнакомца сопровождали офицер и вызванный для этого солдат. Они миновали огромный сад и вошли в холл роскошной виллы. Офицер, показав рукой на кресло, оставил возле незнакомца солдата, а сам удалился.

Мужчина устало опустился в кресло и равнодушным взглядом окинул прекрасно обставленный холл. Минут через десять офицер вернулся.

— Прошу следовать за мной. Полковник ждет вас.

— Благодарю.

Они поднялись на второй этаж виллы, и офицер показал ему на дверь одной из комнат. Незнакомец постучал.

— Войдите! — послышался приглушенный изоляцией голос.

Мужчина толкнул дверь и вошел в кабинет.

— Герр полковник... Докладываю о возвращении с задания...

Шмельслегер минуту с удивлением разглядывал вошедшего, словно не веря собственным глазам.

— Штангер! Вернулся? Жив? Не может быть!..

— Как видите, герр полковник.

— Черт побери! Мы уж решили, что тебя либо схватили большевики, либо... Впрочем, в твою смерть я не верил. Ты умеешь вывернуться из любого положения! — Полковник вышел из-за письменного стола и протянул ему руку. — Хорошо, что ты вернулся. Садись. Дежурный! — И Шмельслегер хлопнул в ладоши.

В дверях появился офицер.

— Кофе и коньяк! — коротко бросил полковник.

— Слушаюсь!

Когда дежурный закрыл за собой дверь, полковник обратился к Штангеру:

— Постой-ка, постой-ка, когда мы виделись с тобой в последний раз?

— В марте, герр полковник.

— Да, да. Столько событий произошло, столько перемен! Столько времени пролетело!

— Больше шести месяцев, — уточнил Штангер.

Вошел адъютант с подносом. Запахло кофе. Полковник наполнил рюмки и обратился к Штангеру:

— Ну а теперь я тебя внимательно слушаю.

— Герр полковник, подробный рассказ о моих приключениях за последние полгода займет слишком много времени, поэтому буду краток. Как вы помните, тогда, в марте, майор Завелли доставил меня и еще двоих разведчиков на пункт переброски в Зарембы-Косьцельные. Границу мы пересекли благополучно. Советская пограничная охрана не обнаружила нас... А те, двое, живы, вернулись? — спросил он вдруг полковника.

— Живы? Что с ними стало, неизвестно.

— Я расстался с ними возле Чижева и, следуя вашему приказу, двинулся на восток. Разведал строительство аэродрома возле Высоке-Мазовецкое и Бельск-Подляски, затем в течение нескольких дней наблюдал за строительством укреплений на Буге...

— Да, мы получили твое донесение об этом.

— В начале июня я выехал в глубь Белоруссии, как мне приказали в шифровке. События двадцать второго июня застали меня в районе Минска. Рацию я спрятал в Беловежской пуще, поэтому не мог связаться с вами и доложить обстановку. Вскоре ко мне присоединились двое наших разведчиков. Русские отступали. Мы на свой страх и риск перерезали телефонные провода, разбирали железнодорожные пути, поджигали деревянные мосты, меняли указатели дорог...

— А что с теми двоими?

— Однажды мы напоролись на патруль. Я сумел уйти, а их схватили...

Шмельслегер, отпивая маленькими глотками коньяк, не спускал взгляда со Штангера, внимательно рассматривая его усталое лицо и потрепанную одежду. А тот продолжал свой рассказ:

— Я отходил все дальше на восток...

— А почему на восток?

— Кто шел на запад, вызывал подозрение. Все двигались на восток. Впрочем, вы знаете, как это было...

Полковник кивнул головой.

— С толпой беженцев я добрался до Минска. Военные патрули на каждом шагу проверяли документы. Всех мужчин забирали с собой. За документы я не беспокоился. Они были вполне надежными. Вместе с другими мужчинами меня забрали на строительство оборонительных укреплений. Я хотел бежать, но уже на другой день меня назначили бригадиром. Впрочем, меня удерживали там и другие обстоятельства...

— В каком месте строились эти укрепления?

— Под Минском. Сейчас они, правда, уже потеряли свое значение, поскольку линия фронта ушла далеко на восток, но там мне удалось напасть на след одной тайны, связанной с районом Белостока. Наша строительная контора располагалась в бараке. И вот однажды я услышал за стенкой интересный разговор между офицерами, руководившими сооружением укреплений. Я узнал, что до войны они возводили оборонительный рубеж на Буге и, отступая, закопали там какую-то шкатулку или ящик с секретными документами. Они размышляли вслух о том, хорошо ли их спрятали...

— А они сказали где?

— Да. В одном из бункеров возле деревни Слохы-Аннопольские на берегу Буга, где-то в кустах.

— Отлично. А теперь расскажи, как тебе удалось бежать?

— Это произошло спустя некоторое время. Фронт стремительно катился на восток. Однажды ночью нас погрузили на автомашины и увезли под Смоленск, на строительство полевого аэродрома, затем рабочих перебрасывали еще несколько раз с места на место. И вот, когда нас повезли в Москву, я сбежал. Я брел от деревни к деревне, обходя стороной города. Работая под Минском, я раздобыл себе справку о том, что я, Иван Николаев, являюсь строителем военного объекта (а это соответствовало действительности) и направляюсь на специальные работы. При проверке документов эта бумажка не вызывала подозрений, а военные автомашины даже подвозили меня. Справка выручала меня не раз. Вот она! — И Штангер положил справку перед полковником. — С ее помощью я сумел добраться до линии фронта. Спрятался в одном из сел. Там меня и нашли наши. Но опять начались всякие осложнения. Вначале меня бросили на ремонт дороги...

— Почему же ты не сказал, кто ты?

— Герр полковник, в нашей работе чем меньше говоришь, тем лучше. У фронтовых войск нет времени проверять чьи-то анкетные данные, поэтому я снова сбежал. На этот раз я уже без каких-либо препятствий добрался до Гродно. Там явился в комендатуру и в общих чертах рассказал о себе. Мне выписали документ на проезд до Белостока, а там, в свою очередь выдали пропуск на проезд сюда. Вот и все, герр полковник.

— Да, да... — пробормотал Шмельслегер, грызя мундштук трубки. — Хорошо, что ты нашелся. Дел полно. За это время у нас произошли большие перемены. Многие твои знакомые работают сейчас в Беловеже, где мы открыли филиал нашего отделения. Ты, наверное, не знаешь, что капитана Фанера нет уже в живых?..

— Не может быть! Что, погиб на фронте? — поинтересовался Штангер, поскольку хорошо знал Фанера. Ему раньше приходилось сталкиваться с ним.

— Нет. Они ехали со Швиндом на автомашине из Пружан. Там сбили три советских самолета. Была организована облава на летчиков. Обнаружили то ли диверсанта, то ли шпиона... Завязалась перестрелка. Диверсанту удалось вырваться из окружения, и в довершение всего на нашей автомашине. Впрочем, Швинд сам тебе это расскажет. Фанер со Швиндом отправились туда для расследования. Возвращаясь, они нарвались в Беловежской пуще на засаду. Фанер и водитель погибли. Автомашина с документами сгорела. Швинд был ранен... — Полковник на минуту умолк, затем продолжил свой рассказ: — Эти идиоты из гестапо в Белостоке расстреляли всех схваченных летчиков, в том числе и пилота спецсамолета, на котором летел диверсант. Пока что нить оборвалась... Ну, хватит об этом. Ты, наверное, хочешь отдохнуть?

— Отдыхать будем после победы, — ответил Штангер, стараясь сдержать волнение.

— Ты прав. Мы живем в такое время, когда приходится жертвовать всем. Может, у тебя есть какие-нибудь планы относительно своей дальнейшей работы?

Штангер, поймав на себе пристальный взгляд полковника, минуту помолчал, а потом сказал:

— Я столько времени был оторван от разведывательных дел, поэтому, если быть откровенным...

— Слушаю тебя...

— Вы упомянули о Беловеже. Раньше я имел там неплохую агентурную сеть. Может, попробовать поработать в новом разведцентре? Впрочем, я заранее согласен с любым вашим решением, герр полковник.

— Хорошо. Я подумаю, а пока иди отдыхай. Подбери обмундирование, получи аванс на приобретение личных вещей. Завтра здесь будет майор Завелли, начальник нашего отделения в Беловеже. Я поговорю с ним о тебе...

Совещались втроем: полковник Шмельслегер, майор Завелли и капитан Клаузер. На столе перед ними лежала панка с грифом «Секретно». Это было личное дело лейтенанта Штангера.

— Вы проверили его регистрацию в Гродно и в комендатуре Белостока? — обратился полковник Шмельслегер к майору Завелли.

— Проверил. Подтвердили, что он там был.

— Я еще раз просмотрел его личное дело, все его донесения, — продолжал полковник, — и каких-либо неясных мест не обнаружил. Впрочем, в нашей работе надо всегда быть подозрительным, причем по отношению к каждому. Пока нет оснований подозревать его. Могли ли завербовать его большевики?.. Не знаю...

— Можно предположить, — вмешался капитан Клаузер.

— Можно и нужно. В разговоре с ним я старался прощупать его...

— Ну и что? — поинтересовался Завелли.

— Ничего. Он очень устал. Согласен работать везде. Упомянул о Беловеже, но так, мимоходом.

— Герр полковник, вы уже что-нибудь решили? — спросил Завелли.

— Пока еще нет. Начиная с того дня, как он появился у нас, мне ежедневно докладывают о каждом его шаге, о его встречах и разговорах. Он получил обмундирование, был у парикмахера. Отсыпается, иногда появляется в казино...

— Расспрашивал кого-нибудь о делах? — вмешался Клаузер.

— Нет, только о знакомых. Больше слушает других, о себе почти ничего не рассказывает.

— А может, герр полковник, вы все-таки что-то решили? — переспросил Завелли.

— Вот ломаю голову, как использовать его.

— Я готов взять его в Беловеж в качестве офицера по особым поручениям! — заявил Завелли. — Мы уже перенесли туда львиную долю оперативных дел. Мне очень нужны переводчики, а он знает русский и польский, неплохо говорит по-литовски и по-белорусски.

— Однако некоторое время надо не спускать с него глаз. Береженого бог бережет! — вмешался Клаузер.

— Только делать это нужно крайне осторожно, а то он человек обидчивый. Не следует раздражать его необоснованными подозрениями, — предупредил полковник. — Сегодня же распоряжусь подготовить приказ о назначении Штангера офицером по особым поручениям при вас, майор. А завтра, господа, отправляйтесь вместе с ним искать те документы, о которых он говорил, — закончил разговор Шмельслегер.

ДОКУМЕНТ «ИЗМЕНЫ»

Автомашины миновали Дрогичин. Шоссе, сделав крутой поворот, спускалось в долину и шло вдоль берега Буга. В первой машине рядом с водителем сидел Штангер, а на заднем сиденье — майор Завелли и капитан Клаузер. Следом за ними мчался вездеход с пятью саперами. На пригорке возле Заенчника Штангер велел остановить машину.

— Что, приехали? — спросил Завелли.

— Минуточку, герр майор, сейчас я сориентируюсь, — ответил Штангер, внимательно рассматривая штабную карту. — Нет, герр майор, еще километров пять, — заявил он после некоторого раздумья. — Поехали.

Машины тронулись. Из-за холмов показались полуразвалившиеся печки с одиноко торчавшими закопченными трубами — все, что осталось от сожженной деревни Слохы-Аннопольские

— Здесь. Останови! — приказал Штангер водителю.

— Это точно? — спросил Завелли.

— Да, герр майор. Отсюда и начнем поиски.

— Вы не забыли о нашем пари? Сегодня вечером за ваш счет пьем коньяк и плотно ужинаем? — проговорил Клаузер, иронически поглядывая на Штангера.

— Герр капитан, вы считаете, что я уже проиграл?

— Если найдем документы, то — нет. Но я в это не верю. Большевики их надежно спрятали.

— Довольно! — прервал их спор Завелли. — Нечего терять времени впустую! Давайте искать.

Они поднялись на пригорок. Следом шли саперы, неся щупы, лопаты и миноискатели. С пригорка открывалась широкая панорама долины Буга. На другом берегу реки виднелись лесистые холмы и деревни. Внизу темным пятном выделялись сожженные Слохы-Аннопольские. Штангер внимательно осмотрелся. Он не раз бывал здесь, но всегда ночью и поэтому не мог как следует разглядеть окрестностей.

С пригорка, на котором они стояли, виднелись шероховатые стены бункеров.

— Начнем отсюда, — проговорил Штангер и показал рукой на один из них.

Все направились следом за ним. Дверь бункера была сорвана взрывом, часть стены обрушилась, потолок обвалился. Амбразуры были обожжены огнем.

— Огнеметчики, — заметил Клаузер.

Вошли внутрь. Там стоял запах гари и трупный смрад. Клаузер осветил фонариком пол, потолок и стены.

— Что здесь написано? — обратился он к Штангеру, осветив фонариком нацарапанную на стене надпись.

— «Здесь держал оборону лейтенант Завыков с группой бойцов... Погибаем... но не сдадимся! Смерть фашистам! Победа будет за нами!» — медленно прочитал Штангер.

— Фанатизм и большевистская пропаганда! — проворчал Клаузер.

Они осмотрели один бункер за другим, а саперы со щупами и миноискателями облазили тем временем растущие вокруг кусты. Прошло несколько часов, однако поиски не дали пока никаких результатов.

Когда уже все буквально валились с ног от усталости, Штангер повел их через Слохы-Аннопольские в сторону Семятыче. В дверях одного из подвалов вдруг появилась женщина. Заметив их, она поспешно повернула назад.

— Позови ее, — кивнул Завелли Штангеру. Тот окликнул женщину. Она подошла к ним, дрожа от страха. — Спроси ее, кто сжег деревню?

Штангер повторил по-польски вопрос Завелли. Женщина беззвучно пошевелила губами. Штангер повторил вопрос.

— Немцы...

— Фронт, война... А где жители?

— Там. — Она показала рукой на луг.

— Работают?

— Нет, лежат мертвые. Пятьдесят восемь человек. Там мой муж и двое сыновей. — Глаза женщины вспыхнули ненавистью.

«Если б я мог сказать ей, как мне тоже ненавистен этот мундир...» — подумал Штангер, глядя в глаза женщине.

Он перевел ее слова. Клаузер на это заметил:

— Только таким путем мы утвердим наше господство над этими дикарями и выполним свою историческую миссию. — И он показал рукой на руины деревни.

Остальные промолчали и двинулись за Штангером, который направился к видневшимся за деревней бункерам. Они разделились на группы, в каждой из которых были саперы.

— Здесь что-то есть! — крикнул вдруг один из них, наткнувшись в кустах на полуметровой глубине на какой-то деревянный предмет.

— Копайте! — приказал Завелли.

Когда саперы сняли слой дерна и песка, то все увидели крышку ящика из-под патронов.

— Осторожно! Проверьте, не заминировано ли, — предупредил Клаузер, предусмотрительно отходя подальше от ящика.

Саперы внимательно осмотрели находку: мин не было. Сорвали крышку. Штангер вынул из ящика пачку завернутых в брезент документов.

— Ну, так кто угощает ужином, герр капитан? — торжествующе взглянул он на Клаузера.

— Вам всегда чертовски везет, — буркнул тот.

Завелли взял у Штангера документы и положил в портфель. Все направились к стоявшим в стороне автомашинам...

Штангер, сидя рядом с Клаузером, вспоминал слова генерала Кира, сказанные им на прощание в домике под Москвой: «Когда вернешься к ним, у тебя должно быть безупречное алиби. Но этого недостаточно. Тебе известно их коварство и подозрительность. Это опытные разведчики. Они в сказочки не верят. Мы дадим тебе в руки убедительный козырь, и ты должен умело воспользоваться им. Сохранилась документация оборонительного рубежа на Буге, который возводили наши войска. Документация подлинная, ни у кого не вызовет подозрений. Когда нам придется форсировать Буг, этот рубеж уже не будет играть особой роли. Документы закопаешь недалеко от какого-нибудь бункера и замаскируешь, чтобы не вызвать подозрений. Они наверняка клюнут на эту удочку и начнут их искать. Ты им в этом поможешь и таким образом укрепишь свои позиции в их глазах...»

Покосившись на мрачное, изрытое оспой лицо Клаузера, поглядывавшего в окошко, Штангер испугался собственных мыслей, как будто капитан мог их прочитать.

Но через минуту он снова погрузился в воспоминания. Вспомнил, как уложил документы в рюкзак, как сбили их самолет, вспомнил схватку с немцами в Пружанах, блуждание по Беловежской пуще и, наконец, как пришел сюда, под Слохы-Аннопольские, с патронным ящиком, в котором ему предстояло закопать документы. Ночь была темной, моросил мелкий дождь. Он выбрал один из бункеров и в кустах возле него снял слой дерна, выкопал ямку, опустил в нее ящик, а затем засыпал его землей, обложил дерном и замаскировал. Боялся, что когда придет сюда днем, то не найдет этого места, и поэтому сделал на стене бункера отметку ножом.

«Скоро увижу, как вытянутся их лица, когда они прочитают некоторые из документов...» — думал он про себя.

После ужина полковник Шмельслегер пригласил Штангера в свой кабинет, где уже находились майор Завелли и капитан Клаузер. Штангер увидел разложенные на письменном столе найденные документы.

— Капитан, — обратился полковник к Клаузеру, — садитесь за пишущую машинку и записывайте все, что будет переводить Штангер. Начинай! — кивнул он Штангеру.

Тот взял вначале планы оборонительного рубежа. Прочитал вслух пояснения к ним и технические характеристики. Эту партию документов полковник распорядился отправить в штаб инженерных войск вермахта. Не привлекли особого внимания и схемы расположения огневых точек и какие-то отчеты о выполненных работах.

Затем Штангер взял в руки толстый пакет с грифом «Совершенно секретно» и печатью.

— Что там написано? — спросил Завелли.

— «Особый отдел», — медленно прочитал по слогам Штангер, поскольку буквы на печати кое-где стерлись.

— Это уже может представить интерес для нас, — заметил полковник.

— Две кодовые таблицы, — не спеша объяснял Штангер. Он взял следующий документ и пробежал его глазами. — Герр полковник, это уже любопытно. Вот послушайте: «В район Бреста прибывают части второй танковой армии, которой командует генерал Хайнц Гудериан...»

Сидевшие в кабинете остолбенели. Это было агентурное донесение. И еще какое! Далее в донесении говорилось, что эта танковая армия переброшена сюда из Франции, сообщалось о ее составе, назывались командиры отдельных соединений.

Шмельслегер и Завелли буквально впились глазами в документ. Они проверяли даты, номера упомянутых в донесении частей, фамилии командиров. Все совпадало. Внизу этого необычного документа стоял ничего не говоривший им условный код какого-то агента: «С-4».

Аналогичных документов оказалось несколько. Они повергли присутствующих в изумление. Значит, советская разведка следила за концентрацией группы армий «Центр»? Тогда где же искать агентов, которые занимались этим?

Некоторые из этих документов были зашифрованы. Полковник тут же вызвал начальника шифровального отдела и велел ему любой ценой раскрыть шифр.

— Как они могли оставить такие секретные документы? — вслух размышлял Клаузер.

— Мне кажется, это было так, а точнее, вероятно, так, — поправился Шмельслегер. — Укрепления под Слохы-Аннопольские оборонялись несколько дней. Среди личного состава были, по-видимому, и офицеры разведки. Они закопали эти документы, рассчитывая забрать их после боя. Но фронт ушел на восток, и им пришлось спешно отступать. А может, они даже погибли. В общем, не могли взять с собой ящик с документами — вот и вся разгадка этой тайны. Впрочем, подождем, пока расшифруют остальные документы. А вы, капитан, проиграли пари, — заявил полковник, обращаясь с иронической улыбкой к Клаузеру.

Тот кивнул, что помнит, хотя был бы рад, если б об этом забыли: его скупость была всем известна.

— Штангер, поздравляю тебя с первым успехом! — полковник встал из-за стола и протянул ему руку. — А теперь идемте ужинать. Сегодня угощает Клаузер.

* * *

Шифровальный отдел быстро справился с несложным шифром, и уже на следующий день вечером на столе у шефа «Валли I» лежала новая пачка «секретных» советских документов. После ознакомления с ними шеф несколько дней ходил сам не свой. Впрочем, не только он, но и другие офицеры абвера, имевшие допуск к секретным документам. В найденных документах содержались характеристики более десятка шпионов военной разведки, живущих в Белостокском округе и генерал-губернаторстве и якобы работающих на советскую разведку. Фамилии агентов, правда, не назывались (они были зашифрованы буквами и цифрами), однако их характеристики были настолько исчерпывающими, что специалисты из «Валли I» без особого труда установили, о ком идет речь. Кроме того, в этих документах упоминались места явок и встреч, приводились сведения о выплаченном вознаграждении, перечислялись задачи, которые ставились перед агентами.

Разоблачением и арестом «изменников» поручили заниматься капитану Клаузеру. В общей сложности было арестовано четырнадцать человек: из Белостока, Беловежа, Ломжи, Бельск-Подляски и других местностей варшавского воеводства.

Штангер знал их всех: ведь они являлись агентами абвера и неоднократно бывали в «Валли I». Он выполнял роль переводчика, когда их допрашивали о шпионской деятельности. Изощренные методы следствия, которые применил Клаузер, не дали никаких результатов, однако «секретные» документы советской разведки, найденные под Слохы-Аннопольские, предопределили судьбу арестованных. После нескольких недель следствия они предстали перед военным трибуналом и были приговорены к расстрелу. В «Валли I» еще долго подшучивали над советской разведкой, которая, мол, понесла такие потери.

А Штангер получил благодарность. После этого его позиции в абвере упрочились. Но он отдавал себе отчет в том, что это всего лишь первая успешно проведенная им операция, за которой последуют другие. Через несколько дней он выезжал в Беловеж.

ШИФРЫ

Итак, он снова оказался в логове гитлеровской военной разведки. В отделе полковника Шмельслегера поверили рассказу Штангера о его шпионской деятельности на территории СССР. Этому в немалой степени способствовала удачно проведенная операция с «секретными» советскими документами. Их подлинность не вызвала ни у кого сомнений, и подозрения относительно Штангера — если они у кого-то из офицеров разведки и были — теперь развеялись. Впрочем, все это не ослабило бдительности Штангера.

Со дня приземления в тылу врага он не имел связи с Центром. Рацию он спрятал в Беловежской пуще и пока не мог еще ею воспользоваться. Когда закончилось следствие по делу о мнимых «советских шпионах», в котором Штангер участвовал как переводчик, «Валли I» принял решение о его дальнейшей судьбе: его назначили офицером для особых поручений при майоре Завелли, шефе разведки в Беловеже. Итак, планы, которые он обдумывал вместе с генералом Киром в уединенном домике под Москвой, начали претворяться в жизнь.

В центре Беловежской пущи на небольшом пригорке возвышался охотничий дворец. Его построили в 1889—1893 годах по распоряжению царя Александра III. Вокруг дворца на территории в пятьдесят гектаров раскинулся прекрасный парк, в котором особое восхищение посетителей вызывали многовековые дубы-великаны. Невдалеке от дворца, спрятавшись в деревьях, стоял гофмаршальский дом, построенный в 1904 году. Позже его стали называть охотничьим домиком. В парке находился также егерский дом, а сразу же за воротами — дом для царской свиты.

Архитектура охотничьего дворца представляла собой уродливую мешанину стилей разных эпох. Повсюду были понатыканы башни, башенки, балконы. Казенная композиция его не вязалась с красотой окружающей природы. Царь, увидев охотничий дворец в Беловеже, раскритиковал его архитектуру и строителей. Интерьеры дворца утопали в роскоши. Каждый этаж был оформлен в стиле какой-нибудь эпохи. Сто восемьдесят комнат и залов дворца были обставлены стильной мебелью, увешаны ценными картинами и гобеленами. В просторных подвальных помещениях размещались кухня и другие хозяйственные службы.

Беловежская пуща испокон веков славилась охотой. Сюда приезжали охотиться Ягелло, Витольд, Казимеж Ягеллоньчик, Зигмунт Август, Стефан Баторий. Большая охота состоялась в Беловеже 27 сентября 1752 года, в царствование Августа III. В память об этом установили даже специальный обелиск с надписью, что в этот день было убито сорок два зубра и тринадцать лосей. Вместе с королем в этой охоте принимали участие королева и иностранные гости. Позже дворец был передан президенту Польши, а в пуще устраивалась охота для высоких гостей. Сюда приезжали Геринг, регент Хорти и президент Польши Мосьцицкий с многочисленной свитой польских сановников. Здесь неоднократно проводились встречи, оказавшие определенное влияние на формирование политического курса польского государства.

За воротами парка жил своей жизнью городок Беловеж. Нередко его спокойный мерный ритм нарушали забастовки рабочих лесопильных заводов и лесозаготовок, демонстрации местного пролетариата, поселенцев и лесорубов.

После 1920 года в Беловеже поселились «молодцы» белогвардейского атамана Балаховича, пользовавшегося всевозможными привилегиями со стороны тогдашних польских властей. На окраине городка в великолепном особняке помещалось правление английской фирмы, занимавшейся эксплуатацией лесных богатств пущи. В народе ее прозвали «Центурией».

С давних пор в Беловеж тянулись щупальца различных разведок. Многие сотрудники «Центурии» находились на службе в английской разводке и занимались шпионской деятельностью против СССР. Немало сотрудников имела здесь и немецкая разведка. Наконец, в Беловеже действовали агенты «двойки»[1] и всемогущей «дефы»[2].

Все разведки вербовали здесь агентов главным образом из среды белоэмигрантов атамана Балаховича. Естественно, когда речь шла о шпионаже против Советского Союза и сборе сведений о деятельности коммунистических партий, интересы расположенных в Беловеже шпионских центров совпадали. Они регулярно обменивались полученной информацией по этим вопросам.

Такая шпионская идиллия продолжалась до начала Второй мировой войны. В 1939—1941 годах органы советской контрразведки значительно потрепали ряды местных шпионов.

В августе 1941 года в беловежском дворце появились новые хозяева. Потянулись колонны машин с номерами вермахта и люфтваффе.

На одной из башен дворца установили высокую мачту радиостанции. Повсюду укладывали кабели и тянули провода. Рядом с воротами разместился батальон наземной летной службы. В зданиях лесничества и почты теперь находились филиал белостокского гестапо и подразделение жандармов. В бывших царских казармах расположился отборный отряд полиции.

День и ночь во дворце кипела работа. Устанавливались телефоны, оборудование для радиостанции и телетайпной связи. Многие двери обивались звуконепроницаемым материалом, в кабинеты завозились сейфы. Подвальные помещения переоборудовались под тюремные камеры.

И только один из флигелей дворца остался нетронутым. Здесь находились роскошные апартаменты Германа Геринга — главного ловчего третьего рейха.

В парке вокруг дворца были установлены караульные будки и щиты с предупреждением, что вход на территорию парка запрещен под угрозой смерти.

В самом дворце разместилось подразделение гитлеровской военной разведки — абвера — под кодовым названием «Хорн». Здесь концентрировались дела, связанные с разведкой и контрразведкой на центральном участке Восточного фронта. Это подразделение в Беловеже подчинялось разведцентру «Валли I» в Сулеювеке.

По приказу шефа военной разведки адмирала Канариса начальником шпионского центра в Беловеже был назначен майор Христиан Завелли. Это был мужчина в возрасте около шестидесяти лет, среднего роста, с военной выправкой, несколько полноватый, с седеющими редкими волосами и непроницаемым каменным выражением лица, на котором топорщились небольшие, коротко подстриженные усики. Опыт разведчика он приобрел еще в первую мировую войну, работая у полковника Николаи. Завелли не только осуществлял общее руководство работой центра, но и лично руководил I группой под кодовым наименованием «I-Альма», занимавшейся разведкой.

В обязанности II группы, или «II-Хальм», вменялась контрразведка на территории, входившей в сферу деятельности разведцентра в Беловеже. Ею руководил лейтенант Иоахим Швинд, тоже кадровый офицер абвера, который, однако, за различные проступки и пристрастие к алкогольным напиткам долго не получал повышения.

Заместителю Завелли капитану Теодору Клаузеру подчинялась III группа (условное название «III-Вальд»). В ее задачу входила ликвидация забрасываемых в немецкий тыл разведчиков, а также партизан и участников движения Сопротивления. Клаузер, худой, со светло-рыжими волосами и белесыми бровями, с аскетическим, изрытым оспой лицом и маленькими сверлящими глазами, спрятанными за толстыми стеклами пенсне, вызывал у всех антипатию, которую усиливал его склочный характер. Он был палачом арестованных. Ему везде мерещилась измена. Офицеры штаба избегали его, а многие просто ненавидели. Ходили слухи, будто он агент гестапо.

Другим заместителем Завелли был майор Отто фон Фриватт. По служебной линии он подчинялся Завелли, однако оперативными делами его отделения, занимавшегося воздушной разведкой на центральном участке фронта, руководило командование люфтваффе.

Помимо упомянутых подразделений в разведке «Хорн» насчитывалось также несколько секций. Так, например, секция «О» («Оружие»), которой руководил пожилой капитан-инженер Пауль Диттер, изучала захваченное советское оружие, и прежде всего танки и самоходные орудия; секция «Ш» («Шифры») лейтенанта Альфреда Иорста занималась шифровкой и расшифровкой секретных донесений и т. д.

Штангер прибыл в Беловеж в сентябре 1941 года. Ему отвели во дворце большую комнату, из окон которой был виден подъезд. Это давало ему возможность наблюдать за входящими во дворец лицами и подъезжающими к нему автомашинами. Одни офицеры центра жили так же, как и он, во дворце, а другие — в прилегавших к нему зданиях. Рабочий кабинет ему выделили на втором этаже, неподалеку от кабинета майора Завелли. На очередном совещании Завелли представил Штангера офицерам центра, упомянув о его прежних заслугах на разведывательном поприще и исключительных лингвистических способностях.

Работы было много. Ему передали толстые папки с захваченными советскими военными документами, которые он должен был прочитать и сделать на них аннотации. Кроме того, ему предстояло переводить донесения агентов, написанные не по-немецки. Он участвовал также в качестве переводчика в допросах задержанных гражданских лиц, подозреваемых в шпионаже, и взятых в плен советских офицеров, и прежде всего летчиков, которыми занималось отделение «IV-Л» майора Фриватта.

Штангер постепенно знакомился с новым окружением и обстановкой, в которой ему предстояло жить и работать. Нередко во время прогулок по парку он останавливался и задумчиво смотрел на мрачную громаду дворца, где концентрировались секретные дела врага.

Он начал с изучения служебных помещений и отдельных разведывательных служб. Действовал осторожно, что бы не привлечь к себе внимания других, и в первую очередь подозрительного капитана Клаузера. Затем стал постепенно заводить знакомства с офицерами. Наиболее подходящим местом для этого служило казино, размещавшееся в бывшем охотничьем домике Александра III, где питались и проводили почти все свободное время офицеры, играя в карты и бильярд или просто пьянствуя.

Штангер с удовольствием угощал своих «коллег», что помогало ему приобретать друзей.

Особой симпатией к нему с самого начала его пребывания в Беловеже воспылали двое — адъютант Завелли и начальник его секретариата лейтенант Хайден и руководитель шифровальной службы лейтенант Иорст. Попивая коньяк, на который Штангер не скупился, новые «друзья» охотно рассказывали ему о секретах своей работы, сообщали любопытные детали из жизни центра, давали характеристики Завелли, Фриватту и другим офицерам. Штангер внимательно слушал их, поддакивал, подливал в рюмки коньяк, проигрывал значительные суммы в карты и фиксировал в памяти полученную информацию.

На первом этаже дворца в холле висела огромная карта Восточного фронта. Дежурный офицер ежедневно отмечал на ней флажками обстановку. Возле нее часто собирались офицеры и возбужденно комментировали ход победоносной кампании на Востоке. Шутили, что война в России скоро закончится и они останутся без работы.

Штангер тоже внимательно следил за перемещением линии фронта и особенно за вытянутыми клиньями, которые с каждым днем все ближе подбирались к Москве. Это порождало у него невеселые мысли, и только огромная вера в то, что рано или поздно в ходе войны произойдет перелом, помогала сохранять оптимизм в его нелегкой и опасной работе.

После нескольких недель пребывания во дворце Штангер в результате наблюдений и бесед имел уже полное представление о работе центра разведки «Хорн». Его внимание привлекло одно из помещений дворца, где находилась шифровальная секция с аппаратурой для радиосвязи, телетайпами и оборудованием, исключавшим подслушивание телефонных разговоров. Она располагалась на третьем этаже и занимала три комнаты. В двух из них размещалась новейшая аппаратура для радио- и телефонной связи, а в третьей сидел шифровальщик. Двери комнат были обиты железом и звуконепроницаемым материалом, а окна заделаны толстыми решетками. В комнате шифровальщика стоял сейф, в котором хранились шифровальные документы. Там работали попеременно два радиотелеграфиста. Руководителем шифровальной секции и вместе с тем специалистом по шифрам был Альфред Иорст. Доступ сюда имели только майор Завелли, майор Фриватт, капитан Клаузер и лейтенант Хайден.

Эти комнаты, а вернее, их тайны не давали Штангеру покоя. Он был там всего один раз, и то недолго. Направляясь как-то на ужин в казино, Хайден вместе с ним зашел сюда на минуту, чтобы передать какое-то срочное донесение. Штангер успел запомнить расположение комнат и тип сейфа. Он понимал, что, если ему удастся проникнуть в шифровальный отдел, это будет его первой крупной победой над противником, так как он тогда сможет узнать многие тайны гитлеровской разведки.

«Все срочные донесения передаются отсюда в «Валли I» или прямо в Берлин, — прикидывал в уме Штангер. — Передаются, естественно, шифром. Если я сумею раздобыть его, то донесения штаба станут известны в Москве. Но как это сделать и не вызвать подозрений, ибо иначе сменят шифры и вся операция пойдет насмарку?..»

Он обратил внимание на одну существенную деталь: в шифровальной комнате работали не каждую ночь. Значит, есть шанс... Дубовая дверь была обита толстыми листами железа и снабжена хитроумным замком. Когда здесь не работали, дверь опечатывалась. Значит, чтобы проникнуть к шифрованным документам, необходимо изготовить два ключа: один — к замку двери, а другой — к сейфу, где хранятся секретные документы. И, наконец, нужна сургучная печать, которой опечатывались дверь и сейф.

Однажды после обеда Штангер отправился в Национальный парк к тайнику, где спрятал рацию и рюкзак. Приняв все меры предосторожности, он вынул связку отмычек и долго вертел их в руках, однако ни одна из них не годилась для предстоящей операции. Спрятал их снова в рюкзак. Взял с собой только специальный пластилин и пистолет с глушителем.

Наступила суббота. Работа в этот день заканчивалась раньше, чем обычно. Все потянулись в казино — единственное место развлечений в Беловеже. Штангер сидел за столиком вместе с лейтенантом Хайденом и то и дело поглядывал на дверь.

В девять часов вечера в казино появились лейтенант Иорст и радист Берг. Они остановились в дверях, отыскивая взглядом свободные места. Хайден помахал рукой Иорсту.

— Альфред, раздобудьте где-нибудь два стула и подсаживайтесь к нам.

Через минуту оба сидели уже за их столиком.

— Выпьешь? — опросил Хайден, обращаясь к Иорсту.

— Дайте сначала хоть чего-нибудь съесть, а то мы сегодня остались без обеда. Весь день зашифровывали и передавали донесения. Устали как черти.

— Надеюсь, сегодня больше не будете работать? — поинтересовался Хайден.

— Ты отдыхаешь, а я что, должен сидеть всю ночь в этой проклятой конуре?

Официантка принесла еду, Хайден наполнил рюмки.

«Итак, сегодня надо сделать первый шаг. Только бы не допустить какой-нибудь ошибки», — думал Штангер, глядя на Иорста, с аппетитом уплетавшего ужин, и снова наполнил рюмки.

* * *

В длинных, с многочисленными закоулками коридорах, едва освещенных лунным светом, проникавшим сквозь большие витражи окон, царил полумрак. Дворец спал. И только в комнате, примыкавшей к кабинету майора Завелли, бодрствовал у телефонов дежурный офицер.

Штангер стоял у двери своей комнаты и вслушивался в тишину. Ничто не нарушало ее. «Пора», — решил он про себя. Нащупал в кармане пластилин и пистолет с глушителем. Слегка нажал на дверную ручку. Дверь приоткрылась без скрипа.

Он шел осторожно. Тихо поднялся по лестнице и двинулся по коридору. Миновал одни поворот, затем другой, свернул в переход, ведущий в башню, и увидел в глубине бронированную дверь. Остановился. Прислушался. Ни звука...

Затемненным фонариком осветил сургучную печать, внимательно осмотрел ее. Затем снял с нее оттиск. Проверил, не оставил ли где следов пластилина, вытер ладонью вспотевший лоб и исчез в лабиринтах дворца. Слепки с ключей от двери шифровальной комнаты и сейфа Штангеру удалось сделать после одной из попоек с Иорстом, когда он провожал мертвецки пьяного Альфреда из казино на квартиру.

В Варшаву Штангер выехал вместе с Завелли и Хайденом. Те направлялись в «Валли I», а он собирался получить гражданский костюм, который уже давно заказал у варшавского портного. Штангер захватил с собой слепки ключей и оттиски сургучной печати. Завелли намеревался провести в Варшаве два-три дня. За это время Штангер должен был успеть сделать то, от чего зависел дальнейший ход операции.

Они поселились в гостинице «Полония», в которой обычно останавливались офицеры. Договорились встретиться вечером. Штангер попрощался с Завелли и Хайденом, быстро получил у портного костюм, вернулся в гостиницу, переоделся и отправился на базар.

Он с трудом пробирался сквозь толпу. Наконец увидел палатку, на прилавке которой были разложены связки ключей, всевозможные замки, засовы, задвижки и другие скобяные изделия. Таких палаток оказалось несколько. Штангер начал приглядываться к их владельцам и остановил свой выбор на пожилом усатом мужчине, который, прислонившись к стойке, с безразличным видом смотрел на прохожих.

Штангер подошел к нему:

— Добрый день. Мне нужны ключи.

— Пожалуйста, выбирайте любые... — оживился тот, пододвигая к нему нанизанные на шнурки связки ключей.

— Вы умеете слесарить?

— Немного.

— Я ищу хорошего мастера, который разбирался бы в сложных замках. Не могли бы вы кого-нибудь мне порекомендовать?

Мужчина задумчиво пощипал усы. Штангер вытащил из кармана свернутую банкноту в десять долларов, сунул ее ему в руку и шепнул:

— Есть срочная работа. Но нужен хороший мастер. Это — задаток...

— Понимаю, понимаю... — тихо ответил владелец палатки, внимательно разглядывая Штангера. Очевидно, его безупречный варшавский выговор внушал доверие. — Я дам вам адрес одного мастера. Человек он вполне надежный, и руки у него золотые. Дайте листок бумаги и карандаш.

Он черканул на бумаге несколько слов, написал на обороте адрес и протянул Штангеру.

— Вот, пожалуйста. Мастер сделает все, что надо. Это настоящий поляк и патриот. Это для дела? — спросил он, доверительно понизив голос до шепота.

— Для дела, друг. Для большого дела, — с улыбкой ответил Штангер.

— Боже, благослови его, — промолвил владелец палатки, провожая взглядом удалявшегося Штангера.

Небольшая мастерская на Воле находилась в темном подвале, забитом различными металлическими предметами, железными ящиками и старыми сейфами. Невысокого роста худенький человек в очках смерил Штангера испытующим взглядом. Тот протянул ему записку. Слесарь, прочитав ее,спросил:

— Что за работа?

Штангер молча вынул из конверта слепки ключей от комнаты и сейфа. Слесарь долго вертел их в руках, бормоча:

— Да, замысловатые штучки. Придется повозиться...

— Знаю, — перебил его Штангер. — Сколько хотите?

— Трудно сказать...

Штангер достал бумажник, отсчитал десять долларов.

— Это задаток. Сделаете — получите еще столько же. Только заказ нужно выполнить к завтрашнему дню и... — он приложил палец к губам, — об этом должны знать только я и вы. Договорились?

Мастер протянул руку.

— Разумеется!

— У меня к вам еще одна просьба. — Штангер вынул из конверта оттиск сургучной печати. — Вам легче найти гравера, чем мне. Цена для меня не имеет значения. Заплатите ему в два раза больше, чем он запросит. Завтра после обеда я должен иметь и то и другое.

— Слишком короткий срок. Не успею, — развел руками мастер.

— Вы же поляк. Может быть, от этого зависит чья-то жизнь...

— Ну, хорошо. Только мне нет дела, зачем это вам нужно. Я вас не знаю, — сказал слесарь и многозначительно взглянул на Штангера.

— Понятно. Завтра в три часа дня я к вам зайду.

Он возвращался в гостиницу окрыленный.

В Беловеж они выехали через три дня. Штангер, сидя рядом с Хайденом, вез в нагрудном кармане изготовленные в Варшаве ключи и сургучную печать. Однако хотя слесарь и сделал ключи по оттиску на пластилине, они могли все же не подойти...

С наступлением зимы сводки верховного командования вермахта с Восточного фронта становились все лаконичнее. Ожесточенные бои велись под самой Москвой, однако разноцветные флажки на карте оставались на прежнем месте. Все чаще в сводках говорилось об упорных оборонительных боях. Становилось все очевиднее, что наступление немецких войск на Москву провалилось, а спустя некоторое время флажки, обозначавшие на карте линию фронта под Москвой, начали перемещаться назад. Вскоре пришло сообщение о снятии с поста командующего сухопутными силами фельдмаршала Браухича. Командование войсками, сражавшимися на Восточном фронте, принял на себя сам Гитлер.

В ходе войны наступил перелом. Штангер вздохнул с облегчением и с удвоенной энергией окунулся в водоворот разведывательной работы. Он регулярно отправлял в Центр донесения о размещении немецких гарнизонов, авиационных баз и военных объектов в Белостокском округе и в Белоруссии, о формировании новых частей и переброске войск из Центральной и Западной Европы, старался разгадать оперативные планы противника, которые разрабатывались в штабах на весеннюю и летнюю кампании.

Штангер не встречал особых препятствий в получении разведывательной информации, поскольку разведка в Беловеже располагала подробными сведениями о том, что происходит на территориях, которые его интересовали. Параллельно вот уже несколько месяцев он готовил операцию «Шифры».

Чуть ли не каждый день Штангер вынимал из тайника все необходимое для проведения этой операции: ключи и печать, сургуч, резиновые перчатки. Однако подходящего момента не представлялось. В шифровальной комнате часто работали круглые сутки, да и по коридорам дворца постоянно сновали люди. По ночам Штангер долго прислушивался к топоту шагов на третьем этаже. Это дежурный офицер то и дело бегал в шифровальную комнату и возвращался оттуда с полученными телеграммами. Операция «Шифры» не выходила у Штангера из головы. Из-за нее он даже запустил другие дела.

20 апреля 1942 года Гитлеру исполнялось 53 года. Разведцентр в Беловеже готовился отметить день рождения фюрера. В этот свободный от работы день Штангер и решил провести свою рискованную операцию. На торжественном собрании с докладом выступил капитан Теодор Клаузер. Он говорил «об исторической миссии» Гитлера, о победах третьего рейха и заверил, что 1942 год станет годом окончательного разгрома большевистской России. Наиболее отличившиеся офицеры получили в подарок книгу Гитлера «Майн кампф». Этой награды был удостоен и Штангер.

Вечером в казино состоялся пышный банкет. Произносились тосты. Оркестр играл марши. На банкет собрались почти все сотрудники разведцентра «Хорн», включая лейтенанта Иорста и обоих радистов. Значит, шифровальная комната не работала. Все складывалось для Штангера как нельзя лучше. Он был в отличном настроении, направо и налево сыпал шутками и анекдотами, угощал коньяком. Сам пил немного, ровно столько, чтобы не вызвать подозрений, и искал предлога, чтобы как можно скорее исчезнуть из казино.

После полуночи, когда все были уже основательно навеселе, Штангер незаметно вышел и направился в свою комнату. Выпил крепкого кофе, вынул из тайника пистолет и другие необходимые для операции вещи.

Постоял минуту, прислушался. Во дворце царила такая же тишина, как и тогда, когда он впервые очутился возле этой двери. Затемненным фонариком он осветил сургучную печать, отковырнул ее ножом, осторожно вставил ключ в замочную скважину. Небольшое усилие, тихий щелчок, затем другой — и бронированная дверь шифровальной комнаты открылась. Он проскользнул внутрь и закрыл ее за собой. Миновал комнату с приемопередаточной аппаратурой, открыл отмычкой кабинет Иорста. Однако ключ к сейфу не подошел: очевидно, при изготовлении была допущена какая-то неточность. «Если б не этот ключ, я бы уже сегодня овладел секретами центра «Хорн», — подумал он с сожалением.

Штангер быстро вышел в коридор, закрыл за собой дверь, размазал сургуч, приложил к нему печать и исчез в мрачных лабиринтах дворца...

Спустя некоторое время Штангер привез из Варшавы другой ключ и теперь надеялся открыть сейф с секретными документами. И вдруг произошло событие, которое чуть не сорвало все его планы.

На одном из совещаний майор Завелли объявил собравшимся офицерам:

— Учитывая настоятельную необходимость, я отдал приказ перевести радиостанцию на круглосуточный режим работы. Начиная с завтрашнего дня вы, господа, можете передавать донесения в любое время. Лейтенант Штангер, вы тоже будете включены в график дежурств по центру. Хайден ознакомит вас с вашими обязанностями...

Штангер почувствовал неприятную дрожь во всем теле. Итак, тщательно разработанный им план проникновения в шифровальную комнату, половина которого была уже осуществлена, становился нереальным.

После совещания Хайден пригласил его к себе, затем они зашли в расположенную по соседству с кабинетом Завелли комнату. Здесь офицеры центра несли дежурство.

— Поскольку тебе сегодня дежурить, — проговорил Хайден, — я должен кое-что рассказать. — Он открыл сейф. — Здесь хранится книга дежурств. В нее будешь записывать, кто, откуда и зачем звонил в центр. Утром на этом бланке, — показал он чистый листок бумаги, — составишь отчет для шефа.

Потом объяснил назначение каждого из многочисленных телефонов.

— А это что? — спросил Штангер, показав на висевший на стене оригинальный железный шкафчик напротив столика дежурного офицера.

— Сейчас скажу. — Хайден открыл дверцу шкафчика, и Штангер увидел щит с разноцветными лампочками и какими-то приборами. — Когда все закончат работу, откроешь дверцу шкафчика и повернешь вот этот рычажок. Это система сигнализации для шифровальной комнаты, а также для кабинетов Завелли, Фриватта и Клаузера.

— Система сигнализации?..

— Ее установили совсем недавно. Если загорятся две верхние лампочки и раздастся звонок, значит, кто-то посторонний проник в шифровальную комнату. Нижние и верхняя правая лампочки — это кабинеты, обозначенные в соответствии с нумерацией на их дверях. Что делать в случае тревоги, думаю, объяснять не требуется. Все понял?

— Понял.

— Ну и прекрасно. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль приступишь к дежурству.

Штангер сидел за освещенным настольной лампой письменным столом. Перед ним лежали раскрытая книга дежурств и блокнот для записей. Рядом на небольшом столике стояли телефоны, а напротив, в открытом железном шкафчике, горели лампочки щита сигнализации. Была уже поздняя ночь, и Штангер сидел сонный, вялый, подавленный неудачей. Он не раз поглядывал на систему сигнализации, проклиная ее в душе.

Теперь он вспомнил, что совсем недавно во дворце крутились связисты и тянули какие-то провода. Тогда он не обратил на них внимания, ибо связисты во дворце бывали довольно часто.

«Прошляпил, непростительное для разведчика упущение! Если б теперь я даже и выбрал подходящий момент, когда шифровальная комната пустует, если б мне даже и удалось проникнуть в нее, я угодил бы в капкан, как увлекшаяся погоней за добычей лиса. Почему они решили установить сигнализацию? Неужели кто-то меня подозревает? А назначение меня на дежурство — это что: свидетельство доверия или ловушка?..»

Эти мысли не выходили у него из головы. Он нервно расхаживал по комнате, сжимая в кармане шершавую рукоятку пистолета. Волнение его росло. «Что подумают в Москве? Ведь я уже сообщил, что вот-вот раскрою тайну шифра. Неужели капитулировать? Нет! Спокойно. Обдумай все еще раз. Хладнокровно. Безвыходных ситуаций не бывает. Но рисковать мне тоже нельзя. Я могу ошибиться только один раз, как сапер. Если мне доверили дежурство, если это не очередная ловушка, то у меня еще есть шанс. Какой, я не знаю, но есть. И я должен воспользоваться им...»

Удрученный неудачей, он направился по коридору к шифровальной комнате, приоткрыл бронированную дверь. Радист Берг, сидевший с наушниками на голове за столом с аппаратурой, поднял глаза на вошедшего Штангера.

— Ну, как проходит дежурство? — спросил Штангер, угощая его сигаретами.

— Пока нормально, герр лейтенант.

— Один дежуришь?

— Нет. Здесь еще лейтенант Иорст, но он собирается скоро уходить, если только не появятся какие-нибудь срочные дела...

Штангер, покуривая сигарету, незаметно рассматривал шифровальную комнату и соседнюю, дверь в которую была открыта. Он обнаружил тонкие провода сигнализации, ведущие к решетке и петлям окна.

— Душно, и ужасно хочется спать, герр лейтенант.

— Заходи. У меня в термосе остался кофе, — сказал Штангер, направляясь к выходу.

Он вытащил из письменного стола бутерброды, термос с кофе и бутылку коньяку. В это время раздался телефонный звонок. Штангер поднял трубку:

— Слушаю. Ах, это вы, капитан. Никаких новостей... Все спокойно. Да, проверил. Дежурит...

Капитан Клаузер любил беспокоить по ночам дежурных офицеров.

Вошел Берг. Штангер налил ему в один стакан немного коньяку, а в другой — кофе и пригласил:

— Пей!

— Спасибо, герр лейтенант, — с улыбкой сказал Берг и опрокинул содержимое стаканов.

— Хочешь еще?

— С удовольствием.

Берг снова выпил, поблагодарил, взял бутерброды и вышел.

Штангер, отпивая маленькими глотками кофе, задумался. И вдруг в его голове молнией пронеслась мысль. Он отодвинул кофе и нервно заходил по комнате. То, что он решил сейчас, было гораздо рискованнее, чем план, составленный им раньше.

Одна из фамилий в списке врачей Хайнувки привлекла внимание Штангера — фамилия доктора Казимежа Пташиньского. Собрав об этом человеке необходимую информацию, разведчик пришел к выводу: Пташиньский связан с подпольем. Штангер решил рискнуть и достать то, что требовалось для операции «Шифры».

Он попросил у майора Завелли автомашину, сказав, что выезжает на связь со своими информаторами в Бельск-Подляски и Хайнувку, переоделся в гражданскую одежду, положил в портфель темные очки, и они с водителем тронулись в путь.

К вечеру добрались до Хайнувки. Штангер велел водителю ждать, а сам направился к Пташиньскому. Темные очки и глубоко надвинутая на лоб шляпа (он переоделся в подворотне) изменили его внешний облик. Нашел квартиру доктора и постучал в дверь.

Открыла какая-то женщина и провела его в прихожую. Спустя минуту появился Пташиньский.

— Я болен, доктор. Помогите мне, — сказал Штангер. Врач внимательно посмотрел на него и пригласил в кабинет.

— Проходите. На что жалуетесь?

— Сердце, нервы, головокружения.

— Лечились?

— Да, то есть... немножко. Вообще-то мне нужны только лекарства.

— Какие?

Штангер придвинулся к Пташиньскому и прошептал:

— Снотворное, доктор. Сильное, но недолго действующее. И хлороформ... — добавил он.

Пташиньский ответил не сразу. Он барабанил пальцами по столу, в упор разглядывая Штангера. Кто этот необычный пациент? Провокатор? Наркоман? Преступник?

— Ну так что, доктор? — поторопил его Штангер. — Я заплачу. Хорошо заплачу.

— Но ведь снотворное — это яд. Вы понимаете?.. Допустим, я выпишу вам рецепт...

Штангер снова понизил голос до шепота:

— Я понимаю ваши опасения. Я поляк, как и вы, и такой же, как и вы, — подчеркнул он. — Мне хотелось бы, чтобы это снотворное приготовили вы сами... Это мое первое условие. А во-вторых, чтобы вы забыли о том, что здесь кто-то был. Ради нашего общего дела... — прошептал он.

— У меня нет с вами никаких общих дел. Я врач.

— Понимаю. Тогда вообще забудем о нашем разговоре. Меня интересуют только лекарства.

Пташиньский все еще колебался.

— Я жду, доктор, — снова поторопил его Штангер.

— Вы здешний?

— Нет. И вы меня больше не увидите.

Штангер вынул из кармана пачку денег, но тот с возмущением замахал рукой, требуя, чтобы он спрятал их. Видимо, в голосе Штангера было что-то внушающее доверие, ибо доктор встал и коротко бросил:

— Подождите. Я сейчас вернусь.

Он вышел, а Штангер курил сигарету за сигаретой и терпеливо ждал. Наконец Пташиньский вернулся.

— Возьмите. Здесь то, что вам нужно. Ложечка порошка на стакан воды или другой жидкости — и на час эффект гарантирован. А это пузырек с хлороформом...

Штангер крепко пожал доктору руку, хотел сказать самые теплые слова благодарности, но лишь прошептал, что надеется когда-нибудь встретиться с ним в свободной Польше.

* * *

Он доложил о своем возвращении дежурному офицеру и отправился отдыхать. Задернул штору на окне, вытащил бутылку коньяку и стакан. «Надо проверить, не обманул ли меня Пташиньский, не дал ли какого-нибудь безобидного порошка. Я должен быть абсолютно уверен».

Налил в стакан коньяку и насыпал пол-ложечки белого порошка. Понюхал, посмотрел на свет, попробовал. Коньяк не изменил ни цвета, ни запаха. Выпил его залпом и спустя несколько минут почувствовал, как по всему телу разливается истома. Стало клонить ко сну. Пытался побороть сон, но глаза его смыкались, в голове шумело, мысли путались. И он погрузился в забытье.

Спустя некоторое время опять подошла его очередь дежурить. Штангер надеялся, что эта ночь вознаградит его за все волнения и переживания. Он прекрасно понимал, что его ждет, однако он все продумал и учел. Существовало лишь одно «но»: кто-то мог случайно зайти в шифровальную комнату и застать его там. Штангер предусмотрел и эту возможность и верил, что сумеет выйти из этого положения.

Наконец наступил долгожданный день дежурства.

Он зарядил сверхчувствительной пленкой миниатюрный фотоаппарат, взял пузырек с хлороформом, вату, ключ от сейфа, резиновые перчатки, пистолет с глушителем.

В пятнадцать часов Штангер сменил лейтенанта Швинда, уселся в комнате дежурного, листал иллюстрированные журналы и с нетерпением поглядывал на часы. Время, как ему казалось, тянулось страшно медленно. Вечером к нему заглянул капитан Клаузер, потом приходили поболтать Хайден и Иорст. Наконец после двадцати трех часов в коридорах дворца воцарилась тишина.

Несколько раз звонили по телефону. Он записал все звонки в книгу дежурств. Около полуночи увидел, что лейтенант Бланке, сотрудник капитана Клаузера, направился в шифровальную комнату.

Миновала полночь. Штангер погасил свет, приоткрыл окно. В парке угрюмо шумели столетние дубы. Снизу доносились звуки шагов часовых.

Подождал еще час. Затем поставил на письменный стол термос с кофе, вытащил бутерброды, взглянул на две стоявшие в ящике стола бутылки и направился в шифровальную комнату.

— Опять дежуришь, Берг? — изобразил он удивление.

— Опять, герр лейтенант.

— Все спокойно?

— Вот уже часа два эфир молчит.

— Загляни ко мне на рюмочку.

Радист кивнул головой и двинулся за Штангером в комнату дежурного. Штангер вытащил из ящика стола бутылку коньяку, наполнил стакан, убрал бутылку в стол и показал Бергу на стакан и бутерброды. Тот выпил, закусил. Штангер налил себе из другой бутылки и, не спрашивая, снова наполнил стакан Берга. Тот залпом выпил его, поблагодарил и ушел к себе.

«Итак, начало положено... Подожду еще минут десять. Только бы никто не звонил и не пришел».

Через некоторое время приоткрыл дверь шифровальной комнаты. Берг, положив голову на пульт аппаратуры, храпел. Штангер потряс его за плечо — тот даже не вздрогнул. Разведчик проскользнул в комнату Иорста, вставил ключ в замок сейфа, повернул его — сейф открылся. Перед ним были папки с отправленными и принятыми шифрограммами и другие секретные документы. Наконец он нашел то, что искал, — две шифровальные книги в серых переплетах. Включил настольную лампу, положил на письменный стол одну из шифровальных книг, открыл первую страницу — раздался сухой щелчок фотоаппарата. Перевернул следующую страницу — снова щелчок. Затем третью, пятую, десятую, двадцатую. Пот струился по его лицу, рубашка прилипла к телу.

Спустя какое-то время первая шифровальная книга была сфотографирована. На минуту он замер, ибо в глубине коридора ему послышались чьи-то шаги и голоса. Выскочил из комнаты. К счастью, это оказалось галлюцинацией, вызванной волнением и страхом. Нервы его были напряжены до предела.

Штангер вернулся мимо храпящего Берга в шифровальную комнату, быстро перезарядил фотоаппарат и приступил к фотографированию второй шифровальной книги — отдела разведки люфтваффе. Аппарат дрожал в его руках. Ему казалось, будто миновала уже целая вечность, хотя на самом деле с начала операции прошло не более получаса!

Он наконец сфотографировал последнюю страницу... С облегчением вздохнул. Положил шифровальную книгу в сейф. Открыл наугад первую папку с грифом «Совершенно секретно». В ней оказались позывные агентурных раций, действовавших за линией фронта. Снова защелкал фотоаппарат...

Вдруг он отчетливо услышал телефонный звонок. Штангер захлопнул дверцу сейфа. Звонили в комнате дежурного. Он выскочил из шифровальной комнаты и побежал по коридору.

— Дежурный лейтенант Штангер слушает! — доложил он в трубку, запыхавшись. — Нет, не спал, был в туалете. Записываю.

— «В час двадцать над Лидой пролетели три неприятельских самолета... Направление... Высота... — диктовал чей-то далекий, искаженный расстоянием голос. — Самолеты кружили над лесами возле Бреста... По всей вероятности, сбросили парашютистов... Все».

Штангер положил трубку, взглянул на часы. Берг спал уже двадцать три минуты. Ну что? Рискнуть еще или не надо? Первый вариант казался более заманчивым. Он вставил в аппарат новую пленку и направился в шифровальную комнату. Прислушался к дыханию Берга: тот спал крепко. Штангер вынул из сейфа новую папку, но, сфотографировав всего несколько страниц, вдруг замер от ужаса, так как услышал чьи-то шаги. Они раздавались сначала на лестнице, потом в коридоре, а теперь приближались к шифровальной комнате.

Штангер молниеносно оценил обстановку: раскрытый сейф, папка с документами на письменном столе, фотоаппарат. Времени для раздумий не было. Стянув с рук перчатки, он выхватил из кармана пистолет с глушителем и спрятался за дверью.

Через минуту дверь скрипнула, и он увидел лейтенанта Бланке. Войдя в комнату, тот остолбенел и широко открытыми глазами уставился на спящего Берга и распахнутый сейф.

Вошедший не успел ни крикнуть, ни вымолвить хотя бы слово, так как в этот момент раздались три приглушенных выстрела. Бланке рухнул на письменный стол, а затем сполз с него на пол. Штангер подтащил его к сейфу, положил ему в карман печать и сургуч, бросил на письменный стол, рядом с открытой папкой с секретными документами, фотоаппарат и резиновые перчатки. Затем наклонился над спящим Бергом, сунул ему под нос вату и полил ее хлороформом. Окинул взглядом обе комнаты. «Кажется, все в порядке! — заверил он себя. — Можно начинать...»

Вынув из кобуры Бланке пистолет, Штангер выстрелил из него два раза. Пули, рикошетировав от стены, вонзились в дубовую дверь. Бросив пистолет возле убитого, он выбежал в коридор. Спрятал в кадке, где росла пальма, ролики пленки и пистолет с глушителем, затем кинулся в комнату дежурного и нажал кнопку тревоги. Затихший, уснувший дворец ожил. Со всех сторон доносился топот многочисленных ног.

Штангер с пистолетом в руке стоял в коридоре возле комнаты дежурного и кричал:

— Тревога! Тревога!

Первым прибежал Хайден, за ним Иорст, а затем Клаузер, Завелли и другие. Заспанные, испуганные, некоторые в одних лишь пижамах, но с пистолетами в руках.

— Что случилось? — кричал, еще не добежав, запыхавшийся Завелли.

— Герр майор, измена! — одним духом выпалил Штангер и, жестом пригласив следовать за ним, бросился к шифровальной комнате. За ним поспешили остальные.

Штангер толкнул приоткрытую дверь, и перед столпившимися офицерами предстала необычная картина. Положив голову на пульт аппаратуры, спал Берг, а в соседней комнате в луже крови лежал лейтенант Бланке. Сейф был открыт. На письменном столе валялись резиновые перчатки и фотоаппарат. В комнатах стоял запах пороха. Спустя минуту оба помещения заполнились офицерами штаба. Одни пытались привести в чувство Берга, другие склонились над мертвым Бланке.

Завелли, Фриватт и Клаузер с ужасом смотрели на раскрытый сейф, фотоаппарат и резиновые перчатки. Хайден по распоряжению Завелли обыскал карманы убитого. Вытащив сургучную печать, положил ее перед Завелли. Все были настолько ошеломлены случившимся, что долгое время никто не мог вымолвить ни слова. Первым взял себя в руки Завелли.

— Это ты убил его? — спросил он Штангера.

— Я, герр майор!

— Так. Отмени тревогу! — кивнул Завелли Хайдену. — Шифровальную комнату опечатать и ничего не трогать до прибытия комиссии из «Валли I». Иорст, назначь нового радиста. Берга арестовать и не спускать с него глаз. Прошу зайти ко мне Фриватта, Клаузера, Денгеля и Хайдена. Пойдем, Штангер! Хайден, распорядись проявить пленку! — приказал Завелли и направился к выходу.

Когда все вошли в его кабинет, Хайден уселся за пишущую машинку, чтобы записать показания Штангера. Остальные окружили их.

— Докладывай! — бросил Завелли, стараясь справиться с волнением.

— К дежурству приступил согласно графику. До двадцати трех часов ко мне заходили Хайден и Иорст, а также заглянул на минуту капитан Клаузер. Около полуночи я услышал шаги. Кто-то направился в шифровальную комнату. Я выглянул в коридор и увидел лейтенанта Бланке. У Берга я был около часу ночи, но он мне не сказал, зачем заходил Бланке... Впрочем, я его и не спрашивал, поскольку это меня не касается...

— Почему вы так взволнованны? — подозрительно спросил Клаузер.

— Герр капитан, во-первых, я не люблю, когда в меня стреляют. Даже шутки ради. А во-вторых, я думаю, что у меня были основания для волнения, — ответил Штангер, вызывающе глядя Клаузеру в глаза.

— Не мешайте, Клаузер! — сделал ему замечание Завелли. — Продолжай, Штангер.

— Так вот, в два часа десять минут я вышел в туалет. В коридоре мне показалось, будто кто-то осторожно подбирается к шифровальной комнате. Вначале я не придал этому значения, однако, когда вернулся к себе, какое-то недоброе предчувствие толкнуло меня заглянуть в шифровальную комнату. Открыв дверь, я не успел даже сообразить, что происходит, как Бланке два раза выстрелил в меня. К счастью, я оказался более метким...

— Ты сразу же поднял тревогу? — спросил Завелли.

— Тотчас же! Только попытался разбудить Берга, но, заметив вату возле его носа и почувствовав запах хлороформа, все понял. Сейф был открыт. На письменном столе лежали фотоаппарат и перчатки... Одним словом, я увидел то же, что и вы.

— Подходил к сейфу? — продолжал расспрашивать Завелли.

— Нет. Сразу же побежал в комнату дежурного и объявил тревогу.

— Кто бы мог подумать, что именно Бланке?.. — задумчиво пробормотал себе под нос Завелли. — Чем он сегодня занимался? — И вопросительно взглянул на Клаузера.

— Он? Я велел ему написать одно срочное донесение, которым интересовался Берлин, и передать его по телетайпу...

— Ситуация для него была вполне благоприятной, — заметил майор Фриватт.

— Да, событие, скажем прямо, из ряда вон выходящее, — констатировал Завелли. — Ты показал себя молодцом! — обратился он к Штангеру. — И заслуживаешь награды. Иди на дежурство. Впрочем, не надо. На сегодня с тебя хватит. Хайден, назначь кого-нибудь дежурить вместо него. И соедини меня с «Валли I».

— Я могу идти, герр майор? — спросил Штангер.

Завелли кивнул. Штангер щелкнул каблуками, повернулся и неуверенной походкой покинул кабинет Завелли.

На следующий день основной темой всех разговоров во дворце было ночное происшествие в шифровальной комнате. Штангер стал героем дня. Около полудня в Беловеж прибыл полковник Шмельслегер в сопровождении нескольких офицеров из «Валли I». Они осмотрели шифровальную комнату и распорядились убрать оттуда тело Бланке. Учинили подробный допрос Бергу и Штангеру. Берг, близкий к помешательству, признался, что в ту ночь очень устал, уснул и больше ничего не помнит. Выстрел слышал, но проснуться, как ни пытался, не мог. Просмотрели находившуюся в шпионском фотоаппарате пленку. Обыск, проведенный в помещениях, где жил и работал Бланке, не дал никаких результатов. В тот же вечер полковник Шмельслегер и майор Завелли отправили донесение адмиралу Канарису:

«Секретно. Особой важности. В разведке в Беловеже произошел инцидент. В шифровальную комнату проник лейтенант Бланке. Воспользовавшись тем, что радист Берг уснул, он воздействовал на него хлороформом, а затем поддельным ключом открыл сейф, где хранились шифровальные и другие секретные документы особой важности. Успел сделать более десятка микрофотокопий. За этим занятием и застал его дежурный офицер лейтенант Штангер. Бланке дважды выстрелил в Штангера, но промахнулся, на что тот открыл ответный огонь и уложил шпиона наповал. В карманах убитого найдены сургуч и поддельная печать. Кроме того, обнаружены резиновые перчатки и отмычка. Есть подозрение, что Бланке был агентом советской разведки. Не исключено, что он сотрудничал и с английской разведкой, поскольку найденный на месте происшествия фотоаппарат английской марки. Дело радиста Берга передано в военный трибунал. Ведется расследование с целью раскрыть связи Бланке. Приняты меры по предотвращению подобных случаев в будущем. Лейтенант Штангер представлен к Железному кресту.

Приложения: план и описание шифровальной комнаты, фотографии, сделанные шпионом, показания радиста Берга и лейтенанта Штангера».

Труп Бланке ночью вывезли и похоронили. Завелли назначил для проведения следствия офицеров разведки, и те всячески пытались разгадать тайну измены Бланке. Причины искали в его происхождении, семье, образе жизни. И, наконец, нашли объяснение. В январе 1941 года Бланке был прикреплен к советской репатриационной миссии, которая работала в Варшавском воеводстве. Завелли пришел к выводу, что тогда-то Бланке и был завербован советской разведкой, и дело его закрыли.

Вручение Штангеру Железного креста состоялось в «Валли I». На эту церемонию были приглашены Завелли Фриватт и Клаузер. Полковник Шмельслегер зачитал приказ о награждении Штангера орденом и денежной премией в размере тысячи марок. Вернувшись в Беловеж, Штангер устроил по этому поводу банкет. Завелли, поднимая тост за здоровье награжденного, не упустил случая напомнить собравшимся о необходимости повышать бдительность.

Герой дня, в новом мундире, со сверкающим Железным крестом на груди, сиял от счастья. Он считал, что вполне заслужил эту честь, только вкладывал в это совершенно иной смысл, чем пьющие за его здоровье офицеры разведки «Хорн».

Наконец-то ему удалось проникнуть в тайну шпионского гнезда! Штангер гордился тем, что его не подвела отточенная за многие годы смекалка, что он сумел найти лазейку в хорошо продуманной системе безопасности шифровальной комнаты и вышел целым и невредимым из всей этой истории с Бланке. Оставалось не менее важное дело — передать полученную информацию в Центр. Рация отпадала, ибо речь шла о фотопленке. Каким же путем переправить плоды многомесячной работы за линию фронта и как можно скорее! Во-первых, необходимо было известить об этом Центр и попросить помощи.

Штангер медленно шел по Национальному парку, всей грудью вдыхая свежий весенний воздух и наслаждаясь пением птиц. Присел на какое-то бревно, закурил. Ничто не нарушало царившей кругом тишины.

Углубился в лесную чащу. Наконец добрался до вырванного с корнем дерева, под которым спрятал свои вещи. Вынул из тайника рацию, натянул между деревьями антенну, подключил питание. Пришлось несколько раз повторить позывные, прежде чем радиостанция Центра отозвалась. Отстукиваемые передатчиком точки и тире укладывались в слова шифрограммы:

«Я располагаю фотокопиями документов исключительной важности. Как их передать? Жду указаний. Прием...»

В ответ ему сообщили, чтобы он связался с Центром через несколько дней. Ему не терпелось узнать, что они решат, каким образом заберут у него пленки с фотокопиями документов.

Спустя несколько дней поздно вечером Штангер снова вышел на связь с Центром. Подсвечивая себе фонариком, он записал в блокнот переданную Центром шифрограмму:

«За документами явится связной. Пароль: «Вы любите песенку «Очарование лесов?» Отзыв: «Я не знаю ее мотива». Передайте ему фотокопии и установите с ним сотрудничество».

Повторив несколько раз пароль и отзыв, он сжег шифрограмму. Кто же явится с этим паролем? И куда? В шифрограмме ничего об этом не говорилось... Значит, явится сюда, во дворец. Установить сотрудничество. Значит, кто-то свой, разведчик?.. Кто же это, интересно?

С этого дня, прогуливаясь по улицам Беловежа, Штангер внимательно рассматривал прохожих, однако никто из них не подходил к нему с условным паролем. При встрече с незнакомыми офицерами, появлявшимися во дворце, его охватывало волнение. Крохотные ролики фотопленки он носил всегда с собой.

На улице Гинденбурга в Кенигсберге находилось массивное, в несколько этажей, здание. В нем помещался Научно-исследовательский институт лесоводства имени Германа Геринга.

Институт был самостоятельным учреждением и подчинялся непосредственно главному ловчему и покровителю лесных угодий третьего рейха. Его сотрудники занимались исследованием флоры и фауны Восточной Пруссии, следили за их эксплуатацией и восстановлением. Война еще больше расширила диапазон их деятельности. Поскольку во многих лесах дислоцировались армейские базы, склады и другие секретные объекты, при институте был создан специальный военный отдел, в компетенцию которого входили все вопросы, связанные с их размещением.

Директор Института имени Геринга доктор Дервиц, убеленный сединами старый немецкий аристократ, с головой ушел в научную работу. Его заместителем была исключительно энергичная и способная женщина-инженер Хелен. Хотя Хелен работала в институте всего несколько лет, но только она помимо профессора Дервица имела доступ к работе военного отдела. Хелен обычно возглавляла также группы инспекторов, выезжавших в филиалы института, разбросанные по всей Восточной Пруссии и оккупированным территориям. От имени директора она поддерживала связь с представительствами нейтральных стран и сателлитов третьего рейха, которые имели свои консульства в Кенигсберге. Ее довольно часто приглашали на важные совещания, проходившие в Берлине и Кенигсберге. Она даже имела возможность разговаривать лично с Герингом, что еще больше укрепило ее авторитет в институте.

Своей работой, преданностью идеям третьего рейха и безупречной личной жизнью инженер Хелен могла служить образцом немецкой женщины, такой женщины, о которой говорил в своих выступлениях фюрер, о которой писали немецкие газеты и журналы.

В свободное от работы время, которого в институте было немного, Хелен с увлечением занималась различными видами спорта: конным, плаванием, стрельбой и даже парашютным. Некоторые ее подруги подтрунивали над ней, что только, мол, в одном ей не везет — в любви. Хелен отделывалась шуточками, заявляя, что решила отложить эту проблему на более позднее время. Поскольку она была женщиной привлекательной, вокруг нее всегда увивалась масса поклонников, особенно из числа офицеров, однако в силу своего строптивого характера она никого из них не баловала вниманием, а предложения руки и сердца деликатно отвергала.

Шла весна 1942 года. Инженер Хелен доложила доктору Дервицу о своем возвращении из очередной командировки и предложила провести в ближайшее время инспекцию Беловежской пущи и прилегавших к ней районов. Свое предложение она мотивировала тем, что, во-первых, к этому лесному массиву Геринг питал особую слабость, а во-вторых, институт вот уже несколько месяцев работал над директивами Геринга относительно дальнейшей судьбы Беловежской пущи. Этот вопрос хранили в тайне, но инженер Хелен знала его в деталях.

Профессор Дервиц, выслушав Хелен, одобрил ее намерение и велел подобрать группу людей для инспекции Беловежской пущи. Это была первая служебная командировка инженера Хелен в Белостокский округ, и она с рвением принялась за ее подготовку: изучала карты и планы Беловежской пущи, совещалась со специалистами лесного хозяйства, провела также секретное совещание с военным отделом института. И вот наступил день отъезда.

Недалеко от беловежского дворца находился небольшой особняк, так называемый охотничий домик. Он принадлежал когда-то гофмаршалу. С лета 1941 года в нем размещался филиал Института имени Геринга. Руководил этим филиалом Рагнер. Персонал филиала занимался охраной Беловежской пущи, подготовкой территорий для охоты, а также реализацией плана заселения немцами районов, опустевших после депортации поляков.

Однажды Штангер заметил, что директор Рагнер и его подчиненные чем-то весьма озабочены. Обслуживающий персонал пропалывал тропинки и убирал территорию вокруг особняка. Штангер узнал, что из Кенигсберга с инспекционными целями приезжает какая-то комиссия.

Комиссия не интересовала его. Штангер нервничал, так как проходили дни, а никто не являлся к нему за микропленками.

Наконец комиссия приехала. Целый день члены ее заседали в охотничьем домике, а вечером вместе с Рагнером пришли в казино на ужин.

Штангер, сидевший за столиком с Хайденом и Иорстом, рассматривал прибывших. Это были пожилые люди, вероятно, специалисты-лесоводы, не пригодные уже для фронта.

— Хороша, не правда ли? — прервал его наблюдения Иорст.

— О ком ты говоришь? — удивленно спросил Штангер.

— О той куколке, которая сидит с ними.

— Я ее не вижу.

— Наклонись в мою сторону, тогда увидишь.

Штангер придвинул свое кресло к Иорсту и увидел молодую женщину, сидевшую среди членов комиссии.

— Ну что я говорил? — произнес Иорст и подтолкнул его локтем.

— Конечно... Конечно... Но я, Альфред, и получше выпроваживал из своей холостяцкой комнаты!

— Не будь таким вульгарным. Ты видишь только ее голову. А если б ты увидел ее ножки, фигурку — пальчики оближешь... Отсутствие женщин очень сказывается на нем. Правда, Хайден?

— Вероятно, да, — ответил тот. — Но кстати, Штангер, это неплохая бабенка. Уж я-то ее рассмотрел.

Штангер незаметно наблюдал за немкой. Ее голову обрамляли светло-каштановые волосы. Большие голубые смеющиеся глаза игриво бродили по залу. Она оживленно разговаривала с сидевшим возле нее Рагнером, не переставая рассматривать всех, кто находился в казино. Штангер отметил, что нос и губы у нее имеют правильную форму. «Красивая», — признал он мысленно. Ему показалось, будто ее взгляд дольше, чем следует, остановился на нем.

— Ну что, знаток, оценил? — не давал ему покоя Иорст.

— Оценил. Она стоит того, чтобы согрешить. — Штангер плутовски прищурил глаза.

— Попробуй.

— Кто знает? Оставь лучше рюмку и разузнай о ней что-нибудь.

Иорст уже хотел было отправиться на разведку, но в этот момент директор Рагнер направился к их столику.

— Добрый вечер, — произнес он, протягивая руку Хайдену и остальным офицерам.

Штангер придвинул ему кресло и спросил:

— Герр директор, что это за кинозвезда сидит за вашим столиком?

— Нравится?

— Больше Иорсту. Но, конечно...

— Фигурка! — произнес Рагнер, подняв большой палец. — Важная птица. Инженер, специалист по лесоводству и вообще опора нашего института. Мой начальник...

— Хо-хо! Эта птичка не для нас! — цокнул языком Иорст.

— Герр Хайден, — обратился Рагнер к адъютанту Завелли, — господа из комиссии проведут здесь еще несколько дней. Я организую для них охоту. Если у вас есть свободное время, приглашаю. В какой-нибудь из вечеров неплохо было бы организовать танцы. По-моему, пригласить оркестр не составит для вас большого труда. Надо их тут как-то развлечь. Ну а господа офицеры будут иметь возможность пофлиртовать с очаровательной фрау Хелен.

— Прекрасно, — потер руки Хайден. — Сегодня четверг. Итак, в субботу веселимся. Я попрошу майора, чтобы он разрешил организовать танцы, да и чтобы сам пришел.

Довольный, Рагнер, поблагодарив, вернулся к своим гостям.

Штангер охотно не пошел бы на танцевальный вечер. Он не любил подобных мероприятий. Там следовало смеяться, танцевать, пить, петь, говорить комплименты тем людям, которые на другой же день могли принять участие в экзекуциях и облавах. Иногда ему хотелось установить магнитную мину под одним из столиков или буфетом и взорвать казино, уничтожить всех тех, кто здесь безумствовал, в то время как его родина находилась в неволе и трауре.

Сегодня истекала вторая неделя с того момента, как он получил шифровку из Центра о том, что кто-то заберет у него пленку. Однако до сих пор никто не появился, и это его все больше раздражало.

Был майский субботний вечер. После работы Штангер вернулся в свою комнату, облокотился о подоконник и задумчиво слушал дыхание пущи. Вдруг раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Штангер.

Вошел Иорст.

— Ты еще не одет? — удивился он.

— Да, как видишь.

— Ты что, не идешь танцевать?

— У меня болит голова. Я устал и не в настроении. Хочу сегодня отдохнуть.

— С ума сошел!..

— Просто нет желания.

— Одевайся — или я напущу на тебя Завелли. Он любит, чтобы на танцевальных вечерах, в которых он сам принимает участие, были все офицеры штаба. Приготовься. Я иду за Хайденом, а потом мы зайдем за тобой.

Штангер побрился, надел новый мундир с Железным крестом. Вскоре пришли Иорст и Хайден.

— Ну, видишь, какой он элегантный! — обратился Иорст к Хайдену. — Очарует всех дам.

— Не шути. Помни лучше, что ты мне кое-что должен, — парировал Штангер.

Перебрасываясь шутками, офицеры направились в казино. Когда они вошли, их приветствовал гомон пьяных голосов. Все места были заняты, но столик, заказанный Хайденом, ждал их. Пары кружились по паркету.

Помимо воли глаза Штангера искали прекрасную фрау Хелен. Она танцевала с Клаузером. Оркестр играл модную мелодию. На вечере было только несколько дам, поэтому они имели большой успех и танцы заказывались у них заранее.

— Сейчас приведу эту куколку к нашему столу, — произнес Иорст, не отрывая взгляда от танцующей Хелен.

— Ее не пустят, — заметил Хайден, который знал, что она сидит в обществе специалистов-лесоводов, Завелли, Фриватта и Клаузера.

— Как только кончится музыка, приглашу на следующий танец, иначе эти старые козлы ее замучат, — объявил Иорст.

Когда оркестр умолк, Иорст быстро встал из-за стола, многозначительно подмигнул друзьям и начал пробираться между парами, возвращавшимися на свои места. Хайден и Штангер видели, как он остановился перед Хелен, галантно поклонился и обменялся с нею несколькими словами. Возвращался он очень довольный.

— Следующий танец мой! — произнес он с триумфом и потер руки. — Все будет хорошо. Вот увидите!

Действительно, как только раздались первые звуки музыки, Иорст направился к Хелен. По окончании танца он взял ее под руку и повел к их столику.

— Посмотри, идут к нам, — с усмешкой обратился Хайден к Штангеру.

— Он, наверное, сошел с ума! Какое оскорбление для начальства! Забрал у них единственную даму!

— Они уже напились, — махнул рукой Хайден. — Им все равно.

— Разрешите представить вас моей очаровательной партнерше. Господа Хайден и Штангер. — Иорст галантно представил своих друзей.

Оба офицера встали, поцеловали руку подошедшей даме и наперебой стали усаживать ее в кресло и пододвигать приборы.

— Господа не танцуют? — с улыбкой обратилась она к несколько смущенным Штангеру и Хайдену.

— Нет... то есть мы опоздали, и все дамы уже заняты, — робко пробормотал Хайден.

— В таком случае с вами танцевать буду я, хорошо?

— Но следующий танец мой! — возразил Иорст.

— По очереди, герр лейтенант, по очереди... — ответила Хелен, погрозив ему пальцем. Затем она выпила глоток коньяку и закурила сигарету, не спуская глаз с трех офицеров.

Разговор зашел о Кенигсберге, развлечениях, светской жизни. «Она действительно красива. Если б она не была немкой... Может, ее братья служат в СС или гестапо?..» — размышлял Штангер, украдкой бросая взгляды на красивое улыбающееся лицо женщины. Как только заиграл оркестр, Хелен поднялась с места и одновременно встали офицеры, ожидая, кого она выберет.

— Теперь я буду танцевать с вами... — И Хелен протянула руку Штангеру.

Пары закружились в вальсе. Штангер, придав своему лицу безразличное выражение, старался скрыть смущение. Он заметил, что партнерша не сводит с него глаз.

— Почему вы такой мрачный? — прервала она молчание.

— Плохо себя чувствую, устал... — солгал он.

— Только и всего? — Она игриво посмотрела ему в глаза.

— А что еще может быть? — удивленный и смущенный, он вскинул брови.

Хелен прошептала:

— А вы, однако, нелюдим. Но я... — она замолкла в смущении, а затем продолжила: — я очень хочу... танцевать с вами.

Штангер первый раз посмотрел ей прямо в глаза и почувствовал легкую дрожь. Выпитый коньяк, близость ее тела, запах духов волновали его. Уже давно он не был близок с женщинами. Его работа требовала в этом отношении аскетического образа жизни, и он стремился избегать любовных связей, которые могли стать началом конца. Он всегда помнил об этом.

— Действительно? — выдавил он из себя, все больше смущаясь.

— Очень...

— Но вы ведь должны вернуться к своему столику.

— Совсем не должна. Они там, — она показала головой в сторону директора Рагнера и его компании, — все скучные и говорят о банальных, глупых и никому не нужных мужских делах.

Прозвучали последние аккорды вальса. Штангер взял ее под руку, и они направились к столику.

— Прошу помнить... Третий танец с вами. А потом уже все... — успела шепнуть ему на ухо Хелен. Он кивнул головой.

— Коньяку! — воскликнул Штангер, увидев, что бутылка на столе уже пуста. — Почему бездельничаете?!

— И тебя разобрало? — многозначительно улыбнулся Иорст.

— Так же, как и тебя.

Выпили раз, другой. На столе увеличивалось число бутылок и приборов с закусками. Хелен танцевала с Хайденом, затем с Иорстом. Штангер не мог дождаться своей очереди. Наконец-то...

Он танцевал с воодушевлением, разгоряченный коньяком и запахом ее волос, которые почти прикасались к его лицу.

— Вы прекрасно танцуете, — прошептала Хелен.

— Благодарю за любезность.

— Обнимите меня покрепче, — прошептала она, приблизив губы к его уху, и прижалась к нему. — Я хочу вам кое-что сказать.

«Любовное признание... — что-то укололо его в сердце. — Я дурак. Этого мне еще не хватало».

— Вы любите песенку «Очарование лесов»? — медленно прошептала она ему по-польски в самое ухо так, что он даже почувствовал на лице ее горячее, прерывистое дыхание. На несколько секунд Штангер потерял ощущение реальности и не смог бы выразить того, что почувствовал: радость, изумление...

— Вы сбились с такта, — тихо сказала она, — и не ответили мне.

— Я не знаю ее мотива, — проговорил он.

— Я научу вас. — Она немного отстранилась и кокетливо посмотрела на него. Штангер прижал ее к себе и прошептал:

— Это вы?

— Не ожидали?

— Скорее бы...

— Тихо, спокойно. — Ее лицо стало серьезным. — Пленки у вас с собой?

— Откуда же? Я носил их много дней. Но на балу? Никогда бы не подумал...

— В нашей работе надо быть готовым ко всему и всегда, — с упреком сказала она, но, видя его озадаченное лицо, добавила: — Не принимайте это всерьез. А теперь слушайте внимательно. — Штангер наклонил голову к ее плечу. Хелен шепнула: — Я предлагаю изображать влюбленных. Так будет лучше всего и не вызовет подозрений. Во время танцев мы сможем перешептываться без опасений.

— А если мы действительно влюбимся друг в друга? — спросил Штангер.

— Это было бы ни к чему, — с грустью ответила она. — И пожалуйста, не смотрите так на меня.

— Халька, — отважился он прошептать ее имя.

— А вас?.. А тебя? — спросила она.

— Анджей.

— Анджей, Анджеек, Ендрек, Ендрусь. У тебя красивое имя. Но к делу, Анджей. Сколько их у тебя?

— Сейчас посчитаю. Халька, Халечка, Халюсь.

— Успокойся, никакой дисциплины, — заметила она. — Я не об этом спрашиваю.

— До десятка кассет.

— Когда я смогу их получить?

— Хоть сегодня.

— Хорошо... — Она о чем-то задумалась, а потом прошептала: — Я буду здесь еще несколько дней.

— Мы встретимся? — Он посмотрел в глубину ее глаз.

— Ты хочешь этого?

— Халька...

— Встретимся. И не только здесь, в казино. — Она шептала как можно тише: — Я живу одна в особняке.

Он крепко прижал ее к себе и не смел произнести ни слова...

— Ты должен был застрелить этого Бланке? — спросила она, чтобы скрыть замешательство.

— Ты и об этом знаешь?

— Не только об этом, но эта история с Бланке была шита белыми нитками. Хорошее расследование могло бы привести к грустным для тебя результатам.

— Глупости! — ответил он. — Факты были в мою пользу.

Оркестр умолк. Халька потянула его за руку и сказала:

— Пойдем к столику, а то твои коллеги скучают без нас.

Хайден и Иорст хотя и сильно захмелели, но понимали, что их ухаживания за Хелен закончились безрезультатно: победу одержал Штангер. Но он не замечал этого. Он не слышал шума казино, не слышал солдатских песен, которые распевали пьяные офицеры. До него не доходил даже радостный щебет Хелен, которая старалась развеселить удрученных Хайдена и Иорста. Штангер курил, пил небольшими глотками коньяк и не сводил с нее глаз. Поведение Хелен никак не вязалось с мыслью о том, что она работает в советской разведке. Всякий раз, как он на нее смотрел, чувствовал, как у него сжимается горло и не хватает отваги заговорить.

«Я действительно влюбился в нее с первого взгляда или это результат выпитого коньяка? Нет, это не то... В своей жизни я был знаком со многими женщинами, но сейчас все по-другому. Я ведь никогда не любил. И не хотел этого при моей работе. Особенно сейчас. Но ее я люблю. Люблю за то, что она делает, а она, видимо, много делает, если Центр так ей доверяет...»

Бал в казино в честь сотрудников института имени Геринга продолжался до поздней ночи. Потом Штангер провожал Хелен до охотничьего домика. Они брели по парку, прижавшись друг к другу. Оба понимали, что в их жизнь вошло что-то новое, но они об этом не говорили.

Хелен находилась в Беловеже еще три дня. Днем она виделась со Штангером только в казино, за обедом, а ночи они проводили в ее комнате в охотничьем домике. Потом вместе с другими членами комиссии она выехала в Кенигсберг...

Через неделю Штангер получил из Центра сообщение, что микропленки с немецкими шифрами доставлены благополучно. Его поздравили с успехом.

ГЕРИНГ В БЕЛОВЕЖЕ

Операция «Шифры», несмотря на драматические обстоятельства, закончилась успешно. Фотокопии шифровальных документов разведывательного центра «Хорн» в Беловеже и многих других важных материалов оказались в руках генерала Кира. Это дало советской разведке большие возможности по перехвату и расшифровке секретных донесений врага, в том числе связанных с разведкой. С их помощью был раскрыт ряд шпионских радиостанций, действовавших в советском тылу, а также сорваны многие планы гитлеровской разведки.

После операции «Шифры» Штангер сконцентрировал свое внимание на получении разведывательной информации о новых гитлеровских гарнизонах, расположенных в Белостокском округе и ближайших районах, в том числе в Белостоке, Гродно, Ломже, Замброве, Осовце и других городах. Он добывал сведения об аэродромах и базировавшейся на них авиации, собирал материалы о фашистской администрации, полиции, жандармерии и гестапо. Благодаря дружеским отношениям с лейтенантом Хайденом он получил доступ к секретным документам.

Весной 1942 года Штангер узнал, что Гитлер подписал директиву номер сорок один о подготовке нового, сокрушительного удара на Восточном фронте. Так как наступление по всей линии фронта было уже невозможно, гитлеровское командование намеревалось сконцентрировать главный удар на его южном участке. Отделения абвера доставляли разведывательную информацию, необходимую для реализации данной директивы Гитлера. Армейские штабы разрабатывали новые секретные планы операций на Востоке. Один из них предусматривал наступательные действия северного крыла группы армий «Юг» под Воронежем. Этот план был осуществлен в июне 1942 года. Кроме того, разрабатывался оперативный план «Миус», в основе которого лежала активная деятельность южного крыла группы армий «Юг». Реализация этого плана началась с июля 1942 года. Оперативный план «Зигфрид» предусматривал наступление в июле группы армий «Юг» из района Харькова на Сталинград, а план под кодовым названием «Брауншвейг» охватывал все наступательные действия на Сталинград и Кавказ.

Добытые Штангером секретные сведения о планах врага передавались по рации или через Хелен в Центр.

В беловежском дворце не раз поговаривали о приезде Геринга и других сановников третьего рейха на охоту. Штангер замышлял провести против них террористическую акцию. В его голове рождались десятки планов. У него были магнитные мины, пистолет с глушителем, но он не знал, какие из этих средств потребуются.

Вот уже пятый день Штангер находился на полигоне «Арис» в Восточной Пруссии. Он приехал сюда вместе с капитаном-инженером Диттером, который в качестве специалиста по артиллерии и танкам должен был по приказу Завелли участвовать в испытаниях новых видов оружия. Сюда прибыли также многочисленная группа офицеров из ставки Верховного главнокомандования вермахта и конструкторы с заводов по производству оружия.

Ежедневно полигон оглашался грохотом рвущихся снарядов и ревом моторов танков и самоходных орудий. Здесь проходили очередные испытания новых образцов штурмовых орудий, предназначенных для уничтожения советских танков на Восточном фронте. Мишенями служили несколько трофейных советских танков. Штурмовые орудия с разной дистанции и разными типами снарядов стреляли по танкам-мишеням, которые или стояли неподвижно, или передвигались на буксире с помощью длинных тросов. Специалисты исследовали маневренность новых штурмовых орудий, их скорость, способность преодолевать препятствия, а в особенности — меткость и мощность огня. Комиссия была в восторге от результатов испытаний. С новыми орудиями связывались большие надежды. Предполагалось, что появление их на Восточном фронте нанесет советским танковым частям сокрушительный урон.

Капитан Диттер и Штангер присутствовали на каждом испытании. Штангер не знал всех секретов нового оружия, и капитан Диттер, гордившийся знаниями в этой области, охотно рассказывал ему о его боевых качествах. На основе своих наблюдений капитан Диттер составил рапорт, который он должен был представить в разведцентр в Беловеже. Штангеру, как офицеру по особым поручениям, надлежало обсудить с представителями разведывательной службы полигона некоторые донесения, которыми располагал центр абвера «Хорн» и которые указывали на то, что вражеская разведка интересуется полигоном «Арис».

Свободные часы вечером они проводили в местной офицерской столовой, где всегда хватало желающих пропустить рюмку или сыграть партию в скат. Здесь велись разговоры о результатах испытаний, дискутировались пути улучшения того или иного вида оружия, обсуждались многие другие интересные темы, окутанные пеленой военной тайны.

Штангер был впервые на полигоне «Арис», поэтому его интересовало все, и в особенности, какие испытания и каких видов оружия здесь проводятся. Он узнал точное расположение важных объектов. Служебные дела позволили ему вновь встретиться с капитаном Миднером, начальником «I-Ц» — секции абвера на полигоне. Они познакомились еще в «Валли I» и теперь за рюмкой коньяку вспоминали старых друзей, говорили о выполняемой ими в настоящее время работе. Итак, поездка на полигон «Арис» оказалась для Штангера исключительно полезной.

После недельного пребывания на полигоне Штангер возвращался в Беловеж на автомашине капитана Диттера. Дорога проходила через Ломжу, Замбров, Высоке-Мазовецке. Капитан Диттер был по натуре человек молчаливый, но Штангер умел втянуть его в разговор. Диттер любил рассказывать о своей профессии. Когда он разговорился, Штангер заметил:

— Интересно, как вы оцениваете эффективность нового оружия? Какое влияние оно может оказать на результат восточной кампании?

— Как оцениваю? Гм, трудно сказать, — произнес Диттер и на минуту задумался, как бы подыскивая соответствующие слова, чтобы выразить свои мысли. — Во всяком случае, несколько иначе, чем эта кучка самонадеянных и высокомерных типов, которые знают фронт только по сообщениям из газет.

Штангер с удивлением взглянул на Диттера, так как впервые слышал от него такое резкое высказывание в адрес офицеров из Ставки Верховного главнокомандования вермахта.

— Извините за любопытство, но я очень ценю ваши разносторонние знания и потому хотел бы услышать ваше мнение.

Диттер, польщенный словами Штангера, достал пачку сигарет, закурил, а затем произнес:

— Вы молоды, герр лейтенант, и у вас может быть иное представление о войне, чем у меня. Только то, о чем мы говорим, должно остаться между нами. — Он пристально посмотрел на Штангера. — Я верю в вашу офицерскую честь.

— Но, герр капитан... — возмутился было Штангер.

— Верю. Я наблюдал за вами в течение многих месяцев и вижу, что вы отличаетесь от таких людей, как, например... Ну, это не важно... — Он махнул рукой, поудобнее устроился на сиденье, бросил взгляд на водителя и наклонился к Штангеру: — Видите ли, молодым офицером армейской разведки я принимал участие еще в первой мировой войне. Я был и на Западном, и на Восточном фронтах. В послевоенный период работал по русскому профилю, под разными предлогами имел возможность бывать в России, особенно с осени тысяча девятьсот тридцать девятого года. Я ненавижу русских, но восхищаюсь их силой. Вы понимаете? Штурмовое орудие, которое мы испытывали, — хорошее оружие, даже великолепное. Но и с его помощью мы не победим русских. Мы уничтожим у них сотни танков, а может, и больше, но вместо них русские построят тысячи новых, еще лучше. С июня сорок первого года я допросил многих советских специалистов по производству бронетанковой техники и артиллерии, видел трофейные орудия, танки и другое тяжелое вооружение. Оно не лучше нашего, но и не хуже. И не в этом дело. — Он умолк, закурил погасшую сигарету и тихо продолжил: — Русских нельзя победить. Не смотрите на меня такими глазами, герр лейтенант... Я знаю, что говорю, мне уже шестьдесят лет.

— Предположим, вы правы, герр капитан, но что же дальше?

— Я не ясновидец. Время покажет. Война могла бы протекать по-другому, если б не... — Он умолк, как бы смутившись собственной откровенности, а потом заговорил быстро, возбужденно: — Впрочем, это теперь не важно. Мы разгромили Францию. Надо было победить Англию, закончить операции в Африке и на Ближнем Востоке, укрепиться, втянуть Японию в войну и тогда ударить по России. Запомните мои слова и сохраните их только для себя. Кстати, это не только мое мнение. Если б эти капралы-дилетанты позволили вести войну нам, опытным штабным офицерам, за ее результаты можно было бы не беспокоиться.

— Я поражен, герр капитан, услышав подобные утверждения.

— К сожалению, герр лейтенант, мы вынуждены прекратить нашу беседу: уже подъезжаем к Беловежу.

Автомашина промчалась по улицам Беловежа и свернула к воротам, ведущим в дворцовый парк. Дорогу ей преградил патруль из пяти солдат авиабатальона. Они были в полном вооружении и касках.

Старший патруля подошел к машине, отсалютовал и попросил документы. Штангер и Диттер с удивлением взглянули друг на друга. Старший патруля внимательно проверил их документы и командировочные предписания, а потом сказал:

— Извините, но у меня приказ обыскивать каждую машину, въезжающую на территорию дворца. Прошу выйти.

Штангер и Диттер без слов вылезли из автомашины и открыли свои дорожные чемоданы. Солдаты перебрали их личные вещи, тщательно осмотрели сиденья автомашины багажник и даже подняли капот.

Диттер был возмущен до глубины души и с презрением смотрел на солдат.

Наконец им разрешили въехать в ворота. Проезжая небольшое расстояние от ворот до дворца, они миновали еще несколько патрулей. У входа во дворец и вокруг него стояли усиленные караулы. Здесь еще раз у них проверили документы.

— Что это значит, герр капитан? — вопросительно взглянул на Диттера Штангер.

— Кто его знает! Всегда что-нибудь придумывают. Благодарю за компанию, герр лейтенант. Зайдите как-нибудь после работы к старому отшельнику. Поговорим.

— Благодарю. Я непременно вас навещу.

Не успел Штангер дойти до своей комнаты, как его догнал дежурный офицер и передал приказание немедленно явиться к майору Завелли. Штангер занес в комнату чемодан и отправился в кабинет начальника.

— О, Штангер, наконец-то! — приветствовал его Хайден в секретариате. — Без тебя тут была скучища. Так казино и обанкротится, — пошутил он.

— Приветствую! — протянул руку Штангер. — Послушай, Ганс, что это за идиотизм с этими проверками, обысками, караулами?

Хайден приложил палец к губам и приблизился к Штангеру.

— Пока никому ни слова... Может, шеф сам тебе скажет. Сегодня или завтра в Беловеж приедет знаешь кто? Если отгадаешь, ставлю коньяк, а если нет — ты.

— Адмирал Канарис! — наугад выпалил Штангер.

— Вечно у тебя шутки в голове. Если б сюда приезжал наш главный, то, во-первых, никто бы об этом не знал, а во-вторых, не было бы всего этого бедлама, который ты видел, а видел ты далеко не все.

— Хорошо, не томи, а то шеф ждет.

— Коньяк ты проиграл. Теперь слушай. — Хайден понизил голос: — Рейхсмаршал Герман Геринг и другие. Но только — ша...

— Рейхсмаршал? — от удивления Штангер широко открыл глаза.

— Иди! — Хайден показал на дверь кабинета Завелли. — И помни, что ты ничего не знаешь.

Штангер постучал и толкнул дверь в кабинет начальника.

— Герр майор, лейтенант Штангер прибыл с полигона «Арис», — отрапортовал он.

— А капитан Диттер? — спросил Завелли.

— Он плохо себя чувствует и пошел к себе.

— Рапорт о результатах поездки готов?

— В черновике. Я должен перепечатать его на машинке.

— Хорошо. Сделаешь это потом. Ты очень устал?

— Я всегда готов выполнить ваш приказ, герр майор.

— Тогда слушай. Во дворце и вообще в Беловеже объявлена боевая готовность. Каждый из офицеров штаба уже получил задание. Может, у тебя есть какие-нибудь соображения в связи с этим?

— Я не знаю, герр майор, о какой боевой готовности идет речь.

— Тебе еще никто ничего не говорил?

— Никто. Не было времени, мы только прибыли.

— В Беловеж приезжает очень важная особа. Не имеет значения — кто. Без разрешения нельзя покидать дворец. Такое разрешение могут дать только я или капитан Клаузер. Даже когда идешь на обед и по возвращении необходимо докладывать дежурному офицеру. Мы должны сделать все, чтобы ничего не случилось за это время. Куда бы тебя определить? — на мгновение задумался Завелли, рассматривая развернутый перед ним план дворца. — Здесь назначены... — бормотал он. — На этом участке капитан Денгель, сюда пойдет Диттер, здесь Швинд... Постой, постой, ты ведь дежуришь на радиостанции? Итак, будешь дежурить в шифровальной комнате вместе с лейтенантом Иорстом. Поможешь ему с телеграммами, так как их будет множество. Ты должен быть при оружии. Понял?

— Так точно!

— Через два часа явишься к Иорсту в комнату.

Штангер побрился, переоделся и без аппетита съел запоздалый обед. Потом осмотрел боевое снаряжение. Из коридоров до него доносился шум лихорадочной суеты, топот ног многочисленных караульных. Его покинула обычная находчивость. В оставшиеся у него несколько минут Штангер ходил по комнате и размышлял: «Если б не этот проклятый выезд на полигон, возможно, удалось бы что либо предпринять, сообщить в Центр. Этот жирный боров приедет, вероятно, на охоту. Интересно, кто будет его сопровождать? Если б я вовремя сообщил в Центр, то, возможно, дворец разбомбили бы или бы высадили десант в пущу. А я? Магнитные мины у меня под рукой. Что же придумать? Где нанести удар? Эта проклятая повышенная боевая готовность! За каждым шагом следят. Когда он приедет? У меня в запасе есть еще время. Может, представится какой-нибудь случай?.. Не верь в случайности в своей работе! — раздраженно одернул он сам себя. — Надо действовать трезво и расчетливо».

Он забрал свое снаряжение, захлопнул дверь, миновал нескольких часовых в коридоре и вошел в шифровальную комнату. Ему вспомнилась операция «Шифры» и случай с Бланке. С тех пор он здесь не был.

— Штангер, ты ко мне? Прекрасно! — поднялся из-за стола обрадованный Иорст. — Нам с тобой здесь не будет скучно, уверяю тебя! — Он приоткрыл дверцу тумбочки стола и показал несколько бутылок, которыми предусмотрительно запасся на случай боевой готовности.

— Ты молодец! Только за какие провинности я должен здесь сидеть?

— По крайней мере поможешь мне с телеграммами, а то с ума можно сойти. Читай! — Иорст подал ему недавно принятую и уже расшифрованную телеграмму. Штангер взял ее в руки и быстро пробежал глазами:

«Прибытие поездом. Обеспечить безопасность железнодорожного пути от Хайнувки до Беловежа силами полиции, жандармерии и воинских подразделений. Оцепить станцию в Беловеже. Удалить оттуда всех гражданских лиц. Приготовить помещения для личной охраны и сопровождающих лиц. Ориентировочное время прибытия: восемь или девять часов».

— Завтра? — спросил Штангер.

— Из всего вытекает, что так.

Радиотелеграфист Юнг снова положил перед Иорстом лист бумаги с рядами цифр.

— Возьми шифровальную книгу, — сказал Иорст и передал ее Штангеру. — Здесь нужен восемнадцатый. Расшифруй и перепечатай на машинке.

Штангер взглянул на книгу в сером матерчатом переплете. Сколько усилий и трудов потребовалось ему, чтобы сфотографировать ее! Сейчас она была у него в руках, но даже в этом случае он не смог бы ее сфотографировать.

Он нашел нужное значение кода и стал медленно расшифровывать текст:

«Назначить подразделения, которые должны обеспечить охрану участков леса, запланированных для охоты. В качестве запасного варианта подготовить аэродром для приема специального самолета».

Только к полуночи уменьшился поток телеграмм, и Штангер с Иорстом выкроили свободную минуту, чтобы перекусить и выпить по рюмке коньяку.

На рассвете к дворцу подъехало несколько автомашин с личной охраной Геринга, чтобы тщательно проверить, как обеспечена безопасность парка, дворца и окрестностей. В десятом часу на станцию прибыл состав из нескольких специальных бронированных салон-вагонов. Около перрона гостей ждали автомашины. В них сели Геринг, Розенберг, Кох и многочисленная свита. Автомашины в сопровождении колонны мотоциклистов помчались к дворцу.

Штангер и Иорст, стоя у окна, видели, как к главному входу дворца подъехали лимузины. Завелли в парадном мундире в сопровождении Клаузера и Фриватта приветствовал прибывших. Геринг в охотничьем костюме вышел из бронированного «мерседеса».

Штангер, прижавшись лбом к оконному стеклу, смотрел на все происходившее у входа во дворец, едва сдерживая свои чувства: «Я вижу их так близко. Может, мне уже никогда не представится такого случая. Геринг, Розенберг, Кох... Шайка преступников и поджигателей войны! Они находятся на расстоянии пистолетного выстрела. А если выйти в коридор, когда они будут проходить мимо, и выпустить по ним весь магазин из автомата? Их много бы погибло, и я тоже... Но что это даст? Изменит ли это исход войны? На их место придут другие. Этот шаг был бы шагом отчаявшегося человека, но не разведчика. Это не путь для победы над врагом. Есть только один шанс...»

Штангер ухватился за эту мысль. В свое время, когда он прибыл сюда, то внимательно изучил расположение дворцовых коридоров, залов, комнат и различных закоулков. Апартаменты Геринга находились в правом крыле дворца. Штангер вспомнил расположение гостиной, столовой, спальни, библиотеки и других помещений. Доступ в них был сейчас закрыт. Но дворец имел обширный чердак. О нем он и подумал в эту минуту. Когда-то Штангер проник туда, открыв чердачный люк с помощью отмычки, и все хорошо изучил. Он знал, какой дымоход соединен с камином в гостиной Геринга.

Итак, имелась возможность... Если он попадет на чердак, покушение имеет шанс на успех. Несколько магнитных мин всегда хранились в его комнате. Сейчас представлялся случай их использовать. Пока в коридорах царило оживление, он решил попробовать.

— Везет же людям, — прервал его размышления Иорст, который, как и Штангер, смотрел на сановников третьего рейха. Штангер ничего не успел ответить, так как в шифровальную комнату вошел какой-то полковник авиации в сопровождении Фриватта и подал Иорсту телеграмму для передачи в ставку Гитлера. Как только они вышли, Штангер направился к себе в комнату. Он находился там недолго. Выйдя в коридор, Штангер придал своему лицу задумчивое выражение и стал подниматься по лестнице, ведущей на чердак. Не доходя до третьего этажа, он поднял голову и увидел двух рослых парней, которые стояли, опираясь на верхнюю балюстраду лестницы, и смотрели на него. Их взгляды встретились.

— Вы куда, герр лейтенант? — спросил один из парней.

— В шифровальную комнату. Устал и не выспался вот и заблудился, — солгал он.

Один из охранников спустился к нему, потребовал документы, просмотрел их и «предложил» проводить его в шифровальную комнату. Штангер понял, что все его замыслы провалились.

Геринг отдыхал во дворце весь день. В пуще подготавливалась большая охота. Густые цепи солдат перекрыли несколько лесных квадратов, где были обнаружены следы кабанов, оленей, серн и рысей.

На следующий день утром Геринг и его сопровождающие отправились в пущу. Охота продолжалась весь день. Охрана Геринга с помощью переносной радиостанции через каждые полчаса сообщала во дворец, что охота протекает успешно. Под вечер охотники возвратились с богатой добычей. В дворцовом парке между деревьями, на перекладинах из жердей, были развешаны туши кабанов, оленей, козлов. С наступлением сумерек в парке развели большой костер, и Геринг со свитой под звуки охотничьих рожков вышел участвовать в охотничьей церемонии. Геринг осмотрел некоторые экземпляры убитых зверей, а придворный фотограф сделал при вспышках блиц-лампы памятные снимки. В заключение церемонии прозвучала старогерманская охотничья песня в исполнении на рожках. Потом в апартаментах, занятых Герингом, состоялся банкет, который продолжался до поздней ночи.

Штангер, удрученный и невыспавшийся, находился на своем посту в шифровальной комнате. Там он провел всю ночь.

Ранним майским утром в беловежском дворце царила тишина, так как участники банкета еще отдыхали в своих апартаментах.

Радиотелеграфист Юнг уже принял порцию утренних сообщений. В них не было ничего достойного внимания. Иорст и Штангер перепечатывали их на машинках. Но вот снова отозвалась радиостанция. Юнг быстро записывал цифры.

— Что-то очень важное, герр лейтенант, — сказал Юнг, положив перед Иорстом полученную шифровку. — Ее передала радиостанция ставки фюрера.

— Как и все, что они передают, — пробормотал тот, приступая к расшифровке.

Шифрограмма гласила:

«Сегодня в 10 часов 30 минут в Праге совершено покушение на группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, наместника протектората Чехии и Моравии. Гейдрих тяжело ранен и находится при смерти. Террористы пока не обнаружены».

— Слышишь, Штангер? — выкрикнул Иорст, прочитав вслух телеграмму. — Это чрезвычайное сообщение. Побудь здесь, а я побегу с телеграммой к майору Завелли.

Не успел Иорст покинуть шифровальную комнату, как зазвонил телефонный аппарат спецсвязи. Из ставки верховного главнокомандования вермахта приказывали немедленно соединить их с апартаментами рейхсмаршала. Юнг позвонил адъютанту Геринга и переключил на него телефон.

Через несколько минут после получения сообщения во дворце началось движение. В шифровальной комнате появился адъютант Геринга и, связавшись с аэродромом в Белостоке, приказал немедленно выслать самолет. Не прошло и часа, как над дворцом раздался шум мотора спецсамолета, прибывшего за Герингом. Перепуганный известием о покушении на Гейдриха, Геринг отказался от дальнейшего пребывания в Беловеже. В ставку Гитлера он вылетел самолетом. Немедленно покинули Беловеж и другие сановники.

ВОЗМЕЗДИЕ

Штангер долго не мог простить себе, что от него ускользнул Геринг. Стремясь наверстать упущенное, Штангер с головой ушел в повседневную разведывательную работу. Немцы всей своей мощью атаковали на юге Восточного фронта. Центру требовалось все больше сведений. Штангер посылал шифровки о подготовке наступления в районе Курска, на воронежском направлении. На центральном и северном участках фронта пока не планировалось активных действий.

Разъезжая по служебным делам, Штангер видел в районе Беловежской пущи руины сожженных деревень. Он узнал, что незадолго до его прибытия в Беловеж здесь действовал батальон 322 под командованием майора Наделя, который сжег эти деревни, а многих жителей расстрелял. В разведцентре вспоминали об этой карательной операции и поговаривали о следующих, более крупных акциях.

* * *

— Штангер, тебе открытка! — приветствовал его Хайден, повстречавшийся ему как-то утром в коридоре.

— От кого? — с удивлением спросил тот.

— Я человек деликатный и не читаю чужую корреспонденцию, но догадываюсь, что это от твоей красотки.

— Не слишком ли ты догадлив?

Перебрасываясь шутками, они вошли в секретариат. Хайден с многозначительной улыбкой подал Штангеру открытку. Тот с деланным безразличием пробежал ее взглядом.

— Отгадал? — не давал ему покоя Хайден.

— Отгадал, отгадал, — ответил Штангер, слегка краснея. О его романе с Хелен знали уже все обитатели дворца, и он не раз становился объектом шуток и острот. — За хорошее известие с меня коньяк, — пообещал он прежде чем покинуть секретариат.

В своей комнате Штангер еще раз внимательно прочитал каждое слово:

«Дорогой! Шлю тебе сердечный привет. В ближайшие дни выберусь в Беловеж. Познакомлю тебя с моими двумя друзьями. Много работы. Жду встречи... Целую... Твоя Хелен».

Прочитанное взволновало его. Эти короткие, казалось бы, обычные фразы говорили ему больше, чем самое длинное послание. Хелен сообщала о предстоящей операции, которую они с ней обсудили несколько недель назад.

Они стояли тогда в гостиной охотничьего домика, а перед ними на стене висела огромная карта Беловежской пущи и прилегающих к ней районов. Хелен показала пальцем на белые кружки с черными крестами и спросила, известно ли ему, что они обозначают, и, не дожидаясь ответа, объяснила:

— Это обозначены деревни, которых уже не существует. Их сжег летом тысяча девятьсот сорок первого года батальон 322 под командованием майора Наделя. Одних жителей расстреляли, других вывезли. Опустевшие поля и пепелища деревень будут засажены лесом. По приказу Геринга в проведении этой акции принимал участие старший егерь инженер Тирпинг из нашего института. Он, как лесничий и опытный специалист, намечал деревни для уничтожения. Вместе с ним эту операцию разрабатывал унтерштурмфюрер СС Бертель — представитель генерала СС фон Баха-Залевски, командующего войсками СС и полиции на центральном участке фронта. Бах-Залевски от имени Гиммлера осуществлял контроль за деятельностью батальона 322...

Сейчас Штангер отчетливо вспомнил этот разговор, карту и значки на ней. Он хорошо помнил, как Хелен с силой сжала его руку и шепотом произнесла:

— Мы должны ликвидировать этих преступников! Должны... Понимаешь? Тирпинг и Бертель планируют следующую подобную акцию. Они снова будут убивать невинных людей и сжигать деревни.

И вот Хелен сообщала, что через несколько дней прибывают старший егерь Тирпинг и унтерштурмфюрер Бертель. Это должна быть их последняя поездка в Беловежскую пущу.

С момента получения весточки от Хелен Штангер жил в постоянном напряжении. Прошло уже три дня. После обеда Хайден вытащил Штангера погулять по парку. Они шли по аллее, разговаривая о том о сем, и вдруг в окне охотничьего домика заметили директора Рагнера. Он подавал им знаки рукой, подзывая подойти поближе.

— Герр лейтенант, — начал Рагнер, с таинственной улыбкой обращаясь к Штангеру. — Завтра я жду гостей... А среди них — особу, которую вам приятно будет увидеть... — прошептал он и многозначительно подмигнул Штангеру.

— Вы в этом уверены, герр директор?

— Да. Приезжает фрау Хелен. Что вы на это скажете?

— Благодарю вас. Я очень рад, — ответил Штангер.

— Эх, где молодость, там и любовь, — вздохнул Рагнер и закивал головой.

На следующий день Штангер каждую минуту поглядывал в окно и нервно ходил по комнате. Работа у него совершенно не клеилась. Наконец ближе к вечеру перед охотничьим домиком остановился пыльный «мерседес», и из него вышли Хелен и двое сопровождавших ее мужчин.

Через несколько минут в комнате Штангера задребезжал телефон. Он поднял трубку и услышал голос Хелен.

— Я рад, безумно рад... Конечно, жду... Что? В казино?.. Очень хочу с ними познакомиться... Прекрасно! Думаю, ты будешь довольна тем, что я тебе скажу... Что? Конечно, очень скучал. Итак, через час.

Он положил трубку и почувствовал себя очень счастливым. Радовался, что снова увидит Хелен, и с нетерпением ждал встречи с теми, кому должен вынести приговор за их злодеяния. Когда Штангер вошел в казино, Хелен поднялась из-за столика и почти подбежала к нему.

— Здравствуй... — Она подала ему дрожащую, теплую руку, которую он галантно поцеловал.

— Как я рад... Здравствуй... — взволнованно проговорил он.

— Пойдем, я представлю тебя, — шепнула она и потянула его за руку. — Познакомьтесь, господа; лейтенант Штангер. А это мои друзья — старший егерь инженер Тирпинг и унтерштурмфюрер Бертель.

Они пожали друг другу руки и обменялись приветствиями. Штангер придвинул стул и сел между Хелен и директором Рагнером, украдкой присматриваясь к «объектам» предстоящей операции. Тирпингу было около шестидесяти лет, но он выглядел бодрым и здоровым, и это особенно подчеркивала форма немецкого лесничего, в которую он был одет. На первый взгляд Тирпинг производил впечатление веселого добродушного старичка. Бертель был рослым, хорошо сложенным мужчиной со светлыми волосами и неприятным взглядом. На его эсэсовском мундире красовался Железный крест I класса, а у пояса висела кобура с вальтером.

Официантка подала закуски и напитки. Все выпили за знакомство.

— Итак, новая операция? — обратился Рагнер к Тирпингу.

— Да, герр директор. Прошедшей рейхсмаршал был очень доволен. Батальону Наделя объявили благодарность. Многие солдаты и офицеры получили награды и повышения. Мы еще обсудим новые мероприятия по очистке Беловежской пущи.

— Но не забудьте, герр инженер, — вмешалась Хелен, — что у нас завтра совещание в Белостоке у доктора Адама.

— Я помню об этом. Это займет у нас целый день.

Бертель не принимал участия в разговоре, так как эти вопросы его мало интересовали. Штангер заговорил с ним о событиях на фронте, об усилившихся налетах партизан в Беловежской пуще. По мере опустошения бутылок беседа становилась все более свободной и оживленной. Служебные вопросы отошли на второй план. Штангер подбрасывал присутствующим анекдоты о Черчилле и Рузвельте, о военной слабости союзников. Все были очарованы им.

— Послушай, Анджей, поедем с нами в Белосток... — тихо прошептала Хелен и прижалась к его плечу, выразительно глядя ему в глаза.

— В Белосток? — спросил он, изображая удивление. — А зачем?

— Герр лейтенант, — вмешался Тирпинг, — мы очень просим. Вы там не будете скучать.

— У меня, господа, великолепный план, — сказала Хелен. — Когда мы уладим в Белостоке служебные дела, то пойдем к Ритцу. Там играет прекрасный оркестр, каждый вечер танцы. Что вы на это скажете? У нас так мало возможностей развлечься...

— Вы очаровательны, фрау Хелен! — заметил Тирпинг и чмокнул ее в руку. — Вы поедете, герр лейтенант?

— Охотно, хоть сейчас, если б только мог, но я на службе, — ответил Штангер и беспомощно развел руками.

— Поехали! — воскликнул Бертель, ударив его по плечу. — Развлечемся! Не пожалеешь!

— Чего не сделаешь для хорошей компании! Надо что-то придумать... — нерешительно проговорил Штангер, затем оглядел зал и добавил: — Извините, я отойду на минуту. Мне надо кое с кем переговорить.

Он встал и подошел к столику, где сидели капитан Денгель, заместитель майора Фриватта, и капитан Диттер.

— Разрешите, герр капитан? — сказал Штангер, вопросительно глядя на Денгеля.

— Ну, конечно, пожалуйста, — ответил тот и пододвинул ему стул. — Я вижу, вы на седьмом небе, — добавил он шутливо.

— Вы правы. Герр капитан, я знаю, что вы часто выезжаете в Белосток...

— Да, а в чем дело?

— Инженер Хелен и ее друзья пригласили меня завтра в ресторан гостиницы «Ритца» в Белостоке. Так, небольшое развлечение. Немного выпьем, потанцуем, а может, и еще кое-что. Ехать одному не хочется. Мне будет очень приятно, если вы составите мне компанию.

— Завтра? — буркнул Денгель, прикусил губу и на мгновение задумался. Штангер знал, что приманка схвачена, так как Денгель не пренебрегал выпивкой. — Прекрасно! Едем, — оживился Денгель. — У меня дела на авиационной базе Крывляны. Я закажу машину — и поедем. Обязательно поедем! — Он с чувством пожал руку Штангеру.

Обрадованный, Штангер заказал коньяку, выпил с Денгелем, а затем вернулся к столику, где сидела Хелен.

— Ну как, герр лейтенант? — спросил изрядно подвыпивший Тирпинг.

— Поедем!

— Чудесно! Ты прелесть! — обрадовалась Хелен.

— Вы не будете против, если со мной поедет капитан Денгель?

— Но... — начал было Тирпинг.

— Уверяю вас: капитан — прекрасный собутыльник, и не только... — добавил Штангер и многозначительно подмигнул Бертелю.

Вечер в обществе Хелен и ее «милых друзей» прошел быстро. Расставаясь, договорились о времени завтрашней встречи в Белостоке. Затем Штангер проводил Хелен в охотничий домик. По дороге он посвятил ее в свой план, который собирался осуществить завтра ночью.

В Белосток прибыли утром. В распоряжении Штангера был целый день. Денгель остался на авиационной базе Крывляны, где у него были дела в секции «I-ЦФ». Штангер поехал на улицу Пивну, где находилось отделение абвера в Белостоке. Там в течение нескольких часов он беседовал с майором Виссом, шефом этой службы, пополнив свои сведения о местном гарнизоне и воинских частях, которые перебрасывались сюда с Запада, комплектовались, проходили подготовку и отправлялись на Восточный фронт. Штангер нашел также предлог посетить тюрьму в Белостоке, с внутренним расположением которой (на всякий случай!) он давно хотел познакомиться.

Его принял начальник тюрьмы государственный советник Кнеффель. Штангер представился и сказал Кнеффелю, что поступило несколько сообщений об усиленном интересе разведки подполья к тюрьме и ее охране. В связи с этим, объяснил Штангер, он хотел бы лично все осмотреть. Кнеффель повел его по тюрьме. Штангер приглядывался к толстым стенам и системе охраны. Он с ужасом смотрел на истощенные лица заключенных — заложников гестапо, которые провожали их ненавидящими взглядами.

В семнадцать часов, согласно договоренности, Штангер поехал в Крывляны за Денгелем. Оттуда они отправились и ресторан «Ритца». Здесь в отдельном кабинете их уже ждали Хелен, Тирпинг и Бертель. Стол ломился от закуток и множества бутылок. Из зала доносились приглушенные звуки музыки. Бертель и Денгель пригласили к столу двух дам, которые специально поджидали такого случая возле гостиницы.

Все танцевали, произносили тосты, настроение было веселое и беззаботное. Штангер незаметно посматривал на часы: мысль о предстоящей акции не покидала его ни на минуту. Он был целиком поглощен ею. Рядом с его стулом стоял портфель, в нем находился смертоносный груз. Заиграла музыка, и Штангер с Хелен направились в танцевальный зал. Когда они смешались с кружащимися в вальсе парами, он шепнул ей:

— Пора?

— Да, — коротко ответила она.

— Хорошо. На следующий танец пригласишь Тирпинга, а я останусь в комнате. Как только вернешься, начинай, как договорились. Два часа достаточно?

— Да, конечно! Я напомню им, что мы должны ехать, так как завтра у нас много работы...

Отзвучали последние такты мелодии. Танцевавшие вернулись к столу, где одиноко сидел старший егерь инженер Тирпинг.

— Герр инженер, — сказала Хелен и улыбнулась Тирпингу. — Вы здесь один, без общества. Какие все нехорошие! Нашли себе дам и развлекаются, а вы как отшельник...

— Но я прекрасно себя чувствую и в одиночестве, фрау Хелен, — ответил Тирпинг и посмотрел на нее затуманенным взглядом.

— Ну нет. Я приглашаю вас на танец. Вы мне не откажете?

— Вы очаровательны, — поблагодарил он. — Очаровательны... На этот раз за столом будет «дежурить» герр лейтенант?..

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Штангер и развел руками. — Желание женщины — для меня закон.

Денгель и Бертель были так заняты своими партнершами и при этом так пьяны, что совершенно не интересовались остальной компанией. Как только раздались звуки популярной «Роземунды», Тирпинг подал руку Хелен, и они вышли в зал. За ними последовали со своими дамами Денгель и Бертель.

Штангер остался один. Мгновение он прислушивался к шуму, доносившемуся из зала. Нет, никто не вернется сюда до окончания танца.

Штангер открыл портфель. Под бумагами на самом дне лежала магнитная мина. Он достал ее, повернул рычажок взрывателя и установил стрелку часового механизма: взрыв последует через два часа. Сумочка Хелен лежала на соседнем кресле. Штангер открыл ее, засунул туда мину, захлопнул замок и положил сумку на прежнее место. Затем закурил сигарету и небольшими глотками стал пить кофе. Вскоре развеселившаяся компания вернулась к столу. Хелен внимательно посмотрела на Штангера. Он незаметно кивнул ей. Успокоенная, она обратилась к присутствующим:

— Господа, это нехорошо с нашей стороны...

Все удивленно посмотрели на нее.

— Мы здесь развлекаемся, а наши водители сидят там без ужина. А ведь скоро возвращаться, — напомнила она и показала на часы.

— Действительно, вы совершенно правильно нас пристыдили, — срываясь с места, проговорил Денгель. — Пойду приглашу их что-нибудь перекусить. Они, вероятно, голодны, как волки.

— Я с вами, мне надо взять из машины папку, — сказала Хелен, вставая из-за стола.

Автомашины стояли возле гостиницы, а в них вовсю храпели водители. Денгель постучал в стекло своей машины и крикнул:

— Хельмут!

— Яволь, герр капитан! — выпалил разбуженный водитель.

— Иди перекуси что-нибудь.

— Благодарю, герр капитан, иду.

Хелен разбудила водителя своей машины.

— Послушай, Карл, сходи поужинай, а то скоро поедем. Открой мне только заднюю дверь, я хочу забрать свою папку.

Карл открыл заднюю дверь с правой стороны, где на сиденье лежала папка. Затем он вышел из машины и стал ждать, когда сможет ее закрыть. Хелен наклонилась внутрь автомашины, взяла папку, прикрыла ею свою открытую сумочку, из которой быстро достала магнитную мину и просунула ее за сиденье. Когда мина прилипла к кузову рядом с бензобаком, Хелен услышала глухой металлический стук.

— Все, Карл, закрывай, — сказала она, вылезая из машины.

Водитель захлопнул дверцу, и все четверо направились в ресторан.

Хелен вынула из принесенной папки пачку фотографий, снятых в Кенигсберге на пляже «Раушен», и, улыбаясь, стала показывать их развеселившейся компании. Водители быстро справились с ужином, поблагодарили и пошли к машинам.

— Герр Тирпинг, нам пора. Завтра, а точнее, уже сегодня... — Хелен взглянула на часы, которые показывали около часу ночи, — в Беловеже нас ждет много работы. Служба есть служба, — закончила она с важным выражением лица.

— Дорогая, еще один танец, — попросил Штангер и поцеловал ей руку.

— Но помни: последний, — ответила она и погрозила ему пальцем.

— Последний на сегодня...

— Ну, хорошо, пойдем.

Они снова вышли в зал, а за ними Денгель и Бертель со своими дамами.

— Все в порядке? — спросил Штангер.

— Я установила мину у бензобака...

— Хорошо. Тебе остается разыграть сцену пересадки в нашу автомашину. Впрочем, я сам предложу Денгелю. Они все пьяны. Это не вызовет подозрений. К тому же в нашем положении влюбленных, моя дорогая, это так понятно...

— Мне немного жаль Карла, но в борьбе с ними не до сентиментальности.

И вот произнесены последние тосты, вечер подходил к концу.

— Герр капитан, — шепнул Штангер, наклонившись к Денгелю. — Попросите, чтобы Хелен поехала с нами. Вы знаете, мне это не совсем удобно.

— Что? — ответил тот, посмотрев на Штангера помутневшим взглядом. — Конечно, поедет. Сейчас увидите! Фрау Хелен, вы «арестованы»! — заявил он.

— Да? — она удивленно подняла брови.

— Да. Мы забираем вас в нашу машину. Надеюсь, герр старший егерь не будет возражать, если влюбленные поедут вместе?

— Как бы я посмел доставить огорчение своему начальнику? — произнес Тирпинг и, галантно поклонившись Хелен, обратился к Штангеру: — Герр лейтенант, вы должны взять на себя заботу о фрау Хелен.

— Если она согласна, я готов.

Хелен в ответ прижалась к Штангеру.

— Да, да, — Тирпинг закивал головой.

— Ну, тогда поехали! — скомандовал Денгель. — И еще одно: оружие держать наготове. Поедем через так называемый партизанский район. Враг не дремлет. Ваша машина поедет первой, а мы за вами.

Смеясь и перебрасываясь шутками, они покинули отель «Ритца», заняли места в машинах и помчались в сторону Беловежа.

Денгель дремал возле водителя, а на заднем сиденье, прижавшись друг к другу, молча сидели Штангер и Хелен. Оба были возбужденны и взволнованы.

— Когда? — чуть слышно прошептала она.

Штангер посмотрел на светящийся циферблат часов и ответил:

— Еще тридцать — сорок минут.

Она вскинула голову и прикоснулась губами к его щеке.

Они не отрывали глаз от красных огоньков автомашины, мчавшейся впереди. Миновали спящий Бельск-Подляски. Постепенно из темноты показалась Хайнувка, а затем их поглотил лес.

Штангер и Хелен нервничали, до боли в глазах всматривались в очертания едущей впереди автомашины Тирпинга. Время от времени она исчезала за многочисленными поворотами шоссе. Ночь была темной, и только светлая лента шоссе вырисовывалась на фоне черного неба.

Внезапно в эту темноту, в тишину спящего бора вторгся страшный грохот, и мощная вспышка осветила шоссе, деревья и ночь вокруг. Хельмут затормозил так стремительно, что их автомашину занесло почти к кювету. Денгель ударился головой об стекло, а Хелен и Штангер соскользнули с сиденья.

— Банда! — крикнул Штангер, хватаясь за автомат.

Распахнув дверцу, он выскочил из машины, а за ним с автоматами в руках выбежали Денгель и Хельмут. В ста метрах от них в кювете горела машина Тирпинга. Они побежали туда, беспорядочно стреляя но кустам, пожар от горящего бензина и треск взрывающихся внутри автомашины патронов и гранат остановил их. Хелен с пистолетом в руке вдруг разразилась истерическим плачем.

— Мина! Это бандитская мина! Автомашина попала на мину... — дрожащим голосом сумел выдавить из себя Денгель. Штангер ничего не ответил и как зачарованный смотрел на языки пламени, вырывавшиеся из «мерседеса». Он подошел к Хелен.

— Успокойся! Успокойся! — прикрикнул он на нее. — И марш в машину!

— Не пойду. Понимаешь ли ты, что я... я... могла с ними?.. — снова зарыдала она.

Денгель тоже старался ее успокоить, уговаривая сесть в автомашину, но Хелен вырвалась от них и, шатаясь, по шла к медленно догоравшему «мерседесу».

— Хельмут, зажги фары! Здесь могут быть еще мины! — заорал Денгель на водителя. — Фрау Хелен, прошу вас, остановитесь!

Хельмут включил фары, осветив шоссе и лежавшие в кювете обломки того, что минуту назад было «мерседесом».

— Посмотри, нет ли воронки на шоссе? — обратился к Штангеру Денгель.

— Нет, герр капитан, это диверсия! Хельмут, быстро вылезай из машины! — крикнул Штангер водителю. — Прибудет помощь, тогда проверим нашу машину. О боже! Герр капитан! Я мог ее потерять!.. — И голос у него сорвался.

Рыдая, Хелен приблизилась к догоравшему остову «мерседеса». Остальные как вкопанные стояли на месте, глядя на то, что осталось от «мерседеса» и его пассажиров, и не решаясь приблизиться к своей автомашине или сойти с шоссе.

«Прекрасная актриса, — думал Штангер. — Мастерски все разыграла... Как в хорошем спектакле. Кричал бы «браво», если б мог. Но тут не сцена. Это борьба...»

Из оцепенения их вывел гул моторов приближавшихся со стороны Беловежа автомашин. Это мчалось на помощь подразделение жандармерии, поднятое по тревоге взрывом и пожаром. Через минуту из-за поворота шоссе блеснули фары. Автомашины медленно остановились. Жандармы на ходу соскакивали с них и широкой цепью бежали к месту катастрофы. Хелен продолжала рыдать, не отходя от автомашины, в которой догорали останки двух исполнителей преступных акций в Беловежской пуще.

ОПЕРАЦИЯ «КСАВИР»

Гибель Тирпинга и Бертеля вызвала лавину расследований. Сам Геринг интересовался следствием и требовал найти виновников преступления. Смешанная комиссия из представителей абвера и гестапо тщательно осмотрела остатки взорванного и сгоревшего «мерседеса», допросила всех участников пирушки в отеле «Ритца». Нити следствия вели в Белосток. Там и стали искать преступников.

В это время на южном участке Восточного фронта происходили жаркие бои. Танковые армии гитлеровцев устремились на Кавказ и к Волге. Разведцентр в Беловеже внимательно следил за ходом этой самой крупной операции 1942 года. В кабинетах дворца вынашивались планы тайных разведывательно-диверсионных операций. При их подготовке использовались сообщения агентов, радиоперехваты, документы Красной армии, добытые на фронте. Иногда по различным причинам запланированные операции проваливались. О некоторых Штангер узнавал после их проведения и очень переживал, что не смог помешать их выполнению: ведь он для того и находился в Беловеже, чтобы своевременно информировать Центр о замыслах врага или умело предотвращать их. Но иногда он был совершенно бессилен проникнуть в тайны мрачного дворца.

Штангер после долгого изучения личных качеств многих офицеров разведцентра «Хорн» пришел к выводу, что майор Фриватт, шеф их авиаразведки, хотя и хороший специалист в своем деле, но вместе с тем человек легковерный и тщеславный. Фриватт использовал каждую возможность, чтобы блеснуть своими способностями. Эта слабость Фриватта навела Штангера на одну мысль...

Отделение авиаразведки в Беловеже наряду с различной разведывательной и контрразведывательной деятельностью занималось допросом членов экипажей подбитых советских самолетов. Время от времени в Беловеж привозили пленных летчиков, штурманов, стрелков, бортмехаников, радистов. Их держали в подвалах дворца и подвергали многочасовым допросам. Такие допросы сопровождались избиениями, особенно тех, кто вообще отказывался давать показания. От членов экипажей сбитых самолетов старались получить информацию об аэродромах, с которых они стартовали, о кодах, с помощью которых они объяснялись со своими базами, и многие другие сведения. Пленные давали весьма расплывчатые показания, старались запутать, обманывали. Но иногда из обрывков этих показаний, из недомолвок Фриватту удавалось выяснить определенные факты.

В 1942 году на помощь разведцентру пришла техника. Группа специалистов из люфтваффе установила в арестантских камерах дворца оборудование для подслушивания. Аппаратура звукозаписи находилась около кабинета Фриватта. Там всегда сидел дежурный техник, обслуживающий ее.

Штангеру часто приходилось перепечатывать на пишущей машинке разговоры, записанные на магнитофон. В основном эти разговоры не имели разведывательного характера. Это были обычные беседы людей, вырванных из близкого им окружения и попавших в руки врага.

Однажды во дворец привезли новую группу советских летчиков, сбитых на центральном участке фронта. Предварительные допросы не обещали каких-либо открытий. Летчики сидели в камерах уже вторую неделю. Их общие показания заполнили десятки страниц машинописного текста. Штангер ежедневно перепечатывал подслушанные разговоры. Вот в них-то и появилась вдруг определенная информация, которая взбудоражила майора Фриватта. Разговаривая между собой в камере, летчики упоминали о каком-то «замке... штабе воздушной армии... командовании». И майор Фриватт сделал вывод, что речь идет о штабе советской воздушной армии на центральном участке фронта, местонахождение которого безуспешно искали его агенты. Итак, у Фриватта появилась возможность определить месторасположение этого штаба, с чем он связывал большие надежды, так как в последнее время руководимый им участок не мог похвастаться хорошими результатами в разведывательной работе.

После нескольких дней подслушивания, когда разговоры пленных не дали больше ничего нового, Фриватт сам приступил к допросам. Трое летчиков, которые говорили о таинственном замке, штабе и командовании, были подвергнуты жестоким допросам. Фриватт, Денгель и Клаузер любой ценой старались добыть от них необходимую информацию. На очередном допросе одного из летчиков подвергли самым страшным пыткам, и он был сломлен. Штангер присутствовал на допросе в качестве переводчика. Денгель под диктовку Фриватта печатал показания летчика на машинке.

Летчик рассказал:

— Незадолго до моего последнего боевого вылета меня вызвали на инструктаж в штаб воздушной армии. Он находился в старом замке, носящем название Дравиньск. Этот замок когда-то принадлежал какому-то графу. Его окружает запущенный парк, который соединяется с лесом, простирающимся в сторону фронта. На восток от замка находится временный аэродром, а дальше село Сальверск. Штаб армии занимает весь замок. Там находится радиостанция. К замку тянутся десятки телефонных проводов. Система охраны замка мне неизвестна. Я видел караулы вокруг аэродрома, у ворот, а также у входных дверей...

Затем летчик описал внутреннее расположение замка, сообщил имена некоторых офицеров штаба и другие подробности, интересующие Фриватта.

Допрос уже заканчивался, когда вошел майор Завелли. Фриватт приказал увести, а вернее, унести пленного, так как тот был жестоко избит и не мог самостоятельно передвигаться.

— Читай, — сказал Фриватт и подал Завелли протокол.

— Интересно, — проговорил тот, закончив чтение. — Поздравляю. Ты получил то, что нужно.

— Это лишь начало.

— Что ты намереваешься делать дальше?

— Представлю результаты допроса командованию люфтваффе. Пусть они проведут авиаразведку, а потом нанесут удар пикирующими бомбардировщиками, чтобы там камня на камне не осталось...

Штангер приводил в порядок бумаги, лежавшие на столе возле пишущей машинки, и прислушивался к тому, о чем говорило начальство.

— Ты думаешь, русские дадут захватить себя врасплох? Такой штаб имеет, вероятно, сильную противовоздушную оборону, — заметил Завелли.

— Это уж меня не касается. То, что от меня требуется, я сделал: установил, где на центральном участке фронта находится штаб воздушной армии врага. Остальное — дело тактической авиации. Пусть не болтают, что я не работаю.

Штангер с возрастающим интересом прислушивался к этому разговору, посматривая то на возбужденного успехом Фриватта, то на задумчивое, непроницаемое лицо Завелли. В голове разведчика моментально возник определенный план. А может, удастся? И он решил попробовать.

— Герр майор, можно мне высказаться по этому вопросу? — обратился он к Фриватту.

— Конечно, слушаем. Мы ценим хорошие советы.

— Герр майор говорил о бомбардировке авиаштаба врага. Это, по-моему, не лучшее решение.

— А что ты предлагаешь? — спросил Фриватт, с любопытством взглянув на Штангера.

— Получение этой информации стоило слишком большого труда. По-моему, можно провести более интересную операцию, чем простая бомбардировка. Прежде всего, я посоветовал бы более критически отнестись к показаниям летчика. Он может обманывать, как это уже многие делали. Пусть кто-нибудь из ваших агентов, действующих за линией фронта, установит, действительно ли штаб военно-воздушной армии находится там, где сообщил летчик. Если агентура и авиаразведка подтвердят это, тогда по замку следует нанести удар, но не пикировщиками...

— А чем? — спросил, не отрывая взгляда от Штангера, Фриватт. Остальные офицеры слушали его также с интересом.

— Диверсионной группой.

— Подожди... Подожди, не понимаю. Как это группой? — прервал его Фриватт.

— Вот, взгляните, — сказал Штангер и приблизился к карте Восточного фронта, висевшей на стене. — Авиационный штаб находится где-то здесь, — показал он пальцем. — Леса, о которых говорил пленный, тянутся до самого фронта. Сюда можно сбросить на парашютах диверсионную группу в количестве... Ну, это можно установить позже. Она проберется в окрестности замка, перебьет, сколько удастся, сотрудников штаба, заберет ценные документы, взорвет замок и лесом отойдет к линии фронта.

— Штангер, как тебе это пришло в голову? — воскликнул Фриватт. — Это прекрасная идея!..

— Да, действительно неплохая, — подтвердил Клаузер. — За такую идею стоит выпить.

— Герр капитан, разрешите, я закончу, — снова заговорил Штангер и продолжил: — Итак, бомбардировка замка. Что это даст? Убьем там нескольких советских офицеров, конечно, если они не успеют уйти в бомбоубежище, уничтожим замок — и все. Будем ли мы от этого больше знать о каких-либо тайных замыслах врага? Нет.

— Конечно, нет, — впервые вступил в разговор Завелли.

— Раздобыть документы из штаба военно-воздушной армии — такая игра стоит свеч! — излагал свои мысли Штангер. — Ведь не часто, герр майор, можно установить местонахождение штаба военно-воздушной армии. И еще одно. В составе диверсионной группы должен быть человек, хорошо знающий местность.

— Откуда мы возьмем такого человека? — заметил Клаузер.

— Откуда? Я об этом подумал, герр капитан. С нами ведь сотрудничают бывшие солдаты и офицеры из отряда атамана Балаховича? Может, среди них есть и такие, кто знает эту местность?

— Штангер, это гениально! — воскликнул Фриватт.

— Ну что вы, герр майор, я просто высказал вслух свои мысли. Как вы их используете — это уж ваше дело. Но игра действительно стоит свеч!

— Молодец! — сказал Завелли. — Ты представил почти готовый план операции. Остается только перенести его на бумагу, определить мероприятия, требующие немедленного выполнения, все тщательно проверить и приступить к реализации. Но у меня вот какое сомнение...

— Какое? — нетерпеливо спросил Фриватт.

— А удастся ли кому из диверсионной группы уйти живым после такой операции? Даже если они не погибнут во время налета на замок, то смогут ли перейти линию фронта? Мы ведь все в этом кое-что понимаем.

Наступила мертвая тишина. Первым заговорил Штангер:

— Герр майор, нет операций без риска. Мы хорошо это знаем. Но мы не посылаем диверсионную группу на верную гибель. Русские леса могут быть прекрасным убежищем. Состав группы, вооружение, проводник, длинные темные осенние ночи — все это позволит пробиться к фронту и через линию фронта. Разве такие группы уже не забрасывались в тыл врага, и причем с неплохими результатами?

— Штангер прав, — заключил Фриватт, полностью захваченный предложенной идеей. — Ведь команда «Зондер-Ф» выполняла подобные акции, и весьма успешно. Садись к машинке, сделаем набросок плана.

Штангер вставил лист бумаги в пишущую машинку и, обратившись к Фриватту, оказал:

— Слушаю, герр майор.

— Пиши: «Совершенно секретно. План операции под кодовым названием «Ксавир»...»

Штангер с таким усердием печатал на машинке, что в какой-то момент даже спохватился, не прочитают ли на его лице истинную причину радости.

По вечерам в кабинете майора Фриватта долго горел свет. Майор почти без передышки работал над операцией «Ксавир». Каждый день он вносил в план новые дополнения и изменения. Воздушная разведка доставила ему целую серию фотографий замка у Дравиньска и окрестных лесов, и Фриватт поручил изготовить на их основе большой макет замка и рельефную карту близлежащей местности. Одновременно один из агентов, действовавших за линией фронта, подтвердил, что в указанном районе действительно размещается штаб советской воздушной армии.

Чтобы не возбудить подозрений, были прекращены полеты в направлении Дравиньска. Майор Фриватт и капитан Денгель рылись в личных делах бывших бандитов Балаховича и других «белых», работавших в гестапо, полиции и жандармерии, в поисках тех, кто знает район Дравиньска. После многодневных поисков Фриватт получил наконец из гестапо в Белостоке письмо следующего содержания:

«В местном отделении полиции служит некий Сыдонюк, 1899 года рождения. Он знает интересующий вас район России».

В тот же день капитан Денгель помчался на автомашине в Белосток и привез Сыдонюка. Майор Фриватт ждал их в своем кабинете. Полицейский был смущен и напуган, так как имел не одну провинность перед немцами, в частности, он утаил немало награбленного имущества. Однако Фриватт угостил его сигаретой и заверил, что речь пойдет не о его проступках. Сыдонюк оживился.

— Ты знаешь местность Дравиньска и близлежащие леса? — спросил его Фриватт.

— Герр майор, я ведь там родился!

— Где?

— Мой отец был конюхом у графа. Я, когда подрос, помогал отцу. Замок этот знаю как свои пять пальцев, так как готовился стать камердинером. Если его, конечно, не перестроили...

— Хорошо, прекрасно! — обрадовался Фриватт. — Сначала прочитай и подпиши это, — он подсунул ему отпечатанный на пишущей машинке лист бумаги, — а потом продолжим нашу беседу.

Сыдонюк прочитал:

«Я, нижеподписавшийся, клянусь, что сохраню в глубокой тайне все, о чем узнал от офицеров разведки. Если я кому-нибудь выдам доверенную мне тайну, пусть я понесу самое суровое наказание. Я принимаю также к сведению, что без особого на то разрешения мне нельзя покидать замок в Беловеже».

— Понял?

— Так точно! — ответил Сыдонюк и подписал бумагу. Затем Фриватт открыл дверь в соседнюю комнату и провел туда Сыдонюка.

— Узнаешь? — спросил майор, показывая на макет замка.

— Ведь это графский замок! Как настоящий! — воскликнул удивленный Сыдонюк. — Вот здесь когда-то находилась большая оранжерея, а этих строений не было... Здесь был амбар. — И показал пальцем.

— Это сейчас не имеет значения, — прервал его Фриватт. — Покажи, откуда можно незаметно приблизиться к замку и пробраться в него?

— Приблизиться? Вот отсюда... — показал Сыдонюк. — Из леса в парк, а потом в сад, до этого крыла здания. Подождите... подождите, герр майор... Я вспомнил кое-что... — медленно проговорил Сыдонюк, о чем-то размышляя.

— Что? — встрепенулся Фриватт.

— Сейчас... сейчас. Где же это на карте? Вот здесь. Вот это часовня и кладбище возле нее. В часовне есть фамильный склеп владельцев замка. Оттуда в подвалы замка ведет подземный ход. По-моему, он существует и сейчас

Фриватт от удивления раскрыл рот. Ему казалось, что такое бывает лишь в детективных романах. Майор засыпал Сыдонюка вопросами и лихорадочно записывал ответы.

На другой день Сыдонюка отвезли на аэродром, где он с немалым страхом и без особой охоты начал тренироваться в прыжках с парашютом. Майор Фриватт продолжал корпеть над деталями операции «Ксавир».

В очередном донесении агент «Л-23», который по приказу Фриватта проводил наблюдение за замком, сообщил:

«Ежедневно сюда подъезжает большое число штабных автомашин. На аэродроме базируются самолеты разных типов. Охрана состоит из караульной роты, размещенной с западной стороны объекта».

Эту информацию Фриватт добавил к плану операции. Большую часть работы он выполнял сам, так как ни с кем не хотел делить славу. По окончании операции «Ксавир» майор рассчитывал на повышение, а может, и на Рыцарский крест. Фриватт быстро «забыл», что идея этой операции принадлежит Штангеру. Впрочем, Штангер и сам отошел в тень, занимаясь своими повседневными делами. Казалось, эта операция перестала его интересовать. Но так только казалось. От капитана Денгеля, с которым они вместо выпивали и играли в карты, Штангер узнал о Сыдонюке, о том, что тот прекрасно знает замок и подземный ход в него.

Однажды вечером Штангер как бы случайно встретил в коридоре майора Фриватта. Тот пригласил его в свой кабинет и с гордостью показал макет дворца, а затем в общих чертах поделился тем, что он уже сделал по разработке операции «Ксавир». Штангер с безразличным видом выслушал его и заранее поздравил с повышением и наградой. Оба даже словом не обмолвились, чья это была идея. Прощаясь с сияющим Фриваттом, Штангер как бы мимоходом спросил:

— Когда же, герр майор, о, извините, может быть, уже герр подполковник...

— Но-но, не стоит говорить раньше времени...

— Не будьте так скромны, герр майор. Итак, когда же операция «Ксавир» станет реальностью?

— Когда? Самое большее через пять — десять дней. Я еду в штаб люфтваффе. Там представлю свой план. Пусть назначают диверсионную группу. Здесь, в Беловеже, диверсанты пройдут под моим наблюдением последнюю «шлифовку» на макете.

* * *

«Итак, я знаю почти все. Майор Фриватт, эта хитрая и пронырливая лиса, позволил заманить себя в западню как новичок. Пора предпринимать контрмеры, — думал Штангер, отпивая небольшими глоточками кофе и разглядывая играющих в бильярд. — Пора! Только бы раньше времени ничего не испортили. Это будет хорошая работа...»

Ночью, запершись в своей комнате, Штангер составил шифрограмму:

«Воздушная разведка подготовила операцию под кодовым названием «Ксавир». Диверсионная группа будет сброшена на парашютах в лес недалеко от деревни Сальверск с целью разгрома штаба воздушной армии в замке Дравиньска. Проводником группы будет бывший житель тех мест. Ему известен подземный ход из кладбищенской часовни в подвалы замка. За местом расположения штаба наблюдает агент с радиостанцией. Мои рекомендации: не вспугнуть агента накануне операции; не препятствовать выброске диверсионной группы и даже позволить ей благополучно добраться до подвалов замка. Дату отлета сообщу».

На следующий вечер Штангер направился в лес на «прогулку». Шифрограмма пошла в эфир. Центр подтвердил прием.

Подготовив план операции «Ксавир», майор Фриватт выехал в штаб командования люфтваффе, находившийся недалеко от ставки Гитлера под Кентшином. Отдел разведки люфтваффе, которым руководил генерал Штудент, высоко оцепил представленный план. Штудент доложил о нем самому Герингу, который также выразил свое одобрение и приказал немедленно доложить ему, когда будут известны результаты операции.

Оставалось подобрать командира группы, рядовых диверсантов, необходимое снаряжение, а также предусмотреть все варианты возвращения диверсионной группы через линию фронта. После обсуждения различных кандидатур выбор генерала Штудента пал на капитана Текстера, кавалера Рыцарского креста, который руководил уже подобными операциями в Польше, Норвегии, Бельгии и Франции. За свои рискованные диверсии за линией фронта Текстер получил прозвища Серый Дьявол и Бессмертный. Когда генерал Штудент и майор Фриватт посвятили его в план операции «Ксавир», капитан Текстер с радостью согласился возглавить группу. Генерал Штудент обещал ему после выполнения операции награду: «дубовые листья» к Рыцарскому кресту. Было решено, что в операции будут участвовать двадцать пять диверсантов. Подбором людей занялся лично капитан Текстер.

Диверсантов в команды люфтваффе подбирали весьма тщательно. Они отличались смелостью, силой и ловкостью, умели пользоваться любым видом оружия, метко стреляли, знали приемы дзюдо и бокса, могли найти выход из любого трудного положения.

Сформированная группа капитана Текстера вылетела на транспортном «юнкерсе» с аэродрома под Кентшином на аэродром около Бельск-Подляски. Оттуда диверсантов перевезли на автомашинах в Беловеж.

Наступили последние лихорадочные дни подготовки к операции «Ксавир». Диверсантов капитана Текстера и Сыдонюка расквартировали во дворце, ни с кем общаться им не разрешалось. Для занятий был выбран один из конференц-залов дворца. Здесь на стене висела большая карта Восточного фронта с обозначением тех районов, где предстояло действовать группе капитана Текстера. На столе стоял макет дравиньского замка, там же находилась рельефная карта окрестностей. Занятия с диверсантами проводил сам майор Фриватт.

— Ваш самолет сделает посадку на полевом аэродроме недалеко от линии фронта, — говорил он, водя пальцем по карте. — Здесь будет сформирована эскадрилья бомбардировщиков, в составе которой полетит ваш «юнкерс». В этом месте, — показывал он дальше, — вы пролетите над линией фронта и окажетесь над сальверским лесом. Там на одной из полян вас будет ждать наш человек. Он разведет костры и будет подавать сигналы карманным фонариком. После приземления — сбор на поляне. Капитан Текстер по рации сообщит о приземлении: короткий сигнал обозначает, что выброска прошла благополучно. От места сбора до замка — около двадцати километров. Группу поведет проводник. Здесь, — показал он, — находится часовня. За алтарем — вход в подземелье, через которое вы пройдете в замок...

В течение нескольких дней диверсанты тщательно изучали рельефную карту окрестностей, внутреннее расположение замка, знакомились с заданиями, которые предстояло каждому из них выполнить во время операции. Все казалось логичным и простым, ничто не грозило большим риском. Сомнение вызвало лишь возвращение. Но и здесь майор Фриватт оказался на высоте. Он организовал тщательную разведку того участка фронта, через который группе капитана Текстера предстояло после выполнения задания прорываться на немецкую сторону. Фриватт знал, какие советские части и подразделения защищают этот участок и в каком месте у них наиболее слабая оборона. Кроме того, немецкие войска, предупрежденные в соответствующий момент, должны были прийти на помощь диверсантам. Вместе с группой Текстера летел капитан Денгель. В одном из прифронтовых штабов он должен был ждать результатов операции.

Наступили темные, безлунные ночи. Обучение диверсантов было закончено. Майор Фриватт дал небольшой банкет, на котором пили за успех операции. Банкет проходил при закрытых дверях. Кроме участников операции на нем присутствовали только майор Завелли, капитаны Клаузер и Денгель, лейтенанты Хайден и Штангер. Поднимались тосты за фюрера, Геринга, майора Фриватта как автора прекрасной операции, ну и конечно за ее, уже заранее предрешенный, успех.

Штангер сидел возле Хайдена и с интересом наблюдал за диверсантами, а особенно за колоритной фигурой капитана Текстера. Штангеру хотелось бы находиться гам, где разыграется эпилог операции «Ксавир», хотелось бы видеть то, что не предусмотрел майор Фриватт, что не могли предугадать те, кто сейчас беззаботно пил, шутил и смеялся. Сейчас же Штангер так же, как и все остальные, веселился, шутил, желал успехов и заранее поздравлял с повышениями и наградами.

На другой день утром диверсанты капитана Текстера, навьюченные оружием, минами и другими принадлежностями, необходимыми в подобных операциях, вылетели на «юнкерсе» в прифронтовую зону.

В этот же день вечером Штангер передал в эфир пять лаконичных слов:

«Операция «Ксавир» началась. Состав — 26».

Октябрьские дни были пасмурными, дождливыми и ветреными. Разведцентр «Хорн» в Беловеже ждал начала операции «Ксавир». Майор Фриватт был так этим поглощен, что не мог заняться своей обычной работой. Он больше просиживал в шифровальной комнате, чем в своем кабинете. Агент «Л-23» в последнем донесении передал, что на объекте, за которым он наблюдает, изменений не произошло. Капитан Денгель сообщил, что к вылету все готово, ждут лишь улучшения метеорологических условий.

Через четыре дня после отлета группы пришло краткое сообщение от Денгеля:

«Сегодня вечером».

Почти всю ночь радист принимал депеши. Их с нетерпением ожидал майор Фриватт.

«Отлет в 22 часа»; «Несмотря на дождь, доехал благополучно» (это означало: самолет с диверсионной группой на борту, несмотря на обстрел, миновал линию фронта); «Двадцать шесть попало в цель» (то есть высадка прошла успешно).

Обрадованный, майор Фриватт лишь под утро прилег отдохнуть. Но разве мог он спать спокойно, когда там, за много километров от Беловежа, решалась судьба самой крупной операции, которую ему когда-либо удавалось проводить? Невыспавшийся, но полный радужных надежд, Фриватт рано утром появился в шифровальной комнате. Лейтенант Иорст развел руками, показывая тем самым, что ни от Денгеля, ни от Текстера никаких сведений не поступило.

Фриватт отправился в свой кабинет. Встав перед рельефной картой, он мысленно перенесся туда, где в эту минуту находились Текстер и его группа. Майор представил себе, как они приземлились на лесную поляну, как потом искали тех, кого отнесло в сторону от места сбора, как, наконец укрылись где-нибудь в лесных дебрях и ждут ночи.

Этот октябрьский день, затем ночь, и следующий день, и вторая ночь прошли для Фриватта в тревожном напряженном ожидании. Его все больше и больше охватывало беспокойство, которое он пытался заглушить крепким кофе и сигаретами. Радист Юнг часами вызывал рацию агента «Л-23», который первым должен был сообщить о результатах операции «Ксавир», но рация агента молчала.

Денгель, с которым Фриватт связывался но рации через каждые несколько часов, тоже ничего не мог сказать о результатах операции.

Майор Фриватт потерял самообладание. Он пока ни с кем не делился своими сомнениями, но они все больше мучили его. Однако он еще верил, что операция «Ксавир» продолжается, что Текстер молчит из предосторожности, чтобы не выдать местонахождения своей группы. С этой искоркой надежды майор Фриватт ждал известий.

Так прошла неделя, вероятно, самая длинная в жизни майора Фриватта. Впрочем, ждал не только он. Ждал весь разведцентр в Беловеже, посвященный в секрет операции «Ксавир», ждало командование люфтваффе. Генерал Штудент несколько раз звонил по телефону майору Фриватту, требуя известий о группе Текстера. Но откуда их взять? Майор Фриватт, Завелли и другие офицеры штаба ломали голову: что же случилось с диверсионной группой?

Капитана Денгеля вызвали в Беловеж для отчета, но он знал столько же, сколько и все остальные. Фриватт потребовал произвести аэрофотосъемку замка в Дравиньске. Посланный туда разведывательный самолет был встречен огнем зениток и едва сумел уйти от истребителей. Когда проявили пленку, то увидели, что замок имеет тот же вид, что и перед операцией «Ксавир».

Фриватт терялся в догадках, делая различные предположения. Вместе с Завелли, Клаузером и Денгелем он обстоятельно разобрал все детали плана операции. Были найдены лишь мелкие недостатки и упущения. Но что же случилось? Фриватт не мог дать ответа на этот вопрос. О том, что скажет о провалившейся операции командование люфтваффе, он не хотел даже и думать. Каждый день он ждал вызова в ставку Геринга.

Прошло четырнадцать дней после того, как группа Текстера вылетела на выполнение задания. Радист Юнг, как обычно, дежурил около радиостанции. Лейтенант Иорст корпел над расшифровкой очередного донесения. И вдруг в эфире раздался сигнал вызова их радиостанции. Радист настроился на волну и стал механически записывать. По окончании передачи он подал зашифрованный текст Иорсту. Уже первые слова телеграммы взбудоражили Иорста, и, хотя была поздняя ночь, он дрожащей рукой набрал номер телефона майора Фриватта. Услышав его заспанный голос, Иорст доложил:

— Герр майор, получено известие, касающееся операции «Ксавир»...

Не прошло и нескольких минут, как запыхавшийся Фриватт появился в шифровальной комнате и через плечо Иорста прочитал шифрограмму:

«Прибыл солдат из группы капитана Текстера. Посылаем его к вам «шторхом». Подготовьте посадочную площадку».

Фриватт потянулся к телефонной трубке, позвонил Завелли, Денгелю, Клаузеру, командиру батальона охраны. Около дворца началось движение. На посадочной площадке в парке, рядом с охотничьим домиком, солдаты разложили костры и установили несколько автомашин, фары которых должны были освещать узкую поляну, на которую садились «шторхи».

Дрожа от холода, Фриватт и другие офицеры стояли на поляне в ожидании самолета с необычным пассажиром. Наконец послышался слабый рокот мотора. Пилот сделал один-два круга, снизил самолет и мастерски посадил его на поляну.

Фриватт подбежал к самолету. С заднего сиденья вылез человек в толстом комбинезоне, соскочил на землю и, стараясь встать по стойке «смирно», хриплым голосом отрапортовал:

— Герр майор, фельдфебель Барт вернулся с задания...

— Хорошо, хорошо... Это потом... — дрожащим от волнения голосом ответил Фриватт, помогая ему снять комбинезон.

Офицеры окружили Барта и повели во дворец.

Штангер, разбуженный суматохой и шумом мотора самолета, подошел к окну и внимательно наблюдал за происходившим. Вот офицеры направились к подъезду. Среди них Штангер с трудом узнал диверсанта из группы Текстера.

Когда все вошли в кабинет, Фриватт, Завелли и остальные офицеры долго молча смотрели на Барта или, верней, на его подобие. В нем едва можно было узнать того бравого солдата, который две недели назад вылетел отсюда на выполнение операции «Ксавир». Это был истощенный, обросший щетиной человек в рваном и грязном мундире. Усевшись в кресло, он жадно затянулся сигаретой, опустил голову и молчал. И это молчание было красноречивее самых горьких, печальных слов.

— Все?.. — наконец выдавил из себя Фриватт.

— Не знаю, герр майор... В самом деле не знаю... — Барт поднял голову и посмотрел на собравшихся взглядом человека, который много пережил.

— Что произошло с вами? Докладывайте, — прервал тягостное молчание майор Завелли.

И Барт начал рассказ об эпилоге операции «Ксавир», о том, что не мог предусмотреть Фриватт, составляя свой план.

— Мы вылетели в двадцать два часа. Полет проходил нормально. Зенитная артиллерия стреляла неточно, и мы потешались над Иванами, которые бестолку изводят боеприпасы. Через полчаса полета штурман подал сигнал «Внимание». Внизу мы заметили огонь от костров и слабое мигание карманного фонарика. Потом был прыжок и приземление. Мы собирались до утра, никто не потерялся. Отошли на несколько километров от места приземления и затаились на день в лесных дебрях...

— Тот человек, который подавал сигналы на поляне, пошел вместе с вами? — спросил Фриватт.

— Нет. Он о чем-то поговорил с капитаном Текстером и затем сразу же ушел. До вечера мы спали. Выступили с наступлением темноты. Проводник вел нас уверенно. Утром мы были уже в нескольких километрах от этого проклятого замка. Слышался рокот приземлявшихся за лесом самолетов. Мы опять провели целый день в укрытии. Сначала на разведку ходил сам проводник, потом с ним пошел капитан и еще один из наших. Вернулись они лишь вечером и привели с собой крестьянина, кажется лесника. Капитан Текстер и проводник допросили его. Лесник знал немного, только то, что подходы к замку не охраняются и до него можно добраться без особого труда.

— Как с ним поступили? — прервал его Клаузер.

— Двое наших отвели его в глубь леса и прикончили без шума... С наступлением ночи капитан Текстер напомнил задачи каждой пятерке, и мы выступили на выполнение задания. Лес кончился. Пройдя по заросшему парку, мы наконец достигли кладбища и часовни. Впереди виднелся темный силуэт замка. Капитан и проводник открыли двери часовни. Мы вошли. Пахло затхлостью и мышами. Проводник указал на плиту, закрывавшую вход в склеп. Это был тяжелый каменный блок, и мы с трудом отодвинули его. Под плитой открылся черный провал, из которого в нос ударило спертым воздухом...

— Караулов не заметили? — спросил майор Фриватт.

— Никого. Абсолютная тишина. Капитан пошептался еще немного с командирами пятерок. Я и Грайнерт получили задачу — охранять часовню, а точнее, прикрывать всех при возвращении. У нас было два ручных пулемета, запасные магазины и рация. В случае атаки мы должны были задержать русских пулеметным огнем и дать возможность группе отступить в парк, а затем в лес...

Казалось, слушатели застыли в своих креслах, забыв о погасших сигаретах, трубках и сигарах. А Барт монотонным голосом продолжал:

— Капитан и проводник спустились в подземелье, а за ними и остальные. Наверху остались только я и Грайнерт. Мы установили пулеметы. С беспокойством...

— Который был час? — прервал его Завелли.

— Без десяти два. Итак, мы с беспокойством вслушивались в ночь и старались хоть что-то разглядеть в окружавшей нас темноте. Ничего подозрительного мы не слышали... Я машинально взглянул на часы: было ровно два часа двадцать три минуты. И вдруг откуда-то из глубины этого мерзкого подземелья до нас донесся приглушенный гул сильного взрыва, а через мгновение мне послышались отдаленные автоматные очереди. Правда, во втором я не совсем уверен. И сразу, как по команде, небо вокруг замка вспыхнуло от десятка ракет. В их свете мы увидели, как к часовне бегут русские. Их было много. «Генрих, бей по ним!» — крикнул я Грайнерту, и мы открыли огонь из пулеметов. Над головой засвистели пули. Мы дали еще несколько очередей и бросились бежать, так как русские были уже рядом... В парке слышались крики, стрельба. В общем, мы попали в пекло. Я расстрелял весь магазин, выбросил пулемет и схватился за «шмайсер». Генрих был ранен в ключицу... Я до сих пор не могу поверить, что выбрался оттуда... Генриха ранило...

— А что с ним случилось потом? — спросил Фриватт.

— Сейчас доложу. Отстреливаясь, мы вышли через парк в лес, оторвались от преследователей, но и сами заблудились... Я перевязал Генриху плечо. До утра мы шли по компасу на запад, день просидели в густой высокой траве. Хотелось есть, мучила жажда. Наши запасы остались в ранцах, которые мы бросили в часовне... У Грайнерта поднялась температура. Я знал, что облава продолжается, так как издалека до нас доносился шум автомобильных моторов. Днем мы прятались в лесных дебрях, а ночью пробирались на запад, к фронту...

Лишь на десятые сутки мы почувствовали приближение фронта: слышался грохот артиллерии, в небо взвивались разноцветные ракеты. Мы питались корнями и семенами растений. Грайнерту становилось все хуже. Его лихорадило, иногда он бредил. Мы не знали, где находимся...

Еще две ночи мы шли к линии фронта. Потом я оставил Генриха и пошел на разведку, так как мне казалось, что линия фронта уже совсем рядом... Разведав окрестности, я понял, что мы, фактически, находимся на передовой...

Мы попеременно то шли, то ползли. Благополучно миновали русские патрули. На рассвете оказались на краю какого-то болота. В нескольких сотнях метров впереди я увидел наши окопы. Когда я сказал об этом Грайнерту, тот в горячке, не владея собой, бросился вперед. Русские заметили нас, осветили местность ракетами и открыли огонь. Грайнерт был убит наповал недалеко от нашей линии обороны, там и остался. Я благополучно добрался до своих...

Барт умолк. Его долго ни о чем не спрашивали. Наконец Фриватт, закурив погасшую сигару, обратился с вопросом, который волновал его с самого начала, но который он боялся задать:

— Послушай, Барт. Ты старый и опытный диверсант, участвовал во многих операциях и из этого пекла, слава богу, вышел живым... Скажи... — Майор на минуту заколебался. — Скажи, это была случайность или... или русские были предупреждены о том, что вы там окажетесь?

Барт, жадно затянувшись сигаретой, некоторое время молча смотрел на Фриватта, а потом сказал:

— Герр майор, я долго думал над этим. И чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что это не было случайностью. Это было предательство. Русские знали об операции «Ксавир». Они ждали нас...

Майор Фриватт побледнел и нервно впился пальцами в подлокотники кресла. Через минуту он спросил:

— А как ты считаешь? Что с капитаном Текстером и остальными?

— Не знаю, — пожал плечами Барт. — Но думаю, что... Эх, лучше и не говорить! — И безнадежно махнул рукой.

Когда Текстер и его диверсанты спустились в склеп под часовней и осветили его карманными фонариками, они увидели низкое подземелье. Вдоль стен и в нишах стояли гробницы. Сыдонюк показал Текстеру дверь. Отпилили замок. Перед ними замаячила горловина узкого, наклоненного немного вниз прохода, который вел в подвалы замка.

Держа оружие наизготовку и освещая путь фонариками, диверсанты медленно продвигались вперед. Миновали несколько больших ниш, под ногами валялись обломки кирпичей.

Но вот ход расширился, и они оказались в просторном помещении с тремя дверями. Проводник о чем-то зашептался с Текстером. Они подождали, пока все диверсанты вышли из подземного хода и оказались возле них. Одна из дверей вела в подвалы замка. Это была прочная, дубовая дверь со старинным замком. Текстер осветил замок фонариком и стал подбирать отмычку.

Внезапно всем показалось, что по ту сторону дверей послышался подозрительный шорох. И когда они замерли в напряженной тишине, страшный взрыв бросил их наземь. Со свода посыпались кирпичи, штукатурка, песок. Подземелье наполнилось едким дымом и пылью. Ужас объял диверсантов. Многие были ранены.

Первым пришел в себя Текстер. Вскочив с пола и перепрыгивая через лежащих диверсантов, он бросился назад. Но при свете фонарика он увидел не темную горловину подземного хода, а глухую стену из мусора и земли, образовавшуюся после взрыва.

Отступление было отрезано. Крик ужаса и отчаяния вырвался у тех, кто успел заметить, что проход завален. В это время где-то со стороны дверей до них донесся приглушенный голос. Кто-то медленно говорил по-немецки:

— Ахтунг! Ахтунг! Немцы, вы в ловушке! Даем вам три минуты на размышление. Бросайте оружие и по одному выходите в двери, которые откроются. Мы будем рассматривать вас как военнопленных, иначе никто отсюда живым не выйдет...

— Штурмовать двери! — крикнул Текстер.

Диверсанты в безумном отчаянии и зверином страхе открыли огонь по дверям, но те не поддавались.

Капитан Текстер уже не мог владеть положением. Его подчиненные, толпясь в тесном подземелье, кричали, перебивая друг друга. Одни громко молились, другие посылали проклятия. Прошло три минуты...

— Ультиматум принят? — раздался тот же голос из-за дверей.

— Сдаться! Нет! Стрелять! — Крики смешались.

Вскоре в герметически закрытом подвале стало душно. Обвал, вызванный взрывом, прекратил доступ воздуха. Становилось трудно дышать. То и дело раздавались выстрелы. Несколько диверсантов покончили жизнь самоубийством. Затем поднялся глухой хриплый вопль отчаяния, раздались крики о помощи.

Через несколько минут одна из дверей подземелья открылась, и острый сноп света ударил по диверсантам. Они поползли к этому спасительному свету, откуда веяло свежим воздухом. Их обезоруживали и по одному выводили в одно из подвальных помещений замка.

В то же самое время была проведена облава на агента «Л-23», укрывавшегося в амбаре, недалеко от замка. Его не удалось застать врасплох. Он долго отстреливался, а последнюю пулю пустил себе в лоб. Когда русские ворвались в амбар, он уже был мертв. Возле него стояла подготовленная к работе рация: он должен был передать сообщение в разведцентр «Хорн» в Беловеже о благополучном завершении операции «Ксавир».

Вскоре командование люфтваффе вызвало майора Фриватта вместе с Бартом. Фриватт пробыл в ставке несколько дней.

Весть о возвращении фельдфебеля Барта, хотя это и стремились сохранить в тайне, быстро облетела дворец. В течение многих дней только и говорили о провале операции «Ксавир». Всех, кроме Штангера, волновал вопрос: почему провалилась эта прекрасно подготовленная операция и кто предатель? Рождались самые фантастические домыслы.

Штангер тоже участвовал в обсуждениях и сам выдвигал различные предположения. Вместе с тем он ждал ответа на свою шифрограмму, в которой просил Центр «выяснить» для немецкой разведки причину провала группы капитана Текстера. Это должно было отвести от Штангера все подозрения, если бы, конечно, они возникли.

Примерно через неделю после возвращения Барта Штангер заметил, что к Завелли прибыли два неизвестных ему офицера из «Валли I», а также Хаймбах и Махоль из белостокского гестапо. Совещание у Завелли продолжалось несколько часов.

Вечером, как обычно, Штангер отправился ужинать. Как только он занял место за столиком, к нему подсел Хайден. Штангер увидел, что тот чем-то взволнован.

— Тебя что, шеф отругал? — спросил он.

— Нет, — ответил Хайден. Оглядев зал, он наклонился к Штангеру и прошептал: — Загадка выяснена...

— Какая загадка? — Штангер недоуменно поднял брови.

— Ликвидации группы капитана Текстера.

Штангер пристально взглянул на Хайдена, а тот продолжал:

— Только об этом никому. Наша прифронтовая радиостанция перехватила русскую зашифрованную радиограмму. Представь себе, какой-то советский офицер сообщает кому-то о ликвидации группы Текстера. Упоминается, что это их человек завел группу Текстера в засаду и сейчас находится у них. Понимаешь?

— Не совсем, — ответил Штангер.

— Ну, это та сволочь, проводник, как его там. Ну, тот, который знал подземный ход...

— Ах... он? Понимаю!

— Разве можно было этого ожидать?

— Конечно, нет... И что теперь?

— Его кандидатуру выбрал сам Фриватт по рекомендации гестапо. Впрочем... я не уверен. А может, в гестапо умышленно подсунули его Фриватту? Ты ведь знаешь, какое соперничество между нами и ими...

— Этому трудно поверить, чтобы он... — Штангер недоверчиво покрутил головой.

— Однако это так. Факты указывают на это. После выброски проводник, наверное, понял, что операция слишком опасна, поэтому завел группу Текстера в засаду, а сам перешел на сторону русских...

Через несколько дней, когда Штангер послал в эфир свою очередную шифровку, радиостанция Центра передала ему краткое сообщение:

«Операция «Ксавир» закончилась успешно. Поздравляем».

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК

В Беловеже было несколько мест казни. Публичные экзекуции проводились прямо у входа в Национальный парк, напротив церкви. Почти у самых ворот в дворцовый парк стояло здание, некогда предназначенное для царской свиты, До войны в нем размещался почтамт, теперь здесь расположились комендатура жандармерии и отделение белостокского гестапо, руководимое унтерштурмфюрером СС Киллером. Капитан Клаузер был там частым гостем. В подвалах этого здания, переоборудованных в тюремные камеры, содержались сотни людей. В основном это были заложники. Часть из них гитлеровцы отправляли в концентрационные лагеря, а остальных убивали на месте.

Когда в Беловежской пуще развернулась партизанская борьба, террор усилился. Летом и осенью 1942 года участились аресты подозрительных лиц, увеличилось число публичных казней перед церковью. Однако все эти жестокие репрессии не могли сдержать растущей ненависти населения, не могли подавить желания бороться против оккупантов.

Отделение гестапо и агенты Клаузера посылали в управление гестапо в Белостоке и в Главное управление имперской безопасности в Берлине тревожные донесения о растущем движении Сопротивления. Гитлеровское наступление провалилось. Шестая армия, окруженная под Сталинградом, переживала агонию.

В декабре 1942 года в Беловеж из Берлина прибыл штандартенфюрер СС Бруно Фляйнерт — уполномоченный Гиммлера и специалист по карательным операциям. В Беловеж он приехал, чтобы осуществить мероприятия по подавлению движения Сопротивления в этом районе и запугиванию местного населения.

Морозным декабрьским днем Штангер сидел в своей комнате и переводил документы, переданные ему Завелли. Это были сообщения от агентов, действовавших в районе Беловежской пущи. В одних сообщениях содержалась малосущественная информация, но были и важные: фамилии связных, членов подпольных организаций, места хранения оружия. Штангер только ему известными знаками делал выписки из этих сообщений. Шум низко пролетевшего самолета заставил его оторваться от работы. По звуку мотора он определил, что это «шторх».

Штангер подошел к окну. Самолет вынырнул из-за леса и удалился в сторону Беловежа.

Штангер снова уселся за стол, но в эту минуту в коридоре послышались шаги и в дверях появился лейтенант Хайден. Взглянув на него, Штангер спросил:

— Ну что там случилось?

— Прячь бумаги, одевайся и едем!

— Куда? У меня много работы.

— Приказ майора.

— Но куда? — допытывался Штангер, убирая в сейф документы.

— Недалеко. Несколько минут назад звонили шефу: к нам прилетает какой-то важный тип из Берлина. Необходимо встретить его на аэродроме.

— Интересно. Не знаешь кто?

— Нет. Майор, конечно, знает. Пойдем, скоро прилетит самолет.

Штангер быстро надел плащ и вышел вслед за Хайденом. В коридоре они встретили Завелли. Все трое сели в автомашину и помчались на аэродром. Они остановились на краю летного поля. На посадку шел «шторх». Солдат выпустил ракету, показывая пилоту направление ветра.

Вот самолет коснулся земли и, пробежав несколько десятков метров, остановился. К нему устремились майор Завелли и другие офицеры. Из кабины вылез немолодой уже мужчина в меховом комбинезоне и фуражке с эмблемой, изображавшей череп.

Штандартенфюрер СС Бруно Фляйнерт подал руку Завелли, а затем поздоровался с остальными офицерами.

— Полет прошел спокойно? — спросил Завелли.

— Спокойно, только было очень холодно и немного бросало.

Штангер оценивающим взглядом осмотрел прибывшего. «Высокий, хорошо сложен, около пятидесяти лет, быстрые пронизывающие глаза, неприятное одутловатое лицо... С какой целью он прибыл в Беловеж?» — размышлял Штангер.

— Я вижу, вы но профессиональной привычке, вероятно, пытаетесь отгадать, кто я, — неожиданно обратился к Штангеру Фляйнерт.

— У вас такой располагающий вид, герр штандартенфюрер, что мне приятно на вас смотреть, — с улыбкой ответил Штангер.

Фляйнерт смерил его колючим взглядом и повернулся к майору Завелли:

— Герр майор, где наиболее безопасное место для стоянки самолета?

— По-моему, герр штандартенфюрер, самолет должен вылететь на аэродром в Бельск-Подляски. Там есть ангары, квалифицированное обслуживание и надежная охрана.

— Прекрасно! В случае необходимости быстро вызову его сюда. Густав, — обратился Фляйнерт к пилоту, — лети в Бельск. Помнишь тот аэродром, над которым мы пролетали? Там через два-три дня жди моего звонка.

Пилот отдал честь и пошел к самолету. Штангер и Хайден забрали дорожные вещи эсэсовца в автомашину. Фляйнерт занял место рядом с водителем, а Завелли с офицерами разместились на заднем сиденье. Хайден, наклонившись к шефу, тихо прошептал:

— Герр майор, кто этот гость?

Завелли приложил палец к губам и шепотом ответил:

— Из Главного управления имперской безопасности. Надо ждать интересных событий...

Когда они входили во дворец, майор приказал Штангеру далеко не отлучаться, так как он может понадобиться.

Работа у Штангера не клеилась. Он никак не мог сосредоточиться. Его мысли были заняты прилетом высокопоставленного офицера СС: «Из Берлина самолетом? Значит, дело срочное. И мне велено не отлучаться из дворца. Что это значит?.. Из Белостока прибыла автомашина с номерным знаком СС... Что-то намечается...»

В кабинете Завелли началось секретное совещание. Кроме Завелли и его заместителей в нем принимали участие прибывший штандартенфюрер СС Бруно Фляйнерт, начальник службы СС и полиции Белостокского округа полковник СС Вернер Фромм, шеф гестапо в Белостоке майор Вильгельм Альтенлох и руководитель четвертого отдела гестапо капитан СС Лотар Хаймбах.

Выступал Фляйнерт:

— Рейхсфюрер СС уполномочил меня передать вам свое недовольство в связи с усилившимся бандитизмом в районе Беловежской пущи. Рейхсмаршал Геринг также очень недоволен настоящим положением дел. Напомню, что здесь были убиты старший егерь Тирпинг и унтерштурмфюрер Бертель. За это варварское злодеяние виновные до сих пор не понесли наказания...

Завелли, его заместители, Фромм и Альтенлох, а также все остальные офицеры внимательно слушали посланника Гиммлера и хорошо понимали, что означают эти суровые слова.

— Бандиты совершают диверсии на железных дорогах, убивают наших людей. Растет коммунистическое подполье. А вы? — Фляйнерт поднял голову и обвел присутствующих пристальным взглядом. — Я спрашиваю, что вы сделали, чтобы здесь царило спокойствие? Я слушаю вас, герр майор! — кивнул он Альтенлоху. — Вы назначены сюда, между прочим, для того, чтобы в Белостокском округе царило спокойствие.

— Герр штандартенфюрер, я преклоняю голову перед мудростью рейхсфюрера СС, но район Беловежской пущи действительно трудно удержать в повиновении. Территория кишит коммунистами...

— Какие меры вы принимали? Вот что меня интересует! — со злостью прервал его Фляйнерт.

— Герр штандартенфюрер, шестого августа я приказал сжечь восемь деревень и расстрелять всех жителей, — вмешался в разговор Фромм.

— Это за уничтоженный пост в Рудниках? — уточнил Фляйнерт.

— Так точно!

— Результат?

— Незначительный, — признался Альтенлох. — Партизаны ненадолго затаились, но усилили свою деятельность в начале ноября, особенно седьмого...

— Это праздник их революции, — как бы про себя отметил Фляйнерт.

— Так точно, это их праздник. Вечером шестого ноября возле деревни Пшеходы диверсанты пустили под откос поезд, в котором направлялись на фронт подразделения СС и боевая техника.

— Какие потери?

— Локомотив и пять вагонов разбиты. Много убитых и раненых, — продолжал докладывать Альтенлох. — Из лагеря в Хайнувке бандиты освободили несколько десятков военнопленных.

— Которые, конечно, вступили в банду?

— Так точно. Были разоблачены и убиты несколько наших агентов. Почти каждый день партизаны обстреливают поезда, портят железнодорожные пути и оборудование. Несколько раз они атаковывали наши автоколонны. Диверсионные акты совершаются также в Белостоке. Потери значительные, — констатировал Альтенлох.

Фляйнерт некоторое время что-то обдумывал, со злостью поглядывая на Альтенлоха, потом встал и медленно раздраженным голосом проговорил:

— И вы так спокойно можете говорить об этом? Вы, гестапо, офицер СС! Когда наши солдаты самоотверженно воюют на фронте за тысячелетний рейх, за жизненное пространство, вы так спокойно докладываете: банды, саботаж, диверсии?! Я спрашиваю: где заложники, где казни, где карательные операции?! — все сильнее распалялся Фляйнерт.

— Заложники у нас есть, — несмело заметил Альтенлох.

— Знаю. Сидят месяцами, и мы их кормим. Чего вы ждете? На основе разведывательных материалов центра «Хорн» и своих собственных немедленно составить список лиц, подозреваемых в связях с бандитами, арестовать их и расстрелять! Прямо здесь, в Беловеже, расстрелять! В центре их бандитского гнезда! Завтра во второй половине дня я хочу иметь от вас рапорт о числе арестованных!

— Сколько, герр штандартенфюрер? — тихо спросил побледневший Альтенлох.

Фляйнерт бросил на него злой взгляд, а затем сказал:

— Мне кажется, я плохо расслышал, герр майор... А если расслышал, то удивлен, что шеф гестапо может задавать такие вопросы!

Завелли не вмешивался в разговор. С непроницаемым лицом слушал он словесную перепалку между Фляйнертом и Альтенлохом. К Фляйнерту обратился молчавший до сих пор капитан Клаузер:

— Герр штандартенфюрер, я руковожу здесь группой по борьбе с партизанами и десантниками. По моему приказу было проведено много, — конечно, в небольших масштабах — карательных акций. Мы располагаем обширными материалами о подозрительных лицах. Я давно считаю, что необходимо искоренить местное подполье. Несколько казней, проведенных в Беловеже, не остановили рост бандитизма. Я немедленно прикажу составить список подозрительных лиц, которых необходимо ликвидировать.

— Хорошо, — ответил Фляйнерт. — Мне кажется, господа, что вы здесь слишком много играете в «рыцарскую» разведку. Не те времена! Находить, арестовывать и убивать! Вот что от вас здесь требуется.

В кабинете воцарилась тишина. За окнами в парке медленно надвигались декабрьские сумерки.

Поздно вечером Штангер увидел, как все участники совещания направились в казино на ужин. Примерно через час Фляйнерт, Альтенлох, Фромм и Хаймбах закрылись и кабинете Клаузера, где совещались до поздней ночи.

Нервы Штангера были измотаны до предела. У него болела голова, во рту ощущалась горечь от выкуренных сигарет, горло сжимали спазмы. Впервые он вынужден был присутствовать во время убийства безоружных людей. Глядя на все это, он чувствовал, что нервы его могут не выдержать, что он вдруг выхватит из кармана пистолет и бросится на эту свору палачей. Теперь, расхаживая по комнате, Штангер вспоминал ужасные минуты, когда автомашины, крытые темным брезентом, остановились на лесной поляне. В ушах еще стояли отчаянные крики людей, которых гнали от автомашин к свежевыкопанным рвам. Визг собак, команды «Огонь!», автоматные очереди, гортанный крик гестаповца, руководившего расстрелом. И непрерывные крики, крики. «Убийцы, мясники, бандиты, расстреляли триста человек!..» Штангеру запомнились жестокие выражения лиц тех, кто наблюдал за расправой — Фляйнерта, Фромма, Альтенлоха, Клаузера и других. «Как я бессилен, безоружен перед этой волчьей сворой! Безоружен? — Он на мгновение остановился. — Совершенно безоружен?..» Потрясенный ужасом утренних событий, он не подумал о том, что можно предпринять. «Я был свидетелем убийства невинных людей... Я должен отомстить за них. Должен! Фляйнерт — это отъявленный негодяй! Уничтожить его. Не поздно ли? Нет, он еще пьет в казино с офицерами СС и гестапо. Его пилот еще на аэродроме в Бельск-Подляски. Фляйнерт, видимо, сегодня вылетит в Берлин. Сочельник, завтра Рождество... Действуй! Действуй быстро!»

Да, теперь он уже знал, как отомстить за расстрелянных. Он уничтожит штандартенфюрера СС Бруно Фляйнерта. Есть единственная возможность. Штангер проглотил таблетку от головной боли, запил ее стаканом воды, закурил новую сигарету, постепенно успокоился. Из хаоса мыслей возник план возмездия. Вскоре он уже знал, что делать...

Штангер быстро направился в кабинет Завелли.

— Привет, Ганс! Шеф у себя? — спросил он Хайдена.

— Да. Он один.

Штангер открыл дверь и попросил разрешения войти.

— Что у тебя нового? — спросил Завелли, внимательно взглянув на Штангера.

— Я бы хотел отдать часть выполненной работы, а кроме того, герр майор, у меня к вам дело, которое, в общем-то, меня не касается. Но как ваш офицер по особым поручениям...

— Слушаю, но, пожалуйста, покороче.

— Герр штандартенфюрер Фляйнерт вылетает сегодня?

— Да. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Я просто подумал, что нам следовало бы сделать ему к празднику подарок.

— Что ты имеешь в виду?

— В Берлине трудно с продовольствием... — бросил приманку Штангер.

— Да-да... Это неплохая мысль. Столько работы, что я сам как-то об этом не подумал, — поспешно подхватил ее Завелли.

— Не обидится? — спросил Штангер, вопросительно взглянув на Завелли. Тот улыбнулся уголками губ и сказал:

— Шутишь? Ты их не знаешь. Вот, возьми записку для заведующего казино, выбери у него на складе все, что сочтешь нужным, и принеси ко мне. Через час ты понадобишься. Хочу продиктовать тебе рапорт.

Обрадованный, Штангер выбежал из кабинета Завелли. Заведующий казино прочитал записку майора и провел Штангера на склад. Штангер окинул взглядом колбасы, окорока, грудинку и другие изделия, развешанные на железных крюках. Он выбрал несколько сортов колбас, большой окорок, кусок грудинки, две бутылки коньяку и, уложив все это в корзину, отправился во дворец.

Когда он входил в свою комнату, то услышал шум мотора «шторха». «Успею ли? Только б не опоздать!» Он думал теперь только об этом, доставая магнитную мину из тайника в камине. — «На сколько поставить?..» Посмотрел на часы. «Вылететь он может самое позднее через час. День пасмурный, и смеркается быстро. Он собирается к ночи долететь до Берлина. Через два часа...»

Штангер установил взрыватель на двухчасовое замедление. Затем развязал бечевки, которыми был перевязан окорок, разрезал его пополам, вынул из середины большой кусок мяса. Мина хорошо вошла в выемку. Он сложил половинки окорока, тщательно замазал срез салом, крепко обвязал окорок бечевкой и тщательно завернул в целлофан.

Штангер почти бежал по коридору. Завелли бросил взгляд на подарок, похвалил выбор.

— Запаковать, герр майор? — спросил Штангер.

— Не надо. Я ведь должен ему показать. Он через минуту будет здесь. Сейчас он в шифровальной комнате, просит разрешения на вылет.

У Штангера все похолодело в груди. А вдруг Фляйнерт захочет внимательно осмотреть подарки? Вдруг окорок покажется ему слишком тяжелым? Вдруг его что-то задержит? Нет, Штангер не хотел думать о том, что может случиться...

Фляйнерт в обществе капитана Клаузера вошел в кабинет Завелли. Штангер заметил, что штандартенфюрер был немного пьян.

— Я пришел попрощаться с вами, герр майор. Хотелось бы надеяться, что и в дальнейшем наше сотрудничество будет продолжаться в том же духе, — проговорил Фляйнерт и протянул Завелли руку.

— Благодарю за признание, герр штандартенфюрер. В связи с наступающим рождеством я прошу принять от нас для вашей супруги этот скромный подарок, — произнес Завелли и показал рукой на корзину с копченостями и коньяком.

— О, благодарю! Как вы любезны! Жена будет рада. Благодарю, герр майор. Вы здесь неплохо живете...

Штангер положил руку на карман, где у него лежал пистолет. Фляйнерт взял бутылку коньяка, посмотрел на звездочки и причмокнул от восхищения. Затем он осмотрел все остальное.

— Хорошо... хорошо... — бормотал довольный Фляйнерт. — Я тронут вашей заботой... Ну, мне уже пора.

— Запакуй, Штангер, — бросил Завелли.

Штангер начал поспешно заворачивать копчености в бумагу. Ему помогал Клаузер. Сверток крепко перевязали бечевкой. Он был большой и тяжелый, но хорошо запакован. Штангер сам отнес его в автомобиль, на котором Завелли и Клаузер должны были отвезти гостя к самолету.

Пропеллер у самолета уже вращался. Пилот отдал честь, помог Фляйнерту надеть меховой комбинезон. Сверток втиснули за заднее сиденье.

Последний обмен любезностями, праздничные пожелания, фашистские приветствия — и самолет, взбивая снежную пыль, оторвался от земли, сделал круг над Беловежем и взял курс на запад.

Прошло сорок восемь минут с того момента, как Штангер привел в действие механизм взрывателя магнитной мины...

— «... На основе наших разведывательных материалов, а также материалов гестапо 24 декабря 1942 года было арестовано и доставлено в Беловеж триста человек, подозреваемых в сотрудничестве с партизанами...»

Завелли, заложив руки за спину, прохаживался по кабинету и медленно диктовал, а Штангер печатал на машинке отчет об особой операции, проведенной утром в Беловеже. Штангера охватывало все большее возбуждение, и он все еще поглядывал на часы, лежавшие возле пишущей машинки. «Еще пятнадцать минут. Конечно, если взрыватель хорошо отрегулирован...» — мысленно прикидывал он.

— «Арестовано также несколько десятков бывших советских солдат, которые скрывались у местных жителей...»

Завелли умолк и достал сигару. Штангер дал ему прикурить. Завелли затянулся и сказал:

— Сейчас закончим и пойдем ужинать. Теперь, я думаю, мы долго сможем жить спокойно.

— Что вы имеете в виду, герр майор?

— Это утреннее зрелище. Оно охладит пыл партизан и подпольщиков.

— Сомневаюсь, герр майор...

— Почему? — спросил Завелли, с удивлением глядя на Штангера.

— Вы знаете, я человек откровенный и говорю то, что думаю. Расстреляны сугубо гражданские лица, точнее, люди, не имеющие никакого отношения к подполью...

— Идеалист!

— Нет, герр майор. Я предпочитаю рыцарскую борьбу, как вы всегда меня учили. С настоящим противником, а не с мнимым, с которым любит воевать СС. Если б мы расстреляли триста партизан или членов подпольных организаций, тогда другое дело. А был ли среди расстрелянных хоть один партизан? Сомневаюсь. По-моему, это вызовет лишь усиление их борьбы.

— Ты смешон со своим рыцарством! — засмеялся Завелли. — Все местные жители — это потенциальные бандиты! Сегодня, завтра, через месяц они все пойдут в лес. Чем больше мы их уничтожим, тем увереннее будем себя здесь чувствовать. Ты должен понять дух нового времени, до конца понять цель борьбы, которую ведет Третий рейх. Я знаю, это зрелище могло тебя потрясти. Но это необходимо, понимаешь? Для нашей победы...

Они разговаривали так еще несколько минут. Штангер знал, что взрыв уже должен был произойти...

— Продолжим работу, — бросил Завелли.

Штангер склонился над пишущей машинкой. Как бы он хотел быть в эту минуту там, где-то в районе Варшавы, на трассе полета «шторха»! От каждого телефонного звонка на столе Завелли Штангер вздрагивал, но сообщения, которого он ждал, все не было. Прошло полчаса, сорок пять минут, час... Его охватило беспокойство. «Правильно ли я установил взрыватель? Не перепутал ли чего в спешке? Если мина не взорвется в полете, если Фляйнерт долетит с подарком до Берлина, что тогда? Я сделал это сам, по собственной инициативе, и если Центр узнает об этом, то наверняка будет не в восторге...»

Завелли закончил диктовать сообщение. И тут снова зазвонил один из телефонов. Завелли взял трубку.

— Да, слушаю, — устало сказал он. — И Варшава тоже? Что могло случиться? Может, испортилась рация?.. Не пролетал над Варшавой? Странно... Хорошо, я буду ждать сообщений. — Он положил трубку и обратился к Штангеру: — С самолетом штандартенфюрера Фляйнерта потеряна связь. Ни наша радиостанция, ни Варшава не могут установить с ним контакта. Он уже давно должен был миновать контрольный пункт над Варшавой...

Штангер открыл было рот, чтобы что-то ответить, как в кабинет вошел Иорст и положил перед Завелли текст расшифрованной радиограммы. Тот пробежал ее взглядом.

— Проклятье!

— Что случилось, герр майор?

Побледневший Завелли медленно прочитал слова радиограммы:

— «С самолетом «шторх» около Вышкова произошла катастрофа. Охваченный пламенем, он рухнул с большой высоты на землю. Пилот и штандартенфюрер СС Бруно Фляйнерт погибли. Специалисты установили, что взрыв произошел в результате диверсии. Приказываю немедленно начать расследование. Необходимо установить, где находился самолет, как он охранялся и кто совершил диверсию. Полковник Шмельслегер...» Штангер, что ты на это скажешь? — спросил Завелли.

— Я думаю, герр майор, где искать виновных. Это варварство! Рассуждая логически, я бы искал их только в одном месте...

— Где? — спросил Завелли.

— На аэродроме в Бельск-Подляски... Там самолет, вероятно, повредили или... заминировали.

— Ты с ума сошел?

— Если б самолет был поврежден, он не долетел бы от Бельск-Подляски до Беловежа, а затем до Вышкова.

— Сегодня же, несмотря на сочельник, нужно начать расследование, — решил Завелли, хватаясь за телефонную трубку и отдавая распоряжения.

Через минуту вызванные офицеры входили в его кабинет на совещание. Но не успели собравшиеся прийти в себя от полученной информации и наметить определенные мероприятия, как из отделения абвера в Белостоке сообщили по телефону, что белостокское гестапо арестовало всех тех из обслуживающего персонала аэродрома, кто имел какой-либо доступ к самолету Фляйнерта.

Совещание еще продолжалось, когда Хайден доложил о прибытии офицеров гестапо. В кабинет вошли Фромм, Альтенлох и Хаймбах, которые несколько часов назад покинули Беловеж.

— Вы знаете, майор, что нас привело сюда? — без вступления начал Фромм.

— Да, несчастный случай с штандартенфюрером Фляйнертом.

— Это не случай. Это запланированная диверсия, — ответил Фромм. — Мы получили телефонограмму из Варшавы. Эксперты исследовали остатки самолета. Во время полета произошел взрыв мины, вероятно, с часовым механизмом. Теперь необходимо схватить виновников.

— Вы арестовали всех подозреваемых на аэродроме и Бельск-Подляски. Что дало следствие?

— Об этом еще рано говорить, — коротко ответил Хаймбах. — Кто знает, не скрывается ли виновник здесь? — язвительно проговорил он и проницательным взглядом окинул Завелли и всех присутствовавших на совещании офицеров.

— Герр майор, — включился в разговор Альтенлох, обращаясь к Завелли, — я прошу вас рассказать, не упуская ни единой мелочи, о пребывании штандартенфюрера в Беловеже, начиная с момента прибытия за ним самолета до последних минут перед вылетом.

— Когда приземлился самолет, Фляйнерт находился в шифровальной комнате, запрашивал разрешение на вылет. В моем кабинете мы ему вручили скромный подарок...

— Какой? — подозрительно спросил Хаймбах.

— Разные копчености и две бутылки коньяку.

— Где вы их взяли?

— Копчености и спиртное выданы из склада нашего казино. По моему приказу их принес сюда лейтенант Штангер. Только я и он знали о подарке. Фляйнерт внимательно осмотрел все, что мы ему преподнесли. Подарок видел также мой заместитель капитан Клаузер, который помогал Штангеру его запаковывать. Кроме того, у штандартенфюрера были дорожный несессер и сумка. Что у него там было, я не знаю.

— После прибытия из Бельск-Подляски долго здесь стоял самолет? — спросил Фромм.

— Пятнадцать — двадцать минут. Пилот не покидал его ни на минуту. Мы отвезли штандартенфюрера Фляйнерта к самолету и попрощались. Самолет сразу же стартовал.

— Никто не приближался к машине?

— Никто! Абсолютно никто! На поле находились лишь два солдата, которые ракетами указывали направление ветра.

Гестаповцы поднялись с кресел и покинули кабинет Завелли. Вскоре они выехали в Белосток. Сразу же после сочельника они прибыли снова, чтобы взять письменные показания с Завелли, Клаузера, Штангера и заведующего казино. Уезжая, они были уверены, что самолет заминировали на аэродроме в Бельск-Подляски.

Через некоторое время Завелли получил из Белостока сообщение, что следствие подтвердило подозрения и все арестованные из персонала аэродромного обслуживания расстреляны.

НОЧНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ

Операция Штангера по ликвидации штандартенфюрера Бруно Фляйнерта закончилась успешно. Деятельность подпольных организаций, несмотря на казни сотен безоружных людей, усиливалась. Партизанское движение росло.

И группе капитана Клаузера, занимавшейся борьбой с партизанами и подпольем, хватало работы. Расширялась сеть агентов, участились аресты.

Штангеру приходилось в качестве переводчика участвовать в допросах, и это для него было мучительнее всего. Клаузер, Денгель и Швинд измывались над арестованными. В подвалах дворца содержались разные люди, и Штангер страдал оттого, что бессилен чем-либо помочь им.

Завелли редко вел следствие, только в исключительно важных случаях. Однажды в районе Беловежской пущи было арестовано несколько членов подпольной организации. Это произошло в результате доноса неизвестного Штангеру агента.

Используя самые жестокие методы, следствие проводил капитан Клаузер, но оно не давало пока желаемых результатов. Однако один случай чуть не предрешил судьбу арестованных...

* * *

— Майор вызывает вас к себе.

— Так поздно? — удивился Штангер.

— Не в моей компетенции обсуждать приказы начальства, — ответил дежурный офицер и вышел.

Штангер поправил мундир, посмотрел в зеркало, проверил, в кармане ли пистолет, и направился в кабинет Завелли.

— Герр майор, лейтенант Штангер...

— Хорошо-хорошо. Садись! — нетерпеливо ответил Завелли.

Штангер уселся в глубокое кресло, а Завелли, как он это часто делал, долго молчал, медленно потягивая сигару и с любопытством поглядывая на Штангера. Тот не прерывал молчания.

— Я думал, ты уже спишь, — наконец произнес Завелли.

— Нет, герр майор. Я читал.

— Что именно?

— Воспоминания о Фридрихе Великом.

— Это мудрая книга, но о ней поговорим в другой раз. А теперь слушай. Мне только что доложили, что один из арестованных несколько дней назад хочет со мной поговорить. Ты ведь знаешь, что предварительное следствие дока не дало результатов...

— Знаю.

— Однако агентурные материалы капитана Клаузера свидетельствуют о связи арестованных с партизанами. Может, этот человек сообщит важные сведения?..

Раздался стук в дверь, и дежурный доложил, что привел заключенного. Затем в кабинет вошел человек лет сорока с обросшим лицом и в изодранной одежде. Ослепленный ярким светом настольной лампы, прищурил глаза и остановился возле двери. Штангер внимательно посмотрел на вошедшего. Завелли встал из-за стола и бросил Штангеру через плечо:

— Переводи! — Затем он подошел к заключенному и спросил: — Как тебя зовут?

— Данэль Михалик.

— Откуда ты?

— Из Волковыска, но сейчас живу в Беловеже.

— Ты хотел поговорить со мной? Я слушаю.

— Я, герр майор, долго думал... Хочу жить. Я дам показания...

Штангер медленно, отчетливо переводил вопросы и ответы. Завелли сел, взял лист бумаги и сказал:

— Продолжай.

— Я был членом подпольной организации. Те одиннадцать арестованных — тоже из движения Сопротивления.

— Оружие, связи? — коротко бросил Завелли.

— Я знаю, где зарыто оружие: пять ручных пулеметов, семнадцать автоматов, пара карабинов, гранаты и боеприпасы.

— Чье это оружие?

— Тех арестованных.

— Кто прятал?

— Павел Нюркин.

— Кто принимал участие в диверсии около Наревки?

— Из этой группы участвовали только четверо. Главный там Никор. Его подпольная организация действует в основном возле Пружан и здесь, в Беловеже. Я знаю многих из них. Наибольшее число диверсионных акций отряд Никора провел...

Штангер с возрастающим интересом слушал показания предателя. Кличка Никор была ему известна. Не раз он слышал об этом отважном партизанском командире, дерзкие операции которого приводили в ярость фашистских заправил в Беловеже. Штангер, однако, спокойно курил сигарету и переводил показания Михалика.

— Я могу сообщить, герр майор, и другие важные сведения.

— Закури. — Завелли бросил ему пачку сигарет, а Штангер поднес зажигалку. Михалик глубоко затянулся, поперхнулся, вытер губы тыльной стороной ладони и продолжал:

— Накануне диверсии под Черемхой партизаны получили сведения...

— От кого? — не выдержал Завелли.

— От кого-то из Беловежа. Их информирует человек, имеющий доступ к секретным документам.

Завелли, пальцем вращая лопасти вентилятора, внимательно взглянул на говорившего. Штангер старался овладеть разыгравшимися нервами. Заключенный говорил медленно. Штангер переводил его слова на немецкий.

— Сможешь ли ты помочь обнаружить того, кто передает сведения? — спросил Завелли.

— Герр майор, его можно найти...

— Каким образом?

— Двое из арестованных знают, с кем Никор имел связь в Беловеже. Прошу перевести меня в ту камеру, где... — Михалик не докончил, так как кто-то постучал и дверь.

— Войдите! — со злостью крикнул Завелли в сторону двери: он не любил, когда ему мешали вести допрос, особенно такой интересный.

— Герр майор, пройдите в шифровальную комнату, вас вызывает «Валли I». Что-то очень срочное, — доложил дежурный офицер.

Завелли ничего не ответил, закрыл сейф, стол и вышел из кабинета. Штангер остался один на один с Михаликом, задал ему еще несколько вопросов и убедился, что показания предателя соответствуют действительности. Складывалось чрезвычайно опасное положение. Предателя следовало немедленно убрать. Но как и где?

Майор Завелли вернулся из шифровальной комнаты с длинной телетайпной лентой в руках.

— Послушай, Штангер, у меня сейчас нет времени продолжать допрос — Он указал на Михалика. — Мне уже ясно, что ему надо. Я решил не приглашать сюда капитана Клаузера. Забирай его к себе в кабинет и подробно запиши все, что он расскажет. В общем, расспроси его обо всем, что нам может пригодиться. Завтра утром представишь мне протокол.

— Слушаюсь, герр майор! — ответил Штангер, вскакивая со стула. — Идем! — приказал он заключенному. — До свидания, герр майор!

— До свидания. — Завелли кивнул головой и потянулся к телефонной трубке.

Штангер вышел с Михаликом в коридор, свернул за угол и открыл дверь в свой кабинет. Войдя, указал арестованному на стул, не спеша установил на столе пишущую машинку, заложил в нее чистый лист бумаги. Затем открыл окно и долго изучал взглядом темный двор. По-видимому, он не обнаружил ничего такого, что могло бы вызвать подозрение, и, довольный, уселся за машинку.

Сначала Штангер отстукал на машинке то, что запомнил из показаний Михалика в кабинете Завелли, а затем приступил к допросу.

— Итак, ты сказал, что можешь указать, где спрятано оружие, назвать тех, кто имеет связи с партизанами и кто в Беловеже информирует Никора о наших планах?

— Да, могу.

— Ты просил поместить тебя в камеру, где содержатся руководители этой организации? Они доверяют тебе? Расскажут они тебе о своих связях?

— Конечно. Они мне верят, так как я тоже доставлял оружие и газеты. Я уже обдумал, как это сделать.

— Хорошо. А теперь скажи, почему только сейчас ты решился рассказать нам об этом? Ведь тебе было известно все это и раньше? — Штангер угрожающе взглянул на предателя.

— Я уже давно собирался прийти к вам и рассказать обо всем, но боялся, и к тому же у меня не было такого количества сведений, которыми я располагаю сейчас. Я боялся, что меня разоблачит тот, кто в Беловеже связан с Никором...

Штангер перестал печатать и долго всматривался в сидевшего перед ним Михалика, в его бегающие хитрые глазки. Штангер уже принял решение. «Это будет рискованная операция, но выход только один. Счастье, что ты не попал на допрос к Клаузеру, а судьба направила тебя ко мне...»

Он сунул руку в карман, снял с предохранителя пистолет. Потом поднялся, открыл несгораемый шкаф, приотворил дверь в коридор. Тишина. Подошел к окну, вгляделся в темноту, обступившую дворец. Ничего подозрительного. Михалик внимательно наблюдал за действиями Штангера, а тот, обернувшись к нему, сказал приглушенным голосом:

— Подойди к окну и внимательно присмотрись к часовому, который ходит во дворе. Вспомни, не видел ли ты его когда-нибудь?

Михалик встал со стула, приблизился к окну и перегнулся через подоконник, отыскивая взглядом часового.

В то же мгновение Штангер отскочил от него шага на два, выхватил из кармана пистолет и дважды выстрелил. Михалик, будто пораженный электрическим током, дернулся назад, но не успел и крикнуть, как Штангер легко, как перышко, поднял его и выбросил из окна, а затем разрядил в него свой пистолет.

Штангер действовал быстро и точно, хотя и был возбужден. Его выстрелы и крик эхом разнеслись по парку и коридорам спавшего дворца. Штангер схватил стул и разломал его на части. Затем сильно ударился головой об угол сейфа и на мгновение потерял сознание. Он упал на пол. Из разбитой головы брызнула кровь, заливая ему глаза, лицо и мундир.

Придя в себя, услышал топот ног бежавшего караула и крики в коридоре. Распахнулась дверь. В кабинет с пистолетом в руке вбежал Завелли, а затем дежурный офицер. Майор застыл в оцепенении: вид Штангера был ужасен. Окровавленные волосы слиплись на голове, сам он был весь забрызган кровью.

— Штангер, что с тобой? — крикнул Завелли, вытирая его лицо платком.

— Пустяки, герр майор. Я ранен... — слабым голосом ответил Штангер.

— Где заключенный?

— Там. — Штангер указал на окно.

— Сбежал?

— Кажется, не успел.

Завелли перегнулся через подоконник и взглянул вниз. Над Михаликом, лежавшим на газоне у стены дворца, склонились несколько солдат и какой-то офицер.

— Жив? — спросил Завелли.

— Нет, герр майор. Все пули попали в цель.

— Убрать его и не собирать толпу, — коротко приказал Завелли.

Комната Штангера заполнилась офицерами. Посыпались вопросы. Хайден принес сумку с бинтами и таз с водой. Штангер тихо стонал, стараясь произвести впечатление человека, крайне ошеломленного случившимся. Ему быстро наложили повязку.

— Как это произошло, черт возьми?.. — обратился к нему расстроенный Завелли. — Ты можешь говорить?

— Могу, герр майор... Я привел его. Он сознавался... Я составлял протокол. — Штангер указал на машинку и исписанные листы бумаги. — Мы закурили. Я открыл окно, чтобы проветрить помещение. Заключенный сидел здесь. — Он указал пальцем на то место, где раньше стоял стул. — Некоторое время спустя я подошел к сейфу, чтобы закрыть дверцу. Когда я повернулся спиной, этот негодяй ударил меня стулом по голове. Я чуть не потерял сознание, однако успел выхватить пистолет и выстрелил в него буквально в последние доли секунды, так как в окне уже мелькнула его спина. Я ринулся к окну и в тот момент, когда он прыгал, разрядил пистолет в него почти вслепую, так как кровь заливала мне глаза...

Присутствовавшие в кабинете офицеры, слушая Штангера, осматривали обломки разбитого стула и пистолетные гильзы.

— Невероятно! — сказал глубоко взволнованный Завелли. — А ведь раскололся. Я возлагал большие надежды на его показания.

— Герр майор, все это бандит заранее обдумал.

— Что ты имеешь в виду?

— Этот его ночной приход к вам, эти его многообещающие показания... Конечно, он хотел усыпить нашу бдительность, но ему это не удалось.

Вошел Клаузер. Хайден вполголоса коротко доложил ему о случившемся. Выслушав, Клаузер обратился к Завелли:

— Герр майор, каким образом этот заключенный оказался на допросе у Штангера? Ведь он принадлежал к той бандитской группе, которую арестовал я и я же проводил расследование?..

— Он заявил коменданту охраны, что хочет поговорить со мной. Я приказал привести его. Штангер переводил. Случилось так, что мне необходимо было заняться другим делом, и я поручил Штангеру записать его показания. Эпилог вы видите...

— Вот мерзавец! По донесению, которым я располагаю, он знал очень много.

— Именно на это и рассчитывал бандит, замышляя свой побег! — заметил Завелли, внимательно вглядываясь в искаженное болью лицо Штангера.

— Дай бог, если я ошибаюсь, герр майор, в своих предположениях, но все его показания — фикция. Герр капитан прав: это — мерзавец. Впрочем, герр майор, вы сами все это проанализируйте, так как у меня немного кружится голова.

— Хорошо, займемся этим завтра. Сейчас отдыхай.

ПОЕДИНОК С БАУЭРОМ

Каждый из сотрудников разведывательного центра «Хорн» представлял для Штангера объект специального изучения. Он старался как можно больше узнать об их деятельности в разведслужбе, о привычках, склонностях и недостатках. Многие из них были хорошими специалистами в области разведки, и поэтому их особенно следовало опасаться. На разведывательный центр работали сотни агентов. Они редко бывали во дворце. Офицеры разведки встречались с ними в других местах. Во дворец имели доступ лишь наиболее отличившиеся и те, кого готовили к переброске через линию фронта для шпионской и диверсионной работы. В одном из зданий, расположенном рядом с дворцом, у них была своя гостиница. Здесь их готовили к очередным заданиям. Это были отборнейшие агенты из тех, какими располагал центр «Хорн». О некоторых из них рассказывали буквально легенды. И вот в разговорах особенно часто стала упоминаться одна и та же фамилия. Наступил день, когда Штангер должен был помериться силами с обладателем этой фамилии — одним из опытнейших агентов «Хорна».

* * *

Размашистым шагом Штангер ходил по кабинету, сжимая пальцами мундштук сигареты. Такого короткого приказа из Центра ему еще не приходилось получать. Он то и дело мысленно повторял его, подобно тому, как иногда навязчиво звучит в нас припев популярной песни. «Обезвредить Бауэра... Обезвредить Бауэра...» И это все. Ничего больше. Никаких подробностей, никаких ориентировок. Штангер закурил неизвестно какую по счету сигарету. Он слишком хорошо знал, кем является Бауэр для немецкой разведки. Штангер познакомился с ним несколько месяцев назад, когда Бауэр вместе с майором Штерном прибыл в Беловеж. Никаких подробностей о прошлом Бауэра Штангер не знал. Бауэр хорошо владел польским, русским и украинским языками. Это был крепко сложенный, сильный мужчина. Говорили, будто он метко стреляет и без промаха бросает нож. Фашист и опытный диверсант, Бауэр по поручению центра «Хорн» выполнял наиболее секретные, жестокие и грязные задания. Штангеру было известно, что летом 1941 года, когда в Беловежской пуще действовал карательный батальон 322, Бауэр помогал унтерштурмфюреру Бертелю проводить казни. Впрочем, Бауэр никогда не упускал возможности, принять участие в массовых убийствах людей.

В Беловеже ходили легенды о его успехах в шпионаже, особенно за линией фронта, откуда он всегда возвращался невредимым. На его счету имелось также несколько успешных разведывательных операций против партизан и подпольщиков. Связь с ним держал непосредственно майор Завелли.

Штангер несколько раз встречался с Бауэром в казино за рюмкой и при этом старался кое-что разузнать у него относительно его работы, успехов и происхождения, однако Бауэр был достаточно опытным агентом, чтобы о чем-нибудь проговориться.

Центр «Хорн» располагал многими агентами, выполнявшими секретные задания, но советская разведка ставила задачу обезвредить именно Бауэра. Значит, Бауэр был наиболее опасным. Над всем этим и размышлял Штангер, расхаживая по комнате.

«Навести партизан на его след... Нет, это не удастся. Никогда не известно, куда он пойдет и пойдет ли вообще... Что же делать? Застрелить его. Но где? Каким образом? Бауэра не удастся уговорить на прогулку или совместную поездку. Даже если б и удалось его уговорить, все равно это — очень рискованное мероприятие. Часовые заметят, с кем выехал Бауэр, и будут знать, что он не вернулся...»

Штангер потушил свет и открыл окно. Ночной ветерок тихо шелестел в кронах вековых дубов. Над пущей стояла тихая ночь. «Обезвредить Бауэра!» — мысленно, вероятно, уже в сотый раз, повторил Штангер. Он смотрел в ночную темноту, на силуэты крон дубов, и где-то из хаоса мыслей начали элемент за элементом, как в детской игре в кубики, складываться отдельные пункты плана. Штангер составлял их, менял местами и начинал все сначала.

«Да, я уберу Бауэра... Нет, даже не я, а они сами устранят его. Я только помогу им в этом. Завелли знает, что из штаба есть утечка сведений. Он лихорадочно ищет: через кого? Надо навести на след... Они пойдут по нему... Без сомнения! Конфликт и конкуренция между гестапо и абвером продолжаются. Да, этим надо воспользоваться...»

Штангер закрыл окно, включил свет. На картоне от сигаретных коробок несложным шифром, разгадать который не представляло особого труда, он набросал длинную шифрограмму. Ее содержание не могло вызывать сомнений относительно того, для какой цели она предназначалась. Затем на нескольких страничках он начертил схему этажей дворца с обозначением рабочих кабинетов соответствующих секций центра «Хорн». Назначение этой схемы также не могло вызывать сомнений. Оттиск печати секретариата Завелли и его факсимиле он должен был получить на днях. Послезавтра в Беловеж приедет Хелен. Она поможет ему в этой операции. Итак, Штангер был готов. Уснуть ему удалось лишь под утро...

Они сидели, почти соприкасаясь склоненными над столиком головами. В комнате охотничьего домика, где обычно останавливалась Хелен во время пребывания в Беловеже, висел густой дым от выкуренных ими сигарет. Несмотря на то что было включено радио, они настолько тихо перешептывались, что только по движению губ можно было догадаться, что они разговаривали. Хелен внимательно слушала Штангера, который подробно излагал свой план.

— Бауэр на днях прибудет в Беловеж. И тогда мы нанесем удар. Теперь смотри. Написанное на этих картонных кусочках ты перепишешь и перерисуешь. Измени почерк. Завтра я заберу их у тебя. Вот тебе черновик анонимки. Перепиши его в Белостоке и жди моего телефонного звонка. Если в ходе разговора я передам тебе «сердечный привет от Иорста», ты отправишь письмо и выедешь в Кенигсберг...

— Нет ли в твоем плане слабых мест? Ты все продумал?

— Сотни раз. Иного пути не вижу. Они пойдут по этому следу. Должны пойти... Клаузер сбился с ног, чтобы дознаться, кто передает сведения партизанам и советской разведке. В данном случае антагонизм между гестапо и абвером сослужит нам службу.

— А если письмо подвергнут экспертизе?

— Гестапо? — удивился Штангер. — Никогда! Они не признают в работе таких тонкостей. Им достаточно любого подозрения, а здесь — такие «улики»!..

— Когда он прибудет?

— К сожалению, этого я не знаю. Об этом, видимо, никто не информирован. Однако есть все основания предполагать, что скоро. Прочитай это письмо и подумай, что в нем можно убрать или добавить.

Хелен склонилась над клочками бумаги, исписанными мелким почерком.

Бауэр должен был появиться в Беловеже через несколько дней. Штангер готовился приступить к осуществлению тщательно продуманного плана. Ему удалось сделать оттиск печати разведцентра «Хорн» и образец подписи Завелли. Таким образом, Штангер располагал всем, что ему требовалось. Теперь предстояло самое трудное — осуществить задуманное. И, как назло, объект, который его интересовал, никак не появлялся в Беловеже.

* * *

Казино гудело от множества голосов. Штангер сидел за столиком и играл с Иорстом в шахматы. За их игрой наблюдал Хайден. Вдруг он встал и, не говоря ни слова, направился к выходу. Штангер проводил его взглядом. В двери мелькнуло улыбающееся лицо Бауэра. «Наконец-то. Итак, завтра-послезавтра все решится».

— Куда это отправился Хайден? — спросил Штангер Иорста.

— Ты разве не видел? Приехал Бауэр. Они пошли к Завелли. Майор устал ждать его. Еще два дня назад я получил шифровку с сообщением о его приезде.

Штангер отодвинул шахматы и наполнил рюмки.

— Выпьем, — предложил он Иорсту. — Что же такое сделал этот Бауэр, если его так нетерпеливо ждали? — как бы невзначай спросил он.

Иорст минуту колебался, а потом сказал:

— Эх, Штангер! Ни я, ни ты за всю жизнь не сделаем того, что уже сделал Бауэр.

— Не преувеличивай, я не люблю, когда рассказывают сказки.

— Что?! Ты полетел бы в советский тыл с диверсантами, чтобы пустить там в воздух какой-нибудь штаб, предварительно забрав из него планы? Ну как, справился бы? Вот то то и оно!

— Не говори так громко, — предупредил Штангер. — И вообще молчи об этом. Не хочу ничего знать. Давай лучше выпьем и закончим партию.

— Штангер, — продолжал Иорст, — ты не знаешь Бауэра. Ему ничего не стоит предать тебя, меня и многих-многих здесь. Если б он участвовал в операции по выброске группы Текстера, они наверняка бы не оказались в ловушке... Знает Россию, работал там еще до войны. — Иорст замолчал, выпил очередную рюмку и склонился над шахматной доской.

«Они верят в него. У него внушительные результаты работы. Если мои «доводы» окажутся неубедительными и вызовут малейшее подозрение, то сразу же будет проведена элементарная графологическая экспертиза», — думал Штангер, посматривая то на шахматную доску, то на Иорста.

* * *

Штангер неслышными шагами шел по пустынным коридорам. Кабинеты были закрыты. Офицеры либо отдыхали, либо пили в казино. Он осторожно поднялся на второй этаж, где находился кабинет Завелли. Недалеко от него, в углу коридора за портьерой, была ниша, в которой размещался умывальник. Штангер отодвинул портьеру. На причудливой вешалке из оленьих рогов висели несколько прорезиненных плащей, забытая кем-то фуражка, предохранительные очки для мотоциклистов, накидка и куртка с капюшоном.

«Значит, он у Завелли...» — подумал Штангер и так же тихо, как и пришел, скрылся в лабиринте коридоров дворца.

Хелен занимала один из номеров «люкс» в гостинице «Ритца». Она каждый раз останавливалась здесь, когда служебные дела вынуждали ее приехать в Белосток. Официально она занималась вопросами, связанными с белостокскими лесами. Вопросы эти решались в отделе лесного хозяйства управления гаулейтера Эриха Коха.

На следующий день после возвращения из Беловежа Хелен не выходила из номера. Она вызвала по телефону врача, которому пожаловалась на мигрень, высокую температуру и другие недомогания, связанные с простудой. Врач выписал лекарства и рекомендовал несколько дней полежать в постели. Хелен позвонила в институт в Кенигсберге и сообщила, что ее возвращение в связи с болезнью на несколько дней задерживается.

Лежа в постели она от нечего делать просматривала иллюстрированные журналы и думала о Штангере. Все его поручения она выполняла со скрупулезной точностью. Теперь ее электризовал каждый телефонный звонок. Она ждала сигнала, чтобы выполнить свое задание и выехать в Кенигсберг. Прошел первый день, второй, третий, а звонка, которого она ждала, все не было. Это ее все больше тревожило. Десятки раз мысленно она возвращалась к содержанию переписанного ею письма. То казалось, что удалось все сделать с большим мастерством, то вдруг начинали одолевать сомнения. Однако было уже поздно что-либо подправлять, перерабатывать. Штангер мог позвонить в любую минуту. Из этих раздумий ее вывел настойчивый телефонный звонок. Дрожащей рукой Хелен сняла трубку:

— Алло!

— Соединяю вас с Беловежем, — услышала она голос телефонистки.

— Да, слушаю, — ответила Хелен. Некоторое время трубка молчала.

— Пожалуйста, говорите, — услышала она тот же голос.

— Добрый вечер, это ты, дорогая? — Хелен узнала голос Штангера.

— Я, я ждала...

— Что с тобой случилось? Ты что, серьезно заболела?

— Немного.

— Смотри, будь осторожна. У меня нет времени навестить тебя. Но завтра я позвоню. Обязательно позвоню.

Хелен напряженно ждала пароля. Напрасно! «Сердечного привета от Иорста» Штангер не передал. Он только дважды напомнил ей, что завтра обязательно позвонит, что постоянно думает о ней. Это означало, что Бауэр прибыл в Беловеж и Штангер приступил к операции.

Два следующих дня Штангер наблюдал за Бауэром и установил, что тот бывает у майора Завелли всегда по вечерам, после восьми часов. Решающую часть операции с Бауэром Штангер наметил на сегодняшний вечер. Проверил оба пистолета, приготовил иглу и нитки.

Пробило восемь часов вечера, но Бауэр во дворце не появлялся. Не было его также и в казино на ужине. «Если он уехал, то я переиграл, опоздал, и нет мне оправдания ни перед Центром, ни перед самим собой!» — думал Штангер, который вот уже два часа стоял у окна кабинета, наблюдая за входом во дворец.

— Наконец-то! Есть! — прошептал он, увидев Бауэра. Теперь Штангер мог приступать к операции.

Темные коридоры, крутые лестницы, ниши в стенах дворца — везде затаились мертвая ночная тишина и опасность. Штангер крался так же осторожно, как и тогда, когда пробирался в шифровальную комнату. Ступеньки, коридор, еще один поворот, ниша за портьерой. Остановился и прислушался. Тишина.

Проскользнул за занавеску. Куртка и шапка висели на вешалке из оленьих рогов. Штангер бритвой слегка отпорол подкладку на куртке, заложил под нее свернутые тонкие листки бумаги и схемы. Дрожа от волнения, попадая иголкой в пальцы, он спеша начал пришивать подкладку. Еще несколько стежков. Все. Наконец-то. Ничего не заметно.

Со стороны кабинета Завелли послышались шаги. Штангер сжал рукоятку пистолета и наклонился над умывальником. «Если это Бауэр, буду стрелять!» — молнией пронеслось у него в голове.

Нет, не он. Шаги удалялись и уже слышались на лестнице. Кто-то спускался па нижний этаж. Штангер перевел дыхание, покинул нишу и, никого не встретив, прошел в свой кабинет. Оглядел себя в зеркале: бледное лицо, на лбу бусинки пота.

Он вышел в парк. Постоял несколько минут, глубоко вдыхая холодный ночной воздух. Проветрившись, прошел в комнату дежурного офицера, чтобы позвонить Хелен.

* * *

Вечерние часы тянулись очень медленно. Хелен пробовала отвлечься и начала читать книгу, но ничего не могла понять из прочитанного. Ей казалось, что Штангер не позвонит. Часовая стрелка перешла цифру «10». Хелен погасила свет и лежала, охваченная тревожными мыслями. Десятки дел торопили ее возвратиться в Кенигсберг.

Было уже почти одиннадцать часов, когда раздался телефонный звонок. Штангер спросил о здоровье, самочувствии. Однако Хелен уже с первых слов поняла: время настало! В конце разговора Штангер вдруг добавил, будто вспомнив:

— Да, Хелен, Иорст просил передать тебе сердечный привет. Сердечный...

— А, спасибо... Спасибо. Передай ему тоже мой привет. Пока, дорогой.

Она положила трубку и стала быстро одеваться. Извлекла письмо, спрятала его в одежде, надела пальто и спустилась в холл.

Она быстро прошла улицы Жвирки и Вигуры, свернула на Варшавскую и сразу же на повороте наткнулась на жандармский патруль. Ее остановили. Фонариками осветили лицо. Она предъявила документы. Их внимательно проверили, спросили, откуда и куда идет. Хелен объяснила, что живет в гостинице «Ритца», что вышла перед сном прогуляться, так как у нее разболелась голова. Ее отпустили.

Улица была пустынна. Впереди замаячило здание почты. Вот и почтовый ящик. Достала письмо и опустила его. Спокойно вернулась в гостиницу. Ее роль в операции была закончена. На следующий день она могла ехать в Кенигсберг.

Дежурный офицер гестапо подобострастно вытянулся. Оберштурмбанфюрер СС доктор Герберт Циммерман ответил на его приветствие и вошел в свой кабинет. Сразу же явился с докладом дежурный. Шеф гестапо выслушал рапорт, составленный из донесений, полученных ночью, и приказал принести корреспонденцию. Через минуту на его столе лежала объемистая папка.

Циммерман просмотрел донесения руководителей районных служб гестапо, корреспонденции из Управления имперской безопасности, инструкции, распоряжения. Среди этих бумаг он увидел серый конверт, на котором характерным женским почерком было написано:

«Господину шефу гестапо в Белостоке, Эрихкохштрассе, 15, лично».

Циммерман разрезал конверт и извлек из него лист бумаги. Письмо было написано по-польски, и он отложил его. Просмотрев оставшуюся корреспонденцию, вызвал переводчика Иогера. Когда тот вошел, подал ему отложенное письмо и приказал перевести.

Иогер прочитал:

— «Глубокоуважаемый господин начальник! Я верю Вам и поэтому после долгих раздумий осмеливаюсь посвятить Вас в один секретный вопрос. Возможно, он покажется Вам пустяковым и недостойным внимания. Прошу, однако, терпеливо прочитать мое письмо до конца. Мною не руководит чувство мести, ибо оно мне чуждо. Я хочу помочь Вам обезвредить одного скрытого врага третьего рейха. Им является Пауль Бауэр, с которым я нахожусь в близких отношениях. Если Вам эта фамилия ничего не говорит, то я сообщаю, что Бауэр выполняет какую-то мне точно неизвестную работу в Беловеже. Иногда он пропадает там целые недели. С некоторых пор я заметила, что Бауэр ведет двойную игру. Он выставляет себя горячим приверженцем третьего рейха, но теперь я заметила, что он имеет подозрительные контакты с людьми из так называемого бандитского движения Сопротивления и даже с бандами из пущи. Так, однажды мы шли с ним на прогулке. Дело было вечером. Из пущи к нему вышли два вооруженных человека. Бауэр попросил у меня извинения и отошел с ними в кусты. Когда он спустя продолжительное время вернулся и я спросила его, что все это значит, он сказал, что это его служебные дела. Ночью я проверила его куртку. В ее карманах оказались коммунистические листовки, какие-то бумажки, испещренные цифрами. Однажды, будучи довольно пьяным, он заявил, что только дурак может верить в победу третьего рейха и что мудрые люди уже сегодня готовятся к другому развитию событий. Я боюсь этого человека. Возможно, этим письмом я приговорила себя к смерти. Однако я верю, что все, о чем я пишу, будет известно только Вам. Письмо по известным причинам я не подписываю. Если Вы используете его — хорошо, а если нет, то пусть Бауэр продолжает свою враждебную работу. Хайль Гитлер!»

Циммерман, попыхивая трубкой, внимательно выслушал все, что прочитал Иогер.

— Какая почта проштемпелевала конверт?

— Белостокская.

— Хорошо. Напечатайте его на машинке в нескольких экземплярах.

Иогер вышел. Час спустя переведенное и напечатанное письмо оказалось на столе Циммермана. Он вызвал в кабинет Гаусмана — начальника III отделения, Шмидта — шефа отделения разведки гестапо и Хаймбаха — начальника IV отделения. Циммерман вручил им копии письма, а когда они прочитали его, спросил:

— Кто из вас слышал что-нибудь об этом человеке?

— Я, — ответил Шмидт. — Разрешите, я позвоню своим людям и выясню более подробные данные о нем?

— Пожалуйста. — Циммерман указал на телефон.

Не прошло и четверти часа, как в кабинете Циммермана появился Гольдхаммер и вручил Шмидту лист бумаги.

— Герр оберштурмбанфюрер, это человек абвера. К тому же пользуется там большим доверием, — добавил он.

— Тем хуже для них! — заявил Циммерман.

— Он используется для разного рода разведывательных операций, и даже за линией фронта...

— Где он и был перевербован! — вставил шеф.

— Это не исключено, — поддакнул Шмидт. — Больше в данную минуту я о нем ничего не знаю.

— Достаточно! Что вы скажете по этому поводу, господа? — Циммерман взглянул на Хаймбаха и Гаусмана.

— Я давно считаю, что в абвере вьют гнезда наши враги. Их агенты уже не однажды работали на обе стороны. Об этом свидетельствует случай с Бланке, которого накрыли и ликвидировали в шифровальной комнате. Завелли и Фриватт думают, что они собаку съели в разведке. А каково их мнение о нас, об этом как нельзя лучше говорят донесения Клаузера. Эта зазнавшаяся шайка офицеров слишком много о себе возомнила!

— Вы правы, герр гауптштурмфюрер! — подытожил Циммерман. — Ваши предложения.

— Арестовать, и немедленно! — заявили все разом.

— Да, арестовать, — подтвердил Циммерман. — Мы утрем нос этим спесивцам! Докажем, чья разведка работает лучше. И этим еще раз скомпрометируем абвер. Не лишним будет узнать мнение капитана Клаузера об этом Бауэре. Операцию поручаю вам! — обратился он к Хаймбаху.

Поздним вечером к резиденции центра «Хорн» в Беловеже подкатил черный лимузин. Из него вышли Хаймбах, Махоль и Кёниг. Сначала они направились к унтерштурмфюреру Киллеру — шефу представительства гестапо в Беловеже, где их уже ждал капитан Клаузер. Прибывшие вручили ему копию анонимки и поинтересовались его мнением, Клаузер заявил, что он тоже подозревал Бауэра, и уверен, что содержание письма соответствует действительности. Клаузер подозревал здесь каждого и, стремясь угодить своим шефам из гестапо, готов был предать весь личный состав разведки в Беловеже. Хаймбаху, однако, было достаточно его мнения. Они направились во дворец.

В секретариате майора за столом сидел Хайден и печатал на машинке. Увидев Хаймбаха и других вошедших гестаповцев, он вскочил с места.

— Хайль Гитлер, герр лейтенант!

— Хайль Гитлер! Слушаю вас, господа.

— У нас срочное дело к майору Завелли, — сказал Хаймбах.

— Герр майор очень занят. Он предупредил, чтобы никого не принимать. Разве что но вопросам чрезвычайной государственной важности...

— Именно по такому вопросу мы и прибыли! — заявил Хаймбах, с иронией взглянув на Хайдена. — Прошу доложить о нас. Есть ли кто еще в кабинете майора?

— Да, конечно.

— Кто?

— А это уж личное дело майора Завелли, кто у него там находится, — холодно ответил Хайден. Хаймбах уничтожающим взглядом пронзил адъютанта Завелли.

— Прошу доложить! Это приказ, а не просьба! — тоном, не терпящим возражений, проговорил Хаймбах.

Хайден открыл массивную, тщательно пригнанную дверь и исчез в кабинете шефа. Спустя минуту из кабинета вышел сам Завелли.

— Хайль Гитлер, герр майор! — приветствовал его Хаймбах. — Мы к вам.

— У вас что-нибудь очень важное ко мне, господа?

— Да.

— Можно попросить вас, господа, подождать часок-другой? Может, пройдете в казино? У меня сейчас действительно важное и неотложное дело.

— А если у нас еще более важное?

— В таком случае слушаю вас, господа.

— Здесь? — Хаймбах выразительно посмотрел на Хайдена.

— У меня нет секретов от моего адъютанта.

— Но зато у нас есть, — едко, растягивая слова, произнес Хаймбах.

— Хорошо. — Завелли развел руками. — Прошу вас, откройте малый зал заседаний, — обратился он к Хайдену.

Едва они вошли в зал, Хаймбах с нескрываемой резкостью в голосе обратился к Завелли:

— Герр майор, вам известно, что из вашего штаба есть утечка информации к противнику?

— Да, я располагаю такими данными.

— У вас есть кто-нибудь конкретно на подозрении?

— Мы постепенно сужаем круг подозреваемых нами лиц, — ответил Завелли и, не теряя самообладания, надменно посмотрел на гестаповца.

— Тем лучше. А вот наша разведка располагает неопровержимыми данными, что у вас в штабе действует советский агент.

— Я с интересом выслушаю вас, господа, — скривился в улыбке Завелли.

— О, несомненно! А что вы скажете по поводу того, что в эту минуту в вашем кабинете находится советский шпион?

— Я не люблю подобные шутки! — резко ответил Завелли.

— Мы тоже! Но я повторяю еще раз: в эту минуту в вашем кабинете находится советский шпион!

— Вы с ума сошли?! — крикнул Завелли.

— Нет, герр майор! Не слишком ли вы самоуверенны?!

— Я не хочу вас слушать!

— Кто у вас в кабинете?

— Там находятся Бауэр — наш лучший разведчик, полковник Данц и капитан из «Валли I». Уж не считаете ли вы кого-нибудь из них советским шпионом?

— Да, герр майор, советский шпион это... Бауэр. — Хаймбах нарочито медленно произносил слово за словом, не спуская глаз с Завелли, наблюдая за тем, какое они произведут на него впечатление.

— Герр гауптштурмфюрер!

— Повторяю еще раз: Бауэр — советский шпион! Мы располагаем неопровержимыми доказательствами!

— Но, герр Хаймбах...

— Прошу не прерывать меня! Здесь было совершено несколько диверсионных акций. Вы своими расследованиями ничего не выяснили. Мы тоже проводим расследование, но с другими результатами...

Завелли, как и подобает опытному разведчику, слушал собеседника с непроницаемым лицом.

— Мы взяли на подозрение нескольких ваших сотрудников, — врал напропалую Хаймбах. — Однако вскоре мы поняли, что находимся на ложном пути...

— Хорошо, но на каком основании вы подозреваете Бауэра?

— Не спешите, герр майор, дойдем и до этого. Мы совершенно точно установили, что в районе, где совершались диверсии, обязательно перед этим появлялся Бауэр. Это вам ни о чем не говорит?

— Абсолютно! Как сотрудник разведки, он имеет право бывать везде и всегда. Особенно там, куда мы его посылаем.

— Тем хуже, что вы так считаете, герр майор. Бауэр уже несколько дней находится в Беловеже. Наша разведка следит за каждым его шагом! — продолжал врать Хаймбах. — У него много подозрительных контактов.

— Герр гауптштурмфюрер, вы проявляете излишнюю подозрительность. Он контактирует только с личной агентурой! — с возмущением отпарировал Завелли.

— По-вашему, вооруженные бандиты из пущи — это тоже агенты Бауэра? Поздравляем вас, господа, с такой агентурой!

— Но где же, господа, доказательства? Где доказательства? Я слышу от вас одни общие рассуждения.

— Мы представим вам доказательства. Сейчас нам нужен только Бауэр.

В этот момент в зал, где между Завелли и Хаймбахом разгорелась словесная перепалка, отворилась дверь и вошел какой-то человек в штатском. Даже не взглянув на гестаповцев, он обратился к Завелли:

— Герр майор, не слишком ли долго длится ваша болтовня? Мы ждем. Нам с Бауэром пора выезжать, а вы здесь устроили дискуссию, — недовольно произнес он.

— Герр полковник, это не болтовня. Это вопрос государственной важности...

— Что?

— Господа из гестапо утверждают, герр полковник, что... Бауэр советский шпион, — медленно, все более понижая голос, процедил Завелли.

— Вы с ума сошли или вы пьяны, майор?

— Никак нет, герр полковник! Минуту назад я то же самое сказал господам из гестапо. Они уверяют, что располагают неопровержимыми доказательствами...

— Бауэр — советский шпион? — Полковник Данц резко обернулся к Хаймбаху.

— Так точно, герр полковник, шпион! — ответил тот, с вызовом глядя ему в глаза.

— Я позволю себе повторить вам то, что услышал сам, — сказал Завелли, шаря по карманам в поисках сигарет. Хаймбах протянул ему свою пачку. Завелли кратко изложил полковнику Данцу все, что сказал Хаймбах. Данц, кусая губы, смотрел то на Завелли, то на гестаповцев и наконец спросил:

— Вы его заберете?

— У меня такой приказ от доктора Циммермана.

— А если мы не отдадим Бауэра, а попросим у вас доказательства и сами займемся расследованием?

— У меня приказ шефа гестапо, и никакая сила не заставит нас отказаться от ареста Бауэра, — твердо ответил Хаймбах и, выразительно положив руку на кобуру с пистолетом, многозначительно взглянул на Махоля и Кёнига. — И еще одно. Мы должны произвести обыск в помещениях, где работал и жил Бауэр.

Завелли посмотрел на полковника Данца и развел руками.

— Идемте! — резко произнес он.

Они вошли в кабинет Завелли. Бауэр сидел в глубоком кресле и беседовал с сотрудником из «Валли I». Увидев входивших гестаповцев, которых не знал, он с удивлением взглянул на них.

— Бауэр, эти господа к тебе, — сказал Завелли и застыл на месте.

— Руки вверх! — крикнул Хаймбах, направляя на Бауэра пистолет.

— Как это понимать, господа? — спросил Бауэр, удивленно глядя на Завелли и офицеров из «Валли I».

— Руки вверх! — повторил Хаймбах, приставив к груди Бауэра пистолет.

Бауэр положил сигарету и медленно поднялся с кресла, поднимая руки. Махоль извлек у него из кармана пистолет, тщательно обыскал его одежду и защелкнул на запястьях наручники.

— Что это значит, герр майор? — выдавил из себя опешивший Бауэр.

— Господа тебе объяснят. Это не наше дело... — ответил Завелли.

— Веди нас к себе! — приказал Хаймбах.

* * *

Хайден вошел в казино и заказал бутылку коньяку. Затем он подошел к столику, за которым сидели Иорст, Шмидт и Штангер. Хайден молча наполнил стакан, залпом выпил, скривил физиономию, выдохнул, закурил и, не говоря ни слова, обвел взглядом уставившихся на него, ничего не понимавших офицеров.

— Что вы так смотрите? — спросил он.

— Что с тобой, Ганс? — поинтересовался удивленный Штангер.

— Ничего! — ответил он и снова потянулся за бутылкой.

— Чем ты так расстроен?

— Чем? Эх вы... Минуту назад арестовали Бауэра...

— Как это арестовали? Кто? — в один голос спросили они.

— Гестапо, — ответил Хайден и потянулся к наполненному стакану.

Штангер взял стакан у него из рук:

— Успокойся и объясни по-человечески, что произошло.

— Гестапо арестовало Бауэра. Разразился большой скандал. Шеф не хотел его им выдавать, требовал оснований...

Трое офицеров разом наклонились к Хайдену. Посыпались вопросы, на которые тот не мог ответить. Хайден рассказал, как приехали гестаповцы, как разговаривали с Завелли и полковником Данцем, как потом надели на Бауэра наручники и пошли делать обыск помещений, где он спал и работал.

— Как же это? Бауэр? — заговорил Иорст. — Столько работал, такие имел заслуги!.. А может, действительно что-то в этом есть? У них ведь тоже есть разведка, и неплохая.

— Вот видишь, Иорст, видишь! А ты еще совсем недавно до небес превозносил заслуги этого Бауэра! — промолвил Штангер.

Хайден, которому выпитый коньяк уже ударил в голову, схватил Штангера за руку.

— Штангер, ты веришь, что Бауэр виноват? Иорст, ты тоже такого же мнения? — Хайден смотрел на них затуманившимся взглядом, лицо его пылало румянцем. — Это они сводят счеты с нами! Они, как могут, ставят нам палки в колеса. Разведкой занимаемся мы! Мы! Понимаете? Сегодня взяли Бауэра, а завтра их жертвой может стать любой из нас!

— Замолчи и отпусти мою руку! — резко сказал Штангер.

— Как бы не так! Не буду молчать! Пусть занимаются бандитами, подпольщиками, но пусть не ищут врагов среди нас! Эта авантюра с Бауэром у них не выйдет! Тут они обожгутся! Завелли этого так не оставит! Это был его лучший разведчик! Кельнер, коньяк для всех! — все громче кричал Хайден.

Штангер сидел взволнованный и счастливый, он понимал, что судьба Бауэра предрешена.

Циммерман ждал возвращения Хаймбаха из Беловежа. Донесения, полученные им от капитана Клаузера, агента СД в центре «Хорн» в Беловеже, убедили его в том, что анонимка не является фикцией. Клаузер сообщал несколько фактов, которые подтверждали, что кто-то из работников абвера сотрудничает с партизанами и советской разведкой. Клаузер не располагал материалами непосредственно против Бауэра, но в то же время и не исключал, что именно он связан с партизанами. В дверь постучали.

— Войдите! — сказал Циммерман.

— Герр оберштурмбанфюрер, прибыл гауптштурмфюрер Хаймбах, — доложил дежурный офицер.

— Пусть войдет.

В дверях кабинета показался Хаймбах и вскинул руку в нацистском приветствии.

— Герр оберштурмбанфюрер, приказ выполнен! Бауэр находится в наших руках.

— Что говорил Завелли?

— Он разъярился, как дикий зверь. Не верит нам.

— Ничего, поверит. Что показал обыск?

— На месте найти ничего не удалось.

— А самого его обыскивали?

— Тщательно — нет. Не было времени.

— Хорошо, введите его.

Хаймбах открыл дверь и кивнул Махолю и Кёнигу. Они ввели Бауэра. Циммерман с интересом рассмотрел арестованного, а затем спросил:

— Ты знаешь, где находишься?

— Знаю, но, герр оберштурмбанфюрер, это ошибка. Это ужасное недоразумение! Я работаю в разведке третьего рейха уже больше десяти лет.

— Это нам известно, но сейчас нас интересует не это. Я задам тебе лишь один вопрос. Ответишь откровенно, это облегчит твою участь. Завербован ли ты советской разведкой и сотрудничаешь ли с бандитами?

— Нет! Никогда! Я — разведчик абвера. Только абвера!

— Хорошо, — ответил Циммерман. — Снять наручники, обыскать одежду, допросить.

Махоль и Кёниг донага раздели Бауэра. Обыскали его белье, брюки, пиджак, шапку. Оставалась куртка и некоторые мелкие вещи в карманах. Их осматривал Хаймбах. Махоль тщательно проверял куртку.

— Здесь что-то есть, — шепотом сказал он Циммерману. — Здесь, под подкладкой...

— Отпори, — приказал Циммерман.

Минуту спустя Махоль извлек из-под подкладки три небольшие сложенные бумажки и подал их шефу. На маленьких листочках оказался план дворца в Беловеже, были обозначены кабинеты офицеров разведки, а также оттиски на картоне печати и подписи Завелли и какая-то длинная шифровка. Циммерман положил все найденное себе на ладонь, подошел к Бауэру и сунул ему под нос:

— Что это такое?

Тот стоял будто громом пораженный.

— Я спрашиваю, что это такое?! — крикнул Циммерман.

— Герр оберштурмбанфюрер, это провокация, фальшивка! Я ничего не знаю. Я не виноват.

Хаймбах ударил его кулаком в челюсть. Бауэр упал.

— Возьмите его к себе на допрос, — приказал Циммерман Хаймбаху. — На настоящий допрос! — многозначительно добавил он. — Утром представите мне протокол.

* * *

Совещание приближалось к концу. Его проводил капитан Клаузер. Остались только объявления. Майор Завелли, до сих пор сидевший с отсутствующим выражением лица, обратился к собравшимся офицерам:

— Я позволю себе, господа, сообщить вам чрезвычайно важную информацию, которая имеет далеко не последнее отношение к нашей работе. Ни для кого из вас, господа, не секрет, что несколько дней назад гестапо арестовало Бауэра. Многие из нас были застигнуты этой вестью врасплох. Во время обыска у Бауэра обнаружили план дворца с указанием секретных кабинетов, описание сигнализации и другие материалы. Найдены также документы особой важности, которые он хотел передать в руки советской разведки, но не успел. Следствие выявит его связи с разведкой противника и бандитами из пущи. Нам всем надо сделать из этого выводы. Добавлю только, что гестапо нас опередило, хотя я и сам был уже на верном пути к разоблачению Бауэра, — хвастливо заявил Завелли. — Надеюсь, что подобная история больше у нас не повторится. Бдительность, и еще раз бдительность!..

Через несколько дней Штангер передал в эфир четыре слова шифрограммы:

«Операция «Бауэр» закончилась успешно».

РАЗГРОМ «ЭЙХЕ-ФА»

Весной 1943 года в центре разведки в Беловеже у многих вновь появились надежды, что военная инициатива на Восточном фронте снова перейдет на сторону Германии. И хотя у всех было свежо в памяти поражение под Сталинградом, однако все чаще стали поговаривать о новом мощном наступлении в районе Курска.

Весной активизировалась и деятельность партизан в Беловежской пуще. Отряд народных мстителей Никора был бельмом на глазу у немцев. Группа капитана Клаузера, занимавшаяся разведкой против партизан и подпольщиков разрабатывала и осуществляла сногсшибательные операции, стремясь раз и навсегда разделаться с отрядом Никора. Но тот уходил целым и невредимым из расставленных для него сетей, Штангер мечтал наладить связь с Никором, так как без этого масштабы его разведывательной деятельности пока были слишком ограниченны. События развивались так, что вскоре эта связь стала просто необходимой.

* * *

С утра шел дождь. Пуща была мокрой, хмурой и в большей степени, чем всегда, труднопроходимой. Штангер, промокший до нитки, пробирался сквозь лесную чащу. Он не мог жаловаться на погоду: такая ночь как нельзя лучше способствовала осуществлению его намерений. Штангер подполз к тайнику, соорудил из накидки подобие палатки, развернул рацию, раскинул антенну. Крупные дождевые капли монотонно застучали по накидке. Где-то там, за сотни километров от Беловежской пущи, чуткое ухо незнакомого ему радиотелеграфиста уловило в эфире его позывной сигнал.

Можно было приступать к передаче. Действия Штангера были точными и рассчитанными, хотя он, как обычно, волновался при этом: ведь этот стук ключа передатчика, эти короткие и длинные сигналы, посылаемые им в эфир, как бы связывали его невидимой нитью с теми, от имени которых он вел борьбу.

Сегодня его телеграмма была длиннее предыдущих, хотя он и старался избегать лишних слов. Штангер информировал Центр о перебросках гитлеровских войск на Восточный фронт, об аэродромах и гарнизонах в районе Белостока и в Белоруссии, о готовящемся наступлении, которому дали кодовое наименование «Цитадель». Штангера никогда не оставляла тревога, что служба радиопеленга противника может засечь его рацию и определить ее координаты.

Его корреспондент подтвердил прием телеграммы и передал шифровку. Записывать было очень трудно. Фонарик едва освещал листок бумаги, на который он записывал шифровку. Дождевая вода просачивалась сквозь накидку. Наконец все было окончено.

Разведчик замаскировал рацию и выбрался наружу. Дождь не прекращался ни на минуту. До Беловежа Штангер добрался уже во втором часу ночи. В комнате сбросил с себя насквозь промокшую одежду и, до костей продрогший от холода, забрался под одеяло. Расшифровка телеграммы не заняла много времени:

«Добыть информацию о полигоне Червоны Бор. Разведать центры абвера в Белостоке и Бресте. С сегодняшнего дня приступить к осуществлению пункта «Q» нашего плана. Личная связь исключается. Для контактов пользоваться шифром № 6. Зашифрованные материалы передавать через тайники, согласованные раньше. Там же ждать ответ».

Штангер прочитал шифровку еще раз и сжег ее. Сон, несмотря на усталость, не приходил. Штангер лежал в постели, смотрел в оконный проем, вслушивался в монотонный шум дождя и думал о своей работе, о ее результатах: «Наконец у меня будет столь необходимая связь с Никором. Завтра-послезавтра он ознакомится с моими данными и нанесет удар. Он сделает то, что не смогу сделать я сам лично. Но я помогу ему... Обязательно помогу».

— Я проинформирую вас по следующему вопросу, — сказал майор Завелли, перебирая лежавшие перед ним листки бумаги. — Станция радиопеленга и перехвата три дня назад подслушала работавшую ночью рацию противника. В этом не было бы ничего чрезвычайного, если бы пеленг не показывал, что она работала рядом с нами.

Штангер весь превратился в слух.

— Передача началась в двадцать три пятьдесят. Текст телеграммы записан на магнитофонную ленту. Дешифровщики пытаются раскрыть ее шифр...

— Это радиостанция принадлежит партизанам? — спросил капитан Клаузер.

— Специалисты склонны думать, что это агентурная радиостанция, так как партизаны не пользуются таким шифром. Все офицеры должны сконцентрировать свои усилия на том, чтобы обнаружить и уничтожить вражескую рацию. Это приказ! Все свидетельствует о том, что в последнее время в нашем районе активизировалась работа шпионской рации...

Завелли долго разглагольствовал относительно того, какие оперативные меры необходимо предпринять, чтобы воспрепятствовать разведке противника. Он заверил, что в ближайшее время центр получит в свое распоряжение автомашину, оборудованную пеленгационной аппаратурой для обнаружения агентурных и партизанских раций.

— Однако прибытие специальной группы пеленга, — уверял Завелли, — это лишь подготовка к другим, более важным мероприятиям, которые намечено осуществить в Беловежской пуще.

Штангер вышел с совещания, охваченный тревожными мыслями. То, что он услышал от Завелли, серьезно обеспокоило его. «О каких других оперативных мероприятиях идет речь? Что еще имел в виду Завелли, упомянув о каком-то таинственном объекте? На некоторое время мне нужно прекратить пользоваться рацией. Буду действовать через Хальку...»

На следующий день после совещания Штангер получил с утренней почтой письмо от Хелен. Вот уже больше недели от нее не было известий, поэтому он с нетерпением вскрыл конверт и быстро начал читать письмо. Хелен извинялась, что задержалась с ответом, и сообщала, что она приболела: простудилась, у нее грипп, и ей прописан постельный режим. Хелен просила навестить ее, так как она не в состоянии сама приехать в Беловеж...

Штангер прочитал письмо несколько раз и по условному знаку догадался, что за этими безобидными словами кроется другое, тайное содержание. День тянулся невыносимо медленно. Штангер едва дождался наступления ночи, когда он смог бы узнать скрытое содержание письма. Завелли на очередном совещании долго и нудно инструктировал офицеров, уверяя, что определенные оперативные меры, которые намечены на ближайшее время, обеспечат успех их работы, особенно по ликвидации агентурных раций большевиков.

Поздно вечером, когда дворец погрузился в сон и в коридорах улеглась суета, Штангер достал химические реактивы, выглядевшие, как безобидные пилюли от головной боли. После соответствующей обработки письма он прочитал между строк:

«Болезнь — выдумка. Речь идет о твоей безопасности. Ты должен во что бы то ни стало, приехать. Жду».

«А может, это имеет какую-то связь с тем, о чем разглагольствовал на совещании Завелли? Конечно! Халька не стала бы забивать мне голову ерундой. Повод для поездки у меня есть: ее болезнь. Я должен ехать, и немедленно. Вокруг меня начинает творится что-то неладное...» — с такими мыслями он уснул, но сон его был чутким и тревожным.

Сразу же после завтрака, убедившись, что Завелли уже у себя в кабинете, Штангер позвонил и попросил принять его. Шеф приказал прийти через час.

В указанное время Штангер по-уставному доложил о своем прибытии. Завелли сразу же поинтересовался, какое дело привело его к нему.

— Герр майор, я по личному вопросу...

— Что случилось? — спросил Завелли.

— Я никогда не обращался к Вам с личными просьбами...

— Знаю, знаю. Так в чем же дело?

— Я получил письмо от инженера Хелен из Кенигсберга. Она сообщает, что больна, и довольно серьезно. Она просит меня приехать... — выпалил он и слегка покраснел.

— Только и всего? — Завелли поднял брови.

— Да, герр майор.

— Сочувствую. Значит, хочешь поехать в Кенигсберг?

— Все зависит от вас, герр майор.

— Не очень-то для меня это кстати, так как на днях ты будешь здесь нужен. Мы подготавливаем некоторые мероприятия, о чем я говорил на совещаниях. От их выполнения зависит успех в нашей работе... Три дня тебя устраивают?

— Вполне, герр майор, благодарю вас.

— Хайден выпишет тебе документы. Сегодня хочешь ехать?

— Как можно скорее.

— Хорошо. Перед отъездом зайдешь ко мне. Дам тебе пакет. Вручишь его шефу «Асте I» в Кенигсберге либо его заместителю. Предупреждаю: это документы большого оперативного значения.

Штангер, обрадованный таким оборотом дела, еще раз поблагодарил Завелли, вышел из кабинета, быстро собрал дорожный чемодан, взял разрешение на выезд и был готов в дорогу. Оставалось только взять пакет с документами, который майор Завелли посылал полковнику Нотцену — шефу «Асте I» в Кенигсберге.

В Кенигсберг Штангер прибыл вечером. Не теряя времени, он взял такси и прямо с вокзала поехал на улицу Бисмарка, где располагалось здание абвера в Восточной Пруссии. В дежурном помещении тщательно проверили его документы и направление в «Асте I». Затем дежурный офицер куда-то позвонил и, получив разрешение, проводил Штангера на третий этаж. Несмотря на поздний час, в здании «Асте I» кипела работа. Мимо Штангера сновали офицеры с кипами папок в руках. Здесь и там над тщательно закрытыми дверями служебных кабинетов горели красные лампочки, запрещавшие вход посторонним. Штангер знал об этом шпионском гнезде, но сам был здесь впервые и поэтому усиленно старался запомнить все, что видел.

Сопровождавший Штангера офицер ввел его в узкий, полный закоулков коридорчик и толкнул дверь, обитую кожей. Они очутились в большой комнате, разделенной на две части стеклянной перегородкой. Офицер указал ему на стул и удалился. За стеклянной перегородкой находились столы с бесчисленным множеством телефонов и телетайпов. Их обслуживали несколько офицеров. Минут через десять дверь, возле которой сидел Штангер, отворилась, и один из офицеров пригласил его войти в кабинет шефа «Асте I».

Штангера ошеломила пышность кабинета. За столом сидел полковник Нотцен — шеф второго после Берлина центра абвера. Это был мужчина несколько старше шестидесяти лет, худощавый, с бледным лицом и водянистыми глазами. Он смерил доложившего о своем прибытии Штангера неприятным взглядом и произнес:

— Герр майор Завелли прислал с вами некоторые документы, которые я жду...

— Так точно, герр полковник. Вот они, прошу вас. — Штангер вытащил из полевой сумки засургученный пакет и передал Нотцену. Тот указал ему на стул.

— Прошу садиться. — Нотцен снял печати, взял из конверта несколько сложенных пополам, отпечатанных на машинке листов и бегло пробежал их взглядом. — Что у вас слышно? — Он поднял глаза на Штангера.

— Работаем, герр полковник.

— Майор Завелли сообщает мне об усилении бандитизма в Беловежской пуще и о проникновении в этот район разведки противника. Что, действительно положение настолько плохо?

— По-моему, оценка майора Завелли, моего прямого начальника, совершенно правильная. Мы отмечаем все большее число диверсионных актов партизан, а данные радиоперехвата свидетельствуют о том, что в пуще работают также и шпионские радиостанции.

— Вы являетесь офицером для особых поручений у Завелли?

— Так точно, герр полковник.

Нотцен вновь склонился над бумагами, а Штангер тайком оглядел его кабинет, обставленный стильной мебелью. Его взгляд задержался на двух массивных несгораемых шкафах, стоявших в нише стены.

— Прошу передать майору Завелли о моем расположении к нему, — обратился к Штангеру Нотцен. — Ответ на его письмо, присланное с вами, он получит. Сообщите ему также, что я вышлю хороших специалистов для реализации его намерений. Секретариат выдаст вам расписку в получении пакета, а дежурный проводит вас на выход.

Штангер отдал честь, четко сделал поворот кругом и вышел из кабинета шефа «Асте I».

Штангер шел по пустым, погруженным во тьму лабиринтам улиц и взглядом искал телефонную будку. Наконец с трудом удалось отыскать ее. Он набрал нужный номер. Тишина, трубку никто не снял. Набрал номер еще раз. Выждал несколько секунд и позвонил снова. И вот на лице его промелькнула улыбка.

— Добрый вечер, Халька! Докладываю о своем прибытии... Да, это я, звоню из Кенигсберга. Нахожусь недалеко от главного вокзала. Хорошо, выхожу и жду.

Взволнованный и счастливый, Штангер направился к вокзалу. Едва он успел прийти туда, как из темноты показался маленький «опель», из которого выскочила Хелен.

— Анджей, это ты? Неужели правда, что это ты? — обрадовано воскликнула она.

— Да, это я, я! Счастье мое! — добавил он, понизив голос.

Они прильнули друг к другу в коротком поцелуе, сели в машину и помчались по пустынным улицам столицы Восточной Пруссии.

— Все сделал?

— Почти.

— На воскресенье останешься? — допытывалась Хелен.

— Вероятно, нет, — грустно ответил он.

— Очень жаль. Это нужно для дела. Теперь слушай внимательно. Едем ко мне на квартиру...

— Удобно ли? — спросил он, хотя собирался сказать совсем другое.

— Глупости! Слушай, что я скажу. Значит, едем ко мне... Черт бы их побрал! Смотри, снова патруль.

Перед ними замигал красный свет фонарика. Хелен затормозила, завизжали тормоза, и они остановились возле тротуара. Полицейские сначала осветили фонариками все внутри «опеля», а затем проверили документы. Особенно тщательно они проверяли разрешение Хелен на вождение машины в ночное время. Минуту спустя их отпустили, и Хелен возобновила прерванный разговор:

— Твое пребывание у меня ни у кого не вызовет подозрений. Разве у меня не могут бывать друзья? Помни только одно: ни слова о наших делах!

— Подслушивают? — спросил Штангер.

— У меня нет оснований утверждать, что это так, но в нашем положении необходимо учитывать и эту возможность. Они подслушивают каждого, даже своих высокопоставленных сановников. Это их метод. Мы будем пить вино, болтать вздор, восхвалять тысячелетний рейх. О наших делах поговорим завтра в автомашине, на прогулке.

— Скажи хотя бы вкратце, в чем дело. Я сгораю от любопытства.

— Скажу, скажу. — И она наклонилась к нему...

«Опель» мчался по бульвару, тянувшемуся вдоль реки Преголи. На противоположной набережной утопали в зелени садов виллы.

— Район элиты, — объяснила Хелен. — Из окон моей квартиры удобно наблюдать за движением судов в порту. Увидишь...

Она свернула на аллейку, обсаженную деревьями, и остановила машину перед чугунными воротами.

— Открой ворота и гараж, а я загоню машину, — сказала Хелен Штангеру.

Минуту спустя они поднимались на второй этаж великолепной виллы.

— Ты здесь живешь одна? — прошептал он.

— Нет. Нижний этаж занимает старая супружеская пара, они пенсионеры, эвакуированные из Гамбурга после его бомбардировки. Я отдала им часть своей жилплощади, чтобы не подселили кого-нибудь другого.

Штангер с интересом разглядывал комфортабельно обставленную квартиру Хелен. Он был счастлив и в то же время несколько смущен.

— Я займусь ужином, а ты пойди в ту комнату, закрой дверь, раздвинь шторы и из окна полюбуйся Преголей. Наверняка увидишь что-нибудь интересное... — прошептала она ему в самое ухо, хотя радио было включено на полную громкость.

Штангер понимающе кивнул, вошел в указанную комнату и, когда его глаза привыкли к темноте, прижался к оконному стеклу. Он стоял так довольно долго, однако на реке не было ничего, заслуживающего внимания. Наконец появилось большегрузное транспортное судно, выкрашенное в защитный цвет. Мигая сигнальными огнями, оно двигалось в сторону моря. Потом проплыли два корабля сопровождения, а за ними показался длинный веретенообразный силуэт подводной лодки. Все проходившие корабли направлялись к военной базе Пиллау. Штангер еще долго стоял у окна. Глядя на сверкавшие при луне волны Преголи, он подумал, что Хелен в своем распоряжении имеет хороший наблюдательный пункт. Он зашторил окно и возвратился в гостиную.

— Видел что-нибудь? — спросила его Хелен. Он кивнул.

— Садись. — Она взяла его за руку. — Приглашаю тебя на скромный ужин в моем... извини, в нашем доме... — и указала на накрытый стол.

Штангер не нашелся, что ответить. Он обнял ее, привлек к себе, стал целовать ее губы, глаза, волосы... Потом они ужинали и разговаривали о разных пустяках, касающихся последних событий в Кенигсберге и Беловеже.

Свет в квартире Хелен погас поздно ночью.

Было воскресенье. День выдался солнечный и безветренный. Они выехали из Кенигсберга до обеда и помчались по шоссе к морю. Хелен взглянула в зеркало, чтобы убедиться, не увязался ли за ними какой-нибудь автомобиль, но ничего подозрительного не заметила. Сбавив скорость, она сказала Штангеру:

— Подвинься ко мне и слушай.

— Я весь внимание, — ответил он.

— Тебе не приходилось слышать в Беловеже об «Эйхе-ФА»?

— Нет, при мне ни о чем похожем никто не говорил. Эйхе — это дуб, а ФА?

— Функ-Абвер, — пояснила Хелен. — Ты знаешь, что одна из секций абвера занимается выявлением радиостанций, таких, как твоя или моя. Так вот именно эта секция и называется сокращенно — ФА.

Штангер кивнул, Хелен продолжала:

— Недалеко отсюда, в курортной местности Кранц, располагается одна из мощнейших радиостанций абвера, занимающихся радиоперехватом и пеленгом. Радиус ее действия очень большой. Кроме того, она имеет вспомогательные, более мелкие станции, автомашины и самолеты типа «физилер-шторх» с пеленгационным оборудованием. Обслуживают их специалисты высокого класса, и не одна рация разведчиков стала их жертвой. Кстати, я знаю нескольких офицеров из ФА. И вот с некоторого времени радиостанция в Кранце начала усиленно интересоваться Беловежской пущей и районами, к ней прилегающими. Установлено, что там «активничают», как они говорят, бандитские и шпионские рации, а значит, в том числе и твоя.

— Не может быть!

— Будь уверен. Им уже известен позывной твоей рации. В Кранце уже знают, что это разведывательная радиостанция большой дальности действия. Лучшие специалисты ломают голову над твоим шифром. Пока безуспешно. О результатах перехвата радиостанция в Кранце сообщала в Беловеж. Дело в том, что оттуда нельзя точно осуществить пеленг ни твоей рации, ни других, работающих там. Поэтому принято решение в районе Беловежской пущи расположить секретный объект под условным названием «Эйхе-ФА». Он займется обнаружением и перехватом передач, а также ликвидацией радиостанций. Кроме того, там разместится контрольный пункт, который будет служить радиомаяком для самолетов, направляемых на Восточный фронт, и ретранслятором связи...

— Теперь мне все ясно, — прервал ее Штангер.

— Что стало ясно моему герою? — Хелен кокетливо взглянула на него.

— Эти намеки Завелли на последних совещаниях, этот секретный пакет шефу «Асте I», о котором я тебе рассказывал.

— Да, верно. Станция радиоперехвата в Кранце подчинена здесь только полковнику Нотцену. Слушай дальше. Специалисты радиостанции в Кранце уже провели разведку местности. С ними был представитель абвера из нашего института. Выбрали место размещения объекта. Планы строительства уже разработаны. Объект «Эйхе-ФА» будет развернут на высоте сто восемьдесят пять. Это все, что я могу тебе сообщить. Надеюсь, ты займешься этим вопросом.

— Непременно... Обязательно займусь, — ответил внимательно слушавший ее Штангер и прикурил потухшую сигарету.

— Вот еще что, — снова заговорила Хелен. — Все это содержится в глубочайшей тайне. Несомненно ты узнал бы об этом в Беловеже, но могло бы быть уже поздно. Я дам тебе фотокопии плана объекта с указанием проектируемого минного поля и дзотов.

— Ты прелесть!

— Помни об одном: как только на высоте сто восемьдесят пять начнет работать объект «Эйхе-ФА», судьба разведывательных и партизанских раций в этом районе будет предрешена. Ты смотри не смей выходить в эфир! А теперь скажи, что думаешь предпринять?

— Думаю уничтожить объект.

— Каким образом? Учти, что в связи с активностью партизан в этом районе объект «Эйхе-ФА» получает мощную охрану и будет полностью укомплектован кадрами.

— Я понимаю, но объект будет уничтожен. И сделает это капитан Никор со своим отрядом. Я рассказывал тебе о нем. Он нанесет удар по высоте сто восемьдесят пять. Я получил указание Центра установить с ним контакт. Он тоже уже имеет соответствующий приказ.

Хелен притормозила, свернула с шоссе на лесную дорогу, которая вела на песчаный холм, и остановила машину на вершине холма. Внизу под ними, купаясь в лучах солнца, раскинулось море, подернутое легкой рябью. Они стояли, зачарованные открывшейся панорамой.

— О чем ты думаешь? — прошептала Хелен, трогая Анджея за руку.

— О чем? О тебе, о нас, о жестокости войны, о борьбе, которую мы ведем...

— Ты всегда и везде думаешь об этом? — грустно спросила она.

— Хотел бы не думать. Хотел бы! Ты ведь понимаешь...

— Подожди, я закрою машину, и мы пройдемся вдоль берега моря. Здесь так чудесно...

Взявшись за руки, они молча шли рядом вдоль берега мимо карликовых сосен. Штангер подставлял лицо солнцу, а спиной ощущал холод долетавшего с моря ветра. Внезапно, как бы вдруг что-то вспомнив, он остановился и спросил:

— Ты не забыла свое обещание?

— Какое?

— Ты обещала рассказать о себе, когда нам удастся подольше быть вместе. Сегодня у нас много времени, и кто знает, когда еще повторится такой день...

Хелен посмотрела ему в глаза, на какое-то мгновение задумалась, а он уже больше не настаивал, так как знал, что она исполнит его просьбу. Хелен тихо сказала:

— Рассказать о себе?.. Конечно, по законам конспирации, ты не должен спрашивать об этом, а я — отвечать. Однако я понимаю тебя. Если с одним из нас что-нибудь случится, а это всегда возможно в нашей работе, тайну эту мы унесем с собой... Навсегда. Я люблю тебя, и это первая моя любовь... Наверное, все влюбленные так говорят?..

— Наверное... — ответил он неуверенно, внимательно всматриваясь в ее сосредоточенное лицо.

— Ну так слушай, но не жди сенсаций, так как их в моей жизни не было. Мой отец — я не буду называть фамилии, дело не в ней — по профессии был инженер-металлист. Он был немец, а мать — полька из Белостока. Родители познакомились в России, там поженились и жили. Матери я лишилась еще ребенком, и меня воспитал отец. Однако мать успела привить мне любовь ко всему славянскому, поэтому я знаю польский и русский языки... Меня воспитывали в духе истинного патриотизма, гуманизма и ненависти ко всякого рода насилию, ко всему, что подло, жестоко, антигуманно. Отец любил свою родину, однако не такую, какой она стала сейчас. Он обожал Гете, Шиллера, Гейне, немецких философов. Он не был коммунистом, но гордился тем, что понимал значение революции в России...

Потом к власти в Германии пришел Гитлер и его шайка. Мы узнали о концентрационных лагерях, первыми узниками которых стали немцы — и коммунисты, и беспартийные. Отец стыдился, что был немцем, и возмущался тем, что происходило на его родине. Он мог остаться в России, у него была хорошая работа, его там уважали. Однако он решил вернуться на родину и вести борьбу с фашизмом. Мне неизвестны подробности, но я знаю: когда мы отправлялись в Германию, отец уже решительно был настроен на борьбу. Он был убежден — и эту убежденность привил мне, — что свободу Германии принесет только победа русских над фашизмом, а потому русским необходимо помогать в этой борьбе. Так он стал разведчиком. Он был хорошим разведчиком. Он знал, что борется за новую Германию...

Трудностей с возвращением в Германию у нас не было. В то время по призыву Гитлера почти со всего света немцы потянулись на родину. Встретили нас хорошо. Сначала мы жили в Берлине, отец работал в одном из министерств. У него там были большие возможности для разведывательной деятельности. Я окончила среднюю школу, потом университет. Незадолго до начала войны отца по службе перевели в Кенигсберг. Отец доверял мне и, когда я повзрослела, посвятил меня в свою опасную работу. Возможно, он надеялся, что я продолжу ее. Он был осторожен и не вызывал подозрений. Внешне был лоялен к гитлеризму, не однажды громко восхвалял фюрера, пользовался доверием у начальства и даже у гестапо.

Я начала работать в институте. Не раз мы подолгу беседовали с отцом. Мы все больше ненавидели фашизм.

Приближалась война, и это ни для кого не было секретом. Отец очень много работал. Его все знали как добропорядочного человека, уважаемого специалиста. По ночам же он корпел над разведывательными донесениями. Я стала его доверенным лицом и сотрудницей.

Он работал на военном заводе «Шикау-Верке». Однажды на работе у него случился сердечный приступ, и наступила мгновенная смерть. Для меня это был удар. Я думала, что не переживу этого. Я осталась одна, без близкого мне человека. Забвения надо было искать в работе. Я понимала, что не могу не оправдать доверия отца. Так я начала свою борьбу на невидимом фронте. Так же, как и ты. Я заменила на этом посту отца. Потом получила новое, более совершенное радиооборудование... Я счастлива, что веду эту борьбу, что своей работой вношу небольшой вклад в наше общее дело...

— Скромничаешь, — неожиданно прервал ее Штангер. — Слушай, Халька, а как ты переправила ролики фотоснимков, которые я вручил тебе? Извини, но это профессиональное любопытство.

— Фотопленку? Очень просто. У меня есть несколько помощников, надежных, проверенных. Здесь находятся торговые миссии так называемых нейтральных стран. Твои ролики попали в Центр через одну из этих стран. Подробности не имеют значения. Это сейчас проверенный путь. Родную землю моей матери я впервые увидела, приехав в Беловеж, и тогда мы встретились с тобой. Мы должны защитить эту землю от уничтожения! Я говорила тебе когда-то плане Геринга и Гитлера. Помнишь? Когда мы разрабатывали операцию по ликвидации Тирпинга и Бертеля?..

— Ты сказала тогда в общих чертах, без деталей.

— Геринг знал Беловежскую пущу еще по довоенной охоте. Он охотился там вместе с польскими вельможами. Гитлер отдал ему в собственность и Беловежскую пущу, и другие лесные угодья в районе Белостока. Геринг вместе с Гиммлером решили выселить население с белостокской земли, деревни сжечь, а всю территорию от Буга да Августовской пущи и дальше, вплоть до Ромницкой и Пиской пущ, засадить лесом. Только на западных окраинах этого района, где находятся более богатые земли, решено оставить поместья по пятьдесят гектаров. Ими будут награждаться «герои» войны. Ты понимаешь, что кроется за этим планом?

— Понимаю.

— Наш институт проводит его детальную разработку. Я внимательно слежу за этим и постоянно обнаруживаю разного рода недостатки в замерах, классификации земель, расположении лесных участков. Этот план рассчитан на годы, но к его реализации уже приступили сейчас. Только одно спасает пока белостокскую землю от полного уничтожения: тот факт, что гаулейтер Кох находится не в Белостоке, а на Украине, которую Гитлер ценит больше, и потому держит его там. Если б Кох находился в Белостоке, преступления по своим масштабам были бы гораздо большими. С его заместителями еще можно кое-как договориться... Но не будем об этом. Я тебе все сказала.

— Ты говорила так, будто составляла шифровку, в которой выверено каждое слово. Халька... Я боюсь за тебя. Понимаешь, мне страшно потерять тебя... — почти шепотом сказал он.

— Любимый я тоже боюсь за тебя. Но уж если что-нибудь случится со мной, то... даже пытками они ничего от меня не добьются... Ну, хватит об этом. Наша любовь не должна мешать нам в работе... — Она коснулась губами его щеки. — Идем, пора возвращаться.

Они взглядом простились с морем. Когда машина выбралась с лесной дороги на шоссе, Хелен спросила Штангера:

— Анджей, а ты... ты расскажешь мне о себе?

— Да, расскажу, но не сегодня. Мне трудно сейчас говорить после всего, что я услышал от тебя...

— Понимаю и не настаиваю. Завтра ты вернешься в Беловеж. Отпущенное нам с тобой чудесное время подходит к концу. Мы опять приступим к работе. Не могла бы я чем-нибудь помочь тебе в операции на объекте «Эйхе-ФА»?

— Сейчас еще не знаю. Я верю, что мы уничтожим этот объект. Операция должна быть успешной.

— Я верю, что все будет хорошо, — поддержала она его.

Всю дорогу Хелен рассказывала Штангеру и своей работе. Он узнал о ее служебных командировках в Восточную Пруссию, Литву и Латвию, где ей удавалось проникать на военные объекты. Она рассказала ему о наблюдениях за военной базой в Пиллау, о похищении секретных материалов командования округа I и из «Асте I», то есть гестапо.

Через несколько дней должен был начать функционировать секретный объект «Эйхе-ФА» на высоте 185 в Беловежской пуще. Днем и ночью там трудились группы специалистов. Уже были возведены мачты антенн, проверена исправность сложной радиоаппаратуры и оборудования телефонной связи, радиопеленгаторов и радиоперехвата. Саперный взвод закончил строительство земляных оборонительных сооружений, установку минных полей и возведение заграждений из колючей проволоки.

Майор Завелли проявлял живой интерес к строительству объекта. Он направил туда группу офицеров разведки, которые, согласно его плану, должны были выполнить там свои оперативные обязанности. Капитану Клаузеру, специалисту по выявлению партизан и подпольщиков, поручалось завербовать агентов, которые бы обеспечивали наблюдение в окрестностях строительства, чтобы в район объекта не проникал никто из посторонних. Ему же вверено было обучение местной вспомогательной полиции. Капитану Денгелю приказано было заняться вопросами, связанными с авиацией, ибо в задачу объекта входило также радиосопровождение самолетов, направлявшихся на Восточный фронт и обратно. Лейтенант Штангер по указанию Завелли должен был проконтролировать надлежащее обеспечение объекта с точки зрения его обороны. Несмотря на то что «Эйхе-ФА» являлся филиалом радиостанции в Кранце, ответственность за деятельность объекта на этой территории возлагалась на разведывательный центр «Хорн» в Беловеже.

После недельного пребывания трое офицеров из Беловежа завершили свою работу и приняли участие в торжественном пуске объекта. Аппаратура работала безотказно. На следующий день Клаузер с двумя другими офицерами вернулись во дворец.

Их сразу же принял Завелли. Каждый офицер по очереди доложил ему о проделанной работе.

Штангер сообщил:

— Оборону объекта составляют дзоты с пулеметами, проволочные заграждения и минные поля. Ширина полей — сто метров. Личный состав охраны соответствующим образом проинструктирован, при этом особо акцентировалась важность вверенного им объекта. Оборонительные сооружения и их огневые средства в состоянии на продолжительное время задержать атаку целого батальона. О том, что бандиты могут захватить объект, не может быть и речи.

Слова Штангера подтвердил капитан Клаузер, который разработал специальную инструкцию по обороне объекта в случае нападения партизан. Затем трое офицеров представили шефу свои рапорты в письменном виде.

Объект «Эйхе-ФА» на высоте 185 начал функционировать. Разведцентр «Хорн» стал ждать результатов его работы.

Сообщение было небольшим, и его шифрование не отняло у Штангера много времени:

«На высоте 185 вступил в строй центр радио- и радиотехнической разведки большого радиуса действия, оснащенный современным пеленгаторным оборудованием. Там же расположена приводная станция люфтваффе. Объект обслуживают десять специалистов. Охрана состоит из взвода солдат. Личный состав ужинает в 18.00. Непосредственная атака исключается. Передаю схемы минного поля и огневых точек. Офицером разведки на объект назначен лейтенант Хассе. Для проникновения на объект пароль: «Кони». Вспомогательная полиция также имеет право входа на его территорию. Любой ценой необходимо уничтожить объект. Внимание: на станции в Беловеже стоит специальный поезд «Бауцуг». В одном из его вагонов находится радиостанция и аппаратура для подслушивания. На днях поезд отправляется в южном направлении через Черемху».

Это сообщение он положил в один из тайников. Это было первое сообщение, переданное капитану Никору.

Было уже далеко за полночь, когда темная тень мелькнула на опушке леса. Соблюдая чрезвычайную осторожность, человек добрался до запущенного парка вокруг беловежского дворца, внимательно прислушался, подполз к дубу, достал из-под его корней маленькую фляжку и через минуту растворился в темноте. Это был Памир — начальник разведки отряда Никора. Памир присоединился к группе людей, ожидавших его в пуще, и они скрылись в зарослях.

Никор не спал. Вот уже несколько ночей подряд он направлял начальника разведки к тайникам, однако тот возвращался каждый раз с пустыми руками. Когда в темноте замаячила фигура Памира, Никор нетерпеливо спросил:

— Ну как? И сегодня ни с чем?

— Есть. Есть сообщение! — ответил радостный голос.

Они забрались в шалаш, зажгли фонарик, и Никор развернул доставленную бумажку.

— Да, действительно, немцы строили там какой-то секретный объект, — произнес Никор, прочитав сообщение. — Теперь нам известно, что это такое.

Они склонились над картой.

— Это вот здесь, — показал пальцем Никор, — вот высота сто восемьдесят пять.

— Интересное сообщение. Наш неизвестный друг пишет, что любой ценой необходимо уничтожить этот объект. Что ты думаешь по этому поводу? — спросил Памир.

— Все это так, но этот орешек нелегко будет разгрызть... Завтра проведем визуальную разведку, а через пару дней нанесем удар, — ответил Никор.

— Это надежный человек?

— Мы получили приказ из Центра — установить с ним связь и выполнять его указания по вопросам проведения диверсий. Значит, это проверенный человек? Да, он работает в самом логове фашистов.

— Что с поездом? — сменил тему разговора Памир.

— Свяжешься с нашими людьми в Беловеже. Они возьмут этот поезд под наблюдение. Он не должен доехать до Черемхи... Приготовьте мины.

Разлапистые ветви ели полностью скрывали Никора, который сидел на толстом суку и не отрывал глаз от бинокля. Он сидел там уже несколько часов и самым тщательным образом изучал секретный объект. Он рассмотрел барак, где находилось караульное помещение; траншеи и ходы сообщения, соединявшиеся с двумя дзотами; проволочные заграждения, кирпичное здание, в котором размещалась аппаратура; мачты антенн. Один часовой находился у входа, другой ходил вокруг здания.

План нанесения удара по объекту был чрезвычайно рискованным, но уничтожить объект «Эйхе-ФА» без риска в любом случае не удалось бы. Операцию готовили тщательно. Провести ее запланировали сегодня, и теперь он, командир, еще раз осуществлял контрольную разведку. В чаще леса в полной готовности его ждал отряд.

Небо затягивалось тучами, постепенно они закрыли солнце. Приближался вечер. Никор спустился с дерева, спрятал бинокль и углубился в пущу.

— Спокойно? — спросил Памир, когда командир подошел к ним.

— Спокойно. Караул обычный. — Никор взглянул на часы. — Надо посвятить людей в суть операции.

Начальник разведки жестом руки приказал партизанам собраться. Они окружили Никора плотным кольцом. Командир достал лист бумаги с нанесенной на него схемой объекта.

— Через час нанесем удар по объекту на этой высоте. — Он ткнул пальцем в схему. — Ударим только с одного направления, так как минное поле ограничивает район действий, оставляя только дорогу. Отряд сосредоточивается в этом месте, — Никор указал на чертеже, — и занимает исходную позицию. Отсюда до высоты только сто с небольшим метров. На территорию объекта пойдут Памир и я. Пойдем в мундирах вспомогательной полиции. С этого момента и до начала операции пройдет несколько минут. Когда мы зайдем в барак, ты, — он обратился к одному из партизан, — подойдешь к часовому и скажешь: «К лейтенанту Хассе. Кони». Будешь стараться занять его разговором. Когда в бараке раздастся выстрел или взрыв гранаты, сразу же уберешь часового. Отряд начинает штурм. Любой ценой объект должен быть уничтожен...

Открытая местность не давала возможности скрытного подхода. Перед ними на высоте виднелся объект «Эйхе-ФА». Никор взглянул на часы.

— Через десять минут начнется ужин, — шепнул он Памиру.

— Что начнется — это точно, а вот только когда кончится? — произнес Памир, покусывая стебелек травы.

— У нас тоже его может не быть, — ответил Никор.

— В каждой операции есть риск. Там тоже сидят не бараны. Они умеют стрелять. Хитрые, беспощадные, жестокие... Никто не знает своей судьбы... Внезапность, молниеносность атаки дают нам преимущество. Немаловажен и тот факт, что объект только что начал функционировать и они еще не освоились с этой местностью. Учитывая все это, можно надеяться на успех нашей операции?

— Ты прав. Сколько еще осталось?

— Четыре минуты. А если наш информатор что-нибудь не предусмотрел? Если часовой захочет нас обыскать? — спросил Памир. — Автоматы отдадим. Хватит нам пистолетов и гранат. Полицейских не обыскивают.

Они замолчали. С территории объекта донесся гул голосов. Затем все стихло. Значит, из здания, где располагалась аппаратура, часть обслуживающего персонала отправилась ужинать. Проходя по двору, немцы громко разговаривали. Теперь Никор не отрывал глаз от циферблата часов. Через пять минут они отправятся на объект. В первый раз за все это время у него мелькнула мысль, что и он может погибнуть.

— Идем, — коротко бросил он Памиру.

Они поправили на себе полицейские мундиры и вышли на дорогу, ведущую на объект. Внешне они походили на обычных полицейских.

Часовой, ходивший вдоль проволочных заграждений, приостановился. Никору и Памиру оставалось пройти несколько десятков метров. Они видели, что часовой держал оружие наготове. Подошли еще ближе.

— Хальт! — предостерегающе крикнул часовой. — Куда?

— К лейтенанту Хассе, — по-немецки ответил Памир.

— Один из вас, ко мне!

Никор подошел к часовому. Тот некоторое время подозрительно смотрел на него, а затем спросил:

— Пароль?

— Кони, — медленно ответил Никор.

— А тот, другой? — спросил часовой, указывая на стоявшего неподалеку Памира.

— Он тоже к лейтенанту Хассе. У него очень важное сообщение. — И, не дожидаясь ответа часового, Никор махнул Памиру рукой, чтобы подходил к ним.

— Пароль? — спросил часовой Памира.

— Кони, — ответил тот.

— Оружие оставьте здесь, в будке. Лейтенант Хассе на ужине. Дежурный его позовет. Проходите! — Часовой мотнул головой в сторону объекта.

Никор и Памир оставили оружие и двинулись к бараку за проволочными заграждениями.

— Приготовь гранаты к бою, — шепнул Никор, доставая из-за пазухи пистолет и перекладывая его в карман.

— Готово...

— Не перепутай дверь в столовую. Окно караульного помещения — налево, направо — небольшая раздевалка, а за ней — столовая... — успел шепнуть Никор.

Вошли. Дверь, маленький коридор, окошко, за которым был виден солдат, листавший какой-то иллюстрированный журнал, а за ним — пирамида с оружием. Все это партизаны охватили одним взглядом. Солдат поднял голову и внимательно посмотрел на них.

— К лейтенанту Хассе, — сказал Никор и почувствовал, как дрогнул его голос.

— Сейчас ужин, — сказал немец. — Ждите!

Никор достал из кармана какую-то бумагу и подозвал солдата ближе к окошку. Тот высунул голову. В то же мгновение Памир схватил его мертвой хваткой за горло и ударил по голове рукояткой пистолета. Солдат конвульсивно дернулся и затих. Все это произошло в считанные секунды.

Никор толкнул дверь в раздевалку и приказал Памиру:

— Прикрывай!

Из карманов брюк они выхватили гранаты. Из столовой доносился шум голосов. Никор нажал на ручку и медленно открыл дверь в столовую.

Перед ним, как в калейдоскопе, замелькали столики, дымящиеся тарелки и склонившиеся над ними головы ужинавших немцев. Он видел все это одно мгновение, но успел заметить, как некоторые из немцев в столовой подняли головы, обратив на них внимание. Никор вырвал чеку взрывателя и, бросая гранату, услышал истерические крики: «Бандиты! Бандиты!», но в тот же миг все заглушил взрыв, а через несколько секунд — второй и третий.

И хотя партизаны успели выскочить в коридор, взрывной волной их бросило на пол. Партизаны мгновенно поднялись, выбежали во двор. Из-за угла кирпичного здания на них выскочил часовой. Никор на бегу выстрелом из пистолета уложил его.

Со стороны барака послышались звуки стрельбы и взрывы гранат. Это отряд Никора пошел на штурм.

Где-то справа от них будто из-под земли заговорил пулемет. Это дал о себе знать расчет дзота. Несколько партизан ворвались во двор. Кто-то из них подал Никору автомат.

Из окна здания, где размещалась аппаратура, короткими очередями стрелял ручной пулемет. Партизаны перенесли свой огонь на это окно. Затрещали двойные двери, но тут же оттуда полоснули автоматные очереди. Памир, бежавший рядом с Никором, выронил из руки пистолет, какое-то время пытался сохранить равновесие, но рухнул навзничь...

Гранатами партизаны прокладывали себе путь к зданию с аппаратурой. Сгустившаяся темнота затрудняла видимость. Поэтому, бросая гранаты и стреляя из автоматов почти вслепую, они уничтожали все — передающую и принимающую радиоаппаратуру, магнитофоны, аккумуляторы и телетайпы. Языки пламени охватили помещение станции. Загорелся барак. Возле него усиливалась стрельба. Это сопротивлялись те, кто уцелел из столовой, и расчеты дзотов.

Никор, выбежав из здания, склонился над Памиром. Увидел грудь, залитую кровью. Памир уже не дышал. Командир еще раз взглянул на верного друга и приказал партизанам отходить. Деревянный барак горел смоляным факелом. Пламя пожара могло отрезать пути отхода.

Никор вместе с пятью партизанами достиг ворот. Но тут выстрелы противника заставили залечь их в придорожном кювете. Никор мгновенно оценил обстановку. Слева дорога находилась под обстрелом пулеметов дзота. Партизаны из двух ручных пулеметов старались подавить эту огневую точку, но немецкий станковый пулемет не умолкал. Партизан спасало то, что второй дзот находился на противоположной стороне объекта. Уцелевшие в столовой немцы выползли из горящего барака и открыли по партизанам огонь из пистолетов.

Сквозь гул стрельбы из станковых пулеметов, автоматов и пистолетов Никор вдруг различил отдаленный рокот автомашин. Это на помощь гарнизону объекта спешили гитлеровцы.

«Если успеют машины, а пехота отрежет нам отступление в пущу, останемся здесь вместе с Памиром», — подумал Никор.

Он пополз к партизанам, стрелявшим из ручных пулеметов, и приказал отходить. Спасительный ров был коротким, а низкое полотно дороги не защищало от пуль. Отходить через поле они тоже не могли: там были мины.

Одного из партизан-пулеметчиков ранило. Никор взял у него пулемет, вытащил из мешка новый диск, вставил его и, стараясь справиться с нервной дрожью, долго целился в амбразуру, откуда плевался огнем немецкий дзот.

Партизаны продвигались короткими перебежками. Никор нажал на гашетку. Промахнулся. Снова нажал на гашетку — и опять мимо. Возле него задержались два партизана.

— Товарищ командир, нас окружают... Уже прибыли машины! — крикнул один из них.

— Второму пулемету взять под обстрел дорогу! Когда увидит первую машину, пусть задержит ее. Потом всем в пущу!..

Партизан пополз выполнять приказ, а Никор продолжал стрелять в амбразуру дзота. Оттуда по-прежнему немцы вели огонь.

Пламя пожара озаряло окрестности. Каждый куст, дерево, камень видны были как на ладони.

Никор, раненый пулеметчик и еще несколько партизан отходили последними. Спасительные кусты, казалось, не приближались. На дороге к объекту блеснули фары первой машины.

«Конец!» — подумал Никор и крикнул:

— Где, черт возьми, второй пулеметчик? — И в это же мгновение услышал длинную очередь. Пулеметчик, очевидно, попал в бензобак автомашины, так как ее охватило пламя и раздался взрыв.

Еще десять, пять, два шага. Мокрые от росы ветки терновника уже коснулись лица Никора. Наконец они в кустах. Одной рукой командир поддерживал раненого пулеметчика. Стали спешно пробираться сквозь кусты. Здесь уже было мертвое пространство. Несмотря на нечеловеческую усталость, они пробежали за мгновение большое расстояние, углубляясь в пущу.

Со стороны дороги раздавались густая пальба и крики немцев, штурмовавших невидимого противника.

Наконец партизаны остановились на поляне под раскидистой елью. Никор сосчитал тех, кто остался жив после штурма «Эйхе-ФА». Отсутствовали Памир и еще семь товарищей. Все знали, что они уже не вернутся.

Быстрым маршем, унося четырех раненых, партизаны углублялись в дебри пущи. За ними, на высоте 185, еще долго полыхало зарево пожара...

Дежурный офицер вихрем ворвался в казино и во всю глотку крикнул:

— Тихо!

Оркестр замолчал, оборвав мелодию.

— Тревога! Всем офицерам явиться на свои места! — произнес дежурный не переводя дыхания.

В казино все забурлило. Через минуту в нем остались только обслуживающий персонал и оркестр, а на столах — недопитые рюмки и недоеденная закуска.

Завелли, Фриватт и Клаузер застыли у телефонных аппаратов. Офицеры, входившие в кабинет шефа, из обрывков телефонных разговоров еще не могли понять, что произошло. Предполагали самое худшее. Наконец Завелли положил трубку и голосом, полным ярости, крикнул собравшимся:

— Господа офицеры прохлаждаются в казино! Коньяк, танцы! А бандиты не теряют времени... Объект «Эйхе-ФА» прекратил существование!

— Что?! — вырвалось у некоторых офицеров.

— А то! А в эту минуту он уже догорает. Эх, Штангер. Твой план обеспечения безопасности...

— Но, герр майор...

— Молчать! — не владея собой, кричал Завелли. — Все команды сейчас же направить к месту происшествия. Капитан Клаузер возглавит операцию. Через минуту я должен видеть вас, господа офицеры, в боевом снаряжении, отправляющимися на операцию. Разойтись!

Офицеры, толпясь, двинулись к выходу.

— Штангер и Хайден, задержитесь! — приказал Завелли.

Названные по фамилии замерли на месте. Завелли некоторое время молча смотрел на них, так как никак не мог побороть ярости.

— Иди в шифровальную комнату, — кивнул он Хайдену, — соединись с батальоном, который направлен в помощь охране объекта, и подробно обо всем расспроси, так как донесение, которое я получил, было хаотичным и неполным. Может, там все не так плохо? — Завелли старался успокоить сам себя. — Я продиктую Штангеру донесение «Валли I» и в Кенигсберг.

Штангер сел за пишущую машинку, вставил бумагу и вытер платком вспотевшие ладони.

— Пиши! — буркнул Завелли.

— Слушаю, герр майор.

— Сейчас, минутку, донесение надо написать так, чтобы не свалили на нас вину.

— Понимаю, герр майор. Позволю себе заметить, что захват объекта непосредственной атакой исключался. Вы ведь, герр майор, изучали мой план и схемы. Капитаны Клаузер и Денгель — тоже. Дело могли погубить только расчет объекта или его командование. Они слишком уверенно чувствовали себя на этой территории, даже шутили по поводу наших предостережений.

— Отправим с нарочным копию схемы обороны и ваших рапортов. Начинай писать. Сегодня вечером... Нет, подожди. Надо указать точное время. — Завелли возбужденно ходил по кабинету, до хруста сжимая пальцы рук. Штангер краем глаза наблюдал за мрачным лицом шефа.

Через минуту вернувшийся Хайден доложил:

— Есть донесение, герр майор!

— Говори.

— Объект полностью уничтожен. Уцелели только мачты антенн.

— Личный состав?

— Потери еще неизвестны. Но... погибло много... — тихо докончил Хайден.

— Ты с ума сошел?

— Никак нет, герр майор! Со мной говорил солдат из расчета дзота...

— Каким образом этих болванов застали врасплох?

— Он этого не знает. Говорил, что во время ужина столовую закидали гранатами, а затем начался настоящий огненный ад...

Завелли сел, положил лоб на сплетенные пальцы рук и, стиснув зубы, уставился в одну точку на столе. Штангер и Хайден выразительно посмотрели друг на друга, не смея прервать угрюмого молчания шефа.

ОПЕРАЦИЯ «МАКСИМ»

Объект «Эйхе-ФА» прекратил свое существование. Скрупулезное расследование, которое проводила группа офицеров разведки из «Валли I» и люфтваффе, не установило ничего нового. Следствие зашло в тупик.

Штангер по-прежнему поддерживал связь с Никором. Однажды он получил от партизан информацию, заставившую его крепко задуматься. Никор сообщал:

«Каратели арестовали троих моих партизан. Один из них — Василь, офицер-десантник, отличный специалист по разработке и проведению диверсионных операций. Двое других — рядовые. Они находятся в тюрьме в Белостоке. Необходимо принять меры по их спасению. Хотел совершить налег на тюрьму, но лобовая атака исключается из-за неудобного расположения тюрьмы и ее сильной охраны. Жду твоих распоряжений».

Штангер прочитал все это несколько раз и уничтожил. «Как они могли попасться? Надо что-то придумать... Они на меня надеются...»

Штангер мысленно представил себе расположение белостокской тюрьмы. Он знал тюрьму, ибо в свое время ему пришлось побывать в ней. Помнил ее толстые стены и систему охраны. А теперь вот ему предстояло спасти из нее троих заключенных.

Он долго размышлял, какой план операции избрать в сложившейся ситуации. После нескольких часов раздумий ему показалось, что он нащупал хороший вариант. И он стал искать один документ. Просмотрел ряд папок и бумаг, лежавших в шкафу и на его рабочем столе. Наконец нашел то, что искал. Этот документ должен был сыграть важную роль в реализации его плана.

Но для этого надо было встретиться с Никором. Центр запрещал ему прямые контакты с партизанским командиром, но Центр находился далеко, а здесь речь шла о жизни трех героев. И Штангер рискнул.

Он написал Никору:

«Завтра в 23.00 жду в зарослях орешника под дубом на северо-восточной стороне парка. Придешь один. Пароль: «Сердце», отзыв: «Клетка».

Свернутую трубочкой бумажку он вложил во фляжку, затем вышел из дворца прогуляться и отнес свой ответ в тайник.

В одиннадцатом часу вечера Штангер покинул казино. Шел очень медленно, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Дойдя до условленного места, забрался в заросли орешника и тщательно прикрылся плащ-накидкой. Надел темные очки, поднял воротник, надвинул шляпу. Он волновался, так как ему предстояло встретиться с глазу на глаз с легендарным Никором.

Спустя несколько минут послышался шорох шагов. Кто-то осторожно крался в его сторону. Несмотря на темноту.

Штангер разглядел высокого, плечистого мужчину с автоматом в руке.

Штангер тихо свистнул. Мужчина резко вскинул оружие.

— Пароль? — вполголоса произнес Штангер.

— Сердце, — послышалось в ответ, и тот же голос спросил: — Отзыв?

— Клетка.

Никор проскользнул меж ветвей орешника и только тогда увидел сидевшего там Штангера. Тот сердечно поприветствовал его и сказал:

— Спасибо тебе за смелое нападение на высоту сто восемьдесят пять.

— Дело прошлое, что о нем говорить, — ответил Никор, не отрывая взгляда от Штангера.

— Учти, операция по освобождению твоих товарищей очень рискованная и опасная.

— Я понимаю. Видишь ли, Василь — отважный, почти незаменимый специалист. Двое других тоже очень опытные партизаны. Я не могу их оставить в беде. Если есть хоть какой-нибудь шанс — я должен использовать его для их спасения.

— Ясно. Если б я не понимал всей важности твоего сообщения, не пошел бы на риск этой встречи. Слушай мои соображения. Есть у тебя кто-нибудь, кто хорошо знает немецкий язык?..

— Есть, — ответил Никор.

— Хорошо. В этой операции должны участвовать люди, готовые ко всему. Понадобятся обмундирование офицера жандармерии и мундиры полиции. Ну и конечно документы...

— У нас все это есть...

— Замечательно! От меня получишь документ, заверенный здешним отделением гестапо. Печать и подпись будут подлинные. В нем будет указано, что конвою во главе с офицером таким-то надлежит немедленно выдать из тюрьмы задержанных бандитов для препровождения их в Беловеж. Назовешь мне фамилии арестованных. Патруль до Белостока может ехать поездом. У полицейских, а тем более в присутствии офицера жандармерии, документы не проверяют. Понимаешь?

— Ясно.

— Слушай дальше. Когда они отправятся на задание, я позвоню в тюрьму о том, что местное отделение гестапо выслало свой конвой за такими-то бандитами, и прикажу немедленно их выдать. Как только их выведут за пределы тюремных стен, сам знаешь, что они должны делать. Как тебе все это нравится?

— Хороший план. Другого выхода нет.

— Ну а как насчет слабых мест плана?

— Тот, кто знает немецкий, выкрутится. А четверо других?

— Они будут работать под местных полицейских, поэтому будет ясно, почему они не знают немецкого языка. Не думаю, чтобы тюремное начальство после ознакомления с письмом за подписью здешнего шефа гестапо и после телефонного звонка с уведомлением о прибытии конвоя начало бы проводить тщательную проверку или допытываться о подробностях. Для них приказ есть приказ. А риск есть всегда и во всем. Не тебе это объяснять...

— Да, риск есть всегда, — медленно произнес Никор. — Жаль, что нет Памира. Он хорошо знал немецкий и имел подходящую внешность. Орел был в подобных операциях.

— Что с ним?

— Погиб на высоте сто восемьдесят пять. Я сам бы поехал, да слабо знаю немецкий...

— Тебе, как командиру, нельзя оставлять отряд и идти на такую операцию.

— Знаю. Тебе ведь тоже нельзя было приходить сюда на личную встречу со мной, — шутливо заметил Никор.

— Это другое дело. Здесь нет риска, там есть. В любое время может случиться непредвиденное. Все заранее не предусмотришь.

— По-моему, все хорошо, — сказал Никор. — Я не вижу в твоем плане слабых мест. Я подберу группу и ее снаряжение. Теперь запиши фамилии арестованных.

— Когда будешь готов?

— Завтра.

— Значит, завтра вечером в тайнике заберешь необходимый документ и оставишь подтверждение, что конвой точно выедет послезавтра. Тогда я позвоню в тюрьму. Немцам известно, что эти люди из твоего отряда?

— Кажется, нет. Знают только, что они партизаны. На следствии их не сломают.

— Мне пора. — Штангер поднялся с земли, отряхнул плащ-накидку. Никор протянул руку.

— Ну, пока, товарищ... Пока! — Никор задержал руку Штангера.

— Встретимся когда-нибудь, Никор, встретимся обязательно! После победы. И тогда за праздничной чаркой поговорим о том, о чем сегодня не можем говорить. Проверяй тайники и жди моих сообщений. Привет.

Утреннее совещание офицеров разведки затянулось дольше обычного. Завелли, а затем Клаузер долго растолковывали разные служебные вопросы, и без того уже давно известные присутствовавшим. Штангер ежеминутно посматривал на часы. Ночью он вложил в тайник документ, необходимый для освобождения партизан Никора, а сегодня утром, соблюдая осторожность, позвонил в тюрьму в Белосток, предупредив о предстоящем прибытии из отделения гестапо в Беловеже конвоя за тремя арестованными бандитами. Дежуривший по тюрьме офицер заверил его, что отдаст необходимые распоряжения.

Таким образом, Штангер сделал все от него зависящее, чтобы обеспечить успех этой операции. Теперь он ждал результата. Никор только следующей ночью сообщит ему об этом. Штангер верил в успех операции.

В тот день, около девяти часов утра, на улице, которая вела к станции в Хайнувке, появился полицейский патруль на четырех полицейских во главе с офицером жандармерии. Все были вооружены автоматами. При виде патруля немногочисленные прохожие предусмотрительно сворачивали с дороги.

Придя на железнодорожную станцию, полицейские направились к поезду и заняли купе первого класса. Несколько минут спустя поезд тронулся в сторону Бельск-Подляски.

Командовал патрулем Максим — партизан из отряда Никора. Так называемые полицейские рассматривали проплывавший за окном вагона однообразный ландшафт, а Максим, сидя у дверей, наблюдал за людьми, проходившими по коридору вагона.

В тот день Эдвин Банзер, агент по кличке Штейн А-07, состоявший на службе разведывательного центра «Хорн» в Беловеже, сел в поезд на станции Черемха и ехал в Белосток. В последнее время по указанию капитана Клаузера он наблюдал за пассажирами, ездившими в поездах в районе Беловежской пущи. Его часто можно было встретить в каком-нибудь из поездов, курсировавших между Беловежем, Хайнувкой, Черемхой, Волковыском, Семянувкой и Белостоком. Штейн не раз наводил гитлеровцев на след партизанских связных и тех, кто перевозил оружие и подпольную литературу.

У него был богатый опыт шпиона. До 1939 года он жил и Белостоке и работал там как немецкий агент, затем прошел специальную переподготовку и в 1941 году окончил разведшколу под Кенигсбергом. Квалифицировался на слежке, и в этой сфере шпионской работы его считали хорошим специалистом, свое дело он знал до тонкостей и в случае необходимости умел молниеносно изменить свою внешность.

И вот теперь, находясь в поезде, следовавшем в Белосток, Штейн медленно переходил из вагона в вагон, и как бы невзначай пристально приглядывался к каждому пассажиру и его багажу.

Проходя по коридору вагона первого класса, он заметил в купе нескольких солдат и офицера. Эти его не интересовали. В последнем купе Штейн увидел полицейский патруль во главе с жандармским офицером. Не задерживаясь, без особого интереса он скользнул взглядом по сидевшим полицейским, отошел в сторону и с безучастным видом человека, рассматривающего пейзаж за окном, стал интенсивно размышлять.

В ту минуту он не смог бы еще объяснить, что именно у него вызвало подозрение, но в этом офицере жандармерии и полицейских шпик уловил нечто необычное. Ему показалось, что где-то он уже видел этого офицера, но только в гражданском. Но где? Жандармские офицеры не расхаживали в цивильной одежде.

Он вошел в туалет, снял плащ, надел темные очки, вывернул пиджак на другую сторону и превратил его в клетчатую куртку с карманами, шапку заменил на берет и взглянул в зеркало. Только тренированный глаз мог бы обнаружить, что минуту назад здесь находился тот же самый человек.

Шпик вышел в коридор, достал из кармана большую губную гармошку и, наигрывая модные в то время среди немецких солдат песенки, двинулся от купе к купе, изображая инвалида войны. Таким образом он дошел до купе, которое занимал полицейский патруль.

Отодвинув дверь, поклонился и заиграл популярную «Эрику». Жандармский офицер пристально смотрел на него.

— Может, господа желают послушать еще что-нибудь? — спросил он по-немецки, закончив играть «Эрику».

— Нет, спасибо! — коротко ответил офицер и подал ему две марки.

— А может, я все же что-нибудь еще сыграю?

— Спасибо, прошу сейчас же закрыть дверь! — резко бросил офицер.

Да, теперь у шпика уже не оставалось сомнений в том, что его прежнее подозрение имело основания. По словам, произнесенным офицером, по его акценту, агент понял, что перед ним не немец. В движениях и взглядах всех пятерых опытный шпик уловил что-то такое, что мог уловить только он в силу своей профессиональной интуиции.

Штейн быстро составил план действий. Он ничем не рисковал. Если ошибется, совесть его будет спокойна: развеял подозрения. А если нет?

Поезд подходил к Бельск-Подляски. Штейн опять скрылся в туалете и изменил внешность. Едва лишь заскрипели тормоза, он выскочил из вагона и растворился в станционной сутолоке.

Унтерштурмфюрер СС Пауль Шведе, шеф гестапо в Бельск-Подляски, с удивлением взглянул на запыхавшегося Штейна, вбежавшего в его кабинет. Они были знакомы, так как агент уже не раз бывал здесь и передал в бельское отделение гестапо не один донос. Штейн, не тратя времени, выпалил:

— В поезде, следующем в Белосток, в вагоне первого класса, недалеко от входных дверей, едут офицер жандармерии и четыре полицейских. Они вызывают подозрение. По-моему, это переодетые бандиты...

— Не ошибаешься? — прервал его Шведе.

— Герр унтерштурмфюрер, до сих пор меня не подводила интуиция. Я того офицера видел где-то в штатском. Я бы хотел, чтобы это была ошибка, но, судя по всему, я не обознался. Это не немец...

Шведе, посмотрев на часы, заметил:

— Поезд ушел. Мы уже не сможем ничего сделать. Это сделают в Белостоке. — Он снял трубку телефона и приказал соединить его сначала с железнодорожной станцией в Штрабли, а затем с гестапо в Белостоке. Дежурный по станции в Штрабли отозвался сразу же. Шведе приказал: — Поезду, следующему на Белосток, семафор не открывать. Задержать его, пока не получите от меня дополнительных указаний. Никаких претензий со стороны пассажиров! Путь заблокирован — и точка! Приказ отдал шеф гестапо в Бельске...

Через минуту на прямом проводе связи было отделение гестапо в Белостоке. Шведе попросил соединить его с Хаймбахом — начальником IV отделения.

— Хайль Гитлер! Герр гауптштурмфюрер, — говорил Шведе. — В поезде, следующем в Белосток, в вагоне первого класса, едут пять подозрительных личностей. Четверо переодеты в мундиры вспомогательной полиции, а на одном — форма жандармского офицера. Вооружены автоматами, в рюкзаках, по-видимому, гранаты. Сообщил об этом агент Штейн. Поезд я задержал перед входным семафором на станции Штрабли. Да... да... Понимаю... Через пятнадцать минут отправлю поезд... Хайль Гитлер! — Он положил трубку и обратился к агенту: — Все в порядке. Твои подозрения будут проверены. Смотри, Хаймбах не любит шуток. Если ты ошибся, то он спустит с тебя шкуру. Это не пустяк, задержать без причины целую группу полицейских во главе с офицером.

Максим не спускал глаз со сновавших по коридору гражданских пассажиров, офицеров и солдат, стараясь угадать в них возможных агентов гестапо. Однако в их поведении не замечалось ничего подозрительного. Он долго присматривался к музыканту-инвалиду, но и тот не вызвал у него сомнений.

На станции в Бельск-Подляски в их вагон село много солдат и офицеров. Сделалось шумно и тесно. Поезд отправился, но, не доезжая Штрабли, остановился у входного семафора. Паровоз долго и пронзительно гудел, требуя открыть семафор.

До Белостока оставалось три остановки. Там Максиму предстояло провести основную часть операции.

Полустанки Зимнохи, Холувки Дуже, наконец, Левицке. Поезд остановился. Один из партизан слегка толкнул Максима локтем и молча взглядом указал ему на окно.

На перроне было полно жандармов и эсэсовцев. «Проверка документов или это за нами?» — мелькнула мысль.

— Внимание! — шепнул Максим партизанам. — Во время проверки на вопросы отвечаю только я, а вы предъявите свои документы. Немецкого не знаете. Оружие держать наготове. Сохранять спокойствие. В случае опасности я атакую первым, а вы — в окно...

Жандармы и эсэсовцы вошли в вагоны. Поезд отправился дальше. Неожиданно кто-то резко открыл дверь их купе. Это был унтерштурмфюрер СС Ульман. За его спиной в коридоре плотной стеной стояли жандармы и эсэсовцы с автоматами наизготовку.

— Хайль Гитлер! — Ульман выбросил руку в приветствии. — Проверка документов, — обратился он к Максиму.

Тот, стараясь скрыть замешательство, ответил на приветствие, вытащил из кармана документ и передал его гестаповцу. Ульман долго и внимательно рассматривал предъявленную ему служебную книжку офицера жандармерии и наконец спросил:

— Где находится место вашего постоянного пребывания?

— В комендатуре Беловежа.

— Это ваши люди?

— Нет, из местной вспомогательной полиции.

— Прошу предъявить документы! — обратился к ним Ульман.

Четверо партизан передали ему свои удостоверения.

— Куда вы едете? — продолжал спрашивать Ульман, не спуская взгляда со всех пятерых.

— В белостокскую тюрьму, — ответил, стараясь быть спокойным, Максим.

— С какой целью?

— За тремя арестованными там бандитами, которых мы должны доставить в Беловеж.

— В чье распоряжение?

— Их потребовало на следствие местное отделение гестапо.

— У вас есть разрешение на выдачу вам бандитов?

— Конечно! Пожалуйста, вот письмо, которое я получил от унтерштурмфюрера СС Киллера, шефа гестапо в Беловеже. — Максим вручил гестаповцу документ, переданный ему Никором.

Ульман несколько раз прочитал бумагу. Ни содержание письма, ни печати не вызывали подозрений. Некоторое время Ульман стоял в нерешительности, глядя то на офицера жандармерии, то на документ, который держал в руках. Вдруг сквозь толпу жандармов протиснулся какой-то офицер, просунул голову в купе и долго, без единого слова, смотрел на Максима.

— Разрешите, — обратился он к Ульману, — задать коллеге несколько вопросов? Вы давно работаете в Беловеже?

— Больше года.

— Удивительно! Я столько раз бывал в комендатуре жандармерии в Беловеже, у меня там столько знакомых, но вас никогда не видел.

— Служба, постоянные поездки... — ответил Максим, усилием воли собрав нервы в кулак, так как понимал, что через секунду-две здесь может разыграться драма.

Гестаповец и офицер жандармерии, который только что задал эти вопросы, обменялись многозначительными взглядами. Затем Ульман обратился к Максиму:

— Извините, но сейчас такая обстановка. Приедем в Белосток, позвоним в Беловеж и все выясним. А пока ваши документы и удостоверения полицейских я задерживаю. Оружие сдать! Поедете под стражей.

Ульман отвернулся от Максима, кивнул стоявшим за ним эсэсовцам и жандармам и сделал шаг в сторону, чтобы освободить проход.

И в ту же секунду произошло то, чего не ожидали эсэсовцы, заполнившие коридор вагона. Максим, стоявший на расстоянии шага от открытых дверей, почти неуловимым движением вскинул висевший у него на груди авто мат и нажал на спусковой крючок.

Перекрывая треск очереди автомата, Максим подал команду товарищам:

— В окно!

Крик Максима смешался с воплями немцев.

Первой очередью Максим скосил стоявшего рядом с ним Ульмана. Жандармский офицер тоже был убит. В это же время зазвенело разбитое стекло, и два партизана исчезли за окном.

Кто-то рванул стоп-кран, и поезд, заскрежетав тормозами, остановился. Максим, уже ни на что не обращая внимания, длинными автоматными очередями расстреливал жандармов и эсэсовцев. Вагон наполнился грохотом и дымом.

Жандармы и эсэсовцы тоже открыли огонь. Из-за тесноты в вагоне они не могли ворваться в купе Максима и, забравшись в соседнее, стреляли оттуда сквозь тонкую перегородку.

Максим заметил, что в купе он остался один, а четверо партизан по его команде успели выскочить наружу. Он тоже стал отходить к окну, но в это время был ранен и рухнул на пол. Однако сознания не потерял. Выхватив из рюкзака гранату, он швырнул ее в коридор. Блеск огня, грохот взрыва, звон сыпавшегося стекла, крики раненых...

Партизан чувствовал, что теряет сознание. Любой ценой Максим хотел подползти к лежавшему почти рядом убитому гестаповцу и забрать у него документ, полученный от Никора. Нужно было уничтожить документ. Но сил у Максима не хватило. С трудом достал он вторую гранату, зубами вырвал чеку и зажал корпус в руке. Как в тумане, он слышал стрельбу возле вагона, крики, лай собак. Когда немцы снова полезли в его купе, он отпустил рычаг. Взрыв отбросил атаковавших.

Максим этого уже не видел. Для него бой закончился. Выстрелы и взрывы гранат возле вагона и дальше, в поле, не затихали. На помощь жандармам и эсэсовцам прибежали солдаты и офицеры, ехавшие в поезде.

Окруженные партизаны дрались до последнего, однако перевес был на стороне противника. И это решило исход трагической непредвиденной схватки группы Максима с врагом.

Было время обеда, и почти все офицеры разведцентра «Хорн» находились в столовой. Неожиданно к столику Клаузера направился дежурный офицер. Он шепнул Клаузеру несколько слов, и они оба быстро покинули казино.

Не прошло после этого и пятнадцати минут, как дежурный офицер вновь появился в казино и крикнул:

— Господ Штангера и Швинда просят немедленно прибыть во дворец.

— Что случилось? — спросил Штангер, проходя мимо дежурного.

— Не знаю. Вас вызывает капитан Клаузер.

Штангер машинально ощупал пистолет в кармане и быстрым шагом направился во дворец. У подъезда заметил «мерседес» Завелли. Штангер постучал в дверь кабинета Клаузера, пропустил вперед Швинда и вошел сам.

— Герр капитан, по вашему приказанию прибыл! — доложил каждый из них.

Клаузер кивнул им, продолжая говорить по телефону.

— Ну, быстрее, сколько можно ждать? — подгонял он кого-то на другом конце провода. — Наконец-то! Пусть две местные автомашины с охраной сейчас же прибудут во дворец. Немедленно! — Он бросил трубку и обратился к обоим офицерам. — Господа, вы поедете со мной. Иметь при себе оружие. Вы, — он указал на Штангера, — заберете пишущую машинку и бумагу. Только быстро!

Оба офицера, ни о чем не спрашивая, бегом бросились выполнять приказание.

— Ты понял что-нибудь? — спросил Штангер Швинда.

— Нет, но что-то, видимо, произошло...

Через несколько минут они уже сидели в «мерседесе». Ко дворцу подкатили две машины с охраной. Клаузер занял место рядом с шофером «мерседеса» и приказал:

— В Бельск-Подляски! Гони что есть силы.

Машины рванули с места. Штангер не смел ни о чем спрашивать Клаузера. Капитан грыз спичку и сосредоточенно всматривался в штабную карту, разложенную на коленях. Штангер шепнул Швинду:

— Спроси у капитана, что случилось и куда нас черт несет?

— Герр капитан, разрешите спросить? — рискнул Швинд.

— Момент, герр лейтенант, момент... Юхновец... железнодорожный путь... — бормотал Клаузер, водя пальцем по карте. — Да, господа, едем под Белосток. Минуту назад мне звонили из Белостока и сообщили, что группа бандитов из Беловежской пущи...

Штангер вздрогнул как от удара электрическим током и впился руками в сиденье автомашины.

— ...вступила в бой с жандармами. Подробностей не знаю. Мне сообщили только, что произошло это в поезде, что имеются большие потери. Скоро все узнаем.

«Значит, весь план операции провалился... Убиты? Взяли живыми? Ранены? Как попались? Успели ли уничтожить документ? Как попались? Клаузер сказал о больших потерях. Значит, бой... Что думает Никор? Еще не знает, еще верит и ждет...» — хаотичные, бессвязные мысли громоздились одна на другую. Стараясь успокоиться, Штангер курил сигарету за сигаретой и смотрел в окно.

Вихрем промчались через Хайнувку. Клаузер все время торопил шофера. Две сопровождавшие их машины остались далеко позади, но здесь Клаузер уже не боялся ехать без охраны: замаячили дома Бельск-Подляски.

— Остановись на минуту возле здания гестапо! — приказал он шоферу. — Господа, подождите меня, я сейчас вернусь, — бросил он Штангеру и Швинду и исчез в здании. Долго ждать его не пришлось. Клаузер тут же вернулся и сообщил: — Никого нет. Все уехали туда. Едем дальше! — бросил он шоферу.

«Через минуту я буду знать все... Если письмо попало к ним в руки, не захотят ли они подвергнуть его графологическому анализу? Хотя — пусть делают! Подпись и печать — настоящие... Необходимо сразу же подозрения Клаузера направить на унтерштурмфюрера Киллера... Он его уберет. Это будет наилучший выход...» — размышлял Штангер, поглядывая на хмурое, испещренное оспинами лицо Клаузера.

Мчась по ухабистой дороге, их машина приближалась к цели. Еще издалека они увидели больше десятка автомашин и толпу жандармов и эсэсовцев. На железнодорожном пути стоял вагон с выбитыми окнами и огромным проломом в стене, образовавшимся в результате взрыва.

Машина остановилась, и трое офицеров быстро подошли к группе гестаповцев, среди которых выделялась фигура гауптштурмфюрера СС Лотара Хаймбаха — начальника IV отделения белостокского гестапо.

— Хайль Гитлер, герр гауптштурмфюрер! — поприветствовал Клаузер Хаймбаха.

— Хайль Гитлер! Хорошо, что вы приехали. — Хаймбах протянул Клаузеру руку. — Следуйте за мной. Сначала я вам кое-что покажу, а потом поговорим.

Штангер и Швинд двинулись следом за Хаймбахом и Клаузером.

— Вот они, эти бандиты! — Хаймбах указал рукой на пять трупов, сложенных возле вагона. Тела партизан были сплошь иссечены пулями и осколками гранат.

— Это был главарь. Хаймбах ткнул носком сапога останки мужчины в форме жандармского офицера. Трое только что прибывших офицеров молча взглянули на убитых, а затем, следуя за Хаймбахом, поднялись в вагон. Там еще висел запах пороха.

— Ехали вот в этом купе, — объяснял Хаймбах. — Здесь и произошла первая схватка. Тот мерзавец, в мундире жандарма, атаковал первым и дрался до последнего. Потом подорвал себя гранатой.

Штангер окинул взглядом развороченное взрывом и забрызганное кровью купе. Стены его были изрешечены пулями. В стене коридора зияла дыра, пол был залит кровью и засыпан битым стеклом и обломками.

— Сколько же их здесь было? — спросил Клаузер, видя ужасные последствия схватки в вагоне.

— Пятеро. Они все уничтожены, — ответил Хаймбах.

— А наших? — поинтересовался Клаузер.

— Наших? Лучше не спрашивайте. Больше десятка отправлены в госпиталь!.. Это фанатики. Если говорить начистоту, я нисколько не удивляюсь! Наши бараны позволили им застать себя врасплох. Унтерштурмфюрер Ульман был чрезмерно самоуверен. Если б здесь был я, этого бы не произошло.

— Я многого здесь не могу понять. Вижу то, что вижу... Но как это случилось? — Клаузер в упор взглянул на Хаймбаха.

— Пойдем в соседнее купе, я вам расскажу.

— Разрешите следовать за вами, герр гауптштурмфюрер? — спросил Штангер.

— Конечно. Это вам пригодится. Бандиты становятся все наглее. Надо познавать секреты их приемов. Итак, это произошло следующим образом, — начал рассказывать Хаймбах, но вдруг выглянул в разбитое окно. Заметив кого-то, он позвал: — Герр Шведе, прошу вас с этим господином пройти сюда к нам...

Клаузер привстал и, указав пальцем в окно, спросил:

— А этот что тут делает?

— Кто? — посмотрел на него Хаймбах.

— Тот, кто идет со Шведе. Это мой человек...

— Ваш? Поздравляю! Это герой сегодняшнего дня, — ответил Хаймбах.

Унтерштурмфюрер Шведе и агент Штейн вошли в купе, поздоровались. Штейн тайком улыбнулся Клаузеру. Хаймбах, пригласив их сесть, обратился к агенту:

— Коротко доложи герру капитану, как было дело!

— В девять часов на станции Черемха я сел в поезд, который отходил в Белосток. У меня, герр капитан, было свое задание, но в Хайнувке я заметил, как в вагон вошел полицейский патруль во главе с жандармским офицером. Эти люди показались мне подозрительными...

И агент, сильно приукрашивая, рассказал о своих действиях, о том, как сообщил о своих подозрениях Шведе в Бельск-Подляски.

«Ах ты, сволочь! Негодяй!.. Ты поплатишься за это!.. Я уничтожу тебя...» — Штангер всматривался в шпика, чтобы запомнить его.

Штейн закончил свой рассказ. Хаймбах сказал Шведе и агенту:

— Вы пока свободны. — А когда те вышли из купе, он продолжил: — Теперь слушайте дальше. Получив сообщение, я сразу же привел в боевую готовность наше оперативное подразделение. Командовать им было поручено унтерштурмфюреру СС Ульману. Поезд перехватили на станции Левицке...

Лицо Клаузера покрылось красными пятнами. Сжимая узкие губы и ежеминутно поправляя очки, он не сводил взгляда с Хаймбаха. Спустя некоторое время он прервал его:

— Хорошо, герр гауптштурмфюрер, а почему вы не захотели проверить донесение агента на станции в Белостоке? Возможно, тогда всего этого и не произошло бы.

— Очень просто. Там на станции всегда толпы людей, много поездов. У бандитов было бы больше шансов, чем здесь. Они могли бы, например, выйти из поезда у семафора. Поэтому оперативная группа окружила поезд в Левицке. Ульман с усиленным патрулем блокировал этот вагон и приступил к проверке документов у подозрительных лиц. Подробности я опускаю, они ни к чему. А потом — ураганный огонь с обеих сторон, гранаты. Результат вы видите. — Он обвел рукой вокруг, замолчал, закурил новую сигарету и продолжал: — Теперь, герр капитан, я подхожу к самому интересному. Пожалуйста, прочитайте это. — Хаймбах достал из кармана какую-то бумагу и подал ее Клаузеру. Тот, прочитав несколько предложений, от удивления вытаращил глаза и нервно поправил очки.

— Что?! Что?! Это было у них?! — Клаузер впился взглядом в Хаймбаха.

— Как видите. Это обнаружили у убитого Ульмана. И вот эти документы тоже. — Хаймбах показал служебную книжку офицера жандармерии, которая была у Максима, и удостоверения полицейских.

Клаузер еще раз пробежал взглядом документ, переданный Хаймбахом. Сидевший рядом с ним Штангер краем глаза смотрел на злосчастную бумажку и чувствовал, что бледнеет. Он узнал документ, который недавно переслал Никору.

— Что вы скажете на это, герр капитан? — И, не дожидаясь ответа Клаузера, Хаймбах продолжал говорить, все больше возмущаясь: — И это еще не все. Именно сегодня офицер, дежуривший по тюрьме в Белостоке, получил из Беловежа по телефону распоряжение от унтерштурмфюрера Киллера подготовить содержавшихся в тюрьме троих бандитов для отправки в Беловеж с группой, которую он высылает. Ясно?

— Да.

— И еще вот что. Во время разговора между Ульманом и тем бандитом в мундире жандармского офицера последний произнес интересную фразу, которую слышали почти все стоявшие в коридоре вагона. Бандит сказал, что документ ему вручил сам Киллер. Какого вы мнения о Киллере?

Клаузер, кусая ногти, минуту молчал, переводя взгляд то на документ, уличавший в «измене» шефа гестапо в Беловеже, то на Хаймбаха. Наконец он проговорил:

— Это явная измена. А настоящие подпись и печати?

— Вне всяких сомнений! — внезапно прервал его Хаймбах. — Самые что ни на есть настоящие! Я ведь ежедневно получаю его донесения. Эту подпись и печати я узнал бы из тысячи...

«Ничего, я на правильном пути...» — постепенно успокаивался Штангер, переводя взгляд с Хаймбаха на Клаузера и лихорадочно прикидывая в уме, как лучше ему высказаться. Глядя на документ в руках Клаузера, Штангер вспоминал в деталях, как раздобыл его. Он вспомнил ночную попойку в кабинете Киллера, разговор с ним о партизанах, казнях, о положении на фронте. Вспомнил, как Киллера вызвал куда-то дежурный. Пошатываясь, Киллер вышел из кабинета, оставив на столе связку ключей от стола и сейфа. Штангер быстро проверил все ящики письменного стола и забрал оттуда пачку документов, пропусков и чистых бланков удостоверений, из них несколько были уже с печатями и подписаны Киллером...

— Вы спрашиваете мое мнение? — прервал размышление Штангера голос Клаузера. — У меня нет полного доверия к Киллеру. Он карьерист. Много пьет. О хорошей оперативной работе не имеет понятия...

«Подлец! Лживая, подлая тварь! Ведь Киллер твой лучший друг в Беловеже. Твой друг и советчик. Хорошо-хорошо, говори так. Я тебе помогу», — думал Штангер, внимательно глядя на Клаузера, а тот продолжал:

— Как видите, стал способен и на это. Налицо неопровержимое доказательство сотрудничества с этим бандитом Никором. Эти пятеро разбойников наверняка из его банды.

— Герр гауптштурмфюрер, можно мне сказать несколько слов по этому вопросу? — обратился Штангер к Хаймбаху, и тот кивком головы разрешил ему. — Конечно, это не мое дело следить или собирать данные о людях наших органов, но мой долг, вернее, наш общий долг — выявлять врагов, где бы они ни были. Киллер не пользуется у меня доверием, равно как и у герра капитана...

— Почему? — поспешил спросить Хаймбах.

— Сейчас поясню. Кажется, год назад я представил майору Завелли обширный рапорт о поведении Киллера. Я подтверждаю то, что говорил герр капитан. Это отъявленный пьяница. Но это не все. Он часто в одиночку выезжает в пущу на охоту, как будто там вовсе нет бандитов. Его связи со многими неблагонадежными элементами в Беловеже также вызывают подозрение. Я хочу напомнить, что Киллер и арестованный вами Бауэр были неразлучными друзьями. Это тоже о чем-то говорит. Вы помните, герр капитан? — Штангер взглянул на Клаузера, ожидая его подтверждения. — Я не могу воспроизвести по памяти полное содержание рапорта, но его, видимо, можно найти в досье. После всего того, что случилось сегодня, роль Киллера, пожалуй, ясна. Большевики умеют платить за хорошую работу!

— Да, интересно... — причмокнул губами Хаймбах.

— А где Киллер? — спросил Клаузер, обращаясь к Хаймбаху. — Может, он уже сбежал к Никору?

— Будьте спокойны. — Хаймбах иронически скривил губы и глянул на часы. — Киллер находится в надежном месте.

— Господа, еще раз тщательно все осмотрите, — обратился Клаузер к Штангеру и Швинду, так как хотел остаться наедине с Хаймбахом. — Прошу вас, Штангер, составьте подробный протокол о случившемся. Не забудьте, что успехом сегодняшней операции мы обязаны сотруднику нашего центра, а точнее, моему сотруднику, — напомнил он не без гордости.

Оба офицера отдали честь и вышли из купе.

— Послушай, Швинд, я пойду за машинкой и буду писать где нибудь здесь в купе, а ты разузнай побольше подробностей о бое: как долго продолжался, сколько убитых, раненых... Ну да сам знаешь, что надо в таких случаях.

Когда Швинд удалился, Штангер подошел к группе гестаповцев, среди которых находился агент Штейн, и, обратившись к нему, сказал:

— Поздравляю вас. Вы отличный разведчик. Я лейтенант Штангер, офицер для особых поручений майора Завелли. — И протянул руку.

— Рад познакомиться с вами. — Агент, польщенный словами Штангера, улыбнулся.

— Я должен написать рапорт для нашего штаба. Прошу вас, пройдемте со мной, так как ваша информация представляет наибольший интерес. К тому же вы наш человек и ваш успех — это и наш успех.

Спустя некоторое время агент со Штангером вошли в одно из купе разбитого вагона. Штангер установил пишущую машинку и спросил:

— Ваши данные, псевдоним, номер?

— Эдвин Банзер, псевдоним — Штейн, номер — А-07.

— Где вы живете?

— У меня нет постоянного местожительства.

— Ну, это не имеет значения. Обычная формальность. Часто вы бываете в Беловеже? Мне как-то не приходилось встречать вас там.

— Редко, но бываю.

— Когда будете во дворце, заходите ко мне. Я приглашаю вас провести как-нибудь вечер в казино.

— Спасибо за приглашение, герр лейтенант. Я обязательно им воспользуюсь.

«Очень хорошо, что воспользуешься... Замечательно! Я приготовлю тебе «приятный» сюрприз...» — подумал Штангер, внимательно посмотрев в улыбавшееся, довольное лицо шпика, и начал писать рапорт о трагическом происшествии, которое имело место в вагоне первого класса на участке Хайнувка — Белосток.

Со времени событий в поезде прошло несколько недель, однако в Беловеже о них нет-нет да и вспоминали или в разговорах, или на совещаниях. Происшествием в поезде Завелли утер нос спесивцам из гестапо, которые считали, что изменники могут быть только в абвере. Завелли теперь, вспоминая случай с Бауэром, которого ликвидировало гестапо, не раз повторял:

— У нас — Бауэр, а у них — Киллер. Счет ничейный.

Давно нараставший конфликт гестапо с абвером обострялся. Несмотря на тесное сотрудничество, между ними шла неумолимая конкуренция, предвещавшая поражение армейской разведки.

Штангер глубоко переживал провал операции. Он сразу же проинформировал о ее трагическом конце Никора, и тот ответил, что он уже знает о гибели группы Максима. Никор заверил, что месть его будет страшной, а Штангера просил взять агента Штейна на себя. И действительно, не проходило и дня, чтобы Никор не давал о себе знать: партизаны взорвали и сожгли автомашины с живой силой, пустили под откос два эшелона, уничтожили несколько полицейских патрулей. Отряд Никора, как вихрь, кружил по Беловежской пуще и карал захватчиков смертью. На местах операций находили его визитные карточки:

«Кровь за кровь! Смерть фашистам! Никор».

Тем временем из Белостока сообщили, что унтерштурмфюрера СС Готарда Киллера, бывшего шефа отделения гестапо в Беловеже, суд СС признал изменником. Ему вынесен смертный приговор, который приведен в исполнение. Судьба трех партизан из отряда Никора, арестованных в Белостоке, оставалась неизвестной.

Штангер ждал прибытия Штейна в Беловеж. Бывая в окрестных городках, Анджей часто посещал вокзалы, местные ресторанчики и закусочные, но встретить агента ему нигде не удалось. Разведчики Никора тоже не могли напасть на его след. Он исчез на длительное время, как в воду канул.

Однажды после полудня Штангер вернулся из Пружан вместе с лейтенантом Швиндом. Сняв промокшую одежду, он закрылся в своей комнате, чтобы отдохнуть перед вечерней работой. Однако едва он успел удобно вытянуться на диване, как зазвонил телефон.

— Что за черт! — проворчал он со злостью, протягивая руку за трубкой. — Привет, Хайден! Вернулся... Дождь, сыро. Ничего особенного... Уже поел. Кто, не знаешь? Интересно, ибо знакомые капитана Клаузера, как ты знаешь, не входят в число моих друзей... Хорошо, я поищу его... Теперь мне хочется немного вздремнуть...

Он улегся на диване, заложил руки за голову и стал смотреть на струи дождя, стекавшие по оконному стеклу.

«Разыскивал меня какой-то в штатском. Долго был у Клаузера... Это он. Надо быстро что-нибудь придумать...» Усталость и сон как рукой сняло. Штангер был весь поглощен новой операцией, которую предстояло провести сегодня или вечером, или ночью. Вновь зазвонил телефон.

— Слушаю, да, лейтенант Штангер... А, это вы? — спросил он, стараясь придать голосу оттенок удивления. — Замечательно. Нет, меня не было. Только что вернулся... Да, лейтенант Хайден сказал мне, что меня кто-то спрашивал. Но я не думал, что это вы... Понимаю, работа. Ну, конечно, я помню о нашей встрече... Сейчас, сейчас, я подумаю. Что бы нам такое сообразить? — Он задумался на минуту. — Откуда вы звоните? — Оказалось, шпик звонил из здания гостиницы для таких людей, как он. Штангер мысленно добавил последнее звено к своей операции. — Хорошо... Вы там один? — рискнул спросить он. — Да, конечно, там, как правило, бывает пусто. У меня еще часа на три работы. А вы все свои дела оформили? Утром у капитана Клаузера... Понимаю... В двадцать один час ждите меня в своем номере. Коньяк можем выпить и у вас... У меня есть для вас кое-что весьма интересное. Выпьем немного у вас, потом поужинаем в казино, а потом... к девочкам. Ну, значит, в двадцать один...

Штангер положил трубку и, потирая ладони, на минуту задумался. Что выбрать? Магнитную мину или пистолет с глушителем? Решил взять пистолет. Взглянул на часы: был седьмой час вечера. Значит, через два часа.

Набросив плащ-палатку, Штангер вышел из дворца. Дождь и ветер ударили ему в лицо. Какое-то время глаза привыкали к темноте. Он обогнул ворота и, озираясь по сторонам, осторожно двинулся вперед. Нервы были напряжены до предела.

Было около девяти часов вечера. Он мысленно еще раз проверил свой план, который через минуту предстояло осуществить. Ему казалось, что сегодня все благоприятствовало его замыслу. В гостинице, где останавливались агенты центра «Хорн», сегодня ночевали только Штейн и еще какой-то тип, который в данный момент находился в кабинете Клаузера.

Здание, в котором было оборудовано всего несколько изолированных номеров для агентов, стояло на отшибе, вдали от дворца, за кольцом охраны. Ближайший пост находился в казарме для охраны. Дождь и ветер разогнали любителей прогулок, а ливень заглушал шаги и смывал следы.

Штангер подкрался к убежищу шпионов, спрятался за мокрый куст сирени и окинул взглядом темный силуэт здания. Только в одном из окон, на втором этаже, сквозь жалюзи просачивался свет.

«Он там. Ну что ж, время... Две-три минуты — и все будет кончено... Ну, иди же!» — подгонял он себя.

Повлажневшей ладонью Штангер сжал рукоятку пистолета с глушителем, проверил, свободно ли тот выходит из кармана, и выскользнул из-за куста.

Входная дверь была открыта. Лестницу освещала тусклая лампочка. Он поднялся на второй этаж и приостановился. Вокруг — ни единого подозрительного звука, только в одном из номеров, в который он направлялся, играло радио.

Штангер затаил дыхание и, подавив волнение, постучал.

— Войдите! — раздался голос из-за двери. Штангер толкнул дверь и вошел в комнату. Штейн вскочил с кровати.

— Хайль Гитлер! Извините за опоздание, но вы знаете... работа... — проговорил Штангер, мгновенно оценивая взглядом обстановку. Окна, закрытые жалюзи, шкаф, кровать, столик, на нем возле радио — бутылка коньяку, стаканы...

— Здравствуйте, герр лейтенант! — Шпион протянул ему руку и хотел сказать еще что-то, но звуки застряли у него в горле: прямо перед собой он увидел дуло пистолета. Два выстрела прозвучали, как удары хлыста. Агент замахал руками, стал жадно глотать воздух, пока не захлебнулся кровью, и рухнул на пол. Штангер выстрелил еще раз и, убедившись, что шпион мертв, бросил на пол рядом с ним листок, на котором большими буквами было написано:

«Кровь за кровь! Смерть фашистам! Никор».

Штангер быстро выключил радио, погасил свет, запер дверь, на цыпочках прошел по коридору и оказался во дворе.

Штангер ждал долго. Томительно тянулось время. Он ждал тревоги. Однако завтрак прошел спокойно, затем обед и полдник, а тревоги никакой не было.

«Значит, убитого агента еще не обнаружили, еще не знают... Почему его не ищут?.. Ведь он должен быть у Клаузера? Ну и забурлит все здесь, когда обнаружат, что Никор действует уже в самом центре...» Штангер улыбнулся про себя. Он сидел и переписывал на машинке переводы донесений агентов.

Незадолго до ужина двери его комнаты открылись, и вошел капитан Клаузер. Штангер поднялся из-за письменного стола.

— Вы еще работаете? — спросил Клаузер, окинув его с твоим пристальным неприятным взглядом.

— Как видите. Не хочу, чтобы накапливались дела.

— Я хотел вас кое о чем спросить...

— Слушаю, герр капитан. — Штангер вопросительно посмотрел на Клаузера.

— Вы вчера были в Пружанах?

— Был вместе с лейтенантом Швиндом.

— Вчера был у меня мой человек. Вы знаете, тот, которого мы встретили тогда, после стычки с бандитами в вагоне.

— Да, помню.

— Он хотел увидеться с вами.

— Я знаю об этом, герр капитан. Когда я вернулся из Пружан, лейтенант Хайден сказал мне об этом.

— Ну и что? Встречались вы с ним? — спросил Клаузер.

— Нет. Я разговаривал с ним только по телефону. Он позвонил и сказал, что хочет со мной увидеться. Мы договорились встретиться в девять часов вечера в казино. Я прождал его там часов до одиннадцати. За это время мы с Хайденом и Швиндом успели опустошить бутылку коньяку, а этот господин так и не пришел. Очевидно, какое-нибудь важное дело задержало его.

— Хм, хм, это интересно. А я думал, вы ходили куда-нибудь... ну, например... к девочкам, или еще как-то развлекались. — Клаузер многозначительно улыбнулся, не спуская при этом взгляда со Штангера.

— Герр капитан, вы изволите шутить. Я помолвлен и верен своей невесте.

— Шучу, шучу, лейтенант. Но где же он, черт побери, запропастился? Должен был быть сегодня у меня. Двери номера, где он остановился и должен был ночевать, заперты. Со вчерашнего дня его никто не видел. Никому не говорил о том, что покидает дворец. Часовые в проходной его не пропускали.

— Да, все это как-то несерьезно. Вчера договорился со мной и не сдержал слова. Сегодня, как я вижу, и с вами обошелся нетактично.

Клаузер стоял с минуту задумавшись, грыз мундштук трубки и ощупывал своим водянистым взглядом бумаги, лежавшие на столе Штангера.

— А где этот господин остановился в Беловеже? — прикидываясь наивным, спросил Штангер.

— Там, в маленькой гостинице. — Клаузер махнул рукой в сторону, где находилось это здание. — Сейчас я еще кое-что проверю, — произнес он и повернулся к двери.

— Могу ли я быть чем вам полезен, герр капитан?

— Нет, спасибо, — бросил Клаузер и вышел из комнаты.

Не прошло и десяти минут, как в комнате у Штангера раздался телефонный звонок.

— Лейтенант Штангер слушает! — ответил он, сняв трубку. — Тотчас же иду. — Штангер едва узнал Клаузера: тот говорил возбужденно, голос его дрожал.

Захлопнув несгораемый шкаф, Штангер накинул плащ и быстро зашагал к гостинице для агентов. В коридоре и в открытом номере Штейна толпились офицеры разведки.

Клаузер с окаменелым бледным лицом стоял, опираясь на столик, и сжимал в руке листок бумаги, который поднял с пола.

— Теперь вы видите, почему он не пришел вчера на встречу с вами, а сегодня со мной? — произнес он, показывая Штангеру на труп агента.

— Это ужасно, герр капитан...

— Но где же была стража? — визгливым голосом крикнул Фриватт. — Ведь было три выстрела... Невероятно, — чтобы никто их не слышал! Герр капитан, если Никор проник уже в нашу резиденцию, то чем занимается, черт возьми, ваша группа, созданная для борьбы с бандитизмом?!

Клаузер опустил голову и стоял как пришибленный. Наконец он прервал тягостное молчание:

— Господа, я прошу вас сохранить все это в тайне. Нельзя допустить, чтобы об этом стало известно. О бандитских подвигах Никора и так уже ходят легенды. А этот случай может подорвать моральный дух наших людей. Лейтенанты Хайден и Штангер составят протокол. Надо провести необходимую экспертизу. Труп убитого убрать ночью. Завтра возвращается из Варшавы майор Завелли. Руководство примет все необходимые меры по обеспечению безопасности нашей резиденции.

Майор Фриватт недовольно пожал плечами и направился к выходу. За ним потянулись и другие офицеры.

Поздней ночью из ворот дворца выехала повозка. В ней сидели лейтенант Швинд и два солдата с лопатами. Под брезентом виднелись контуры человеческого тела, завернутого в одеяло. Это в свой последний путь отправился Эдвин Банзер, агент Штейн, номер А-07...

КРУПНЫЙ ПРОИГРЫШ КАПИТАНА КЛАУЗЕРА

В беловежском дворце всех арестованных держали в подвале. Там были надежные казематы с толстыми стенами и маленькими окошками, закрытыми решеткой, металлической сеткой и матовым стеклом. Камеры заключенных занимали часть подвала, которая отделялась от остального помещения железными воротами с зарешеченной проходной. День и ночь у ворот стоял часовой, который время от времени проверял через «глазки», что делают в камерах заключенные. Правом входа сюда пользовался лишь узкий круг руководства центра разведки. Другие офицеры могли входить сюда лишь по специальному разрешению Завелли или Клаузера.

Штангер редко спускался сюда. Лишь несколько раз Завелли или Клаузер поручали ему привести кого-нибудь из заключенных на допрос. Штангер не однажды обдумывал, как бы спасти кого-нибудь из узников этих казематов, однако такой возможности долго не было.

Дружбу с Хайденом, адъютантом майора Завелли, Штангер завел в первые же недели своего пребывания в Беловеже. Хайден выделялся среди офицеров разведки своей интеллигентностью и начитанностью. Он был моложе Штангера, происходил из старой дворянской семьи из Мекленбурга и гордился традициями своих предков. Он не питал больших симпатий к третьему рейху. В разговоре с ним нетрудно было почувствовать презрение к гитлеровской правящей касте, особенно к СС и гестапо. Службу в армии Хайден считал долгом по отношению к родине, а работу в разведке — делом чести.

В первое время Штангер в разговорах с ним не касался этих тем. Он опасался Хайдена, как и всех офицеров разведки, так как не был уверен в его искренности. Критические высказывания Хайдена могли быть обычной провокацией, рассчитанной на встречную дружескую откровенность. Со временем, однако, Штангер понял, что Хайден говорит с ним искренне. Кроме того, Хайден был хорошим товарищем. С ним можно было выпить, пошутить, развлечься. Немало ценных разведывательных сведений вытянул из него Штангер, поскольку Хайден, будучи адъютантом Завелли, имел доступ к самым секретным бумагам шефа.

Они не раз подолгу говорили о порядках, царивших в центре. Хайден, так же как и Штангер, особенно ненавидел капитана Клаузера. Подозрительность, грубость, садизм Клаузера по отношению к арестованным и его постоянная демонстрация верности фюреру вызывали у обоих антипатию. Клаузер не пропускал ни одной казни в Беловеже. Известно было также о его «дружеских» контактах с гестапо.

Штангер давно уже думал о том, как бы обезвредить Клаузера. Однажды, сидя с Хайденом в казино, он начал с ним разговор.

— Слушай, Ганс, ты много знаешь обо всех наших коллегах. Расскажи мне подробнее о Клаузере.

Хайден придвинул кресло поближе к Штангеру и, скривив от отвращения рот, произнес:

— Это скотина и преступник...

— Не слишком ли строго ты его судишь?

— Слишком строго? Как офицеру, мне противно подать ему руку. Ты спрашиваешь, что я знаю о Клаузере? Это агент службы безопасности (СД) в нашем Центре. В свое время я, вот как ты сейчас, спрашивал о нем у майора. Ты знаешь, у шефа нет от меня тайн. Так вот что он сказал: Клаузер окончил разведшколу СС в Гамбурге, но в документах у него написано, что он был в школе военной разведки. Для тебя не секрет, что между нами, гестапо и СД идет скрытая борьба. Они, эти выскочки, хотели бы иметь монополию в Германии на все, в том числе и на разведку. И где только могут, они ставят нам палки в колеса. Клаузер ездит в гестапо в Белостоке и дает им сведения о том, что у нас делается. Каждого из нас он наверняка соответствующим образом очернил. Этот зазнавшийся грубиян мечтает оговорить даже Завелли, чтобы занять его место. Скажи, какими успехами может похвастаться Клаузер в разведработе? Никакими! Он умеет только убивать людей на следствии, шпионить за каждым из нас, писать донесения в гестапо. Я его ненавижу! Я бы его уничтожил. Не кто иной, как он, «утопил» нашего ценного агента Бауэра. Помнишь тот случай? Я до сих пор не верю в измену Бауэра. Наверняка это было дело рук Клаузера. Бауэром он хотел ударить по Завелли. Или возьми дело Киллера. Ведь они так дружили! Но стоило Киллеру оступиться, как это чудовище стало на него всех собак вешать. Настрочил донос на полтора десятка страниц, что он уже давно подозревал Киллера. Теперь ты понимаешь, кто такой Клаузер?..

— Допустим, только я не понимаю одного...

— Чего?

— Если майор знает, что Клаузер является агентом СД в нашем Центре, то почему не уберет его отсюда? Предлог, пожалуй, нашелся бы.

Хайден, потирая подбородок, внимательно посмотрел Штангеру в глаза, а потом сказал:

— Ты рассуждаешь, как ребенок. Разве Завелли подбирает сюда людей? Клаузера направили к нам из Берлина. Не будет его — пришлют кого-нибудь другого из гестапо. Они хотят всюду иметь своих людей. В другие времена я ударил бы его по морде, вызвал бы на дуэль и застрелил, как собаку...

Долго еще Штангер говорил с Хайденом о Клаузере и других делах разведки в Беловежской пуще. Штангер решил любой ценой обезвредить Клаузера. И чем больше он думал об этом, тем больше убеждался в правильности своего решения. Нужно сделать так, чтобы капитан споткнулся на следствии...

Пронзительный звонок телефона, стоявшего возле кровати, разбудил Штангера среди ночи. Очнувшись от глубокого сна, он с тревогой схватил трубку. Сердце его учащенно билось.

— Лейтенант Штангер слушает!.. Так точно, герр майор. Иду...

Ополоснув лицо водой, он быстро оделся, положил в карман пистолет и вышел в коридор. С третьего этажа доносились гул голосов и топот ног. Возле кабинета Завелли стояло несколько офицеров из батальона охраны. Штангер вошел и доложил:

— Герр майор! По вашему приказанию прибыл.

— Хорошо, — ответил Завелли. Он стоял в окружении офицеров и внимательно читал какой-то документ.

Штангер взглянул на часы. Был второй час ночи. Видимо, случилось что-то необычное, если в такое время собрался почти весь офицерский состав. Он подошел к заспанному Хайдену и спросил:

— Тебя тоже разбудили?

— Черт бы их побрал...

— Что случилось?

— Сбили какой-то советский самолет. По-моему, с парашютистами. Схватили пилота и двух в штатском. Сейчас их привезут, а ты будешь переводить их показания. Давно уже не было такой удачи, поэтому это вызвало интерес... — Он не успел докончить фразу. Раздался стук, и вошедший неизвестный Штангеру офицер доложил, что привезли пленных. Когда их ввели, собравшиеся с любопытством стали их разглядывать.

Пилот, высокий худощавый блондин, лет двадцати пяти, с тонкими чертами лица, был одет в легкую куртку. Двое в штатском были старше пилота. Конвой внес в кабинет парашюты, радиостанцию, оружие и другое снаряжение и сложил все это возле стола Завелли.

«Как они попались, да еще со снаряжением? Сколько их было всего? Почему не защищались?» — думал Штангер, рассматривая пленных и их снаряжение.

Они стояли с безразличным выражением на лицах. Через минуту, когда собравшиеся офицеры насмотрелись на пленных, Завелли приказал увести штатских в соседнюю комнату, а пилота оставить.

— Спроси его фамилию, — обратился майор к Штангеру.

— Ваша фамилия? — спросил по-русски Штангер.

Пилот вздрогнул при звуках родной речи, с минуту молча смотрел Штангеру в глаза, а потом ответил:

— Петр Наиров.

— Возраст?

— Двадцать четыре года.

— С какого времени в армии?

— С июля сорок первого.

— А до этого?

— Студент политехнического института.

Штангер медленно переводил вопросы и ответы, а Хайден записывал их на машинке.

— Предупредите их, — обратился пилот к Штангеру, — что, кроме биографических данных, я больше ничего не скажу. Я офицер и обязан соблюдать военную тайну.

— Что он говорит? — заинтересовался Клаузер.

— Заявляет, что больше ничего не скажет, что он офицер и так поступить велит ему его долг.

— Объясни ему, что у нас имеются способы заставить его говорить, — ответил Клаузер, смерив пилота ненавидящим взглядом.

— Господин капитан говорит о насилии. Вы понимаете о каком насилии идет речь? Вам лучше давать показания, для своего же блага, — добавил осторожно Штангер. Пилот с презрением взглянул на него.

— Спроси его, с какого аэродрома они вылетели? — сказал Завелли. Штангер повторил вопрос по-русски.

— С полевого аэродрома за линией фронта. Местность мне неизвестна, — ответил летчик.

— Куда летели и где должны были сбросить десант?

— Не знаю.

— Кто такие эти штатские?

— Я их не знаю.

— Какая летная часть базируется на том аэродроме, откуда вы вылетели?

— Не знаю.

— Сколько раз сбрасывали к нам шпионов?

— Первый раз.

Клаузер вдруг подошел к русскому и ударил его кулаком в лицо, потом еще раз. В уголках рта у пилота показалась кровь. Наиров вытер рот ладонью, готовый ко всему, что могло с ним случиться. Клаузер, изрыгая проклятья, начал бить его палкой.

Пилот упал. Когда он поднялся с пола и ему вновь задали вопросы, отвечать он не стал.

Наирова вытащили в другую комнату и ввели одного из гражданских. На поставленные вопросы он отвечал охотно. Штангер почувствовал, что он лжет: видимо, успел наметить себе тактику и выдумать содержание вымышленных показаний. Допрашивающие слушали его с интересом. Когда же перешли к более подробным показаниям, парашютист стал путаться и давать уклончивые ответы. Клаузер избил и его. В комнату ввели другого парашютиста. Он весь дрожал от страха, так как, очевидно, слышал в коридоре, как били двух предыдущих допрашиваемых. Заговорил он сразу и отвечал на все вопросы, даже дополнял свои показания и без вопросов. Штангер пытался сокращать его ответы, неточно переводить, но дотошные Завелли и Клаузер требовали все подробности. Допрашиваемый сообщил, в частности, что пилот знает очень много, что он сбросил не одну разведгруппу в тыл немцам, так как его самолет использовался специально для этих целей.

Допрос парашютиста продолжался почти три часа. Завелли приказал поместить пленных в разных камерах и тщательно охранять. Следствие было перенесено на следующий день, а вести его поручили капитану Клаузеру.

Было пять часов утра. Штангер открыл окно. Свежий утренний воздух, напоенный ароматом леса, пахнул ему в лицо. Он стоял у окна и думал о судьбе пленных, особенно о судьбе Петра Наирова. Штангер любой ценой хотел помочь летчику. Он слишком хорошо знал, каким пыткам будет подвергнут этот стойкий человек на следствии у Клаузера. Но как помочь? Штангер чувствовал себя бессильным. Ключи от камер, в которых содержались узники, ночью были у дежурного офицера. По коридору, где находились камеры, ходил часовой.

Ложиться спать было уже поздно, и Штангер вышел в парк. День обещал быть солнечным, безоблачным и тихим. Лесная зелень переливалась всеми оттенками. Птицы давали свой утренний концерт.

После завтрака Штангера вызвали к Завелли. В кабинете уже находились Фриватт и Клаузер. Ему показали пачку газет и листовок, которые были найдены у пленных. Штангер стал переводить их. В одной статье говорилось о скором разгроме фашизма, о поражениях на Восточном фронте, о неминуемой ответственности гитлеровцев за совершенные преступления. Все это вызвало необузданную ярость у слушавших. Анализируя результаты ночного следствия, они начали размышлять о том, как вырвать показания у пилота. Необходимо было сломить его любой ценой.

— А может, показать ему то, что делается у церкви? — предложил Клаузер.

— У церкви? — взглянул на него Фриватт. — Подождите... подождите... Это хорошая мысль. Как, Завелли, это подействует на него?

— А на кого это не подействует? — вставил Клаузер. — Сейчас проверю, есть ли у них кто-нибудь для этого. — Он поднял трубку телефона: — Прошу соединить меня с жандармским управлением... Хайль Гитлер! Это говорит капитан Клаузер. Попрошу к телефону гауптвахмистра Сегарда. Это вы? Прекрасно. У нас такая просьба... Но это не приказ, это просьба... Могли бы вы сегодня устроить «зрелище» у церкви? Нет, не обязательно много. Нам надо показать это кое-кому... Нет, не гость. Тип, который упрямится. Мы думаем, что это подействует на него. Ну хорошо. Время любое. Чем раньше, тем лучше.

Пилота Петра Наирова и разведчика, который давал ложные показания, вывели в наручниках к церкви. Рядом с ними под деревьями остановились Клаузер, Денгель, Швинд, Хайден и Штангер. От самого входа в здание, где помещались жандармерия и представительство белостокского гестапо, выстроилась цепь жандармов. Из здания вытащили двух мужчин. Они были обнажены до пояса и связаны. Их волокли жандармы, так как сами они идти не могли. На их телах не было живого места. Их поставили на табуретки. Палачи из банды белорусского атамана Балаховича начали прилаживать им на шею петли.

— Убийцы! Преступники! Вам отомстят за нашу смерть! Да здравствует... — успел хриплым голосом выдавить из себя один из приговоренных. Палач выбил табуретку из-под его ног.

Через минуту приволокли трех женщин, а потом двух пятнадцатилетних подростков.

Штангер краем глаза наблюдал за летчиком и парашютистом. Он понимал, что переживали в эту минуту пленные.

Экзекуция окончилась. Парашютиста увели в камеру во дворце, а Наирова в кабинет Клаузера на новый допрос.

— Спроси его, хорошо ли он все видел? — обратился Клаузер к Штангеру. — Скажи ему, если будет молчать, повиснет, как и эти. Пусть хорошенько подумает. Мы можем создать ему в плену неплохие условия.

— Ответь ему, — сказал летчик, — что он — убийца невинных женщин и детей. Преступник! Если б я мог, то убил бы каждого из вас.

Штангер, чтобы уберечь летчика от пыток, перевел его слова по-другому: будто он лишь выполняет свой солдатский долг.

Потом Клаузер приказал привести парашютиста, который накануне сразу же заговорил. Тот повторил свои показания в присутствии Наирова и стал уговаривать его признаться. Наиров плюнул в сторону предателя. Клаузер бросился на летчика с резиновой дубинкой.

Вошел Завелли и приказал увести пленных, так как Клаузеру предстояло написать для «Валли I» сообщение о взятии в плен летчика и двух парашютистов, о результатах следствия. Клаузеру надо было получить и дальнейшие указания. Поскольку Завелли и Фриватта вызвали на совещание в Белосток, следствие вести стал один Клаузер.

«Риск? Да. Каждый день, прожитый здесь, среди них, — это риск. Если даже найдут при нем эти предметы, он не выдаст. Этот не признается. По-моему, я научился разбираться в людях. Чтобы спасти собственную шкуру, он мог ведь лгать на следствии и юлить. Но не стал же... Пилот — мужественный человек и мой соратник по борьбе. После обеда Клаузер снова начнет допрос. Я буду переводчиком. Должен представиться случай...» Так размышлял Штангер, разглядывая тоненькую ножовку и длинное узкое острие ножа.

Наступил обеденный час. Штангер зашел к Хайдену и спросил:

— Идем обедать?

— Сейчас. Но ты только взгляни, какое распоряжение пришло из «Валли I», — сказал тот и протянул Штангеру телеграмму:

«Летчика передать в наше распоряжение. Снаряжение тоже. Прислать протоколы показаний парашютиста, который признался. Обоих диверсантов передать в гестапо в Белосток. Подпись: полковник Шмельслегер».

— Ну что ж, у меня будет меньше работы при переводе, — произнес Штангер, а сам подумал, что теперь нельзя терять ни минуты. Он понимал, что, если сегодня не реализует свой план, завтра уже будет поздно.

Во время обеда к нему подошел дежурный офицер и вызвал к Клаузеру. Штангер не переставал думать о том, как осуществить свой план: ведь на карту была поставлена жизнь мужественного человека Петра Наирова.

— Вот тебе разрешение, приведи пилота, — сказал Клаузер, протягивая Штангеру пропуск в помещение для арестованных. Штангер бросил взгляд на столик, заставленный едой.

Он спустился в подвал. Часовой взглянул на пропуск, открыл тяжелые двери в камеру и дал знак пилоту следовать за ним. Как только вышли из подвала, Штангер вплотную приблизился к летчику и шепнул:

— Иди медленнее и слушай. Я твой друг... Ты должен мне верить. Я хочу тебя спасти. Завтра тебя увезут отсюда. Я дам тебе кое-что необходимое для побега.

Пилот замедлил шаги и посмотрел на Штангера с недоверием, но тот продолжал говорить:

— Не думай, что я провокатор... Если ты поверишь мне, я спасу тебя. Только не выдай меня. На следствии ври, выдумывай, но не молчи, иначе этот палач капитан Клаузер будет пытать тебя. Слушай и запоминай. Ты должен завоевать его доверие. Сделать это можно только «сенсационными» показаниями. Даю тебе нить. В Ромницкой пуще находится охотничий замок Геринга. Выдумай что-нибудь о намечаемом авианалете на него или о готовящейся диверсии, например, скажи, что планируется похищение Геринга. Увидишь, как Клаузер ухватится за это, а ты притупишь его бдительность. Он очень подозрителен и туп как дуб. Только не выдай меня! — повторил он еще раз. — Понял?

— Спасибо тебе, — ответил Наиров, — большое спасибо. Все понял. Сейчас разыграем...

Штангер привел пилота в кабинет Клаузера. Тот показал арестованному на кресло:

— Садись! Есть хочешь?

— Да.

— Ешь! Хочу говорить с тобой, как с офицером. Я думаю, со вчерашнего дня ты многое понял.

— Понял, господин капитан, — ответил Наиров, с аппетитом принимаясь за еду.

Штангер перевел его слова и вложил в машинку бумагу. Клаузер, прищурившись, попыхивал трубкой и рассматривал пленного летчика. Когда Наиров покончил с едой, Клаузер угостил его сигаретой. Пилот прикурил, глубоко затянулся и обратился к Штангеру:

— Прошу сказать господину капитану, что я хочу жить. Если будете обращаться со мной по-человечески, я скажу то, чего бы никогда не сказал вам ни под какими пытками...

Штангер с готовностью перевел эти слова, а Клаузер удовлетворенно закивал головой. Наиров продолжал:

— Эскадрилья, в которой я служу, условно называется «Сова». Она состоит из семи специальных самолетов, предназначенных для переброски парашютистов за линию фронта...

— Записывай, Штангер, — приказал Клаузер, и лейтенант начал выстукивать на машинке показания пилота. Делал он это с затаенной радостью, будто Наиров уже был спасен. Однако проглотит ли эту наживку такой хитрый и подозрительный хищник, каким был Клаузер?..

— Командиром нашей эскадрильи является полковник Наумов...

— Минуточку, — перебил Наирова Клаузер. — Спроси его, Штангер, имеет ли Наумов специальную подготовку как разведчик?

— Да, — кивнул пилот. — Был в какой-то разведшколе...

По желанию Клаузера Наиров описал его внешний вид.

— Аэродром, с которого я вылетел, находится не там, где сказал парашютист. Он ошибается. Их привезли ночью на автомашине с закрытыми окнами, поэтому они могли не узнать местности. Наш аэродром находится в районе Вязьмы, между двумя лесами, возле деревни Черки...

Клаузер развернул карту и велел летчику показать месторасположение аэродрома. Тот с минуту всматривался в нее, потом показал какой-то пункт.

— Вот здесь.

Клаузер поставил там крестик. Затем пилот рассказал об организации работы аэродрома и системе обеспечения его безопасности.

— Господин капитан, я долго думал, но решил все же рассказать вам об одном секретном плане огромной важности. Советская разведка готовит секретную операцию, которая может повлиять даже на исход войны...

— О, это очень интересно! — оживился Клаузер. — Слушаю тебя.

— Я хочу жить. Я много думал со вчерашнего дня. Вы сможете гарантировать мне жизнь? Я молод, я не был коммунистом... — Пилот замолчал и жадно впился глазами в Клаузера.

Тот по-актерски положил руку на сердце и произнес:

— Даю слово офицера, что создам тебе такие условия, жизни, о которых в России ты даже не мечтал. Естественно, если твои показания окажутся действительно очень важными.

Клаузер уставился на летчика. Капитану уже виделось, как вечером Завелли и Фриватт раскроют от удивления рты, когда он сообщит им сенсационные показания Наирова. Между тем Наиров продолжал:

— На этих днях на наш аэродром должны прибыть новые десантные самолеты. Кажется, пять штук...

— С какой целью? — прервал его Клаузер, не в силах сдержать любопытство.

— Сейчас расскажу. Я тоже должен был принять участие в этой операции. Так вот, в Восточной Пруссии, в Ромницкой пуще, к востоку от Голдапа есть какой-то замок бывшего императора Вильгельма...

— Есть, — поспешно подтвердил Клаузер, забыв о погасшей трубке.

— Наша разведка установила, что он принадлежит Герингу и что рейхсмаршал и многие другие важные особы должны скоро приехать туда на охоту. Советское командование решило выбросить ночью десант в Ромницкую пущу, захватить замок и взять в плен Геринга и всех, кто там будет...

— Что?! Что?! Это невозможно!

— Да, господин капитан, есть такой план...

Клаузер от удивления открыл рот. Нет, о таких фантастических планах ему не приходилось слышать ни на одном следствии! А сколько он их уже провел! И вот сегодня он первый узнал о покушении на жизнь рейхсмаршала. Какое повышение по службе! Какие награды за раскрытие тайн противника ждут его!..

— Выпьешь коньяку? — спросил он пилота.

— Спасибо, я не употребляю алкоголь. Я охотно выпил бы пива или содовой.

Клаузер вышел из кабинета. Штангер вслушался в его удалявшиеся шаги, а потом одним прыжком оказался возле летчика.

— Держи... — И подал пленному пилку для металла и нож. — Отсюда не пытайся убежать. Это невозможно. Спрячь это. Завтра в пути, — прошептал Штангер.

— Спасибо, товарищ.

— Продолжай в том же духе. Приманка схвачена...

Штангер опять уселся возле столика, пригладил волосы, принял безразличное выражение лица и, закурив сигарету, стал смотреть в окно. Вошел Клаузер, а за ним солдат с подносом, на котором стояли бутылка коньяку, пиво, лимонад, холодные закуски и сладости.

— Выпьешь, Штангер? Это мой великий день.

— Я тоже так думаю, герр капитан. И восхищаюсь вашей ловкостью. Ну, так за ваше повышение или награду, герр капитан, — ответил Штангер и поднял рюмку.

Клаузер и Штангер выпили коньяку, а Наиров преспокойно потягивал из стакана пиво. Клаузер, горя нетерпением, стал продолжать допрос.

Пилот подробно рассказал о подготовке к высадке десанта в Ромницкой пуще. Сам он должен был командовать звеном десантных самолетов. Все другие дела, которые могли интересовать Клаузера, теперь отошли на второй план. Наиров, склонившись над картой Ромницкой пущи, объяснил, что в штабе у русских есть рельефная карта участка пущи вместе с макетом дворца. Он показал даже полянку, где предполагалось сбросить парашютистов. Не знал он только одного: как поступят с захваченными Герингом и другими. Но для Клаузера это уже не имело значения.

— Скажи, Наиров, какие у тебя есть доказательства того, что ты говоришь правду об этом десанте? — внезапно спросил Клаузер.

— Извините за фамильярность, герр капитан, но я, в свою очередь, задам вам вопрос: какие у вас основания мне не верить? — ответил нерастерявшийся Наиров и смело взглянул Клаузеру прямо в глаза.

Клаузер задал Наирову десятки коварных вопросов, так как все еще сомневался в правдивости его показаний, но пилот говорил так искренне, отвечал с такой готовностью, оперировал такими убедительно выдуманными аргументами, что все сомнения Клаузера постепенно развеялись.

Только вечером Клаузер закончил допрос. Все, что он услышал, ошеломило его. Штангер увел Наирова в камеру.

— Завтра тебя повезут отсюда, — шепнул он по дороге пилоту. — Здесь не пытайся бежать. Только в пути. Имеешь шансы. Найдешь партизан. Обо мне забудь...

Вечером, после возвращения Завелли и Фриватта из Белостока, в Центре все закипело. Клаузер, как профессиональный актер, читал показания Наирова медленно, делал паузы, снимал и надевал пенсне. Завелли и Фриватт с недоверием крутили головами.

Привели еще раз Наирова, чтобы он подтвердил свои показания и разъяснил детали. Завелли и Фриватт засыпали его перекрестными вопросами. Все, однако, совпадало. Клаузер был героем дня.

Запись показаний Наирова Завелли приказал тотчас же зашифровать и передать по телетайпу в «Валли I». Одновременно известили полковника Шмельслегера, что завтра до полудня пилот будет доставлен в Варшаву. Естественно, сопровождать его должен был лично капитан Клаузер.

На другой день, сразу же после завтрака, к дворцу подъехали «опель» и машина с конвоем, который должен был сопровождать Клаузера на трассе от Беловежа до Хайнувки. Клаузер с автоматом в руках и вооруженный унтер-офицер ждали у машины. Из подвала вывели Наирова. Штангер выразительно взглянул на него и подумал: «Если ему наденут наручники, весь план может сорваться. Из арестантских камер в «Валли I» не так-то легко убежать...»

Он ждал, что будет делать Клаузер. Тот повернулся к Штангеру:

— Скажи ему, пусть не боится. Мы едем в Варшаву, к нашему руководству, а не в гестапо. Там ему будет хорошо. И пусть в пути не вздумает дурить! — Клаузер показал на «шмайсер». — Держи! — И он протянул пилоту пачку сигарет.

— Едешь в Варшаву. В пути может всякое случиться. Охрана вас сопровождает только через пущу, — наставлял пилота Штангер, сделав при этом суровую мину.

Наиров кивнул в знак того, что понял, приложил руку к груди и, улыбнувшись Клаузеру, сказал:

— Все гут, ферштее...

Клаузер занял место рядом с водителем. На заднее сиденье сел Наиров, а справа от него уселся унтер-офицер с автоматом. Охрана поехала впереди. Через минуту обе машины исчезли за воротами дворца. В разведцентре «Хорн» начался обычный рабочий день.

Автомашины промчались по улицам Беловежа и въехали в пущу. Наиров смотрел на лесную чащу по обеим сторонам шоссе и ощущал большое внутреннее напряжение, какого никогда раньше не испытывал, даже во время самых сложных полетов. Вместе с тем на душе стало легче, когда его вывели из мрачных подземелий дворца. Он твердо знал, что не упустит ни одного шанса в борьбе за жизнь.

«Кто такой этот Штангер? — размышлял пилот. — Указал мне путь к спасению, дал в руки оружие для борьбы. Антифашист или наш разведчик в их логове?» Наиров с благодарностью подумал о Штангере и все свои мысли сосредоточил на том, как лучше использовать ситуацию...

Машина с охраной мчалась впереди, метрах в двухстах. Порой она скрывалась за поворотом, но через несколько мгновений снова показывалась. Сидевший рядом с Наировым унтер-офицер глазел на придорожные деревья, упершись автоматом в колени. Клаузер с самодовольной улыбкой на лице смотрел перед собой. Его автомат висел на ручке двери.

«Скорость семьдесят километров. Ухабистая дорога... Надо нанести два молниеносных удара — унтер-офицеру и водителю, а потом Клаузеру. Успею ли? Надо успеть, и успеть до того, как выедем из пущи. Охрана не успеет прийти на помощь...» — стараясь быть хладнокровным, размышлял Наиров.

Он взглянул на счетчик: семь километров пути остались позади. Сунул руку в карман. Унтер-офицер исподлобья взглянул на него. Пилот достал сигареты и сказал:

— Закурить. Раухен, — и дружески улыбнулся Клаузеру.

— Да, да, закурить, — ответил тот, кивая головой, и тоже достал сигареты. Все закурили. Наиров положил сигареты в карман куртки и поудобнее поправил нож. «Хорошо, что курят: руки у них заняты. Это дает мне лишний шанс», — промелькнуло в голове. Осторожно сунул руку в карман, сжал рукоятку ножа с пружиной и положил большой палец на спусковую кнопку. На повороте машина с охраной исчезла на некоторое время из поля зрения. Наиров несколько наклонился вперед, чтобы стряхнуть пепел с сигареты в пепельницу. Чуть щелкнула пружина, освободившая острие ножа, и в тот же миг Наиров с размаху всадил по рукоятку нож в левую сторону груди унтер-офицера. Крик, вернее, хрип замер у немца на губах. Наиров мгновенно нанес удар водителю в основание шеи. Тот, будто пораженный электрическим током, вытянулся и, выпустив руль, схватился руками за шею. В одно мгновение машина зарылась носом в левый кювет шоссе.

Клаузер, пронзительно крича, возился с автоматом. Наиров в пылу борьбы саданул его ножом по шее, но то ли Клаузер увернулся, то ли Наиров плохо рассчитал удар, острие ножа лишь скользнуло по ключице.

Пилот вырвал автомат из рук унтер-офицера и выпрыгнул из машины. Густая стена леса поглотила его. По лицу хлестали ветки, над головой просвистели пули из автомата Клаузера. Наиров перескочил через поваленное дерево, выпустил две короткие очереди в едва заметного сквозь заросли Клаузера, который беспрерывно вопил: «Помогите! Помогите!»

С той стороны, где за поворотом скрылась машина с охраной, послышалась стрельба ручных пулеметов. Пули били вслепую по пуще, так как охрана была уверена, что на них напали партизаны.

Наиров помчался напрямик. Он еще долго слышал за собой крики погони и выстрелы. Постепенно все это отдалилось, стихло. Он углублялся все дальше и дальше в чащу...

Штангер, как тогда, когда вручил Фляйнерту рождественский «подарок», напряженно ждал сообщения с дороги. Он верил, что Петр Наиров не проиграет борьбы за жизнь. Штангер сидел в секретариате Завелли и помогал Хайдену разбирать корреспонденцию.

С момента отъезда Клаузера прошло полчаса. Внезапно распахнулись двери, и в них показался белый как полотно Завелли.

— Сбежал!.. Есть убитые! Клаузер идиот! — выдавил он из себя.

Штангер и Хайден сорвались с мест.

— Герр майор, что случилось? Кто убежал? Кто убит? — закричали они в один голос.

— Пилот! Пилот! — крикнул Завелли и выбежал в коридор. Штангер и Хайден последовали за ним.

В коридоре уже было полно любопытных. В холле на первом этаже стоял начальник конвоя. Бледный, взволнованный, он, сбиваясь, докладывал Завелли о том, что случилось на шоссе, на седьмом километре от Беловежа.

Из казарм охраны доносилось завывание сирены. Ревели запущенные моторы автомашин, лаяли собаки.

— Где Клаузер?! Расстреляю этого болвана! И тебя расстреляю! — Завелли, грозя кулаками, бросился на начальника конвоя. Тот отскочил в сторону. Собравшиеся в холле офицеры не смели вымолвить ни слова, так как еще никогда не видели Завелли в таком состоянии.

— Герр майор, Клаузер ранен. Он сейчас будет тут. Я послал за ним машину. Клянусь, что охрана не виновата. Это герр капитан испортил все дело, — оправдывался начальник конвоя.

— Русский должен был убить и этого болвана! И теперь я его расстреляю! Но где этот бандит взял нож?

Через несколько минут у подъезда дворца остановился вездеход, буксировавший разбитый «опель». Клаузер, без фуражки, в окровавленном мундире, с пистолетом в руке, как пьяный поднялся по ступенькам и, весь дрожа, предстал перед Завелли. Вид у него был более чем жалкий.

Завелли приближался к нему, как тигр к своей жертве. С минуту пристально смотрел на него, потом выхватил у него пистолет, с яростью сорвал капитанские погоны и ударил кулаком в лицо так, что тот едва устоял на ногах.

— Проклятая собака! Идиот! Болван! Ты... — У Завелли перехватило дыхание, и он замолчал.

— Герр майор... Я офицер... Я ранен...

— Был! Был офицером! — закричал Завелли, вновь подскочив к Клаузеру.

Хайден расстегнул Клаузеру мундир. На левом плече виднелась длинная, но неопасная ножевая рана. Штангер с готовностью побежал к аптечке, а потом с большой осторожностью перевязал рану.

— Ушел? — рявкнул Фриватт, который только, минуту назад узнал о случившемся.

— Погоня продолжается... Может, облава даст результат... — тихо ответил совершенно подавленный Клаузер.

— «Облава»! «Облава»! — Завелли постепенно успокоился, закурил сигару и спросил: — Вы надели ему наручники?

— Нет, поскольку, герр майор...

— Молчать! Обыскали перед отправкой?

— Нет, — побелевшими губами прошептал Клаузер.

Штангер, глядя на Клаузера, который сейчас походил на пришибленного пса, знал, что судьба этого палача решена, что песенка его спета и власть его в разведцентре «Хорн» окончилась раз и навсегда. Штангер решил добить его окончательно.

— Герр майор, могу я кое-что доложить? — обратился он к Завелли. Тот взглянул на Штангера и коротко бросил:

— Говори!

— Я обратил внимание капитана Клаузера на необходимость надеть бандиту наручники...

— Ты, собака! — зарычал Клаузер.

— Я тебе не позволил говорить! — резко оборвал его Завелли и спросил Штангера: — И что он тебе на это ответил?

— Чтобы молчал, так как это не мое дело, что он, мол, возил и не таких преступников...

— Слышишь, Клаузер? — процедил сквозь зубы Завелли.

— Но...

— Молчать!

— Герр майор, капитан Клаузер может отрицать, но я это говорил. Герра капитана зачаровали показания этого чудовища. А что касается показаний...

В холл ввалился запыхавшийся капитан Денгель и доложил Завелли, что водитель умер, а унтер-офицер борется со смертью: опасная рана в области сердца.

— Слышал?! — спросил Завелли, пронзая взглядом Клаузера. — Ты виноват в их смерти! Ты и твоя идиотская наивность. Помни, что это приговор тебе... Что вы, Штангер, хотели сказать насчет показаний?

— Я обратил внимание капитана Клаузера, что нельзя так некритически подходить к показаниям большевистского летчика. Ведь он мог это все выдумать. Видно, раскусил следователя...

— Что тебе ответил Клаузер?

— Приказал молчать и не говорить об этом вам, чтобы не посеять сомнений относительно сенсационных результатов следствия.

— Ты сволочь! — процедил Клаузер и хотел броситься на Штангера, но теперь Фриватт огрел капитана кулаком по лицу и приказал молчать. Завелли и Фриватт отдавали себе отчет в том, что они скомпрометировали себя, послав раньше времени показания Наирова своему начальству. Теперь они решили все свалить на Клаузера. А повод был...

— Почему, однако, ты не доложил мне об этом? — спросил Завелли Штангера.

— Герр майор, Клаузер — ваш заместитель и мой начальник...

— Был! Был! — закричал Завелли и обратился к Хайдену: — Займись им! — Сплюнув под ноги Клаузеру, майор пошел по лестнице на второй этаж.

Хайден не без удовольствия обыскал карманы Клаузера и отвел его в камеру. По иронии судьбы Клаузера посадили в ту самую камеру, откуда меньше часа назад вывели летчика Петра Наирова.

Вечером вернулась команда, участвовавшая в облаве. Наиров пропал без следа...

Клаузер благодаря своим прежним заслугам избежал военного трибунала. Разжалованный в лейтенанты, он был откомандирован в штрафную роту на центральный участок фронта, к северу от Бобруйска.

БИТВА НА БОЛОТАХ

Операция с Клаузером закончилась успешно. С арены ушел грозный противник, который требовал по отношению к себе особой бдительности. На группу, которой руководил раньше Клаузер, навалилось много работы. Кроме партизан, которыми командовал легендарный Никор, в пуще появились и другие партизанские отряды. Росло число диверсий и стычек с немцами. Центр разведки получал приказ за приказом любой ценой ликвидировать отряд Никора. Его лихая атака на «Эйхе-ФА» и драматическое сражение группы Максима в поезде под Белостоком не забылись.

Мобильные отряды ежедневно прочесывали пущу. Вербовались все новые агенты. Продолжалась неустанная погоня за Никором, который, однако, чаще преследовал сам, чем был преследуемым. Он сваливался внезапно, как снег на голову, молниеносно атаковывал и снова на много дней пропадал где-то в лесной чаще. Целыми часами в Центре размышляли над тем, как ликвидировать Никора и подавить растущее партизанское движение. Разрабатывались все новые планы. Все чаще начала в них появляться фамилия одного агента. Он был в состоянии сыграть решающую роль в ликвидации отряда Никора.

Комиссии, созданной Завелли для установления обстоятельств бегства пилота Петра Наирова, не пришлось долго работать. Ход разыгравшихся событий легко было восстановить хотя бы на основе показаний самого Клаузера. Часовой, стоявший на посту в помещении, где находились арестантские камеры, утверждал, что во время пребывания Наирова в камере никто не имел туда доступа. Споры и дискуссии вызвал вопрос, откуда у русского летчика оказался нож. Но и здесь, для блага дела и протокола, нашли объяснение: когда Наирова привезли во дворец, его тщательно не обыскали, а забрали только личные вещи, которые у него находились в карманах. Отсюда сделали вывод, что нож он укрыл в куртке, в сапогах или в брюках. Именно такой рапорт и пошел в «Валли I» и в гестапо в Белостоке, которое очень интересовалось этим делом и судьбой капитана Клаузера. Многие офицеры, особенно неразлучная троица — Хайден, Иорст и Штангер, не скрывали радости, что Клаузера арестовали, и ждали, кто вместо него станет заместителем Завелли.

Недели через две после истории с Клаузером к майору Завелли явился капитан Эрнст Ланг, направленный сюда абвером из Берлина. Это был мужчина лет пятидесяти, крепкого сложения, полнолицый, с темными волосами, убеленными сединой, с неторопливыми движениями, выдержанный и спокойный, с холодным взглядом.

Штангер узнал от Хайдена, что Ланг имеет большие заслуги в борьбе с партизанами во Франции и на Балканах. Именно поэтому Берлин направил его в Беловеж.

Ланг энергично взялся за работу. Штангер внимательно следил за его начинаниями. Капитан вечерами подолгу сидел в своем кабинете, изучая донесения агентов и другие оперативные материалы. Ланг часто выезжал на прочесывание местности, вербовал новых агентов, совершенствовал подготовку старых. Его помощниками в Беловеже были два человека. Один из них, фельдфебель Фукс, его адъютант, прибыл в Беловеж вместе с шефом. Говорили, что Фукс отличился как ловкий и хитрый командир оперативных отрядов во Франции и Греции. Фукс был награжден Железным крестом первого класса и другими знаками отличия. Вторым помощником Ланга был агент Трон Б-17 — хорошо законспирированный специалист по борьбе с партизанами.

Ланг на каждом совещании уверял Завелли, что все туже затягивает узел вокруг Никора и других партизанских отрядов, действовавших в Беловежской пуще. По Никору Ланг готовился нанести точный и окончательным удар. Ланг даже посмеивался над Клаузером, который столько времени не мог ликвидировать какого-то там Никора. Правда, в свое время и Клаузер хвастался подобным образом, но Ланг обладал гораздо большими оперативными способностями. По крайней мере такая молва пришла вместе с ним в Беловеж.

Штангер проинформировал Никора о преемнике Клаузера и стал размышлять, как нанести первый удар по Лангу, чтобы охладить его пыл и рвение в борьбе с партизанами, как унизить гордого пруссака. Штангер ждал случая.

Этого человека Штангер ненавидел особенно. Ведя свою опасную борьбу, он ненавидел здесь всех, но с этим типом у него были особые счеты. В нем было что-то хищное. Он напоминал необычайно хитрого и злого зверя. Этот агент уже давно сотрудничал с центром «Хорн». Завелли и Ланг лично поддерживали с ним контакты. Штангер не раз переводил его сообщения. Он сразу оценил опасность этого агента, но долго не мог расшифровать, кто скрывается под псевдонимом Трон Б-17. Агент редко бывал во дворце.

В тот день Завелли вызвал Штангера к себе переводить беседу с «доверенным человеком». Им оказался именно агент Трон, давно выслеживавший Никора. Штангер, переводя доклад агента, не спускал с него глаз. Информация агента всегда заслуживала внимания. Когда он возвращался, как сейчас, с задания из пущи, то приносил сообщения о партизанских базах, об укрытиях советских военнопленных, убежавших из концлагерей, указывал явки, где встречаются подпольщики. После таких сообщений начинались облавы и аресты. Одним словом, этот агент погубил многих людей.

Завелли, выслушав его доклад, спросил:

— Да, это все важно, что ты сообщил, но когда же, черт возьми, ты установишь местонахождение Никора? Это тянется слишком долго.

— Герр майор, он и его люди тоже знают пущу, но я найду их. Кольцо вокруг Никора сжимается. Капитан Ланг дал мне нужные указания.

Штангер перевел слова Трона. Завелли закивал головой, выдвинул ящик письменного стола и бросил пачку марок агенту.

— Иди! Капитан Ланг будет послезавтра.

Агент низко поклонился и исчез за дверями. Штангер обратился к Завелли:

— Когда я смотрю, герр майор, на этого человека, мне кажется, будто я смотрю на волка в человеческой шкуре...

— Что ты имеешь в виду, говоря о волке? — спросил Завелли и поднял брови.

— Его внешний вид, взгляд, походка, какое-то странное сопение, будто он постоянно что-то вынюхивает.

Завелли улыбнулся и сказал:

— Ты попал в самую точку. Он больше времени находится в пуще и среди зверей, чем среди людей. Закуривай. — И пододвинул Штангеру коробку с сигарами.

Штангер взял сигару и поднес Завелли огонь прикурить.

— Он был лесником?

— Нет! Был бандитом, обыкновенным бандитом... — Завелли затянулся сигарой. — А может, и необыкновенным...

— Очень интересный тип. — Штангер старался продолжить разговор на эту тему.

— Да. Его биография — криминальная повесть без прикрас... Его настоящая фамилия Бойко. Шумарский — это его прозвище. Сам он из местных, из Беловежа. До войны начал с мелкого воровства, потом пошли дела покрупнее — одно, другое ограбление, разумеется, с оружием в руках. Когда польская полиция напала на его след, он скрылся в пуще. Кажется, где-то здесь, в Национальном заповеднике, у него было укрытие. Жил он в пуще и только время от времени выходил на грабеж. На него устраивали облавы. Он убил или ранил двух полицейских, а сам всегда выходил целым из всех переделок. Только все больше дичал в пуще... Скрываясь в самых глухих местах, он так изучил пущу, что нет тропинки, урочища или болота, по которым бы он не проходил... Но это еще не все, — разговорился Завелли. — Начальник местной полиции решил использовать его для преследования коммунистов. Шумарский взялся за эту работу. Не одного коммуниста передал он в лапы полиции. Наконец незадолго до войны его арестовали. Вроде бы случайно. Следствие, суд. И тут вскрылись его контакты с полицией. Разразился большой скандал. Шумарского приговорили к пожизненному заключению, но в начале войны он вышел из тюрьмы...

— Никогда бы не подумал, что у него было столько приключений.

— Но это еще не все. Как ты знаешь, еще до войны мы имели своих агентов в Беловеже. И вот тогда-то один из наших людей установил контакт с Шумарским. Разумеется, еще до того, как его посадили. Наша разведка готовила покушение на одну особу, довольно известную. Покушение планировалось совершить во время одной из официальных охот. Нетрудно было бы такое покушение свалить на коммунистов. Шумарский согласился, ибо знал пущу как свои пять пальцев, но его взяли раньше. После выхода из тюрьмы он кружился вокруг большевиков, разумеется, как наш агент. А теперь... — Завелли выпустил несколько колечек дыма, — теперь это бесценный проводник по самым глухим лесным тропам. От него в пуще ничего не укроешь.

— Да, — подтвердил Штангер, — интересная биография...

Теперь ему стало понятно требование Центра ускорить ликвидацию Шумарского, так же, как когда-то Бауэра. До тех пор пока этот тип будет гулять по Беловежской пуще, от его глаз не скроешь ни одной партизанской землянки и ни один партизанский отряд не будет знать покоя. Следовало срочно «расставлять силки».

Три дня Штангер ждал ответа от Никора, но тайники, к которые он заглядывал, были пусты. Видимо, отряд действовал где-то далеко. Наконец ночью под дубом, где находился один из его тайников, Штангер нащупал во мху стеклянную банку, в которой была записка. Он спешно расшифровал письмо. Это было сжатое сообщение от Никора:

«План понял. Агент клюнет на это. Подсунь ему мысль, что отряд скрывается среди болот Бялы-Лясек. К сухому островку ведет лишь одна тропа. Ее знают немногие. Шумарский знает ее наверняка! Даю координаты островка... С завтрашнего дня я готов к операции. Связной каждую ночь будет ждать сообщения».

Штангер записал координаты островка, сжег записку и разложил на столе карту Беловежской пущи.

— Бялы-Лясек... болота... островок... единственная тропа... — бормотал он про себя. «Да, он влезет в этот капкан...Это должно быть вечером... Не вызову ли я подозрений?..» — размышлял Штангер. Он провел бессонную ночь, планируя детали операции, которую думал начать завтра.

На следующий день во время утреннего совещания он доложил Завелли, что выезжает в Пружаны и Шерешево для встречи со своей агентурой. Штангер намекнул Завелли и Лангу, что вроде бы находится на правильном пути и вскоре обнаружит местонахождение отряда Никора. Получив разрешение на поездку, он тотчас же покинул Беловеж.

Забрызганная грязью автомашина остановилась у подъезда главного здания дворца. Было уже поздно, но Штангер не пошел спать, а направился в комнату дежурного офицера.

— Привет! Майор Завелли еще у себя в кабинете?

— Нет, пошел в свои личные покои.

— Соедини меня с ним...

— Обругает, если что маловажное.

— Соединяй, я знаю, что важно! — оборвал дежурного Штангер.

Дежурный поднял трубку и набрал номер телефона Завелли.

— Герр майор, докладывает дежурный офицер. Лейтенант Штангер хочет говорить с вами... Слушаюсь, — произнес он и передал трубку Штангеру.

— Извините, герр майор, но у меня безотлагательное дело. Хорошо, иду к вам в кабинет...

Положив трубку, Штангер направился в кабинет Завелли.

— Слушаю тебя, — сказал майор.

— Герр майор, получено подтверждение сообщения о местонахождении штаба Никора...

— Домыслы или проверенное сообщение? Уже столько фальшивых сообщений было о его местонахождении...

— Сообщение проверено. По крайней мере меня так заверили.

— В таком случае слушаю!

— В пуще есть болота под названием Бялы-Лясек. Там, среди этих болот, якобы есть сухой островок. К нему ведет лишь одна тропа. Вот на этом островке и находятся штаб Никора и радиостанция.

Завелли подошел к карте, занимавшей одну из стен его кабинета.

— Это здесь, — указал он пальцем.

— Остается только найти такого человека, герр майор, который бы знал эту трону.

— Шумарский наверняка знает ее, — ответил Завелли, не отрывая взгляда от карты.

— Действительно, я совсем забыл о нем.

— Агент, который тебе сообщил об этом, надежный? — взглянул Завелли на Штангера.

— Вполне. Он не знает точно, насколько сильна охрана штаба Никора, но говорит, что там человек пятнадцать — двадцать, не больше.

Завелли взглянул на часы и сказал:

— Сегодня уже поздно. Не уйдут оттуда до завтра?

— Думаю, что нет. Они базируются там с прошлого года и чувствуют себя в полной безопасности. Неожиданностей не боятся, так как вокруг них непроходимые болота и никто не знает единственной тропы.

— Хорошо, — поспешно произнес Завелли и позвонил дежурному. — Прошу разыскать Шумарского и тотчас же прислать ко мне. Попросите также прийти ко мне капитана Ланга.

Через минут десять — пятнадцать раскрылись двери и в кабинет бесшумно проскользнул агент Трон. Завелли, взглянув на него, спросил:

— Пил?

— Герр майор, завтра и послезавтра — в пуще, так хоть сегодня...

Завелли поморщился, а потом сказал:

— Знаешь болота Бялы-Лясек?

— Знаю, герр майор, — угодливо ответил агент.

— Есть там посредине сухой остров?

— Есть, я знаю его. К нему ведет одна лишь тропа. Я там в свое время бывал.

— Я же говорил?! — торжествующе воскликнул Завелли и взглянул на Штангера.

Через минуту явился капитан Ланг. Завелли что-то стал шептать ему, показывая головой на Штангера, а мотом громко сказал:

— У вас будет завидная возможность, капитан, продемонстрировать свой талант. Слушай, Шумарский, — обратился Завелли к агенту, — завтра на рассвете поведешь по этой тропе через болота... На острове находится штаб Никора.

— На острове, среди болот Бялы-Лясек? — удивился Шумарский.

— Не веришь? К счастью, не только ты работаешь. Сейчас обсудим план действий для нанесения решающего удара.

— У меня есть одно замечание, герр майор, — вмешался в разговор Штангер. — «Шторх» часто патрулирует пущу, но пока безрезультатно. Я бы предложил, чтобы на рассвете он пролетел над болотами Бялы-Лясек. Во-первых, он точно определит координаты острова...

— Но я же его хорошо знаю, — прервал Шумарский, понявший, о чем идет речь.

— Молчи, а ты, Штангер, говори дальше.

— Во-вторых, он обнаружит какие-то следы пребывания Никора. Сообщение агента может иметь пробелы.

— Хорошо. Пилот и наблюдатель сейчас же получат распоряжение. Это хорошая мысль. Не будем бить вслепую...

Штангер не зашифровал свое сообщение. Не было времени. Дорога была каждая минута. Если Никор не получит его вовремя? Должен получить! Штангер писал быстро, путал буквы:

«Завтра утром карательный отряд с проводником Шумарским ударит по острову. Численность отряда двадцать — двадцать пять человек. Резерв тридцать человек — на краю болота...»

Все! Он засунул листок бумаги в пузырек и вышел в коридор.

— Штангер, пойдем выпьем по чашечке кофе, — позвал его Иорст, который в этот момент вышел из шифровальной комнаты.

— У меня болит голова и желудок. Хочу проветриться. Целый день провел за рулем и в трудных беседах.

— Пойдем вместе. Я тоже глотну немного свежего воздуха.

Штангер ничего не ответил незваному попутчику. Вышли в парк. Темнело. Они медленно шли по аллеям, наслаждаясь ароматами леса. Прошли мимо охотничьего домика и забора, отгораживавшего парк от полей.

Штангер сжимал во вспотевшей ладони маленький стеклянный пузырек и не знал, как отделаться от Иорста. Наконец придумал!

— Попил молока в Пружанах, и теперь так бурчит в животе, что не могу терпеть. Подожди здесь минутку, а я заскочу в кусты, — сказал он, держась рукой за живот.

Иорст закурил сигарету и медленно пошел по дорожке вперед. Штангер добрался до дуба. Камень, мох, разрыхленная земля. Он засунул пузырек с сообщениями.

— Ну как? Лучше стало? — спросил Иорст, когда Штангер догнал его.

— Немного полегче.

— Ну так пойдем в казино. Рюмочка чего-нибудь крепкого и кофе помогут тебе. А если поставишь коньяк, то я расскажу тебе кое-что интересное.

— Тогда пошли.

Они вошли в зал, выбрали пустой столик и уселись за него. Штангер сделал заказ. Официантка быстро принесла и поставила перед ними бутылку коньяку и кофе.

— А где Хайден? — спросил Иорст, разглядывая зал.

— Не знаю. Ведь меня целый день не было. Ну что ты хотел рассказать?

Иорст посмотрел по сторонам, наклонился к Штангеру и с плутовской улыбкой тихо прошептал!

— Есть известия о твоем друге...

— О моем? У меня их так мало, — ответил Штангер, подняв от удивления брови.

— Говори тише. Пока это секрет. Даже шеф об этом еще не знает.

— Перестань быть таким таинственным и говори.

— Налей! — произнес Иорст, показывая на пустые рюмки. — За здоровье герра капитана Теодора Клаузера...

— Не шути. Ты знаешь, как я его любил, — сказал Штангер.

— Я не шучу. Ему это уже не поможет и не повредит. Выпей и послушай. Минуту назад я расшифровал телеграмму. Ее послал отдел фронтовой контрразведки. Клаузер... в руках у русских!

Штангер выпил, сморщился и, вытерев губы, с удивлением уставился на Иорста, который продолжал говорить:

— Повторяю тебе: Клаузера сцапали. А как это было, сейчас расскажу. Ты знаешь, что его направили в штрафную роту. Тебе не надо объяснять, что такое штрафная рота. Первыми в атаку, первыми на минные поля. Ночные вылазки в разведку за линию фронта. Командиров таких подразделений подбирают среди самых отчаянных головорезов. Они с особым злорадством встречают у себя штабных офицеров вроде нашего Теодора, которые не нюхали пороха, а о войне знают только по сводкам. И вот нашего Клаузера послали с группой разведчиков за линию фронта. Там они нарвались на русских. Несколько человек из группы были убиты, нескольким удалось уйти. Клаузер и с ним двое или трое попали в плен...

— Может, он убит или еще проберется на нашу сторону? На фронте всякое бывает, — заметил Штангер.

— Чепуха! Контрразведка знает, о чем сообщает. Клаузер попался живьем. Это фронт, а не гестаповские интрижки в Беловеже. Дрянь осталась дрянью. Какой из него фронтовой офицер!

— Не может быть! — воскликнул Штангер, наполняя рюмки.

— Это еще ничего, — продолжал Иорст, наклоняясь через столик. — Если русские не узнают, кто он такой на самом деле, так как в штрафной роте он вроде бы значился под другой фамилией, то его просто отправят в лагерь. Там он будет рубить лес и ждать конца войны...

— А если узнают?

— А если узнают, догадывайся сам. Ты имеешь представление о том, что знал Клаузер о делах военной разведки и какие преступления он совершил здесь, в Беловеже? — спросил Иорст совсем тихо.

— Майор знает об этом?

— Я же говорил тебе, что нет. Я не хочу расстраивать его такой «приятной» новостью на ночь. Хайден, ты где потерялся? — крикнул Иорст подходившему к ним коллеге. — Иди в буфет и принеси бутылочку коньяку, только того, с пятью звездочками. Я тебе расскажу одну новость, чтобы у тебя было о чем подумать перед сном.

— Мне не хочется пить.

— Спроси Штангера, и он тебе подтвердит, что новость стоит бутылки.

Штангер машинально подтвердил, но мысленно он уже составлял текст шифровки в Центр о том, кто такой Клаузер и что он знает.

Хайдена поразило известие о Клаузере, и он сказал:

— Майора, конечно, не обрадует это сообщение. Впрочем, неизвестно. Ну а об этой дряни нам нечего беспокоиться. Это стреляный воробей, и вряд ли он где пропадет.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Иорст.

— Он поехал на фронт не как Клаузер, бывший офицер разведки, а как обычный лейтенант Теодор Иллгер, который подворовывал в интендантстве.

«Теодор Иллгер... Теодор Иллгер...» — Штангер повторил про себя новую фамилию Клаузера, а потом обратился к Иорсту:

— Новость за новость, Альфред.

— Слушаю.

— Завтра в это время будем обмывать знаешь что?

— Знаю, — ответил Хайден.

— А я нет, говори, Штангер.

— Ликвидацию штаба Никора.

— Шутишь? — сказал Иорст и с интересом посмотрел на него.

— Не шучу, послушай...

Штангер посвятил Иорста в план операции, которую на рассвете начинал капитан Ланг с агентом Шумарским на болотах Бялы-Лясек.

На рассвете перед солдатскими казармами началось движение. Оперативная группа тихо и быстро заняла места в трех машинах. Через минуту они выехали за ворота парка.

На летном поле возле «шторха» возился механик. Вскоре явились пилот и наблюдатель. Они внимательно осмотрели серое еще в это время суток небо, и механик начал разогревать мотор.

Автомашины остановились на краю болота. Капитан Ланг собрал унтер-офицеров. Они в последний раз обговорили свои задачи. На краю болота, там, где начиналась таинственная трона на остров, остался резерв в составе тридцати человек во главе с капитаном Лангом. Он должен был при необходимости перехватить уходивших с острова партизан Никора.

Фельдфебель Фукс с двадцатью полицейскими и агентом Шумарским в качестве проводника готовились двинуться в наступление на остров. Пять ручных пулеметов, автоматы и гранаты обеспечивали ударной группе большую огневую силу.

Почти над самыми кронами деревьев с ревом пролетел «шторх». От машины, на которой находилась радиостанция, прибежал радиотелеграфист и передал Лангу сообщение. Наблюдатель с борта самолета информировал, что уточнил расположение острова и заметил на нем что-то вроде шалаша из веток и тлеющий костер. Таким образом, сообщение Штангера подтвердилось...

Фукс потирал руки. Он и капитан Ланг предвкушали повторить свои успешные операции, которые совершали во Франции и на Балканах. Только Шумарский был мрачен. В этой операции он играл важнейшую роль, так как один знал тропу среди болот к острову. Однако ведь не он, а Штангер напал на след штаба Никора.

И вот отданы последние указания и команды. Отряд двинулся в путь. Шумарский и Фукс шли впереди. Вокруг них, насколько хватал глаз, простирались непроходимые болота, поросшие карликовыми деревцами и кустарниками. Шумарский без труда находил среди этих топей твердую почву. Каждый неосторожный шаг грозил купанием в коварном болоте. То один, то другой из идущих, кто неудачно ставил ногу, погружался по колено или по пояс в грязную жижу. Старались идти осторожно. Каждую минуту останавливались и прислушивались. Во время марша слышно было только побрякивание оружия и хлюпанье воды под сапогами.

После часа утомительной ходьбы до острова оставалось уже меньше километра.

* * *

Было еще темно, когда Никор приказал разжечь костер на острове. Рядом быстро соорудили шалаш из веток, и «партизанская база» была готова. Неся с собой жерди и связки фашины, партизаны Никора покинули остров и по тропе среди болот направились в ту сторону, откуда фашисты собирались нанести им удар. В одном месте густые болотные заросли и редкие карликовые сосенки словно бы отступали от невидимой тропы, образуя полукольцо. Место было подходящим, чтобы здесь принять бой.

С помощью жердей и фашины партизаны добрались до кустов и установили там ручные пулеметы и легкие минометы. Едва лишь взошло солнце и позолотило верхушки деревьев в пуще, как над болотами со свистом пролетел «шторх». Видимо, с самолета заметили тлеющий костер и шалаш, так как самолет больше не вернулся.

Это означало, что приманка, брошенная Штангером, была схвачена. Никор залег с отрядом среди болот и стал ждать...

Фукс остановился.

— Что там? — спросил его Шумарский.

— Надо подождать. Сильно растянулись. — И Фукс показал рукой назад. — Когда все подойдут, двинемся дальше. Сколько еще осталось?

— Недалеко. Несколько сот метров, — шепотом ответил Шумарский, тщательно разглядывая топи.

К ним подтянулась остальная часть отряда. Все были в грязи и тяжело дышали. Шумарский велел быть особенно осторожными, так как остров был уже совсем близко.

Держа пальцы на спусковых крючках автоматов и ручных пулеметов, они продолжали продвигаться вперед. Агент не отрывал глаз от трясины, на которой заметил свежие человеческие следы. Он шел впереди, как ищейка.

— Чувствую запах дыма, — шепнул Шумарский Фуксу, потягивая носом.

— Но почему мы до сих пор не наткнулись ни на один сторожевой ноет? Не кажется ли тебе это подозрительным? — Фукс вопросительно взглянул на агента.

— Сторожевые посты? На кой черт они им нужны? Кто кроме меня и самих бандитов знает эту тропу? Они чувствуют себя здесь в полной безопасности!..

Фукс, успокоенный словами агента, приказал двигаться дальше. Он старался взглядом прощупывать встречавшиеся заросли, а палец его дрожал на спусковом крючке автомата.

Вдруг заросли словно бы отступили в сторону от тропинки, и вдали, сквозь зелень кустов, показалось возвышение. Там начинался остров. В этот момент испуганно закричал бекас.

Шумарский моментально упал на землю.

— Что такое? — испуганно спросил Фукс, присев возле него.

— Это не птица. Это человек. Их сторожевой пост заметил нас.

В тот же миг отозвался другой бекас, но далеко позади них, оттуда, откуда они пришли.

— Что предлагаешь? — раздраженно спросил Фукс.

— Это опасное место. Надо штурмовать остров, — шепнул Шумарский, вставая и тщательно разглядывая заросли.

Фукс встал, поднял руку, привлекая к себе внимание всей группы, и показал в сторону острова. Шумарский, низко пригнувшись, чуть не задевая носом землю, шел настороженно, как зверь, учуявший добычу. По еле заметным следам, сломанным стебелькам травы, по впадинам в болоте он определил, что следы, притом свежие, вели не к острову, а от острова. Шумарский взглянул на Фукса и уже открыл было рот, чтобы заговорить, как совсем рядом, с левой стороны, в кустах, испуганно вскрикнула чайка, и, прежде чем она умолкла, на отряд обрушилась лавина огня.

Фукс, не успев выкрикнуть команды, упал в болото, прошитый очередью из ручного пулемета.

И сразу все забурлило. Те, кого не скосила первая лавина огня, залегли среди болота и стали стрелять вслепую, так как нападающих не было видно. Огонь велся из зарослей, и оттуда доносились команды.

Шумарский, как уж, проскользнул в тыл стрелковой цепи и стал призывать к отходу. Но отступать можно было только тем путем, которым они пришли сюда. Шаг с тропы в сторону — и трясина затягивала человека.

Стволы и затворы автоматов засорились илом. Смерть уносила каждого пытавшегося подняться.

Никор подполз к позиции легких минометов и дал рассчитанные им координаты — дистанцию и угол наводки. Мины описали дугу, и в небо из болота взлетели фонтаны. Выстрелы были точными. Теперь мины ложились одна возле другой в том месте, где залегла немецкая цепь.

В ответ уже раздавались только одиночные выстрелы. Послышались возгласы с мольбой о пощаде, но их заглушили разрывы мин и пулеметная и автоматная стрельба.

Шумарский понимал, что они попали в засаду и что это не просто случайность. Но времени на размышления не было. Весь в грязи, он незаметно полз среди топей. «Еще несколько десятков метров, и я буду спасен. Там уж меня не возьмут», — настойчиво повторял он про себя, всматриваясь в спасительные заросли возле самой тропы. Однако это были напрасные надежды. Его заметили. Свист пуль прижал агента к трясине. Он вытащил из кармана гранату, сорвал предохранитель.

Из кустов прямо на него вышли трое. Он обернулся и там, на тропе, увидел еще нескольких партизан. Они приближались к нему медленно, осторожно, держа пальцы на спусковых крючках автоматов. Шумарский стоял на тропе один. У него дрожали ноги, с него стекала зловонная жижа. Растрепанные волосы, пот и болотный ил залепляли ему глаза.

— Бросай оружие! — крикнул один из партизан.

Шумарский взглядом оценил расстояние, повернулся влево, швырнул гранату и бросился на землю. Раздался взрыв. Шумарский вскочил и бросился бежать, но в этот же миг его прошила автоматная очередь.

Минут через десять — пятнадцать после того, как прозвучал последний выстрел, Никор во главе отряда ушел с острова. Партизаны уносили с собой троих раненых, захваченное снаряжение, оружие и боеприпасы. Они шли несколько часов, пока не набрели среди болот на сухое место в густых зарослях. Здесь они решили отдохнуть.

Когда радиостанция во дворце получила сообщение от капитана Ланга, что отряд Фукса уже ведет с партизанами бой, майора Завелли и его офицеров охватила радость. Все поздравляли Штангера с тем, что именно он наконец обнаружил местонахождение легендарного Никора и сыграл главную роль в его ликвидации.

Радиостанция работала беспрерывно. Ланг со своим резервом стоял у кромки болот и все время докладывал, что еще слышны выстрелы, разрывы гранат и даже мин. Потом он сообщил, что над болотами воцарилась тишина.

Прошел час, а сообщения повторялись: «Тишина...» Уже наступил полдень, а Фукс все не возвращался. Все начали беспокоиться. Завелли по радио приказал резерву капитана Ланга направиться в разведку. На всякий случай в сторону болот Бялы-Лясек послали две машины с жандармами.

В шестнадцать часов в кабинет майора Завелли, где весь личный состав ожидал или самого Никора, или его голову, вошел радиотелеграфист Юнг и прошептал побелевшими губами:

— Герр майор... все...

— Что? Всех схватили или перебили? — вскочил из-за стола Завелли.

— Убили, но...

— Ни одного не взяли живьем? Эх, этот Фукс! — не давал Юнгу закончить фразу Завелли.

— Герр майор... отряд фельдфебеля Фукса... погиб на поле боя... — выдавил из себя Юнг и опустил голову.

Завелли подошел к нему вплотную и закричал:

— Что?! Что?! Ты ошалел?! Лжешь! Лжешь! — изрыгал он из себя, захлебываясь от ярости.

— Нет, герр майор, донесение...

Завелли выскочил из кабинета и побежал в шифровальную комнату.

— Срочно соедини меня с капитаном Лангом! — крикнул он радиооператору.

— Слушаюсь! — ответил тот, подал майору микрофон и повернул ручку радиостанции.

Треск, свист в динамике — и послышался слегка измененный голос Ланга, который докладывал:

— Здесь резерв, докладываю... Найдены все... Фукс и его люди убиты... Оружие, обмундирование и документы забраны. Бандиты ушли...

Завелли бросил микрофон, с минуту тер себе лоб, будто только что очнулся после глубокого сна, а затем, пошатываясь, вышел из шифровальной комнаты. Никто не смел подойти к нему...

Их привезли вечером, положили у входа в казармы и прикрыли одеялами. Рядом в понуром молчании выстроились две шеренги солдат. Завелли, Фриватт, Ланг и весь офицерский состав приближались медленным шагом. Хайден поднял одеяло. Подошедшие в молчании смотрели, на трупы Фукса и его солдат. Их едва можно было узнать, они все были залеплены грязью и изрешечены пулями. Рядом лежали останки Шумарского.

— Закрой! — прохрипел Завелли. — Это ужасно... — И уставился взглядом прямо в лицо капитана Ланга. Тот понял смысл взгляда шефа и опустил глаза. Ланг отдавал себе отчет в том, что его первая операция в Беловежском пуще, которая должна была принести ему лавры и славу, оказалась проигранной.

Убитых похоронили на второй день. Сделали это без лишнего шума, чтобы как можно меньше людей узнало о гибели отряда фельдфебеля Фукса.

В ЛОВУШКЕ

Новость, услышанная от Иорста, застала Штангера врасплох. Он не думал, что дело примет такой оборот. В огромной массе военнопленных Клаузер мог легко затеряться, тем более что в штрафной роте он выступал под другой фамилией. Необходимо было не допустить этого. Правда, Штангер высылал отрывочные сообщения о личности Клаузера и роли, какую он играл в разведцентре «Хорн», но советские контрразведчики не знали большинства «мероприятий» этого палача и преступника. Поэтому следовало тотчас же проинформировать командование, чтобы Клаузер не ушел безнаказанно. Поскольку передать обширную шифрограмму с помощью радиостанции было невозможно, Штангер решил использовать каналы связи Хелен.

Комната была обставлена по-деловому: письменный стол с чернильным прибором да два стула. Маленькое окно закрывала сетка. По комнате, заложив руки за спину, прохаживался мужчина в гражданском, но во всех его движениях чувствовалась военная выправка. Среднего роста, коренастый, с коротко подстриженными волосами, посеребренными на висках. Через весь лоб и правую щеку тянулся широкий и глубокий шрам. Это был майор Георг.

Прохаживаясь, он думал о следствии, которое ему предстояло начать через несколько минут. И хотя ему не в первый раз приходилось допрашивать военнопленных, каждый новый интересовал его своей индивидуальностью, своими, ему лишь присущими чертами. Он помнил все свои встречи с фашистами: сначала в Испании, потом, когда действовал на невидимом фронте в третьей империи, и вот теперь здесь, на Востоке. Ему, как правило, удавалось уже с первого взгляда отличить мелкого уголовника от матерого убийцы, обычного шпиона от аса разведки. Но иногда он и ошибался, так как следствие вскрывало нечто иное и изменяло его первоначальное представление.

Он любил свою работу, эту борьбу умов, как называл ее сам. Свои задания он выполнял так, что начальство всегда оставалось им довольно, и его считали хорошим специалистом.

Наконец майор перестал ходить по комнате, сел, открыл ящик стола, достал дело и просмотрел его страничку за страничкой. Его интересовало, какую тактику защиты и уверток выберет тот, кого ему предстояло допросить через минуту.

В коридоре послышались шаги. Кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — ответил он.

— Товарищ майор, пленный доставлен, — доложил солдат, открыв дверь.

— Ввести! — приказал майор Георг.

Двое солдат ввели пленного. Он был в мундире немецкого офицера, но без знаков различия. Немец слегка поклонился, встал в покорной позе у дверей и быстрым взглядом окинул мужчину, сидевшего за столом. Майор, в свою очередь, тоже взглядом оценивал пленного: щуплая фигура; продолговатое, обезображенное оспой лицо; выпирающий подбородок; узкий, сжатый рот; бегающие глаза, прикрытые толстыми стеклами пенсне; редкие волосы.

В какое-то мгновение майору показалось, что он уже где-то видел этого человека. Но где? Он лихорадочно вспоминал. Может, в Берлине, Гамбурге, Штеттине, Кенигсберге, когда он действовал там среди них на невидимом фронте?.. Нет, не мог вспомнить.

— Садитесь, — проговорил майор по-немецки, с берлинским акцентом, показав пленному на стул. Выпрямившийся, настороженный, тот сел. Майор достал из ящика стола несколько листков бумаги. — Ваша фамилия?

— Теодор Иллгер.

Майор пристально взглянул в лицо сидевшего перед ним человека в мундире офицера вермахта и, улыбнувшись, медленно и четко произнес:

— Совпадает только одно... имя! Предупреждаю, господин Клаузер, что мы многое знаем о вас...

Пленный побледнел, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Повторяю: мы многое знаем о вас. Надеюсь, что вы, как сотрудник разведки, должным образом оцените это. Чистосердечное признание может изменить вашу судьбу в лучшую сторону. Итак, слушаю вас, капитан Клаузер. Подтверждаете вы свою настоящую фамилию?

— Да, я скажу вам всю правду, скажу как коллеге по профессии. Буду давать только правдивые показания. Мое настоящее имя Теодор Клаузер.

— Возраст?

— Пятьдесят семь лет.

— Место рождения?

— Берлин, Ванзее.

— Звание?

— Капитан.

— С какого года работаете в разведке?

— С тысяча девятьсот восемнадцатого.

— У кого начинали работать?

— У полковника Николаи.

— Подготовка?

— Двухлетняя школа разведки в Берлине, а потом практика в различных разведцентрах.

Следователь медленно записывал ответы пленного.

— Где работали?

— До тысяча девятьсот тридцать четвертого года в Центральном управлении в Берлине, потом в «Асте — Гамбург». В ноябре тысяча девятьсот тридцать девятого года был направлен в Польшу. Работал в отделе разведки под условным названием «Валли I», под Варшавой. Летом тысяча девятьсот сорок первого меня перевели в Центр разведки в Беловеже. Там я находился до июня тысяча девятьсот сорок третьего года. Оттуда меня выслали на Восточный фронт, где я попал в плен.

— Что это за разведцентр «Валли I»?.

— Это орган, занимающийся разведкой на Востоке. Он состоит из нескольких отделений, в том числе отделения разведки, контрразведки, саботажа и диверсий, а также шифровального бюро.

— Кто возглавляет его?

— Полковник Шмельслегер и его заместитель майор Баум. Последний покончил жизнь самоубийством.

— Почему?

— Какой-то психический кризис. Он не был чист перед гестапо, и оно его преследовало.

— Вы сказали, что «Валли I» занимается разведкой на Востоке. Как это конкретно выглядит?

— До начала войны с Россией этот отдел занимался разведкой в СССР. Целью этих действий была подготовка возможно более полного разведывательного материала о группировке частей Красной армии в районе Белостока и в Белоруссии. При этом мы использовали свою агентурную сеть на советской территории. Главный канал переброски находился в Зарембы-Косцельны и возле Малкини. У нас были свои резиденты в Белостоке, Беловеже и других городах. Вербовать агентуру нам помогал Эдвард Конечный.

— Кто это такой?

— Офицер польской разведки.

— Ваши функции в «Валли I»?

— Обрабатывал сообщения агентуры. В тысяча девятьсот сорок первом году по приказу Берлина «Валли I» открыл свой филиал в Миколайках — так называемый «Валли II».

— Вы упомянули Беловеж.

— Да. Когда наши войска пошли на восток, Берлин решил организовать новые разведывательные центры. Главный центр был размещен в Беловеже...

— Поподробнее...

— Сию минуту. Беловежскую пущу вместе с дворцом Гитлер подарил Герингу...

— Красивый подарок, — иронически заметил следователь.

— Да. Геринг считается номинальным владельцем Беловежа...

— Что это значит?

— Он будет там хозяйничать после победы. Во время же войны дворец и другие объекты были отданы для нужд армии и авиации.

— Для каких именно нужд?

— Во дворце разместился центр разведки под названием «Хорн». Через некоторое время он стал больше «Валли I». Там есть также отделение авиаразведки.

— Задачи?

— Два подразделения занимаются военной разведкой и контрразведкой, одно — борьбой с партизанским движением и разведгруппами. Есть там и шифровальное бюро. Во главе Центра стоит майор Христиан Завелли. Отделение воздушной разведки, в частности, допрашивает пленных советских летчиков, а также изучает ваши аэродромы и базы, занимается аэрофотосъемкой. Этим отделением руководит майор Отто Фриватт. Есть там также сильные полицейские отряды, которые кроме охраны Центра разведки принимают участие в операциях против партизан...

Следователь смотрел на Клаузера и думал: «Значит, ты выбрал такой путь защиты?.. Недаром тебя характеризовали как лису и волка в одной шкуре. Думаешь, меня введут в заблуждение твои «искренние» показания?..»

— Какие функции вы выполнили в Беловеже?

— Был заместителем майора Завелли по административной и хозяйственной части.

— А что вам известно о преступлениях, совершенных но отношению к гражданскому населению, пленным и партизанам?

Клаузер вздрогнул и задвигал челюстями, будто начал что-то жевать. Из закоулков памяти он воскрешал некоторые картины и подбирал слова, чтобы обрисовать их надлежащим образом.

— Слушаю вас! — поторопил следователь.

— Были такие преступления, но это — дело СС, гестапо, жандармерии. Разведцентр в Беловеже с этим не имел ничего общего.

— Какие преступления вы имеете в виду?

— Казни через повешение возле церкви. Расстрелы... — добавил он тише.

— Вы принимали в этом участие?

— Нет! — крикнул Клаузер и встал со стула.

— Прошу сесть! В нашем распоряжении имеется немало материалов, содержащих правду о вашем отношении к гражданскому населению. Имеются доказательства этого. — Следователь хлопнул ладонью по лежавшей перед ним папке. Клаузер побледнел и вытер ладонью пот со лба. — Впрочем, к этому мы еще вернемся. А теперь о других делах. Можете ли вы назвать какие-нибудь особые события в Беловеже, которые запечатлелись у вас в памяти?

— События? Не знаю, что вы имеете в виду.

— Ну, что-нибудь из работы разведки. Например, арест иностранного разведчика, крупная диверсия, саботаж.

— Да. Так, в нашем штабе работал разведчик Бауэр. Это был хороший агент. Он был разоблачен как советский шпион...

— Кто его разоблачил?

— Гестапо.

— Что с ним стало?

— Расстреляли... Помню еще случай диверсии в декабре тысяча девятьсот сорок второго года. Тогда гестапо провело массовые аресты. Той операцией руководил какой-то высший офицер СС из Берлина...

— Вы его знали?

— Знал, но фамилии не помню. Он прилетел самолетом. Кто-то заминировал его самолет, и на обратном пути тот офицер СС и пилот погибли где-то под Варшавой.

— Кто это сделал?

— Следствие проводило гестапо. Группу саботажников обнаружили на аэродроме в Бельск-Подляски... — Клаузер умолк и облизал языком сухие тонкие губы.

— А вы можете вспомнить другие случаи подобного рода?

— Как раз я стараюсь сейчас их припомнить. Да, однажды, например, в шифровальную комнату проник лейтенант Бланке. Он успел сфотографировать часть совершенно секретных документов, но дежурный офицер застал его там и убил.

— С какой целью сделал это лейтенант Бланке?

— Он оказался шпионом в нашем центре разведки. Это подтвердило следствие... Помню также, что какой-то партизанский отряд под командованием капитана Никора смелой атакой уничтожил важный авиационный и разведывательный объект в Беловежской пуще. Может, были и другие события подобного рода, но сейчас я что-то не могу вспомнить. Я хочу только сказать вам, что все эти события наш центр объединил в одно логическое целое...

— Какое? — иронически спросил следователь.

— Это были не случайные события. Кто-то тайно действовал во дворце в Беловеже. Мы оказались не в состоянии разоблачить его, но твердо были убеждены, что это какой-то агент иностранной разведки руководит действиями подобного рода, о которых я говорил...

Следователь достал из стола сигареты и спросил:

— Вы курите?

— Если позволите.

Майор Георг протянул пленному сигареты и дал прикурить. Наступила длительная пауза. Следователь обдумывал вопросы, которые хотел задать, а допрашиваемый размышлял о том, правильную ли тактику он избрал, давая такие «искренние» показания. Клаузер полагал, что его показания произвели хорошее впечатление. Наконец майор Георг, прервав молчание, произнес:

— Охарактеризуйте всех офицеров центра разведки «Хорн».

Клаузер, глядя куда-то в окно через голову следователя, медленно называл фамилии, функции, особые приметы, род занятий офицеров, с которыми когда-то работал.

— Есть также в штабе лейтенант Штангер. Это странный человек.

— В каком отношении? — заинтересовался майор.

— Во всех. Кроме Завелли, никто толком не знает его прошлого. Некоторые болтают, что Штангер — бывший польский офицер. Работал еще в «Валли I». Его забрасывали в Россию. Потом в заварухе первых месяцев войны он где-то пропадал...

— Ну а что в нем особенного?

Клаузер задумался, а потом произнес:

— Это не так легко определить. У него большой талант разведчика. Это несомненно! Он никогда не выдает своих антипатий, как это делал я по отношению к третьей империи и гитлеризму. В нем есть что-то таинственное...

— Ну а что именно? — налегал следователь.

— Видите ли, это трудноуловимые вещи. Я допускаю, что он не тот, за кого себя выдает. Я даже предполагал, что именно он и есть ваш агент в центре разведки «Хорн»... Некоторые акции саботажа, диверсии давали мне пищу для размышлений. — Клаузер подробно рассказал о происшествии в шифровальной комнате, когда погиб Бланке, историю Бауэра и другие.

— А почему вы подозревали именно Штангера?

— Это были только мои предположения, интуиция. Меня интересовал этот человек. Я часами думал о нем и старался найти самый пустяковый довод против него, но Завелли и Фриватт смеялись надо мной. Штангер — их доверенное лицо. Однако я до сих пор не могу избавиться от подозрений в отношении его. Вы понимаете, это уж профессиональная привычка... — закончил Клаузер и выжидательно взглянул на следователя.

«Да, сколько б ты дал, чтобы узнать все о Штангере!» — подумал майор Георг.

— Если б не Штангер, я не сидел бы сейчас перед вами, — нарушил молчание Клаузер.

— Вот как? — удивился следователь, подняв брови.

— Да, это он подстроил так, что я вынужден был отправиться на Восточный фронт. Это его, Штангера, штучки...

— Вы сказали, что вынуждены были отправиться на Восточный фронт. Я вас правильно понял?

Клаузер словно бы поперхнулся.

— Почему вы были вынуждены отправиться на Восточный фронт? — настойчиво повторил вопрос майор Георг.

— Видите ли, это запутанная история... Личный вопрос. А впрочем, от вас у меня нет секретов. Меня не любили в Беловеже за мои политические убеждения. Именно в этом Штангер обвинил меня в гестапо.

Последнюю фразу следователь пропустил мимо ушей и спросил Клаузера:

— Действительно ли личный вопрос повлиял на то, что вас из разведки в Беловеже отправили в штрафную роту под Смоленск?

Клаузер впился взглядом в лицо майора. Он дорого бы дал, чтобы узнать, что этот человек знает о нем и его работе в Беловеже. Вдруг он понял, что следователь играет с ним.

— Почему вы молчите? — прервал его размышления майор.

— Восточный фронт вызывает у меня неприятные вое поминания. Я не хотел бы говорить вам об одной услуге, которую я оказал вашему офицеру. Вы примите это за увертку, — рискнул еще раз Клаузер.

— Нашему офицеру? — переспросил следователь.

— Да, вашему офицеру, летчику. Его фамилия Наиров. Петр Наиров, капитан. Мне было приказано доставить его в «Валли I». Я дал ему возможность убежать. Мне грозил военный трибунал, но дело кончилось штрафной ротой.

Следователь был настолько поражен наглостью фашиста, что ничего не ответил. Перебирая лежавшие перед ним бумаги, майор Георг некоторое время молча смотрел на эту прожженную лису и наконец произнес:

— Итак, вы помогли бежать нашему летчику?

— Да! — угодливо подтвердил Клаузер.

— Господин Клаузер, людям нашей профессии никогда не должна изменять память.

— Не понимаю вас...

— Выслушайте меня. Я прочитаю сейчас то, что вас должно заинтересовать: «Жестокостью по отношению к арестованным всегда отличался капитан Теодор Клаузер...» — Майор медленно и четко произнес фамилию и, поглядывая на окаменевшее лицо преступника, стал читать дальше: — «Так, например, когда в разведцентр в Беловеже привезли пилота Петра Наирова, Клаузер первым ударил его в лицо, а затем начал избивать резиновой дубинкой. На следующий день Клаузер предложил Завелли и Фриватту повесить возле церкви нескольких узников и показать эту казнь Наирову и парашютисту Ласко. Его предложение приняли. Казнь состоялась. Наиров и Ласко вынуждены были присутствовать на ней. Повесили семь человек...»

У Клаузера не выдержали нервы. Он вскочил со стула и закричал:

— Это неправда! Это ложь! Это...

— Сидеть! — резко произнес следователь. — Я еще не закончил. «Когда все вернулись в кабинет, Клаузер продолжал издеваться над летчиком...» Остальное почитаем позже. — Майор захлопнул папку. — А что касается бегства летчика, то не подвела ли вас опять память, господин Клаузер? Откуда у вас шрам на левом плече? А что стало с унтер-офицером охраны и водителем «опеля»? Молчите? — Следователь встал и подошел к Клаузеру. — Вы военный преступник! — бросил он ему в лицо. — Для нас вы сначала преступник, а потом офицер разведки. За свои злодеяния будете отвечать перед военным трибуналом. И очень скоро...

— Но ведь я...

— Молчать! — В первый раз, не выдержав, майор Георг повысил голос. Потом он приоткрыл дверь в коридор, кивнул часовому и что-то приказал ему. После этого майор Георг опять подошел к Клаузеру. — Через несколько часов расскажете мне о себе всю правду, а не эти сказочки для маленьких детей, которые мы здесь слушали, господин Клаузер. Не забудьте рассказать о разведшколе гестапо, о том, как вы проходили «практику», как боролись с партизанами, как участвовали в преступлениях в Беловеже и еще кое-где. А потом вспомним и о других ваших делишках...

В коридоре раздались чьи-то энергичные шаги, и в комнату вошел мужчина в форме капитана авиации. Клаузер поднял голову. Перед ним стоял... Петр Наиров. Майор Георг и Петр Наиров молча смотрели на окаменевшее, побледневшее лицо преступника. Полную нервного напряжения тишину прервал майор Георг.

— Часовой! — крикнул он в сторону коридора.

В дверях показался солдат.

— Уведите! — приказал майор, кивнув в сторону Клаузера.

Тот, одеревенев от ужаса и передвигаясь так, будто проглотил палку, вышел из комнаты следователя.

СПЕЦПОЕЗД С ВОСТОЧНОГО ФРОНТА

Подходил к концу третий год деятельности Штангера в разведцентре «Хорн» в Беловеже. От советского командования он получил короткое сообщение, что капитан Клаузер находится в надежных руках... Штангер радовался, что игра с этим опасным человеком закончилась раз и навсегда. С радостью он узнал также, что пилот Петр Наиров, который вырвался из рук Клаузера и тем самым способствовал его падению, находится уже по ту сторону фронта.

Теперь Штангер развернул деятельность по изучению вражеских гарнизонов на Белостокщине и в Белоруссии и наблюдению за транспортами, направлявшимися на Восток. В этой будничной работе каких-либо ярких событий не было.

Ранняя зима затрудняла деятельность партизан, и Никор редко давал о себе знать. Штангеру было известно, что отряд Никора оборудовал себе базу в лесных дебрях и оттуда время от времени выходит на операции. Последние дни старого года проходили спокойно, но перед самым Новым годом одно сообщение заинтересовало Штангера. Пришлось прервать зимнюю передышку Никора...

* * *

Обильный снег покрыл землю. Мороз все крепчал. С наступлением темноты улицы Белостока пустели. Затемненный город казался вымершим. Однако топот сапог многочисленных патрулей жандармерии и полиции, круживших по городу, напоминал о том, кто здесь хозяйничал. И хотя приближался Новый год, жители Белостока не готовились по традиции проводить старый и встретить Новый год. Родина переживала лихую годину, и печаль царила почти в каждой семье.

Напротив дворца Браницких в Белостоке находился пышный отель «Ритца». За несколько дней до Нового года как в отеле, так и во дворце (официальной резиденции гаулейтера Эриха Коха) началась предпраздничная суета. Автомашины привозили провизию и ящики со спиртными напитками, награбленными в подвалах всей Европы. Многочисленные повара, кулинары и кондитеры готовили изысканные закуски, торты и десерты. Декораторы в соответствии с проектом управления пропаганды украшали ресторан и дансинг отеля «Ритца», а также самый большой зал во дворце. Здесь по приказу гаулейтера должен был состояться специальный бал — новогодний прием, на который кроме местных гитлеровских чинов приглашались герои Восточного фронта из СС и вермахта — кавалеры Рыцарского креста.

Высочайший контроль за этим старательно подготавливаемым торжеством от имени Коха осуществляли генерал СС Отто Хельвиг и доктор Брикс — заместитель Коха в Белостоке. Они оба за всем наблюдали и оба уже подготовили речи, в которых для поднятия бодрости духа говорилось об исторической миссии третьей империи, об окончательной победе в приближающемся 1944 году.

Весь высший нацистский свет в Белостоке жил в радостном ожидании праздника. Курьеры развозили приглашения. Дамы выписывали туалеты даже из Кенигсберга и Берлина. Делегация в составе офицеров гестапо и СС, а также командования гарнизона под руководством доктора Брикса готовилась к встрече специального поезда, на котором 31 декабря прибудут герои Восточного фронта.

Инженер Хелен приехала в Белосток сразу же после Рождества, которое провела вместе со Штангером в Беловеже, и, как обычно, поселилась в отеле «Ритца». Она намеревалась остаться здесь на несколько дней, а потом возвратиться в Беловеж, чтобы там вместе с женихом встретить Новый год. Ей сразу же бросилась в глаза необыкновенная суета, царившая в гостинице. То же самое она заметила и во дворце, куда направилась на конференцию к доктору Бриксу, с которым была знакома еще раньше.

Брикс принял Хелен в присутствии доктора Адама, специалиста в области сельского и лесного хозяйства. Темой беседы было состояние лесного хозяйства в белостокском округе. Надзор за всеми работами осуществлял институт имени Геринга в Кенигсберге.

После обсуждения служебных дел перешли к личным вопросам. Доктор Брикс, словно вдруг что-то вспомнив, выдвинул ящик письменного стола, достал большой красивый конверт и протянул его Хелен.

— Что это такое? — удивленно спросила она.

— Прошу прочитать. — Брикс мило улыбнулся.

Хелен вынула из конверта приглашение:

«От имени гаулейтера Эриха Коха имеем честь просить Вас прибыть на новогодний бал, который состоится в залах дворца и ресторана отеля «Ритца». Бал организуется в честь героев Восточного фронта войск СС и вермахта, награжденных Рыцарским крестом, которые прибудут в Белосток... Много развлечений и сюрпризов...»

— О, это замечательный бал, герр доктор!

— Да. Мы хотим устроить нашим героям сюрприз.

— Когда они приезжают? — спросила Хелен.

— После полудня тридцать первого декабря. Надеюсь, что фрау инженер почтит бал своим присутствием.

— Я тронута вашей заботой, герр доктор, но я уезжаю.

— Вы не хотите быть в нашем обществе?

— Что вы, доктор!.. Только я еще раньше получила приглашение на бал в Беловеж.

— Здесь будет намного интереснее. Избранное общество, столько героев!..

— Я не сомневаюсь, но мой жених — офицер, служит в Беловеже. Вы понимаете... — улыбнулась Хелен.

— А, это меняет дело. В таком случае зовите жениха сюда. Приглашение на два лица.

— Прекрасно, но я должна поговорить с ним, а времени на это уже нет, — заколебалась она. — Впрочем, если мой жених захочет, а вернее, сможет прибыть сюда, то мы повеселимся, герр доктор. Разрешите воспользоваться вашей телефонной связью. У вас ведь прямая связь с Беловежем?

— Да, разумеется!

— Я позвоню ему. Постараюсь уговорить его. Благодарю вас и до встречи, герр доктор, — сказала Хелен, вставая и подавая ему руку.

Она медленно пересекла двор, вошла в кафе отеля, заказала кофе и, рассеянно перелистывая «Ди Вохе», стала обдумывать то, что услышала от Брикса

«Поймет ли Штангер то, что я скажу ему по телефону? Должен понять! В приглашении написано: «Много развлечений и сюрпризов...» Да, должны быть и развлечения, и сюрпризы, о которых, пожалуй, не подумали организаторы бала... Но как ему это сказать?..» Она мысленно составила план разговора и теперь ждала, когда после полудня можно будет позвонить Штангеру. Один пункт оставался неясным в ее плане, но на его выяснение у нее уже не было времени.

Персонал телефонного узла во дворце знал инженера Хелен, которая уже не раз пользовалась здесь прямой связью с Кенигсбергом. Она дружески поздоровалась с дежурным телефонистом и попросила его соединить ее но прямой связи с дворцом в Беловеже.

— Сейчас соединю, — ответил дежурный. — Прошу пройти в переговорную кабину.

Кабина имела хорошую звукоизоляцию. Отсюда высшие чины немецкой администрации в Белостоке вели переговоры с Кохом, Розенбергом или Гиммлером. Через толстые двойные стеклянные рамы, какие бывают в радиостудиях, Хелен видела телефониста, возившегося со своей аппаратурой. Наконец он махнул рукой, давая понять, что можно говорить.

— Алло! Беловежский дворец?

Далекий голос ответил утвердительно.

— Попросите к аппарату лейтенанта Штангера... Хорошо, жду...

Прошло несколько минут, и она услышала его запыхавшийся голос.

— Добрый вечер, дорогой, это я! — радостно произнесла она. — Нет, все в порядке. Только много работы... Слушай, я прочитаю тебе кое-что... — Она достала из сумочки приглашение, полученное от Брикса, и медленно его прочитала. — Понял? Ну так как? Может, ты приедешь? Нет, я хочу быть с тобой. Но доктор Брикс очень просил. Впрочем, я не могу тебе всего объяснить... Решено: ты приезжаешь... Наши знакомые приедут поездом... Привет от меня всем друзьям. Расскажи о приглашении Нику... Он придет в ярость, что не получил такого... Понимаешь? Это хорошо. Пока, дорогой...

Хелен поблагодарила телефониста за быструю связь с беловежским дворцом и возвратилась в отель. Здесь всю ночь продолжались лихорадочные приготовления к празднику. Хелен, прислушиваясь к доносившимся в комнату звукам, думала о том, как Штангер воспользуется полученным известием.

Пуща оделась в снежный наряд. Деревья вокруг дворца казались сказочными. До конца старого, 1943 года, оставалось еще два дня, и ничто не предвещало, что в центре разведки «Хорн» может произойти что-то необычное. Здесь тоже ждали новогоднего бала, который но традиции организовывали в казино. Майор Завелли сидел в своем кабинете и читал утреннюю почту. В одном из конвертов он нашел красочное приглашение на новогодний бал в Белостоке. Вместе с приглашением в конверте было письмо, в котором начальство информировало его о том, что после полудня 31 декабря через территорию, находившуюся в сфере деятельности центра «Хорн», пройдет специальный поезд с Восточного фронта в Белосток. Секретная инструкция требовала обеспечить безопасность следования этого поезда. К инструкции был приложен перечень станций, на которых предусматривались кратковременные остановки.

Майор Завелли просмотрел эту трассу по своей карте, записал некоторые вопросы, которые необходимо было обдумать, и приказал собрать офицеров разведки на совещание. Когда офицеры явились в кабинет, Завелли обсудил с ними меры по обеспечению безопасного следования поезда в районе Беловежской пущи. Согласно его приказу надлежало усилить подвижные патрули на железнодорожной линии Высоке-Литевске, Черемха, Бельск-Подляски, а также усилить охрану железнодорожных станций и полустанков. На каждую станцию и каждый полустанок Завелли приказал направить группы полицейских и жандармов.

Кроме того, как и перед каждым праздником, майор порекомендовал офицерам разведки встретиться со своими агентами, чтобы получить как можно больше сведений о намерениях противника.

Штангер, прослушав сообщение Завелли, нашел необходимое дополнительное звено к информации, которую ему передала Хелен из Белостока. «Да, — подумал он, — правы были авторы приглашения на новогодний бал в «Ритцу» и дворец Браницких, когда писали о многих развлечениях и сюрпризах. Один из них будет весьма эффектен и заменит все остальные. Жаль только, что Никору не придется спокойно встретить Новый год...»

Дверь в землянку приоткрылась, и часовой доложил:

— Товарищ капитан, связной из Беловежа!

— Давайте его скорее сюда! — ответил Никор.

Вошедший, весь покрытый инеем, поздоровался с Никором и подал ему маленький сверток. Никор быстро развернул листок бумаги и приступил к расшифровке сообщения:

«Вечером 31 декабря но железнодорожной линии Брест, Черемха, Бельск-Подляски проследует специальный скорый поезд. «Товар»: герои СС и вермахта с Восточного фронта. Усиливается охрана железнодорожного полотна и станций по пути его следования».

Сообщение вызвало оживление в землянке. Партизаны окружили командира. Долго обсуждали различные варианты диверсии. Наконец план был готов. Никор дал конкретное задание каждой группе.

— Итак, товарищи, кавалеры Рыцарского креста едут на бал в Белосток. Мы должны на нашей территории приготовить им теплый, я бы сказал, горячий прием. Этого требует наше славянское гостеприимство, — закончил совещание Никор. Последние его слова партизаны встретили взрывом смеха. Операция предстояла очень опасная, но отряд уже не раз принимал участие в подобных акциях...

* * *

Зал отеля «Ритца» в Белостоке и большой зал дворца Браницких сверкали множеством огней. Вокруг отеля, дворца, и соседних улиц усиленные патрули следили за тем, чтобы никто не нарушил новогоднего торжества. Генерал СС Отто Хельвиг и доктор Брикс придирчиво осмотрели залы. В последней информации, которую получил генерал Хельвиг, сообщалось, что специальный поезд благополучно проследовал до Бреста и направился к Белостоку.

На город спускались ранние декабрьские сумерки. Через два часа специальная делегация вместе с оркестром должна была выехать на вокзал в Белостоке, чтобы встретить героев Восточного фронта.

Ресторан отеля «Ритца» приковывал взоры своим довольно замысловатым убранством. Парадные мундиры офицеров перемежались с изысканными туалетами дам и вечерними костюмами штатских лиц. Над эстрадой висел увитый еловыми ветками портрет фюрера и большой лозунг: «Победа — 1944», бросались в глаза две хвастливые цитаты из речей Гитлера.

Постепенно заполнялись места за столиками. Атмосфера становилась все более непринужденной. Звенели бокалы и рюмки. Штангер в своем парадном мундире с Железным крестом на груди пришел вместе с Хелен, Хайденом и его невестой Лизой, которая приехала сюда из Берлина. Сопровождал их Иорст. Они заняли столик, подняли тост за старый год, а когда заиграл оркестр, Штангер и Хелен пошли танцевать.

— Помнишь наш первый танец? Ты был тогда такой угрюмый, недоступный... — радостно прошептала Хелен. — Помнишь ту песенку?

— Нет, все забыл. И песенку тоже забыл...

— Помнишь, помнишь... Разговор понял?

— Нет.

— Перестань, не дурачься.

— Конечно, понял.

— Ну и что решил?

— Главным церемониймейстером будет наш дорогой Никор, или твой Ник. Он приготовит и развлечения, и сюрприз.

— Чудесно! А теперь до конца бала — ни слова об этом...

Штангер опытным глазом разведчика осматривал зал. Завелли, хотя и получил приглашение, не поехал на бал в Белосток.

Атмосфера в ресторане с каждым часом становилась все более непринужденной.

Штангер и Хелен нетерпеливо поглядывали на часы — ждали момента, когда в дверях появится вестник с «сюрпризом» для гитлеровцев. Ведь если Никор ударит, так ударит...

С наступлением сумерек отряд капитана Никора подошел к железнодорожному полотну вблизи станции Черемха. Белые маскировочные халаты сливались со снегом и желали партизан почти невидимыми. Партизаны залегли на лесной вырубке, в молодняке, на склоне возвышенности, откуда хорошо просматривались черные ленты рельсов. Никор шепотом отдавал приказания: куда поставить ручные пулеметы и миномет, кто отправится снимать часовых, патрулировавших вдоль железнодорожного полотна, и где заложить мины. Дозор отправился в направлении, откуда должен был прийти специальный поезд, чтобы ракетой предупредить о его приближении.

Никор наблюдал за железнодорожным полотном, ожидая появления немецкого патруля. Наконец показались двое патрульных. Партизаны в маскхалатах поползли к полотну. Захваченные врасплох, немцы не успели оказать сопротивления. Их место на железнодорожных путях заняли двое партизан, надевшие шинели и каски немецких солдат. Таким же образом устранили второй и третий патрули... Теперь участок железнодорожного полотна длиной в несколько километров «охранялся» партизанами.

Приближалось время подхода ожидаемого поезда. Вот издалека донесся приглушенный, характерный шум, и паровоз с несколькими товарными вагонами промчался мимо партизанской засады. Это предусмотрительные немцы, не доверяя патрулям, курсировавшим вдоль полотна, пустили этот состав впереди специального поезда, чтобы проверить, не заминирован ли путь. Следовательно, ожидаемый «объект» должен был вот-вот показаться. Никор пристально вглядывался в восточную сторону неба, где должна была взвиться сигнальная ракета партизанского дозора. Он еще раз обошел огневые позиции, осмотрел подготовленные мины и стал напряженно ждать...

Впереди паровоза были прицеплены две платформы с песком, а за ним — шесть классных вагонов, внутреннее оснащение которых отвечало требованиям самых взыскательных пассажиров. В вагонах все сверкало от никеля, люстр и бронзы. В каждом купе сидело по нескольку военных, преимущественно офицеров, в которых с первого же взгляда угадывались бывалые фронтовики.

31 декабря после полудня, когда поезд отошел от станции Высоке-Литевске, в вагонах началась суета. Пассажиры брились, приводили себя в порядок, надевали парадные мундиры, прицепляли на них награды. В вагонах запахло одеколоном, кремами. То здесь, то там доставали бутылочки со спиртными напитками, чтобы еще больше подогреть праздничное настроение.

Атмосфера царила приподнятая, далее торжественная. Пассажиры этого необычного поезда все чаще нетерпеливо поглядывали на часы. Самый опасный участок пути остался позади. Через партизанские районы Полесья проехали днем. Теперь находились на территории Белостокщины. А здесь, согласно заверениям офицеров СС, с ними ничего не могло случиться.

Наступали ранние зимние сумерки. В вагонах зажгли свет. Послышались звуки песен. Поезд помчался по Беловежской пуще.

По железнодорожному пути проехала моторная дрезина. Это была очередная проверка бдительности патрулей. Никор напряг слух. Ему показалось, что он слышит характерный шум приближающегося поезда. Действительно, гул нарастал. И в эту секунду в той стороне, откуда мчался поезд, мрак ночи прорезала сигнальная зеленая ракета.

Три группы минеров во главе с Никором бросились к полотну, поднялись на насыпь и начали торопливо вставлять в вырытые ямки заряды взрывчатых веществ. Заложив мины, быстро отошли назад, протягивая за собой шнуры от взрывателей. Партизанские патрули, выдававшие себя за железнодорожную охрану, исчезли с путей.

Никор залег за густым ельником рядом с начальником разведки отряда. Накрутив шнуры к взрывателям мин на вспотевшую ладонь и до боли в глазах напрягая зрение, Никор смотрел в ту сторону, откуда должен был показаться состав.

— Не прозевай! Рви, как только поезд минует вон тот столб, — сказал начальник разведки, хотя об этом уже не раз говорили в этот вечер...

— Вовсю несется, черт его возьми! Видно, спешит на бал? — прошептал Никор. — Прижмись плотнее к земле, чтобы не задело осколками...

Паровоз дал пронзительный гудок. Замерзшая земля многократно усиливала эхо. Вот уже показался желтый сноп фонаря и стали заметны искры, летевшие из трубы паровоза.

«Раз, два, три, четыре, пять...» — считал про себя Никор, провожая взглядом паровоз, и в следующее мгновение рванул шнур.

Взрыв потряс воздух. Оглушительный грохот смешался со скрежетом сошедшего с рельсов паровоза и падающих с насыпи вагонов. Свист пара, треск взорванных вагонов нарушили царившую еще несколько мгновений назад ночную тишину.

Заработали ручные пулеметы. Раздались выстрелы из миномета.

— За Максима и погибших товарищей! — крикнул кто-то из партизан.

Пулеметные очереди захлестали по вагонам. Выстрелы и разрывы мин заглушали крики и стоны раненых. То здесь, то там вспыхивали языки пламени.

После нескольких минут убийственного огня Никор дал приказ отходить. Разгоряченные боем, партизаны исчезли в пуще. Потерь не было.

В свой лагерь вернулись к полуночи. Их ждал праздничный партизанский ужин. Кружки со спиртом переходили из рук в руки. Говорили о только что пережитом. Отряд капитана Никора встречал новый, 1944 год.

До полуночи оставалось минут тридцать — сорок. Бал в казино центра разведки «Хорн» был в самом разгаре. Внезапно в зал вошел возбужденный, очень бледный дежурный офицер. Остановившись в дверях, он отыскивал кого-то взглядом. Наконец заметив за столиком майора Завелли, он протиснулся между танцующими парами и, не отвечая на веселые шутки и вопросы товарищей, вытянулся перед шефом.

— Что у тебя? — рявкнул на него Завелли, так как не любил, когда ему мешали веселиться. Офицер протянул майору маленький листок. Лицо Завелли мгновенно побледнело. Не сказав ни слова сидевшим с ним за одним столом, он быстро вышел из казино...

Генерал СС Отто Хельвиг и доктор Брикс сидели вместе со своей свитой в маленьком зале отеля «Ритца». С минуты на минуту они должны были выехать на вокзал встречать дорогих гостей и никак не могли понять, почему задерживается поезд.

Внезапно двери зала открылись, и все увидели оберштурмфюрера Кёнига, дежурного офицера гестапо. Он отдал честь, молча подошел к генералу Хельвигу и протянул ему листок. Генерал, прочитав первые строки, окинул присутствующих ошеломленным взглядом и, не отвечая на посыпавшиеся вопросы, швырнул на стол телеграмму. Первые же ее слова объясняли все:

«Спецпоезд уничтожен. Обстоятельства диверсии...»

НА ПОРОГЕ СМЕРТИ

Налет отряда Никора на спецпоезд, в котором ехали «герои» Восточного фронта, вызвал бурную реакцию в разведке и гестапо. Несколько недель, следственная комиссия изучала и анализировала каждую, даже самую мелкую деталь. Генерал СС Отто Хельвиг, начальник СС и полиции в Белостокском округе, лично следил за ходом следствия. Вызывало удивление, почему партизаны напали именно на этот поезд. Откуда они узнали, кто едет этим поездом? Все эти вопросы старались выяснить любой ценой. Однако следствие не сдвинулось с мертвой точки. Никор на какое-то время будто сквозь землю провалился и нигде не давал о себе знать.

Несмотря на суровую зиму, бои на Восточном фронте не прекращались. Советские войска освобождали все новые и новые районы, завоевывая удобные позиции для весенне-летнего наступления. Штангер ничего не оставлял без внимания. Он старался узнавать все более или менее существенное, что имело значение с военной точки зрения, и страстно мечтал о весне, которая всегда благоприятствовала проведению различных операций. Однако одно событие почти на два месяца приостановило его работу...

* * *

Штангер проснулся в сильном волнении. Ночью его преследовал кошмарный сон, а теперь не покидали мрачные мысли. Обычно он объяснял это нервным напряжением, постоянным возбужденным состоянием, в котором жил, но на этот раз его одолевали дурные предчувствия...

Ранним утром разведцентр «Хорн» был взбудоражен сообщением о том, что в районе Пружан русские выбросили десант, что жандармерия проводит облавы и требует подкрепления. Майор Завелли после короткого совещания с офицерами направил туда помощь. Поехал почти целый батальон карателей, усиленный ротой жандармов и отрядом полицаев. Общее командование взял на себя капитан Ланг. Сопровождали его Швинд и Штангер, так как в районе выброса десанта было уже много задержанных, которых следовало допросить.

Выехали в полном снаряжении. Штангер занял место на заднем сиденье в «опеле». Сзади и впереди ехали автомашины с солдатами. Штангер скользил взглядом по мрачной лесной чаще, тянувшейся по обеим сторонам шоссе. В эти минуты он боялся пущи. Вернее, не пущи, а тех, кого она скрывала. Штангер слишком хорошо понимал свое положение, особенно в данный момент. На нем был мундир немецкого офицера, он был вооружен и ехал на облаву. Следовательно, он был одним из «них». А если нападут партизаны? Не хотелось погибать такой смертью — после стольких лет работы в разведке быть застреленным своими!

Штангер с облегчением вздохнул, когда автомашины достигли какой-то деревни под Пружанами, которая была назначена пунктом дальнейшего развития операции. Когда вышли из автомашины, Штангер заметил несколько десятков мужчин и женщин, стоявших у стены амбара. Он подошел к арестованным ближе. Окровавленные лица, разбитые головы, разорванная одежда.

— Что за люди? — спросил он жандарма.

— Бандиты! — прозвучал короткий ответ.

— Их схватили с оружием? — продолжал Штангер.

— С оружием? — удивился жандарм. — Нет! Здесь все бандиты. Шеф жандармов в Пружанах приказал их арестовать, поскольку недалеко отсюда русские сбросили парашютистов. Наверняка они что-нибудь знают об этом...

— А если не знают? — спросил Штангер.

— Все равно будут расстреляны, — ответил жандарм и пожал плечами.

Штангер подошел к группе офицеров, которые о чем-то разговаривали.

— Вы слышали? — спросил его Ланг.

— О чем, герр капитан?

— Найдены парашюты и один контейнер о оружием, медикаментами и коммунистической пропагандистской литературой.

— Где?

— Где-то здесь, на поляне. Собаки вытащили из мха. А парашюты висели на деревьях. Сейчас привезут.

Через несколько минут жандармы принесли семь парашютов и грузовой мешок — контейнер. Ланг все внимательно осмотрел и, переписав обозначения и содержимое контейнера, приказал доставить найденное в Беловеж.

Тем временем автомашины развозили карателей по участкам облавы. Фашисты окружали стрелковой цепью отдельные участки пущи и прочесывали их. Собаки пытались взять след, который мог бы привести карателей к убежищу партизан или парашютистов.

Штангер по поручению капитана Ланга занялся допросом подозреваемых лиц.

Под временное помещение для ведения следствия заняли одну из изб. Жандармы по очереди вводили подозреваемых, а Штангер допрашивал их. Задержанные в душе удивлялись, что этот немец предлагал им садиться, угощал сигаретами, не бил и даже не кричал. Разговаривал он с ними по-польски, по-белорусски и по-русски. Однако арестованные этим не обольщались и отвечали на вопросы сдержанно. Из допроса Штангер установил, что самолет прилетел между двенадцатью и часом ночи, что на фоне ночного неба появились «зонтики» и что сразу же началась стрельба. Очевидно, кто-то предупредил немцев о высадке воздушного десанта, так как стрельба не могла возникнуть случайно.

Вошедший жандарм вдруг доложил, что один из задержанных настойчиво просит привести его на допрос вне очереди. Штангер приказал ввести его. Через минуту жандарм впихнул в хату обросшего мужика. Штангер смерил его взглядом и спросил, что он хочет сказать. Мужик придвинулся ближе и заговорил:

— Я, господин офицер, скажу, кто из задержанных коммунист и кто с партизанами...

— Говори, — разрешил Штангер, не отводя от него взгляда.

Мужик шепотом назвал ему фамилии коммунистов и тех, кто сотрудничал с партизанами. Штангер записал их.

— Почему ты только сейчас решил сообщить об этом?

— Я давно хотел служить вам, но здесь трудно встретить кого-нибудь от вас. За каждым отъезжающим из наших мест следят партизаны. Они действуют даже в Пружанах и Беловеже. Лишь только сегодня представился случай.

— Так, значит, только сегодня представился случай? — пробормотал себе под нос Штангер. — Какие у тебя доказательства, что ты говоришь правду?

— Я покажу, у кого спрятано оружие, кто разносил листовки и кто должен был сегодня ночью на своих подводах отвезти парашютистов в пущу.

— Хорошо! — оборвал его Штангер. — Часовой! — крикнул он жандарму, стоявшему за дверью. Когда тот вошел в избу, Штангер приказал: — Заковать его — и пусть стерегут отдельно. Если он обменяется с кем-нибудь хоть словом — пулю в лоб! Это особо опасный тип. Понял?

— Так точно, герр лейтенант! — ответил жандарм и вытолкал совершенно обалдевшего мужика из избы.

Облава продолжалась целый день, но не дала существенных результатов. Правда, гитлеровцы наткнулись в пуще на партизанские шалаши, но ничего достойного внимания в них не нашли.

Вскоре собрался штаб по руководству облавой. Штангер сообщил Лангу о результатах допроса и предложил освободить задержанных, и прежде всего тех, кого назвал провокатор. Одного из задержанных, как наиболее подозрительного, Штангер рекомендовал забрать в распоряжение штаба. Капитан Ланг согласился с этим и приказал нескольким отрядам возвращаться в Беловеж.

Деревня Глубокий Угол опустела. Команды уезжали к месту своего расположения. Последними покинули деревню две автомашины из батальона карателей и легковая автомашина, в которой ехали Штангер, Швинд и мужик-предатель.

Автомашины ехали медленно, так как дорога была размокшая и вся в выбоинах. Оружие держали наготове и не отрывали взгляда от дороги и ее обочин. Штангер сидел с правой стороны машины. В случае стрельбы это давало больше шансов скрыться в пуще.

Дорога пошла под гору. С левой стороны тянулся некрутой склон, густо заросший кустами. Грузовик, ехавший впереди, резко затормозил, так как водитель заметил лежавшую на дороге колоду. И в тот же миг с этого склона начался огонь.

Штангер моментально, не дожидаясь, пока остановится автомашина, открыл дверцу и выскочил в придорожный ров. Вслед за ним выскочили провокатор, водитель и Швинд. Стреляли только с левой стороны. Из-за машин начали отвечать немцы, которые успели залечь там.

— Уходим! — скомандовал Штангер.

Прячась за деревьями, ответили огнем и вновь пробежали несколько шагов.

— Иоган! — крикнул Штангер шоферу. — Пристрели его! Это опасный бандит, он может убежать от нас! — И показал на провокатора.

Иоган дал очередь из автомата в предателя и догнал Штангера. Следом за ними, пригибаясь к земле, прыжками передвигался Швинд.

Одна из автомашин, охваченная пламенем, взорвалась. Отчетливо слышались команды партизан. Каратели не раз бывали в подобных переделках. Они залегли цепью за деревьями и били длинными очередями по склону, где находились партизаны.

Отходя, Штангер, Швинд и водитель оказались в редкой полосе леса. Продвигались вперед перебежками, от дерева к дереву.

— Доннерветтер, опять влип! — скулил Швинд. — Как когда-то с покойником Фанером.

— Молчи, стреляй и отходи! — прикрикнул на него Штангер.

Слышно было, как цепь немцев под огнем партизан начала панически отступать в пущу.

Осталось позади еще несколько десятков метров. В пень, за которым залег Штангер, врезалось несколько пуль. Штангер пополз к видневшимся вдали кустам. Партизаны напирали. Штангер и его спутники бросились бежать. Гром выстрелов, свист пуль — и Штангер опять залег. В нескольких шагах находились спасительные заросли. Иоган и Швинд были уже там.

Штангер вскочил, чтобы сделать последний бросок, и в тот же миг почувствовал, будто раскаленное железо пронзило ему бок. Острая боль охватила все тело и парализовала ноги. Штангер рухнул на землю. Швинд и Иоган подползли к нему.

— Герр лейтенант, скорее отсюда! Здесь нас схватят, — торопил водитель, таща Штангера в заросли.

Штангер чувствовал, что теряет сознание. Кровь хлюпала в сапогах, мертвела правая сторона тела. Стиснув от боли зубы, он прилагал нечеловеческие усилия, чтобы не потерять сознания. Беглецы поползли дальше, в спасительную чащу.

Стрельба возле дороги не утихала, Штангер потерял сознание и упал на мох. С него сняли шинель и мундир, разорвали рубашку. Рана была на уровне четвертого ребра с правой стороны. Пули вышли спереди. На месте их вылета виднелись мелкие осколки кости. Штангеру сделали временную перевязку, чтобы остановить кровотечение. Из веток соорудили примитивные носилки и понесли его дальше в пущу. Отзвуки боя сюда уже не доходили.

Ночь провели в густом молодняке. По очереди дежурили возле находившегося без сознания Штангера. Мороз щипал их вовсю, но они боялись разжигать огонь. Утром Иоган пошел на разведку и встретил отряд карателей, прибывших забрать убитых и остовы сгоревших автомашин. Штангера в бессознательном состоянии тотчас же отвезли в Беловеж, а оттуда в военный госпиталь в Белосток. У него было раздроблено ребро и прострелено правое легкое.

Он медленно поднял тяжелые, будто налитые свинцом веки и отсутствующим взглядом обвел белые стены палаты и кровать, на которой лежал. Потом долго смотрел в окно, за которым был виден краешек голубого неба. Малейшее движение вызывало острую боль, пронизывавшую все тело; каждый вдох и выдох усиливал ее. Он был ослаблен высокой температурой и потерей крови. Губы у него спеклись. В горле пересохло.

Вот открылись двери палаты, и вошла медсестра.

— Сестра... — Штангер с трудом выдавил из себя первое слово. — Где я... и что со мной? — произнес он, стараясь приподняться на кровати.

— Герр лейтенант, пожалуйста, не разговаривайте. Лежите спокойно. Врач запретил вам говорить. Вы в военном госпитале в Белостоке. Вам сделали очень сложную операцию. Слава богу, все окончилось благополучно. Много дней вы были без сознания, в горячке, бредили...

Штангер смотрел на немку широко раскрытыми глазами и, как сквозь туман, восстанавливал в памяти картину всего, что с ним случилось по возвращении из Пружан.

— Меня навещал кто-нибудь? — вновь с трудом спросил он.

— Да, конечно. Были какие-то офицеры из Беловежа и два раза какая-то дама...

— А я... что-нибудь говорил в бреду? — спросил он и пристально взглянул на немку. Его охватил озноб при одной мысли, что кто-нибудь из гитлеровцев мог слышать его бред и донести в гестапо.

— Да, но это были отдельные слова. Я сидела все время возле вас. Вы называли имя Хелен. Это я запомнила точно. Вы постоянно ее звали...

— А что я еще говорил? — Штангер с мольбой взглянул на сестру.

— Тихо! Вам нельзя волноваться. Что еще? — задумалась немка. — Вы проклинали кого-то. Говорили также на каком-то языке, которого я не понимаю...

Штангер закрыл глаза и вновь впал в забытье. Сестра тихо вышла из палаты.

Шли дни. Постепенно кризис миновал, но температура все не спадала. Как же он ждал прихода Хелен, как мечтал о том, чтобы она побыла с ним хотя бы минутку! Его интересовало, сообщила ли она в Центр о его ранении. Знают ли там, почему от него нет донесений?..

Иногда он брал в руки зеркало, стоявшее на столике у кровати, и не узнавал себя. Густая темная щетина покрыла его щеки. Глаза окаймляла сеть морщин. На висках он впервые заметил седые волосы.

Штангер подолгу находился в полубессознательном состоянии. Он смотрел на облака, проплывавшие по небу, и ему казалось, будто рядом с ним сидит Хелен, держит его за руку и внимательно смотрит на него своими прекрасными добрыми глазами, а он начинает рассказывать ей о своей бурной жизни. Сколько раз он заново переживал отдельные драматические эпизоды своей жизни!..

Память уносила его в далекое прошлое, в годы детства. Вот родители. Они давно ушли из жизни, но он хорошо помнил их. Отец его отличался атлетическим телосложением, был смуглый, с черными пышными усами и седой головой. Мать, щуплая женщина с вечно озабоченным лицом, была наделена мягким романтическим характером. Штангер вспоминал их квартиру, находившуюся недалеко от площади Костюшко в Белостоке. Когда он был маленьким, отец любил вечерами сажать его к себе на колени и рассказывать о восстании 1863 года, о сражениях, о легендарном командире повстанцев Вавре. Как реликвии, отец показывал ему пули от ружей повстанцев, рассказывал о своих скитаниях по свету, когда он был вынужден покинуть родину и скрываться от преследований. Штангеру запомнились красочные описания Ближнего Востока, Африки, Америки. Отец искал там работу.

Другой период в их жизни Штангер помнил лучше. В начале первой мировой войны он с родителями эвакуировался в глубь России. Школа, новый мир детских впечатлений, первые дни революции в далеком Саратове, городе на Волге. Вместе с отцом он ходил на солдатские митинги, с восторгом смотрел на маршировавших красногвардейцев. Он еще не понимал тогда революции, был слишком мал, однако жил тем же, чем и его отец: радовался вместе с отцом свержению царизма и наступлению новой эпохи.

Он гордился, когда отец, несмотря на преклонный возраст, с винтовкой в руках и с красной повязкой на рукаве ходил патрулировать по улицам Саратова.

Потом было возвращение на родину. Белосток, разрушенный войной, безработица, болезни, голод. Неожиданная смерть отца от тифа. Мать скончалась вскоре после него.

Анджей остался один. Дальние родственники, взявшие над ним опеку, хотели, чтобы он выучился на ксендза. Ему удалось избежать этого. Его влекла жизнь, полная приключений. Окончив среднюю школу в Белостоке, он был уже зрелым юношей, хорошо сложенным и закаленным.

Его влекла авиация. Друг отца, в то время офицер Войска Польского, помог ему попасть в авиационную школу подхорунжих в Демблине. Экзамены Анджей сдал отлично.

Наступили годы напряженной учебы. Штангер со страстью овладевал трудным искусством пилотажа на «летающих гробах», как называли тогда «фарманы» и другие примитивные самолеты, нередко рассыпавшиеся в воздухе. Сколько его товарищей разбилось на них! Помнил он и свои аварии...

Авиашколу он окончил с отличием. Его направили в авиаполк в Лиду. Начались скучные годы военной службы. Учения, патрульные вылеты, отработка техники полета, наряды, иногда развлечения...

Однако случай круто повернул его судьбу. Штангер никогда не жалел о том своем поступке. В их полку служил чванливый, наглый майор, «серый кардинал» легионерской клики, тупой, подозрительный, угодливый по отношению к начальству и жестокий с подчиненными. Его ненавидели все молодые офицеры. Он постоянно задевал Анджея, напоминая ему об отце, о котором знал, что тот был в России и служил в Красной гвардии.

Это случилось в офицерском казино во время какой-то пирушки. Анджей помнил, как пьяный майор без всякого повода прицепился к нему и на глазах приглашенных дам и офицеров оскорбил его. Уязвленный до глубины души и ослепленный ненавистью, Анджей ударил майора в лицо и вызвал на поединок.

Разразился большой скандал, и до поединка дело не дошло. Майор пустил в ход все пружины, чтобы убрать Анджея из авиации. Штангер оказался на мостовой без денег, жилья и работы...

Несколько месяцев скитался он по разным учреждениям, но работу получить не мог, как не могли ее получить и многие другие. Наконец судьба улыбнулась ему. Его приняли на авиационный завод в Варшаве в качестве летчика-испытателя. Он испытывал там каждый серийный самолет, покидавший завод. Платили хорошо. Он выходил живым из самых опасных переделок в воздухе и чувствовал себя в своей стихии. Жизнь обрела смысл.

Но безумная бравада, необузданный темперамент вновь испортили ему жизнь. Однажды он пролетел под мостом Понятовского, считая это вполне нормальным поступком. Им восхищались, ему сочувствовали, но на следующий день он оказался без работы...

Потом? Потом он перепробовал многие профессии. Объезжал лошадей в цирке, демонстрировал на арене необыкновенную меткость в стрельбе. Потом увлекся спортом: боксировал, поднимал тяжести, овладевал приемами дзюдо. Однако цирк быстро надоел ему.

Политика в ту пору не интересовала его, однако он видел зло, господствовавшее в Польше, — безработицу и нищету трудящихся. Он не связывал себя ни с одной политической группировкой, но признавал правоту за тем, кто требовал хлеба, работы, гражданских прав, и критиковал буржуазное правительство. Не раз он бродил по районам Варшавы, где влачили жалкое существование безработные, где скалила зубы нищета, где пожирали людей болезни. Знал он такие районы и в других городах.

Он мечтал о путешествиях, но без денег эти мечты оставались только мечтами. В это время на его жизненном пути встал капитан Стефан Соха. Долгие беседы с ним определили дальнейшую судьбу Анджея. Соха предложил ему работать в разведке. Это было нечто новое, неизвестное. Разведка влекла его своей таинственностью, романтикой. Стефан Соха был опытным разведчиком, специализировавшимся по Германии. Он знал отца Штангера. Однажды Соха сказал ему: «Я хорошо знал твоего отца. Он верил, что Польша будет страной социальной справедливости, что в ней осуществятся мечты всех поколений, боровшихся за свободу. Помни, Анджей, в Польше сейчас хозяйничают канальи и правит диктатура, чуждая народу; царят произвол и зло. Но есть такое понятие, которое выше всего этого. Это — родина. И я работаю с мыслью о будущем. Я верю, что время многое изменит. Ослепленные классовой ненавистью, наши правители не хотят видеть реальной угрозы нашей стране со стороны третьей империи и Гитлера... Все, что ты сделаешь против третьей империи, будет хорошо для Польши. А я верю, ты многое можешь сделать...»

Так начался новый этап в его жизни. Шел 1934 год. Штангер старательно готовился к своей секретной миссии. Отдавал ли он тогда себе отчет в том, что эта работа поглотит его всего без остатка на долгие годы?..

Он получил документы, из Которых следовало, что в его роду дед был немцем, что он исповедует протестантскую религию. Соха обсудил с ним детали разведывательной работы, контакты. Связь они договорились поддерживать только между собой.

И вот в одну из октябрьских ночей 1934 года Штангер нелегально перешел границу третьей империи и обратился к гитлеровским властям с просьбой дать ему убежище и работу. Его возили с места на место. Ему устраивали десятки допросов. Он предъявлял документы, рассказывал о своей жизни, просил дать ему работу и немецкое гражданство.

Наконец его оставили в покое и направили на работу на вагоностроительный завод в Берлине. Он везде чувствовал за собою слежку, но своим поведением не вызывал подозрений у шпиков. Фашизм в это время упивался своей властью. Штангер видел гитлеровские смотры, марши СА, СС, «гитлерюгенд», военные парады, слушал выступления Гитлера и все больше понимал смысл слов капитана Сохи, который объяснял ему, чем является фашизм и какую опасность несет он народам.

Неожиданно Штангер обнаружил, что абвер заинтересовался его персоной. Наверняка это был результат длительного наблюдения за ним гитлеровской разведки. Штангер получил приглашение в бюро регистрации якобы с целью уточнения «учетных данных». Какой-то тип в гражданской одежде забрал его оттуда в машину и повез длинным лабиринтом берлинских улиц. В разведотделе Штангера долго расспрашивали о летной школе, о военной службе, о причинах увольнения из авиации, о семье и «дедушке-немце». То, что он рассказывал офицерам абвера, уже не составляло военной тайны, так как летную школу и авиацию он оставил давно и там уже многое изменилось.

Судя по всему, он внушил им доверие. Ему помогли получить немецкое гражданство. Анджей взял фамилию своего «деда» — немца Штангера. Так он стал сотрудником абвера. С отличием окончив разведшколу в Гаттове под Берлином, работал в разных отделах абвера на так называемом «польском направлении». Штангер переводил сообщения, поступавшие от гитлеровских агентов из Польши, переписывал показания и отчеты перебежчиков или диверсантов из Польши, проходивших в третьем рейхе переподготовку.

Штангер припомнил диверсионные акты, которые в то время и планировал и осуществлял в Германии сам с риском для жизни. Взрыв на авиационном заводе в Гамбурге, где в то время находился по заданию разведки... Пожар на военных складах в Бранденбурге... Катастрофа самолета, на борту которого находились высшие офицеры авиации... Взрыв бомбы во время гитлеровского митинга в большом зале в Бремене... Он верил, что делает все это во имя Польши. С капитаном Сохой по разным каналам поддерживал контакты редко. Штангер сообщал: Гитлер нападет на Польшу, все говорит о ближайшем начале войны, открыты новые концентрационные лагеря, в Германии прививается ненависть к славянам... Если б он тогда знал, что его сообщения идут прямо в архив и что никто в польском штабе, кроме капитана Сохи, не принимал его информацию всерьез!..

Если б он тогда знал... Когда Штангер мысленно возвращался к тому периоду, горечь наполняла его сердце.

Наступил сентябрь 1939 года. Рухнул миф «о сильной Польше», в который он тогда еще верил. Теперь Анджей боялся, как бы гестапо или абвер не нашли где-то в архивах польской разведки материалов, которые могли его деконспирировать.

Работал он в то время в подразделении абвера «Асте — Щецин». Там он познакомился с Христианом Завелли, к которому вошел в доверие. Часто задумывался, что делать дальше. Убежать на Запад и бороться там? Ждать чьих-либо указаний? Но чьих, из какого центра? Он возненавидел тех, кто довел его страну до трагедии и удрал за границу. Нет, с этими он не хотел иметь ничего общего.

Штангер решил остаться в Германии и в одиночку вести борьбу против ненавистных гитлеровских захватчиков.

И вот тогда-то он встретил офицера советской разведки. Георг знал прошлое Штангера, знал, что Штангер вел двойную игру. Беседы с ним были длинными и интересными. Многие дела, события и политические интриги теперь представлялись Штангеру совсем в ином свете.

Детские воспоминания о рассказах и жизни отца теперь благодаря встречам с Георгом, воспринимались Анджеем совсем по-новому. Встреча с Георгом круто изменила жизнь Штангера. Вскоре он стал офицером советской разведки. Штангер твердо верил, что это — единственно верный путь, на котором он сможет бороться против гитлеровской Германии и прославить свою родину. Будущее подтвердило, что он сделал правильный выбор.

Вскоре Штангер узнал, что абвер напал на след Георга. Штангер предупредил Георга об опасности, достал ему фальшивые документы и помог покинуть третий рейх.

Осенью 1939 года Штангеру было присвоено звание «лейтенант». Он начал работать на так называемом «русском направлении». Вместе с майором Завелли и несколькими офицерами из «Асте — Щецин» он получил назначение в новый секретный центр под условным шифром «Валли I» в Сулеювеке под Варшавой. Это гнездо разведки подчинялось непосредственно Канарису и занималось исключительно разведкой на территории СССР. Штангер познакомился там с руководителем этого Центра полковником Шмельслегером, заместителем которого являлся майор Завелли, а также со многими другими сотрудниками абвера.

Анджей предпринял несколько рискованных операций, после чего заметно вырос его авторитет в глазах начальства, и ему поручили переброску агентов в другие страны. Неоднократно он один или в составе группы агентов, многие из которых потом уже никогда не возвращались в «Валли I», выбрасывался в соседние страны. Он сумел добыть для абвера немало разведывательных данных, предварительно, конечно, проверенных советской разведкой. Этот период был насыщен многочисленными драматическими событиями. Игра была крайне опасной. Малейшая деконспирация грозила гибелью.

Во время одной из таких операций Штангер через Георга познакомился с генералом Киром, человеком большой эрудиции и опыта.

Наступила весна 1941 года. Третий рейх готовился осуществить свою новую агрессию. Штангер в то время передавал сведения о концентрации гитлеровских войск на границах СССР, об аэродромах, военных складах...

Перебирая в памяти прошедшие годы, Анджей видел в них только борьбу, постоянную схватку то с превратностями судьбы, то с ненавистным врагом. Не было в его прошлой жизни тепла, уюта, любви. Он знал многих женщин, но ни одна из них не завоевала его доверия, не смогла овладеть его сердцем. Ни одна до того памятного майского вечера, когда он встретил в Беловеже Хелен. Совместная работа, общие опасности сблизили их. Теперь, когда он попадал в сложные ситуации, у него имелась возможность обо всем рассказать своей Хальке, самому дорогому человеку. Но даже мысленно он не называл ей своей настоящей фамилии. До конца войны, пока идет борьба, ему нужно было оставаться лейтенантом Штангером.

Он сознавал, что является всего лишь маленьким винтиком в огромном механизме борьбы народов и все, что он делал в тылу врага, совершают и многие другие, такие же, как он. Штангер не считал свою работу особенной, а тем более героической...

Время шло. Постепенно он набирался сил после ранения и мог уже вставать с постели. Время от времени его навещали Хайден или Иорст. Один раз был даже сам майор Завелли. Они рассказывали о новостях в Беловеже. Штангер узнал, что военная разведка проходит реорганизацию, что ушел Канарис, шеф абвера. Редкие визиты Хелен доставляли ему истинное счастье. Она передала ему указания Центра, который был сразу же проинформирован о его ранении.

Он хотел быстрее возвратиться в Беловеж. Ему уже грезились новые вероломные операции фашистской разведки. Приближающаяся весна обещала новое развитие событий. Хотелось обязательно в них участвовать.

«Может, это будет моя последняя разведывательная операция в этой войне? А потом? Стану лесничим. Я так люблю лес. Буду жить с Халькой в пуще и писать воспоминания. А если надо, буду продолжать борьбу. Возможно, эта война не положит конец борьбе с фашизмом. Надо будет отыскивать военных преступников... Буду их преследовать. Моя борьба с ними не кончится здесь, в Беловеже...»

Он все больше чувствовал себя узником госпиталя и мысленно проклинал врачей и сестер за то, что они держат его здесь, как ему казалось, без всякой на то нужды. Его бунтарская, неспокойная натура рвалась в бой. Наконец сняли гипс. Ребра срослись, и рана в легком беспокоила меньше. И вот наступил день, когда он смог покинуть госпиталь.

ТАЙНА НОВОГО ОРУЖИЯ

Случай в пуще на два месяца оторвал Штангера от разведывательной деятельности. Ранение существенно ослабило его силы, однако он стремился наверстать все, что выпало из его поля зрения. Постепенно он снова вошел в дела разведцентра «Хорн», переводил сообщения агентов, участвовал в совещаниях и расследованиях. Никор ждал новых приказов Штангера.

Среди офицеров разведки в Беловеже неоднократно вспыхивали дискуссии о судьбе войны. Вначале эти споры заканчивались оптимистически, но после Сталинграда и тех ударов, которые получил вермахт на Восточном фронте, такие разговоры стали носить пессимистический характер.

С определенного времени все чаще начали поговаривать о «страшном» оружии, которое подготовлено в тайных лабораториях ученых и которое повернет судьбу войны в пользу рейха. Одни сплетничали о таинственных лучах «X», которые в пепел обратят армии врагов; другие шептали о каких-то газах с молниеносным действием.

Приближалась весна 1944 года. На всех фронтах Красная армия готовила сокрушительные удары, и это подтверждали многочисленные донесения агентов. Штангер внимательно прислушивался к разговорам о новых видах оружия. Он был уверен, что в этих разговорах есть известная доля правды.

Хелен была в курсе всех слухов об этих новинках и энергично прочесывала леса, которыми занимался ее институт. Однако, помимо прежних объектов, она нигде не обнаружила каких-либо намеков, приоткрывающих загадку нового таинственного оружия.

Апрель 1944 года выдался теплым и солнечным. Пуща пробуждалась к жизни. Однако Штангеру некогда было любоваться весенней красотой природы. Его занимал ряд вопросов, на которые он пока не мог ответить. В Беловеж приехали несколько офицеров. Их автомашины имели номера люфтваффе. Сразу же по прибытии эти офицеры провели многочасовое совещание у майора Завелли. Около дверей кабинета майора во время совещания был поставлен часовой, и никто не смел находиться поблизости.

В этот день Штангер, стоя за занавеской, наблюдал за внутренним двором. Он заметил, как группа прибывших офицеров снова направилась во дворец. Едва он отскочил от окна, как раздался стук. В дверях появился офицер и доложил:

— Через пять минут совещание у майора Завелли.

Штангер взял записную книжку и пошел в секретариат.

— Заходи в зал рядом, — сказал ему Хайден.

Штангер доложил о своем прибытии. В комнате уже сидели несколько старших офицеров. Через минуту все места были заняты. Затем прибыли майор Завелли, майор Фриватт и какие-то гражданские лица. Завелли закрыл окна, проверил, стоит ли в коридоре часовой, и начал совещание.

— Господа, я имею честь посвятить вас в секретное дело огромной государственной важности, я бы даже сказал, имеющее решающее значение для нашей победы.

Зная патетический стиль его выступлений, некоторые офицеры при этом иронически переглянулись.

Завелли продолжал:

— В районе наших действий будут произведены испытания нового разрушительного оружия... Чудесного оружия, — поправился он. — Наша задача — силами контрразведки прочесать всю территорию, где будут проходить испытания. Присутствующий здесь полковник люфтваффе Флорель ознакомит вас с деталями. Предупреждаю: за разглашение всего того, о чем здесь говорится, грозит военный трибунал и самый суровый приговор... — Майор Завелли грозным взглядом окинул собравшихся. — Позже я зачитаю список офицеров, которые вместе со мной отправятся на место испытаний.

Полковник Флорель развернул большой рулон бумаги, повесил его на стену и поправил очки. Присутствующие увидели цветную схему территории около Буга.

— Представляю господам расположение района опытного полигона. Здесь течет Буг. Зачерченная территория включает шестьдесят квадратных километров общей площади полигона. Его указатели на юге — Хыбов и Можентин, на севере — околобужские районы. Место расположения штаба и его экспертов — Сарнаки. Специалисты испытывают на этом полигоне новое оружие фюрера. Все прибывшие вместе с соответствующими группами разместятся на территории полигона. Любой посторонний в этом районе должен быть задержан для обстоятельного допроса. Особое внимание следует обратить на местное население. Там действует подполье. Ни одна деталь этого «снаряда», который будем условно так называть, не должна попасть в руки поляков...

«Итак, не газ, не какие-то там лучи «X», о которых болтали во дворце, а все-таки снаряды. Но какие снаряды?» — думал Штангер, внимательно слушая объяснения Флореля...

— Они будут собираться и доставляться в Сарнаки. От успеха проводимых испытаний в значительной степени зависит результат войны — победа! — закончил, артистически подняв ладони, Завелли.

Через несколько часов совещание закончилось. В этот же день Завелли, Фриватт и группа офицеров разведки «Хорн», в том числе и Штангер, уехали в Сарнаки.

Школу в Сарнаках отдали под казарму и штаб-квартиру «V» (так была закодирована операция по испытанию нового оружия). Там были смонтированы радиостанции, телефонные коммутаторы и другое оборудование для связи. В казармах жили специалисты, большинство из них были летчики и эсэсовцы. Среди офицеров многие имели высшее техническое образование, остальные были офицерами разведки.

Штангер чувствовал необыкновенный подъем. Он хорошо понимал, что стоит на пороге открытия большой тайны. Понимал и другое, что раскрыть ее наверняка стараются сейчас многие другие разведки, и прежде всего разведчики польского движения Сопротивления. Возможно, это оружие уже известно одной из борющихся сторон, однако он должен был выполнить свой долг.

Майор Фриватт, исполнявший обязанности старшего, так как майор Завелли постоянно где-то совещался, в первый же день по прибытии в Сарнаки распределил обязанности. Хайден и Штангер оказались в его распоряжении и должны были выполнять контрразведывательные функции, оберегая тайну секретного оружия. Остальные офицеры из Белостока были прикреплены к определенным группам солдат, которые патрулировали близлежащие леса и села. Все в напряжении ожидали начала необыкновенного эксперимента.

Неоценимым участником вечерних бесед за рюмкой водки стал молодой капитан разведки люфтваффе Клаус Шарпе, любитель хорошего вина, анекдотов и женщин. Поскольку после первого этапа подготовительных работ к проведению эксперимента оказалось много свободного времени, офицеры разведки или болтались по окрестностям, или пили и играли в карты. Штангер занимался и тем, и другим. Всегда вместе с ним был и капитан Шарпе, которому Штангер сумел внушить симпатию к себе. Штангер его ни о чем не спрашивал, зато сам без конца рассказывал об успехах разведки в Беловеже и военных приключениях, тем самым провоцируя собеседника на откровенность.

В этот вечер пили втроем — Штангер, Хайден и Шарпе. Все были в хорошем настроении. В какой-то момент Штангер поддел Шарпе:

— Ты почему пишешь и пьешь левой рукой? Ведь это тебе не совсем удобно?

— У меня не хватает в правом боку нескольких ребер, выщерблена ключица, сломано и плохо срослось предплечье.

— Ты, видно, так же здорово где-то отхватил, как и я в свое время в пуще? На каком это фронте тебе так досталось? — продолжал допытываться Штангер.

— Ни на каком. Бомбы! Хорошо, что вообще жив остался. Вы здесь в далеких тылах чувствуете себя, как в раю...

— Не шути, — вставил Хайден, — посидел бы в Беловежской пуще, то имел бы другое представление о жизни в тылу.

Штангер опять наполнил рюмки и спросил:

— Где попался?

— В аду! В ночь на восемнадцатое августа прошлого года в Пенемюнде. Там, где делалось это прекрасное оружие фюрера. Это был настоящий ад. Погибло множество наших людей, многие получили тяжелые ранения. Вся опытная база была разрушена! — Он выпил залпом стакан водки. — Вся база! А сколько специалистов, офицеров! Там погиб генерал Яшонек...

— За твое здоровье, Шарпе! За то, что остался жив. Отомстим! — произнес Штангер и поднял стакан.

— Да, отомстим, — ответил Шарпе. — Увидите! Лондон, Москва и другие города наших врагов превратятся в развалины. Наши Фау-1 и Фау-2 разрушат все. Вот увидите! Это грозное оружие обеспечит нам победу.

— Не преувеличиваешь? — спросил Хайден, которого тоже интересовали приближающиеся испытания секретного оружия.

— Преувеличиваю?.. Эх вы, наивные люди! — Шарпе посмотрел на них свысока. — Завтра-послезавтра сюда прибудет генерал Дорнбергер, наш шеф, а может, даже сам профессор фон Браун, создатель этого нового чудесного оружия. Посмотрите тогда, что такое оружие возмездия...

Пили чуть ли не до утра, и капитан Шарпе не скупился на рассказы о деталях, связанных с новым оружием. Он был офицером разведки штаба генерала Дорнбергера и знал больше, нежели любой другой офицер.

На другой день возле школы в Сарнаках остановилось несколько штабных машин. Личный состав группы «V» построился в две шеренги во дворе дома.

— Смотри, — шепнул Штангеру капитан Шарпе, который стоял рядом. — Тот высокий, худой — это генерал артиллерии Вальтер Дорнбергер, шеф нашей опытной станции и один из создателей этого чудесного оружия. Тот, кто стоит рядом с ним, — это генерал СС Ганс Каммлер, уполномоченный рейхсфюрера СС по вопросам нового оружия. Этот высокий полковник люфтваффе — Макс Вахтель, командир сто пятьдесят пятого полка, который первый был обучен запуску ракет...

Штангер кивал в знак того, что действительно узнает их и удивляется: Дорнбергер, Каммлер, Вахтель. Какие чины, черт побери!.. Он должен был все запомнить, ничего не пропустить. Стоя рядом с Шарпе и глядя на прибывших, Штангер старался провоцировать своего собеседника на дальнейшие откровения.

— Я вижу, ты здорово информирован! А это что за тип? — указывал он взглядом на того или иного из вновь прибывших офицеров или гражданских. Шарпе с удовольствием отвечал на вопросы. Однако при всем этом были важны не эти люди, а то, что они создали. Скоро Штангер узнает действие нового оружия. Он сконцентрировал все свое внимание.

Прибывшая свита вместе с местным начальством направилась в школу. Из открытой автомашины-радиостанции доносился голос радиооператора:

— Краков! Краков! Здесь Сарнаки! Здесь Сарнаки! Один, два, три, пять... Как меня слышишь? Прием...

Несколько минут радиооператор молчал, а затем снова повторил позывные вызова.

Штангер одним ухом ловил откровения Шарпе, а другим — то, что выкрикивал радиооператор. Содержание передачи он пока понять не мог, однако заметил, что несколько солдат на пригорке начали раскручивать барабан с телефонным кабелем. Штангер, Шарпе и Хайден пошли туда. Там стояли радиостанция и радарное устройство, было несколько свежевырытых траншей, а также находилось большое подземное убежище, сверху покрытое настилом бревен и замаскированное дерном.

Технический состав проверял исправность оборудования. Через несколько минут прибыл штаб. Один из офицеров, отвечавший за исправность аппаратуры, доложил о готовности начать эксперимент.

— Дать команду! — приказал генерал Дорнбергер.

Вновь послышались позывные радиооператора:

— Краков! Краков! Здесь Сарнаки! — Стоявшие на возвышенности замерли в ожидании. Легко двигалась антенна радара. Один из офицеров не отрывал глаз от бинокля.

— Внимание! Дистанция три тысячи метров. Угол... Направление!.. — крикнул офицер с биноклем. Среди собравшихся наступило оживление. Некоторые прыгнули в окоп, другие нырнули в убежище.

— Стой! — крикнул Шарпе, схватив Штангера за рукав. — Сейчас увидишь прекрасное зрелище. Смотри, смотри! Там, на юге!.. — крикнул он и показал пальцем.

Штангер заслонил рукой глаза. Длинная, блестящая сигара вырвалась на высоту тысячи метров над землей. Сзади, около стабилизаторов, пульсировало пламя. За ракетой на несколько десятков метров тянулся шлейф белых газов. Выглядело это величественно и грозно. И вдруг — как гром с ясного неба! Там, где минуту назад летела ракета, образовалось огромное облако огня, дыма и пара. На землю посыпался дождь осколков. Тут же в направлении села, там, где разорвалась ракета, помчались три автомашины. Вся свита офицеров вышла из укрытия.

— Плохо... — рыкнул Шарпе, качая головой.

— Почему? Это так прекрасно и впечатляюще! — удивился Штангер.

— Ты не понимаешь цели эксперимента. Проклятая ракета взорвалась в воздухе!

— А где она должна была взорваться?

— На земле. Она не должна взрываться в воздухе на такой высоте...

Штангер, слушая Шарпе, старался не пропустить ни одного слова из интересного разговора, происходившего среди стоявших неподалеку офицеров. Там сыпались профессиональные термины и анализировались причины взрыва ракеты в воздухе.

Через несколько минут три грузовые машины привезли обломки ракеты — металл, куски стабилизаторов, стеклянную вату. Специалисты начали копаться в этой куче металлического лома; некоторые части осматривали даже через лупу и что-то записывали.

— Что, эта система стреляет дальше, чем «Толстая Берта» Круппа в период первой мировой войны? — с глупой физиономией спросил Штангер.

Шарпе с иронией взглянул на него и бросил:

— Ну и наивный же ты, а ведь работаешь в разведке! «Толстая Берта»? — Он конфиденциально взял Штангера под руку и отвел его подальше от свиты. — Эта система пролетела свыше двухсот пятидесяти километров с полигона СС Пустков, возле Мельца. Ее не выстреливают из орудий. Она имеет свой двигатель.

Штангер уже ни о чем не спрашивал. В принципе он узнал все или почти все. От всех этих новостей у него гудела голова. Сейчас он думал только о том, как бы побыстрее передать все это в Центр. Однако сделать это он мог только по возвращении в Беловеж.

Остаток дня Штангер с Хайденом объезжали села в районе Сарнак, а вечером за рюмкой водки Шарпе вновь демонстрировал им свое знание людей, которые решали судьбу победы третьего рейха в войне.

— Ты говорил, что вашу базу разбомбили англичане? — обратился Штангер к Шарпе. — Значит, они знают о месте производства секретного оружия и могут разбомбить вторично?

— Не волнуйтесь. Я вам не должен этого говорить, но вы — настоящие ребята и работаете в разведке. Части к ракетам производят десятки предприятий на территории Германии и оккупированных стран. Главный же монтаж перенесли в недоступные горы, в пещеры. Англичане теперь могут только посвистывать! — болтал Шарпе.

В последующие дни проводились новые эксперименты. Часть ракет достигала земли, и тогда происходил взрыв не менее мощный, чем в воздухе. После такого взрыва в земле образовывалась огромная воронка. Каждую из них измеряли, фотографировали и записывали данные.

Почти ежедневно на испытательный полигон под Сарнаками приезжала группа высших офицеров и гражданских экспертов. Штангер неизменно ходил с Шарпе и успевал быть всюду: и на месте взрыва ракет, и на возвышенности, где находился главный диспетчер, и на совещаниях офицеров разведки.

Эксперимент постепенно становился обыденным явлением. Проникновения западных агентов, а также разведчиков движения Сопротивления, как это предсказывали шефы разведки, не отмечалось. Правда, было задержано несколько подозрительных крестьян, которые крутились неподалеку от места падения снарядов и интересовались частями разорвавшихся ракет, однако задержанные объясняли свое поведение обычной человеческой любознательностью: хотели, мол, посмотреть, что это за артиллерия стреляет.

Несмотря на то что штаб люфтваффе для наблюдения за испытаниями нового оружия в Сарнаках сконцентрировал там лучших офицеров абвера из разных подразделений, им не удалось напасть на след многих опытных разведчиков польского движения Сопротивления, которые с момента начала первых испытаний в Сарнаках и их окрестностях пытались раскрыть секрет врага.

Однажды в штабе полигона возникло необыкновенное оживление. Одна из ракет, которая но какой-то причине не взорвалась, пропала, и ее никак не могли обнаружить. Снаряд видели сначала на экране радара, потом наблюдали в бинокль, а затем и невооруженным глазом. Ракета рассекла небо над Сарнаками и исчезла на севере. Эксперты долго ждали ее взрыва, но он не наступил. Многочисленные подразделения войск и вспомогательных служб вместе с офицерами разведки начали активные поиски неразорвавшегося снаряда. Но он бесследно исчез.

В течение нескольких дней по всем окрестностям прочесывали перелески и луга, искали и в реке. Но все безрезультатно! Наконец штаб пришел к выводу, что невзорвавшийся снаряд упал в Буг, и поиски были прекращены.

А тем временем ракета была поднята со дна Буга разведчиками-патриотами, разобрана и переправлена по частям союзникам.

Однажды в Сарнаки прибыл майор Завелли. Он целый день наблюдал за взрывами ракет, а затем приказал Штангеру и Хайдену возвращаться в Беловеж. Штангер попрощался с болтливым капитаном Шарпе, которому в душе был благодарен за многое, и покинул Сарнаки. Он понимал, что был участником одной из наиболее секретных операций третьего рейха в этой войне.

По пути Завелли расспрашивал о деталях, связанных с испытаниями Фау, Хайден выразил свой восторг и красочно описал то, что видел в течение недели своего пребывания в Сарнаках. Штангер тоже говорил об эффективности и силе нового оружия. Завелли заметил, что получены новые директивы начальства и их ждет большая работа.

Когда прибыли в Беловеж, Штангер после ужина закрылся в своей комнате, плотно прикрыл окна и постарался составить по возможности связное, максимально краткое сообщение в Центр об испытании нового оружия. Он сделал также наброски схемы полигона и внешнего вида летающих снарядов. Штангер доложил в Центр:

«Секретное оружие готово к применению. Это — ракета-торпеда. Сообщаю технические данные... Судя по всему, существуют еще ракеты такого же радиуса действия, однако меньшей дальности — так называемые Фау-1. Испытательный центр находился на острове Узедом. В настоящее время все производство сконцентрировано в горах Гарц в Нордхаузене. В течение семи дней был на полигоне, где испытывались ракеты. Даю координаты полигона... Гитлеровское руководство заинтересовано испытаниями и связывает с новым оружием большие надежды. Ракеты стартуют с полигона СС Пустков-Близна около Мельца, вероятно, с подвижных, смонтированных на платформах, стартовых площадок. Они преодолевают расстояние до 250 км по прямой. Оружие еще далеко от совершенства, но грозное. Значительная часть ракет взорвалась в воздухе, что особенно бесит специалистов. Отклонение большое. Применение: обстрел больших городов. Вполне вероятно, что первый налет ракет будет на Лондон. Запуск будет осуществлен с побережья Франции и Бельгии, где построены специальные стартовые площадки. Многие специалисты говорили также о возможности применения Фау для обстрела Москвы и даже Нью-Йорка, конечно, с подводных лодок или надводных военных судов. Испытания в районе Сарнак продолжаются».

ОПЕРАЦИЯ «ПОХИЩЕНИЕ»

Наступил май 1944 года. На юге шли ожесточенные бои. Немцев гнали все дальше на Запад. Только на центральном участке фронта царило относительное спокойствие, однако эта тишина была обманчивой. Линия фронта по краю полесских болот, вплоть до Витебска, создавала так называемый белорусский выступ, и здесь советские войска готовились к решающей схватке. Немецкая группа армий «Центр», занимавшая там оборонительные позиции, принимала энергичные меры к тому, чтобы упредить или сдержать наступление русских.

Центр постоянно требовал от Штангера сообщений о новых оборонительных линиях противника, о переброске его войск, оперативных планах и действиях военной разведки. Штангеру приходилось много и напряженно работать, и он спал буквально по нескольку часов в сутки. Центр получал от него шифровки об оперативной обстановке группы армий «Центр», о положении в ее глубоком тылу. Фотокопии секретных документов, схемы расположения аэродромов и военных баз в лесах Штангер передавал Хелен, так же как до этого материалы об испытаниях Фау в Сарнаках. Хелен по своим каналам связи направляла их в Центр.

Абвер переживал реорганизацию. Разведка СС безраздельно брала его в свои руки. Изменения произошли также и в беловежском центре. По определенным признакам Штангер догадывался, что контрразведка напала на его след. Однако в это время у него появилась возможность раскрыть новый секрет гитлеровской военной машины. Дальнейшее развитие событий убедило Штангера в том, что это будет его последняя операция в штабе «Хорн». Он назвал эту операцию «Похищение».

Инспекция продолжалась неделю. Майор Фриватт, капитан Денгель и Штангер по приказу Завелли посетили разведывательные пункты в Бресте, Минске, Барановичах и Вильнюсе, побывали на многочисленных базах и в гарнизонах, а также на аэродромах вблизи фронта. Два раза попали под обстрел партизан, однако остались невредимы.

После этой инспекции невольно напрашивался один вывод: русские готовят новое, небывалое по силе наступление. Об этом говорили офицеры фронтовой разведки и сообщения агентов, действовавших за линией фронта. Агенты называли многие пункты, где концентрировались советские войска, сообщали о постоянных перебросках новых частей к линии фронта, о расширении сети аэродромов. Это были невеселые вести для гитлеровцев.

Штангер зондировал эти вопросы у Фриватта и Денгеля, однако оба неохотно делали выводы из этой тревожной ситуации. Они считали, что не все еще так плохо, как сообщают агенты, что Третий рейх, мол, обладает новым мощным оружием Фау, что исход войны предрешен фюрером. Штангер не рассеивал этих заблуждений, но соглашался со своими собеседниками только в одном: мы находимся на пороге важных событий, возможно, самых важных в этой войне. В этом у него не было сомнений.

В Беловеж возвратились поздно вечером. Как только Штангер появился в казино, старые друзья засыпали его лавиной новостей. Подразделение капитана Ланга и его агенты напали на след расположения партизанской бригады «За Родину» и партизанского отряда имени Дзержинского. Молниеносная операция карателей позволила захватить врасплох партизан в одном из квадратов пущи. В результате короткой перестрелки было убито несколько партизан, захвачен их лагерь, в том числе и радиостанция. Это был первый успех капитана Ланга на территории Беловежской пущи. Однако диверсии других партизанских отрядов не прекращались, поэтому в Беловеж стягивались значительные полицейские силы.

Штангер узнал также, что в их штаб прибыли семь офицеров СС, что они развернули энергичную деятельность, что особое рвение проявляет гауптштурмфюрер Лайсберг, назначенный третьим заместителем Завелли. Все это говорило об организационных изменениях, которые переживала военная разведка со времени отстранения адмирала Канариса. Все указывало на то, что абвер вскоре вообще перестанет существовать.

Высказывались сожаления о судьбе старого капитана инженера Диттера, которого арестовало гестапо и который исчез бесследно: слишком хорошо было известно о его антипатии к гитлеровцам.

Эти и другие подобные новости узнал Штангер по возвращении из инспекционной поездки на Восток. И хотя эти вести для него имели немаловажное значение, он заинтересовался другим.

На следующий же день Штангер заметил замаскированную в парке между деревьями автомашину-радиостанцию, а рядом с ней три радиомачты с антеннами. Подвижная радиостанция была обнесена колючей проволокой, и там ходил часовой. Ко второму этажу левого крыла дворца протянулась сеть кабелей, подсоединенных к радиостанции и идущих дальше за Беловеж. Штангер установил также, что этот этаж теперь занимало какое-то секретное учреждение, состоявшее из многочисленной группы офицеров и гражданских. При входе в коридор на этот этаж стоял часовой, и никто из офицеров штаба разведки, кроме Завелли и Фриватта, а также офицеров СС, не имел туда доступа.

Там шла напряженная работа. Через окна слышался стук пишущих машинок и арифмометров. Звонили многочисленные телефоны. Радиооператоры посылали в эфир какие-то шифровки.

Офицеры, работавшие на втором этаже дворца, среди которых были преимущественно капитаны и майоры, не питались в казино. Они имели своих поваров и свою столовую в комнатах, выделенных для них. Здесь, во дворце, они создали отдельный клан. С офицерами центра «Хорн» они не сближались и не вели с ними разговоров.

Этот второй этаж во дворце и радиостанция в парке приковали внимание Штангера. «Кто они? Какие секретные дела решают в своих кабинетах? Почему они так изолированы от нас?» — мучили его вопросы, на которые он пока не мог ответить. Без сомнения, эти офицеры занимались особо секретными вопросами, которые даже им, работникам разведки, были недоступны. Это еще раз подтверждало то, что бывшие центры абвера, как и вся военная разведка, потеряли доверие у руководства третьего рейха.

Номера автомашин этой группы давали основание предполагать, что они принадлежат к ставке Гитлера. Однако и в этом Штангер не был уверен.

Его интерес еще больше возрос после беседы с майором Завелли. Когда Штангер составил свой рапорт о поездке на Восток и доложил его шефу, тот, прочитав и выяснив некоторые детали, вдруг ни с того ни с сего спросил:

— Ты знаешь, что у нас во дворце гости?

— Видел, герр майор, машину-радиостанцию и нескольких незнакомых офицеров. Видел, что вход на второй этаж охраняет часовой.

— Ты знаешь, кто эти люди?

— Думаю, что, если нужно, герр майор, вы мне это скажете, — на всякий случай бросил приманку Штангер.

Завелли помолчал, потом сунул Штангеру сигареты, закурил и наконец сказал:

— Тебя не было в тот день, когда они прибыли во дворец, и ты не знаешь моих приказов, которые были объявлены всем офицерам на совещании. Вот послушай: во-первых, ни в коем случае не проявлять интерес к этому штабу. Это приказ!

— Понял, герр майор! — ответил Штангер.

— Дальше. Если кто будет интересоваться этими офицерами, их работой и вообще чем-либо с ними связанным, немедленно доложить об этом мне...

Штангер, нахмурив лоб, с сосредоточенным видом слушал шефа.

— Понимаешь?

— Стараюсь, однако... — рискнул он.

— Что — однако? — резко прервал его Завелли.

— Однако, как офицер разведки, я должен знать, кого мне остерегаться и кого и как охранять. Я думаю, герр майор, вы меня понимаете?

Завелли впился взглядом в его лицо, выпустил изо рта струю дыма и задумался. Наконец он нарушил молчание:

— Скажу тебе лишь одно. Ты знаешь, что у меня никогда не было от тебя секретов. — Он встал из-за стола и, все более возбуждаясь, начал ходить по кабинету. Штангер провожал его взглядом. — Сохрани это только для себя. Эти офицеры из ставки фюрера и подчиняются только его приказам. Это все, что я могу тебе сказать...

— Благодарю за доверие, герр майор.

Завелли с обескураженным видом остановился прямо перед ним и тихо продолжал:

— Видишь ли, господа из СС, — при этом он сделал ударение на слове «господа», — захватили в свое ведение вопросы военной разведки. Не мне, как солдату, обсуждать приказы и поступки командования. Хотя... — он понизил голос, — у меня на этот счет свое мнение. Видимо, так же, как и у тебя. Будет ли это на пользу военной разведке — покажет время. Наше дело — до конца выполнить свой священный долг перед родиной!.. — проговорил он печальным голосом, в котором прозвучали горечь, разочарование, уязвленное самолюбие. — В мое распоряжение прислано семь офицеров разведки СС. Скоро их будет еще больше. Сегодня уже не я, а они задают тон в нашем Центре. Эти дилетанты в вопросах военной разведки воображают, что они умнее всех. Лезут во все щели. Везде пытаются искать измену... — Завелли умолк, смущенный, так как, видимо, понял, что сказал Штангеру слишком много. — Запомни все это и оставь только для себя. И... забудь о нашем разговоре. Верю, что в это тяжелое время, которое мы переживаем, ты достойно выполнишь свой священный долг перед родиной.

— Так точно, герр майор! — поспешил ответить Штангер, вставая со стула, только в эти слова он вкладывал совсем другое значение, нежели шеф.

— Благодарю тебя, — сказал Завелли и протянул ему руку. — Иди и работай!

Ветер шумел в ветвях дубов, от его легких порывов колыхались занавески. Штангер, заложив руки за голову, лежал на кровати и смотрел в окно, за которым был сплошной мрак. Он лежал так уже несколько часов и не мог заснуть. Во рту чувствовалась горечь от сигарет, которые он курил одну за другой. От напряженных дум у него разболелась голова. «Хоть бы и на этот раз повезло. Может, и теперь удача не пройдет мимо? Почему я не могу решить эту проклятую головоломку? Неужели это невозможно? Все оперативные приемы оказались бессильными. И как все-таки узнать этот секрет? Одно знаю наверняка: эти офицеры — из ставки Гитлера; они подчиняются только его личным приказам. Это подтвердил и Завелли. Хайден и Иорст, заслышав разговор на эту тему, пожимают плечами и многозначительно прикладывают палец к тубам. Приказ Завелли сделал свое дело. Иорст только подтвердил, что эти офицеры не пользуются нашей шифровальной службой, так как имеют свою систему связи. А эти типы из СС шныряют везде. Они имеют право входа во все комнаты. Отсюда вывод: они охраняют тех, кто там работает. Вчера слышал через окно, как один из офицеров по телефону вызывал какое-то руководство строительства «Река». Это, видимо, не простая стройка... Кто стоит во главе этой секретной группы? В чьих руках концентрируются все нити этого гнезда? Неужели я этого не смогу разгадать? Спокойнее! Начну хотя бы с того, что Никор получит приказ напасть на одну из машин этой группы. Я дам Никору номера и условные обозначения. Он должен кого-то из этих офицеров взять в плен и любой ценой добыть сведения: что они здесь делают, кто ими командует. А потом?.. Потом ударю я! Итак, завтра Никор получит приказ, и это будет первый шаг. Нужно сообщить в Центр обо всех изменениях здесь. К сожалению, пока всего не могу расшифровать. Вызову Хальку. Вдвоем быстрее что-нибудь придумаем...»

Прошло еще несколько дней, а Штангер пока не продвинулся ни на шаг. Правда, его утешал ответ Никора. Командир партизанского отряда докладывал, что понимает важность его сообщения и с этого момента будет охотиться на автомашины с указанными номерами. Штангер верил, что Никор и на этот раз не подведет и через несколько дней первый пункт плана обязательно будет осуществлен.

Вдобавок ко всему он неожиданно получил срочное и сложное задание от Центра. Когда он составлял свое очередное донесение о результатах инспекции на Востоке и о появлении в Беловеже таинственного штаба, задачи которого он расшифровать пока не может, Центр передал ему срочную телеграмму:

«Постарайся установить характер предпринимаемых врагом действий на реках Свислочь, Неман, Бебжа, Нарва, а также в северной части болот Полесья и в районе Беловежской пущи. Докладывать немедленно».

Штангер сразу же сопоставил приказ Центра с подслушанным фрагментом телефонного разговора, когда он слышал о каком-то руководстве строительства «Река». Если у Центра это вызывает тревогу, значит, около этих рек происходит что-то важное.

Однако этот день принес Штангеру еще одну неожиданную новость, которая вывела его из равновесия и сильно обеспокоила.

Когда после завтрака он начал работать, на его столе зазвонил телефон. Какой-то незнакомый голос попросил его, лейтенанта Штангера, явиться в комнату номер семьдесят девять. На вопрос, с кем он говорит, незнакомец вежливо ответил, что он новый офицер в штабе разведки и хотел бы поговорить с ним по одному интересному делу.

Штангер пошел. В комнате номер семьдесят девять он увидел за столом рослого, еще молодого гауптштурмфюрера СС. Воротник его мундира украшала металлическая эмблема СС — «Мертвая голова»; на обшлагах, отделанных серебристым материалом, хорошо виднелась надпись: «Служба СС». Штангер, выкрикнув положенное «Хайль Гитлер!», с любопытством осмотрел эсэсовца.

— Лайсберг, — представился тот. — Прошу садиться, герр лейтенант. Курите? Прошу. — И предложил сигареты.

Штангеру сразу не понравился этот человек. Закурили. Перед офицером СС лежала толстая панка с документами, в которой он долгое время рылся, не обращая внимания на Штангера.

— Слушаю вас, герр гауптштурмфюрер. Вы хотели со мной поговорить?

— Вы спешите? — опросил эсэсовец и, оторвавшись от бумаг, внимательно посмотрел на Штангера.

— Живем в такие времена, когда нет смысла спешить, но каждая минута дорога.

— Не совсем так, герр лейтенант. Не совсем так! — Он встал, прошелся несколько раз по кабинету, потом снова присел, всмотрелся в Штангера и спросил: — Вы офицер для специальных поручений у майора Завелли?

— Так точно.

— А сколько лет вы работаете в военной разведке?

— Десять.

— Это немалый стаж. А можно опросить, за что вас наградили Железным крестом? — поинтересовался эсэсовец и указал пальцем на его грудь.

— Прошу извинения, герр гауптштурмфюрер, но я хотел бы знать: я что, на допросе? — в свою очередь спросил Штангер, иронически взглянув прямо в глаза Лайсбергу.

Эсэсовец рассмеялся, отбросив назад свои густые русые волосы. Потом встал из-за стола, сел рядом со Штангером и сказал:

— Интересно, господин Штангер. Сколько бы раз я ни беседовал с вашими коллегами, всегда они мне задавали этот же вопрос. Не является ли это доказательством того, что каждый из вас имеет что-то на своей совести? — прищурил он глаза. — Однако ближе к делу. Вы мне нравитесь, господин Штангер...

— Спасибо, мне приятно это слышать, — отпарировал Штангер.

— Я познакомился с вашим замечательным прошлым. Знаю, за что вы получили Железный крест. А что бы вы сказали, если бы я предложил вам работать в разведке СС?

— Честно говоря, ваше предложение для меня так неожиданно...

— Я говорю вам это совершенно серьезно.

— Я сейчас не готов дать вам ответ. Я должен подумать...

— Вы член национал-социалистской партии?

— Нет, но по своим убеждениям я национал-социалист.

— Похвально. Видите ли... — Эсэсовец подбирал слова. — Абвер переживает старческий маразм. Назрела необходимость «освежить» его состав. Произошло то, что должно было случиться и что вы хорошо знаете. Многие ваши офицеры были только разведчиками, да и то плохими, но не многие из них были преданы фюреру и нашей идее. Это, конечно, к вам не относится. — И в подтверждение своих слов он театрально замахал руками. — Я хорошо познакомился с вашим прошлым и результатами вашей работы. Я практически знаю о вас все! — Лайсберг пронзил взглядом Штангера, а тот, в свою очередь, посмотрел ему прямо в глаза. — Вы столько лет работаете, хорошо знаете всех офицеров и майора Завелли. Буду с вами откровенен: не все здесь надежные... Отсюда просачиваются важные сведения к врагу... Так что любое ваше замечание об офицерах вашего центра, любая тень подозрения будут для нас... очень ценными. Я думаю, мы понимаем друг друга, герр лейтенант?

Штангер закурил новую сигарету и, скользнув взглядом по начищенным сапогам эсэсовца, его мундиру, знакам различия и лицу, глубоко задумался.

— Я жду ответа, господин Штангер, — торопил его Лайсберг.

— Да-да, именно об этом я сейчас и думаю... Если быть совершенно откровенным, господин Лайсберг, я никогда об этом не думал. Хорошо или плохо я выполнял свои обязанности, но мне никогда не приходило в голову, что кто-то из офицеров мог быть изменником.

— Я вас понимаю. Товарищеская солидарность — дело серьезное, однако офицер разведки должен везде усматривать деятельность врага. Не все, с кем я здесь разговаривал, придерживаются такой же точки зрения, как и вы... — Лайсберг понизил голос и с многозначительным видом поднял палец. — Вы, как офицер по специальным поручениям, немало могли бы рассказать о Завелли, Фриватте, Хайдене и других...

— Герр гауптштурмфюрер, прошу мне верить, но действительно в этот момент мне не приходит в голову ничего такого, что могло бы вызвать подозрения относительно кого-нибудь из наших офицеров...

Эсэсовец не спускал с него глаз, лицо его помрачнело.

— Если я правильно понял, вы не принимаете моего предложения, — процедил он сквозь зубы. — А если я займусь и повнимательнее изучу некоторые проблемы, вернее, некоторые неясные вопросы, связанные лично с вами?

— Со мной? С интересом все это выслушаю! — с нескрываемым удивлением ответил Штангер.

— Напрасно вы так самоуверенны, господин Штангер! — Голос эсэсовца стал твердым и грозным. — Например, дело об убийстве вами лейтенанта Бланке в шифровальной комнате... На мой взгляд, этот вопрос требует более основательного изучения. Даже после двух лет... Дальше... Убийство вами заключенного Михалика. Это все я напоминаю лишь мимоходом, ибо таких не совсем ясных дел, связанных с вашим именем, гораздо больше...

Штангер рассмеялся, с трудом скрывая охватившее волнение. Наклонив голову, он как можно спокойнее произнес:

— Я в вашем распоряжении, герр гауптштурмфюрер.

Лайсберг встал со стула и, в свою очередь, добавил:

— Вы, надеюсь, понимаете, что о нашей беседе никто не должен знать? У вас будет еще время обо всем подумать. Я рассчитываю на вашу интеллигентность. Когда вы обдумаете мое предложение, приходите ко мне. Вы не будете жалеть об этом. Ручаюсь...

— Я подумаю, господин Лайсберг. Никогда в жизни я не поступал опрометчиво.

Лайсберг на это ничего не ответил. Проводив Штангера до двери, он закрыл ее на ключ.

Ошеломленный услышанным, Штангер шел по коридору, скрипя зубами: «Фашистская свинья, подлец, негодяй и преступник!.. Бланке, Михалик, следствие... Так вот в чем заключается здесь работа этих молодчиков из СС! Ищут подозрительных, собирают компрометирующие материалы против Завелли и других. Вербуют себе союзников... Хорошо, пусть обвиняют друг друга. В таком случае я им помогу. А что, если поступить в разведку СС? Что на это скажет Центр? Надо все обдумать. Спокойно. Или это будет конец моей деятельности, или появятся новые перспективы?..

Из-за поворота прямо на него выскочил Иорст и с возмущением опросил:

— Штангер, где тебя черти носят? Ищу, звоню, спрашиваю...

— Был на «исповеди» у гауптштурмфюрера Лайсберга...

— Ах так... — Иорст многозначительно покачал головой. — Не переживай, я там был уже два раза. И это, видимо, еще не конец.

— А какое у тебя ко мне дело?

— Несколько минут назад звонила инженер Хелен из Кенигсберга. Я не мог тебя найти, а она обязательно хотела с тобой поговорить.

— Что она сказала?

— Просила тебе передать, что она прибудет в Беловеж или сегодня поздно вечером, или завтра утром.

— Спасибо тебе за радостную весть.

Иорст взял его под руку и, оглянувшись по сторонам, многозначительно спросил:

— Очень тебя расспрашивал Лайсберг? Предлагал перейти на службу в разведку СС?

— Что-то в этом роде.

— Шантаж?

— Да.

— В общем, то же самое было и со мной. Они делают все, чтобы любой ценой проникнуть с помощью своих агентов в шифровальную комнату. Что ты решил?

— Еще ничего. А ты?

— От тебя у меня нет секретов. Видимо, все-таки приму их предложение.

— Работать в разведке СС? — удивился Штангер.

— Да, работа — как и всякая другая, а я все равно останусь самим собой. А ты еще не надумал?

— Не знаю. У меня сейчас в голове неразбериха, — ушел от ответа Штангер.

— Многие уже на это решились. Подумай... Будем опять вместе, — посоветовал Иорст.

— Хорошо. Подумаю. Пока! — Попрощавшись, Штангер толкнул дверь своей комнаты и в этот момент услышал сигнал тревоги...

Вот уже три дня Никор устраивал засаду при выезде из Беловежа. Каждый из партизан имел перечень регистрационных номеров автомашин, которые предстояло задержать, сделать обыск, а арестованных доставить к Никору. Однако партизанам не везло. Автомашины проезжали очень часто, но с другими номерами. Правда, две машины вызвали подозрения, но их сопровождали грузовики с солдатами и нападение на эти автомашины едва ли могло привести к положительным результатам.

В этот день Никор сменил место засады. Он подтянул ее ближе к Беловежу, в заросли пущи, рядом с болотистым ручейком возле шоссе, которое вело в Пружаны. Дозорных он выдвинул далеко вперед от места засады, чтобы они своевременно предупредили, когда рассыпать на шоссе острые треугольные шипы.

Шли часы. Партизаны не покидали своего боевого поста. Минуло утро, приближался полдень. Никор уже начал сомневаться в успехе. И вдруг наблюдатели сообщили, что в сторону Беловежа едет автомашина с номером, указанным Штангером.

Партизаны молниеносно разбросали на дороге острые шипы. Перед Никором был длинный прямой участок шоссе. Никор смотрел в бинокль на поворот, из-за которого должен был выскочить ожидаемый автомобиль.

— Есть! — крикнул он партизанам. — Бить по мотору и колесам!

Щелкнули затворы, и пулеметчики прильнули к своему оружию. Никор ловил в бинокль автотягач, ехавший с большой скоростью. Защитная окраска, брезентовый тент, открытое лобовое стекло, на капоте установлен ручной пулемет, номер совпадал. Никор взвел затвор автомата, взглядом сопровождая автомашину и выжидая, когда она попадет на шипы. Проколы получили сразу два колеса. Запищали тормоза, машину занесло. Не успел водитель погасить скорость, как по мотору и кузову ударила очередь. Пуща ответила эхом.

— Брать живьем! — скомандовал Никор, прерывая огонь. В этот момент автотягач ответил длинной очередью из ручного пулемета, установленного на капоте машины.

— Зажечь машину! — приказал Никор.

Зажигательная пуля угодила в бензобак, и он взорвался. Дым и языки пламени охватили автомашину. Четыре пассажира тягача, воспользовавшись дымовой завесой, заняли позицию в кустах у дороги.

Партизаны Никора наступали на них широким полукольцом.

— Брать живьем! Хотя бы одного взять живым! — кричал Никор, перебегая шоссе. В ход пошли гранаты. Огонь вели но кустам, где залегли немцы. Теперь там стрелял только ручной пулемет. Автомашина все еще горела.

— Сдавайся! — закричал Никор, укрывшись за толстой елью. Ему ответили длинной автоматной очередью. Партизан швырнул гранату. Раздался взрыв. Никор хотел вскочить и сделать перебежку, но новая пулеметная очередь прижала его к земле.

Однако партизаны замкнули кольцо окружения. Пули срезали ветки деревьев, в воздух летели щепки, комья земли, мох, еловые шишки.

— Держать его под огнем! Пока не кончатся патроны! — командовал Никор. Немец отстреливался все реже и реже. В это время подбежавший дозорный, запыхавшись, доложил:

— Командир, от Беловежа в нашем направлении прет колонна автомашин...

— Два пулемета на шоссе! Стрелять до тех пор, пока не получите приказ отходить. Сбор на высоте сто семьдесят шесть!

Пулеметчики, пригнувшись, побежали к шоссе и заняли новые позиции.

— Вперед! — крикнул Никор. — Вперед! Через минуту будет поздно...

Другая группа партизан бросилась к кустам, где залег немецкий пулеметчик, но там в этот момент раздался глухой взрыв гранаты. Немец подорвал себя. Недалеко от него лежали трое эсэсовцев, убитых в перестрелке. Партизаны быстро проверили карманы убитых и захватили документы. Никор дал приказ отходить. Он был очень огорчен неудачей: «языка» взять не удалось.

Шум автомашин, которые спешили на помощь автотягачу, нарастал. Активно заговорили два пулемета партизан на шоссе. Длинная очередь ударила по автомашине, которая первой показалась из-за поворота. Подбитая автомашина полетела в кювет. И пока гитлеровцы пришли в себя и поняли, что их атакуют партизаны, партизанские пулеметчики, воспользовавшись замешательством, скрылись в лесной пуще и направились на высоту 176.

Тела четырех погибших сотрудников секретной группы привезли вечером. Кузов сожженного тягача остался в пуще. Многочисленные отряды СС и полиции прочесывали до наступления темноты лес, но вернулись ни с чем. Во всех подразделениях началась активная подготовка к боевым действиям. Была усилена охрана радиостанции и отдан приказ — одиночным автомашинам не выезжать из Беловежа без сопровождения.

Штангер без сообщения от Никора понял, что операция с нападением на автомашину секретного штаба окончилась неудачей и живым никого взять не удалось. Возможность захватить одиночную автомашину не была использована...

Утомленный переживаниями, Штангер решил пойти в казино поужинать. Ему повстречалась группа эсэсовцев. Они окинули его презрительными взглядами. Анджей заметил, как Лайсберг наклонился к одному из эсэсовцев и что-то ему прошептал. Штангер не сомневался, что речь шла о нем.

Хайден задумчиво сидел за столиком в углу и пил пиво. Безразлично взглянув на Штангера, он спросил:

— Что так поздно?

— Что-то сегодня нет аппетита.

Хайден наклонился в его сторону и шепнул:

— Возможно, после «приятного» разговора с Л айсбергом?

— Не исключено. Откуда ты знаешь?

— Иорст мне говорил... Не приехала?

— Оставь. Я сильно перенервничал.

Хайден закурил сигару, заказал еще кружку пива и спросил Штангера, не выпьет ли он чего-нибудь покрепче. Тот вежливо отказался. Хайден придвинулся ближе к Штангеру и, боязливо осмотревшись по сторонам, хотя казино уже было почти пустое, шепнул:

— Хочу с тобой поговорить, но только не здесь, Сейчас подам тебе руку, попрощаюсь и пойду. Через пять минут выйдешь за мной. Встретимся в парке. Иди этой дорожкой в сторону охотничьего домика. Смотри, чтобы никто не шел за тобой. Понял?

Штангер кивнул...

Они шли рядом полевой дорожкой. Вдали виднелась лесная стена пущи, за их спиной чернел мрак парка. Хайден несколько раз осмотрелся по сторонам, прислушался, но кругом стояла тишина...

— Ты боишься? — раздраженно спросил его Штангер.

— Я хотел бы, чтобы никто не видел нас вместе, а тем более не слышал, о чем мы будем говорить. Ты отказал Лайсбергу?

— Он дал мне время подумать.

— Знаю, что отказался, так же как и я.

— Откуда такая уверенность?

— Я хорошо тебя знаю. А теперь слушай. Я верю тебе, Штангер, и считаю другом. И боюсь за тебя...

Штангер приостановился, а Хайден, стоя рядом с ним, продолжал шептать:

— Господа из СС интересуются здесь каждым нашим офицером, и это для тебя не секрет. Однако тобой интересуются особо...

— В чем они подозревают меня?

— Не знаю ничего определенного. У них есть сведения о том, что у нас действуют агенты вражеской, а точнее, русской разведки. Господа из СС усиленно ищут подозрительных. Судя по всему, круг подозрительных лиц сужается. Детально изучаются личные дела всех офицеров. Старого Диттера убрали сразу. Что касается тебя, то по этому поводу Лайсберг долго беседовал с майором Завелли. Шеф сказал мне это по секрету...

— А что им надо?

— У них есть какие-то старые донесения Клаузера о тебе и других. Им не нравится история с Бланке и Михаликом. Они вспоминали уничтожение объекта на высоте сто восемьдесят пять. И даже случай с Фляйнертом. Помнишь?..

У Штангера мурашки побежали по спине, и, если бы не темнота, Хайден бы заметил, как он побледнел.

— Майора Завелли несколько часов расспрашивали о тебе, специально интересовались делом, о котором я говорил. Интересовались, ручается ли майор за тебя. На этих днях на помощь Лайсбергу должна прибыть группа специалистов из гестапо. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Они способны на все. Старый Диттер тоже был хорошим немцем, но ты отлично знаешь, что они с ним сделали.

— Что ты предлагаешь? — опросил Штангер.

— Завелли и Фриватт дают тебе самые лучшие характеристики и высмеивают их подозрения...

— Что бы ты сделал в моем положении?

— Видишь ли, не надо все так драматизировать, ибо совесть у тебя чиста и свой воинский долг ты выполняешь как положено. Ни один из этих эсэсовцев и в подметки тебе не годится. Однако эсэсовцы жестоки, мстительны, недоверчивы и всегда ищут виновных среди старых кадров военной разведки. Кто из нас будет их следующей жертвой — неизвестно. Только не ты и не я. Знаю, ты не был, не являешься и не будешь национал-социалистом. Так же как и я, ты не терпишь этих самодовольных выскочек, невежд и грубиянов. Ведь они доведут Германию до поражения... — говорил Хайден прерывающимся от волнения голосом. — В самое ближайшее время русские нанесут удар, и результат этого удара нетрудно предугадать. Ударят и на Западе. Авиация противника господствует над Германией. Наши города лежат в развалинах. Скажу тебе откровенно: для Германии война проиграна!..

— Хайден! — вырвалось у Штангера.

— Да, проиграна! Только если лишить власти этих маньяков, то, возможно, еще удастся спасти нас от гибели и обеспечить почетный мир. Я уже давно это все обдумал. И не только я один. Старые офицерские кадры хотят спасти Германию. Если удастся этого сумасшедшего ефрейтора лишить власти, Запад заключит с нами мир, и тогда можно будет надеяться выиграть войну с Россией...

Штангер был ошеломлен откровениями Хайдена. Правда, он догадывался, что Хайден излагает не только свои личные выводы, а взгляды тех офицеров вермахта, которые, видимо, готовили заговор.

— Идем, сядем под куст и закурим. — Штангер потянул Хайдена за рукав. Когда они сели на холодную от росы траву и затянулись, Штангер, собравшись с мыслями, обратился к Хайдену: — Слушай, Ганс, а если они не оставят меня в покое? Если они попытаются сделать меня своей жертвой?

— Этого я тебе не могу точно сказать. Если б я не ценил твоей офицерской чести, то... — Он глубоко затянулся сигаретой.

— То что?

— Ничего. — Хайден нетерпеливо махнул рукой. — Все это нереально... Дезертировать, уйти к партизанам... породниться с врагом, которого ненавидишь. Это не для тебя! — Он говорил все тише.

— Ты предлагаешь мне дезертировать? Зачем, почему? После стольких лет моей работы в разведке?! — разыгрывал возмущение Штангер.

— Нет, не предлагаю. Я только думаю вслух. А может, согласишься идти в разведку СС? Так же, как Швинд, Иорст, Ланг, Денгель и другие?

— Не будем о них говорить! — резко прервал его Штангер.

— Хорошо! Я обещаю внимательно следить за развитием событий. Ведь я имею больше возможностей, чем ты. Давай только избегать встреч, чтобы нас никто не видел вместе. Может, отделаешься легким испугом? Ведь они постараются использовать наши разведывательные кадры, так как сами они не имеют ни малейшего понятия о фронтовой разведке. Если тебе будет грозить опасность, постараюсь вовремя предупредить, и ты тогда примешь нужное решение. Рассчитывай на меня!

Хайден протянул руку. Штангер молча пожал ее...

«Судя по всему, мне грозит опасность. В любой момент готов уйти в пущу. Примешь меня как «безработного» партизана. Может так случиться, что появлюсь без предупреждения и в немецком мундире. Чтобы твои ребята меня не подстрелили, сообщи им: пароль — «Рысь»; отзыв — «Весна». Передай мне также несколько возможных мест базирования твоих людей и объясни, как туда попасть. Я буду в эти дни поблизости от Беловежа. Возможно, все еще окончится хорошо».

Штангер прочитал записку, воткнул ее во фляжку и отнес в тайник. Ему хотелось, чтобы Никор, получив его сообщение, на всякий случай был готов и находился поблизости. В ту же ночь Штангер послал шифровку в Центр, предупредив, что дело пахнет провалом.

Вернувшись к себе, проверил пистолет и лег спать, однако спал неспокойно, просыпаясь от каждого шороха в коридоре.

Рано утром раздался телефонный звонок. Хайден сообщил, что ночью американо-английские войска высадились в Нормандии. Это было 6 июня 1944 года.

Перед самым обедом в Беловеж приехала Хелен в сопровождении двух сотрудников института имени Геринга. После короткого телефонного разговора со Штангером она остаток дня провела в охотничьем домике на совещании у директора Рагнера. Со Штангером они договорились встретиться вечером за ужином в ее комнате.

Весь день в разведцентре царило необыкновенное оживление. Все только и говорили о высадке союзников, слушали короткие, скупые сообщения главной ставки фюрера, изучали карту Франции и высказывали прогнозы о дальнейшем развитии военных событий.

* * *

Встреча была обычной для влюбленных, Они громко говорили обо всем, о чем воркуют после долгой разлуки влюбленные. Хелен включила радио и вентилятор, потом выглянула в коридор проверить, не следит ли кто за ними. Плотно прикрыв дверь, она села на кушетку рядом со Штангером.

— Я думаю, здесь не подслушивают? — шепнула она.

— Думаю, что нет, но радио пусть будет включено. Я тебе должен столько рассказать...

— Я тоже.

Штангер обнял ее, поцеловал и долго шепотом рассказывал о том, какая обстановка сложилась вокруг него в Беловеже, о таинственной группе во дворце, о неудачном нападении Никора на автомашину. Хелен внимательно слушала его. Она курила сигарету за сигаретой, но не прерывала Штангера. А когда он кончил рассказывать о событиях последних дней, спросила:

— Что ты решил делать в связи с подозрениями Лайсберга? Ведь это сейчас самое важное!

— На всякий случай предупредил Никора, чтобы находился недалеко от Беловежа. Всю ночь и сегодняшний день ломал голову, думая о беседе с Лайсбергом и предостережении Хайдена. Я пришей к единственному выводу, и ты, думаю, согласишься с этим. Пока это всего лишь шантаж и попытка СС терроризировать нас. По-моему, я не ошибаюсь. Если б они имели конкретные доводы против меня в истории с Бланке, Фляйнертом и другими, то они со мной вообще бы не разговаривали. Так ведь?

— По логике вещей — так. Однако помни, Анджей, гестапо, чтобы убрать человека, не надо иметь никаких доводов. Бдительность и еще раз бдительность! Нельзя, чтобы тебя захватили врасплох. Надо признаться, что я тоже в подобной ситуации...

— Ты? — удивился Штангер.

— Да. Наш военный отдел возглавил офицер СС, дрянь несусветная. В институте он сейчас имеет больший вес, чем сам профессор Дервиц, который, как тебе хорошо известно, и сам ярый гитлеровец. До меня дошли слухи, будто этот офицер особенно интересуется мною, и, кажется, не только он. В мое отсутствие в моей комнате произвели обыск. Сделано это было очень аккуратно и умело, но я все-таки узнала об этом. Обо мне расспрашивали в гестапо всех соседей, которые живут на первом этаже особняка. Их спрашивали, кто ко мне приходит, не замечали ли они чего подозрительного и так далее. И хотя им под угрозой смерти было приказано молчать, они мне все же рассказали об этом. Террором и издевательствами эсэсовцы хотят удержать все, что рушится. Анджей, я больше не могу! Это все слишком долго тянется. У меня сейчас так расшатались нервы, что я буквально едва держусь на ногах. Постоянное напряжение... Если пойдешь к Никору — я с тобой.

Штангер еще крепче прижал ее к себе.

— Извини меня за минутную слабость, — прошептала она. — Прикури мне сигарету... Я помогу тебе разгадать загадку, над которой ты уже несколько дней ломаешь голову.

— Ты имеешь в виду эту особую группу?

— Да! Если мы нанесем по ней удар, то это будет наша последняя операция, ибо у нас под ногами, как говорится, уже горит земля. Эта группа имеет весьма романтическое кодовое название «Траум» — мечта. Уже несколько лет по приказу Гитлера эта группа осуществляет секретное строительство укрепрайонов, оборонительных линий, штаб-квартир главного командования и аэродромов. Во главе этой группы стоит инженер-полковник Рихард Зеллгер, офицер ставки Гитлера и его доверенное лицо, приятель Гиммлера, Геринга и Кейтеля. Ты еще с ним не познакомился?

— Еще нет, а хотел бы.

— Он иногда ходит в гражданском. Среднего роста, возраст — около шестидесяти, лицо полное, высоко подстриженные светлые волосы...

— Ты его знаешь? — заинтересовался Штангер.

— И неплохо. Потом расскажу о своем знакомстве с ним. Это гитлеровец-фанатик. Один его сын, офицер СС, входит в состав личной охраны Гитлера, а другой сын работает у генерала Вальтера Шелленберга. У Зеллгера две слабости: любит выпить и неравнодушен к девочкам...

— Зачем их сюда прислали? — горя нетерпением, прервал он ее рассказ.

— Через несколько недель на Востоке начнется буря, и это для тебя не секрет. В штаб-квартире Гитлера некоторые считают, что русские не предпримут наступления, однако на всякий случай приказано строить две новые оборонительные линии и запасные аэродромы. Первая линия — Неман, Свислочь, Буг, северная граница полесских болот и восточная граница Беловежской пущи; вторая — Бебжа, Нарев, граница Восточной Пруссии. Готовятся железобетонные бункеры для орудий и станковых пулеметов, противотанковые рвы, заграждения, минные поля, волчьи ямы и все, что можно еще придумать. И конечно, аэродромы. Если русские доберутся сюда, то эти линии, особенно первая, должны их задержать. Там работают тысячи пленных, строительные батальоны. И всем этим руководят полковник Зеллгер и его штаб. Отсюда вся эта секретность и усиленная охрана, ибо они уже не доверяют старым кадрам — военной разведке.

— А как ты познакомилась с Зеллгером?

— Это произошло несколько дней назад. Он руководил строительными работами в Восточной Пруссии и с разрешения Геринга должен был выяснить некоторые вопросы в нашем институте. Последнее время Зеллгер торчал в Восточной Пруссии. Он усилил полосу обороны около Гижицко между озерами Негоцин и Кисаяны, треугольник линий укреплений в районе Лидзбарка, форты в первом поясе Мазурских озер. Все это я узнала от него. И все это теперь знает наш Центр. Теперь Зеллгера прислали сюда. Сколько жизней на его совести! Тысячи людей умерли от голода и истощения на стройках, которыми он руководил...

Хелен замолчала. Штангер, всматриваясь в тлеющий в темноте огонек сигареты, глубоко задумался. Как узнать планы этих двух оборонительных линий, предназначенных задержать наступление советских войск?..

— Что ты придумал? — нарушив молчание, спросила Хелен.

— Пока ничего. Разные мысли лезут в голову. Предстоит какая-то сногсшибательная операция... Я поставил Центр в известность о том, что мне грозит провал. Жду, что там решат. Однако независимо от решения Центра мы должны поймать в свои сети Зеллгера и вырвать у него планы этих оборонительных линий.

— А как?

— Этого я еще и сам не знаю. Думал кое-что сделать помощью Никора, однако ничего не получилось. Никор напал на машину, но никого живым взять не удалось. Я хотел даже ночью снять часового на этаже, вломиться в кабинет Зеллгера, подорвать сейф, захватить ценные документы — и в лес...

— Это слишком большой риск! — отрезала Хелен. — Где гарантия успеха этой операции?..

— А что ты предлагаешь?

— Я хочу продолжить свое знакомство с Зеллгером. Слушай, а что, если поехать с ним на инспекцию?

— Зачем?

— Он наверняка возит с собой часть планов строительства оборонительных линий. Сначала я посмотрела бы, где и что уже построено... Потом пристрелила бы Зеллгера, его шофера и адъютанта, захватила бы планы и — в пущу! Как только об этом станет известно во дворце, ты тоже сразу удерешь к Никору. Что ты на это скажешь?

— Это тоже слишком большой риск! С троими ты не справишься. После нападения Никора они просто посходили с ума и соблюдают осторожность. Каждая машина выезжает с усиленным сопровождением, не говоря уж об охране, с какой всегда ездит Зеллгер. Я не знаю его и ни разу не видел, но примерно догадываюсь, что это за человек. Кроме того, где гарантия, что он возит с собой документы? У меня есть один план операции... Ты когда возвращаешься в Кенигсберг?

— Завтра.

— Обязательно завтра?

— Да. Очень важное совещание в институте. Будет кто-то от Геринга.

— Так вот послушай. Завершай там все свои дела, ликвидируй все бумаги и под любым предлогом возвращайся в Беловеж. Сделаешь так?

— Сделаю.

— Не вызовешь подозрений? Я могу тебе выслать телеграмму, что со мной произошел несчастный случай.

— Не надо. Скажу, что еду на инспекцию, а приеду сюда.

— Я должен точно знать, когда мне потребуется машина, сильная и быстрая.

— Может, подойдет моя?

— Нет, у тебя слабая машина.

— Это не проблема. Я возьму «мерседес» профессора Дервица.

— Теперь слушай дальше. Прежде чем уехать отсюда, ты завтра должна встретиться с полковником Зеллгером и постараться максимально привлечь его внимание. Когда ты вернешься? Надо спешить.

— Сегодня вторник. Так, так... — Она на мгновение задумалась. — В пятницу. Наверняка! Да, в пятницу приеду.

— Порядок. Если все будет хорошо, то в субботу или в воскресенье приступим к операции. Я за это время постараюсь сделать все необходимое. Зеллгер должен знать, что ты сюда вернешься. Сделай намек на интимную встречу с ним вечером. Вообще, что-нибудь придумай. Он проглотит крючок...

— Однако я пока ничего не понимаю. Говори ясней.

— Слушай внимательно. Это будет наша последняя совместная операция в Беловеже. Назовем ее «Похищение»...

Утром Хелен покинула Беловеж. Прощаясь, она рассказала Штангеру о своей встрече с полковником Зеллгером. Тот очень удивился ее появлению и, хотя был не в лучшем настроении, пригласил ее к себе в кабинет, угостил кофе и вином, уговаривал остаться в Беловеже. Зеллгер обещал взять ее с собой в инспекцию, но предупредил, что это дело опасное, так как кругом действуют партизаны. Хелен узнала, что ключи от сейфа Зеллгер хранит в кожаном мешочке, который носит в кармане мундира.

Итак, Зеллгер клюнул на приманку. Первый шаг в запланированной операции был сделан. Штангер мог действовать дальше. Вернувшись в свою рабочую комнату, он набрал номер телефона Лайсберга. Услышав его голос, Штангер проговорил:

— Хайль Гитлер, герр гауптштурмфюрер! Это Штангер... Можно ли к вам зайти? Могли бы вы уделить мне несколько минут?.. Хорошо, я иду...

Через минуту Штангер толкнул дверь кабинета Лайсберга и торжественно поприветствовал его традиционным «Хайль Гитлер!». Лайсберг с заискивающей улыбкой на лице встал из-за стола, вышел навстречу Штангеру и бодрым голосом заговорил:

— Здравствуйте, герр лейтенант. Знаете, меня ничуть не удивил ваш визит...

— Вы меня ждали? — Штангер делано удивился.

— Уверен был, что вы придете ко мне. Вы интеллигентный человек, и я верил, что вы сумеете сделать выводы в сложившейся ситуации.

— Однако вы еще не знаете, что меня сюда привело.

— Господин Штангер, я это прочитал на вашем лице. Вы пришли сказать, что решили идти с нами, с гвардией нашего фюрера!

— Вы, кажется, угадали, — таинственно усмехнулся Штангер.

— Хотите кофе? А может, коньяк?

— Если вы так добры...

Лайсберг дал по телефону указания, затем сел возле маленького столика напротив Штангера и продолжал прерванный разговор:

— Было бы жаль потерять такого разведчика, как вы. Я ценю ваши способности и сочувствую, что столько лет вы вынуждены были губить свой талант среди этих растяп!..

— Я служил рейху, герр гауптштурмфюрер! — ответил Штангер.

— Понимаю... Понимаю... — лицемерно вздохнул эсэсовец и закивал головой

Ординарец принес кофе и напитки. Лайсберг достал из шкафа бутылку, наполнил рюмки и произнес:

— Прошу, герр лейтенант, а вернее, уже герр оберштурмфюрер СС. За начало нового этапа вашей жизни! — Они чокнулись.

— Господин Лайсберг, формальности с принятием меня в разведку СС можно оформить позже, например, на будущей неделе. Я хотел бы затронуть более важные вопросы. Я сейчас готовлю такое, что может заинтересовать не только вас, но, возможно, и руководство в Берлине...

Эсэсовец, заинтересованный, придвинул свое кресло ближе к Штангеру, а тот продолжал:

— Вы хорошо знаете, что я был и еще являюсь офицером для специальных поручений центра разведки «Хорн». Я немало видел, немало знаю. Я сейчас пишу рапорт о моих многолетних наблюдениях, касающихся работы в Беловеже. Вы там найдете изложение всех собранных мною подозрений, конечно, опирающихся на факты. Вы убедитесь, какое гнездо свили себе здесь предатели и что готовят старые офицерские кадры вермахта...

— Восхитительно, герр лейтенант! Восхитительно! — Лайсберг потер ладони и вновь наполнил рюмки.

— Я долго сомневался, решиться на это или нет. Вы понимаете меня? Они все-таки были моими друзьями.

— Сентименты! — хмыкнул эсэсовец.

— Но я решился после той нашей беседы.

— Когда вы дадите мне этот рапорт?

— Самое позднее — в воскресенье. Только, господин Лайсберг, уговор: обо всем этом знаете только вы и я!

— Безусловно, герр лейтенант! — Лайсберг протянул руку Штангеру.

— И еще одно. На днях сюда инкогнито должен прибыть один офицер из окружения адмирала Канариса. Я еще не знаю его фамилии, но это весьма таинственная личность, и, кажется, не последняя фигура из тех, кто находится в оппозиции к фюреру. Планируется секретная встреча с Завелли. Беседы будут проходить вне стен дворца. Что делать, когда он приедет?

— Немедленно поставить меня в известность.

— А если это будет ночью?

— Неважно. Звоните в мою личную комнату по телефону двести девяносто два. Я обычно нахожусь или в своем служебном кабинете, или у себя в номере. Выхожу только в столовую. В общем, я жду вашего звонка.

— Прекрасно! Ознакомившись с моим рапортом, вы будете знать, что делать. Наверняка! Хайль Гитлер, герр Лайсберг!

Итак, был сделан еще один шаг к осуществлению намеченного удара. На эти несколько дней, которые требовались Штангеру для подготовки новой операции, со стороны Лайсберга и его подчиненных было обеспечено полное спокойствие...

Днем Штангер сидел на скучном совещании у Завелли, потом переписывал агентурные донесения с Востока. Наконец наступил вечер. Штангеру предстояло реализовать следующие пункты плана операции «Похищение».

Сразу же после ужина он направился в пущу. Немного возбужденный, Штангер развернул между деревьями радиостанцию, натянул антенну, накрылся плащом, удобно положил фонарик и несколько минут выстукивал в эфир свои позывные.

Получив подтверждение об установлении связи, он передал телеграмму и тут же получил ответ:

«Немедленно уходите вместе с Галиной к Никору. Оттуда будете переброшены через фронт. Сообщите время».

Галиной была Хелен.

Штангер понимал, что получил приказ Центра, но он понимал и другое: у него намечалась возможность провести важную разведывательную операцию в Беловеже, и пока он ее не осуществит — не возвратится...

И снова ключ передатчика начал выстукивать в эфир подготовленную шифровку:

«Приказ понял! Галина предупреждена. Связь с Никором поддерживаю. Есть надежда добыть важные материалы. Именно это будет решать вопрос о моем возвращении. Необходимы еще три-четыре дня... Жду немедленного ответа...»

Штангер перешел на прием и долго сидел с наушниками, отбиваясь от яростных атак кровожадных комаров. Наконец радиостанция Центра отозвалась, и через несколько минут он держал в руках расшифрованный текст:

«Если операция обещает быть успешной — действуйте! Запрещаем идти на риск! Возвращаться вместе с Галиной! Самолет будет ждать вашего сигнала на вылет. Никор обеспечит посадочную площадку и безопасность».

«Прекрасно! — подумал Штангер. — Больше всего я боялся, что могут не обеспечить прилет самолета за «посылкой»... Риск? Всегда в нашем деле есть риск. Надеюсь, это будет нашей большой победой. Не возвращаться же с пустыми руками?..»

Он взял радиостанцию на плечи, двинулся на встречу с Никором. Тот уже давно ждал его на опушке леса. Они обнялись как старые друзья. Штангер объяснил причину своего опоздания, а потом взволнованно спросил:

— Возьмешь меня в партизаны?

— Не шути. Неужели сложилась такая опасная ситуация?

— Да. Беловеж взяла в свои руки разведка СС. Подозревают каждого и меня тоже. Их надо опередить. Вот принес свою радиостанцию, ее надо спрятать где-нибудь здесь. Ты ее заберешь отсюда, как только получишь от меня сообщение. Теперь слушай внимательно. Только что я имел связь с Центром. Мне понадобится самолет. Он прилетит в назначенный час. Ты получишь от руководства соответствующий приказ. Надо подготовить посадочную площадку и обеспечить охрану. Да ты лучше меня знаешь, что надо в таких случаях делать. Найдешь в пуще место для посадки?

— Есть такое место, — ответил Никор, раскладывая на коленях карту.

Накрывшись плащ-накидкой, они при свете карманного фонарика изучали карту и обсуждали условия посадки самолета на поляне в пуще. Затем Штангер в общих чертах рассказал Никору о плане похищения полковника Зеллгера и определил в связи с этим задачи отряду Никора. Партизанам следовало подтянуться поближе к Беловежу и каждую ночь проверять тайники в ожидании сигнала Штангера. Боевую готовность Штангер намечал на субботний и воскресный вечер и всю последующую ночь...

Во дворец Штангер проник поздно, далеко за полночь, но спать не лег. Он старательно проверил оружие, затем открыл бутылку французского коньяка и бросил туда несколько таблеток сильного снотворного средства...

Наступил четверг. На следующий день должна была приехать Хелен. На утреннем совещании офицеров первым выступил гауптштурмфюрер СС Лайсберг, назначенный третьим заместителем майора Завелли. Он начал патетически возбужденно:

— Господа, то, о чем говорил фюрер, теперь стало реальной действительностью! Секретное оружие «V» уничтожает врагов третьего рейха. Сегодня летающие бомбы обрушились на Лондон. Гнездо плутократов, евреев, масонов и поджигателей войны будет разрушено. Такая же участь ждет и другие города наших противников. Судьба теперь повернулась к нам лицом! Мы на пороге нашей победы! Хайль победа! Хайль Гитлер!

В истерии он вскинул руку вверх. Собравшиеся ответили троекратным «Хайль!».

«Значит, испытания на Буге были не только проверкой теоретических разработок. Капитан Шарпе был прав. Оружие «V» уже применяется...» — думал Штангер, вспоминая свое пребывание в Сарнаках и беседы с капитаном Шарпе. Сидевший рядом с ним Хайден толкнул его локтем и спросил:

— Что ты скажешь на это?

— Может, он и прав, — осторожно ответил Штангер.

Хайден покачал головой, наклонился в его сторону и шепнул:

— А почему этот умник не говорит об успехах англо-американского наступления во Франции и о том, что готовится на Востоке?

Затем говорил майор Завелли. Он, как всегда, долго распространялся об оперативных делах Центра. Штангер почти не слушал шефа; мысли его были заняты совсем другим.

После совещания Штангер вернулся в свою комнату, разложил на столе бумаги, но не притронулся к ним. Встав у окна, он из-за занавески наблюдал за движением возле дворца. Ему хотелось хотя бы издали взглянуть на Зеллгера. Наконец у подъезда остановились «мерседес», видимо, бронированный, и три машины с охраной. А через минуту из подъезда энергичным шагом вышел полковник Рихард Зеллгер. Лица его Штангер разглядеть не мог... Шофер, адъютант и сопровождающие вытянулись в традиционном фашистском приветствии. Зеллгер отдал адъютанту папку и занял место рядом с водителем. Машины тронулись, и через минуту Штангер потерял их из виду.

* * *

Вечер был беззвездный, теплый и душный. Где-то вдалеке, за пущей, шумела весенняя гроза. Штангер набросил на плечи накидку и вышел в парк. У подъезда отмерял шаги часовой. Штангер приблизился к радиостанции и, остановившись за дубом, долго всматривался в другого часового, который ходил за козлами колючего заграждения.

Штангер пошел дальше. Перед казармами охраны, прислонившись к будке, стоял часовой и внимательно прислушивался к громким голосам, доносившимся из открытых окон.

«Эти трое часовых не имеют значения. Ни один из них не видит охотничьего домика. Эти не опасны», — подумал Штангер и, успокоенный, двинулся дальше на разведку.

Вот и ворота в дворцовый парк. Едва Штангер приблизился к ним, тотчас же раздался громкий окрик «Стой!». Это часовой требовал пароль. Штангер ответил. Часовой поприветствовал его и открыл ворота.

Повернув направо от ворот, Штангер миновал здание штаб-квартиры гестапо в жандармерии. Здесь он встретил троих часовых, но его не задержали.

Штангер шел по пустынной улице, разделявшей Беловеж на две части. Его остановил патруль из пяти жандармов. Они проверили документы, извинились, и он пошел дальше. Пока он достиг окраины городка, его остановили три патруля.

«Что-то многовато этих патрулей... Все находятся в боевой готовности. Интересно, проверяют ли они автомашины? Это очень важно. Логически рассуждая, должны контролироваться только машины, въезжающие в Беловеж...» — рассуждал Штангер.

Задержавшись в тени развесистого куста сирени, он вслушался в голоса, доносившиеся из здания, где располагалась рота жандармов. Штангер хорошо слышал стук сапог часовых. Дорога в пущу казалась пустынной.

Возвращаясь во дворец, Штангер по пути не раз предъявлял документы патрулям. Была уже поздняя ночь, но идти в свою комнату не хотелось, и Штангер направился по тропинке к озеру. Остановился перед памятником королю Августу III, потом взошел на мостик, переброшенный через ручеек, оперся о перила и заслушался звуками июньской ночи.

Далекие вспышки молнии — предвестницы приближавшейся грозы — отражались в голубоватой воде. Штангер стоял задумавшись, охваченный странным беспокойством. В любых ситуациях он еще ни разу не испытывал подобного чувства. Он никогда не думал о себе, хотя и отдавал отчет, что очередная операция может быть последней. Но сейчас, когда в пуще его ждали товарищи по борьбе, когда вместе с ним рисковала и Галина, — сейчас, как никогда, он очень хотел, чтобы все удалось...

Обернувшись, Штангер взглянул на очертания дворца, видневшегося на холме. Когда на какой-то миг молнии пробивали черные тучи, на фоне темного неба вырисовывались башни, башенки, крытые балконы. Штангер смотрел на все это, будто видел дворец первый раз в жизни. Сейчас он казался ему более грозным, более мрачным, чем обычно.

Штангер долго стоял как прикованный, не в силах оторвать взгляда от дворца, который время от времени освещался в темном мраке ночи белыми вспышками молний.

«Дворец... Беловеж, — мысленно повторял он. — Я пробыл здесь почти тысячу дней и тысячу ночей. Пережил тут все, что можно пережить. Все ли я здесь сделал, что мог? Сколько уничтожил врагов?.. Да, — ответил он сам себе, — я их много уничтожил, и они заслужили это за все преступления, совершенные на нашей земле...»

Перед его мысленным взором, как отдельные кадры фильма, пробежали картины пережитого: операция «Шифры»... Бланке... Покушение на Тирпинга и Бертеля... Операция «Ксавир»... Уничтожение Фляйнерта, Михалика, Бауэра, «Эйхе-ФА»... Борьба за жизнь Петра Наирова и победа над Клаузером... Уничтожение группы Фукса и Шумарского... Новогодний поезд... Сообщения в Центр... «Осталось осуществить последнюю операцию... Только бы нервы не подвели... — шептал он себе. — Не могу сказать, что я в восторге от задуманной операции, но у меня нет иного выхода. Сделаю все, как положено... Но почему я так волнуюсь? Может, потому, что наконец покидаю Беловеж? Если останусь жив, вернусь сюда после войны...»

На лицо ему упали первые капли дождя. Зашумели ветви и листья деревьев от первых порывов ветра. Накрывшись накидкой, он ускорил шаги.

Золотистый «мерседес» остановился перед охотничьим домиком. Хелен отправила водителя закусить в казино, а сама позвонила Штангеру. Он прибыл немедленно.

— Я приехала, дорогой! — Она бросилась ему на шею, крепко поцеловала. — Навсегда, — добавила шепотом.

— Прекрасно, Галочка, прекрасно!.. — ответил он, взволнованный. — У тебя не было неприятностей?

— Немного. Прежде всего ликвидировала все свои наиболее важные дела... И институт...

— Как это? — спросил он удивленно.

— В воскресенье вечером там вспыхнет пожар... — призналась она чуть слышным шепотом. — Такая маленькая зажигательная «игрушка», понимаешь?

— Смотри у меня... — погрозил он ей пальцем.

— Я же должна была как-то попрощаться со своей «прекрасной организацией». Не так ли?

Штангер понимающе кивнул, а она продолжала шептать:

— Давай не будем об этом говорить. Я и так туда бы никогда не вернулась... А ты все подготовил?

— Мне кажется, да. Меня беспокоит только одно — многочисленные патрули на улицах Беловежа. Но, я думаю, справимся. Только что видел Зеллгера...

— Он понравился тебе?

— Очень. Хорошо, что не очень толстый и невысокий...

Оба рассмеялись.

— Мы должны определить дату операции и сообщить об этом Никору. Думаю, что больше всего для этого подходит ночь с субботы на воскресенье. Многие выезжают в Белосток или пьют здесь.

— Итак, решено: воскресенье... — твердо сказала Галина.

— Где будет спать водитель?

— В той гостинице, где ночуют...

— Хорошо. Не забудь только взять у него ключи от автомашины.

— Они уже у меня.

— Вечером я тебе доставлю все необходимое для операции. Как вернешься — конечно, если поедешь с ним на инспекцию, — приходи в казино на ужин. И точно договорись с ним в отношении этого интимного воскресного вечера...

— В какое время?

— Как можно позже. Например, в девять вечера, можно в девять тридцать. В одиннадцать ночи начнем операцию. В десять тридцать вечера я проведу операцию с Лайсбергом и буду ждать от тебя звонка.

Когда попрощались, Штангер осмотрел автомашину, проверил запас бензина и пошел во дворец. Через несколько часов он увидел в окно, как Галина в сопровождении полковника Зеллгера и усиленной охраны отправилась на инспекцию.

Немного успокоенный тем, как идут дела, Штангер стал готовить сообщение для Никора:

«Будь готов в воскресенье вечером. Займи позицию вдоль дороги, возле мостика на реке Хвозна. Автомашина — «мерседес». Мой сигнал — смена света фар. Возьми радиостанцию. Предполагаемое время — 23.00—24.00. Подготовиться к заминированию дороги...»

— Штангер, иди сюда! — позвал Иорст, сидевший за столиком в казино в обществе Хайдена, Швинда и капитана Денгеля. На столике выстроились несколько опустошенных бутылок. Все уже были в приподнятом настроении.

— Что тебе? — спросил его Штангер.

— Хочу с тобой выпить и помочь поднять настроение.

— Настроение? — удивился Штангер.

— Не притворяйся. Твоя дама, кажется, наставляет тебе рога. Может, на нее так действует пуща? Ха-ха-ха! Видимо, полковник Зеллгер ей больше по душе... — Офицеры взорвались смехом.

— Отстань с глупостями! Лучше налей!

— Не переживай! Женщины изменчивы, как ветер! Не помню, кто это сказал... Не эта, так будет другая, — похлопал его по плечу Хайден.

— Пей.

— Да здравствует холостяцкая жизнь! — Иорст вдруг замолк на полуслове и приложил палец к губам, взглядом показывая на дверь. На пороге стояла Хелен и разглядывала казино.

Штангер подошел к ней, поцеловал руку и подвел к своему столику. Офицеры вежливо поздоровались, и разговоры, прерываемые вспышками смеха, продолжались своим чередом. Над Хелен стали подшучивать: мол, она пытается окрутить Зеллгера, но она ответила, что Штангер на нее не в обиде, так как Зеллгер — ее старый приятель. Это вызвало новый взрыв смеха у подвыпивших офицеров.

Эта ночь, следующий день и ночь прошли без каких-либо происшествий. Свободное время Анджей проводил в комнате Галины в охотничьем домике. Это были часы их большого счастья. Каждый из них понимал, что, может быть, это последние минуты, проведенные вместе. Наступающая воскресная ночь таила в себе много неожиданностей.

Никор прислал донесение: он все выполнил точно в соответствии с указанием Штангера и в воскресенье вечером займет позицию у реки Хвозна в том месте, где ее пересекает дорога.

Воскресенье выдалось солнечным. Пуща играла всеми весенними красками. Штангер нервно ходил но своей комнате, курил, пил кофе, старался читать, но ничего из этого не выходило. Потом пошел поболтать к Хайдену, но и там долго не усидел. Обедал он в казино вместе с Галиной, потом проводил ее в охотничий домик и направился к себе. Старался задремать, но бесполезно. Думал о вечере, о наступающей ночи, об операции...

К вечеру тучи закрыли небо, и рано стало темнеть. Штангер не пошел ужинать в казино. Он никого не хотел видеть, чтобы ничем не выдать своего возбуждения, с которым он уже не мог справиться.

Дважды он поднимался по ступенькам на второй этаж. Караульный, охранявший вход в коридор первого этажа, сидел в полной тишине возле кабинета полковника Зеллгера за освещенным столиком с телефоном и просматривал журналы. Около него стоял автомат. Штангер знал, что смена караула происходит каждые четыре часа. Таким образом, в случае чего быстро никто не хватится...

Штангер взглянул на часы. Скоро девять тридцать вечера. Зеллгер сейчас направится к Галине. Операция начинается.

Опершись на подоконник, Штангер мысленно подводил итоги своего пребывания здесь: «Я успел немало. Старался использовать все свои возможности. Я боролся здесь за то, во что верю. А дело, которому отдал все свои силы, стоит этой борьбы. Конечно, не хочется погибать накануне победы...»

Всматриваясь в густой мрак, вслушиваясь в дыхание лесной чащи, Штангер нетерпеливо посматривал на часы...

* * *

Комната Галины утопала в полумраке. На столике возле кушетки стояла бутылка французского коньяка и бутылка вина, а рядом рюмки и чашки для кофе. На блюде лежали плитки шоколада, бисквиты и соленые орешки. Со вкусом одетая Галина сидела в кресле возле ночной лампы, курила сигареты и перелистывала какой-то иллюстрированный еженедельник. Каждую минуту она нервно поглядывала на часы. Ей казалось, будто стрелки стоят на месте. Она смотрела на иллюстрации, но ничего не видела. Мысленно она была далеко отсюда.

Вот она подошла к зеркалу, попудрила лицо, поправила прическу. Она чувствовала, что теряет терпение. Хотя Галина уже много лет боролась на тайном фронте, но в такой головокружительной операции принимала участие впервые.

Она снова закурила и села в кресло. Было двадцать один час сорок пять минут. «Уже должен быть. Почему он опаздывает? Может, ему что-то помешало и он вообще не придет?» — беспокоилась она, вслушиваясь в тишину коридора.

Из этого состояния ее вывел шум шагов. Послышался тихий стук в дверь. Стараясь быть спокойнее, она сказала:

— Пожалуйста!

В дверях стоял полковник Зеллгер.

— Добрый вечер, фрау Хелен, — торжественно приветствовал он даму.

— Добрый вечер, герр полковник. Вы не слишком пунктуальны! — проговорила она не без иронии в голосе.

— Прошу прощения, но у меня был срочный разговор с командованием. Служба! — И он беспомощно развел руками.

Она усмехнулась и подала ему руку, которую Зеллгер несколько раз поцеловал. Потом он хотел обнять Галину, но она деликатно, но решительно освободилась от его рук и пошутила:

— Герр полковник, если вы не будете вежливы со мной...

— Что тогда?

— Я вас накажу, — игриво продолжала она.

— Как?

— Не разрешу поцеловать...

— Не верю.

— Ах мужчины, все вы одинаковы. Прошу садиться, — показала она рукой на кушетку. — Почему вы стоите?

Зеллгер снял с плеча автомат, оставил его вместе с головным убором на вешалке и пристально осмотрел комнату Галины.

— А это зачем? — спросила она, показывая на автомат.

— На всякий случай. Кругом пуща, бандиты.

— Герр полковник, — приблизилась она к Зеллгеру. — Знает ли кто, что вы у меня? — И, покраснев, быстро добавила: — Вы, видимо, понимаете мое положение. Солидный сотрудник института, у меня здесь жених, и вдруг... В общем, я не хотела бы, чтобы пошли сплетни, подозрения...

— Ничего не бойтесь, фрау Хелен. Только мой адъютант знает, что я здесь... — ответил Зеллгер.

— Почему он знает? Откуда он знает? — спросила она с возмущением.

— Я всегда должен быть в радиусе телефонной или радиосвязи со штаб-квартирой фюрера. Меня беспокоят в любое время дня и ночи. Трудная служба! Однако у вас не должно быть никаких сомнений. Адъютант будет нем, как могила.

— Ну, хорошо. Прошу садиться, а я поставлю кофе.

Зеллгер сел на кушетку. Близость женщины, запах ее духов, пригашенный свет — все это создавало интимную обстановку. Сколько дней он ждал такого вечера!..

Галина села напротив него в кресло в кокетливой позе.

— Я очень прошу вас сесть рядом со мной! — Он умоляюще вытянул руки. — Очень прошу...

— Не спешите... Столько впечатлений! А я так плохо чувствую...

— А что вас беспокоит? — поинтересовался он.

— Голова болит. Если б не данное вам обещание, а я всегда стараюсь держать свое слово, то улеглась бы сейчас в постель.

— Это ерунда. Пройдет! Выпьем по рюмке, и все пройдет. Это самое лучшее средство от головной боли!

Галина налила кофе и подала Зеллгеру штопор.

— Откройте бутылки.

— С удовольствием. — Зеллгер взял коньяк, посмотрел на этикетку и с наслаждением чмокнул губами.

— Вино тоже. Я коньяк не пью. Может, мне вино поможет? — И, не ожидая ответа Зеллгера, она налила ему в рюмку коньяк, а себе вино. — За ваше здоровье и новые успехи в Беловеже, герр полковник!

— Нет, — прервал он, — за наш прекрасный вечер! Чтобы их было больше... — Он залпом выпил свой коньяк. — Отличный напиток! — похвалил он.

— Пожалуйста, кофе, сладости... — предложила она и вновь наполнила рюмки.

— Я все-таки прошу вас сесть рядом со мной... Умоляю...

— Что, вы всегда так нетерпеливы в обществе женщин?

— Я не бываю в обществе других дам. Вы и только вы!..

— Вы всем говорите такие комплименты? — подшучивала она, еще больше интригуя гостя. — Выпьем и закурим. Я знаю, вы курите сигары, но у меня их нет.

— Не беспокойтесь, я закурю ваши сигареты. Итак, за наше здоровье!

Снова звякнули рюмки. Галина незаметно взглянула на часы. Было двадцать минут одиннадцатого. «Если Лайсберг попался в ловушку, то Штангер уже должен действовать...» — подумала она и проговорила:

— А это вино мне помогло. Прекрасный напиток! Пожалуйста, герр полковник!

Полузакрыв глаза, она наблюдала за Зеллгером. Лицо его покраснело, глаза налились кровью. Разглядывая его мундир с многочисленными наградами, она пыталась понять, начало ли действовать снотворное. Зеллгер выпил третью рюмку коньяка.

— Извините... Хелен... — Он сладко зевнул, закрывая руками рот. — Эти бессонные ночи... — Голос его прозвучал как-то глухо и неестественно. Он пролепетал: — Вы, наверное, не поверите... Я ведь... — И попытался расстегнуть мундир.

— Герр полковник, что с вами? — Она наклонилась над ним. Сигарета выпала из его пальцев, он пробормотал что-то бессвязное, открыл глаза, попробовал встать, но голова его упала на грудь, и он опустился на диван. Дышал он часто и хрипло. По телу пробегали судороги.

Галина дрожащими руками положила его поудобнее на диван, отодвинула столик, потом ощупала его карманы. Документы, зажигалка, носовой платок, расческа. Есть! В кожаной сумочке на цепочке находилась связка ключей. Галина внимательно их осмотрела. Эти ключи открывали доступ к тайнам штаба «Траум». Галина припала ухом к двери и прислушалась...

Было двадцать два часа. Штангер закрыл окно, сдвинул занавески, зажег свет и застегнул пояс с кобурой пистолета. Вальтер он вложил в левый карман. Из тайника в камине достал короткую свинцовую трубку, наполненную песком. К одному из заклепанных концов трубки был прикреплен шнурок. Штангер распорол ножичком правый карман брюк, всунул в это отверстие трубку и прикрепил ее шнурком к поясу. Попробовал сделать несколько движений, трубка не мешала... В лежащей на столе папке, озаглавленной «Мои подозрения», перевернул несколько страниц текста.

Мокрой от пота рукой взял трубку телефона. Отозвался сигнал коммутатора. «Два, девять, два», — не спеша набрал Штангер номер. И вот на другом конце телефонного провода раздался голос:

— Слушаю!

— Хайль Гитлер, герр гауптштурмфюрер! Докладывает лейтенант Штангер. Я не разбудил вас? Извините, что так поздно вас беспокою, но дело не требует отлагательства... Я должен немедленно поговорить с вами... Хорошо... Хорошо... Я иду к вам...

Штангер положил трубку, облизал пересохшие губы. В горле было неприятное ощущение. Выждал минуты три, взял папку и вышел из комнаты. В коридоре он окинул взглядом часового. Солдат стоял возле окна, курил папиросу и всматривался в темноту парка.

Вот и комната под номером семьдесят девять. Штангер постучал и услышал приглушенный голос:

— Войдите!

Он толкнул дверь кабинета Лайсберга. Эсэсовец, заложив руки за спину, расхаживал по комнате. Увидев Штангера, он вопросительно взглянул на него.

— Хайль Гитлер, герр гауптштурмфюрер! — Штангер старался говорить взволнованным голосом. — Можно запереть дверь? Я не хочу, чтобы кто-то увидел нас вместе...

Лайсберг повернул ключ в двери.

— Необходимо действовать молниеносно, чтобы пресечь измену, чтобы птички не улетели...

— Что случилось? Я ничего не понимаю, — нетерпеливо прервал Штангера эсэсовец.

— Это трудно понять. Прочитайте вот это, и вам все станет ясно! — с деланным возмущением Штангер бросил на стол принесенную папку, так как хотел, чтобы эсэсовец сидел именно там.

Лайсберг присел на край кресла, включил настольную лампу, нервно открыл папку и впился глазами в текст.

Штангер стоял рядом со столом, держа правую руку в кармане, где находилась свинцовая трубка. Какую-то секунду он смотрел на склонившегося Лайсберга, выбирая место для удара... Казалось, рука из кармана поднимается слишком медленно.

Штангер сделал над собой усилие, вырвал руку, и свинцовая трубка со свистом рассекла воздух. Тупой удар, потом другой, третий. Лайсберг издал короткий хриплый выдох, ударился лицом о стекло стола и свалился на ковер. По телу его пробежали судороги, и он замер.

Штангер вытер трубку, наклонился над трупом, вынул из кармана Лайсберга ключ от сейфа и открыл его. Быстро просмотрел лежащие там папки и бумаги, взглянул на папку с надписью: «Совершенно секретно. Лейтенант А. Штангер». Открыл ее. «Арестовать!» — бросилась ему в глаза черная резолюция...

Дальше он уже не читал. Несколько таких папок, на которых стоял гриф «Секретно», отложил на стол. Потом вынул две полки, уложил их на дне сейфа и втиснул туда труп Лайсберга.

Закрыл сейф. В замок вложил несколько скрепок от бумаг. Платком растер следы крови на ковре. Осмотрел стол, забрал какие-то печати, карты и пистолет. Бегло осмотрел кабинет. Все в порядке.

Погасил свет, закрыл дверь, вышел в коридор и только сейчас почувствовал, что на лбу у него выступил холодный пот. Штангер вытер лицо рукавом мундира и быстро направился в свою комнату.

Бумаги, взятые из сейфа Лайсберга, положил в сумку. Закурил. Горький дым захватывал дыхание. Открыл окно и глубоко вдохнул ночной воздух пущи.

Было двадцать два часа пятьдесят три минуты. Штангер стоял возле окна и лихорадочно размышлял: «Еще один этап операции «Похищение» позади. Этот глупый самонадеянный эсэсовец довольно легко позволил с собой расправиться. Он уже имел приказ арестовать меня... Игра с моим рапортом остановила его. Пройдет немало времени, пока его отыщут... Теперь на очереди Зеллгер... Удастся ли его взять? Почему до сих пор не звонит Галина?.. Если он попался в ловушку, то уже пора... Здесь большой риск. Если с ним повезет, остальное — пустяк...»

Штангер вздрогнул от телефонного звонка. Когда поднял трубку, услышал тихий, сдавленный голос Галины:

— Спит. Все спокойно.

— Иду, Галочка, — коротко ответил он, перебросил автомат через плечо, взял сумку с документами, сунул в карман мундира магнитную мину, осмотрел комнату, закрыл ее и поспешным шагом, минуя казармы роты охраны, направился в сторону охотничьего домика.

Галина издалека услышала его шаги, приоткрыла дверь, а когда Штангер вошел, закрыла ее на ключ. Комната утопала в полумраке. На диване в расстегнутом мундире крепко спал, полуоткрыв глаза, полковник Зеллгер.

— Как Лайсберг? — шепнула Галина.

— В порядке, — ответил Анджей.

— Возьми. — Она подала ему мешочек с ключами полковника Зеллгера.

— Я пошел, Галина. Если во дворце услышишь выстрелы, прикончи его, забери эту сумку с документами, подожги комнату и беги в пущу. Держи на восток. Попадешь на бровскую дорогу. В десяти километрах отсюда, возле моста через реку Хвозна, будет ждать Никор с отрядом...

— Анджей... — кинулась она к нему в порыве отчаяния, пытаясь что-то сказать, но он уже был за дверями.

Перекинув через плечо автомат, Анджей проверил свинцовую трубку в кармане, прошел мимо часового у подъезда и вновь зашагал во дворец.

Штангер машинально отсчитал ступеньки лестницы и посмотрел в коридор. Караульный дремал возле столика. Однако, когда Штангер вошел в коридор, караульный поднял голову и вопросительно взглянул на него.

Штангер левой рукой вынул из кармана листок бумаги и коротко бросил:

— Посмотри! Полковник Зеллгер приказал отдать тебе.

Караульный поднялся, и в этот момент его настиг удар свинцовой трубки по голове. Гитлеровец не успел упасть, и Штангер, подхватив его, потащил в туалет. Там он оставил его в одной из кабин и плотно закрыл ее дверь.

Дрожащими руками Штангер подбирал ключ к кабинету полковника Зеллгера. Наконец дверь открылась. Он вошел и закрыл ее за собой на ключ.

Фонариком осветил замок массивного сейфа, вложил ключ. Раздался металлический треск. Хранилище тайн группы «Траум» открылось перед ним...

Скоросшиватели, толстые папки, многочисленные планы, карты. Фонариком осветил пять толстых папок, прочитал надписи.

Это было именно то, за чем он столько недель охотился.

«Что еще может быть здесь важного? — лихорадочно осматривал он сейф. — Карты с таинственными значками, шифровки из штаб-квартиры Гитлера. Хватит, больше не заберешь. Этих пяти папок с планами строительства двух оборонительных линий и аэродромов хватит с гаком. Быстрей! Быстрей!» — подгонял он себя.

Штангер достал из кармана магнитную мину, повернул предохранитель и уложил ее в сейф. Взрыв произойдет через два часа, то есть после смены караула, когда будет обнаружена смерть часового.

С трудом впихнул в сумку добытые документы, тихо открыл дверь и выглянул в коридор. Кругом была тишина.

На носках, в несколько прыжков Штангер проскочил коридор и оказался на лестнице. Он с трудом владел собой. Часовой у подъезда внимательно взглянул на него. Штангер успел заметить, что тот еще долго смотрел ему вслед. Штангер шел, и ему казалось, будто ноги его из ваты. Пот ручьями стекал по лицу.

Галина ждала Штангера с большим волнением. Когда он появился, она нервно спросила:

— Ты звонил мне?

— Нет! — удивленно ответил он.

— Кто-то только что настойчиво звонил, но я не поднимала трубку.

Штангер не мог больше произнести ни слова. Он бросил на стол набитую документами сумку, выпил чашку холодного кофе, наклонился над умывальником и ополоснул лицо водой, потом шепнул Галине:

— Надо уходить! Сейчас здесь начнется пекло!

— Давай, Анджей, оставим его здесь... — попросила Галина, показывая на немца. — Давай оставим. Уйдем тихо и через час будем в пуще у Никора. Оставим... Прошу! У меня плохое предчувствие. — Она умоляюще взглянула на него...

— Нет, Галина, нет! Если все пойдет гладко, он будет хорошим приложением ко всему, что я забрал из его сейфа. Приложением и переводчиком, — поправился он. — Охрана пропустит, а если даже...

Звонок телефона настойчиво прозвучал раз, другой, третий. Они замерли.

— Его ищут, — прошептал Штангер сквозь зубы. — Кляп, быстро!

Галина подала ему солдатский шарф, и Штангер молниеносно всунул его в рот Зеллгеру, который по-прежнему лежал без движения.

— Анджей... — шепнула Галина и дотронулась до его плеча.

Штангер поднял голову. В коридоре послышались шаги быстро идущего человека. Потом шум шагов затих. Кто-то, видимо, остановился и прислушивался. Штангер погасил ночную лампу.

— Отвечай ты... Если он один, будет наш... Если вспыхнет перестрелка, хватай документы и уходи... — чуть слышно прошептал он и прижался к стене возле двери.

Кто-то остановился за дверью, и тут же раздался осторожный стук.

— Кто там? — как можно спокойнее спросила Галина.

— Простите! Это капитан Дралль, адъютант полковника Зеллгера. Господин полковник у вас?

— А что случилось?

— Я должен немедленно увидеть господина полковника. Срочная и важная телеграмма из ставки.

— Открывай... — одними губами проговорил Штангер и стиснул в потной ладони свинцовую трубку.

— Сейчас... минутку... — ответила Галина и не спеша повернула ключ. — Пожалуйста, входите. Но полковник спит. Вы понимаете?

Дралль просунул голову в комнату, но в полной темноте не мог что-либо рассмотреть. Штангер, примерившись, почти наугад нанес удар. Дралль то ли увернулся, то ли удар оказался не совсем точным, но трубка попала ему по шее ниже правого уха. Он потерял равновесие. Второй удар пришелся ему в лицо. Дралль схватился за Штангера, и оба рухнули на пол, перевернув столик. Анджей вцепился фашисту в горло и изо всех сил начал душить, прижимая его к полу.

— Кляп! Быстро! — хрипло прошептал Штангер.

Галина в этот момент с размаху ударила Дралля по голове бутылкой с вином. Руки немца ослабли, он весь обмяк и наконец совсем затих. Галина на всякий случай заткнула ему рот полотенцем.

Штангер встал, шатаясь и тяжело дыша. С отвращением вытер ладони об мундир и затолкал Дралля под кровать. Галина подняла с полу телеграмму, которую Дралль не успел вручить своему шефу.

— Выгляни в коридор, — попросил Анджей, а сам начал заворачивать в плед Зеллгера, обвязывая его шнуром.

— Тихо, — шепнула она.

— Выходим! Забирай документы и оружие.

Он взвалил Зеллгера на спину.

— Тяжелый, скотина, — вздохнул Штангер. — Открывай дверь.

Он нажал на стартер, и мотор тихо заработал. Штангер зажег полузатемненные фары, включил скорость и тихо повел машину к воротам.

— Этот постовой пропустит. Пароль на сегодняшнюю ночь я знаю. Ты ничего не говори. Ты слишком взволнована. Если на улице прицепится патруль, я стреляю первым, а ты потом. В случае опасности хватай документы — и в лес. Я всех беру на себя... — И похлопал ладонью по стволу автомата, лежавшего на сиденье.

Галина проверила свой пистолет. У ее ног лежали две сумки, набитые документами. Штангер и Галина одновременно бросили прощальные взгляды на это зловещее логово.

Часовой, услышав подъезжавшую машину, вышел из будки, стал посреди проезжей части и несколько раз мигнул карманным фонариком. Штангер затормозил и высунул голову в окно. Солдат подошел к машине, поприветствовал и спросил пароль.

— Биркен буш! — четко ответил Штангер.

— Так точно, герр лейтенант! Но я не имею права вас выпустить за ворота.

— Почему? — удивился Штангер.

— Вы едете без сопровождения. Есть приказ ни один легковой автомобиль из Беловежа не выпускать без сопровождения.

Штангер молниеносно сориентировался и одним духом выпалил:

— Я знаю об этом, но это не служебная машина. К тому же мы не едем за пределы Беловежа. Я только что разговаривал по телефону с начальником жандармерии и везу для него важный документ, который должна вручить эта женщина.

— Хорошо, герр лейтенант, — стукнул каблуками солдат.

— Давай быстрей открывай, а то у нас нет времени.

Галина так впилась пальцами в его плечи, что Штангер застонал от боли.

«Мерседес» сорвался с места и влетел в одну из улочек Беловежа. Проскочили один жандармский патруль, другой, третий. Они не задержали их. Вдали замаячил белый силуэт колокольни костела.

— Если здесь нас не задержат, через десять минут будем у Никора. Сейчас сниму маскировку фар, и мы помчимся как стрела... Галя, Галочка, скоро все будет позади!.. — радовался он, как ребенок.

— Боже мой! — вздохнула она. — Столько нервов, столько риска, столько опасности...

Поворот, указатель. Штангер притормозил машину и резко повернул влево. «Мерседес», скрипя шинами, наклонился и часть поворота проделал на двух колесах.

Они вскочили в темный туннель из деревьев. Слева показались казармы жандармов. Штангер дал полный газ.

Неожиданно в конце аллеи замелькал красный сигнал фонаря, в свете фар замаячило несколько силуэтов жандармов с собаками.

— Внимание! Оружие к бою! Опустить стекла, — успел проговорить он Галине и нажал на тормоза.

И в этот момент понял, что совершил ошибку. Не надо было тормозить! Он выжал сцепление, включил первую скорость и, не выключая двигателя, остановился.

К машине подошел жандармский унтер-офицер, держа в одной руке пистолет, а в другой — фонарик. Автомат висел у него на шее. Трое жандармов с карабинами в руках окружили машину. Один встал прямо на дороге.

— Хайль Гитлер! — проговорил Штангер.

— Откуда едете, герр лейтенант?

— Из штаба майора Завелли по его личному приказу! — начал объяснять он, снимая с предохранителя пистолет в кармане. Штангер ощупал металлическую рукоятку и пальцем дотронулся до спускового крючка.

— Куда едете? — продолжал расспрашивать жандарм.

— Это служебная тайна.

— Майор Завелли не мог так распорядиться, так как хорошо знает приказ — не выпускать из Беловежа одиночные легковые машины без сопровождения, тем более ночью. Должна быть охрана, иначе вы дальше не поедете.

— Герр гауптвахтмайстер, ведь это я рискую жизнью, а не вы! — резко проговорил он, подчеркивая каждое слово. — Майор Завелли знает, почему он так распорядился. Дело очень важное и не терпит отлагательства. Вот почему я и поеду! Прошу освободить дорогу!

Коленом он незаметно толкнул Галину, и в этот момент ему показалось, что со стороны дворца раздались сигналы тревоги.

— Герр гауптвахтмайстер! — обратился к начальнику жандарм, стоявший с правой стороны машины, освещая лучом фонарика затянутый шнурами груз на дне машины.

Унтер-офицер наклонился к заднему стеклу, и в этот момент Штангер выхватил пистолет, высунулся в окно и выстрелил в него. Одновременно раздались выстрелы Галины в жандарма, стоявшего у машины с ее стороны. Штангер отпустил педаль, дал газ и тут же выключил свет фар.

Автомашина, как выстреленная из катапульты, прыгнула на жандарма, стоявшего у капота. Галина, высунувшись из окна, стреляла вслепую назад.

К шуму мотора присоединились выстрелы карабинов и крики гитлеровцев. Машина, делая головокружительные скачки, мчалась по дороге, усеянной выбоинами.

— Опустись на пол машины и спрячь голову! — прокричал Штангер, всматриваясь в контуры едва заметной дороги.

В это время ослепительным светом вспыхнули ракеты, и дорога стала видна как на ладони. Впереди маячила темная стена спасительной лесной чащи. С левой стороны машины цветными угольками прошила ночную тьму пулеметная очередь. За ней последовали вторая, третья и десятки одиночных выстрелов.

По машине был открыт ураганный огонь. Осветительные ракеты не угасали ни на минуту. Пулеметные очереди теперь били с упреждением.

— Еще двести метров, сто пятьдесят!.. — кричал Штангер. — Сейчас! Скоро пуща! Уже! Уже!

И вдруг треск заднего стекла. Послышался стон Галины:

— Боже! Я ранена...

В этот момент новая очередь ударила по кузову.

Через минуту машина въехала в густой темный лес. Вспышки ракет и выстрелов были позади. Штангер включил фары и как сумасшедший мчался еще несколько сот метров. Галина без движения лежала у его ног на полу машины.

Штангер остановил машину, поднял Галину на сиденье и почувствовал на пальцах кровь.

— Галя! Галочка!!! — кричал он в отчаянии, разрывая на ней свитер, блузку, белье. Плечо и правая грудь были залиты кровью, а из двух сквозных пулевых ран выходили кровавые воздушные пузыри. Кровь тонкой струйкой сочилась из ее рта. Он приложил ухо. Сердце билось. Жива!

Он выскочил из машины, сорвал маскировку фар. Со стороны Беловежа доносился шум автомашин, лай собак, крики и беспорядочная стрельба. Штангер сел за руль. Одной рукой он придерживал на сиденье Галину, а другой управлял автомобилем. Яркий свет фар освещал деревья, придорожные кусты, выбоины. Штангер мчался на полной скорости.

Его охватили самые противоречивые чувства. Внутри у него как бы что-то оборвалось, во рту было горько. До боли стиснув зубы, он повторял лишь ее имя и проклинал себя за то, что остановил машину возле жандармов.

«Однако просьба Галины оставить Зеллгера и уходить одним имела основание. Если этот тип смертельно ранен, то моя сумасшедшая идея доставить его живым в Центр — большая ошибка! Слишком многое я хотел сделать за один раз». Анджей проклинал себя за глупость: надо было, не останавливая машины, проскочить мимо этих волкодавов прямиком в пущу! «Пока бы они опомнились, мы уже были бы в лесу...» — казнил он себя.

Охваченный тревогой, он гнал машину по лесной дороге. Ему уже казалось, что едет целую вечность, а Никора все нет. Галина тяжело дышала. Штангер напомнил себе, что при въезде в пущу должен мигать фарами, иначе Никор может встретить его огнем.

Машина преодолевала крутые повороты, перескакивала рвы и торчавшие корни деревьев.

Наконец Штангер выскочил на прямой участок дороги и крикнул от радости, заметив огоньки партизанских фонариков. Он замигал фарами и затормозил, подняв облако пыли.

Штангер буквально вывалился из машины в объятия Никора. Их обступили партизаны. Бородатые лица, удивленные взгляды при виде Штангера в мундире гитлеровского офицера.

— Друг! Брат! Герой! — кричал восторженно Никор, не выпуская его из объятий.

— Скорее! Надо спасать Галину! — выдавил из себя Штангер, вскакивая в машину. — Надо уходить, за нами погоня.

Никор открыл машину, взглянул на Галину и все понял.

— Доктора, быстро! — крикнул он.

Из группы партизан вышел коренастый человек в очках, с бородкой и через плечо Никора заглянул в машину.

— Доктор, спасите ее! Она умирает! — умоляюще обратился к нему Анджей.

Врач вынул из сумки перевязочный пакет и осмотрел раны Галины.

— Взгляни сюда... — Штангер показал Никору завернутого в толстый плед и втиснутого между сиденьями полковника Зеллгера. — Однако в него, кажется, не угодило. Пули прошли над ним, — сказал он, внимательно осматривая пленника.

— Как, и его захватил?! Ну, ты — дьявол, а не человек! — воскликнул Никор.

Партизаны окружили машину, с интересом рассматривая перевязанного шнуром пленного и изрешеченный пулями кузов машины, выбитые стекла, порванные пулями сиденья.

— Слушай, Никор! Нельзя терять ни минуты. Они уже близко! Пусть твои минируют дорогу. Надо быстрей уходить. Облава на этот раз будет не из приятных.

— Я уже отдал приказ. Мы с врачом поедем с тобой на базу.

— Они не пойдут по нашему следу?

— Не беспокойся. В пуще хозяева мы. Что там, доктор? — спросил Никор врача, который перевязывал Галину.

— Плохо, очень плохо! — ответил тот, качая головой. — Нужна срочная операция. Большая потеря крови, которой у меня здесь нет. Немедленно нужно на базу!

Штангер сидел в «мерседесе», не отрывая глаз от лица Галины, голову которой врач держал на коленях и вливал ей в рот какие-то капли.

— Садись там, сзади, около этого негодяя, — бросил Никору Штангер и, сорвав машину с места, сразу набрал скорость. — Показывай дорогу, я ведь не знаю, куда ехать.

— Поезжай прямо, еще пятнадцать километров. Потом скажу, куда дальше.

Штангер гнал изо всех сил. Когда машина подскакивала на выбоинах, Галина тихо стонала. Никор дотронулся до его плеча.

— Ты что? — спросил Штангер, не отрывая глаз от дороги.

— Скажи, как все прошло? Я сгораю от любопытства.

— Если б не ее ранение, все было бы отлично...

— Документы?

Штангер молча показал рукой на две набитые сумки, лежавшие на полу у ног Галины.

— Слушай... Скажи наконец как тебя зовут?

— Анджей.

— Анджей, расскажи хотя бы коротко... Сколько фрицев убил?

— Сколько? — И хотя сердце его, разрывалось от горя, так как жизнь Галины висела на волоске, однако вопрос Никора заставил его вспомнить все, что осталось позади, и Штангера охватило чувство гордости и удовлетворения. Он сказал: — Гауптштурмфюрер СС Лайсберг. Я говорил тебе, что это за птица. Часовой... Его адъютант капитан Дралль. Этот не планировался... Сколько там было жандармов на дороге, около школы, когда задержали машину, не знаю. Но все это — мелочи. Главное — это полковник Зеллгер и то, что в сумках. Потом расскажу тебе все подробнее... Только бы Галина осталась жива...

— Знаешь, когда они открыли стрельбу вам вслед там, у школы, можно было подумать, что началось наступление. Буквально, как на фронте.

— Жарили вовсю. Боеприпасов не жалели.

Никор ничего не ответил, молча вытащил из кармана фляжку со спиртом и подал ее Штангеру.

— Выпей. Это успокоит.

— Дай, выпью с удовольствием.

Штангер сделал большой глоток. Отдал фляжку Никору, вытер губы ладонью и прибавил скорость.

— За этим поворотом — направо. — Никор наклонился к нему. — Заедешь в просеку и остановись на несколько минут. Нужно осмотреться.

Через минуту Штангер повернул в лесную гущу и, проехав немного, остановился.

Штангер наклонился над бледным лицом Галины, вслушиваясь в ее неровное, с хрипом, дыхание. Она ни на минуту не приходила в себя. Штангер вопросительно взглянул на врача. Тот беспомощно развел руками.

Неожиданно тишину нарушили два сильных-сильных взрыва.

— Наскочили на мины! Это немного их остудит, — пояснил Никор. — Поехали дальше. Ночь короткая.

Штангер посмотрел на верхушки сосен. На светлом фоне неба отчетливо вырисовывались контуры деревьев...

Штангер стоял рядом с Никором на краю большой поляны, еще темной в этот момент. Ее окружали молодые ели. Тут же рядом на самодельных носилках лежала Галина, укрытая несколькими одеялами. Около нее постоянно находился врач. Недалеко под охраной трех партизан стоял полковник Рихард Зеллгер. Вокруг поляны возле огромных куч сухого хвороста, политого бензином, расположились партизаны.

Штангер взглянул на светящийся циферблат часов.

— Уже должен быть, — сказал Никор. — Погода хорошая. Только бы не заблудился.

Штангер, охваченный беспокойством, присел около носилок, на которых лежала Галина.

— Галочка, Галя! Слышишь меня? Узнаешь?! — Он положил руку на ее горячий лоб.

— Пить... — шепнула она пересохшими губами, не открывая глаз. Врач осторожно приподнял ей голову и поднес к губам фляжку с водой. Галина пила жадно, задыхаясь от кашля при каждом глотке.

Из мрака ночи вынырнул партизан и, подойдя к Никору, доложил:

— Товарищ командир, самолет вошел в зону пущи.

— Хорошо! Подготовиться к приему.

Штангер и Никор, сдерживая дыхание и напрягая слух, внимательно всматривались в восточную сторону темного неба.

— Слышишь? — шепнул Штангер, хватая Никора за плечо.

— Да, сейчас слышу.

Издалека, еще очень тихо, как гудение шмеля, доносилось гудение моторов. Вскоре их шум стал громче. Самолет приближался.

— Зажигать! — отдал команду Никор.

Почти одновременно вспыхнули языки пламени нескольких костров, осветив силуэты партизан, всю поляну и темную стену леса.

Самолет, разрывая моторами воздух, пролетел так низко, что видно было пламя из выхлопных труб. Пилот, уменьшил обороты двигателей, еще раз облетел поляну и пошел на посадку. Самолет, коснувшись колесами земли, поднял клубы пыли и покатился по поляне, пока совсем не остановился.

Партизаны быстро погасили костры, и ночь вновь окутала поляну. Штангер и Никор побежали к самолету. Открылся люк, и на землю соскочил рослый мужчина в кожаной куртке и пилотке на голове. Штангер подбежал первым и хотел уже что-то крикнуть в знак приветствия, но от удивления лишился дара речи и остановился как вкопанный.

«Нет, это невозможно... Сходство?.. Ошибка?..» — мелькнуло у него в голове, и он застыл в нерешительности, глядя на пилота.

— Петр! — крикнул он наконец. — Петр Наиров! Ты ли это?!

Пилот приблизился к нему, тоже какой-то момент смотрел, не веря своим глазам, а потом радостно крикнул:

— Штангер! Лейтенант Штангер!

Наиров бросился в объятия Анджея. Они крепко обнялись, радуясь, как дети. Слышны были только их восклицания: «Петр!..» — «Штангер!..»

Никор, ничего не понимая, удивленно смотрел на них.

— Ну, черт побери!.. Хоть бы сказали, за кем лечу! А я ведь ничего не знал! Привезешь троих, и все! Вот тебе и на!

— А это командир отряда, капитан Никор, — представил взволнованный Штангер.

— Никор? Слышал, как же, слышал. Здравствуйте, товарищ Никор. Знаете, Штангер мне жизнь спас! Меня давно бы уничтожили в этом страшном логове... А знаешь, Штангер, ведь я этого Клаузера встретил! — Петр говорил быстро, отрывочно, как человек, который спешит рассказать все сразу.

— Вот как? — удивился Никор. — А ты, Анджей, ничего мне о нем не говорил?

— Пустяки! Нельзя было говорить обо всем, — скромно ответил Штангер. Он был взволнован этой встречей. Сразу ожили воспоминания о том, как год назад он схватился с Клаузером за жизнь Петра Наирова.

— Кто там у тебя, Штангер? Видимо, ценный груз? — спросил Наиров.

— Моя сотрудница тяжело ранена. Все это время она находится без сознания. Ее немедленно надо доставить в госпиталь.

— Тяжелое положение. Как это произошло?

— Когда уходили из Беловежа. Потом все расскажу. «Багаж» тоже есть. Полковник Рихард Зеллгер, начальник группы «Траум». Кроме того, две сумки документов, важных документов, — добавил он. — Вот и все.

— Неплохой подарок везешь ты Центру. Генерал Кир и майор Георг никак не дождутся твоего возвращения. Времени у нас в обрез. Ночи сейчас короткие. — Наиров взглянул на часы.

— Никор... — Штангер обнял партизанского командира.

— Анджей... Анджей!..

— Не надо слов. Давай, бей здесь немцев. Только обязательно останься живым! Увидимся после победы!.. — Штангер чувствовал, что у него комок подступает к горлу.

Наиров попрощался с Никором и его боевыми друзьями.

— Счастливого пути! — кричали партизаны.

Наиров закрыл двери и сел за рычаги управления. Впереди в темноте вспыхнули партизанские фонарики, указывая конец поляны. Наиров отпустил тормоза и увеличил газ. Заревели двигатели. Самолет стал набирать скорость.

В Штангере проснулся бывший пилот. Стоя за спиной Наирова, он смотрел, как быстро приближаются огоньки фонарей и стена леса. Наиров плавным движением взял на себя рычаг управления. Самолет взял высоту буквально над верхушками деревьев и сделал над поляной круг. Внизу мигал свет фонаря. Это Никор посылал им свои последние приветствия.

Рядом с Наировым сидел второй пилот, он же штурман. Штангер крикнул в ухо Наирову:

— Долетим?

— Не было бы только ночных истребителей. Артиллерия не страшна. Должны долететь!

Штангер пробрался в заднюю кабину. Она была едва освещена. В углу сидел связанный полковник Зеллгер и волчьим взглядом смотрел на Штангера. На носилках лежала Галина.

Штангер присел возле нее и нежно погладил ее руки и лицо. Широко открыв глаза, Галина водила ими по потолку кабины, а потом всмотрелась в лицо нагнувшегося к ней Штангера.

— Где я?.. Что со мной? — прошептала она так тихо, что он скорее понял это по движению ее губ.

— Не говори! Тебе нельзя разговаривать! Мы летим домой. Скоро будешь в госпитале...

Она закрыла глаза и опять потеряла сознание. А он, растерянный, держал ее ладонь в своей руке, чувствуя, что жизнь в ней еле теплится. Полным отчаяния взглядом он смотрел то на ее пылающее лицо, то на сумки, набитые документами, то на сидевшего в углу кабины полковника Зеллгера. И в этот момент он не испытывал ни ненависти, ни радости, ни гордости...

Штангер посмотрел в окно. Далеко внизу, как безбрежное море, темнел лесной массив. Над ними было чистое звездное небо. Далеко на востоке уже розовела заря.

И в этот момент он вдруг окончательно осознал, что они долетят до цели и что все уже позади. Ему невольно вспомнилась та ночь, когда он летел в тыл врага. Теперь у него было одно желание — чтобы Галина выжила.

Самолет плыл над спящей землей...

РАССКАЗЫ

ОПЕРАЦИЯ «ЕГЕРЬ»

27 июня 1941 года немецко-фашистские войска захватили Белосток и частью сил продолжали наступать вдоль «наполеоновского тракта» в направлении на Бобровники, Волковыск и по шоссе на Сокулка, Гродно.

Субботний день 28 июня был ясным и солнечным. Кое-где горизонт заволакивало дымом. Залпы артиллерийских орудий сотрясали воздух. С рассвета до поздней ночи вражеские самолеты бороздили небо. Земля дрожала. По шоссе мчались покрытые пылью танки, тяжелые самоходные орудия, амфибии и автомашины, изготовленные на заводах многих стран Европы. Солдаты были в основном молодые. Их тоже покрывала пыль пройденных дорог. Они шли на восток — Nach Moskau — к победе!

Время от времени от колонны отделялись патрули на мотоциклах и по проселочным дорогам устремлялись к деревням, расположенным в стороне от шоссе.

Поток беженцев, преследуемый лавиной танков и автомашин, уходил на восток.

Село Холынка раскинулось на правом берегу реки Свислочь. Через него также тянулся поток беженцев. В этот день немцев в нем еще не было, хотя их передовые отряды уже углубились по шоссе далеко на восток. Это обстоятельство заставляло беженцев торопиться, и село быстро пустело.

К вечеру из-за реки к Холынке подошла новая группа беженцев. Неожиданно со стороны Юдыча или Большой Берестовицы залаял короткими очередями ручной пулемет. Вскоре к нему присоединились автоматные очереди и приглушенные взрывы гранат. Дорога на восток оказалась отрезанной. Беженцы столпились на центральной площади села, окруженные немецкими автоматчиками.

В толпе беженцев находился человек, который своим ростом и внешним видом выделялся на фоне других. Его несколько продолговатое смуглое лицо и большие глаза под густыми бровями сразу привлекали к себе внимание. Из-под фуражки выбивались вьющиеся, черные как смоль волосы. Он стоял, как и другие, подняв руки вверх, и с любопытством рассматривал немцев, которых видел впервые. Ждал...

Вскоре в сопровождении солдат к толпе подошел немецкий офицер. Окинув победоносным взглядом перепуганных людей, он через солдата, знающего рурский язык, приказал опустить руки.

— У кого есть оружие? — прозвучал первый вопрос.

— Нету оружия! — ответили из толпы.

— Офицеры есть?

— Нет.

— Комиссары, коммунисты, евреи?

На минуту воцарилось молчание. Сбившиеся в кучу люди украдкой поглядывали друг на друга. Солдаты вытащили из толпы всех, кто был одет в военную форму. У остальных мужчин срывали головные уборы и смотрели, у кого острижены волосы.

Офицер внимательно изучал лица задержанных. Взгляд его остановился на рослом человеке со смуглым лицом и черными волосами. Немец подошел к нему и спросил через переводчика:

— Офицер?

— Нет! — ответил тот.

— Большевик, коммунист?

— Нет! — прозвучал ответ.

— Солдат?

— Нет.

— А почему убегаешь?

— Война, стреляют, страшно...

— Фамилия?

— Вырва. Ян Вырва, — быстро ответил тот.

— Русский?

— Нет, здешний.

— Откуда?

— Из Хомонтовец.

— Профессия?

— Слесарь-механик.

— Кто-нибудь тебя здесь знает? — продолжал офицер.

— Знают, — спокойно ответил тот.

Офицер что-то сказал по-немецки солдатам. Вскоре привели нескольких крестьян из Холынки.

— Местные? — спросил офицер.

— Да.

— Знаете его? — показал он рукой на Вырву.

— Знаем. Это Вырва.

— Большевик?

— Нет.

— Убирайся отсюда! — махнул рукой офицер. Солдаты проверили, нет ли у задержанного оружия, и отпустили его.

Удаляясь от толпы беженцев, Вырва ощущал на себе взгляд офицера и ждал, что ему вот-вот пустят пулю в спину. Каждый шаг казался ему неимоверно долгим. Вырва чувствовал в ботинке спрятанный в последнюю минуту партийный билет, отчетливо видел каждый камень мостовой и испытывал самый обыкновенный человеческий страх. Только за поворотом он пришел в себя. Перед ним открылась долина Свислочи. Слева за рекой у подножия песчаных холмов виднелись соломенные крыши Хомонтовец. Он зашагал в их направлении.

Густой кустарник, росший на склоне пригорка, подходил почти к самому шоссе. Широкий зеленый луг, по которому извивалась Свислочь, тянулся до самого леса, видневшегося на горизонте. Вынырнув из леса, шоссе перерезало луг и, поднявшись на пригорок, исчезало в поле.

В один из июльских дней 1941 года рано утром через этот кустарник в сторону возвышенности пробирался одинокий путник. Солнце только что выглянуло из-за леса. День обещал быть погожим. Мужчина осторожно вышел на опушку и осмотрелся. Впереди была Свислочь, вдали — лес. На шоссе царило оживленное движение. В ту и другую сторону мчались колонны автомашин и одиночные военные машины. Путник некоторое время наблюдал за шоссе, а затем, расстегнув куртку, достал бинокль. Он долго рассматривал проходившие автомашины, потом перевел взгляд на перекинутый через Свислочь мост, возле которого громоздилась сожженная или разбитая военная техника. Окуляры бинокля медленно перемещались вдоль шоссе, задерживаясь чуть дольше на брошенных в кюветах подбитых танках, орудиях, автомашинах и повозках, оставшихся от армии, в которой он сражался.

Мужчина направил бинокль на обгоревший танк, одиноко стоявший чуть в стороне от шоссе, на лугу. Ствол его пушки смотрел на Свислочь. Отчетливо были видны шершавая зеленая броня и врезавшиеся в землю гусеницы. Перед глазами путника встала картина недавнего боя, о котором в окрестных селах уже рассказывали легенды...

По шоссе непрерывным потоком тянулись отступающие части Советской Армии и повозки с беженцами. Стаи «хейнкелей», «мессершмиттов», «юнкерсов», разрезая безоблачное небо, со свистом и грохотом обрушивались на густой человеческий поток, кося людей из бортового оружия, и все вокруг превращалось в настоящий ад.

Семь дней над шоссе Белосток — Бобровники свирепствовала фашистская авиация. 28 июня 1941 года вдруг наступила, зловещая тишина. Только изредка мимо разбитых танков, орудий и автомашин, человеческих тел и конских трупов, устилавших дорогу отступления, спешили на восток небольшие группы солдат.

Вот из-за холма со стороны Белостока появились пятеро запыленных бойцов. Они шли быстрым шагом. Трое несли раненого, двое других — ручной пулемет и сумки с дисками.

Впереди лежала Свислочь, а за нею — спасительный лес. Бойцы на минуту остановились и о чем-то поговорили. Четверо с раненым пробежали через мост и исчезли в лесу. Один боец с ручным пулеметом остался на левом берегу реки. Это был молодой, коренастый, смуглый мужчина в форме командира Красной Армии. Он напился воды, смахнул с лица пыль и спокойно осмотрелся. Поблизости не было ни души. Рядом стоял разбитый танк. Боец подошел к нему, оглядел со всех сторон, прикинул на глазок расстояние до шоссе, а точнее, до глубокой ложбины, по которой оно проходило. Место показалось ему подходящим...

Боец заполз под танк и втащил за собой ручной пулемет. Затем выкопал руками ямку для пулемета, поудобнее лег, прижал к плечу приклад и, прищурившись, посмотрел через прицел. По лицу командира пробежала довольная улыбка. В прицеле как на ладони видны были шоссе до самой вершины холма, оба высоких откоса и склон, спускавшийся к лугу и реке. Сверху и по бокам бойца надежно защищала шершавая броня танка. Командир знал, что живьем его не возьмут. Проверил, как работает спусковой механизм, и щелкнул затвором. Все в порядке...

После долгого ожидания он услышал наконец треск мотоцикла. Прильнул к пулемету. Через прорезь прицела увидел, что на холме остановился тяжелый двухцилиндровый «цюндап» с прицепом. Спустя минуту появился другой. Немцы сошли с мотоциклов и поднесли бинокли к глазам. Осмотрели деревню, мост, долину реки и лес на той стороне. Он отчетливо видел их, поскольку фашисты стояли на самой линии горизонта. На них были каски и пятнистые накидки, за поясом — гранаты с длинными рукоятками, на груди — автоматы. Они простояли там довольно долго. А у человека, лежавшего под танком, по запыленному лицу градом катился пот.

Наконец немцы вскочили на мотоциклы. Двое помчались в деревню, а двое других остановились у моста проверить, не заминирован ли он. Это была разведка противника. Боец под танком улыбнулся своим мыслям и вытер лицо рукавом.

Разведчики, выполнив задание, повернули назад и скрылись за холмом.

Боец, лежащий под танком, очень волновался. Он несколько раз проверил магазин, правильность установки прицела. Немного успокоившись, лег поудобнее за пулеметом и стал вслушиваться.

Вскоре до него долетели мерные, гулкие шаги, позвякиванье оружия, приглушенные голоса. Да, это были те, кого он ждал. Он схватил приклад пулемета и положил указательный палец правой руки на спусковой крючок...

Вначале на холме показались двое немцев. Они осмотрелись И махнули рукой. Потом появилась первая шеренга колонны, вторая, третья... Немцы шли по шоссе плотной темно-зеленой массой. В прорези прицела он видел ту точку в ложбине, до которой собирался их подпустить. Фигурки немцев росли на глазах.

Его охватила внутренняя дрожь. «Еще немного! — отсчитывал он про себя секунды. — Еще чуть-чуть. Пора!..» Мерный стук пулемета разорвал тишину. Боец стрелял спокойно, кося огнем застигнутых врасплох фашистов. До его слуха долетали крики раненых, беспорядочные слова команд, отрывистый лай пулемета. Несколько солдат попытались выскочить из ложбины на луг, но он скосил их очередью. Другие повернули назад, карабкаясь по откосу, чтобы спрятаться в поле. Боец быстро сменил диск, повернул ствол в их сторону и открыл огонь. Фашисту покатились вниз... Когда кончились боеприпасы, он еще несколько секунд продолжал нажимать на спусковой крючок. Подсчитать убитых немцев было невозможно, но он знал, что уложил их немало.

Внезапно воцарилась тишина. Диск был пустой. Немцы отходили к холму, оставляя убитых и раненых в ложбине. Боец вылез из-под танка. В руках у него были только наган и две гранаты. Побежал лугом к реке. Переплыл ее. Опомнившись, гитлеровцы открыли беспорядочную стрельбу, преследуя его. Это прибавило ему сил. До спасительного леса было уже рукой подать. Тяжело дыша, возбужденный смертельной схваткой с врагом, боец скрылся в лесу...

Картина недавнего боя все еще стояла перед глазами одинокого путника, сидевшего с биноклем в кустах.

В это время со стороны леса показалась длинная колонна людей. Колонна направлялась на запад. Слышался гул голосов, отдельные выкрики и даже выстрелы. Путник приставил к глазам бинокль. Впереди ехало несколько всадников, за ними, волоча ноги от усталости, брели советские военнопленные. Многие шли босиком, сквозь разорванную одежду проглядывало тело. Голова колонны приближалась к мосту.

Вдруг из колонны выскочили несколько человек и кинулись к реке за водой. Загремели выстрелы. У перил моста остановился немецкий офицер и показал пистолетом на тех, кто не мог уже идти. Их вытащили из толпы и пристрелили в придорожном рву.

Спустя некоторое время в колонне поднялся крик и загрохотали выстрелы. Трое пленных бросились в сторону кустов, в которых прятался одинокий путник. Первому не удалось далеко убежать: его настигла пуля. Двое других продолжали бежать. Стрельба усилилась. Один из всадников пришпорил коня и помчался вдогонку за беглецами, стреляя на ходу из автомата. Один из беглецов, взмахнув руками, рухнул на землю. Теперь по полю бежал один человек. Всадник уже настигал его. Сидевший в кустах путник выхватил из кармана наган. Он целился в человека впервые. Щелкнул выстрел, и немец медленно сполз с седла. Тем временем беглец достиг кустов и увидел своего спасителя. Тот махнул ему рукой, и они побежали вместе по склону холма в чащу леса. Долетавшие с шоссе пули срезали над ними ветки деревьев. Вскоре они почувствовали себя в относительной безопасности.

Только теперь он оглядел человека, которого спас. Это был рослый, хорошо сложенный мужчина. Он стоял перед ним и тяжело дышал.

— Спасибо, товарищ...

— Как тебя зовут? — обратился он к беглецу.

— Антон. А тебя?

— Зови меня Сибиряком. Бежим дальше, здесь оставаться опасно.

Деревня ничем не отличалась от многих других, лежавших поблизости. Низкие избы и хозяйственные постройки. Потемневшие от времени соломенные крыши, кое-где поросшие мхом. С востока к ней подходили луга, среди которых извивалась Свислочь. На запад от деревни тянулись желтые песчаные холмы. Все вокруг свидетельствовало о нищете. Так выглядела деревня Хомонтовцы под Белостоком.

Во время первой мировой войны судьба забросила многих жителей этой деревни далеко в глубь России. Вернувшись, они принялись восстанавливать свои хижины из пепелища, однако теперь многие начали смотреть на свою нищету иначе и истоки ее видели не только в песчаном грунте. Этому их научила Октябрьская революция 1917 года в России.

Когда на белостокской земле развернула свою подпольную деятельность Коммунистическая партия Западной Белоруссии, в Хомонтовцах возникла партийная ячейка. Ее основали Константин Борковский, Ян Ярош, Михал и Вера Дорожко, Стефан Андрушкевич, Александр Коровайчик. Впоследствии в нее вошли и другие односельчане. Это были стойкие, мужественные люди. Суровая крестьянская доля приучила их переносить любые трудности.

В один из июльских вечеров 1941 года в этой деревне в избе Александра Гедича собралось несколько человек. Лампы не зажигали. Ночь была лунной, и в комнате царил полумрак. Терпеливо кого-то ждали. Наконец скрипнула дверь, вошел мужчина. Поздоровался с собравшимися.

Ему протянули кисет с табаком, но тот попросил сначала воды. Напившись из жестяной кружки, он закурил.

— Борковский здесь? Темно, всех не видно... — спросил он спустя минуту.

— Здесь!

— А еще кто пришел?

— Ярош, Дорожко, Коровайчик, Андрушкевич, — ответил Гедич.

— Удалось узнать что-нибудь? Далеко зашли?.. — обратился к пришедшему Борковский.

— Говорят, бои идут под Смоленском, но местами немцы прорвались еще дальше, — угрюмо ответил тот.

— Послушай, Вырва, как ты думаешь, они дойдут... до Москвы? — тихо спросил Борковский.

— До Москвы? Может, и дойдут, но в нее им не войти.

Разговор затянулся далеко за полночь. Подпольная организация, созданная ими летом 1941 года, называлась Антифашистский комитет. Во главе его встал Ян Вырва — Сибиряк.

Когда они собрались уже расходиться, Вырва обратился к хозяину дома:

— Я пойду сейчас в лес. Дай мне немного хлеба. Надо накормить одного товарища.

— Наш? — спросил Борковский.

— Наш. Из военнопленных. Его зовут Антон. Надо его накормить, одеть во что-нибудь и спрятать в деревне.

Гедич протянул ему узелок с хлебом, салом и луком. Вырва поднялся и проговорил:

— Кто устал, ложитесь спать. Но мне нужны несколько человек, чтобы спрятать оружие. Это недалеко отсюда, километра два. Завтра будет уже поздно.

— Мы готовы! — дружно ответили все.

Глубокий овраг. Крутые его склоны поросли густым сосновым молодняком. Западный склон был более высоким, и отсюда открывался отличный вид на окрестности. Справа, у подножия холма, торчали соломенные крыши Хомонтовец. Слева, за деревьями, виднелись Рудаки, а еще дальше простирались луга, среди которых лениво текла Свислочь.

В один из сентябрьских дней 1941 года на высоком склоне этого оврага в траве лежали двое мужчин и молча разглядывали сонный пейзаж. День был теплым, безветренным, и нити паутины — первого вестника бабьего лета — висели в воздухе.

— О чем думаешь, товарищ Рогацевич? — прервал молчание один из них.

— Зови меня Виктором, так будет лучше.

— А меня называют либо Сибиряком, либо Яшкой.

— Ты спросил, о чем я думаю? Это место напомнило мне о юности. Здесь я многому научился.

— Здесь? В этом месте?

— Именно здесь, в этих кустах, у этого оврага, — описал рукой круг Рогацевич. — Здесь мы проводили партийные собрания, массовки, политические занятия.

— С какого года ты в партии?

— С тысяча девятьсот тридцать второго. Сначала был членом Коммунистического Союза молодежи, потом вступил в Коммунистическую партию Западной Белоруссии. Наша организация насчитывала немало членов, однако многих уже нет в живых. Это место расположено вдали от крупных населенных пунктов. Окрестности хорошо просматриваются. Застать врасплох трудно. Вот поэтому мы и выбрали это место для наших собраний. Я советую вырыть здесь землянку.

— Расскажи мне о себе, а то из твоих товарищей многого не вытянешь. Знаю только, что ты здешний и надежный человек.

Рогацевич минуту грыз стебелек травы и смотрел вдаль, собираясь с мыслями, а потом заговорил:

— Видишь ли, Яшка, ты жил там, где все было иначе. Многие наши дела тебе, наверное, будет трудно понять. Нищета и безработица, а главное, социальная несправедливость указали мне дорогу в партию. Я посещал конспиративные собрания, работал с молодежью, учился... Вот явился сюда, и сразу же ожили воспоминания. Мы собирались здесь обычно с наступлением темноты. Мы приходили первыми, а потом со стороны Рудника, Лосинян, Бобровников и даже из Холынки подходили другие товарищи. Не знаю, как тебе это объяснить, но эти собрания глубоко запали мне в душу...

Вырва закурил и внимательно посмотрел на Рогацевича.

— Здесь мы принимали резолюцию в защиту Тельмана. Здесь писали протесты против режима в концлагере Березы Картузской, против фашизации Польши и сближения с Гитлером. Организовывали массовки и по другим поводам. В руки «дефы» меня выдал провокатор. Это случилось летом тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Началось долгое следствие, потом суд и приговор...

— Сколько дали?

— Четыре года. Сидел в Гродно. В одной из самых страшных тюрем. Меня посадили в восьмую секцию в сорок восьмую камеру. Нас, коммунистов, насчитывалось в ней тридцать восемь человек. В основном молодые ребята, как и я. Дни были похожи один на другой. Подъем, поверка, завтрак, прогулка. Потом мы принялись за учебу. Тюремная администрация хотела сломить коммунистов, заставить отречься от наших идей, приравнять нас к уголовникам. Мы объявляли голодовки, боролись за свои права. Борьба была нелегкой. Время наступило тяжелое, особенно для коммунистов, сидевших в тюрьмах... В тысяча девятьсот тридцать девятом году Красная Армия освободила из тюрьмы меня и моих товарищей. Я поступил на работу в советскую милицию в Крынках. В июне сорок первого вместе с тысячами других людей ушел на восток. Под Смоленском мы оказались в окружении. Попал в плен. Нас гнали, не давая ни пить, ни есть, без отдыха, как скот или даже еще хуже. За поднятую с земли картофелину, корку хлеба, окурок, глоток воды из лужи — убивали...

— Знаю, сам видел, — промолвил Вырва.

— В придорожных канавах валялось множество трупов... Наконец мы добрались до лагеря в Сувалках. Это было огромное поле, обнесенное рядами колючей проволоки и вышками, на которых сидели охранники с пулеметами. И вот на это поле смерти, где не было даже крыши над головой, согнали тысячи людей. Днем немилосердно пекло солнце. Временами шел дождь. Ночью было холодно, одолевали комары. Мы вырыли в земле норы и прятались в них.

Кормили нас раз в несколько дней. Вдоль ограждения из колючей проволоки двигалась автомашина, и из нее вилами кидали нам, как диким зверям, покрытый плесенью хлеб. Тысячи голодных людей с жадностью набрасывались на него. Иногда вместо супа выдавали какую-то мутную баланду. И все. Смерть начала опустошать наши ряды...

Мы с одним товарищем решили бежать, пока у нас еще были силы. Невдалеке виднелся лес. Ограждение из колючей проволоки шло в несколько рядов. Вдоль него расхаживали часовые. Дальше простирались поля. В одну из дождливых ночей мы проползли под первым рядом колючей проволоки. Вдруг послышались шаги часовых. Мы прижались к земле. Увидят — конец! Нас не заметили. Миновали второй ряд заграждений, потом третий — и очутились в поле среди хлебов. Тут нас обнаружили. Загремели выстрелы, но ни одна из пуль не задела нас, поскольку было темно, шел дождь и мы успели уже отдалиться от лагеря. Потом мы потеряли друг друга из виду. Я побежал один. Лес, лес и лес. В какой-то деревне меня накормили и одели... В родные места добирался несколько недель. В Хомонтовцах встретил своих товарищей, тебя. Вот, пожалуй, и все...

Вырва взволнованно смотрел на Рогацевича. Помолчав немного, тот снова обратился к нему.

— В партии, в подполье, я привык знать только то, что мне положено было знать. О тебе я практически ничего не знаю. — И он вопросительно взглянул на Вырву.

Тот широко улыбнулся, дольше обычного свертывал «козью ножку», а потом проговорил:

— То, что я расскажу о себе, не является тайной, но пусть это пока останется между нами. Родом я из Клюковец, за Холынкой. Отец мой работал у помещика в Руде. Еще при царе мы уехали в Сибирь. Потом революция, школа, работа, партия, армия...

— Ты офицер? — спросил Рогацевич.

— Да. Моя сестра — летчица. Наверняка сейчас на фронте. Один из братьев — тоже офицер, а другой — инженер на золотых приисках. В тысяча девятьсот сороковом году я приехал в Белосток. Поступил работать на текстильную фабрику, познакомился со многими честными, порядочными людьми, с которыми, может, еще доведется встретиться. Потом наступил июнь сорок первого. Так же, как и ты, я отходил с отступающими частями на восток. Успел добраться только до Холынки... В Хомонтовцах живет моя семья... Эх, если б удалось сейчас попасть на фронт и бить этих гадов! Ну ничего, мы им еще покажем. Война только началась... А теперь давай копать, а то солнце скоро зайдет...

Спустя некоторое время из кустов появились Михал, Генек и Антон с лопатами. Следом за ними шли Грышевский, Шишко и Гедич.

— Как у нас с оружием? — спросил Вырва Михала.

— Два ручных пулемета, двенадцать автоматов и около двадцати винтовок. Вычищены, смазаны и готовы к бою.

— Об этом еще рано говорить, — вздохнул Вырва.

— Ничего, главное, что оно есть. Пистолеты можно раздать завтра.

— Завтра закончим копать землянку, обошьем стены и потолок досками, замаскируем землей, забросаем сверху валежником. И будет все готово, — сказал Вырва. — Генек, ты искал, что я тебя просил?

— Искал.

— Ну и что?

— Думаю, найдем в поврежденном танке, который стоит возле Бобровников. В него еще никто не лазил.

Вылазку к разбитому танку организовали ночью. Вырва с Генеком открыли люк и забрались внутрь. В машине стоял запах прелой кожи, масла и бензина. Генек начал вынимать рацию, а Вырва пулемет. При тусклом свете фонарика долго возились с винтами, гайками и проводами.

Трофеи занесли в избу Гедича. На другой день вечером здесь собралась вся группа подпольщиков. На столе стояли снятые с танка рация и пулемет, а также доставленная из Мостовлян пишущая машинка. Генек с Антоном взялись проверять рацию, Вырва чистил пишущую машинку, а остальные занялись пулеметом. Работали молча и сосредоточенно. Слышалось только позвякивание металлических частей и инструментов.

— Рация как будто бы в порядке, — проговорил наконец Антон. — По крайней мере, так мне кажется при беглом осмотре. Нужны аккумуляторы, чтобы окончательно проверить.

— А эти что, вышли из строя?

— Никуда не годятся.

— Поищем новые, а пока давайте посмотрим пишущую машинку.

Вырва заложил в машинку лист бумаги. Собравшиеся обступили его. «Смерть за смерть! — четко отстукал он. — Победа будет за нами!»

— Работает как часы, — улыбнулся Вырва, вынул из полевой сумки несколько листов бумаги и копирку и окинул взглядом стоявших возле него людей. — Ну что, напишем листовку?

— Напишем, — дружно ответили ему остальные.

Вырва напечатал сверху:

«Воззвание Антифашистского комитета».

Отступив немного, начал печатать текст:

«Фашистские полчища вероломно напали на Страну Советов. Первое в мире государство рабочих и крестьян оказалось в смертельной опасности...»

— Диктуйте дальше, не мне же одному писать! — обратился он к товарищам.

— У тебя так хорошо получается...

Первые антифашистские листовки печатали до самого утра. Виктор Рогацевич, Константин Борковский и другие взялись распространить их в соседних деревнях. Вырва стал готовиться к поездке в Белосток, Гродно и другие отдаленные места. Он хотел раздобыть аккумуляторы для рации, бумагу и копирку для пишущей машинки.

* * *

Запряженная в легкие сани лошадь летела как стрела. Вырва и Антон, минуя главные дороги, мчались в Гродно. Кучевые облака низко висели над землей. Когда начинал падать снег, становилось совсем темно. Лошадью правил Вырва. Антон сидел рядом, внимательно разглядывая заснеженные окрестности.

— Когда я вижу снег, то вспоминаю Сибирь, — проговорил, обращаясь как бы к самому себе, Вырва. — Только там его намного больше, и все вокруг напоминает белую пустыню.

— Куда мы едем, место надежное? — спросил Антон.

— Я был там два раза. Человек вполне надежный. Он ремонтирует тайком радиоприемники, аккумуляторы, батареи.

— Где будем ночевать?

— В поселке, под Гродно, у нашего человека.

— Знаешь дорогу?

— Знаю. Здесь прошла моя юность.

Не доезжая Индуры, Вырва свернул на Госькевиче. Вдруг Антон воскликнул:

— Жандармы!

Их было четверо. Они тоже ехали на санях. Один из них поднял руку. Вырва остановил лошадь. Двое подошли к ним.

— Документы! — бросил по-польски один из них.

Вырва и Антон протянули ему свои документы. Жандарм долго и внимательно изучал их.

— Куда направляетесь? — спросил он.

— Под Гродно.

— Что в санях?

— Солома и немного дров.

Жандармы осмотрели сани. Снопы соломы и поленья дров не вызвали подозрений. Им разрешили ехать дальше. Оба с облегчением вздохнули.

Начало уже темнеть, когда вдали показались одиночные постройки. Вскоре они подъехали к какому-то крестьянскому дому. Вышел хозяин, открыл ворота, и они въехали во двор. Вырва перекинулся с хозяином несколькими фразами, а потом вместе с Антоном зашагал пешком в город. Метель усиливалась.

Кузнечно-слесарная мастерская находилась на Белостокской улице. Они подошли к ней огородами и долго наблюдали, нет ли во дворе кого из посторонних. Антон остался на всякий случай в сторонке, а Вырва подошел к дому кузнеца и постучал в окно. Скрипнула дверь, и Сибиряк исчез внутри дома. Спустя минуту он вернулся с каким-то мужчиной, неся два свертка.

— Все в порядке? — нетерпеливо спросил Антон.

— В порядке. На, держи. Сделано как надо.

— А что за аккумуляторы? — продолжал расспрашивать Антон.

Незнакомый мужчина шепотом объяснил их напряжение и силу тока.

— Отлично! А изолированный провод? — спросил Антон.

— Есть.

Они пожали кузнецу руку и отправились в обратный путь. Возвращались той же дорогой. Брели по колено в снегу. Свертки оказались тяжелыми.

Из-за сильной метели долго не могли найти рощу с одиночными постройками. Пришлось порядком поблуждать среди снежных заносов и сугробов. Наконец впереди замаячили какие-то строения, а за ними, чуть дальше, ряд других. Оказалось, что они заблудились и вышли с другой стороны к предместью Гродно. С трудом разыскали знакомый огород и вскоре, выбившись из сил, добрались до дома связного. Уставшие, опустились на лавку. Выехать из Гродно решили в два часа ночи.

Аккумулятор спрятали под сеном. Дорогу занесло, и лошадь с трудом двигалась по глубокому снегу. Временами они теряли ориентировку, и им казалось, что они едут по широкой пустыне, поскольку вокруг не было видно ни деревьев, ни домов. Вырва понял, что они опять заблудились.

Впереди замаячил лес. В нем было тихо и безветренно. Снега стало меньше. Лошадь беспокойно запрядала ушами.

— Неужели волки? — отрывисто произнес Вырва.

— Лишь бы не немцы!

— Лесов по этой дороге не должно быть. Значит, заблудились, Антон. Ну и погода.

Вырва остановил лошадь, спрыгнул с саней и начал ориентироваться по мху на деревьях. Поехали дальше. Наконец лес кончился. Дорога привела к шоссе, вдоль которого тянулись телеграфные столбы.

— Может, это шоссе в Одельск? — неуверенно шепнул Вырва.

Ехали довольно долго, но вот вдали показались постройки. Вырва подошел к ним, но спустя минуту вернулся бегом.

— Это Кузница! Куда нас только черти занесли! Надо скорее бежать отсюда!

Вскочив в сани, они помчались в направлении Индуры. Вдруг их лошадь беспокойно захрапела. Навстречу им из темноты вынырнули две человеческие фигуры. Не успели они разобраться, кто идет, как громкий окрик «Хальт!» заставил их остановиться.

— Бей сразу и поточнее! — успел шепнуть Вырва.

Двое жандармов с винтовками наготове приближались к их саням.

— Стой! Документы!

Вырва, как пружина, выскочил из саней и кастетом, зажатым в руке, ударил по голове одного из жандармов. Тот повалился на землю. Антон, не вылезая из саней, так как жандарм стоял рядом с ним, со всего маху ударил немца дубинкой. Тот упал под сани. Возбужденные молниеносной схваткой, Вырва и Антон несколько секунд молча смотрели на застывшие на снегу темные фигуры. И только лошадь беспокойно храпела.

— Что теперь будем делать? — спросил Антон.

— Здесь их оставлять нельзя. Это смерть для жителей ближайшей деревни.

Они побросали трупы жандармов в сани, прикрыли их сеном и, погоняя изо всех сил лошадь, помчались в направлении Индуры. Ехали молча, поскольку были еще возбуждены тем, что произошло.

— Ну и что будем с ними делать? — спустя некоторое время опросил Антон.

— Скоро перекресток. Дороги разойдутся: одна — на Индуру, другая — на Одельск. Свернем на Одельск. По дороге бросим их в болото...

В этот вечер члены Антифашистского комитета в Хомонтовцах собрались в избе Писевича и ждали Вырву и Антона. Наконец появился Борковский и сообщил, что те вернулись лишь в полдень и, не говоря ни слова, завалились спать.

— Привезли, что хотели? — спросил Рогацевич.

— Привезли, сам видел. На санях у них видны следы крови.

— Крови? А не сказали, откуда она появилась?

— Нет, они едва держались на ногах от усталости.

Залаяла собака, дверь приоткрылась, и в комнату вошли Вырва и Антон. Вырва поставил на стол рацию.

— Что-нибудь случилось по дороге? — спросили их.

— Ничего особенного, — ответил Сибиряк.

— А откуда кровь на санях? — спросил Рогацевич.

— Я же сказал: ничего особенного. Просто «подвезли» двух жандармов, и те немного испачкали сани. Антон, собирай рацию!

— Не спеши, сейчас включу, — ответил тот и поставил рацию на лавку возле печки.

Потолковали о новостях, а затем Генек перенес рацию на стол, и вместе с Антоном они взялись подключать провода к батарее и тянуть антенну на чердак. В избе воцарилась тишина. Антон покрутил одну ручку, потом другую, и из рации донесся сначала характерный треск, а спустя минуту шум разноязычных передач и наконец музыка.

— Передают Чайковского! — обрадованно крикнул Вырва. — Это Москва!

— Да, это Москва, — пробормотал Антон. — Который час?

— Скоро десять.

Спустя некоторое время музыка умолкла и послышался голос диктора:

«Говорит Москва, московское время — двадцать два часа. Передаем последние известия. По сообщению Советского информбюро, сегодня наши войска, нанеся мощный удар силами танковых соединений, артиллерии и пехоты, прорвали линию фронта в районе Великих Лук и продвинулись на пятьдесят километров в глубь сильно укрепленной обороны противника. Уничтожено большое количество артиллерийских орудий. Сбито 93 вражеских самолета. Взято в плен до 60 тысяч солдат и офицеров противника...»

Внимательно выслушав последние известия, все бросились обнимать и целовать друг друга. Затем Вырва принес пишущую машинку, и подпольщики до утра печатали листовки.

— Ты все факты проверил? — спросил Вырва Рогацевича.

— Да. И в Холынке, и в Клюковцах.

— Тогда рассказывай!

— Когда в прошлом году в те края нагрянули немцы, предатель выдал шесть коммунистов. Все они погибли. Кроме того, он составил список тех, кого следует увезти в Германию. Часто ходит в жандармский участок в Холынке...

— Достаточно, — прервал его Вырва. — Ну что, выносим приговор?

— Да, — дружно ответили собравшиеся подпольщики.

— Ты, Антон, возьмешь с собой еще пятерых и отправишься завтра в Клюковцы. Дом предателя тебе покажет Виктор. Этот приговор, — протянул Вырва напечатанный на машинке листок бумаги, — оставишь у него дома.

— Понятно...

Вырва вынул из полевой сумки карту, разложил ее на столе и, кивком головы подозвав Михала, показал ему шоссе и железную дорогу, идущую из Белостока в Волковыск.

— На шоссе и железной дороге можно провести одновременно две диверсионные операции. Ты, Михал, поведешь обе группы. Переправишься через Свислочь и углубишься в лес. Здесь разделишь группы. Гжегож возглавит ту, которая пойдет к шоссе, а ты с другой группой направишься к железной дороге.

Вырва показал на карте места диверсий. Михал склонился над картой.

* * *

Шли не спеша, увязая в глубоком снегу. Михал нес ручной пулемет, а Генек мины. За ними шагали пятеро партизан, навьюченных оружием и взрывчаткой. В ста метрах позади двигалась группа под командованием Гжегожа. Они несли пилы и топоры.

Передвигались бесшумно от холма к холму. Слева осталась деревня Бобровники, внизу была замерзшая Свислочь. Далеко за полночь они обошли стороной деревню Гобяты, пересекли железнодорожное полотно и подошли к Свислочи, за которой темнел бор. Михал со своей группой первым переправился через реку. Остановились возле стога сена, присели, усталые, закурили «козьи ножки», пряча их в рукава одежды.

— Пора! — шепнул Михал.

— Пора! — согласился Гжегож.

— Желаю успеха! — протянул Гжегожу руку Михал.

Оба улыбнулись. Это была их первая партизанская операция.

— Не начинай раньше времени! — бросил на прощание Михал. — Иначе мы не успеем уйти.

— Хорошо, постараюсь.

Шли, соблюдая особую осторожность. По путям железной дороги то и дело взад-вперед ходили патрули. В лесу сугробов не было, и все прибавили шагу. Временами снег переставал падать, и тогда появлялась опасность оставить следы. Михал поднял руку. Все остановились.

— Я пойду на разведку, а вы подождите меня здесь, — шепнул он своим ребятам.

Закинув за спину ручной пулемет, он исчез среди деревьев. Товарищи ждали его, вслушиваясь в шум леса. Спустя некоторое время Михал вынырнул из темноты, махнул рукой, и они двинулись дальше.

Сквозь голые ветви деревьев виднелись телеграфные столбы и темная лента железнодорожного полотна.

— Здесь? — спросил Генек.

— Здесь. Потом мы возьмем левее, перейдем полезную дорогу и болотами доберемся до Свислочи. Если заметим на шоссе движение, то направимся по холмам на Гобяты, а оттуда — на Хомонтовцы.

Генек вынул из вещевого мешка обмотанную проводами самодельную мину. Партизаны спрятались в кустах и стали ждать.

Тем временем Гжегож со своей группой добрался до шоссе. Они по двое заняли свои места. Диверсию предполагали осуществить более чем на километровом участке. Исходя из этого, растянулись цепью.

Начать операцию было намечено в час ночи. Прислушивались, не раздастся ли где взрыв. Однако кругом лишь монотонно гудели телеграфные провода да свистел ветер.

— Пора! — шепнул Гжегож своему напарнику Сидору и перекинул ручной пулемет через плечо. Сидор отстегнул пилу, находившуюся у него за спиной. Они перепрыгнули через придорожный ров и подошли к телеграфному столбу.

— Ты смотри вправо, а я влево, — шепнул Гжегож и схватился за ручку пилы.

Послышался визг пилы, и спустя минуту столб рухнул в снег. Сидор сбил топором изоляторы, перерубил провода, и они побежали к следующему столбу.

Вырва стоял под дикой грушей на холме за Хомонтовцами. Забыв о холоде и пронизывающем ветре, он с беспокойством вглядывался в темноту и прислушивался. Вырва верил в успех операции, но его терзали сомнения, сумеют ли они вовремя уйти. Опасался он и того, что немцы могут выместить свою злобу за диверсию на населении окрестных деревень. Однако он пытался убедить себя в другом: три удара, нанесенные гитлеровцам в течение одной ночи, с одной стороны, деморализуют фашистов, а с другой — придадут новые силы местным жителям. Из состояния задумчивости его вывел далекий паровозный гудок со стороны Крынок-Белостоцких.

Вспотевшие, разгоряченные работой, Гжегож и Сидор пилили уже четвертый телеграфный столб. Вдруг с шоссе донесся шум мотора мчавшейся автомашины, и из темноты вынырнули тусклые огоньки затемненных фар. Гжегож и Сидор быстро спрятались в придорожном рву. Гжегож прильнул к пулемету. Он чувствовал, как дрожат руки. По шуму мотора определили, что едет грузовик.

— Подпущу поближе, иначе промахнусь, — шепнул Гжегож Сидору, пытаясь справиться с волнением.

— Стреляй! Я поддержу тебя из автомата! — шепотом ответил Сидор. Гжегож поймал в прицел прыгающие щелочки фар автомашины и нажал на спусковой крючок. Пулемет выпустил несколько очередей. Фары погасли. Машина завертелась на месте и свалилась в придорожный кювет. Гжегож послал ей вдогонку еще две короткие очереди. Послышались крики и стоны немцев. Языки пламени охватили капот и брезент. Затем раздался взрыв, и вверх взметнулся столб огня.

Запыхавшиеся, возбужденные, Гжегож и Сидор перебежали шоссе и поспешили к месту сбора.

Михал и Генек лежали рядом на снегу. Вот уже второй час они ждали гудка паровоза. Один поезд, правда, прошел, но это был не тот, который они ждали. Неожиданно со стороны шоссе до них долетело эхо далеких пулеметных очередей. Значит, Гжегож уже действует. Ночной мрак на миг озарился каким-то взрывом на шоссе, и вновь стало тихо и темно. О диверсии на шоссе наверняка скоро узнают ближайшие посты жандармерии. Они постараются организовать погоню и отрезать партизанам пути отхода.

Двое партизан взобрались на железнодорожное полотно. На путях никого не было. Начали торопливо рыть углубление под стыком рельсов. Промерзшие камни поддавались с трудом.

Работали лихорадочно, нервно. Несмотря на мороз, им стало жарко.

— Наконец-то! — шепнул Генек, закладывая под шпалу мину. Михал привязал к кольцам гранат длинный шнур. Отползли назад, в кусты.

В ожидании прошел еще час. Наконец с запада донесся едва различимый грохот мчавшегося поезда.

— Не прозевай! Как только поезд минует вон тот столб, взрывай! — предупреждал Генек, хотя об этом уже заранее договорились.

— Быстро мчится, мерзавец, уверенно, — шепотом вымолвил Михал. — Ложись, а то взрывная волна и осколки...

Залегли, прижавшись друг к другу, не отрывая глаз от того места, где должен был показаться локомотив.

Поезд шел с ужасным грохотом. Стали уже видны желтоватые огни паровоза и вылетавшие из трубы искры.

«Раз, два, три, четыре, пять...» — считал про себя Михал, провожая взглядом паровоз, и в следующее мгновение рванул шнур. Едва успели они уткнуться лицом в снег, как раздался взрыв.

Взрывной волной их плотно прижало к земле. Страшный треск разбивающихся и громоздящихся друг на друга вагонов слился с грохотом падающего с железнодорожной насыпи паровоза и шипением пара из разорвавшегося котла.

Партизаны прикрепили к дереву листовку «Смерть фашистам!» и направились в лес. На лесной просеке их поджидали трое товарищей из охранения. Все быстро удалились от места диверсии, чтобы как можно скорее переправиться через Свислочь и вернуться к своим.

На следующий день вечером партизаны собрались в избе Гедича, чтобы подвести итоги проведенных операций. Всем хотелось высказаться. Вырва указал рукой на Антона:

— Говори первым.

— Этого прохвоста мы застали дома врасплох. Правда, он успел броситься к печке, где у него был спрятан пистолет. Там мы его и прикончили. Вот и все.

Вошел Борковский. Все посмотрели в его сторону. Сибиряк спросил:

— Какие новости?

— Железнодорожные пути еще ремонтируются. Движение на Волковыск остановлено почти на сутки. Говорят, восемь вагонов и паровоз разбиты вдребезги, — выпалил он, не переводя дыхания.

— А что с автомашиной?

— В грузовике, — повернулся Борковский к Гжегожу, — ехало трое немцев. Грузовик был доверху набит обмундированием. Все сгорело. Телеграфных столбов спилили больше, чем рассчитывали.

— Отлично! Готовь, Антон, рацию, — поднялся с лавки Вырва. — Прослушаем фронтовую сводку, добавим к ней наши операции, и новая листовка будет готова. Пусть люди знают, что фашистов можно бить и мы их уже бьем! Молодцы, ребята! Если и дальше будем так работать, долг свой мы выполним.

Александр Прищепко пожал протянутую руку Вырве и некоторое время с любопытством разглядывал его, так как много о нем был наслышан.

— Пойдем в рощу, — показал рукой Вырва, — и спокойно обо всем поговорим.

Уселись на поваленное дерево, закурили.

— Здесь, в этой роще, я неоднократно встречался до войны с товарищами, — заметил Прищепко.

— Давно в партии? — спросил Вырва.

— С восемнадцати лет.

— Порядочно. А много ваших, из Бобровников, погибло в июне сорок первого?

— Шесть человек.

— Все коммунисты?

— Да.

— Кто-нибудь выдал?

— Не знаем. Когда немцы нагрянули в Бобровники, они сразу же арестовали всех коммунистов. Должно быть, кто-то еще раньше сообщил им о них. Видно, нашлись предатели.

— А сколько вас осталось?

— Надежных, верных товарищей... — Прищепко на минуту задумался, — человек восемь — десять.

— Действительно надежных? — спросил Вырва. — А то ведь время меняет людей...

— Эти — вполне надежные люди.

— Все члены партии?

— Да.

— Интересно, с чего вы начали? — продолжал расспрашивать Вырва.

— Сначала мы вместе с братьями Овечко и несколькими другими товарищами долго думали о том, почему дело дошло до этого.

— Да, это для всех нас трагедия... — вздохнул Вырва.

— Потом, когда вы прислали к нам своего человека, мы провели подпольное собрание и создали Антифашистский комитет...

— Вы возглавили его?

— Да. Кроме меня, в него вошли Анджей, Миколай, Юзеф, Димитр и Вера Овечко, Александр Дорожко, Алексы Цыневский и несколько скрывавшихся у нас советских солдат и офицеров.

— А как у вас с листовками?

— Не на чем писать, да и некому. Мы крестьяне, к грамоте не приучены.

— Листовки получите от нас. А как с радиоприемником?

— Радиоприемник достанем. Хуже с батареями...

— Постараемся помочь вам их раздобыть. — Вырва встал и проводил взглядом прошедшего невдалеке от них по полю какого-то человека. Когда тот исчез за пригорком, Вырва продолжил разговор:

— А как с самым главным?

— С оружием?

Вырва кивнул.

— Имеется. Более пятидесяти винтовок, шесть пистолетов, два ящика гранат и три ручных пулемета. Нашли на переправе через Свислочь. Его валялось там уйма.

— Хорошо спрятали?

— Хорошо, в разных местах. Об оружии кроме меня знают только двое.

— Правильно. Оружие давайте только тем, кто собирается идти в лес, или тем, кто придет с паролем от меня.

— А какой установим пароль?

— Пусть будет «Свислочь». Легко запомнить. А тем, кто в лесу, помогаете?

— Помогаем. Они получают от нас оружие, продовольствие, боеприпасы. Впрочем, оружия у них и своего в избытке.

Вырва поднялся с дерева, но Прищепко усадил его опять.

— Есть еще, товарищ Сибиряк, один вопрос. В нашей деревне есть староста. Его назначили немцы. Это Юзеф Карпенюк. С людьми — зверь, с немцами — запанибрата.

— Ну и что вы предлагаете? — взглянул на него Вырва.

— Не знаю. Может, подождать? Убирать опасно, немцы могут сжечь деревню. Может, еще одумается?

— Как бы не оказалось слишком поздно. Фашистов можно переубедить только пулей. Это наилучший способ для них.

— Мы подумаем с товарищами о том, что вы сказали.

Оба встали.

— Товарищ Сибиряк, когда мы наконец зададим немцам жару?..

— Когда?.. Скоро. Получше подготовимся и ударим.

Попрощались, и каждый двинулся в своем направлении.

— Герр обервахтмайстер, к вам посетитель, — обратился переводчик Россе к коменданту жандармского поста в Холынке Винду. Россе один здесь знал русский и польский языки, и поэтому все посетители сначала попадали к нему.

— Кто он? — спросил Винд.

— Из Хомонтовец. Просится лично к вам.

— Пусть заходит. Ты останься, будешь переводить.

Россе вышел из комнаты и спустя минуту привел к коменданту человека в шинели и сапогах.

— Говори, слушаю! — приказал по-немецки комендант, а Россе перевел его слова на польский.

— Меня все зовут Козак. Я жил в Хомонтовцах. Когда большевики отступали, я дезертировал...

— А теперь где живешь? — спросил комендант.

— Нигде. Я уехал из Хомонтовец.

— Почему?

— Сейчас расскажу. В деревне много коммунистов. Там действует даже подпольная организация. Туда часто наведываются партизаны, а я с этим не хочу иметь ничего общего.

— Садись! — показал комендант рукой на стул. — Куришь?

— Курю.

Винд протянул ему пачку сигарет.

— Рассказывай дальше.

— Партизанами командует офицер в звании лейтенанта. Его называют Михалом...

Россе переводил слова Козака, а комендант записывал.

— Вместе с Михалом появляется другой офицер, Гжегож. У них много оружия. Руководит коммунистами в Хомонтовцах Константин Борковский.

— Скрывается? — спросил Винд.

— Нет. Живет в открытую. Кроме партизан к нему заглядывает иногда и какой-то их высокий начальник. Его зовут Сибиряк. Этот человек пользуется огромным авторитетом у подпольщиков, и, судя по всему, не только в Хомонтовцах...

— Ну что ж. Надеюсь, мы теперь выясним наконец, кто пустил поезд под откос и кто совершил диверсию на шоссе, — по-немецки бросил Винд переводчику. — Уверен, это дело рук этой банды. Я вот с ним, — головой показал он на доносчика, — и с этим донесением поеду в Белосток. Пусть расскажет все подробнее.

Россе перевел, и Козак продолжал:

— Меня в подпольную организацию не приняли. Я на их собраниях не был и поэтому не знаю, где скрывается Сибиряк. Я не знаю многих деталей, но те, в Хомонтовцах, знают все. Надо только на них нажать. Как мне удалось установить, партизаны приходят в Хомонтовцы не только к Борковскому...

Вырва взволнованно расхаживал по избе Гедича. За столом, задумчиво уставившись в одну точку, сидел лейтенант Михал. Вырва остановился перед ним.

— Тяжело ранен?

— В лицо и шею. Рана опасная. Может быть заражение.

— Откуда они там взялись? Этого я никак не могу понять.

— Кто-то нас выдал. Засада не могла быть случайной. Кто-то знал, что мы туда иногда приходим. Могло быть и хуже...

— Сколько их было? — спросил Вырва.

— Троих мы точно уложили. А сколько было всего, не знаю.

— Ну и кого же ты подозреваешь в измене?

— Хм, кого?.. Наши люди — все верные, — после некоторого раздумья сказал Михал. — Возможно, что немецкий агент действует в Пилатовщизне...

— Возьмешь нескольких ребят и перенесешь Гжегожа в Хомонтовцы. Борковский, у кого его можно на время спрятать?

— У Стефана Микуци. В случае опасности перенесем раненого в землянку, — ответил Борковский.

— Бери, Михал, ребят и двигай за Гжегожем! — приказал Вырва.

Вместительная легковая машина мчалась по шоссе из Белостока в сторону Бобровников. На переднем сиденье рядом с водителем сидел гестаповец Плауман, на заднем — гестаповец Фрёссе, комендант жандармского поста в Холынке Винд и провокатор Козак. Немцы держали на коленях автоматы и зорко поглядывали на узкие полосы света от фар на пустынном шоссе.

Вскоре из темноты вынырнули ограждения моста через Свислочь. Машина проскочила его и свернула влево, в Холынку. Остановились перед зданием жандармского поста.

— Пусть отправляется спать, — показал Плауман на Козака. — Совещание командиров патрулей назначаю на пять утра. Далеко отсюда до этой проклятой деревни?

— Нет, близко, всего восемь километров, — ответил Винд.

Плауман повесил на вешалку автомат и шинель, вынул из полевой сумки карту и уселся за письменный стол...

Группа гестаповцев под командованием Плаумана и Винда окружила деревню. Фрёссе с жандармами заняли пригорок, а Россе замкнул цепь со стороны Свислочи. Козак шел с Плауманом и Виндом.

На рассвете они вошли в Хомонтовцы и начали обшаривать одну за другой избы, сараи, овины, коровники. Мужчин уводили с собой.

«Немцы в деревне!» — моментально разнеслось по Хомонтовцам. Вырва, который эту ночь провел у Гедича, отправил связного в дом, где ночевал с партизанами лейтенант Михал, а сам забрался в сарай и спрятался в сене.

Группы Плаумана и Фрёссе с обеих сторон прочесывали деревню. Вдруг в центре ее загремели одиночные выстрелы, а затем послышались короткие автоматные очереди. Стрельба усилилась и перенеслась из деревни на холмы. Это партизанский патруль Михала, отступая к лесу, наткнулся на сторожевое охранение жандармов и атаковал его. Михал прикинул, что цепь жандармов на холмах довольно редкая и у них нет пулеметов. Воспользовавшись этим, он прорвал кольцо окружения и устремился к лесу. Жандармы бросились в погоню.

Тем временем в деревне гестаповцы и жандармы продолжали обыскивать дом за домом. Раненый Гжегож лежал с высокой температурой в избе Стефана Микуци. Услышав стрельбу, он вскочил с постели и выбежал во двор. Увидев двух жандармов, направлявшихся к избе, Гжегож бросился бежать, петляя между строениями. Жандармы заметили его, открыли огонь, но Гжегож, преодолевая боль в ране и слабость, успел скрыться. Жандармы обыскали дома, сараи, коровники, погреба, но Гжегож будто сквозь землю провалился. Жандармы продолжали поиски.

Тем временем Гжегож, убегая от преследователей, увидел колодец. Минуту колебался, а затем подбежал, ухватился за цепь и полетел вместе с нею вниз, где поблескивало зеркало воды. Цепь смягчила удар. Гжегож нащупал ногами дно. Ледяная вода острыми иголками пронзила тело. Он прижался к стенке колодца. Над водой виднелась лишь его голова.

Жандармы сгоняли всех мужчин во двор школы. Там их ждали гестаповцы, комендант жандармского поста Винд, переводчик Россе. Поиски беглеца продолжались.

И вот один из жандармских патрулей, обходивших деревню, заметил, что у колодца раскачивается цепь. Это показалось им подозрительным. Они подбежали к колодцу, заглянули вниз и увидели торчавшую из воды голову человека. Жандармы начали кричать, кидать в него камнями, но тот не отвечал. Сообщили об этом Плауману. По его распоряжению одного из жандармов обмотали цепью и спустили в колодец. Спустя минуту окоченевшего Гжегожа подняли наверх и привели на площадь возле школы. Он весь дрожал от холода, слабости и потери крови.

— Ты знаешь его? — спросил Плауман Козака, указав пистолетом на Гжегожа.

Козак внимательно посмотрел на Гжегожа и утвердительно кивнул.

— Кто это? — допытывался гестаповец.

— Фамилии не знаю. Это советский офицер. Скрывался в деревне.

— Партизан? — продолжал расспрашивать Плауман.

— Конечно! Я видел его с оружием, — подтвердил Козак.

Плауман подошел к Гжегожу и ударил его по лицу.

— Фамилия?! — рявкнул он.

— У меня нет желания знакомиться с вами, — спокойно ответил тот.

— Коммунист? — спросил Плауман.

— Коммунист, — ответил Гжегож, глядя гестаповцу прямо в глаза.

Плауман приказал отвести его в сторону и кивнул Козаку.

— Показывай других!

Тот подошел к толпе мужчин и показал сначала на Константина Борковского, потом по очереди выдал нескольких советских бойцов, скрывавшихся в Хомонтовцах. Предатель несколько раз прошелся вдоль шеренги выстроенных на площади мужчин и указывал пальцем на тех, кто по его словам, состоял в подполье.

Арестованных погнали в сторону Бобровников, остальных распустили по домам. Борковского и Гжегожа задержали, и Плауман начал допрашивать Борковского о деятельности подполья, о помощи партизанам, о диверсии на шоссе и железной дороге. Но тот молчал.

— Ну а ты что скажешь? — кивнул Плауман Козаку.

— Это коммунист. Сам мне об этом говорил. Уговаривал меня вступить в их организацию, — подтвердил Козак.

— Ты слышал?! — обратился Плауман к Борковскому. Тот продолжал молчать.

— Я видел, как по ночам он уходил куда-то из дома, как к нему приходили партизаны. Он знает Сибиряка и где он скрывается, — добавил провокатор.

— Ты слышал? — вновь обратился к Борковскому Плауман.

— Слышал...

— Ну и что?

— Одно только верно...

— Что? — поспешно переспросил Плауман.

— То, что я коммунист. Больше я вам ничего не скажу.

— Пристрелю! — прошипел гестаповец.

— Знаю. Только всех не перестреляешь!

Плауман ударил его кулаком по лицу и кивнул жандармам. Те окружили Борковского и Гжегожа и повели за деревню. Невдалеке на песчаном холме росла дикая груша. Их поставили под ней. Борковский взглянул поверх голов жандармов. Вдали увидел Свислочь, а слева — родную деревню. Смотрел, не отрывая глаз, прощаясь с ними навсегда...

Плауман кивнул жандармам. Раздался залп. Тела Борковского и Гжегожа немцы запретили хоронить...

Щит, закрывавший вход в землянку, был сдвинут в сторону. Из оврага тянуло мартовским холодком. Ночь была морозной и звездной. Вокруг стояла тишина, и только изредка со стороны Бобровников, где проходило шоссе, долетал приглушенный гул автомашин. Вырва находился в землянке один. Каждую минуту он высовывал наружу голову и прислушивался.

Было уже далеко за полночь, когда он услышал скрип снега под ногами и увидел силуэт поднимавшегося по склону человека.

— Это ты, Антон? — тихо спросил Вырва.

— Я, — ответил тот и влез в землянку.

Вырва зажег коптилку и взглянул на Антона. Тот, шатаясь от усталости, повалился на нары.

— Ты что-нибудь ел? — спросил его Вырва.

— Нет...

Вырва протянул ему ломоть хлеба и кусок сала.

— Ну что, виделся с ними?

— Виделся. Придут завтра утром. Сейчас они в Пилатовщизне. У них кого-то ранило. Должны спрятать его у надежных людей.

— Из окружения вышли без потерь?

— Да, без потерь. Михал сказал, что пожалели деревню, а то бы многие жандармы не вернулись в Холынку.

Антон кончил есть, вытер руки и потянулся за кисетом с махоркой.

— Ну а что в Хомонтовцах?.. — спросил минуту спустя Вырва, чувствуя, что Антон избегает этой темы.

— Дела плохи. Всю подпольную организацию накрыли. Гжегожа и Борковского опознал Козак. Обоих расстреляли... За деревней, на холме под грушей.

— Расстреляли?..

— Да... расстреляли. Ну а в деревне... сам понимаешь...

— Устал?

— Немножко.

— Пока темно, сходи к Писевичу и принеси рацию и пишущую машинку. Сможешь?

— Конечно.

— Кстати, попрощайся с ним за меня.

— Попрощаться?.. — Антон внимательно взглянул на Вырву. — Ничего не понимаю...

— Потом узнаешь. Ну иди! Я должен их дождаться...

Спустя минуту шаги Антона стихли, и Вырва вновь остался в землянке один. Он чувствовал себя здесь, как в клетке. В голову лезли разные мысли, и, хотя решение им было уже принято, он раздумывал, не провести ли сегодня еще какую-нибудь дерзкую операцию. Например, организовать налет на жандармский пост в Холынке... или взорвать мост в Бобровниках... или напасть на колонну автомашин на шоссе. Он не мог себе простить, что немцам удалось разгромить подпольную организацию в Хомонтовцах.

Вдруг послышались чьи-то шаги. Шло несколько человек. Вырва на всякий случай схватил ручной пулемет. Снизу, со стороны оврага, донесся условный свист. Вырва в ответ тоже свистнул. Это был лейтенант Михал со своей группой. Землянка наполнилась шумом голосов, бряцанием оружия, дымом махорки.

Через час вернулся Антон и поставил на землю тяжелый мешок.

— Ну, что слышно в деревне? — спросил Вырва.

— Во многих домах стоит плач.

— Как раненый? — обратился Вырва к Михалу.

— Будет жить. Правда, у него три огнестрельные раны, но ничего, молодой, выкарабкается.

— Хорошо. Я собрал вас, чтобы попрощаться с вами...

— Как это — попрощаться? — перебил его Михал.

— Попрощаться и обсудить сложившуюся ситуацию.

— Ты что, не пойдешь с нами?

— Нет. Сначала собирался, но, подумав, решил, что ты справишься и без меня. Сколько у тебя бойцов в отряде?

— Двадцать шесть, но в любое время их может стать больше. Скажи нам, наконец, что ты надумал?

— Отправлюсь в Белосток, — спокойно ответил Вырва.

— Ты что, с ума сошел?!

— Нет. Здесь подпольную работу придется пока свернуть. Нужно выждать какое-то время, чтобы начать ее снова. Белосток — город большой, в нем легко скрыться. А какие там объекты для диверсий: заводы, железнодорожный узел, аэродром, гестапо, воинские части!.. Освоюсь, подберу себе людей. Впрочем, об этом еще рано говорить.

Собравшиеся в землянке внимательно слушали Вырву.

— Из Белостока буду поддерживать связь со всеми. И с вашим отрядом, и с Антифашистским комитетом...

— А у тебя есть там где остановиться? — перебил его Михал.

— Есть. Я же работал в Белостоке на заводе и знаю нескольких надежных людей, коммунистов и беспартийных. Они наверняка мне помогут.

— Из нас берешь кого-нибудь?

— Нет, пойду один.

— А ты забыл, что и я тоже иду в Белосток? — заметил сидевший на корточках Антон. Вырва взглянул на друга, которому спас когда-то жизнь.

— Пойдешь, Антон?

— Пойду. И давай не будем больше говорить об этом.

Вырва молча посмотрел на него и обратился к Михалу:

— Дай карту. Договоримся о местах и способах связи.

Склонились над картой. Уставшие партизаны вскоре уснули. Уже светало, а Вырва, Михал и Антон продолжали еще о чем-то шептаться.

— Понял? — спросил Вырва, складывая карту.

— Понял, — ответил Михал.

— Буди своих, а то уже рассвет. Пора.

— Мы еще встретимся? — прощаясь, обратился к нему Михал.

— Если и не встретимся, то наверняка услышим друг о друге. А встречу назначим в День Победы в Белостоке, — пошутил Вырва. — Я закачу вам такой бал!.. Если тебе, Михал, станет здесь жарко, перебирайся к нам, в Белосток. Как нас найти, ты знаешь. И еще одно. Любой ценой разделайся с Козаком. Переверни все вверх тормашками, но разыщи его и уничтожь. Он не должен жить.

— Сделаю, не надо напоминать об этом.

Вырва протянул руку. Михал задержал ее в своей.

— Прощай, Яшка!

— Прощай, Михал!

Из землянки вышли все вместе. Взглянули на небо, уже розовевшее на востоке. Сибиряк и Антон забросили за спину мешки и направились на запад, к стене леса, темневшей впереди...

День был холодным и пасмурным. Над городом висели низкие тучи. Для жителей оккупированного Белостока это был обычный день, наполненный страхом и неуверенностью в том, что будет завтра.

В этот день в здании на улице Сенкевича, 15, называемой в то время улицей Эриха Коха, в резиденции СС и СД Белостокского округа с самого утра царило необычное оживление. Офицеры гестапо с деловым видом бегали из комнаты в комнату с толстыми папками в руках. Часовые у входа, в коридорах, на лестницах и у дверей то и дело вытягивались, пропуская входивших.

Ровно в десять часов утра руководители оперативных отделов и секций заняли места в кабинете начальника гестапо в Белостоке штурмбанфюрера СС Вильгельма Альтенлоха. Здесь собрались его заместитель доктор Герберт Циммерман, начальник IV отделения Лотар Хаймбах, начальник III отделения СД Фриц Хаусман, начальник секции по борьбе с партизанами Вальдемар Махоль, начальник разведки Альфонс Шмидт и другие. Они шепотом переговаривались и то и дело поглядывали на дверь. Спустя несколько минут она распахнулась и вошел Альтенлох, а за ним — руководитель гестапо в Восточной Пруссии группенфюрер СС Йозеф Канарис и штандартенфюрер СС Кюстер из Главного управления имперской безопасности в Берлине.

Собравшиеся вскочили со своих мест и замерли в гитлеровском приветствии. Альтенлох махнул рукой. Все уселись.

— Господа, группенфюрер и штандартенфюрер хотели бы услышать вначале отчет четвертого отделения. Герр гауптштурмфюрер Хаймбах, вам слово, — распорядился Альтенлох.

Присутствующие открыли блокноты.

— Знакомы ли вы, — обратился Хаймбах к прибывшим, — с моим последним отчетом, опираясь на который я хотел бы доложить о наших оперативных мерах по ликвидации подполья и банд?

— Частично, но это не имеет значения. Докладывайте все по порядку, — ответил Канарис.

— Слушаюсь! — Хаймбах открыл лежавшую перед ним папку. — За три последних месяца противник осуществил на территории Белостокского округа следующие диверсионные акты: уничтожено шесть железнодорожных составов...

— Мины? — спросил Кюстер.

— Четыре состава взорваны минами, а два пущены под откос в результате разборки пути. Выведено из строя шесть паровозов и сорок три вагона...

— Нас интересуют не столько потери, герр гауптштурмфюрер, сколько виновники, — буркнул Кюстер.

— Колонны автомашин подвергались обстрелу прежде всего на шоссе Белосток — Гродно, Белосток — Волковыск и Хайнувка — Пружаны. Таких случаев зафиксировано одиннадцать. Телефонные линии повреждались двенадцать раз на протяжении...

— Скажите, — снова перебил его Кюстер, — диверсионные акты имели место только в районах, где действуют коммунистические банды и большевистское подполье, или и в других?

— Девяносто процентов диверсий произошло на территории, где действуют коммунисты, — ответил Хаймбах.

— Продолжайте! — заявил Канарис.

Хаймбах довольно подробно описал наиболее крупные диверсии на железной дороге, заводах и шоссе и заговорил о распространении подпольной печати, а также о покушениях на немцев и агентов гестапо. Закончив эту часть отчета, он взял в руки следующую папку.

Ему задали несколько вопросов. Хаймбах отвечал весьма туманно и уклончиво. Это все больше выводило из себя прибывших. Затем слово предоставили начальнику разведотдела Альфонсу Шмидту.

— Разрешите проинформировать вас о новой операции, которую с недавних пор разрабатывает мой отдел. Операция под кодовым названием «Егерь»...

Собравшиеся сосредоточили свое внимание на Шмидте. Он продолжал докладывать:

— Дело в том, что мы зафиксировали в Белостоке деятельность некоей таинственной личности, а точнее, руководимой им диверсионной группы...

— Какова ее численность? — спросил Канарис.

— Этого нам пока установить не удалось. По-моему, она состоит из нескольких человек. В тех местах, где совершены диверсии, найдены записки со словами: «Смерть фашистам! Сибиряк». Этот же человек или его группа взорвали поезд на железной дороге Белосток — Сокулка.. Рядом с местом диверсии они прикрепили на дереве их «визитную карточку». Аналогичную записку они оставили и возле поврежденной телефонной линии Белосток — Варшава. Наша служба радиоперехвата обнаружила в эфире новую радиостанцию. Она выходит на связь почти каждую ночь в окрестностях Белостока...

— Удалось установить ее местонахождение? — спросил Кюстер.

— Секция радиоперехвата и пеленгации делает все, чтобы как можно скорее найти ее, но пока безуспешно. В городе появились листовки коммунистического содержания. Думаю, что это тоже дело их рук.

— Записали шифрованный текст подпольной радиостанции? — снова спросил Кюстер.

— Так точно, герр штандартенфюрер! Однако расшифровать своими силами не смогли. Отправили записанный на пленку зашифрованный текст в Берлин. Ответа пока нет. Таинственная личность действует с каждым днем все смелее.

— Его смелость объясняется вашей медлительностью, — заметил Канарис и многозначительно взглянул на Шмидта.

— Агентура что, тоже бессильна? — вмешался Кюстер.

— Вместе с четвертым отделением мы приняли ряд оперативных мер. Привлекли к операции нескольких способных агентов, таких, как Эдвард Вараковский, Стефания Кохова, Ян Маевский, Анджей Миколайчик и других.

— И что же? Столько способных агентов — и никаких результатов? — язвительно заметил Кюстер.

— Позволю себе заметить, герр штандартенфюрер, что мы именем дело с опытным подпольщиком. Вероятно, он заброшен сюда из Москвы. Он и его люди — это профессионалы, а наши агенты — еще новички в этом деле. Однако информация, полученная о Сибиряке, позволяет сделать некоторые выводы относительно нашей дальнейшей работы...

Кюстер и Канарис вопросительно взглянули на Шмидта.

— Эти агенты вряд ли сумеют раскрыть Сибиряка и его группу. Разве только случайно. А в случайности верить в нашей работе нельзя. — И Шмидт умолк.

— Ну и что же вы предлагаете?

— Что?.. Я не готов в данную минуту ответить на этот вопрос, — промолвил Шмидт.

— Неужели у вас нет никаких рекомендаций? — возмущенно спросил его Кюстер.

— Надо вербовать новых агентов, расставлять сети, собирать информацию...

— И так до бесконечности! Вздор! — взорвался Кюстер. — Вздор! Уже несколько месяцев здесь действует группа шпионов и диверсантов. Взрываются поезда, распространяются листовки, работает радиостанция! — Он повысил голос. — А я здесь слышу такой вздор! Мы не для того находимся в Белостоке, чтобы анализировать, размышлять и выжидать месяцами. Указания рейхсфюрера, вероятно, всем ясны? Кто не понимает своей миссии здесь, быстро окажется на передовой Восточного фронта! — Кюстер распалялся все больше. — Я буду вынужден направить соответствующее донесение в Берлин. Кто докладывает следующий?..

В тот же вечер, когда в белостокском гестапо происходило бурное совещание, по лесу, за селом Поникла, пробирались двое. Они шли уверенно. Вероятно, хорошо знали это урочище. Вскоре путники подошли к молодому, густо разросшемуся ельнику и остановились, прислушиваясь. Лесную тишину не нарушал ни один подозрительный звук. Дороги и населенные пункты были отсюда далеко.

Они вошли в ельник и почти на коленях добрались до небольшого шалаша. Некоторое время отдыхали молча. Они устали от дальней дороги и тяжелых вещмешков.

— Пора? — спросил наконец один из них.

— Сейчас посмотрю, — ответил второй и фонариком осветил ручные часы. — Пора...

Они вынули из вещмешков рацию и батареи, установили их и растянули антенну. Радист закрепил контакты и стал смотреть на освещенную шкалу приборов, ожидая приказаний. Часы показывали двадцать три тридцать.

— Вызывай, — шепнул человек, сидевший возле радиста.

Застучал ключ передатчика. В эфир поплыли позывные...

Затем радист перешел на прием.

— Есть! Давай шифровку! — коротко бросил он и переключил рацию на передачу. Сидевший рядом человек осветил фонарем небольшой листок бумаги, испещренный цифрами, и радист застучал ключом:

«На полигон Красный Бор, между Замбрувом и Ломжей, два дня назад прибыла из Франции танковая часть из дивизии «Рейх». Там проходят интенсивные артиллерийские и танковые учения. Один из полков этой дивизии расквартирован в казармах в Белостоке: район Нове-Място. Учения этого полка проходят на полигоне Зелена под Белостоком. Отправка части на фронт предусматривается через две недели...»

Затем они передали вторую и третью шифровки. Радист переключил радиостанцию и ждал подтверждения приема. Услышав знакомый сигнал, он снял с головы наушники и выключил рацию.

— Для нас ничего нет?

— Ничего.

— Снимаем рацию.

Они отключили и сняли антенну: рацию и батареи уложили в вещмешки.

— Где в следующий раз? — спросил радист.

— Вероятно, здесь, — ответил старший. — Место подходящее.

— Что завтра?

— Завтра?.. Напечатаем немного листовок и обсудим план одной диверсии. Я кое-что придумал. Пошли...

Они выбрались из ельника. Лесом подошли к окрестностям Юровца, а затем повернули в сторону лугов. Около села Шеляховске перешли вброд Супрасль и ранним утром исчезли в лабиринте улочек города.

Это были Ян Вырва (Сибиряк) и его друг Антон.

За время пребывания в Белостоке оба подпольщика хорошо изучили город, организовали несколько конспиративных квартир, раздобыли документы и пропуска для свободного передвижения ночью. Памятуя о горьком опыте подпольной работы в Хомонтовцах, Вырва был очень осторожен в Белостоке. Он решил действовать с небольшой группой людей, хорошо законспирированных, готовых на все и способных на любую разведывательно-диверсионную операцию. Ему помогало то, что он когда-то работал здесь. Вырва восстановил старые связи, познакомился и с новыми людьми, наблюдал за ними, проверял. Так он подобрал себе трех человек, преимущественно одиноких, и так же, как он, проживавших здесь на нелегальном положении. Теперь он чувствовал себя в безопасности, так как верил, что его не предадут, даже если кто из его товарищей попадет в гестапо. Вырва считал, что лишь случайность может вызвать провал, а если уж придется погибнуть, то только в бою.

Наблюдая за гестапо, жандармерией и полицией в Белостоке, Вырва установил места размещения гитлеровской службы безопасности, некоторых законспирированных и даже частных квартир гестаповцев. Его группа раздобыла ряд сведений о немецком гарнизоне в Белостоке и в некоторых городах. К нему поступала информация о перевозках через железнодорожный узел в Белостоке, об аэродроме Крывляны и многие другие важные сведения.

Ему удалось через партизан получить рацию и, что самое главное, установить связь с Москвой. Таким образом, добытые им материалы передавались по радио разведывательным органам Красной Армии.

В лесных тайниках около Белостока Вырва сделал большие запасы взрывчатки и оружия. Эти запасы постоянно пополнялись.

К тому времени в Белостоке уже действовал Антифашистский комитет, объединивший всех, кто ненавидел фашистов. В городе раскинулась также густая подпольная сеть других организаций. Однако Вырва не был связан ни с одной из них. Через Антона он поддерживал контакт только с партизанским отрядом под командованием лейтенанта Михала. Этот отряд базировался в лесах восточнее Белостока.

Вырва действовал осторожно и наносил удар только тогда, когда был твердо уверен в успехе. Его группа пустила под откос воинский эшелон под Чарна-Весь, повреждала линии связи, разбрасывала на шоссейных дорогах железные ежи, останавливая целые колонны автомашин. Вырва часто менял места радиопередач, чтобы затруднить врагу их пеленгацию.

В разговорах с Антоном он не раз размышлял вслух о том, не уйти ли им в лес, чтобы организовать партизанский отряд. Однако ему было жаль бросать дело, начатое в Белостоке. В его бунтарском уме рождались новые дерзкие планы операций против врага.

Конспиративная квартира находилась на чердаке небольшого дома на улице Мазовецкой. Вырва расхаживал по тесной комнате, то и дело курил и нетерпеливо поглядывал на часы. Он прислушивался к каждому шороху на лестнице. Вырва уже довольно долго находился здесь, но продолжал упорно ждать кого-то.

Вдруг Вырва остановился. На лестнице послышался шорох. Кто-то постучал условным стуком. Вырва открыл дверь. На пороге стоял Антон. Он был в рабочей одежде. Вырва закрыл дверь и вопросительно взглянул на него.

— Раньше не мог. Трудно было выбраться с вокзала... Патрули и облавы...

— Садись и рассказывай.

— Работа верная...

— Не начинай с конца, — прервал его Вырва.

— Значит, так. Движение на варшавской железнодорожной ветке, особенно ночью, большое. Все пассажирские поезда идут по расписанию, товарные — тоже.

— Ты цистерны видел?

— Видел. В каждом составе их по пять, иногда по десять и больше.

— Товарные поезда останавливаются возле семафора при въезде в Белосток?

— Нет.

— Жаль, жаль... — буркнул Вырва. — А как патрули?

— Редко, но ходят.

— Рассказывай дальше.

— Я был в Лапах у нашего связного. Наблюдал за станцией. У меня есть зашифрованный перечень всех эшелонов с войсками и техникой, которые прошли через эту станцию. Иногда некоторые из них останавливаются в Лапах. Там я влез на тормозную площадку одного из них и доехал прямо до Белостока.

— С ума сошел?!

— Нет. Это лучше, чем пассажирским. На товарных не устраивают облав.

— Как мост?

— Охраняют с обеих сторон.

— Кто охраняет?

— Жандармерия.

— Ну, эти нам не страшны.

— Что верно, то верно, но тем не менее мост охраняется.

— Можно их тихо снять...

— Ночью все можно, — согласился Антон.

— Как подходы к семафорам?

— Хорошие.

— Сегодня же пойдешь к Зигмунту. Пусть скажет, как можно закрыть семафор, чтобы центральный диспетчерский пост не обратил на это внимания.

— Когда мне прийти?

— Завтра вечером. Мы встретимся здесь, здесь же и останешься на ночь. Ты будешь мне нужен. — Вырва встал, подошел к окну и долго наблюдал за улицей из-за занавески. — Выйдешь через двор и дальше огородами, — посоветовал он Антону. — Здесь две подпольные газеты. Отдашь их Зигмунту. Пока!

Антон бесшумно исчез за дверью. Вырва долго прислушивался, затем проверил оба своих пистолета и покинул квартиру.

Лес подступал прямо к железнодорожной насыпи. Густая растительность облегчала наблюдение за железной дорогой. Вырва положил мешок, прикрыл его мхом, а затем осторожно подполз к краю кустарника и стал наблюдать за полотном железной дороги Варшава — Белосток, которая прямой линией тянулась вдоль леса. Вдали вырисовывался желтый щит семафора.

Сумерки наступили быстро, так как было пасмурно и время от времени шел дождь. Вот вдалеке, со стороны Неводницы, показались две фигуры. Это шел патруль. Вырва нырнул обратно в лес. Местом встречи подпольщики избрали лесную поляну в зарослях орешника, надежно укрывавших от наблюдения.

Вырва залез в кусты, сгреб в кучу сухие листья и сел. Хотелось курить, но следовало соблюдать осторожность. Вот из леса на лужайку выскочил заяц. Он сначала тревожно прислушивался, а затем спокойно принялся жевать молодую травку. На мгновение в Вырве проснулся охотник. Он вспомнил, как когда-то частенько бродил с охотничьим ружьем по сибирской тайге. Это, казалось, было так давно...

Опытным ухом охотника Вырва уловил шелест. Заяц моментально убежал. Кто-то подходил к поляне. Вырва увидел Зигмунта. Потом подошли Антон, Павел и Петр. К этому времени совсем стемнело.

— Готовы? — спросил Вырва.

— Готовы! — ответили пришедшие.

— Оружие?

Вместо ответа они расстегнули куртки и вынули спрятанные там автоматы. Стояли молча, ожидая приказа. Вырва достал из мешка ракетницу и подал ее Петру.

— Подойди как можно ближе к Неводнице и спрячься около дороги. Будешь наблюдать за поездами...

— Понимаю.

— Если пойдет пассажирский или товарный с пустыми вагонами и платформами, то пропусти. Когда пройдет тяжелый эшелон, особенно с цистернами, то выстрели вверх две ракеты и сразу же уходи в Белосток. Это твое задание на сегодня.

— Только и всего? — удивился Петр.

— Достаточно. В другой раз сделаешь больше. А ты пойдешь со мной, — обратился Вырва к Зигмунту. — К семафору. Инструменты при тебе?

— Конечно.

— Помнишь, что и как?

— Да.

Вырва достал из мешка магнитные мины и фонариком осветил одну из них.

— Установим взрыватели, когда увидим ракеты. Время взрыва определим...

Дождь перестал, подул сильный ветер. Недалеко от семафора за кустами притаились Вырва и Зигмунт. Левее, метрах в пятидесяти друг от друга, лежали Антон и Павел. Все смотрели на запад и ждали сигнала ракет.

Прошел час. Послышался далекий гудок паровоза, донеслось характерное громыхание мчавшегося поезда. Однако сигнала не было. Вот заскрежетало поднимающееся крыло семафора, и мимо пронесся пассажирский поезд. Минутой позже вдоль пути прошли два охранника. Затем прошел еще один поезд, но Петр сигнала не подавал.

Вырва встал, чтобы немного размяться, и в этот момент увидел, как на западной стороне неба взвилась красная звездочка, а за нею и другая. Вырва быстро достал из кармана мину и установил взрыватель, а затем бросил взгляд на семафор. Заскрежетали блоки, и крыло семафора поднялось вверх: путь свободен. Наконец-то...

Вырва и Зигмунт быстро подбежали к мачте семафора. Поторапливая друг друга, они перерезали кусачками проволоку и справились с этим быстрее, чем предполагали. Когда крыло семафора опустилось на прежнее место, послышался нарастающий стук колес.

— В порядке, — сказал Зигмунт.

— Беги метров на пятьдесят вперед и жди там, — приказал Вырва.

Вдалеке показались огни паровоза. Машинист, видимо, заметил, что путь закрыт, так как раздался гудок паровоза, а затем послышался скрежет тормозов. Поезд, беспрерывно подавая сигналы, замедлял ход.

Вот мимо Вырвы прошел паровоз. Вскоре поезд остановился. Людей не было видно. Вырва моментально вскочил на невысокую насыпь и нырнул между колесами поезда. Он оказался под вторым вагоном. Паровоз пронзительно загудел. Вырва пополз в сторону локомотива. Вскоре он нащупал над собой тендер, но продолжал пробираться вперед. Дорогу ему преградила крышка зольника, которая была слишком низко опущена. Вырва сунул руку за пазуху, вынул мину и прислонил ее к днищу паровоза. Мина сразу прилипла. Вторую мину Вырва установил немного дальше, на расстоянии вытянутой руки.

Он вытер рукавом вспотевшее лицо и осторожно двинулся назад. Сверху до него доносились обрывки немецкой речи. Он, вероятно, находился под вагоном с обслуживающим персоналом или охраной поезда.

Едва он прополз еще немного, как из вагона выскочили несколько солдат и направились к локомотиву. Вырва прижался к шпалам, вынул из кармана пистолет.

Шаги удалялись. Паровоз вновь разразился гудками. Вырва пролез между колесами, скатился в ров и исчез в кустах. Он чувствовал, как в груди колотится сердце, а в висках стучит кровь. Звуки голосов около поезда усиливались. Из вагона, в котором ехала охрана, выскакивали солдаты и выстраивались у поезда. Выстрелов слышно не было.

Немного успокоившись, Вырва отполз глубже в лес и стал ждать там товарищей. До его слуха донесся гул дрезины, которая ехала от станции...

Скрипнула дверь. Гауптштурмфюрер СС Ганс Эрдбрюгер, офицер по особым поручениям, вскочил с кресла. Вильгельм Альтенлох, шеф гестапо в Белостоке, небрежно ответил на его приветствие, прошел через секретариат и толкнул дверь в свой кабинет. Он снял плащ, повесил его на вешалку, подошел к письменному столу, бросил в ящик вынутый из кармана пистолет и тяжело опустился в кресло. У него болела голова после вчерашней попойки у штандартенфюрера СС Вернера Фромма.

Раздался стук, и в дверях появился Эрдбрюгер с кипой бумаг в руках.

— Слушаю! — Альтенлох с трудом поднял глаза.

— Герр штурмбанфюрер, разрешите доложить сводку за прошедшие сутки.

— Что там у вас нового?

— Сегодня ночью, около трех тридцати, на отрезке железнодорожного пути Белосток — Гродно, между станциями Кузница и Лососьна, был взорван товарный эшелон...

— Проклятые бандиты! — скрипнул зубами Альтенлох.

— Это не бандиты. Это диверсия иного рода.

— Что?!

— Из Гродно звонил унтерштурмфюрер Шрёдер. Взрыв произошел только под локомотивом и под цистернами с горючим, которые направлялись на фронт...

Альтенлох вскочил из-за стола, приблизился к Эрдбрюгеру и вырвал у него из рук рапорт, по которому тот докладывал. «Значительная часть эшелона уничтожена. Пожар от цистерн с бензином перебросился на другие вагоны и на лес. Количество убитых еще не установлено. Имеется много тяжелораненых...» — на одном дыхании прочитал Альтенлох и бросил документ на стол.

— Какие приняли меры? — обратился он к стоявшему перед ним по стойке «смирно» офицеру.

— На место диверсии немедленно выехал унтерштурмфюрер Кёниг с оперативной группой и жандармами.

— Кёниг вернулся?

— Еще нет.

— Дальше.

— Сегодня ночью был испорчен семафор при въезде на станцию Белосток со стороны Варшавы. Повреждения незначительные.

Альтенлох тяжелым взглядом окинул докладывавшего офицера, но больше ничего не спросил.

— Из Бельск-Подляски унтерштурмфюрер Пауль Шведе сообщил, что сегодня ночью в Бельске и окрестностях были разбросаны коммунистические листовки....

— Их прислали?

— Так точно! Вот они. — Эрдбрюгер подал шефу несколько листовок. Тот прочитал их и буркнул:

— Дальше!

— Из Бельска сообщают, что вчера вечером в районе Черемхи Беловежской пущи найден труп Чумыса...

— Кто это?

— Этого человека криминалькомиссар Шмидт направил в этот район на прошлой неделе.

— Припоминаю...

— Сегодня ночью на шоссе Белосток — Волковыск, в лесу за рекой Свислочь, из засады обстреляны пять военных автомашин. Одна машина сгорела, две другие повреждены. Четверо убитых...

— Оставь эти рапорты и вызови ко мне Циммермана, Хаймбаха, Махоля и Шмидта. Когда вернется Кёниг, немедленно пришли его сюда. Донесение в Кенигсберг подготовлено?

— Так точно!

Эрдбрюгер вышел. Спустя минуту в кабинете Альтенлоха появились офицеры гестапо, вызванные на совещание.

Кёниг прибыл в гестапо лишь после двенадцати и сразу же направился к Альтенлоху. Совещание еще продолжалось. Кёниг доложил о своем прибытии. Собравшиеся в кабинете разом повернули головы в его сторону.

— Что установили? — спросил Альтенлох.

— Герр штурмбанфюрер, состав уничтожен магнитными минами со взрывателями замедленного действия...

— Ты с ума сошел?! — воскликнул Хаймбах.

— Нет, герр гауптштурмфюрер. Это подтвердила экспертиза. Две мины взорвались под локомотивом, который сошел с рельсов и свалился под откос. Три других взрыва произошли под цистернами и один под вагоном с боеприпасами. Следов бандитов возле места взрыва не обнаружено. Мины были установлены либо в Варшаве, либо где-то на пути следования.

— Сейчас проверю, останавливался ли поезд в Белостоке или где-нибудь еще? — произнес Шмидт, подходя к телефону.

— Я уже проверил, — опередил его Кёниг. — Эшелон, выйдя из Варшавы, останавливался только около испорченного семафора, при въезде в Белосток. — Кёниг умолк, окинув взглядом находившихся в кабинете офицеров.

— Я вас слушаю, — обратился Альтенлох к собравшимся.

Первым взял слово Циммерман:

— Предлагаю расстрелять сотню железнодорожников со станции Белосток. Это за поезд. За обстрелянную колонну автомашин расстрелять жителей ближайшей деревни, а деревню сжечь. За листовки пусть Шведе ликвидирует сотню человек в Бельск-Подляски. А что касается убитого агента, то это дело Шмидта.

— Герр Циммерман, что это нам даст? Мы должны схватить виновников! Вы понимаете? Виновников! Эти расстрелы нам ничего не дадут! — вмешался Альтенлох.

Циммерман вскочил с кресла и дрожащим от ярости голосом обратился к Альтенлоху:

— Я только и слышу: диверсии, саботаж, банды! А вы все ищете виновных! Они все здесь виновны! Стрелять! Вешать! Уничтожать! Сжигать! Вы слишком терпимы, герр Альтенлох! Слишком мягкосердечны! Впрочем, об этом сказал и штандартенфюрер Кюстер...

— Герр Циммерман, прошу не забываться! Пока я здесь начальник! — зашипел взбешенный Альтенлох.

— Знаю, но я не закончил! Такие сообщения, как сегодня, мы слышим почти ежедневно. Подпольная и партизанская борьба ширится, а наши контрмеры? Вы их сдерживаете, герр штурмбанфюрер! Об этом должны знать и в Кенигсберге, и в Берлине!..

Они смерили друг друга ненавидящими взглядами. В кабинете воцарилась напряженная тишина.

— Повреждение семафора и взрыв эшелона тесно связаны между собой, — вдруг спокойно заметил Шмидт. — Кто-то, а вернее, группа Сибиряка, так как это, вероятнее всего, его работа, получил информацию об этом важном эшелоне. Диверсантам не было известно, где будет останавливаться состав. Они, видимо, узнали о нем в последнюю минуту и повредили семафор, чтобы остановить поезд и подложить мины, а остальное уже известно... Если оперативная группа во главе с Кёнигом прочешет лес в районе семафора, я уверен, можно напасть на след диверсантов.

— Что вы конкретно предлагаете? — спросил Альтенлох.

— Так или иначе, но возмездие, о котором говорил Циммерман, должно наступить. Действия, направленные против рейха, не могут оставаться безнаказанными, иначе бандиты совсем обнаглеют. Мы должны сеять страх! Необходимо иметь хорошую агентуру, чтобы проникать в штабы подпольных организаций и уничтожать их, иначе такие донесения мы будем получать каждый день.

— Я уже давно слышу это! — резко бросил Циммерман. — Кстати, господин Шмидт, а кем был этот убитый Чумыс?

— Этот человек из разведывательной школы в Простках. Имел кличку Желтый. Мы вместе с майором Завелли готовили его. Он должен был проникнуть в какой-нибудь из партизанских отрядов в Беловежской пуще... Но ему не повезло.

— Кто работает по делу Сибиряка? — спросил Альтенлох.

— Как наметили: Маевский, Вараковский, Миколайчик, Спиртов, Кохова, — ответил Шмидт.

— Мало. Тем более что мы не получили ни одного конкретного сообщения о группе Сибиряка. Подберите самых способных агентов. Подключите новых! Неужели нельзя справиться с этим человеком?! — говорил Альтенлох, обращаясь к Шмидту.

— Нечто подобное я уже слышал на совещании у группенфюрера Канариса, — язвительно вставил Циммерман, но Альтенлох пропустил его замечание мимо ушей и продолжал инструктировать Шмидта:

— Сразу же после этого совещания проведите инструктаж в отделе оберштурмфюрера Махоля и переговорите с майором Виссом, руководителем отделения абвера в Белостоке, с которым...

Вошел дежурный офицер.

— Что там еще? — спросил Альтенлох.

— Телеграмма из Бельска.

— Прочитайте!

— Час назад на шоссе Бельск — Пружаны партизаны обстреляли две автомашины вермахта. Убито три офицера и одиннадцать солдат. Одна автомашина сгорела...

«В Белостоке расквартирована отдельная танковая часть из группы генерала Хота, вероятно, с целью пополнения людьми и техникой. Вскоре она должна быть переброшена на фронт. Установите состав части, дату отправки и маршрут...»

Вырва еще раз прочитал радиограмму, которую Антон принял по рации несколько минут назад. Антон свернул радиостанцию.

— У кого надежнее связь с подпольщиками, работающими в казармах? У Петра или Зигмунта? — обратился Вырва к Антону.

— По-моему, у Петра.

— Ты встречаешься с ним сегодня?

— Только вечером.

— Где?

— В Выгоде.

— Я пойду с тобой. А сейчас иди на станцию, посмотри, что там интересного, и свяжись с Павлом. Пусть он узнает, не требуется ли в ближайшие дни большое число вагонов и платформ под танки? Это важно. Встретимся вечером у кладбища в Выгоде.

Они по одному покинули конспиративную квартиру и вскоре исчезли в лабиринте улочек.

Уже почти совсем стемнело, когда возле кладбища в Выгоде появились человеческие фигуры. Из-за куста сирени вышел Вырва и поздоровался с Петром и Антоном. Затем все забрались глубже в кустарник.

— Сегодня утром, — шепнул Петр, — из тюрьмы и гестапо в одиннадцати автомашинах вывезли арестованных на расстрел... В Грабовку, — добавил он после непродолжительного молчания. — Это только часть тех, кого должны расстрелять...

— Как еще у нас мало сил в борьбе с этими бандитами и убийцами! Но ничего, Петр, они еще ответят за все это, — жестко проговорил Вырва, а затем спросил: — Ты поддерживаешь связь с подпольной группой в казармах?

— Да.

— Поручи им...

Петр внимательно слушал, а Вырва шепотом объяснял ему, что необходимо сделать.

— С утра ты и он, — Вырва показал на Антона, — установите наблюдение за шоссе на Зелена, а также за дорогами, ведущими на полигон. В течение трех дней отмечайте автомашины и танки, которые будут по ним проезжать. От подпольщиков, работающих в казармах, мы должны получить информацию о штабных машинах. Встретимся через три дня на Нововаршавской.

Из казарм, расположенных неподалеку, доносился шум голосов. Минуту прислушивались, затем Вырва пожал руки своим товарищам и ушел первым.

Через три дня, как и условились, они встретились на конспиративной квартире на улице Нововаршавской. В течение этих дней Антон и Петр вели наблюдение за дорогами, указанными Вырвой. Танковая часть ежедневно проводила в Зелена интенсивные учения. Кроме того, Петр через подпольщиков из казарм узнал, что в ближайшие дни часть отбудет на Восточный фронт. Дату отправки установить не удалось.

— Сколько заметили штабных машин? — спросил Вырва.

— Три, — ответил Антон. — Ежедневно проезжают на полигон.

— Есть номера?

— Да. Подпольщики из казарм тоже подтвердили, что это штабные машины.

Вырва нервно ходил по тесной комнате, что-то напряженно обдумывая.

— Штабные машины проезжали одни или в сопровождении грузовиков и танков? — наконец спросил он, остановившись перед Антоном.

— Обычно одни, но иногда и в колонне.

В комнате вновь наступила тишина.

— И еще одно: по скольку пассажиров в машине? — нарушил тишину Вырва.

— Обычно один или два офицера, — ответил Петр.

Вырва разложил на столе карту, разгладил ее и долго всматривался в линии дорог, ведущих к учебному полигону Зелена.

— На место операции пойдем отсюда, — тихо проговорил он, показав пальцем место на карте...

К вечеру они подошли к лесу около Зелена. Каждый из них хорошо знал, что должен делать в предстоящей операции. Почти каждое движение, шаг, действие были предусмотрены и обсуждены. Подпольщики, однако, рассчитывали, что до боя дело не дойдет.

Залегли в кустах неподалеку друг от друга и стали внимательно наблюдать за дорогой, ведущей к полигону. Оттуда доносился рокот танковых моторов и звуки стрельбы. Несмотря на сумерки, учения еще продолжались. На дороге было спокойно. Только время от времени проезжали грузовые автомашины.

«Если штабные машины, — думал Вырва, — будут возвращаться не в колонне с танками, то операция будет успешной...»

Прошел час или полтора. Наконец со стороны полигона стал нарастать шум мотора. Подпольщики сняли оружие с предохранителей и подползли ближе к дороге. Уже почти совсем стемнело. Издалека приближалась какая-то автомашина. Это была радиостанция.

За ней, на небольшом расстоянии друг от друга, проследовало несколько танкеток, затем прошла колонна танков и самоходных пушек. Мощный гул огласил окрестности. Тесно прижавшись к земле, подпольщики чувствовали ее содрогание... Вот промчались грузовые автомашины с пехотой. На дорогу медленно оседала пыль.

Вырва прислушался. «Неужели это все?..» — спрашивал он себя. В это время за поворотом дороги вспыхнул свет фар. Свет колебался, пробиваясь сквозь листву деревьев.

Через минуту на дороге показалась легковая автомашина. Вырва приподнялся с земли и дал знак товарищам. В прорези прицела он увидел дрожащий свет фар. Прицелился в левую сторону переднего стекла, туда, где сидел водитель.

Вырва нажал спусковой крючок. Автомат задрожал у него в руках. Он видел, что Антон и Павел тоже стреляют. Автомашина, проехав несколько десятков метров, внезапно свернула в сторону и свалилась в кювет. Подпольщики бросились к ней. В это время со стороны Белостока показались два грузовика.

— Бейте по ним! — крикнул Вырва товарищам, а сам побежал к накренившемуся на бок «опелю», в котором находились два офицера. Вырва заметил, как через разбитое стекло автомашины высунулась рука с пистолетом. Вырва дал по кузову короткую очередь. Рука отдернулась, но в это же мгновение над головой Вырвы просвистели пули. Одним прыжком Вырва оказался возле машины и распахнул дверцу. На сиденье он увидел скорченную фигуру офицера, который обеими руками держался за живот. Рядом лежал портфель. Схватив портфель, Вырва сорвал с плеча раненого полевую сумку и побежал к лесу.

Он видел вспышки выстрелов из автоматов Павла и Антона, слышал нараставшую стрельбу со стороны подъехавших автомашин. Кто-то из подпольщиков бросил одну за другой гранаты. Одна из грузовых автомашин встала поперек шоссе. Из нее выскакивали солдаты и развертывались в цепь. Заработали пулеметы. Темные фигуры немцев приближались.

Вырва достиг леса. В мигающем свете ракет он увидел только Антона, который отстреливался короткими автоматными очередями. Вырва подполз к нему. Кольцо гитлеровцев вокруг них сжималось.

— Что с Павлом? — громко спросил Вырва, стараясь перекричать грохот выстрелов.

— Из пулемета... — отозвался Антон.

— Бежим! — Вырва махнул рукой, показывая направление. Они побежали, петляя между деревьями. Немцы бросились за ними в погоню. Со стороны полигона послышался шум моторов. «Если гитлеровцы успеют оцепить дорогу в сторону Грабовки и шоссе Белосток — Грабовка, то мы пропали», — промелькнуло в голове у Вырвы.

— Проскочим шоссе. Обойдем Соболеве — и в лес. Там нас не догонят! — проговорил он, задыхаясь от бега.

Они уже находились недалеко от шоссе, когда услышали шум приближавшейся автомашины. Со стороны Грабовки показался большой грузовик. Он осветил фарами шоссе и остановился.

— Беги первым! Я дам очередь по фарам, — шепнул Вырва.

Антон поднялся и в несколько прыжков миновал опасный освещенный участок. Немцы открыли огонь из пулемета, но Антон успел скрыться в темноте. В тот же самый момент Вырва дал длинную очередь из автомата по фарам. Немцы из автомашины начали беспорядочную стрельбу. Под градом пуль Вырва перескочил шоссе, миновал небольшой участок поля и наконец достиг спасительных кустов. К нему подбежал Антон. Перед ними поднималась темная стена леса. Теперь они были в относительной безопасности.

Криминалькомиссар Альфонс Шмидт шагал взад-вперед по своему кабинету. Вот уж много дней он вел работу по раскрытию и ликвидации таинственной группы Сибиряка, но материалы, которыми он располагал и которые доставляла ему агентура и отдел по борьбе с партизанами, а также радиоперехваты носили второстепенный, противоречивый характер, и пока еще не было ни одной зацепки, чтобы как-то продвинуться вперед в этом деле. Прохаживаясь по кабинету, Шмидт старался поставить себя на место таинственного Сибиряка и предугадать его действия. Шмидт понимал, что это способный и опытный в делах конспирации человек, знающий шифровальное дело, умеющий работать на рации и печатать на машинке. Все это, рассуждал Шмидт, позволяет Сибиряку действовать одному, самое большее — с несколькими помощниками. Он не поддерживает связь ни с одной подпольной организацией, точнее, не принимает новых членов в свою группу, а значит, тем труднее его обнаружить.

Шмидт вспоминал аналогичные случаи из своей многолетней практики в гестапо. Он уже давно работал по так называемому коммунистическому профилю: сначала в Дуйсбурге, затем в Бремене и Берлине. Он помнил ряд интересных дел, связанных с деятелями Коммунистической партии Германии. Помнил, как тяжело было вести борьбу с этими людьми, как они умело действовали в нелегальных условиях.

Шмидт на секунду остановился, что-то припоминая, закурил сигарету.

— Да, это был шедевр в моей работе контрразведчика, — пробормотал он вполголоса. — Повышение, похвала от самого Гиммлера за арест тех коммунистических деятелей, неуловимых, хорошо законспирированных. Я создал тогда...

«Ну да! Как я не подумал об этом раньше! Если и такая операция не удастся, то только случайность поможет ликвидировать этого дьявола Сибиряка!..»

Шмидт поднял телефонную трубку. Отозвался дежурный офицер.

— Отыщите и попросите ко мне Хаймбаха и Махоля. Срочно.

На листке бумаги Шмидт записывал некоторые пункты своего нового плана. Телефонный звонок оторвал его от работы. Он взял трубку.

— Герр криминалькомиссар, соединяю с «Гартеном», — сообщил дежурный.

Шмидт услышал в трубке голос майора Висса, руководителя отделения абвера в Белостоке. Офицеры обменялись приветствиями. Шмидт, слушая сообщение, помрачнел.

— Невозможно... — повторил он несколько раз. — Давно?.. Час назад? Прямо за городом? Невозможно, — снова повторил он. — Пришлите подробный рапорт. Туда немедленно поедет Кёниг.

Вошли Хаймбах и Махоль. Шмидт положил трубку.

— Слышали?

— О чем?

— Звонил Висс. Час назад на шоссе, которое идет от города к полигону у Зелена, обстреляна штабная машина танковой части вермахта, расквартированной в Белостоке. Офицер и водитель убиты, украдены какие-то важные документы...

— Здесь, в городе, час назад? — с удивлением воскликнул Хаймбах.

— Да, здесь, в городе, час назад. И преступник известен! — подчеркнул Шмидт.

— Кто? — одновременно спросили Хаймбах и Махоль.

— Сибиряк! — сквозь зубы процедил Шмидт..

— Это Висс подтвердил? — спросил Махоль.

— Святая наивность! Ведь такую «работку» мог осуществить только он, Сибиряк, и никто другой. Лотар, — обратился Шмидт к бегающему по кабинету Хаймбаху. — Позвоните Кёнигу. Пусть займется этим делом.

Хаймбах отдал распоряжения по телефону. Когда он закончил, Шмидт обратился к нему:

— Сколько времени мы работаем над операцией «Егерь»?

— Сколько? Вы хорошо знаете.

— Слишком долго! Дело же не продвинулось ни на шаг! А последствия этого? Хотя бы то, что случилось час назад. Кенигсберг торопит, Берлин угрожает, а мы топчемся на месте. Но к делу. У меня новый план. Если и эта операция не удастся, значит, мы имеем дело не с человеком, а с дьяволом, — закончил Шмидт и потянулся за сигаретами.

— Вы преувеличиваете! — заметил Хаймбах.

— Преувеличиваю?! — Шмидт вскочил с кресла. — Тогда ликвидируйте его! — прошипел он, наклоняясь к Хаймбаху. — За то, что сегодня случилось, вы расстреляете сто или тысячу заложников. И что из этого?.. Сибиряк останется и будет действовать. Работает рация, распространяются листовки, под откос летят поезда. Сегодня он добыл военные планы, а завтра, быть может, постучится к вам, герр гауптштурмфюрер Хаймбах. Думать надо! Стрелять в заложников каждый сумеет.

— Как ты смеешь?! — выпалил Хаймбах. Он презирал Шмидта, пренебрежительно называл его интеллигентом, однако боялся как начальника и сейчас, сменив тон, спросил: — Что вы предлагаете?

— Не предлагаю, а приказываю. В Белостоке должна начать действовать вторая диверсионно-разведывательная группа, такая же, как у Сибиряка...

— Мыслимо ли это? — воскликнул Хаймбах.

Шмидт, не обращая внимания на его замечание, продолжал говорить:

— Руководитель этой группы должен установить связь с Сибиряком и провести несколько операций с его ведома и одобрения...

— Но вероятно, и нашего? — спросил Хаймбах, который начал понимать замысел старого пройдохи Шмидта.

— Я вижу, вы начинаете думать. Вальдемар, — обратился Шмидт к Махолю, — поедете завтра в Гроссмюсль, отвезете письмо начальнику разведшколы. Пусть он выберет самого лучшего агента. Условие: он должен знать специфику подпольной работы коммунистов, знать шифровальное дело и уметь пользоваться рацией. В общем, понимаете, что я имею в виду? Не говоря уж о том, что агент должен быть ловким и сообразительным. Проэкзаменуете его и отвезете в лагерь для военнопленных в Богушах. Поговорите в спецотделе лагеря и оставите его там на несколько дней. Во-первых, он должен познакомиться со спецификой лагеря, а во-вторых, подобрать себе двух-трех смельчаков из военнопленных и совершить с ними побег. С этими планами ознакомите также коменданта лагеря. Побег следует организовать так, чтобы не вызвать ни малейшего подозрения у его участников. Дать ему адрес и телефон на улице Фабричной. Понял?

— Все ясно, — ответил Махоль.

— А ты, Лотар, достанешь мне фамилии и адреса трех — пяти коммунистов или им сочувствующих, связи которых разрабатывает отдел IV-A-I. Они нам понадобятся для выполнения нашего плана. Все ясно?

— Дьявольский план! — возликовал Хаймбах.

Зазвонил телефон.

— Герр криминалькомиссар, на проводе комендант лагеря в Богушах, — сообщил дежурный телефонист.

— Соединяйте, — бросил в трубку обрадованный Шмидт и поудобнее устроился в кресле. — Да, Шмидт у телефона... Минуточку, записываю. — Он пододвинул к себе листок бумаги и, придерживая плечом трубку, записал: «Вчера вечером из лагеря военнопленных в Богушах, обезоружив часового, сбежали четверо советских военнопленных. Во время погони один из них убит. Остальным удалось уйти. Преследование продолжается...»

— Кто убит? — спросил Шмидт.

— Он вас не интересует, — раздался ответ.

— Я вами доволен, благодарю. — Шмидт положил трубку и по другому телефону набрал номер Хаймбаха: — Это ты, Лотар? Сегодня ночью первый пункт моего плана в операции «Егерь» выполнен... Не понимаешь?.. Только что звонил комендант лагеря в Богушах. Убежало четверо советских военнопленных... Ну да, я имею в виду его... Надеюсь, сегодня ночью он доберется до Белостока. Прикажи Махолю с девяти вечера быть на Фабричной. Когда тот придет, пусть Махоль позвонит мне и тебе. Только бы они не попались в лапы этим кретинам из жандармерии! Это может все испортить...

Шмидт встал, прошелся несколько раз по кабинету, потом открыл сейф, достал из него толстый скоросшиватель с надписью на обложке: «Секретно. Операция «Егерь» — и вложил туда листок с донесением коменданта. Посмотрел на часы. До вечера оставалось еще много времени...

Особняк номер шестнадцать на улице Фабричной казался совершенно необитаемым. Изнутри не раздавалось ни звука. Сквозь плотно зашторенные окна не пробивались лучи солнца. Было около двенадцати, когда огородами, со стороны улицы Полесской, к особняку подкрался какой-то человек и постучал в одно из окон. Скрипнула дверь.

— Сто тридцать семь, — шепнул он.

— Два, — ответил Махоль и открыл дверь.

Человек, вошедший в комнату, был выше среднего роста, худой, по виду ему можно было дать около сорока лет. Его лицо покрывала щетина, он, вероятно, несколько дней не брился. Беспокойные глаза с интересом рассматривали Махоля и обстановку комнаты. На нем был поношенный плащ, на ногах — стоптанные грязные ботинки. Не спрашивая разрешения, он опустился в одно из кресел, свернул самокрутку и закурил.

Махоль некоторое время всматривался в незнакомца, как бы оценивая его взглядом и пытаясь найти те внутренние особенности, которые выдавали бы в нем мастера своего дела. Агент прервал короткое молчание:

— Я пришел бы раньше, но где-то около Кнышина мы нарвались на патруль жандармерии, и нам едва удалось уйти. Окрестностей я не знаю, ориентировался только по карте. Пришлось долго плутать...

— Где остальные? — спросил Махоль.

— В селе Шеляховске. Спят в сарае.

— Не удивились, что уходишь?

— Нет. С какой стати?

— Перестань курить эту отвратительную махорку! Я не переношу ее запаха. Возьми хорошую сигарету. — Махоль протянул ему пачку с сигаретами, а затем набрал номер телефона. — Альфонс?.. Приезжай. Да! Раньше не мог, нарвались на жандармов. Позвони Лотару и забери его.

Агент сидел в кресле и с безразличным выражением лица курил сигарету. Было слышно, как возле особняка остановилась автомашина. В саду раздались шаги. Агент поднялся с кресла. Шмидт и Хаймбах в мундирах гестапо вошли в комнату.

— Хайль Гитлер! — Агент выбросил руку для приветствия, на что оба гестаповца не замедлили ответить, с интересом разглядывая его: ведь ему предстояло осуществить их дьявольский план.

— Вы говорите по-немецки? — спросил его Шмидт.

— Так точно, герр штурмбанфюрер.

— Откуда ты знаешь немецкий?

— Мой отец был немцем, а мать русская. Я родился и вырос в немецкой колонии на Волге.

— Как добрались?

— В следующий раз мне не хотелось бы участвовать в подобной операции.

— Почему? — Шмидт вопросительно взглянул на него.

— Не знаю, как вы там договаривались с комендантом в Богушах, но часовые стреляли довольно метко. — Он показал в плаще дыру от пули. — Одного, между прочим, убили... Потом эта жандармерия около Кнышина! Хорошо, что было темно, иначе бы не добрался сюда.

Гестаповцев несколько покоробила наглость этого человека. Они многозначительно переглянулись, и Шмидт сказал:

— Ты не новичок в нашей работе и знаешь, что такие мелочи иногда случаются. Однако к делу. Ты сотрудничал с нами раньше?

— Да.

— С какого времени? — продолжал расспрашивать Шмидт.

— С тысяча девятьсот тридцать четвертого. До этого работал с кем-то другим.

— Непосредственно в России?

— Да.

— А затем?

— В тысяча девятьсот тридцать девятом я прибыл в Белосток и здесь работал до июня тысяча девятьсот сорок первого года.

— Где?

— В спецуправлении по строительству военных аэродромов и приграничных укреплений.

— Кто с тобой поддерживал связь?

— Политическая секретная служба, отдел шесть А.

— Непосредственно Берлин? — с интересом спросил Шмидт.

— Нет. Управление в Кенигсберге. Восточная Пруссия ближе, и это облегчало связь.

Шмидт имел уже эту информацию, но предпочитал ее проверить.

— Знаешь коммунистов? — снова спросил он.

— Многих.

— Я имею в виду не личные знакомства. Знаешь ли их методы работы, организационные формы, идеологию?

— Это тоже знаю.

— Хорошо?

— Даже слишком.

— В этой игре ты будешь «коммунистическим деятелем» и должен иметь дело только с ними. А знаешь, какой это противник? Небольшая ошибка, недосмотр... — И Шмидт многозначительно приставил палец к виску.

— Так точно, понимаю.

— Я вижу, ты умеешь логически мыслить. Надеюсь, и на деле будет то же самое.

— Постараюсь.

— Как тебя зовут теперь?

— Юзеф Хартный.

— Верно, — кивнул Шмидт и подал ему фальшивый партбилет. Агент со знанием дела осмотрел его.

— Подходит? — спросил Шмидт.

— Профессиональная работа, — ответил Хартный, пряча в карман партбилет.

— В Белостоке тебе надо возобновить старые связи.

— Не знаю, кто остался, но если кто из знакомых здесь есть, то свяжусь с ними.

— Сейчас ты получишь адреса пяти новых «товарищей», — вмешался в разговор Хаймбах.

— Коммунисты? — спросил агент.

— Да, — ответил Махоль, отдел которого подготовил данные об этих людях.

— А те трое, что бежали вместе с тобой, пригодны для подпольной работы? — спросил Шмидт.

— Надо подумать. Одного, видимо, придется убрать.

— Во время побега они ни о чем не догадались?

— Нет. Откуда же? Говорили, что, если б не я, погибли бы в этом лагере.

— Это хорошо.

— Но я еще не знаю цели задания.

— Мы как раз подошли к этому вопросу, — ответил Шмидт. — Здесь, в Белостоке, ты организуешь диверсионно-разведывательную группу. Это будет только начало, скажем, первая часть задания. Мы снабдим тебя пишущей машинкой, радиоприемником, бумагой и даже фальшивыми документами, если они кому-нибудь понадобятся, — размеренно говорил Шмидт. — Используешь тех троих или двоих, как сам решишь. Будешь привлекать к работе и новых людей...

— Ну да, но... — хотел сказать что-то агент.

— Я еще не закончил! — повысил голос Шмидт. — Не хочу тебя поучать, но действовать необходимо осторожно, тщательно соблюдать конспирацию. Ты будешь иметь дело с коммунистами, а это очень опытные и смелые противники.

— Я понимаю.

— Очень хорошо. У людей, которых ты привлечешь в свою группу, не должно возникнуть ни малейшего сомнения относительно подлинного характера твоей деятельности. Вместе с тем ты ничто не должен упускать из поля зрения. Я имею в виду вот что. Проводя операции со своей группой, создавая нелегальную сеть, вовлекая людей, налаживая всевозможные контакты, ты будешь искать только одного человека по кличке Сибиряк...

В тот же день Вырва договорился с Петром встретиться на окраине города. Конспиративную квартиру на Боярах Вырва покинул рано, сразу же по окончании комендантского часа. Смешавшись с толпой людей, спешивших на работу, он быстро направился к месту встречи. Еще издалека заметил, что на углу одной из улиц собравшиеся люди читают какое-то объявление. Вырва встал за спинами читающих. На большом листе бумаги с одноглавым плоскокрылым орлом и свастикой было написано:

«...За последнее время в Белостокском округе увеличилось число диверсионных актов, направленных против Германии...»

Вырва быстро пробежал глазами начало текста, осмотрелся вокруг и стал читать дальше:

«В целях достижения спокойствия в Белостокском округе предприняты следующие предупредительные меры. По подозрению в бандитизме расстреляны все жители села Шауличе. Село сожжено. Расстреляно 50 заложников из города Белосток, 25 заложников из окрестностей Белостока, 50 из населенного пункта Васильков, а также 1000 человек из Ломжинского уезда. Кроме того, во всех уездных городах арестовано и расстреляно по 19 человек заложников из числа врачей, адвокатов, учителей, служащих бывшей городской управы и их семей...»

Дальше Вырва читать не стал и посмотрел на нескольких женщин, которые вытирали слезы и быстро удалялись от этого кровавого объявления. К толпе людей приближался патруль жандармерии. Они шли медленно, вызывающе, сверкая касками и бляхами на груди, с карабинами за спиной.

Вырва сжал в кармане шероховатую рукоятку пистолета и положил палец на спусковой крючок. Спокойно прошел мимо. Оглянувшись, увидел, что жандармы остановились перед объявлением. Люди стали поспешно расходиться.

Вырва шел, не замечая людей, улиц и домов. Прочитанное объявление так взволновало его, что он решил изменить план действий на ближайшие дни.

На конспиративную квартиру Вырва вернулся поздно вечером. В комнате он застал Антона, который терпеливо выстукивал на машинке очередную листовку. Не говоря ни слова, Вырва вытащил из тайника карту, разложил ее на столе и, склонившись над нею, долго всматривался в линии железных и шоссейных дорог. Наконец, взглянув на Антона, спросил:

— До утра сделаешь мину?

— Сделаю.

— Гранаты есть?

— Да.

— Оставь эти листовки и делай мину. Их надо бить не бумагой, а гранатами, пулями!

— Что с тобой сегодня? — Антон внимательно посмотрел на друга.

— Что?.. — И Вырва пересказал содержание объявления белостокского гестапо. Антон спросил:

— Кто еще пойдет с нами?

— Петр, — ответил Вырва.

— Пулемет понадобится?

— Да.

— Наш или немецкий?

— Возьми немецкий и два магазина патронов. — Вырва посмотрел на часы и добавил: — Действуй, а я пойду к аэродрому. Завтра встретимся втроем около Новодворцев, на опушке леса, там, где в последний раз чистили пулемет.

— Знаю.

— До завтра. — Вырва протянул руку, — Не жалей тротила для этих бандитов...

Ночное июльское небо было ясным. В лесу стояла тишина. Трое подпольщиков осторожно пробирались сквозь лесные дебри. Время от времени они останавливались немного передохнуть, складывали на землю тяжелый груз и выкуривали по сигарете.

— Еще далеко? — спросил Антон. — Я здорово устал!

— Два с половиной километра, — ответил Сибиряк, вслушиваясь в размеренный гул проходившего где-то вдалеке поезда. — Идем, а то ночь короткая. Потом отоспимся и отдохнем.

Они двинулись дальше, обошли село Букштель и приблизились к железнодорожной насыпи.

— Подождите здесь, я проверю путь, — сказал Вырва и растаял в ночной мгле. Не прошло и пятнадцати минут, как он вернулся.

— Заряди ракетницу! — бросил он Петру.

— Уже заряжена.

— Останешься здесь. Пассажирские пропускай, если это, конечно, не эшелоны с солдатами. Дашь сигнал, когда будет что-нибудь подходящее. Мы с Антоном пройдем три-четыре километра на восток и там устроим засаду. Когда услышишь, что мы сделали свое дело, иди на ту поляну, где отдыхали, и жди нас.

Теперь они шли вдвоем. Через несколько километров Вырва и Антон вышли на просеку, с которой были видны телефонные столбы и железнодорожная насыпь. С просеки они свернули в лес, вошли в орешник и подобрались к железнодорожному полотну.

— Здесь? — спросил Антон.

— Вероятно, да... Как сектор обстрела?

— Нормальный!

— Устанавливай пулемет!

Вырва достал из вещевого мешка заряд тола и гранаты. Приспособив гранаты в качестве детонатора, все приготовив, Вырва наблюдал, как Антон устанавливает и заряжает пулемет, проверяет прицел.

Они лежали рядом в кустах. Около них были наготове мина и пулемет. Кругом стояла тишина. Лишь где-то далеко слышался лай собак и шум моторов проезжавших по дорогам автомашин. На железнодорожных путях движения не было. Вырва и Антон посматривали на запад, откуда должна была взвиться ракета.

— Вчера ночью я насчитал одиннадцать эшелонов, следовавших на восток. Вероятно, и сегодня... — Вырва остановился на полуслове, так как заметил патруль — двух гитлеровцев, медленно идущих по железнодорожному полотну. В это же время издалека донесся характерный шум приближающегося поезда и небо на западе пересекла ракета.

— Если они задержатся, снимешь их очередью. Иначе я не смогу установить мину.

— Понимаю, — быстро ответил Антон и навел пулемет на гитлеровцев.

Сибиряк, схватив мину и шнур, подполз ближе к насыпи, не упуская из виду две темные фигуры, вырисовывавшиеся на фоне неба. Немцы остановились, посмотрели в ту сторону, откуда появилась ракета, и медленно двинулись дальше.

Вырва, не дожидаясь, пока удалятся гитлеровцы, вскарабкался на насыпь и стал быстро и уверенно устанавливать заряд. Поглощенный этим занятием, он не сразу заметил гитлеровцев, спешивших к нему. В тот же момент в насыпь около него ударилась пуля, подняв фонтанчик песку. Молниеносно оценив ситуацию, Вырва скатился вниз по насыпи, протягивая за собой шнур. Стук колес нарастал. Казалось, поезд был уже совсем рядом.

«Если машинист заметит вспышки выстрелов или гитлеровцы успеют дать сигнал тревоги, диверсия не удастся... — пронеслось у него в голове. — Почему же Антон...» Но в это мгновение короткая пулеметная очередь смела обоих немцев с насыпи. Поезд стремительно приближался.

— Яшка, быстрей! — крикнул Антон. Он уже видел паровозные огни.

Вырва упал в кусты, прижался к земле, взглядом проводил паровоз.

— Антон, внимание! — крикнул он, дернув обмотанный вокруг ладони шнур.

Тьму прорезала яркая вспышка, и почти одновременно раздался сильный взрыв. К нему примешался лязг и скрежет железа — это вагоны и платформы с танками, пушками и боеприпасами, налезая друг на друга, переворачивались и летели под откос. В этот адский грохот вплелась длинная очередь из пулемета. Это Антон обстрелял сначала паровоз, а затем резанул по нагроможденным вдоль насыпи вагонам, из которых доносились крики.

Вырва подполз к Антону. Пулемет умолк. Антон умелым движением снял пустой магазин и укрепил другой.

— Антон, дай-ка мне! — Вырва прильнул к прицелу и почувствовал, что будто срастается с оружием, несущим смерть врагу. Он видел только очертания локомотива, окутанного паром из разорвавшегося котла, и огонь, лизавший вагоны. Но вот пулемет умолк: магазин был пуст.

Вырва и Антон вскочили на ноги. Вырва приколол к дереву лист бумаги, на котором крупными буквами было написано:

«В целях достижения спокойствия в Белостокском округе я приказал уничтожить этот транспорт. Смерть за смерть! Сибиряк».

Петр ждал их в условленном месте на поляне. Вскоре трое подпольщиков скрылись в лесной чаще.

С некоторых пор из различных источников к Вырве стали поступать сведения, что кроме действующих в Белостоке Антифашистского комитета и Армии Крайовой здесь появилась какая-то новая подпольная группа. Она разбросала листовки на русском и польском языках, и эти листовки отличались от тех, которые обычно распространял Антифашистский комитет. Эта группа провела несколько диверсионных акций. Так, она повредила телефонную связь Белостока с Сокулкой и Бобровниками и разбросала на дорогах железные ежи. Участились облавы. Гитлеровцы заявляли, что они ищут советских диверсантов. Деятельность этой таинственной группы связывалась с человеком по имени Лукаш. По городу ходили слухи, будто эти смельчаки открыто пренебрегают опасностью. Эта группа заинтересовала Вырву. «Кто это может быть? — не раз задавал он себе вопрос — Парашютисты? Подпольщики-коммунисты? Или их прислал какой-то партизанский отряд?.. А может, они из Москвы?..»

Вырва решил любой ценой установить связь с Лукашом. Он избегал контактов с Антифашистским комитетом, так как считал, что расширение сети его подпольной организации увеличивает возможность провала. Однако он хотел установить связь с кем-нибудь, кто прибыл из Центра. Такой контакт был ему необходим. Но как добраться до этой организации?..

Подпольщики Сибиряка получили задание — искать связь с Лукашом. Прежде всего они решили расспросить о нем коммунистов и тех советских товарищей, которые находились в Белостоке.

Прошла неделя, вторая, но все поиски пока были безрезультатными. Первое известие о Лукаше принес Петр. Из разговора с одним товарищем он узнал, что тот собирает для группы Лукаша разведывательную информацию и получает от нее листовки.

Итак, Вырва был почти у цели! Он дал задание Петру обговорить с этим человеком возможность встречи с Лукашом.

Через некоторое время Петр принес наконец долгожданное известие: Вырва может выходить на связь. Пошли вдвоем в район Выгоды. Дом, в котором намечалась встреча, стоял в глубине сада. Петр остался на карауле, Вырва вошел в дом. В небольшой комнате сидели двое мужчин. Вырва окинул их взглядом. Они обменялись паролями.

— Товарищ, вероятно, из антифашистской группы, — начал один из них, который назвался Анатолем. — Вы хотите установить связь с другими подпольными организациями?

— Возможно, — неопределенно ответил Вырва, внимательно приглядываясь к незнакомцу.

— Вы хотите объединить усилия? — обратился к Вырве молчавший до сих пор мужчина.

— Вы командир?

— Нет, но я уполномочен руководителем группы вести переговоры. Вы согласны сотрудничать с нами?

— Зачем вам нужно наше сотрудничество?

— От Анатоля и Петра мы слышали много лестного о вашей деятельности.

Вырва прошелся по тесной комнате. Он знал, что имеет дело с человеком от Лукаша, но ему нужен был сам Лукаш.

— В принципе я согласен, но с одним условием.

— Каким?

— Предварительно я хотел бы переговорить с Лукашом.

— Он готов встретиться с руководителем вашей группы. Если вы руководитель... — Незнакомец прервал фразу и вопросительно взглянул на Вырву.

— Ну и что тогда?

Посланец Лукаша явно заинтересовался.

— Может, вы и есть тот самый Сибиряк, о котором столько говорят в нашей группе?

Вырва неопределенно улыбнулся, а его собеседник уже понял, что имеет дело с Сибиряком.

— Командир не давал мне указаний немедленно связать вас с ним, но я передам ему ваше предложение. Вы непременно встретитесь!

— Хорошо, — согласился Вырва. — Я думаю, на этом мы сегодня закончим нашу беседу. Скажите своему командиру, что через три дня я буду ждать его вечером в лесу, по левую сторону дороги за Юровцами. Я приду со своим товарищем, а он пусть придет с вами. Мне пора. — И, попрощавшись, Вырва вышел на улицу.

Через три дня после этого разговора Вырва и Петр отправились в лес за Юровцами. Сначала Вырва хотел взять с собой Антона, но тот печатал листовки, и поэтому пошел Петр.

Они прибыли на место встречи раньше и, забравшись в густой кустарник, закурили в ожидании. Уже темнело, когда они заметили на дороге двух мужчин. Те шли медленно, оглядываясь по сторонам. Один из них был связником с Выгоды.

— Пойдем, — шепнул Вырва Петру. Они вышли на дорогу. Вырва приблизился к шагавшим по дороге.

— Вы Сибиряк? — спросил человек, которого привел связник.

— Да, — ответил Вырва.

— Меня зовут Лукаш. — Незнакомец протянул руку. Сибиряк крепко пожал ее, и они долго с интересом смотрели друг на друга.

— Товарищи немного подождут, а мы поговорим наедине, — предложил Вырва. Он взял Лукаша под руку, и они медленно пошли по дороге...

— «После многодневных поисков я наконец напал на след легендарного Сибиряка... — Тут Шмидт сделал паузу и с триумфом посмотрел на Альтенлоха, Хаймбаха и Махоля. — Один из моих «подпольщиков» установил с ним связь и договорился о встрече со мной. Она произошла в лесу за селом Юровцы. Я разговаривал с ним с глазу на глаз. Он очень скрытен. Хотел бы многое знать, но сам на вопросы отвечает лаконично или общими фразами. Я узнал лишь то, что он возглавляет диверсионно-разведывательную группу. Какова численность этой группы, он не сказал. Из разговора можно понять, что у него есть радиостанция, что он поддерживает связь с Москвой и партизанскими отрядами. Где он живет или работает, пока узнать не удалось. Можно сделать вывод, что он советский офицер-разведчик. Я согласился с ним сотрудничать. Он долго обдумывал способ связи со мной. Выбрал очень осторожный вариант: мне будут сообщать о встречах через третьих лиц. Пока мы будем встречаться или в лесу, или в поле. Вероятно, он хочет меня проверить. Когда я предложил ему провести совместную диверсионную операцию, он ответил, что в настоящее время планирует диверсию, для выполнения которой, возможно, потребуется помощь и моей группы. Сообщаю подробное описание внешности Сибиряка...»

Шмидт прочитал описание внешности Сибиряка и умолк, ожидая похвалы шефа: ведь его план становился реальностью!

Донесение провокатора Хартного произвело большое впечатление. Собравшиеся выражали Шмидту свое одобрение, а Хаймбах и Махоль смотрели на него с завистью.

— Какие мероприятия вы предусматриваете в дальнейшем? — спросил Альтенлох.

— Согласно плану, агент войдет в более тесный контакт с Сибиряком, добьется его доверия, познакомится с другими подпольщиками, узнает, где спрятана радиостанция и откуда ведутся передачи.

— А в это время Сибиряк будет взрывать воинские эшелоны и убивать! — вспылил Хаймбах.

Шмидт смерил Хаймбаха презрительным взглядом и продолжал:

— Возможно, понадобится дополнительное наблюдение. В этом направлении у нас тоже все предусмотрено. Я считаю, что в настоящий момент Сибиряка взять живым не удастся. Его можно лишь застрелить. Согласится ли после этого гауптштурмфюрер Хаймбах взять на себя задачу выловить сообщников Сибиряка, раскрыть всю диверсионную сеть, а также обнаружить рацию и тайники со взрывчаткой и оружием?

Хаймбах хотел что-то сказать, но Альтенлох посмотрел на него испепеляющим взглядом и обратился к Шмидту:

— Продолжайте реализацию своего плана! Однако я хотел бы вам пожелать не затягивать эту историю. Необходимо действовать быстро и наверняка! Вы послали донесение в Кенигсберг?

— Сегодня высылаю...

Несколько дней Вырва тщательно наблюдал за передвижениями гитлеровцев и пришел к выводу, что ударить необходимо прежде всего по железнодорожному мосту под Лапами. Он понимал, что это будет самая крупная операция из всех, проведенных его группой. По мосту проходила железнодорожная магистраль, соединяющая Варшаву с Белостоком. В течение суток по мосту следовало более тридцати воинских эшелонов. У Вырвы созревал план действий. Он подсчитал силы, средства и необходимое количество тротила. Его требовалось много.

Вырва продумал, какими должны быть мины, как их установить в пролетах, как подорвать. Чем больше он работал над планом этой операции, тем сильнее его охватывало нетерпение. Как это будет?

...Ночь. Лучше темная, дождливая. Они идут тихо, бесшумно, обвешанные оружием и взрывчаткой. Прислушиваются. Видны смутные очертания моста и силуэты часовых, шагающих взад-вперед... Все ближе и отчетливее становятся их фигуры. Молниеносный бросок. Короткая схватка. Подпольщики быстро устанавливают заряды и отходят... Искры бегут по шнурам...

Так будет! Так должно быть! Вырва глубоко верил в это и делал все, чтобы ускорить операцию. Завтра в план диверсии он посвятит всех участников, а через сутки, ночью, мост взлетит на воздух. Вырва не любил раскрывать планы раньше времени, но на этот раз характер операции требовал предварительного ознакомления с нею всех ее участников. На всякий случай он решил поговорить с каждым в отдельности, и каждый получил свое, особое задание. Только Антон знал весь план операции.

На следующий день Вырва встретился с каждым подпольщиком в отдельности на различных конспиративных квартирах и дал всем задания. Места диверсии он не сообщил. Речь шла о мосте, и все. Последняя встреча, уже поздним вечером, состоялась у Вырвы с Лукашом. У того оказалось больше всего вопросов и сомнений, но наконец и с ним все было согласовано.

Шмидт на цыпочках вошел в кабинет Альтенлоха, приблизился к письменному столу и положил небольшой листок бумаги. Альтенлох оторвал глаза от документов, посмотрел на Шмидта и быстро пробежал взглядом записку:

«Завтра ночью будет совершена диверсия на одном из железнодорожных или автодорожных мостов. Речь идет об очень важном мосте, вероятно, через Нарев...»

Альтенлох встал и подошел к карте, висевшей на стене. Шмидт последовал за ним. Некоторое время они молча смотрели на нити дорог, которые сходились в Белостоке.

— Если б тебе предстояло совершить диверсию, — обратился Альтенлох к Шмидту, — и заблокировать движение на несколько часов или дней, где бы ты ударил?

— Я? Только по этому мосту, под Лапами, — незамедлительно ответил Шмидт.

— Правильная мысль. И Сибиряк там ударит. О чем еще сообщил агент?

— Он спешил, телефонный разговор был коротким. Сибиряк обсудил с ним только ту часть операции, которая касалась его задания. Объекта диверсии он не назвал. Завтра вечером все собираются где-то в лесу за городом. Агент должен принести тротил и запасные диски к пулемету. Он предполагает, что в этой операции будет участвовать диверсантов больше, чем обычно.

— Ты еще с ним встретишься?

— Перед операцией уже нет. Он опасается слежки. Сибиряк приказал ему не выходить на улицу до вечера, то есть до назначенного срока сбора.

Альтенлох молча посмотрел на часы и вновь устремил взгляд на карту.

— Все мосты надежно охраняются. — Он провел пальцем по Нареву. — Здесь, возле моста под Лапами, будет решающий бой. Здесь мы должны взять и его, и всю его шайку. Дежурный! — громко крикнул Альтенлох. В дверях появился офицер. — Попросите в мой кабинет Хаймбаха, Махоля, Кёнига и Плаумана. Немедленно соедините меня с командиром подразделения СС и начальником полиции...

Все прибыли вовремя, как и условились. Место сбора находилось в лесу за селом Ксенжино. Здесь решили немного передохнуть. Выкурили по сигарете, а когда спустились сумерки, Вырва разложил карту, осветил ее лучом карманного фонарика и сообщил собравшимся цель операции.

Они пошли парами на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы не заблудиться. Дорогу к мосту знали немногие. На место операции нужно было добраться к полуночи.

Увешанные оружием и снаряжением, подпольщики старались идти быстро. Вооруженные автоматами, ручными пулеметами, пистолетами и гранатами, они, кроме того, по очереди несли три мешка взрывчатки. Ночь была темной. Вокруг стояла тишина, и только иногда вершины деревьев колыхались от легкого ветерка. Подпольщики обходили дороги, старались держаться подальше от автострады, откуда доносился рев автомобильных моторов. Усиленное движение на шоссе удивило Вырву, так как прошлой ночью там не проезжала ни одна автомашина.

Несмотря на то что план был тщательно продуман и хорошо подготовлен, несмотря на веру в успех диверсии, где-то в глубине души Вырва испытывал странное беспокойство. Он объяснял себе это серьезностью предстоящей операции...

Дошли до опушки леса. Отсюда уже было недалеко до цели. Остановились здесь на отдых. Сложили на землю тяжелый груз. Вырва и Антон пошли в разведку к мосту. Командование над оставшимися подпольщиками принял Лукаш.

Вырва и Антон шли так осторожно, будто от каждого их шага, от малейшего шороха зависел успех операции. Когда вдалеке показались контуры моста, они припали к земле и, сдерживая дыхание, прислушались. Кругом стояла тишина...

Они встали и двинулись дальше, но не успели пройти и двухсот метров, как неожиданно началась сильная автоматная стрельба. Пули засвистели над головой.

Не отвечая на выстрелы, Вырва и Антон побежали в сторону леса. Слева и справа поднимались с земли фигуры людей, слышались окрики «Хальт!». В глазах зарябило от осветительных ракет. Лес, этот спасительный лес был еще далеко, но они все же благополучно достигли его и только теперь ответили короткими очередями.

Они бежали, натыкаясь на деревья и кусты. На поляне, где они оставили товарищей, никого не было. Справа слышались выстрелы. Вырва понял, что они попали в засаду...

На минуту остановились. Вдалеке слышался топот множества ног, визг собак и затихавшая стрельба. Пробежав по опушке леса, они оказались на просеке. Здесь их тоже встретили огнем. Пришлось отойти в глубь леса. Подпольщики хорошо знали местность и понимали, что если они не вырвутся из рощи, то погибнут.

Вырва вытащил из-за пояса гранату, кивнул Антону, и они побежали к просеке, где залегли эсэсовцы. Застрочили автоматы. Взрывы гранат сотрясали воздух. Вырва и Антон проскочили просеку и помчались дальше. Немцы были еще совсем близко...

Шмидт не спал. Он сидел в своем кабинете, читал бумаги и с беспокойством поглядывал на часы. Во втором часу ночи он услышал, как возле здания гестапо остановился автомобиль. На лестнице застучали, подкованные сапоги. В кабинет влетел Плауман.

— Герр криминалькомиссар, разрешите доложить.

— Короче. Операция удалась? — нетерпеливо прервал его Шмидт.

— Частично. Один убитый. Я привез его, три мешка взрывчатки, а также капсюли-детонаторы и запальные шнуры.

— А Сибиряк? Сибиряк?! — заорал Шмидт.

— Не знаю, вероятно, ушел, — тихо ответил Плауман.

— Как можно было допустить это?! — прошипел Шмидт.

— Герр криминалькомиссар, операция еще не окончена. Преследование продолжается. Вернулся только я с двумя ранеными.

— Эх вы, бараны! Как они могли уйти?! — Шмидт не мог сдержать своей ярости.

— Одно из подразделений, охранявшее мост, раньше времени открыло огонь. Когда они заметили диверсантов, то решили, что это вся группа направляется к ним, и открыли огонь. Но это были только двое разведчиков. Остальные ждали в лесу. Диверсанты начали отходить. Ночь. Темно. Сомкнуть кольцо не удалось...

Шмидт нервно ходил по кабинету, а Плауман замер по стойке «смирно» и не смел произнести больше ни слова. Наконец Шмидт остановился прямо перед ним и произнес.

— Утром принесете мне подробный рапорт. А сейчас убирайтесь прочь с глаз моих. Испортили такую прекрасную работу...

Плауман выскочил из кабинета.

Вырва провел эту ночь в лесу за Юровцами. Антон прибыл только на другой день после полудня. Он принес скромную еду и рассказал все, что узнал о неудачном походе к мосту под Лапами.

— Анатоль из группы Лукаша убит, — сообщил Антон.

— Точно?

— Это сказал сам Лукаш, я сегодня с ним встречался.

— А где взрывчатка? — спросил Вырва.

— Все это пропало.

— Кто-нибудь ранен?

— Нет!

Вырва долго молчал, медленно пережевывая хлеб.

— Как ты думаешь, Антон, это случайность или измена? — наконец прервал он молчание.

— Не знаю, как по-твоему, а по-моему, это не случайность.

— Какие у тебя для этого основания?

— Какие... какие, — заколебался Антон. — Хотя бы те, что это был не патруль, охранявший мост, а организованная засада или специально спланированная большая облава. В такой ситуации я не верю в случайности.

— И я не верю. Но в этот раз нас подвело, видимо, стечение обстоятельств. Ты только подумай! О месте диверсии знали лишь ты и я. С момента постановки задачи никто никуда не отлучался. А немцы сейчас часто по ночам делают засады и прочесывают местность. Ты согласен с этим? — Он вопросительно взглянул на собеседника.

— Не совсем.

— Ну а кого ты подозреваешь?..

— У меня нет конкретных подозрений...

— В таком случае не забивай себе голову. Приготовь тротил для новой операции. Это во-первых. А во-вторых, на неделю ты уйдешь в те места, где мы действовали раньше: Хомонтовцы, Бобровники и их окрестности. Разузнаешь, что там слышно. Навестишь знакомых, встретишься с партизанами. Я тем временем займусь железнодорожным узлом, аэродромом и воинскими частями в Белостоке. Подготовь донесения в Центр. Когда вернешься, встретимся на улице Млыновой. Вечером отправляйся.

Антон рассказывал о посещении района Валил, Дзернякова, Грудека, Хомонтовцев. Вырва время от времени задавал вопросы и продолжал внимательно слушать.

Сообщение Антона было интересным. Он рассказал о новых антифашистских комитетах, действовавших в том районе, о партизанских отрядах Михала, Новикова, Михала Жмии, Теодора Парфенюка и других. Рассказал также об арестах, казнях и массовом угоне людей на принудительные работы в глубь рейха. Радовало то, что движение Сопротивления разрасталось, что все больше проводилось диверсионных акций. Однако фашисты в ответ усилили террор.

— У тебя были связи с кем-нибудь из Бобровников по нашей прежней работе в Хомонтовцах? — спросил Антон.

— Да, с Алексом Прищепко, — ответил Вырва.

— Его уже нет в Бобровниках. Как и многих других, кто раньше там действовал.

Вырва встал и вопросительно посмотрел на Антона, а потом сказал:

— Там ведь была сильная партийная организация. У них было много оружия. Они умели бороться. Ведь это были старые, опытные конспираторы. Как же это случилось?

— Я не буду тебе рассказывать об их действиях. Сейчас уже не в этом дело. Если припоминаешь, был в той деревне староста Юзеф Карпенюк...

— Прищепко рассказывал мне о нем.

— Староста завел дружбу с жандармами и гестаповцами. Они приезжали к нему на гулянки, а он все больше распоясывался и наглел. Забирал у людей свиней и коров, составлял списки односельчан для отправки на принудительные работы в рейх. Народ роптал, но боялся его. Коммунисты предупредили Карпенюка, чтобы он прекратил усердствовать, напомнили ему, что война еще не закончилась и немцы ее не выиграют. Староста донес об этом в жандармерию в Бжостовицах и сообщил фамилии коммунистов, тех, кого знал. В Бобровники нагрянул карательный отряд. Всех жителей согнали на площадь. Карпенюк указал коммунистов. Немцы забрали одиннадцать человек — весь Антифашистский комитет. Остальным жителям пригрозили: если, мол, староста пожалуется еще раз, Бобровники будут стерты с лица земли.

— Я в свое время говорил Пшищепке, чтобы они ликвидировали этого старосту.

— Не расправились с ним в свое время, вот он их и выдал, — вздохнул Антон.

— Их расстреляли?

— Тех, кого забрали? Конечно. Всех...

— А этот жив?

— Жив. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Его можно убрать хоть сегодня, но тогда немцы сожгут деревню, а всех жителей расстреляют. А в деревне много женщин и малолетних детей.

Вырва ничего не ответил, только уселся возле стола и, обхватив голову ладонями, глубоко задумался. Антон тоже молчал, но через минуту, вспомнив что-то, добавил:

— В утешение скажу тебе, что тот мерзавец, который выдал наших в Хомонтовцах, уже на том свете. Партизаны так ловко убрали его, что жандармы до сих пор гадают, куда он делся.

— Получил по заслугам... Меня почему-то не оставляет предчувствие, что и нам грозит беда, будто нас окутывает невидимая сеть. Я много думаю об этом. Некоторые факты дают пищу для размышления...

Несмотря на то что гестапо удалось раскрыть дело под кодовым наименованием «Егерь», несмотря на то что агент гестапо уже был связан с Сибиряком и даже участвовал в некоторых его операциях, однако Вырва и его товарищи все еще находились на свободе. Никогда не было известно, где и в котором часу агент встретится с Вырвой. Сибиряк назначал встречи с таким расчетом, что о взятии его живым не могло быть и речи. Агент при всей его пронырливости не мог, однако, добраться до конспиративных квартир разведчика. Агенту также не удалось установить, где собираются антифашисты, где работает рация, где печатаются листовки. Товарищей Сибиряка агент знал только по псевдонимам: Петр, Зигмунт, Михал. Большего, однако, о них он ничего не смог выяснить. Где они работают, где скрываются — оставалось для него загадкой. Таким образом, расставленная Шмидтом сеть имела изрядные дыры, через которые Вырва легко уходил. После продолжительного анализа операции «Егерь» Шмидт обнаружил слабые места разработанного раньше плана...

На город медленно опускались сумерки. Альфонс Шмидт, не зажигая света, приподнял занавеску и задумчиво смотрел на опустевшую к этому времени улицу. По ней лишь изредка торопился запоздалый прохожий, с опаской оглядываясь на хмурое здание. Стоя у окна, Шмидт размышлял над новым вариантом плана, который он разработал и начал сегодня реализовывать.

Из состояния задумчивости его вывел телефонный звонок. Подняв трубку, он молча выслушал чей-то доклад, затем закрыл окна плотными шторами, включил свет и сел за стол. Раздался стук в дверь. Прибыл гестаповец Сальден.

— Привез? — спросил Шмидт.

— Герр криминалькомиссар, приказ выполнен.

— Что сказал шеф разведшколы?

— Прочитал ваше письмо, расспросил подробности и выбрал наилучшего. Сказал, что этот человек в области слежки — артист...

— Не будем преувеличивать.

— Так точно!

— Языки знает?

— Знает. Русский, польский, довольно хорошо немецкий.

— Внешность?

— Ничем особо не примечательная.

— Интеллект?

— Пожалуй, средний.

— Проверен?

— Спецотдел разведшколы утверждает, что проверен.

— Хорошо. Я поговорю с ним, а ты пойдешь на Фабричную улицу. Там на конспиративной квартире ждет агент. Привезешь его сюда.

— Проводить его к вам?

— Нет. Пусть подождет в твоем кабинете. Я позвоню тебе.

— Слушаюсь!

Шмидт встал, погасил верхний свет, включил настольную лампу и направил ее свет на один из стульев. Спустя некоторое время Сальден привел к Шмидту человека, о котором они только что говорили. Это был мужчина среднего роста, лет тридцати, внешне ничем не примечателен. Движения его были спокойны: видимо, он хорошо владел собой. По его лицу и выражению глаз никто не смог бы сказать, что имеет дело с хитрым, пронырливым человеком. Шмидт некоторое время изучал его взглядом, затем кивнул Сальдену, что тот может выйти, а прибывшему указал на стул.

— Куришь? — спросил он, пододвигая к нему коробку с сигаретами.

— Курю.

Шмидт подал ему сигарету. Тот прикурил.

— Какой кличкой и номером ты пользовался до сих пор?

— Вейн А-147.

— С какого времени?

— Летом тысяча девятьсот сорокового года я работал на строительстве аэродрома в Бельск-Подляски. Там меня и завербовали.

— Кто?

— Фамилии не знаю. Он пользовался псевдонимом Баум.

— Абвер? — спросил Шмидт.

— Абвер, центр в Сулеювеке...

— Откуда тебе известно, что центр в Сулеювеке? — поинтересовался Шмидт.

— Этот центр называется «Валли», и руководит им полковник абвера Шмельслегер, — невозмутимо говорил агент. — Знаю об этом потому, что некоторые ваши люди, занимаясь такой деликатной работой, как разведка, иногда любят слишком много говорить.

— Рассказывай дальше...

— Я остался нераскрытым. Когда началась война с большевиками, контакт со мною был потерян. Затем меня разыскал какой-то майор под псевдонимом Штерн и направил в школу в Простках.

— Ты избрал слежку?

— Это мне больше всего по душе.

— Тебе известно, где ты сейчас находишься?

— Известно.

— Хочешь работать на нас?

— А что я буду иметь за это?

— Хорошо заработаешь. Только в нашему деле плата бывает разной...

— Как это понимать?

— Либо марками, либо... пулей.

Глаза агента сузились и внимательно уставились на Шмидта, скрытого тенью абажура от настольной лампы.

— Будешь иметь дело с хитрым, увертливым противником.

— Коммунистом? — спросил агент.

— Коммунистом. Этот диверсант-офицер — опытный разведчик и, судя по всему, меткий стрелок.

— Понимаю.

— Постоянно носит с собой оружие. Очень опасный тип. От нас тебе только одно задание — выследишь его. Как можно больше выявишь его личных контактов, явочных квартир, которые он посещает, и направлений, по которым выезжает поездом...

— Мелочь, — заметил агент, которому все больше нравилось задание.

— Ну-ну, только не просчитайся... Выполнять задание начнешь от...

Сальден и агент Хартный очень долго ждали вызова Шмидта. Наконец он позвонил им. Когда они вошли в кабинет, Шмидт представил Хартному Вейна и сказал:

— С сегодняшнего дня это твой помощник.

Агенты смерили друг друга взглядами.

— А ты, — Шмидт обратился к Вейну, — завтра с утра будешь его «тенью». На днях он встретится с Сибиряком. Когда у тебя с ним встреча? — спросил Шмидт Хартного.

— Он назначает всегда три-четыре даты и столько же мест встречи, — ответил Хартный.

— Будешь следовать за ним, как тень, — приказал Вейну Шмидт.

— Так точно.

— Я сообщил тебе отдельные детали. Остальное дополнит он, — Шмидт указал на Хартного. — Как возьмешь Сибиряка под наблюдение, твоя задача — чтобы он не исчез из поля зрения.

— А ночью?

— Ночью тоже. На ночь получишь помощника. Его узнаешь завтра. Всегда, и по ночам тоже, будешь докладывать мне. Днем следить будешь один. Ты знаешь Белосток?

— Мало.

— Он, — Шмидт кивком головы указал на Хартного, — покажет тебе город. На улице Липовой есть ресторан. Ты можешь заходить туда в любое время дня и ночи и пользоваться телефоном. Его содержит наш человек, Миколайчик. Хартный покажет тебе этот ресторан и познакомит с хозяином. Зайдешь туда, скажешь, что тебе надо позвонить на железнодорожную станцию в товарную экспедицию. Звонить мне по номеру сто одиннадцать.

Шмидт открыл толстую папку с делом «Егерь», перевернул несколько страниц и углубился в чтение какой-то записки. Агенты ждали...

В зале ожидания на вокзале в Белостоке было многолюдно. Кроме сновавших солдат там в ожидании поезда собралось много рабочих: время шло к вечеру, и они спешили разъехаться по домам. У билетных касс выстроились длинные очереди.

Вырва появился на вокзале с небольшим опозданием и уже издали заметил Лукаша. Быстро окинув взглядом суетившихся людей и не заметив ничего подозрительного, Вырва вошел в зал ожидания и встал в очередь за билетом. Минуту спустя Лукаш встал за ним. Многоголосый говор и суета, царившие в зале ожидания вокзала, заглушали слова собеседников.

— Выполнил? — шепнул Вырва.

— Да. Материал со мной.

— Положи мне в левый карман, только осторожней.

— А как дальше? То же самое? — спросил Лукаш.

— Да, то же самое.

— Я хотел бы поговорить с тобой. Есть важное дело...

— Говори сейчас, только короче.

— У меня есть новые люди...

— Я запретил...

— Но они надежные и пригодятся...

— Делай то, что я сказал, — настойчиво подчеркнул Вырва. — В следующий раз встретимся четырнадцатого или семнадцатого в том лесочке, где встречались в прошлый раз, или на рынке в шестнадцать часов. Запомни, — быстро бросил Вырва, ибо они уже подходили к кассе. Он купил себе билет до Василькова, Лукаш — до Староселец, и оба, как незнакомые, отошли от кассы.

Выйдя из вокзала, Вырва свернул к окраине, чтобы затеряться в ее узких улицах. Прошел по улице Спокойной, затем по Променной, свернул в сторону Асниковой, Провянтовой, оказался в районе улицы Антонюка и на улице Вятраковой как сквозь землю провалился.

Домик на улице Вятраковой, где находилась одна из его конспиративных квартир, имел несколько входов, один из них шел через пристройку. Именно через него Вырва и прошел в свою комнату. Он зашторил окна, зажег свет и вытащил из кармана куртки бумагу, которую вложил туда Лукаш.

«Наблюдение за казармами провожу ежедневно. В эти казармы в Нове-Място несколько дней назад прибыла на отдых из Греции танковая часть. Настроение у солдат плохое. Должны находиться здесь в течение месяца...»

Вырва закончил чтение, закурил сигарету, несколько раз прошелся по комнате, затем погасил свет и осторожно выглянул на улицу. Она была пустынна. Вырва начал беспокоиться: почему так долго нет Антона? Прошел час, другой, третий, а Антон не появлялся.

Наконец около полуночи кто-то постучал в крышку люка в полу, закрывавшую вход в подвал. Вырва молниеносно вскочил. Антон, вылезая из подвала, приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину.

— Что случилось? — прошептал Вырва. — Почему входишь через подвал?

— За нами установлена слежка.

— Не может быть!..

— Слушай, ты не будешь отрицать, что я умею наблюдать. Когда ты вошел в здание вокзала, туда сразу же вошел и Лукаш. Возможно, я слишком подозрителен, но он как-то странно осматривался по сторонам, будто искал взглядом кого-то...

— По-моему, ты действительно слишком подозрителен. Материал он дал хороший.

— Возможно, но это еще не все. Слушай дальше. Я шел за тобой на некотором удалении и заметил его уже на Променной...

— Кого?

— Прекрати, наконец, перебивать, так я никогда не закончу. Так вот, он шел за тобой далеко и очень осторожно. Ты свернул в Асникову, и он тоже. Я окончательно убедился, что не ошибся, и стал еще более осторожным. Улочка была пустынна. Только ты, я и он — шпик.

Вырва закусил губу и не сводил взгляда с Антона.

— Я обратил внимание, что он не новичок в этой работе. Слежку вел мастерски.

— Как же я этого не заметил? — встревожился Вырва.

— Ты и не мог заметить. Ты шел очень быстро, а он весьма осторожно следовал за тобой. Когда ты «растворился» на Вятраковой, у меня появилась возможность еще раз проверить, не ошибаюсь ли я. Он метался по улице, как легавая. Устроил даже маскарад: то в шапке, то без нее. Старые штучки! Я не мог войти, чтобы не навести его на след. Потом появился другой шпик, а этот, первый, сразу исчез. Моментально исчез. Я не мог дальше следить за ними, ибо должен был предупредить тебя. Второй шпик уже не того класса, что первый... Я оставил его на улице и пробрался к тебе.

Сибиряк в задумчивости кусал губы, с минуту смотрел на Антона, а потом спросил:

— Что предлагаешь?

— Думаю. А ты что решил?

— Сегодня уже поздно. Завтра ночью выясним подробности и избавимся от хвостов.

— Каким образом? — спросил Антон.

— Слушай, только внимательно, как и что надо сделать...

Было уже поздно. Миколайчик закрыл вход в свое заведение с улицы. Близкие и доверенные ему люди входили только со двора, и те, кто приходил сюда в такое время, знали этот вход.

В этот вечер за столиками сидело несколько таких загулявших завсегдатаев ресторана. Услужливый хозяин волчком вертелся вокруг них и в то же время прислушивался: не стукнет ли кто в дверь. Гости уже собирались расходиться, когда Миколайчик услышал тихий стук в дверь, выходившую во двор. Он осторожно приоткрыл ее. Перед ним стоял незнакомый ему человек.

— К кому? Зачем? — спросил его опешивший хозяин ресторана.

— Я хотел бы позвонить на железнодорожную станцию в товарную экспедицию, — медленно процедил пароль неизвестный.

— Пожалуйста. — Миколайчик гостеприимно распахнул дверь и впустил незнакомца в комнату с телефоном. Вошедший аккуратно прикрыл за собой дверь и только после этого набрал номер.

На другом конце линии кто-то снял трубку.

— Это Вейн, — тихо произнес агент. — Результат положительный: след взял. Описание совпадает. Сейчас находится где-то на явке на улице Вятраковой. Более или менее ориентируюсь, в каком доме, — соврал он, ибо дома, в котором укрылся Вырва, ему установить не удалось. Напарник ведет наблюдение, — доложил он дальше. — Утром я сменю его.

Вейн получил указания от Шмидта, положил трубку и вышел из заведения Миколайчика.

В тот день Антон находился один на конспиративной квартире на улице Вятраковой, так как Вырва запретил ему выходить в город. Антон всегда верил в опыт, хладнокровие и смекалку Вырвы, однако все равно постоянно тревожился за него. Сейчас он не мог до конца понять его плана по обезвреживанию гестаповского шпика. Антон не раз в душе обижался на Вырву за то, что тот до последней минуты не посвящал его в свои планы, однако это был закон конспирации. На всякий случай Антон осмотрел оба пистолета, протер тряпкой патроны, проверил гранаты и продолжал терпеливо ждать.

Поздним вечером Вырва наконец вернулся и спокойно присел возле стола. Антон сел рядом.

— Вот тебе ночной пропуск на плюшевую фабрику. Отсюда выйдешь через пристройку, а затем садами на улицу.

— Он здесь?

— Здесь. Целый день я водил его по городу. Тертый калач, но все-таки я оставил его с носом. Думаю, он не сориентировался. Сколько же магазинов я посетил! У кого только не спрашивал, который час или как пройти на такую-то улицу. У них теперь много возможностей поразмыслить о моих «контактах». Меня он знает, тебя — нет. Когда его сменит другой, ты пойдешь за ним и выяснишь, куда он направится. Потом вернешься. Результат твоего наблюдения будет тем звеном, которого мне не хватает. Помни об этом.

— Понимаю. Но послушай, Яшка, ведь гестапо может уже сегодня устроить облаву на этой улице. Не лучше ли уйти отсюда?

— Нет. Сегодня они этого не сделают. Во-первых, они еще не знают нашей явки. Во-вторых, если гестапо уже напало на мой след, они захотят как можно больше разузнать о моих связях, о месте хранения рации. Только после этого они нанесут удар. Сегодня этого не будет. Если и нанесут, то, возможно, только завтра. А завтра?.. Теперь иди!

Антон поднял люк в подвал, спустился в него, а оттуда по прокопанному лазу проник в пристройку, затем вышел в сад. Прячась за заборами, он прокрался вдоль стен домов к месту, где, согласно предположениям, находился шпик. Антон продвигался очень осторожно, ибо знал, что имел дело с опытным противником.

Антон отыскал его взглядом. Агент долго стоял за деревом, потом прошел до конца улицы, вернулся, сменил место наблюдения и вновь на минуту остановился. Примерно около двадцати трех часов на улице появился второй шпик. Встреча агентов длилась секунду-две, и функции наблюдателя перешли к только что прибывшему.

Наступил решающий момент. Главный шпик мог вот-вот исчезнуть. Антон заметил, как он поспешно двинулся в сторону улицы Антонюка. Антон садами побежал в направлении улицы Зъязд. Он был уверен, что агент идет к городу, и решил выследить его там.

Услышав позади себя шаги, Антон не смел повернуть голову. Он знал, что это идет враг. Агент быстро обогнал его. Теперь он шел впереди Антона, которого терзала одна мысль, как бы жандармский патруль не задержал его. На счастье, патруля не было видно.

Он ни на мгновение не упускал шпика из виду. Вышли на улицу Липовую. Приближались к Нове-Святу. Антон ускорил шаги. Агент зорко оглядывался по сторонам, затем вдруг свернул во двор, в котором находился черный вход в ресторан Миколайчика.

Антон свернул на улицу Вятраковую и через некоторое время уже докладывал Вырве:

— Шпик вошел туда, куда ты говорил. По дороге ничего интересного я не заметил.

— Хорошо. На рассвете пойдешь на железнодорожный вокзал и купишь билет до Чарна-Веси. Потом дождешься меня. Я приду на вокзал перед самым отправлением поезда. Агент будет следовать за мной. На вокзале возьмешь его под наблюдение, и выяснишь, сядет ли он в поезд. Дашь мне знать, в какой вагон. Старайся быть недалеко от него. На сегодня все. А теперь надо немного поспать.

Оба по подземному лазу пробрались в пристройку и там спали, по очереди сменяя друг друга.

В тот день Вырва покинул конспиративную квартиру на Вятраковой через дверь, выходившую на улицу, и, внимательно осмотревшись по сторонам, направился к вокзалу. С топором на плече, он был похож на лесоруба, спешившего на работу. Подходя к улице Антонюка, он осторожно оглянулся и заметил, что за ним кто-то идет. Вырва продолжал спокойно идти дальше и даже был доволен, ибо его план успешно начал осуществляться — враг сам шел в расставленную для него сеть.

Сибиряк вошел в здание вокзала, встал в очередь за билетом. Его «тень» направилась к соседней кассе. «Значит, он поедет», — подумал Вырва, отходя от кассы.

Антон к этому времени уже был на вокзале. Поезд стоял у перрона. Вырва прошелся вдоль состава, исследуя взглядом вагоны. В одном из них он увидел группу солдат, в другом — нескольких жандармов. На перроне было много патрулей.

Он вошел в вагон, выбрал пустое купе и занял место у окна. Свернул самокрутку и, закурив, стал смотреть на перрон. Агент прошелся вдоль поезда. Он, должно быть, приметил, где разместился Вырва, так как больше не показывался.

Вырва ждал теперь знака от Антона.

Вагон постепенно заполнялся пассажирами. Через минуту поезд должен был отправиться. Наконец он увидел Антона. Тот провел себе по лицу тремя пальцами. Вырва понял, что его «тень» едет в третьем вагоне от локомотива.

Он прислонился к спинке сиденья и сквозь полуприкрытые веки наблюдал за пассажирами. Когда поезд тронулся, Вырва ощутил легкое волнение, как всегда перед каждой новой боевой операцией... Еще несколько километров...

«Нет ли ошибок в плане операции?..» — мысленно, наверное уже в сотый раз, спросил он сам себя. Навязчиво лезла в голову одна и та же мысль: он не должен проводить эту операцию; достаточно только захватить агента, увести его, заставить заговорить, раскрыть сеть, расставленную для него гестапо. Однако отступать было уже слишком поздно.

Вырва сунул руку в карман и стиснул в ладони шероховатую рукоять пистолета. Второй пистолет находился у него под рубашкой за поясом. Кроме того, он имел при себе три гранаты.

Заскрипели тормоза. Полустанок Василькув. Люди выходили и входили в вагоны. Вырва невольно вздрогнул, но, притворившись спящим, не сменил своего положения. Агент поспешно прошелся вдоль вагона и исчез за дверью.

«Неужели сошел? — молниеносно мелькнула тревожная мысль. — Где же Антон? Заметил ли он, что агент сменил место?..»

И как бы в ответ на его вопрос, по вагону не спеша прошел Антон и взглядом дал понять, что агент ехал в следующем вагоне.

«Еще семь километров, еще шесть... — считал Вырва. Поезд набирал скорость. — Шесть километров — восемь минут».

За пригорком начинался лес. Его очертания приближались, росли на глазах, но Вырве казалось, что поезд не движется, а стоит на месте, что стучат не колеса, а кровь у него в висках.

Замелькали первые деревья. Вырва поднялся со скамьи, стиснул пистолет. Прошел по вагону, открыл дверь и вышел в тамбур. Тугой ветер ударил ему в лицо. Вырва перескочил в следующий вагон и открыл двери.

Мгновенно оценил ситуацию. В вагоне находилось несколько человек. Увидел агента. Антон сидел тут же, у выхода. Вырва сделал несколько шагов вперед и заколебался. Как стрелять? Рядом с агентом и сзади него сидели люди.

Агент держал руку в кармане. Он впился взглядом в Вырву. То ли по секундному колебанию, то ли по необычному выражению лица Вырвы, агент догадался, что попал в ловушку.

Сибиряк заметил, как в руке агента блеснул вальтер, и в то же мгновение раздался выстрел. Вырва отклонился и, держа руку с пистолетом у пояса, что было у него привычкой при стрельбе, молниеносно ответил несколькими выстрелами подряд. Первые пули не попали в агента: Вырва видел вспышки в стволе его пистолета. Спрятавшись за перегородку купе, Вырва выстрелил еще два раза. Агент начал сползать со скамейки на пол, но все же успел еще раз выстрелить не целясь.

В вагоне поднялся переполох. Кто-то дернул ручку стоп-крана. Поезд начал тормозить. Пассажиры с криками прятались под лавки. Все это произошло в течение нескольких секунд.

Вырва подбежал к агенту, еще раз выстрелил в него и выхватил из его безжизненной руки пистолет. Торопливо начал искать документы. Они оказались в заднем кармане брюк. В это время он услышал требовательный крик:

— Убегай!

Нельзя было медлить, так как поезд уже почти остановился. Вырва толкнул дверь вагона и увидел перед собой надвигавшуюся высокую насыпь. Оттолкнувшись от ступеньки, полетел вниз. Он ударился о склон насыпи, перевернулся и оказался в канаве. Ему удалось остаться невредимым.

Когда он увидел Антона, скользившего по склону насыпи, рядом с ним вскипели фонтанчики песка. Кто-то стрелял по ним из автомата. Вырва вскочил, бросился к кустам и в это мгновение вспомнил о гранатах. Рванул предохранительное кольцо, развернулся и бросил в сторону поезда гранату. Поднялся столб песка, за ним второй. Из вагонов выскакивали немцы и устремлялись за ними в погоню. Отстреливаться не было времени. Да к тому же у них обоих были только пистолеты. Пригнувшись, они бросились в сторону леса, прячась за кустами. Вслед им грохотали выстрелы. Вырва обратил внимание на то, что Антон бежал неуверенными шагами и при этом держался за правую руку. Вырва обхватил его за плечи, и они скрылись в зарослях. Пули сбивали ветки у них над головами. Сзади доносились крики и топот сапог преследователей. Потом раздался резкий свисток паровоза. Подпольщики уходили лесом на север.

Гауптштурмфюрер СС Хаймбах, не обращая внимания на присутствие Альтенлоха и Шмидта, возбужденно ходил по кабинету. Наконец он остановился перед Шмидтом и, повысив голос, спросил:

— Вы по-прежнему хотите обезвредить этого бандита Сибиряка, пользуясь своим планом?

Шмидт высокомерно, с презрением взглянул на Хаймбаха и медленно процедил сквозь зубы:

— Да, герр Хаймбах, я хочу продолжать это дело!

— Даже после того, что произошло в поезде?

— Даже после того происшествия, ибо я нахожусь на правильном пути.

— А вы, штурмбанфюрер, — Хаймбах обратился к молчавшему Альтенлоху, — тоже придерживаетесь такого же мнения?

Шеф гестапо внимательно рассматривал свои холеные ногти и многозначительно молчал. Наконец он поднял глаза и вперил свой взгляд в лицо Хаймбаха.

— Вы согласны взять у Шмидта дело «Егерь» и в ближайшее время ликвидировать группу Сибиряка?

— Я, принять у Шмидта это дело?

— Вопросы задаю я! И кажется, я спросил довольно четко?

— Все дело?.. Я согласен! Да, я согласен. Я возьму все дело вместе с агентурой, но чтобы никто не вмешивался в методы моих действий...

В это время зазвонил один из телефонов, Хаймбах замолчал. Шмидт снял трубку.

— Тяжело ранен? — спросил Шмидт, выслушав чей-то доклад. — Хорошо. Сегодня ночью в двадцать три часа на улице Фабричной обговорим задание. — Он закончил разговор и положил трубку. — Герр Альтенлох, звонил Хартный. Важное сообщение. Антон, близкий сообщник Сибиряка, ранен двумя выстрелами. Он находится в каком-то укрытии, где его лечат...

— Хартному известно это укрытие? — спросил Альтенлох.

— Он говорит, что нападет на его след, но в его сообщении не это главное. Он встретился с Сибиряком. Вместо раненого Антона Сибиряк берет Хартного для обслуживания рации...

— Замечательно! — крикнул обрадованный Альтенлох.

— Хорошо, что агент умеет работать с рацией. Во-первых, он установит местонахождение рации; во-вторых, несомненно, узнает этот проклятый шифр, а в-третьих... Сегодня вечером я встречусь с ним на Фабричной. Обговорю детали. Но может, это сделает герр Хаймбах, который так хочет взять у меня все это дело? — с издевкой в голосе спросил Шмидт и вызывающе посмотрел на Хаймбаха.

— Передвижные радиопеленгаторы иметь наготове! Хаймбах, договоритесь с командованием СС и полиции и обеспечьте транспорт, а также организуйте мобильные группы жандармерии и СС. Сконцентрировать их у нас! — отдавал приказания шеф гестапо. — Не предупреждая агента, организовать за ним тщательное наблюдение. Когда они с Сибиряком прибудут к месту расположения рации, нанести удар. На этот раз нельзя допустить того, что произошло у моста под Лапами. — Альтенлох поднялся с кресла. — Операцию «Егерь» по-прежнему проводит Шмидт до самого конца, — бросил он, выходя из кабинета.

В течение нескольких дней у Антона не спадала высокая температура. Он лежал в небольшом шалаше, который Вырва соорудил недалеко от Чарна-Веси. Вырва заботливо ухаживал за раненым товарищем. Раны в боку и руке не были опасными, но гноились и вызывали высокую температуру. Вырва мог бы забрать Антона в город, где было бы легче организовать ему медицинскую помощь, но там возрастала опасность провала. Раны осматривал и перевязывал сам Вырва. Он приходил сюда почти ежедневно либо присылал Петра. Вырва усиленно занялся разведкой. В течение нескольких дней он наблюдал за движением эшелонов через железнодорожный узел Белостока. Затем снова засел в укрытии возле аэродрома Крывляны. Часто забирался в тайник возле полигона Зелена, где проходили обучение артиллеристы и танкисты. Во время одной из таких вылазок он наткнулся на бродивших по лесу немецких солдат и чуть не погиб. В промежутках между очередными наблюдениями печатал на машинке листовки и передавал их товарищам для распространения. Однако ему очень недоставало Антона, так как он был единственным, кто хорошо умел обращаться с рацией. Теперь, с ранением Антона, встал вопрос, как регулярно высылать разведывательную информацию. И тут оказалось, что Антона может заменить Лукаш. Сибиряк решил воспользоваться его услугами. Через несколько дней они должны были выходить в эфир.

— Вы говорите, что Хартный с Сибиряком дошли до реки Супрасль и лугами направились в сторону леса? — проговорил Альтенлох, отрывая взгляд от карты.

— Так точно! — ответил Шмидт. — Десять минут назад мне сообщили об этом по телефону.

Альтенлох посмотрел на часы и спросил:

— Дальше нельзя было вести наблюдение?

— Открытая местность, дальше — лес, а потом — сумерки, — ответил Шмидт. — Вот ознакомьтесь с результатами пеленга, — добавил он, пододвигая Альтенлоху несколько листков бумаги со схемами и цифрами. — На основании данных радиопеленга и подслушивания установлено, что радиостанция должна работать где-то в этих квадратах. — Он указал пальцем на лесной массив.

— Хорошо, — проговорил Альтенлох. — Позвоните на аэродром, пусть «шторх» вылетает на патрулирование и начинает производить замеры. Сообщите ему координаты. Автомашины с измерительной аппаратурой установить здесь. — Он указал на карте подчеркнутый пункт. — Первое кольцо облавы обхватит опушку леса от Юровцев до Пониклы. Второе кольцо расположить по берегу Супрасли до Усович. Хаймбах!

— Слушаю, герр штурмбанфюрер!

— Вы имеете возможность отличиться. Комиссар Шмидт свое сделал. Где вы расположили свою машину с радиостанцией? — спросил Альтенлох.

— На опушке леса за Юровцами, — бойко отчеканил Хаймбах.

— Вы уверены в успехе операции?

— Если он туда направился... — неуверенно начал Хаймбах.

— Вам ясен вопрос? — с ударением в голосе повторил Альтенлох.

— Так точно, и я уверен в успехе этой операции!

— Прежде всего прошу помнить, что Сибиряка следует взять живым, — добавил Альтенлох. — А теперь по местам!

Гестаповцы покинули кабинет шефа. Над крышами домов низко пролетел «шторх». Со двора на улицу одна за другой выезжали крытые брезентом грузовые автомашины.

Хаймбах отдавал распоряжения. Гестаповцы точно выполняли его приказы. Руководимые ими группы эсэсовцев и жандармов рассыпались цепью по берегу реки Супрасль и вдоль леса. По своей радиостанции Хаймбах получил сообщение, что все заняли указанные позиции. С самолетом «шторх» также установили связь.

Было двадцать три часа тридцать минут. Хаймбах открыл дверь машины с радиостанцией и вошел внутрь. Операторы с наушниками на головах поднялись со своих мест.

— Тихо?

— Так точно, герр гауптштурмфюрер, тихо!

— Продолжайте слушать!

Операторы склонились над аппаратурой. Хаймбах нервно курил сигарету. В машину заглянул Плауман.

— Герр гауптштурмфюрер, группа Кёнига докладывает, что задержала двух подозрительных лиц...

Хаймбах выскочил из машины.

— Нет, это не те, кого мы ждем. Это два крестьянина. Они несли самогон, — добавил Плауман.

— Отправить их в Белосток и расстрелять! — гаркнул Хаймбах.

— Есть! — ответил Плауман.

Прошел час ожидания, затем другой. Тишину ночи нарушал лишь гул мотора «шторха», который низко кружил над окрестностями. Ждали те, кто находился в засадах, ждали операторы радиопеленгационных установок.

Пошел первый час ночи. Хаймбах, стоя рядом со своей машиной, нервно грыз мундштук и с ненавистью думал о Шмидте и его операции, которая была не его, Хаймбаха, операцией. Он не признавал таких методов. Предпочитал простые приемы — расстрелы, карательные операции, концентрационные лагеря...

Кто-то бежал по направлению к нему.

— Герр гауптштурмфюрер, рация начала работать, — доложил запыхавшийся эсэсовец.

Хаймбах подбежал к автомашине с аппаратурой. Операторы сосредоточенно манипулировали ручками настройки и записывали результаты пеленга. Старший оператор оторвал взгляд от аппаратуры и, обращаясь к Хаймбаху, доложил:

— Работать начали ровно в час. Сначала вызвали радиостанцию на той стороне, затем было минутное молчание, сейчас передают. Шифр записываем на магнитофонную ленту. Ждем подтверждения измерений от нашей автомашины с аппаратурой, которая находится в другом пункте, и после этого сменим позицию.

— Удастся ли точно определить местонахождение рации? — спросил Хаймбах.

— Точно не удастся, так как кругом лес, а передача, видимо, будет непродолжительной. Однако приблизительно место работы станции мы определим, — ответил оператор, склоняясь над аппаратурой.

Спустя минуту сообщил результаты своих измерений «шторх».

— Наша автомашина меняет позицию, — доложил оператор. — Вторая машина тоже переезжает на новое место.

— Я остаюсь здесь, — ответил Хаймбах. — Прошу каждые пять минут сообщать мне результаты пеленгации.

С востока нарастал гул двигателя «шторха», Хаймбах выглянул из машины. Самолет пролетел низко над лесом.

— Внимание, докладывают! — крикнул Хаймбаху радиотелеграфист. — Передача прервалась в час двадцать шесть минут. Текст записали. Результаты пеленга показывают квадрат № 7.

Хаймбах отложил наушники, осветил карту и начал искать указанный квадрат.

— Обыскать два квадратных километра леса? — спросил он сам себя. — Два километра леса... Ночь, темень...

Он вышел из машины и начал нетерпеливо ходить взад-вперед, прислушиваясь, не долетят ли звуки выстрелов. Со стороны реки доносилось лишь кваканье лягушек. Ночь медленно уходила. На востоке слегка заалела заря. Начало светать. Вдруг где-то в стороне Летника раздалась автоматная очередь, за ней — вторая, третья... Ночь ожила. Послышались команды. В небо взмыли ракеты. Грохот выстрелов из автоматического оружия набирал силу. Послышался лай собак. Бледный и возбужденный, Хаймбах вскочил в машину.

— Едем! — крикнул он шоферу. Тот рванул машину вперед. Их «мерседес» полетел в сторону, откуда доносились выстрелы. Фары машины освещали узкую лесную дорогу. Она была каменистой и вся в выбоинах.

— Быстрее! — подгонял Хаймбах.

Только благодаря мощным рессорам автомашина оказалась в состоянии выдержать эту сумасшедшую езду по лесному бездорожью. Несколько минут спустя Хаймбах увидел на дороге Кёнига, который подавал знаки остановиться. Не дожидаясь полной остановки машины, Хаймбах выскочил из нее.

— Взят? Убит? — крикнул он Кёнигу, не выслушав его доклада.

— Ни то ни другое...

— Что?

— Ни то ни другое. Кто-то шел по лесу. Может, они, а может, и не они. Шелест шагов был слышен отчетливо. Шли, по-видимому, двое. Солдаты, находившиеся в засаде, хотели их задержать, но те открыли огонь, бросили гранаты и скрылись в лесу. Ночь, темень, заросли. Мы стреляли им вслед, но, видимо, безрезультатно. До сих пор ничего обнаружить не удалось.

— А собаки?

— Взяли какой-то след. Помчались за ними. Жду распоряжений.

— Вызови от реки группу Плаумана. Пусть направляются в лес. Мы не уйдем отсюда, пока не прочешем весь этот проклятый участок. Я прикажу доставить сюда подкрепление из Белостока.

В течение неполного часа кольцо облавы замкнулось вокруг лесного квадрата № 7. Из Белостока прибыли машины с жандармами, полицейскими, эсэсовцами и собаками. Хаймбах указывал для прочесывания все новые квадраты леса.

Приближался полдень, а операция все продолжалась. Наконец поступило сообщение, что в указанном квадрате № 7 обнаружен замаскированный шалаш, рядом с ним спрятанная радиоантенна и некоторая другая мелочь.

Хаймбах направился к шалашу пешком, так как машина туда пройти не могла. Гестаповцы тщательно осмотрели каждый куст вокруг шалаша, но кроме антенны, кусочков проволоки да остатков пищи ничего обнаружить не удалось. По всему было видно, что это место посещалось часто. Специалисты по радиопеленгу подтвердили, что таинственная рация работала именно отсюда. Однако от радиостанции и от тех, кто здесь находился ночью, не осталось никаких следов. Хаймбах принял решение закончить операцию.

Улица Оловянная заканчивалась тупиком. Другой ее конец выходил на бойкую улицу Млынову. В конце тупика находилось старое, заросшее кустарником православное кладбище. На улице Оловянной сохранилось несколько десятков древних деревянных домов. Рядом с кладбищенской стеной одиноко стоял тоже старый деревянный дом. Улочка была тихой и спокойной.

Однако внимательный глаз мог бы заметить, что в последнее время по вечерам со стороны кладбища к одиноко стоявшему дому прокрадывались какие-то люди и исчезали в нем. И хотя дом, как днем, так и ночью, на первый взгляд казался заброшенным и нежилым, тем не менее за его наглухо забитыми окнами и закрытыми на засов дверьми шла таинственная жизнь. Приглушенно стучала пишущая машинка, на которой печатались листовки. Из-под пола доносился писк морзянки, который заглушался голосом диктора, тихо передававшего очередную сводку. На столе лежали автоматы и пистолеты. Иногда появлялись тротиловые шашки, из которых умелые руки изготовляли мины.

Именно здесь в течение последних нескольких недель находилась главная конспиративная квартира Яна Вырвы — Сибиряка. Он часто проводил здесь и дни и ночи, так как это было наиболее безопасное место в то суровое время.

Эту квартиру на улице Оловянной Сибиряк организовал после того, как ему удалось вырваться из кольца облавы в лесу за Юровцами. Он чувствовал себя здесь увереннее, так как дом, а вернее, его удобное месторасположение, создавали видимость безопасности. Антон, который уже подлечил свои раны, также нашел здесь укрытие. Он печатал листовки либо изготовлял мины. О новой конспиративной квартире Вырвы знали еще только Петр и Зигмунт, которые также часто посещали ее. Сибиряк, конечно, постоянно имел в виду возможность пеленгации передатчика немцами, однако считал, что, прежде чем это произойдет, ему удастся найти другое место, куда они и переберутся.

Унтер-офицер Хорст Крокер сидел с надетыми наушниками в специальной радиомашине и сосредоточенно манипулировал рукоятками и тумблерами аппаратуры пеленгатора. Он равномерно вращал антенну, изменял диапазоны волн и ежеминутно делал пометки в лежавшей перед ним тетради. Эфир был заполнен десятками сигналов. Сообщения передавались азбукой Морзе, или просто открытым текстом, или кодовыми выражениями. Однако все эти разговоры, тире и точки, наполнявшие эфир, не интересовали Крокера. Он и другие операторы, дежурившие в той машине в течение недели, разыскивали в эфире позывные радиопередатчика WS-42. И хотя автомашина с радиоаппаратурой расположилась на холме под Белостоком, вот уже неделю никак не удавалось поймать знакомый сигнал.

В ту ночь Крокер, потирая воспаленные от бессонницы глаза, нетерпеливо поглядывал на часы в ожидании смены. Время приближалось к часу тридцати ночи. Вдруг в наушниках послышались сильные помехи. Он моментально сменил направленность антенны пеленгатора, подрегулировал настройку аппаратуры. Да, теперь он отчетливо услышал: «WS-42», «WS-42...» Он нажал клавиш магнитофона, чтобы записать на ленту шифровку. Включил рацию и вызвал другую станцию радиопеленга, находившуюся на улице Зеленой. Крокер доложил, что WS-42 начала работать. Ему подтвердили, что его сообщение принято.

Крокер действовал молниеносно. Он включал и выключал нужные тумблеры, вращал рукоятки настройки аппаратуры, о результатах докладывал на соседнюю пеленгаторную станцию, принимал также данные от других пеленгаторов. Все это он заносил в специальный журнал.

Спустя пятнадцать минут таинственная станция замолчала. Теперь Крокер мог спокойно заняться расчетами. Он сравнил их с данными, полученными от машины на полигоне. Да, теперь у него не было сомнений: WS-42 работала в Белостоке. Пеленг и расчеты показали, что место передачи находилось где-то в центре города. Крокер написал обширное донесение...

Вырва лежал на покрытой мхом и опавшей хвоей земле. Над его головой в вершинах сосен шумел ветер. Не отрываясь от бинокля, Сибиряк рассматривал обширное поле аэродрома Крывляны, взлетную полосу и ангары, расположенные в отдалении. До него отчетливо доносился гул проверяемых самолетных двигателей. Время от времени приземлялись и взлетали разведывательные самолеты и истребители. У орудий зенитной артиллерии грелись на солнце солдаты.

Наблюдение за аэродромом Крывляны Вырва вел уже в течение недели. На этот раз его не интересовали ни полеты самолетов, ни расположение противовоздушной обороны, а исключительно ангары, организация караульной службы при них и на аэродроме в целом. Вырва уже довольно точно установил число постов, время смены караулов, размещение общежитий для летного состава и другие, важные, с его точки зрения, детали. Часовые несли службу без сторожевых собак. Это имело немаловажное значение. Подойти к ангарам было непросто, но Вырва решил совершить нападение...

Антон, склонившись над столом, всматривался в схему, начерченную Сибиряком.

— Тебе что-нибудь понятно из этого? — подняв голову, спросил Вырва.

— Вижу план аэродрома, но не все для меня ясно.

— Тогда смотри и слушай. Это территория аэродрома. Здесь расположены подъездные пути. Вот тут находится эта проклятая стена, а эти квадраты — жилые помещения для персонала и охраны, — показывал он карандашом. — Теперь смотри, так как это самое главное. Здесь расположены ангары, а эти крестики — посты охраны...

— Понимаю.

— Подходов несколько, но самый лучший со стороны шоссе, ведущего в Лапы. Этим путем проберемся на аэродром. Снимем два поста. Наше прикрытие займет здесь позицию и в случае необходимости откроет огонь по охране, которая бросится на помощь постовым. Ну а затем в ход пойдут мины, гранаты, зажигательные средства, и — обратно в лес... Ясно?

— Ясно.

— Завтра принесу тебе тротил. Приготовишь три мины. Подумай и сконструируй какой-нибудь запал попроще для бутылок и банок с горючим. Сколько дней тебе потребуется на это?

— Два, ну, скажем, три дня хватит. Ты думаешь, нашей группе будет под силу такая операция? — спросил Антон.

— Нашей и группе Лукаша. Должны справиться. У нас нет больше людей.

— Ты уже говорил с ним?

— Поговорю завтра. — Вырва взглянул на часы. — Готовь рацию. Скоро передача...

Шмидт без стука вошел в кабинет Альтенлоха, но, увидев, что тот возбужденно разговаривал с кем-то по телефону, остановился и стал ждать. Наконец шеф гестапо положил телефонную трубку и сказал:

— Бельск снова сообщает о появлении новых партизанских групп и о диверсиях на шоссе и железной дороге. Кстати, не только Бельск... Слушаю, что у вас нового?

— Час назад я встретился с агентом Хартным. Главная квартира Сибиряка находится в Белостоке...

— Я об этом слышу уже не первый раз, — сердито прервал его Альтенлох.

— Я сейчас закончу. Хартный и Сибиряк встретились на рынке. Сибиряк сообщил агенту, что рация находится в городе, что Антон уже здоров и работает. Но не это главное...

Альтенлох, несколько успокоившись, с интересом смотрел на Шмидта, а тот продолжал:

— Сибиряк готовит серьезную операцию. Для этого он потребовал всю группу Хартного. Подробностей агент пока не знает. На днях, вернее, в одну из ночей Хартный будет на совещании у Сибиряка. Обсудят план диверсии. Согласно донесению агента, квартира Сибиряка находится в центре города.

— Что говорят данные радиопеленга?

— То же самое, что и раньше. Рация работает в квадрате Е-8. Это центр города.

Альтенлох разложил на столе карту Белостока.

— Квадрат Е-8 охватывает район от улиц Сухой и Млыновой до территории гетто и от площади Костюшко до Английской улицы, — проговорил себе под нос Альтенлох. — Можно ли тщательно прочесать такой квадрат города с тесной застройкой?

— Я понимаю ваши опасения...

— Успеет агент сообщить, когда пойдет на встречу с Сибиряком?

— Найдет способ. Кроме того, я распорядился расположить автомашины с радиоаппаратурой в центре этого квадрата.

— А Сибиряк ничего не заподозрит?

— Машины приедут ночью и укроются где-нибудь во дворах.

— Я распоряжусь прочесать этот квадрат, — сказал шеф. — Радиоаппаратура сделает точный пеленг. Усиленные отряды СС и жандармерии тщательно прочешут две-три улицы. С меня хватит этих докладов, этих подслушиваний и всей этой проклятой операции «Егерь»! — Альтенлох повысил голос.

— Но прочесывание только испортит всю нашу работу. Дело зашло так далеко, что теперь это вопрос нескольких часов, — просительно сказал Шмидт. — Ему уже не удастся уйти из этой западни.

Альтенлох выразительно поглядел на Шмидта и медленно проговорил:

— Вы можете поручиться за это?

— Так точно, если никто не помешает осуществлению моих планов.

— В таком случае я пока воздержусь от своего приказа...

Вырва посмотрел на часы. Было около пяти часов вечера. «Должны уже быть», — подумал он и вышел из кустов на дорогу. С аэродрома донесся грохот двигателя взлетавшего самолета.

Лукаш и Зигмунт пришли через полчаса. Вырва подозвал их к себе. Они осторожно кустами подползли к краю поля аэродрома.

— Это будет участок нашей операции. — Сибиряк рукой указал на видневшиеся вдали ангары.

Лукаш смотрел на аэродром, ангары и внимательно слушал, что шепотом говорил Вырва. Теперь ему стало ясно, о какой операции шла речь...

— Ты уже разработал план? — спросил он Вырву.

— Да, в деталях.

— Когда я с ним могу ознакомиться?

— Сегодня. Вечером придешь на улицу Оловянную.

Лукаш затаил дыхание.

— Подойдешь со стороны старого кладбища, — объяснял Вырва. — Там есть первый дом по правой стороне от стены кладбища. Входи со двора и два раза постучи в окно. Если у тебя есть взрывчатка, принеси ее. Подсчитай наличие оружия и гранат... Ты, Зигмунт, передай Петру, пусть он тоже придет. Теперь еще раз внимательно присмотритесь к месту нашей операции, и возвращаемся назад.

Автомашина остановилась возле одного из домов на улице Фабричной. Часовой взял на караул. Шмидт ответил на приветствие и исчез внутри дома. Альтенлох вышел ему навстречу. Шмидт, заискивающе улыбаясь, подал ему маленький исписанный листок бумаги. Тот быстро пробежал его взглядом:

«Квартира Сибиряка находится на Фихтенштрассе, бывшей Оловянной. Первый дом по правой стороне — от стены кладбища. Сегодня ночью там назначен сбор диверсантов...»

Они вошли в комнату. Шмидт вытащил из портфеля план Белостока.

— Это вот здесь. — Он указал пальцем и обозначил кружком дом подпольщиков.

— Хартный будет там? — спросил Альтенлох.

— Будет. И вся группа Сибиряка...

— Наконец-то! Машины с радиоаппаратурой подтянуть как можно ближе. Когда начнется передача, пусть на всякий случай сделают последний пеленг. Это для перестраховки. Цыганскую и Оловянную взять в двойное кольцо окружения...

— У меня уже есть схема, — вставил Шмидт.

Они вышли к автомобилю, стоявшему перед домом, и направились в гестапо.

В это время в дом на улице Оловянной уже прибыл Петр, а через несколько минут, когда стемнело, Лукаш, за ним Зигмунт. Таким образом, все были в сборе.

Вырва молча всматривался в сверенную схему аэродрома и делал на ней какие-то пометки. Рядом с ним за столом сидел Антон и изготавливал запалы для «зажигалок». Лукаш курил сигарету и молча изучал взглядом помещение. Стараясь быть внешне спокойным, он тщательно скрывал свое возбуждение, и его электризовал каждый звук, доносившийся с улицы.

Вырва закончил изучать схему, поднялся, погасил свет, осторожно отодвинул на окне занавеску и посмотрел на улицу. Он долго осматривал пустой тихий тупик. Завесил окно и вышел во двор. Ночную тишину нарушал лишь гул машин, проезжавших где-то по соседним улицам.

Вернувшись в дом, Вырва закрыл дверь на засов, зажег свет и кивнул собравшимся. Все подошли ближе к столу и обступили его.

— Завтра ночью мы уничтожим ангары на аэродроме. Ночи теперь безлунные, и это благоприятствует нашим планам. После полудня, — он обратился к Лукашу, — приведешь своих людей в лес под Ольмонты и там разъяснишь им детали. Операцию будем проводить следующим образом...

Тем временем кольцо жандармов и эсэсовцев закрыло выходы с улиц Цыганской и Оловянной. Другое кольцо окружило тупик со стороны кладбищенской стены. Одну из автомашин с радиоаппаратурой установили даже на улице Одесской, а другую во дворе на улице Млыновой. Все это делалось четко, бесшумно. Отдельными группами жандармов командовали гестаповцы, в частности Хаймбах, Махоль, Плауман, Кёниг. Каждого прохожего, даже с ночными пропусками, кто хотел войти или выйти из окруженной территории, задерживали. Никто не мог выйти из этого кольца незамеченным. Шмидт сидел в автомашине с радиопеленгационной аппаратурой и отдавал распоряжения.

Стояла темная, безлунная сентябрьская ночь...

Вырва посмотрел на часы, сложил карту и схему аэродрома и кивнул Антону.

— Пора начинать.

Тот встал из-за стола, открыл люк в полу, по лестнице спустился в подвал и вытащил из тайника рацию. Лукаш помог ему развернуть ее. Вырва подал им листок с шифрограммой. Передачу начали в два часа. Вырва некоторое время прислушивался к монотонному стуку ключа, затем приблизился к окну, отодвинул занавеску и выглянул на улицу.

Ранний рассвет разгонял мрак сентябрьской ночи. Сибиряк уже хотел было отойти от окна, когда его внимание привлекли темные силуэты в саду на противоположной стороне тупика. Справа и слева послышались шаги.

— Прекратить передачу! — шикнул он в подвал. Рация замолчала.

— Что? — спросил Лукаш, высунув голову из люка.

— Немцы! — прошептал Вырва, вытаскивая из тайника автомат. — По местам!

Шум шагов доносился уже из помещения. Звякнуло оружие. Петр и Зигмунт стали у притолоки. И тут раздался громкий стук в дверь. Они не ответили. Снаружи застучали еще энергичнее.

— Кто там? — спросил Вырва, держа палец на спусковом крючке автомата.

— Ауфмахен! Открывайте! — послышалось несколько голосов.

Вырва с минуту колебался. Снова грохот. Он отошел от дверного проема и дал две короткие очереди. Раздался чей-то крик. Во дворе и на улице загремели выстрелы. Зазвенели разбитые стекла. На пол посыпалась штукатурка. Антон, Петр и Зигмунт, укрывшись за стеной, вели огонь по наступавшим. Дом обстреливался со всех сторон.

Выстрелы подпольщиков сдержали первую попытку атаки жандармов и эсэсовцев. Спрятавшись в саду, за деревьями, постройками, эсэсовцы вели огонь по дому. Сибиряк отдавал краткие распоряжения:

— Не подпускать к дому! Гранатами! Прорываться! Любой ценой вырваться из окружения!

Гитлеровцы предприняли новую яростную атаку. Со стороны двора взрывом гранаты выбило дверь. Вырва, стреляя из автомата, задержал группу эсэсовцев, штурмовавших дом с этой стороны.

Два мощных взрыва потрясли дом. Пыль и дым на какое-то время плотной пеленой окутали все вокруг. Дом загорелся. В комнате, выходившей окнами на улицу, разорвались гранаты. Антон и Петр упали, сраженные осколками. Отстреливался еще только Зигмунт, около него с пистолетом в руке стоял Лукаш.

Пламя пожара охватило весь дом. Вырва не был ранен, его только оглушил грохот разрывов гранат. Он понимал, что это конец, что еще несколько секунд... и тогда уже не будет спасения.

Двор простреливался насквозь. Вырва нажал на спусковой крючок автомата, но оружие молчало, и он отбросил его. Вытащил из кармана гранату и бросил ее во двор, затем бросил вторую и с пистолетом в руке выскочил из дома.

Он добежал до хлева. Когда впереди него выросла фигура эсэсовца с автоматом, Вырва выстрелил. Он слышал, что кто-то бежал за ним. Это был Лукаш.

Вырва перескочил через забор. Автоматная очередь заставила его залечь. В правой ноге он почувствовал боль. Поднялся. Добежал до садов на Киевской улице. В кармане у него осталась последняя граната. Он видел, что дорогу ему перерезают, и удивился, что преследователи только один раз попали в него.

Бросил последнюю гранату и прыгнул через забор сада. Его ранило в бок. Несмотря на второе ранение, он продолжал бежать. Заборы, огороды, крики погони. Он бежал, ошеломленный боем, стрельбой, взрывами гранат, сжимая в руке пистолет. Преследователи были где-то совсем рядом.

Вырва боялся, что его нагонят собаки, боялся потерять сознание. Собрав последние силы, добежал до зверинца. До его слуха донесся шум моторов автомашин, и Вырве стало ясно, что цепь эсэсовцев замыкает выход из города.

Он посмотрел на небо. Светало. Перед ним, исчезая в лесу, проходило шоссе в сторону Лап. Он медленно углублялся в его спасительные заросли. И только там почувствовал, что теряет сознание.

С того памятного события на улице Оловянной прошло несколько недель. Следы Яна Вырвы окончательно потерялись. Вырва пропал. Ни подпольщики его группы, ни гестапо не имели о нем никаких сведений. Подпольщики считали, что он либо был убит во время боя на Оловянной и сгорел в пламени пожара, либо был захвачен фашистами и расстрелян. Гестаповцы, которые знали, что на Оловянной Вырва не погиб, строили различные догадки. Они допускали, что, может быть, он умер где-нибудь от тяжелых ран, а возможно, залечивает их. Не исключали также, что он мог присоединиться к какому-нибудь партизанскому отряду и прекратил, по крайней мере временно, конспиративную деятельность в Белостоке. Это, однако, не притупило их бдительности, так как операция «Егерь» не была завершена.

Шмидт систематически встречался с Хартным и другими агентами, но никаких донесений о Вырве не получал. Хартный был уверен, что Вырва, если он жив, рано или поздно вернется в Белосток. Он заверил гестаповцев, что его информационная сеть настолько хорошо организована, что, как только Вырва объявится в городе, он обязательно выйдет на него. Время шло...

А Вырва в это время залечивал раны. Первое свое укрытие в Хрыневичах он покинул быстро. Пробрался до Нова-Воля. Его раны не были тяжелыми, но они гноились, опухоль не спадала. Ему угрожала гангрена.

Часто, лежа где-нибудь на меже в поле, он размышлял над тем, что произошло. И в эти минуты сожаление о погибших друзьях и горечь неудачи сжимали его сердце. Как же все это случилось?!

Видимо, уже в сотый раз он обдумывал каждую мелочь трагедии, разразившейся на Оловянной, и задавал себе вопрос: как могло это произойти? Измена или случайность? Нет, это не мог быть случай, в этом он уверен. Он тщательно проанализировал поведение подпольщиков, которые знали о местонахождении его конспиративной квартиры и о работе рации. В предательство ни одного из них он не верил. Он ведь решил, что они все погибли там. Антона и Петра он видел убитыми взрывом гранат. Вероятно, погибли и остальные. Каким чудом ему удалось вырваться из того пекла, он и сам не мог понять. Следовательно, в данном случае радиопеленгаторы засекли рацию, которая до этого несколько раз выходила в эфир с одного и того же места.

Как недоставало ему верного Антона, не хватало других товарищей по борьбе! Он тосковал по полной борьбы и опасности жизни. «Что делать дальше? — спрашивал он себя и отвечал: — Сражаться!» Но как, где? Идти в партизанский отряд? Эта мысль сначала казалась ему очень удачной. Но не этого хотел он. Он желал вернуться в Белосток, чтобы начать все сначала. Он верил, что снова создаст диверсионную группу и отомстит за смерть тех, кто погиб на Оловянной. Отсутствие рации, правда, исключало разведывательную деятельность. Оставалась, однако, диверсионная работа, в которой, как он считал, у него уже был опыт. И эти мысли уже не покидали его. Он ждал только, когда закроются раны. Они затягивались медленно, но ходить было уже легче.

Пока Вырва тяготился вынужденным бездействием, вокруг все с большей силой разгоралось пламя борьбы. Разрасталось партизанское движение в Беловежской пуще, в лесах вокруг Супрасли, Валил, Дзернякова. Все гуще становилась сеть антифашистских комитетов. Коммунисты брали из тайников оружие и уходили в леса, где присоединялись к советским партизанским отрядам. Движение Сопротивления крепло, ширилось, с каждым месяцем в него вливались все новые отряды борцов. Множилось число листовок и газет, напечатанных в подпольных типографиях. Они вселяли в сердца людей надежду на победу, звали к борьбе. Слухи о взорванных на той или иной станции и пущенных под откос эшелонах либо об актах возмездия, покаравших врага или предателей, увеличивались людской молвой.

Сведения об этом доходили и до Вырвы. Горечь поражения сжимала ему сердце, а чувство ненависти не давало покоя. Он хотел скорее включиться в общий водоворот борьбы, с которой был связан душой и сердцем. За поражение, за смерть своих товарищей он хотел отомстить сам. Даже если бы ему при этом пришлось погибнуть. Он обдумал план возобновления действий в Белостоке. Для этого ему были нужны два-три товарища, таких, как Антон, как те, которые погибли на Оловянной. Он верил, что найдет их. И, воодушевленный этой мыслью, он отправился в Белосток...

Стояла уже поздняя ночь, когда зазвонил телефон в комнате Шмидта. Он услышал в трубке пароль и сел на кровати. Звонил агент Хартный. Шмидт окончательно очнулся от сна. Он положил телефонную трубку, закурил, потом погасил окурок, размышляя над тем, что услышал от агента. Необходимо предпринять оперативные меры. После операции на улице Оловянной его голова забита другими важными делами. Ни одно из них, однако, не было завершено. Теперь, по крайней мере, он закончит дело, за которое ему пришлось выслушать от начальства столько неприятных слов. После этого сообщения агента он мог, наконец, уснуть спокойно.

На следующий день утром, едва Шмидт переступил порог своего кабинета, к нему явился с докладом Махоль и положил на стол лист бумаги с текстом, отпечатанным на машинке.

— Ты виделся с ним? — спросил Шмидт.

— Да. Прочитай материал. Это фантастика!

«Сибиряк вернулся в Белосток. Вчера я связался с ним. На Оловянной он был ранен в бок и бедро. Лечился где-то в окрестностях города. В течение всего этого времени он ни с кем не встречался — так, по крайней мере, можно было судить по его словам. Формирует новую диверсионную группу. Он был удивлен, что я остался жив. Я предложил себя и своих «подпольщиков» и материалы в его распоряжение. Я назвал ему также свои конспиративные квартиры, в которых он может жить. В ответ он сообщил мне, что пока будет пользоваться своим тайником. Где он расположился, мне неизвестно. При себе он имел вальтер и парабеллум. Мы долго говорили с ним о происшествии на Оловянной. Я хотел выведать у него, кого он подозревает. Он уверен, что квартиру выдала работа рации. Я утвердил его в этой версии. Встретимся в ближайшие дни. Где? Этого я не знаю. Следует добавить, что Сибиряк стал каким-то другим. Часто задумывается, и нет у него прежней реакции. Видимо, взрыв гранаты, которая разорвалась рядом с ним, отразился на его голове и ослабил слух...»

— Что ты думаешь об этом донесении? — спросил Шмидт Махоля.

— Считаю, что это вопрос дней.

— Правильно считаешь.

— Хочу еще добавить, — сказал, подумав, Махоль, — что у агента есть какой-то свой план завлечения Вырвы в западню, и причем быстрый. Он не хотел говорить о нем раньше времени. Тебе не кажется, однако, что агент должен его как можно быстрее уничтожить? Хватит с нас уже компрометации.

— Я подумаю над этим, — коротко ответил Шмидт. — Поговорю с агентом...

Дом, в котором жил Ян Арцишевский, по прозвищу Безрукий, стоял на улице Плаской. Здесь иногда находили приют советские партизаны, которые нелегально проживали в Белостоке. Постоянным жителем этого дома был некто Миколай, молодой парень, который пользовался расположением Антонины, дочери Арцишевского. По вечерам здесь собиралось мужское общество. Некоторые из этих лиц были связаны с группой Лукаша, считавшегося хорошим организатором. По рассказам здесь знали также и Сибиряка, так как события на улице Оловянной имели в Белостоке огромный резонанс. В один из сентябрьских вечеров в дом Арцишевского прибыли Лукаш и Сибиряк. Вырве пришлись по душе и эти люди, и квартира. Дом был затерян среди узких улочек, здесь можно было легко укрыться, а в случае надобности — убежать. Недалеко находился железнодорожный вокзал, что в свою очередь давало возможность вести наблюдение за вражескими эшелонами.

Вырва уже установил контакты с некоторыми подпольщиками по старым связям, но они не подходили для диверсионной работы. Лукаш и Арцишевский заверяли Вырву, что вскоре подвернется оказия и он сможет без подозрений познакомиться со многими товарищами и поговорить с ними. Этой оказией должна была стать свадьба Антонины Арцишевской с Миколаем. День свадьбы еще не был установлен, но Вырва сказал, что обязательно будет на ней.

Вечером 27 сентября в доме Яна Арцишевского состоялась свадьба его дочери Антонины. Собралось много гостей. Кто-то принес гармонику. Настроение у всех было приподнятое.

Лукаш и Сибиряк пришли последними и быстро включились в свадебное веселье. Вырва проницательным взглядом изучал собравшихся.

В комнате раздавался звон стаканов. Здесь же танцевали. На какое-то время все забыли о войне и оккупации. Это временное настроение передалось и Вырве. Только Лукаш украдкой бросал взгляд на циферблат часов, ждал и прислушивался...

Шмидт нервно поглядывал на часы и телефонный аппарат. «Уже пора бы получить сообщение. Ведь наступили сумерки, и свадьба должна начаться. Они, наверное, тоже там...» — мысленно повторял он. Наблюдатели, которых он расставил на улочках, выходивших на Пласкую, не могли ошибиться — Хартного знали лично. Вырва должен был встретиться с ним в районе Антонюк и затем вместе идти на Пласкую.

Раздался телефонный звонок. Шмидт быстро снял трубку. Прикусил губу. Да, он ждал именно этого сообщения. Быстро набросал на листке бумаги:

«Хартный и Сибиряк направились на улицу Пласкую в двадцать три часа...»

Операцией по взятию Сибиряка руководил Махоль. Он расставил патрулей, а сам с группой эсэсовцев притаился за ближайшим сараем, откуда был виден вход в дом номер семь. Из окон слышались звуки гармоники и гул голосов. Скрипнули двери. В луче света гестаповец увидел, как из дома вышла молодая девушка. На минуту задержалась у порога, а потом направилась по тропинке через двор.

— Задержать ее! — приказал Махоль.

Один из эсэсовцев бросился к девушке, она заметила его и повернула обратно. Послышался выстрел, и девушка упала.

— За мной! — Махоль взмахнул пистолетом. Эсэсовцы бросились к дому. Выстрела в девушку никто в доме не услышал. Его заглушили звуки гармоники.

Затрещала дверь. Сквозь клубы табачного дыма стал виден заставленный посудой стол... Эсэсовцы стволами пистолетов и автоматов оттеснили танцующих к стенам. Гармоника замолкла. Все произошло так молниеносно, что никто не успел схватиться за оружие или убежать. Вырву, которого гестаповцы узнали без труда, моментально схватили, отобрали оружие.

Взгляд Махоля на секунду встретился со взглядом Хартного. Они поняли друг друга...

Грузовик подъехал прямо к дому. Всех арестованных вывели и затолкали в крытый брезентом кузов. Два эсэсовца и Махоль вывели связанного Вырву, втолкнули в легковой автомобиль. Машины рванули с места.

На тропинке рядом с домом лежало тело молодой девушки. Из распахнутых настежь дверей во двор падала полоса света. В комнате, где еще минуту назад царили говор и оживление, теперь было пусто и тихо.

Шмидт, Альтенлох и Хаймбах ждали. Из глубины коридора послышался топот ног. Дверь открылась, и вошел Махоль. Резко выбросил руку вверх и доложил:

— Герр штурмбанфюрер, приказ выполнен!

В эту минуту Плауман и Кёниг ввели в кабинет Вырву. Он вошел не спеша, слегка прихрамывая, спокойно стал возле стены, окинул взглядом присутствовавших. В кабинете воцарилось молчание. Шмидт, сложив руки на груди, с какой-то смесью ненависти и интереса смотрел на легендарного Сибиряка. Долго мерил его взглядом, затем приказал развязать и тщательно обыскать. Гестаповцы выполнили приказ и вышли из помещения. Остались только офицеры.

— Сибиряк? — по-русски спросил Шмидт.

— Да, — без колебания ответил Вырва.

— Ян Вырва — это твоя настоящая фамилия?

— Да.

— Коммунист?

— Да.

— Эшелоны, автомашина на Зеленой, нападение на мост в Лапах, рация, листовки, убийство человека в поезде — это твоя работа?

— Моя.

— С Оловянной ушел?

— Ушел.

— Был ранен?

— Был.

— Тем не менее попался! Мы одолели тебя.

— Но не победили...

— Что это значит? — сорвался с кресла Альтенлох.

Сибиряк ничего не ответил на это. Он смотрел куда-то поверх голов собравшихся в кабинете гитлеровцев. Мысли его были далеко.

Подробный допрос Вырвы начался в ту же ночь...

Камера была тесной. Тяжелые, обитые железом двери отгораживали ее от коридора, а маленькое окно с решеткой — от свободы. Внутри стоял только топчан.

В течение нескольких недель в этой камере содержались двое заключенных. Это были Ян Вырва и Ян Арцишевский. В первое время Сибиряка вызывали на допросы каждый день. После многочасовых истязаний его приносили в камеру в бессознательном состоянии. Он не рассказывал о пытках, которым его подвергали, не жаловался и не ругался. Со своим товарищем по камере был немногословен. К тому же не о чем было особенно говорить. Все, что произошло, было очевидным... Они поняли, какую роль в уничтожении группы на улице Оловянной сыграл провокатор Лукаш — Хартный, знали о его роли в аресте подпольщиков на улице Плаской. Только Вырва знал об этом гораздо больше, чем Арцишевский. Он сопоставил все факты, разговоры, подозрения Антона, вопросы гестаповцев, задаваемые на допросах, и понял все... Видимо, это и причиняло ему больше всего мучений.

Он был убежден, что борьба продолжается и будет продолжаться до самой победы. Пусть он погибнет, но после него придут новые люди...

Он был готов к смерти с того дня, когда разразилась война, и особенно с того времени, когда начал свою деятельность в Хомонтовцах. Правда, иногда он думал и верил в свою силу, удачу. И даже теперь, несмотря на то что смерть стояла рядом, ему казалось, что это еще не конец. Если погибнуть, то в бою...

На допросы его водили всегда связанным, в сопровождении двух гестаповцев, и возможность побега при этом исключалась.

Через несколько дней пребывания в камере он пришел в себя после первого потрясения. Подолгу прислушивался к шагам часового за окном камеры и к шуму, доносившемуся из коридора. Постепенно у него рождался замысел, отчаянный и смелый, как всегда. Он не мог ждать. Голод и истязания на допросах отнимали последние силы, а именно они были так необходимы ему для осуществления плана.

Полотно ножовки для перепиливания решетки, тонкое, как волос, и потому на тюремном жаргоне называемое «волосом ангела», было спрятано в его пиджаке. Во время обыска ее не нашли. Арцишевский, посвященный в план побега, должен был ему помочь.

Решетку Вырва перепиливал по ночам. Прислушивался к шагам часового и, когда тот удалялся, пилил стальные прутья. Арцишевский прислушивался к шуму в коридоре.

Два прута были уже перепилены. Оставался третий, последний. А за ним были двор, часовой, стена — и свобода.

Та октябрьская ночь была темной. Шел дождь. Время от времени из коридора доносились шаги гестаповцев, скрежет ключей в замочных скважинах и хлопанье дверей. Угрюмое здание не опало. В специальных помещениях допрашивали арестованных. Шмидт в своем кабинете читал донесения агентов и обдумывал новые оперативные планы. Дело под заголовком «Егерь» уже больше не занимало его. На столе лежали стопки папок с новыми делами, за которыми скрывались диверсионные группы и партизанские отряды, не менее опасные, чем недавно ликвидированная группа Сибиряка.

Именно в эту ночь Ян Вырва перепиливал последний прут в решетке окна. Сквозь щель в двери в камеру пробивался луч света, слегка рассеивая темноту. Вырва, прижавшись к оконному проему, врезался пилкой в железо. Арцишевский караулил у двери. Когда часовой во дворе приближался к окну, Вырва замирал на минуту, а затем принимался снова, с еще большей энергией... Голоса в коридоре беспокоили его меньше. Уже довольно длительное время его не вызывали на допросы по ночам.

Он был так увлечен делом, что, видимо, не расслышал предостерегающего шепота Арцишевского. Все произошло так внезапно — скрежет ключа в замке, скрип двери, яркий свет...

В тот же миг Вырва оттолкнулся от окна, одним прыжком пересек камеру и, как разъяренный зверь, бросился на гестаповца. Обхватил его железной хваткой и нечеловеческим усилием ударил головой о цементный пол.

Гестаповец был уже мертв, а Сибиряк в бессильной ярости все еще сжимал его. Шум борьбы, стук падающего тела, стон эхом отдались в коридоре.

В полубессознательном состоянии, ошеломленный всем происшедшим, Сибиряк лихорадочно искал оружие у убитого. Кобуры не было. Он обшарил карманы. Есть! В кармане брюк гестаповца нащупал пистолет. Дрожа от возбуждения, никак не мог его вытащить. А в глубине коридора уже слышался топот шагов. Сюда бежали... Проклятый карман! Наконец ему удалось выхватить пистолет, но в этот момент раздался выстрел, который повалил его на пол.

Вырва еще был в сознании. Он вполз в камеру, стреляя в направлении коридора. Он стрелял, но уже не видел куда... И не видел тех, кто ворвался в камеру. В него стреляли из двух автоматов. Потом из пистолетов. Но Вырва уже ничего не чувствовал...

ГУСТАВ

Окна кабинета были занавешены тяжелыми коричневыми портьерами. Лампа с большим абажуром, стоявшая на столе, освещала только лицо и руки читавшего. Вокруг был полумрак. Гауптштурмфюрер СС Геритц, шеф гестапо в Элке с сосредоточенным выражением лица перекладывал исписанные листы бумаги, пробегал глазами их содержание и время от времени цветным карандашом подчеркивал наиболее интересовавшие его предложения, утвердительно кивая при этом головой.

В глубине кабинета молча сидели два офицера-гестаповца. Курили сигареты и в напряжении посматривали на шефа, читавшего документы. Оба, видимо, думали об одном и том же: какое он примет решение, прикажет ли и дальше продолжать это проклятое дело?

Наконец Геритц закончил чтение, пригладил и без того прилизанные светлые волосы и поднял взгляд на сидящих в молчании офицеров.

— Господа, это очень интересно, очень интересно. Значит, Игрок вернулся в наш город.

— Яволь, герр гауптштурмфюрер, он. Данные нашей радиопеленгационной службы в данном случае безошибочны, — подтвердил один из гестаповцев.

— Безошибочны, вы говорите? Безошибочны? А сколько было проведено всяких акций и ударов, и все впустую!

— Это правда, герр гауптштурмфюрер. Но он редко и не систематически выходил в эфир. Кроме того, постоянно менял место своего пребывания. Его след проходил через Гижицко, Голдап, Пиш и вновь возвращался в Элк. Если бы эти, из контрразведки, не напортачили, тогда бы...

— Знаю, знаю! — прервал его Геритц и постучал ладонью по портфелю с бумагами, лежавшему на письменном столе. — Но теперь он посылает свои донесения в эфир очень часто. Видно, почувствовал себя более уверенно, так как линия фронта проходит в сорока километрах от города.

— Фронт нуждается в свежей информации. А то, что это советский агент, не вызывает сомнений, — заметил оберштурмфюрер Грубер, заместитель Геритца.

— Хорошо. Какие отсюда выводы, герр Бинц? — обратился Геритц к молчавшему мужчине в чине оберштурмфюрера, который в элкском гестапо был начальником IV отделения и непосредственно вел это дело.

— Вывод у меня один: ликвидировать, и тотчас же! Хватит забавляться разработкой. Существенно лишь только — когда и как! Пятикратная пеленгация передатчика приблизительно определила квартал города, где работает радист. Завтра из Кенигсберга приезжает автопеленгатор со специальным оборудованием. Если теперь агент не уберется из Элка, его выход в эфир будет последним. Мои люди день и ночь наблюдают за тремя домами. Я предполагаю, что в одном из них находится тайник шпиона с радиостанцией. Последний раз радиостанция работала вчера ночью. По нашим расчетам, радист должен выйти в эфир послезавтра. Тогда мы и проведем решающую операцию...

Доходный каменный дом по улице Людендорфа в Элке стоял во дворе. В нем жило несколько семей. Квартиру в мансарде занимала бездетная супружеская пара Мейеров. Рядом с их квартирой находилась маленькая комнатка, в которой время от времени ночевал их дальний родственник, работавший торговым агентом. Этот человек вел очень подвижный образ жизни: иногда исчезал более чем на неделю, потом вновь появлялся в своей комнатке. В этом не было ничего подозрительного, если учесть характер его работы.

В декабре 1944 года можно было, однако, заметить, что во дворе перед домом все чаще стали крутиться какие-то мужчины. Они вроде бы интересовались канализацией, газом, электросетью. Но это тоже особенно не привлекало внимания, поскольку подобные проверки бывали и раньше.

Однажды декабрьским вечером родственник Мейеров, как обычно, возвратился в свою комнату. Однако он не подозревал, что из ближайшего дома за ним внимательно следят. Около полуночи темные фигуры окружили дом. Несколько эсэсовцев начали тихонько подниматься по лестнице.

А одинокий мужчина сидел в это время у стола, на котором рядом с лампой стояла радиостанция, а возле нее лежал листочек бумаги, исписанный длинными колонками цифр. Мужчина умело работал на ключе, выстукивая зашифрованную радиограмму. Он был так погружен в свою работу, что подозрительный шорох на лестнице не привлек его внимания.

Стук в дверь парализовал его. В течение секунды он не знал, что уничтожить в первую очередь: радиостанцию или шифровку. Он не спрашивал, кто стучит. Стук и настойчивое требование открыть дверь объяснили все. Он понял, что провалился.

В один миг он пришел в себя. Бутылкой с бензином — давно приготовленной для такого случая — мужчина ударил по радиостанции, облил бензином шифровку, бросил на все это зажженную спичку, отскочил к стене возле притолоки, держа пистолет в руке. В этот момент распахнулись двери. Мужчина выстрелил несколько раз в черную пасть коридора. Сквозь шум выстрелов он услышал треск выламываемых дверей в соседней квартире, где жили его друзья и помощники.

Снова нажал на спусковой крючок. Тихий щелчок бойка. Осечка! Передернул затвор пистолета, но было уже поздно. Несколько человек навалились на него, и все упали. Он катался с ними по полу, бился, вырывался... Но в конце концов уступил силе.

Едкий дым и огонь заполнили тесную комнатку. Разведчика в наручниках вытащили во двор и бросили в машину, которая с места рванулась к гестапо.

Над крышей одинокого дома все выше вздымались к небу языки пламени. К месту происшествия спешила пожарная команда...

Лесную чащу окружали обширные болота, поросшие густыми зарослями. Вокруг простирался темный массив Пиской пущи. Овальный холм, возвышавшийся среди болот, был покрыт карликовыми сосенками и густыми кустами можжевельника. В зарослях этих кустов на самой вершине холма стоял человек, внимательно разглядывая окрестности. На груди у него висел бинокль, за поясом торчал пистолет, а в руке он держал автомат «шмайсер». На плечи был накинут плащ, капюшон которого покрывал голову и опускался на лоб.

Человек услышал подозрительный шелест и напряженно прислушался. Он внимательно вглядывался в ту сторону, откуда до него донесся шум. Зверь там или человек? Наконец он разглядел фигуру мужчины, выходящего из зарослей. Стоявший за кустами можжевельника узнал идущего и вышел ему навстречу. Пришедший поздоровался и спросил:

— Командир на месте?

— Все на месте. Отдыхают после ночной операции. Но ты, как я вижу, чертовски измучен и расстроен. Что с тобой?

— Лучше не спрашивай. Случилась беда. Потом узнаешь. Сейчас мне некогда, — ответил пришедший и направился в самую гущу можжевельника. Там он раздвинул куст, под которым оказался темный, обшитый досками ход, проскользнул в него и через минуту был в землянке.

С нар поднялись пятеро мужчин с усталыми, невыспавшимися лицами, протирая воспаленные от бессонницы покрасневшие глаза.

— Здравствуй, Марцин, здравствуй! — приветствовали они прибывшего. — Что так быстро вернулся?

Тот устало опустился на нары, помолчал с минуту и выдавил из себя:

— Сегодня ночью арестован Густав. Его помощники или покончили с собой, или убиты в их квартире. Точно я не смог установить, потому что дом сгорел...

В землянке установилась тяжелая тишина. Их командир, капитан Антон, соскочил с нар, приблизился к Марцину и произнес:

— Говори по порядку... Всю правду...

Марцин скрутил цигарку, прикурил ее от коптилки, глубоко затянулся и начал свой рассказ.

Густав прибыл в Элк из Гижицко, чтобы наблюдать за разгрузкой эшелонов, которые должны были усилить 4-ю полевую армию генерала Хоссбаха. Пробыл в Элке десять дней. Укрывался у своих друзей на улице Людендорфа и оттуда передавал радиограммы в Центр. Там гестапо, должно быть, и запеленговало его. Сегодня ночью дом был окружен, и разыгралась драма. Завязалась перестрелка, видно, он защищался отчаянно. Успел ли уничтожить телеграммы и радиостанцию, неизвестно. Густава взяли живым, а его помощники погибли. Похоже на то, что его накрыли во время сеанса радиосвязи.

— Ты встречался с Совой? — спросил капитан.

— Да. Если бы не успел его предупредить, он наверняка оказался бы в их руках. Жандармы и агенты гестапо держат под наблюдением всю улицу и задерживают каждого подозрительного. Рассчитывают на то, что, может, кто-нибудь придет на связь с Густавом.

— Так это Сова рассказал о его аресте?

— Да, он.

— Густава держат в Элке?

— Да, в гестапо. Целыми часами его допрашивают, пытают...

Разведчики, сидевшие на нарах, молча курили, слушая рассказ Марцина. Командир, подперев голову ладонями, склонился над столом, сделанным из жердей, и задумался. Никто не нарушал его тяжелого молчания. Понимали, что он думает о спасении Густава. Но каким образом можно его спасти, как вырвать этого мужественного человека из застенков гестапо? Только какая-то необыкновенно дерзкая операция могла бы принести положительный результат. Они верили в безошибочность решений своего командира, его продуманные, точные действия, которые уже позволили им провести много удачных диверсионно-разведывательных операций в этом прусском гнезде и выйти из них невредимыми. А сколько их уже было, этих операций?!

В одну из летних ночей 1944 года десантный самолет доставил их с полевого подмосковного аэродрома в район Августовских лесов. Польские партизаны из отряда Юлиана Вежбицкого (Романа) приняли их и благополучно довели до Пиской пущи.

Было их семеро: четверо русских, двое поляков из Белостокского воеводства, хорошо знавших Восточную Пруссию и владевших немецким языком, и один немец из Восточной Пруссии — антифашист, член Коммунистической партии Германии, убежавший из страны после прихода к власти гитлеровцев.

Именно он, Густав, имея соответствующие документы и хорошо зная Пруссию, проникал в полосы предстоящего наступления 2-го и 3-го Белорусских фронтов. Он изучал систему укреплений и обороны Гижицко, Венгожева, Олецко и Элка. Добрался даже до Ольштына, Кенигсберга и Инстербурга. Во всех этих городах создал сеть своих сотрудников-информаторов. Его шифрограммы, которые получала разведка 3-го Белорусского фронта, имели большую ценность. Кроме того, во многих случаях он наводил бомбардировщики на важные объекты врага, и прежде всего на военные эшелоны, пробиравшиеся через забитые составами железнодорожные станции в сторону фронта, где шли тяжелые бои.

Остальные разведчики устроили себе базу в Пиской пуще. Оттуда они ходили в глубокую разведку к полигону Ожиш и в район Больших Мазурских озер. Изучали укрепления и наблюдали за гарнизонами врага. На лесных дорогах устраивали засаду на курьеров, возивших штабные донесения. Многие ценные оперативные документы попали к ним в руки вместе с курьерами.

Густав был «глаза» и «уши» разведки в прусских городах, пробираясь туда, куда для остальных доступ был закрыт. Марцин, который хорошо знал Восточную Пруссию, ибо бывал здесь до войны в качестве сезонного рабочего, поддерживал постоянный контакт с Густавом. Разведчики взаимно дополняли друг друга. Уже несколько месяцев продолжалась их деятельность на грани жизни и смерти здесь, в прусском логове, где враг чувствовал себя еще сильным. Линия фронта проходила недалеко, в районе Сувалок. Каждый новый день можно было ждать известия о решающем ударе Советской Армии, и их разведгруппа, как и другие, действующие в Восточной Пруссии, помогала определить направление этого удара.

И вот в декабрьский день 1944 года Марцин принес трагическую, потрясшую всех весть: Густав арестован! Важнейшее звено в их цепи порвано. Неужели же оставят они друга в руках гестапо, где его ждет неминуемая смерть?..

Все напряженно ждали, что скажет командир, но он долго молчал. Наконец потер лоб ладонью, словно пробуждаясь от кошмарного сна, взглянул на лица разведчиков и произнес:

— Нет, товарищи, Густав не должен погибнуть. По крайней мере, таким образом. Мне кажется, что есть шансы на его спасение. Минимальные, может быть, но есть, и мы должны воспользоваться ими.

Лица у всех посветлели. С любопытством и напряжением смотрели разведчики на своего командира.

— Если с ним быстро не расправятся или не увезут его из Элка, думаю, что мы спасем его. Только вот какое дело... — заколебался он. — Я не имею права приказать вам принимать участие в этой операции...

— Не говори так, Антон! — прервали его.

— Ладно. Понимаю. Но нужно иметь в виду, что мы нарушаем приказ Центра. Здесь мы выполняем ответственное задание. Следовательно, не имеем права впутываться в истории, из которых редко выходят живыми. Однако я рассчитываю на счастье, которое до сих пор нам сопутствовало. Впрочем, — махнул он рукой, — когда речь идет о спасении товарища по оружию, замечательного человека, любая возможность должна быть использована. А теперь слушайте и помогите мне разработать каждый пункт плана, который я назвал «Густав».

Капитан Антон разложил на столе карту окрестностей Элка и план города. Разведчики склонились над столом.

— Ты, Анатоль, подготовишь пять мундиров эсэсовцев, которых мы недавно отправили в лучший мир. Эх, как бы сейчас нам пригодился автомобиль, который мы сожгли! Ну ничего, обойдемся как-нибудь без него. Все должны подготовить оружие, разумеется только немецкое, а также побольше веревок и три-четыре кляпа. Очень хорошо, что приближаются праздники. Немцы любят праздновать. Здесь они не привыкли к таким операциям, которые проводят подпольщики в Польше или Белоруссии. Тем лучше для нас. Ты, Марцин, хотя и чертовски устал, поспи немного и возвращайся сегодня ночью в Элк. Там свяжешься с Совой. Может, он уже будет знать что-либо о результатах следствия по делу Густава. Он должен дать тебе также адреса квартир нескольких гестаповцев. Ты осмотришь места, где они проживают, и выберешь дом, который подойдет для осуществления нашей операции. Когда все это сделаешь, установи, в какое время живущий там гестаповец возвращается с работы. Это самое важное. Как только все выполнишь, тотчас же приходи на базу. Первая часть нашего плана будет реализована. Разумеется, самая легкая. Потом приступим к выполнению второй части.

Открылись тяжелые, массивные двери, и узника ввели в кабинет гауптштурмфюрера СС Геритца. Там уже находились его заместитель оберштурмфюрер СС Грубер и оберштурмфюрер СС Бинц.

— Снимите наручники! — коротко бросил Геритц.

Охранники выполнили приказание и поспешно покинули помещение. Узник стоял у стены и потирал суставы рук, онемевших от наручников, а гестаповцы внимательно разглядывали его. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, с короткими темно-русыми волосами и продолговатым, осунувшимся теперь лицом, заросшим густой щетиной. Это и был разведчик Густав.

Геритц приблизился к нему и произнес:

— Мы дали тебе время подумать. А теперь, если будешь продолжать свое глупое упрямство, мы найдем другие методы... То, что применили к тебе вначале, — просто невинная забава. И то ты потерял сознание. Итак?..

— Я обдумал... — тихо ответил узник.

— Замечательно! — Геритц торжествующе посмотрел на офицеров гестапо. — Слушаем тебя... Фамилия, имя, откуда прибыл, твои сотрудники? — посыпались на него вопросы.

— Я уже говорил, что моя фамилия вам ничего не даст.

— Ты предатель немецкого народа! — подскочил к нему Бинц и ударил его кулаком в лицо. Густав пошатнулся, коснулся спиной стены, но медленно выпрямился и ответил:

— Нет, я немец, как и вы, но другой. Это все.

— Ты предатель нашей священной родины! — медленно процедил сквозь зубы Грубер.

— Нет, герр оберштурмфюрер. Просто понятие «родина» имеет для меня одно значение, для вас — другое.

— Молчи, скотина! — Бинц снова бросился на него с кулаками.

— Я готов давать показания, — произнес узник.

— Хорошо. Оставьте его, Бинц, — вмешался Геритц. — Говори дальше!

— Мы боремся за иную Германию, и я выбрал свой путь борьбы...

— Шпионаж! — прошипел сквозь зубы Геритц.

— Называйте это как хотите...

— Скажи нам, ты действовал здесь один или имел сообщников: шпионскую сеть или помощников в лесу? — спросил Геритц.

— Нет, только один.

— А те, у которых скрывался, откуда передавал радиошифровки?

— Они знали только, что я скрываюсь. За молчание я им прилично заплатил. О радиостанции они ничего не знали.

— И только поэтому они не дали взять себя живыми? — спросил Геритц.

— Думаю, что да. Они знали, что их ожидает за укрытие врага третьего рейха.

— Где ты с ними познакомился?

— Когда ехал поездом из Гижицко в Элк, в вагоне познакомился с супругами Мейер, и они предложили мне ночлег.

— Сколько времени ты действовал как шпион в Восточной Пруссии?

— Пять месяцев.

— Работал на русских?

— Да.

— Занимался военной разведкой?

— Исключительно.

— Занимался диверсиями?

— Нет.

— Русские — смертельные враги немцев. Как ты мог работать на них?

— Они враги не всех немцев, гауптштурмфюрер.

Геритц пропустил мимо ушей ответ Густава и продолжал допрос:

— Тебя сбросили с самолета?

— Да.

— Одного?

— Да, одного, — отвечал Густав, смотря Геритцу в глаза.

— Знаешь, что тебя ждет?

Густав вновь взглянул Геритцу в глаза и спокойно ответил:

— Я готов ко всему, герр гауптштурмфюрер. Знаю, в чьих руках нахожусь.

Гестаповцы задали Густаву еще много вопросов, на которые он отвечал общими словами, уклончиво. На этот раз его не истязали. Геритц приказал отвести его в камеру.

— Что вы намерены предпринять, шеф? — спросил оберштурмфюрер СС Бинц.

Геритц прошелся несколько раз по кабинету, словно размышляя о чем-то очень важном, наконец остановился перед Бинцем и произнес:

— Он сломится. Я убежден, что так будет. Сравните его прежние показания, которые он давал несколько дней назад, с сегодняшними. Мы еще узнаем от него много интересного.

— Вы так думаете, шеф? Разве вы не знаете коммунистов? — удивился Бинц.

— Знаю их, пожалуй, слишком хорошо и допросил их в своей жизни немало. Но этот сломается наверняка. Есть в нем что-то особенное. Применим пока такую тактику: в течение недели прошу, герр Бинц, обходиться с ним без рукоприкладства и каждый день беседовать. Пыток пока не применять. Если сломается — хорошо. Нет — попробуем наши методы, которые развяжут ему язык. Прежде всего надо установить его помощников и явки в Восточной Пруссии. Важно, что мы наконец ликвидировали этого «пианиста». Вы, оберштурмфюрер Бинц, заслужили похвалу и награду за тончайшую разработку операции по его поимке.

— Следует ли вести дальнейшее наблюдение за улицей Людендорфа? — спросил Бинц.

— Нет. Если до сих пор туда никто не пришел, то наблюдение уже не имеет смысла. Пожар в этом доме и события, разыгравшиеся в нем, слишком хорошо известны в Элке и его окрестностях.

Темноту, царившую в подвале дома по улице Вальдштрассе, лишь изредка на какое-то мгновение нарушали огоньки сигарет. Марцин и разведчик, служивший в охране здания гестапо в Элке, сидели рядом. Сова — таков был его псевдоним — докладывал:

— Густав по-прежнему находится в гестапо. Ежедневно его допрашивает оберштурмфюрер Бинц. Я не слышал, чтобы Густав сломался. Наблюдение за улицей Людендорфа снято. Думаю, что Густава пока из Элка не вывезут. В гестапо поступил сигнал о появлении в Борецкой пуще какой-то десантной группы, и это их очень обеспокоило. Ключи от камер находятся у дежурного офицера гестапо. Право входа к заключенному имеют только Геритц, Грубер и Бинц. Без их разрешения никто не может заходить, к нему...

Марцин получил у Совы адреса гестаповцев. При скупом свете ручного фонарика он записал в блокнот, когда они уходят на службу и возвращаются домой. Одна деталь в сообщении Совы показалась Марцину очень важной. Она могла помочь осуществлению плана операции, разработанной капитаном Антоном. И он решил ею воспользоваться.

* * *

Унтерштурмфюрер СС Шталькер, работавший в IV отделении гестапо в Элке, жил в одноквартирном доме на окраине города. Этот домик он получил в наследство год назад и проживал в нем вместе с женой Гердой, на которой женился летом 1944 года. Герда работала машинисткой в секретариате шефа гестапо Геритца. Кроме них в доме была только служанка, молодая девушка из глухой мазурской деревни. Шталькер имел машину — маленький «опель», — на которой вместе с женой ездил на работу. Между городом и дачным поселком находился пустырь, а неподалеку от него — обширный склад дров и строительных материалов. Туда вела грунтовая дорога.

В один из декабрьских дней 1944 года человек с топором на плече, по виду лесоруб, шел по шоссе со стороны Элка, а затем свернул в поселок. Это был разведчик Марцин. Осмотревшись по сторонам и не заметив вокруг никого, он вошел на территорию склада стройматериалов, безошибочно нашел укрытие, которое приметил еще днем, вполз в него и поудобней устроился там. Прямо перед собой он видел дорогу, а чуть дальше — поселок. Мороз давал о себе знать, но разведчик не покидал поста, а только каждую минуту нетерпеливо поглядывал на светящиеся стрелки часов и ждал.

Минуло семнадцать часов. На дороге со стороны города появилась какая-то автомашина, виден был только свет ее фар. Да, это ехал «опель». Марцин не мог разглядеть его номера, но был уверен, что это именно та машина, которую он с таким нетерпением ждет.

Машина проехала мимо. Куда она поедет дальше?..

Выйдя из укрытия, Марцин быстро направился в сторону поселка, до боли в глазах всматриваясь в силуэт удаляющегося «опеля». Машина свернула во двор дома под номером семнадцать. Совпадало! Информация Совы подтвердилась.

Марцин направился в лес и там в шалаше из веток устроился на ночлег.

«Если завтра и послезавтра подтвердится результат сегодняшнего наблюдения, — подумал он, — могу возвращаться на базу...»

В землянке было душно и накурено. Разведчики сидели на нарах и на полу, а за столом заняли места капитан Антон и Марцин, который докладывал о выполнении своего задания.

— Густав по-прежнему в гестапо. Допрашивают его очень часто. Но он не сломлен. Скорей всего, до сочельника его не увезут. Сова передал ему записку, в которой, согласно твоему плану, я сообщил, чтобы он держался, создавал видимость правдивых показаний на следствии и жил надеждой, что мы выручим его. Мне удалось ознакомиться с местами, где проживают пять гестаповцев. Только один из них подходит для реализаций нашего плана... — На плане города Марцин показал улочку поселка, где находился домик гестаповца Шталькера, и объяснил: — В течение трех вечеров я наблюдал за возвращением Шталькера домой. Возвращается он между семнадцатью и восемнадцатью часами. Ездит вместе с женой. Склад стройматериалов дает хорошие возможности для наблюдения... У Шталькера дома есть телефон. О служанке Сова много сказать не мог. Только то, что это молодая деревенская девушка.

— Ты просто молодчина! — похвалил его капитан. — Эти сведения крайне необходимы нам для нанесения решающего удара. Теперь скажи, как с отходом. Каким путем нам лучше скрыться после операции?

— Вот тут, — Марцин показал на карту, — по шоссе, а потом лесом в направлении на Нова-Весь. Только одно предупреждение: на развилке шоссе в сторону Граево и Райгрода, недалеко от самого Элка, все время крутятся патрули жандармов. А там очень опасное место, так как с правой стороны отходу препятствует озеро, а слева находится охраняемое железнодорожное полотно, ну и поселок. В лесу за городом расположена какая-то часть вермахта. Шоссе Элк — Нова-Весь и далее очень оживленное...

Антон внимательно слушал доклад Марцина и делал для себя кое-какие пометки. Потом они вместе пометили на плане города, где находятся здание гестапо, дом Шталькера, и нанесли другие данные, необходимые для осуществления операции.

До глубокой ночи не стихала беседа в землянке разведчиков. Пункт за пунктом обсуждали они каждую деталь плана освобождения Густава. Риск был большой, но эти люди рисковали здесь жизнью каждый день.

Приближался рассвет. Антон взглянул на часы и сказал:

— Теперь отдыхать. Через три дня сочельник, тогда и сыграем по самой крупной ставке, ведь речь идет о жизни нашего боевого товарища. Ты, Марцин, завтра возвратишься в Элк, выяснишь у Совы, нет ли каких изменений, чтобы не выстрелить вхолостую. Встречаемся двадцать четвертого декабря в полдень возле урочища Татарские Горы, в лесу. Оттуда и двинемся...

Приближался сочельник 1944 года. Значительная часть Белостокского воеводства была уже свободна от гитлеровского ига. После кошмара оккупационной ночи люди готовились здесь отметить первый свободный праздник. О том, что война продолжается, напоминали руины, пепелища, отголоски недалекого фронта и отсутствие тех, кто погиб, и тех, кто боролся на далеких полях сражений или ждал освобождения от гитлеровской неволи.

Элк находился еще по ту сторону фронта. Ночами через город проходили и проезжали колонны фашистских войск, автомашин, танков. Железнодорожная станция была забита многочисленными военными транспортами. По городу бродило множество беженцев из прифронтовой зоны. В напыщенных речах и воззваниях гаулейтера Эриха Коха говорилось о том, что Красная Армия задержана у границ Восточной Пруссии и будет разбита. Следовательно, немцы в Пруссии, чувствуя себя в безопасности, могли готовиться к сочельнику.

Праздничный день в тот год выдался пасмурным, холодным. Временами порошил мелкий снег. В лесу, возле урочища Татарские Горы, сидело четверо мужчин. Это были капитан Антон и разведчики Зигмунт, Анатоль и Данила. Они прибыли сюда ночью из Пиской пущи и сейчас ждали Марцина, который должен был принести из Элка последние новости. С наступлением сумерек планировалось нанести решающий удар.

Когда минул полдень, они услышали тихий треск ветвей и увидели Марцина, пробиравшегося через заросли. Он был одет в форму немецкого лесника, через плечо у него был перекинут штуцер. Тяжело переводя дыхание, он поздоровался с товарищами, уселся прямо на мох и начал докладывать:

— Густава еще не вывезли. В здании гестапо работают сегодня, как обычно. Разве что до вечера произойдет что-нибудь непредвиденное. С этим всегда надо считаться. Гауптштурмфюрер СС Геритц выехал утром в Кенигсберг. Замещает его оберштурмфюрер Грубер, каналья и пьяница. В остальном все без изменений. Перед праздником все тихо.

— Прекрасно! — заключил Антон. — Следовательно, и у нас все без изменений. Как тебе нравится наш наряд? — спросил он.

— Безупречно, — констатировал Марцин, разглядывая капитана и разведчиков, переодетых в трофейные мундиры СС. — Если бы я случайно встретил вас в таком виде в лесу, то начал бы стрелять без предупреждения.

— Переодевайся и ты, — сказал ему капитан, показывая на мешок с одеждой.

Марцин надел шинель и шапку офицера СС, застегнул ремень с кобурой, а в карман засунул другой пистолет и гранаты. Ему подали автомат. Вооруженный, он выглядел довольно внушительно.

Приближалось пятнадцать часов. Капитан вновь, в который раз, внимательно осмотрел каждого «эсэсовца». Их внешний вид не вызывал никаких сомнений.

— Помните, если кто-нибудь нас задержит, в чем я, конечно, сомневаюсь, говорит только Марцин или Зигмунт. Остальные молчат как рыбы. Пожалуй, уже время, Марцин?

— Да, пора. Смеркается. До места четыре километра. Пошли!

Разведчики на шоссе, ведущем в Элк, выстроились в виде патрульного наряда, который возглавил Марцин, и все быстрым шагом двинулись в путь. Мимо них проехало всего несколько автомашин. Дорога была почти пустой. Только на развилке шоссе они встретили патруль жандармов с собакой. Один из жандармов осветил идущих разведчиков лучом фонарика, но Марцин обрушил на него по-немецки такой букет ругательств, что тот моментально погасил фонарь, а жандармы, подтянувшись, прошли мимо них в знак приветствия строевым шагом.

Шоссе поднималось вверх. Отсюда уже были видны контуры домов поселка. Разведчики свернули на грунтовую дорогу, а потом зашли на дровяной склад. Марцин показал капитану видневшийся вдали домик Шталькера и шепнул:

— Самое позднее через час гестаповец должен быть дома. Подождем или уже сейчас?..

— А если вернется раньше? В сочельник всякое может быть.

— Хорошо, лучше не рисковать.

— Слушай, Анатоль, будешь внимательно следить за окнами вон того дома, — приказал капитан Антон. — Если увидишь в окне свет фонаря, тотчас же приходи. Вы оба подождете, пока мы подъедем сюда на машине. В случае стрельбы в доме спешите к нам на помощь. Пока все.

Марцин пошел вперед, а на некотором удалении от него медленно продвигался Антон. Домик Шталькера вырисовывался все четче, уже виден был даже дымок, шедший из трубы. Марцин на минутку остановился, посмотрел вокруг, послушал, потом расстегнул кобуру пистолета, толкнул калитку, вошел во двор, приблизился к дверям и нажал на кнопку звонка. Через некоторое время внутри дома послышался шум шагов, раздвинулась занавеска на дверном окошечке, и девичий голос спросил:

— Кто там?

— Хайль Гитлер, фрейлейн Хельга! Я принес господину Шталькеру дичь и рыбу на сочельник. Несколько минут назад я разговаривал с ним по телефону, он сейчас приедет сюда.

Служанка окинула взглядом видневшееся через стекло в дверях лицо незнакомого мужчины, но, заметив эмблему «Мертвой головы» на шапке, открыла без колебания:

— Чудесно! Господин Шталькер будет очень рад подарку.

— Несомненно! — отозвался Марцин.

Щелкнул замок, и Марцин вошел в сени. Служанка встретила его с улыбкой, которая застыла у нее на губах, когда вместо пакета с дичью и рыбой перед ней появилось дуло пистолета. Крик застрял у девушки в горле. Марцин втолкнул ее в кухню, спокойным голосом заявил, что с ней ничего плохого не будет, а потом тщательно заткнул ей кляпом рот, связал ее и запер в ванной. После этого он вышел на крыльцо и тихо свистнул. Из мрака, словно привидение, появился капитан Антон. Они молча вошли в дом.

— Дай знак, чтобы Анатоль пришел, — шепнул Антон.

Марцин раздвинул занавеску на окне и дважды мигнул фонариком. Через несколько минут третий разведчик был уже в доме Шталькера.

Они внимательно осмотрели все помещение и выбрали место для засады. При виде пышной елки, стоявшей в гостиной, капитан Антон пошутил:

— Такого сюрприза на сочельник и стольких «дедов Морозов» сразу господин Шталькер наверняка не ожидает.

Анатоль спрятался в сенях за шкафом, а капитан и Марцин заняли наблюдательные пункты в гостиной у окон. Казалось, что стрелки часов остановились. Тишину в доме нарушали только треск огня в плите да тиканье настенных часов.

Время подходило к пяти часам вечера. Внезапный телефонный звонок заставил разведчиков встрепенуться. Кто-то долго и упорно звонил.

— Это он... — шепнул Марцин, сжимая руку Антона.

— Не вызовет ли у него подозрения то, что служанка не отвечает? — забеспокоился капитан.

— Черт его знает! Всего нельзя было предусмотреть! Сейчас увидим.

В сильном напряжении они прождали еще двадцать долгих, как вечность, минут.

— Внимание, едет! — шепнул Марцин.

На дороге, ведущей к поселку, замаячили пригашенные фары какого-то автомобиля. Он медленно приближался по ухабистой дороге к дому и наконец повернул к воротам.

— Он, — прошептал Марцин, подскочил к дверям кухни и прижался к стене.

Раздался скрип отворяемых ворот, и машина въехала во двор. Потом было слышно, как она заезжала в гараж, а затем раздались громкие голоса.

Зазвонил звонок у входных дверей. Минуту стояла тишина... Но вот кто-то толкнул дверь рукой, и она открылась. И тут же послышался женский голос:

— Ах эта Хельга! К телефону не подходит, двери квартиры не заперты. Наверное, опять у соседки сплетничает. Устрою я ей нагоняй...

Жена Шталькера вошла первой, сам он стал запирать дверь на засов.

В этот момент вспыхнул свет. Дула пистолетов уперлись в грудь прибывших. Крик застрял в горле жены гестаповца. Анатоль затащил ее в ванную, связал и заткнул кляпом рот.

Капитан и Марцин разоружили ошеломленного Шталькера, связали ему руки, впихнули его, еле живого от страха, в комнату и усадили в кресло.

— Таких праздничных гостей вы не ожидали, господин Шталькер? — спросил Марцин, поигрывая пистолетом.

Гестаповец испуганно смотрел на людей, одетых в форму эсэсовцев, и не мог выдавить из себя ни слова.

— Нам очень неприятно, что мы вынуждены нарушить спокойствие праздничного вечера, — насмешливо продолжал Марцин. — От вас будет зависеть, где вы его проведете — на земле или... там! Притом вместе с женой. — Разведчик многозначительно поднял палец вверх и добавил: — Мы не эсэсовцы.

— Я ни в чем не виноват, пощадите меня... — пробормотал наконец гестаповец.

— Ты преступник! Вы все, в гестапо, убийцы беззащитных людей! — взорвался Марцин. — Слушай теперь внимательно, что я тебе скажу. Мы не бандиты. Мы сохраним вам жизнь при условии, что ты поможешь нам освободить человека, схваченного на улице Людендорфа...

Искра надежды блеснула в глазах гестаповца, а Марцин продолжал:

— Понимаешь, что я тебе говорю?

— Да, но что я должен сделать?

— Вижу, мы договоримся и ты сегодня отпразднуешь сочельник. У тебя есть право забирать арестованных из тюрьмы?

— Нет. Только шеф, его заместитель Грубер и оберштурмфюрер Бинц, начальник четвертого отделения.

— Шефа сегодня в Элке нет...

Марцин оборвал разговор на полуслове, услышав шум подъезжающей машины. Разведчики погасили свет и замерли в напряжении. Но автомобиль проехал куда-то дальше в поселок. Марцин продолжал прерванный разговор.

— Сегодня к тебе должен кто-нибудь прийти?

— Нет.

— Хорошо. Какие у тебя отношения с Бинцем?

— Он мой шеф и товарищ. Иногда ходим друг к другу в гости. Как раз завтра мы должны были с женой пойти в гости к супругам Бинц, — разговорился Шталькер.

— Прекрасно. Вместо завтра будешь у него сегодня. Сейчас позвонишь к оберштурмфюреру Бинцу и скажешь так: «Ко мне приехал приятель, привез много дичи и рыбы. Я хотел бы часть этого подарка отдать тебе к празднику». После этого мы с тобой поедем на «сочельник» к господину Бинцу. Понял?

— Яволь!

— Хорошо. Ты понятлив. Повтори теперь то, что должен сказать Бинцу!

— Хайль Гитлер, господин оберштурмфюрер! Ко мне приехал приятель и привез...

— Плохо, плохо, болван! Говори спокойным, беззаботным голосом. Повтори еще раз!

Шталькер еще несколько раз повторил фразу. Наконец Марцин счел возможным позволить ему позвонить Бинцу.

— Если во время разговора ты выдашь себя хотя бы одним словом, вы погибли. Помни это! А теперь звони...

Шталькеру развязали руки, подвели его к телефону. Марцин с пистолетом наготове встал рядом с ним и смотрел на его рот. Гестаповец набрал номер телефона Бинца. Минута тишины, а затем послышался щелчок снимаемой трубки. Отозвался мужской голос. Шталькер произнес фашистское приветствие и, как хорошо заученный урок, чуть дрожащим голосом, проговорил в трубку все, что требовали разведчики. При этом он был смертельно бледен. Заверив Бинца, что визит к нему не составит для него никакого труда, он сказал, что сейчас же приедет к нему на машине. Повесив трубку, Шталькер вытер с лица холодный пот.

— Хорошо, — похвалил его Марцин. — Теперь скажи нам, сколько людей охраняет сегодня здание гестапо?

— Там есть дежурный офицер, наружный часовой и три часовых в здании.

— Когда заедем к Бинцу, позвонишь к нему и скажешь, что прибыл с гостинцами. Остальное — наше дело. Еще раз предупреждаю тебя: не выкинь какой-нибудь глупости — это будет гибелью для тебя и жены.

— Клянусь, что не сделаю этого.

— Я вижу, что ты начинаешь умнеть. Нас в городе несколько десятков. Помни об этом! Где ключи от машины?

— У меня в кармане.

Обращаясь к разведчику, охранявшему арестованных женщин, Марцин по-немецки отчетливо, чтобы Шталькер хорошо понял, произнес:

— Если нас не будет дольше двадцати минут или ты услышишь в городе стрельбу — приведешь в исполнение приговор в отношении его жены и уйдешь отсюда...

— Понял! — коротко, ответил Анатоль и многозначительно хлопнул рукой по «шмайсеру».

Разведчики вывели Шталькера во двор и открыли гараж. Марцин занял место за рулем, а Антон с гестаповцем уселись на заднем сиденье. «Опель» выехал на дорогу и остановился у склада пиломатериалов. Из темноты появились два разведчика, молча заняли места в машине, и она понеслась к городу. Капитан шепотом обратился к товарищам:

— Пока все идет хорошо. Сейчас подъедем к дому Бинца. За Шталькером пойдут Марцин и я. Зигмунт остается в машине, а ты, Данила, подождешь минутку и войдешь за нами в квартиру. Будешь опекать его, — указал он на гестаповца, который сидел ни жив ни мертв. — Если какой-нибудь патруль прицепится к тебе, Зигмунт, и потребует документы на машину, объяснишь, что это автомобиль унтерштурмфюрера СС Шталькера.

Машина въехала на опустевшие улицы Элка. В городе было введено затемнение.; Из многих домов слышалось праздничное пение.

Унтерштурмфюрер Шталькер тупо смотрел на четырех разведчиков, одетых в форму СС, и от страха боялся даже громко дышать. Он думал только о судьбе жены, запертой в ванной, и был еще больше ошеломлен, когда увидел, что разведчики безошибочно, не спрашивая его, как проехать, промчались по улицам города и наконец остановились перед домом номер двадцать три по улице Гнейзенау, где жил Бинц. Марцин еще раз предупредил Шталькера:

— Помнишь о договоренности? Я, как правило, не делаю промахов. По крайней мере, когда стреляю в гестаповцев. Ничто тебя не спасет. Каждая проволочка в выполнении нашего задания приближает исполнение приговора в отношении твоей жены.

— Яволь, герр... Сделаю все, как вы приказали.

Марцин, Антон и Шталькер вошли в подъезд дома Бинца и поднялись на второй этаж.

— Звони! — процедил сквозь зубы Марцин.

Шталькер нажал на кнопку звонка. Изнутри доносилось приглушенное пение популярной немецкой рождественской песенки «О Танненбаум, о Танненбаум...» Через минуту кто-то спросил из-за двери:

— Это ты, Шталькер?

— Яволь, герр оберштурмфюрер, это я.

Шталькер предусмотрительно отступил от двери, а за его спиной встал Данила, который уже догнал их. Защелкал замок, дверь приоткрылась, и Марцин с капитаном, со всей силой толкнув ее, ворвались в прихожую.

— Руки вверх, Бинц! Вы арестованы за государственную измену! — крикнул Марцин, направляя на него пистолет.

Гестаповец инстинктивно шарахнулся к вешалке, где висело оружие, но Марцин опередил его. Ударив Бинца кулаком по голове, он навалился на него всем телом и повалил на пол. Антон ворвался в гостиную и навел автомат на сидевшую возле елки семью гестаповца. Данила ввел в прихожую Шталькера и запер дверь на задвижку. Жену Бинца, его родителей и сына впихнули в ванную. Туда же втолкнули и Шталькера. Данила встал на страже. Марцин, связав Бинца, вошел в ванную и заявил перепуганным немцам, что они из гестапо Кенигсберга, что Бинц подозревается в государственной измене и, что сейчас все должно выясниться.

Связанного Бинца принесли в комнату и бросили на диван. Ему побрызгали лицо водой, и гестаповец открыл глаза. Только тогда Марцин сказал:

— Слушай меня внимательно. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Бинц кивнул головой.

— Ты ведешь следствие по делу разведчика, взятого на улице Людендорфа?

— Да... — пошевелил Бинц побелевшими губами.

— Все правильно. Ты зверски пытал его и должен за это по приговору партизан получить пулю. Перестань трястись. Выполнишь наш приказ, и мы даруем жизнь тебе и твоей семье.

— Господа, в чем дело? Я ничего не понимаю, — пробормотал Бинц.

— Сейчас все объясним. Ты позвонишь дежурному офицеру и прикажешь ему выдать нам арестованного разведчика. А потом можешь продолжать свой праздник.

— Вам его не выдадут, — пробормотал гестаповец.

— Но выдадут Шталькеру. Он поедет с нами к зданию гестапо. Скажешь дежурному офицеру, что прибыли работники гестапо из Кенигсберга и он должен тотчас же выдать им арестованного. Если что-нибудь выкинешь, считай, что сам вынес приговор себе, своей семье, Шталькеру, его жене и многим другим твоим друзьям. Все квартиры гестаповцев в городе в этот момент находятся в наших руках, — припугнул он.

— Но что я скажу своему начальству? — застонал гестаповец.

— Нам очень жаль, что мы не сможем оправдать тебя перед гестапо, — пошутил Марцин. — Не болтай нам таких глупостей! Быстро думай, мы ведь тоже хотим отпраздновать сочельник.

— А какие вы дадите мне гарантии, что после освобождения арестованного вы не убьете нас всех? — Гестаповец старался потянуть время.

— Не задавай глупых вопросов. Сегодня не ты ставишь условия. Мы не убиваем безоружных. Мы не убийцы, как вы. Если сделаешь то, что мы требуем, на этот раз сохраним тебе жизнь. И так тебе от веревки не уйти. Говори, что и как ты скажешь дежурному офицеру. Даю минуту на размышление...

Марцин поднес часы к глазам и стал смотреть на бегущую секундную стрелку. Капитан Антон стоял у окна и через щелочку в шторе наблюдал за улицей. Она была пуста. Только из соседних домов по-прежнему доносились звуки рождественских песен.

— Я принимаю условия. Но если вам не повезет? — быстро спросил Бинц.

— Это уже наша забота, — прервал его Марцин. — Говори, как ты будешь разговаривать с дежурным офицером.

— Скажу, что ко мне позвонили из гестапо Кенигсберга и приказали тотчас же передать им арестованного шпиона с радиостанцией. За ним приедет... У вас есть машина? — спросил он.

— Есть. Машина Шталькера, который уже давно сотрудничает с нами, — пошутил Марцин.

— Мне это безразлично... Следовательно, я скажу, что приедет Шталькер... И сколько вас?

— Скажите, двое.

— ...И два господина из кенигсбергского гестапо, которым необходимо немедленно выдать арестованного.

— Хорошо. Теперь повтори это несколько раз спокойным голосом и не заикайся, — приказал Марцин, поигрывая пистолетом.

Бинц несколько раз повторил фразы, которые должен был произнести по телефону, после чего Марцин наконец разрешил ему позвонить. Гестаповцу развязали руки и пододвинули к нему телефон. Оба разведчика с напряжением смотрели, как тот набирает номер телефона дежурного офицера гестапо. Трубка дрожала у него в руке.

— Хайль Гитлер! Это ты, Лисецки?..

Марцин стоял так близко возле Бинца, что слышал каждое слово, произнесенное на том конце провода.

— Сейчас к тебе приедет на машине унтерштурмфюрер Шталькер, а с ним двое работников гестапо из Кенигсберга. Выдай им без проволочки советского шпиона. Да, того, которого взяли с радиостанцией на улице Людендорфа. Ты все понял?.. Хорошо! Никаких происшествий?.. Ясное дело, сочельник. Выполняй распоряжение. Спокойной ночи!..

Бинц с усилием положил трубку и вопросительно взглянул на разведчиков. Заткнув ему кляпом рот и связав руки, они привязали его к кушетке. Убедившись, что гестаповец без посторонней помощи не освободится, Марцин пошел в ванную, где Данила охранял семью Винца. Они сидели там перепуганные, пытаясь понять, что же плохого мог сделать их любимый Хельмут против третьего рейха? Марцин успокоил их, сказав, что через несколько минут их освободят. Затем вывел Шталькера, и они вдвоем с капитаном повели его к машине, стоявшей у дома.

— Едем в гестапо, — сказал ему Марцин. — Твой шеф уже приказал дежурному офицеру выдать нам арестованного. Пока ты ведешь себя хорошо. Если еще и там сыграешь свою роль как следует, то проведешь праздник со своей Гердой.

— Сделаю все, как вы прикажете, — услужливо ответил Шталькер.

«Опель» вновь помчался по пустынным, тонувшим в темноте улицам города. Антон проверил «шмайсер» и гранаты в кармане, а потом шепнул Зигмунту:

— Останешься в машине. Мотор пусть работает. Не спускай глаз с часового у здания. Если в помещении начнется стрельба, ликвидируешь его и придешь к нам на помощь...

Разведчики приближались к цели операции. Если и здесь повезет, через несколько минут все будет кончено. Громадным усилием воли они старались сдержать возбуждение, которое охватило их после успешных действий в квартирах Шталькера и Бинца, чтобы быть готовыми к заключительному акту операции. А он должен был разыграться буквально через минуту.

— Подъезжаем, — промолвил сквозь зубы Марцин. Он остановил машину и вылез, за ним вышли Антон и Шталькер. Зигмунт остался в машине.

Часовой, стоявший у входа, вытянулся по стойке «смирно». Они ответили на его приветствие и вошли в помещение. Навстречу вышел в коридор дежурный офицер гестапо. Они обменялись приветствиями.

— Где арестованный? — спросил Шталькер.

— Еще в камере.

— Приведи его!

Дежурный бросил любопытный взгляд на «коллег», прибывших из Кенигсберга, и, побрякивая ключами, пошел в подвал, где находились камеры.

Разведчики стояли как на раскаленных углях, настороженно глядя в слабо освещенный коридор. Только взведенные «шмайсеры» слегка дрожали в их руках. Пожалуй, только сейчас они полностью осознали тот факт, что в прусском городе, полном войск, полиции, жандармерии, СС и гестапо, они хозяйничают в квартирах гестаповцев, а сейчас находятся в самой их резиденции, которую люди стараются обойти подальше.

Из дежурки вышел рослый детина и с любопытством стал рассматривать их. Снизу, из подвала, донесся шум шагов, и из-за железной двери показался Густав. Он шел шатаясь. Внезапно он пристально посмотрел в лица стоявших в коридоре «гестаповцев» и остановился как вкопанный, узнав Марцина и Антона...

Дежурный офицер толкнул его так грубо, что Густав едва удержался на ногах.

— Снимите наручники, — приказал Марцин, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Дежурный офицер выполнил его приказание.

Партизан взглянул на Густава и показал на выход.

— Спокойной ночи, господин унтерштурмфюрер, — попрощался он с дежурным офицером.

Марцин двинулся за арестованным, а капитан шел рядом со Шталькером. Дежурный офицер вышел за ними на улицу и, увидев машину Шталькера, спросил с удивлением:

— Его повезут на твоей машине?

— Нет, — ответил Шталькер не своим голосом. — Их машина стоит у дома оберштурмфюрера Бинца, который пригласил офицера из Кенигсберга, своего товарища, на ужин. Пока, Карл! Спокойной ночи!

С трудом все втиснулись в тесный автомобиль. Хлопнула дверца, Марцин включил скорость, и машина сорвалась с места. Помчались по улицам так, что на поворотах визжали шины. Остановились перед домом Бинца. Марцин и капитан приказали Шталькеру идти за ними. Вошли в квартиру. Из ванной доносился тихий плач. Бинц лежал, связанный, там, где его оставили. Разведчики втолкнули Шталькера в другую комнату и моментально связали ему руки. Когда затыкали ему рот кляпом, он пытался что-то бормотать о невыполнении условий, но разведчики уже не слушали его. В прихожей начал настойчиво звонить телефон. Очевидно, дежурный офицер звонил Бинцу, чтобы доложить о выполнении его несколько странного приказания. Марцин оторвал шнур телефонного аппарата. Они забаррикадировали двери ванной, заперли квартиру, забрали ключи и спустились к машине.

— Жми на всю железку! В любой момент здесь может начаться переполох, — взволнованным голосом проговорил Антон. — Эта дрянь, дежурный, что-то заподозрил и, наверное, звонил Бинцу. Ну, черт с ним! Ты свободен, Густав! — обнял он чуть не потерявшего сознание от счастья разведчика, который долго не мог выговорить ни слова и только рукавом куртки вытирал влажные глаза.

Марцин снова погнал машину по улицам Элка. Выскочив на главную магистраль, он увеличил скорость. Конец города, отсюда начиналась дорога в поселок. Марцин резко повернул и через минуту затормозил перед домом Шталькера. Капитан выскочил из машины, чтобы позвать оттуда Анатоля, охранявшего женщин. Через минуту все разведчики были уже вместе.

— Следовало бы расстрелять их всех, как бешеных собак. Столько гестаповцев было у нас в руках! Да жалко невинных людей, которых фашисты потом убили бы из мести, — сказал Марцин.

Из поселка свернули на шоссе. Дорога мягкой дугой опускалась вниз к озеру, почти задевая за кромку воды.

— Перед нами патруль! Они задержат машину! — хриплым голосом прокричал Марцин, увидев перед собой красный мигающий свет фонаря.

— Оружие к бою! Нет времени на всякие объяснения и церемонии с документами! Открыть окна и очередью в них! — скомандовал капитан. — Притормози машину, а мы их уложим, — добавил он, сильно хлопнув Марцина по плечу.

Тот притормозил и остановил машину. Трое жандармов с автоматами наготове приблизились к ней.

— Хайль Гитлер, проверка документов! — сказал старший патрульный.

— Пожалуйста, — ответил Марцин, сунул руку в карман и в то же мгновение выстрелил патрульному в лицо. Одновременно из двух «шмайсеров» блеснули в ошеломленных жандармов автоматные очереди. Машина, как пришпоренная лошадь, сорвалась с места. Очевидно, один из жандармов был только ранен, так как вслед разведчикам послышались выстрелы.

Машина мчалась по шоссе. Уже виднелся спасительный лес, когда внезапно Марцин так резко затормозил, что их забросило в сторону. Впереди виднелся закрытый железнодорожный шлагбаум.

— Двое за мной! — крикнул капитан, выскакивая из машины. За ним бросились Зигмунт и Данила. Со стороны Нова-Веси нарастал шум приближающегося поезда.

Они подошли к будке стрелочника, и Зигмунт рванул дверь. Железнодорожник, увидев эсэсовцев, сорвался с места.

— Открывай шлагбаум! — закричал Зигмунт.

— Поезд уже близко... — пробормотал ошеломленный стрелочник.

— Открывай, а то пулю в лоб! — пригрозил ему «шмайсером» Зигмунт.

Немец дрожащими руками схватил ручку лебедки шлагбаума. Шум приближающегося поезда нарастал.

— Все в порядке, оставь его! — крикнул Зигмунту капитан. — Гоним дальше.

Когда Марцин перевел машину на другую сторону железнодорожного пути, паровоз был уже метрах в пятидесяти от переезда.

Вновь началась гонка. Машина мчалась на предельной скорости. Марцин выжимал из мотора все, что было можно. Молнией промелькнул лес, потом пролетели дома Нова-Веси. Лишь бы только подальше от Элка! Пошел снег. Сначала мелкий, потом повалил хлопьями. Разведчикам предстояло преодолеть еще много километров до Пиской пущи, еще много часов оставалось до конца ночи, в течение которой столько еще могло случиться...

ОХОТА НА «ОБОРОТНЕЙ»

Это было начало январской бури памятного 1945 года. Фронт был прорван. Лавина людей, танков, автомашин и орудий текла через прорыв, который образовался к северу от Голдапа. Замерзшая земля тяжело стонала под грохотом орудий, как под размеренными ударами кузнечных молотов. В тумане снежной пыли, в посвисте зимнего вихря, сквозь трескучий мороз люди с красными звездами на шапках с неудержимой силой рвались вперед, сметая гитлеровскую оборону и все глубже по направлению к морю вбивая клинья в прусское логово. Приближались последние месяцы существования фашистского государства. Однако до конца войны в Европе оставалось еще более ста дней и многое могло случиться. Враг в своем арсенале средств борьбы имел немало коварных сюрпризов.

Наступление войск 3-го Белорусского фронта на Кентшин (тогда Растенбург) продолжалось недолго. Артиллерийский огонь и огонь «катюш», лихая танковая атака, поддержанная пехотой, смяли немецкую оборону на подступах к городу и в самом Кентшине. Быстро были подавлены очаги сопротивления, и волна наступления покатилась дальше. 4-я полевая армия вермахта отступала в панике, чтобы избежать окружения.

Теперь по улицам города проходили все новые и новые воинские части, преследовавшие противника и очищавшие территорию от недобитых гитлеровцев.

Город производил впечатление вымершего. Его жители, сбитые с толку пропагандой Геббельса, в панике бежали на Запад. Лишь немногие оставшиеся немцы сидели в убежищах. По улицам бродили брошенные хозяевами одичавшие кошки и собаки. Победителей встречали только немногочисленные группки людей, которых фашисты привезли сюда на принудительные работы из оккупированных стран Европы.

После полудня в тот день, когда пал Кентшин, со стороны Венгожево на нынешнюю улицу 1 Мая в город ворвалась танковая колонна — десятка полтора танков. Остановились на площади Свободы: надо, было осмотреться и получить новый приказ. На танковой броне виднелись следы недавних боев. Из открытых люков высовывались перепачканные лица уставших после длительных переходов и сражений танкистов. С любопытством смотрели они на город, который освободили, на чужие непонятные надписи на вывесках и рекламах. К ним с криками радости уже бежали русские, поляки, французы, югославы.

Из ворот одного из домов вышел пожилой мужчина и решительно приблизился к танковой колонне. Офицеры и солдаты внимательно смотрели на него. На рукаве у человека была красная повязка, на лацкане куртки — такой же бант. Подойдя поближе, он снял с бритой головы шапку, поднял вверх сжатый кулак и взволнованным голосом крикнул по-немецки:

— Друзья! Товарищи! Да здравствует Красная Армия! Да здравствует Москва! — Не ожидая ответа, он приблизился к танку и со слезами на глазах поцеловал его холодную сталь.

Солдаты и офицеры удивленно переглянулись. Кто этот странный человек? Его сразу же обступили со всех сторон, а он, говоря что-то по-немецки, пожимал им руки, обнимал и беспрерывно утирал набегавшие слезы.

— Вы кто такой? — спросил один из офицеров.

— Их ферштее нихт, не понимаю, — беспомощно развел руками немец. — Минен, мины, — повторил он дважды, показывая рукой куда-то сзади себя.

В толпе недавних невольников нашлись переводчики, которые переводили вопросы, задававшиеся незнакомцу, и его ответы. Вскоре к танкистам подъехали две штабные машины, и все собравшиеся переключили свое внимание на них.

Гражданских лиц попросили отойти от танков. Прибывшие офицеры начали оживленно беседовать с бойцами и командирами танкового десанта, не обращая внимания на собравшихся на тротуаре людей.

Человек с красной повязкой и бантом на лацкане пиджака одиноко стоял в стороне, мял в руках шапку и с каким-то странным выражением смотрел на танки и разговаривавших возле них офицеров. Было похоже, что он во что бы то ни стало хочет обратить на себя внимание, ноне решается сделать что-либо. Наконец его заметил один из прибывших офицеров и спросил:

— А этот, с красной повязкой, кто такой?

— Не знаем, товарищ полковник, — ответил командир танка. — Вроде немецкий коммунист, но я не уверен в этом. Не успели мы еще его расспросить. Он говорил что-то о минах.

— Немецкий коммунист, говоришь? — удивился командир полка. — Редко их можно встретить в Восточной Пруссии. Слушай, Ольшевский, — обратился он к стоявшему рядом майору, — ты ведь знаешь немецкий язык. Хотя у нас и мало времени, поговорим с ним. Это может оказаться интересным...

— Знаю немецкий, товарищ полковник, кулаки научили меня этому языку, когда задолго до войны я ходил из Белостокского воеводства в Восточную Пруссию, чтобы заработать на хлеб, — ответил Ольшевский. — Мне тоже интересно поговорить с этим человеком.

Офицеры сделали знак мужчине с красной повязкой, и тот поспешно подошел. Они поздоровались с ним, а потом все пошли в пустой двор по-соседству.

— Вы немец? — спросил мужчину майор Ольшевский.

— Яволь, геноссе! Да, товарищи, я немецкий коммунист. Меня зовут Вальтер Ленцке.

— Как пережили гитлеровский террор, войну? Как попали сюда? — продолжал спрашивать майор Ольшевский.

— Товарищи, это длинная история. Могу вам рассказать...

— На длинную историю у нас нет времени, — прервал его Ольшевский. — Кратко расскажите о себе.

— Понимаю... Итак, я из Берлина, был членом коммунистической партии. Лично знал товарища Тельмана, часто слушал его выступления. В свое время партия послала меня в Восточную Пруссию. Был пропагандистом среди рабочих Кенигсберга, Ольштына, Гижицко, Элка. Постоянно находился на нелегальном положении. Арестовали меня лишь в тридцать седьмом году. Гестапо, следствие, тюрьмы в Ольштыне, Кенигсберге. Трудно рассказать, что я там пережил... Во время войны меня посадили в концентрационный лагерь в Дзялдове, а потом в Хоенбрюке, здесь, в Восточной Пруссии. Месяц тому назад, во время эвакуации лагеря, мне удалось бежать и укрыться у друзей в Кентшине. Неделю назад они уехали в Кенигсберг, а я ждал вас, свободу... — произнес немец и утер рукавом слезы.

Майор Ольшевский переводил рассказ немца, не спуская с него глаз.

— Что теперь собираетесь делать? — спросил полковник, и, когда Ольшевский перевел вопрос, Ленцке ответил:

— Я хотел бы бороться с коричневой заразой, но здоровье, силы... — развел он беспомощно руками, тяжело переводя дыхание. — Я хочу от всего сердца помочь вам, товарищи. Мне известны многие фашисты в Восточной Пруссии. Не отталкивайте меня. Я так долго ждал этого дня!

— Хорошо! — ответил командир полка. — В армию не пойдете. Сами справимся с Гитлером. А помочь нам вы действительно можете. Вы тут говорили о минах, где они?

— Я покажу, сам видел, как фашисты минировали дома и подходы к ним.

— Хорошо, покажите эти места нашим солдатам. У вас есть семья, близкие?

— Никого нет.

— Мы фронтовики, и у нас нет времени и возможности заняться вами, но что-нибудь придумаем. Без помощи вас не оставим. А теперь подождите, нашего решения.

Ленцке вышел со двора, а командир полка обратился к майору Ольшевскому.

— Ты из контрразведки, вот и подумай, что с ним делать.

Ольшевский с минуту молча курил папиросу, а потом произнес:

— Сообщу о нем полковнику Губарину, моему начальнику. Он решит, как с ним поступить. У меня у самого большое желание поговорить с этим немцем. Он меня очень заинтересовал. Вот только сегодня нет времени. Но все же поговорю с ним еще...

— Что, не веришь ему? — спросил полковник настороженно.

— Не в этом дело. Может, и верю, — растягивая слова ответил Ольшевский. — Однако недаром говорят: «Доверяй, но проверяй». Так что мы должны проверить то, что он рассказывает о себе.

— Похоже, что он не врет, — промолвил полковник.

— Внешность бывает порой обманчива. А осторожность и проверка не имеют ничего общего с подозрительностью.

— Тебе виднее, — заметил полковник. — Во всяком случае, ты, Ольшевский, позаботишься о нем, этот человек стоит того. И пусть он тебе покажет, где и что заминировано. А нам пора, — закончил он разговор, взглянув на часы.

Офицеры вышли со двора.

Наступление войск 2-го и 3-го Белорусских фронтов разорвало на части прусское логово. Замкнулось несколько крупных котлов, в которых с обреченностью, как загнанные звери, метались гитлеровцы. Окружена была и столица Восточной Пруссии — Кенигсберг. Польша была уже свободной. Фронт остановился у Одера и Нейсе.

Казалось, столь незначительный эпизод, как встреча советских офицеров с немецким коммунистом в Кентшине, быстро забудется. Но это только так казалось. Мысль о встреченном человеке не давала покоя майору Ольшевскому. Какое-то смутное предчувствие подсказывало ему, что необходимо более тщательно поинтересоваться им.

Перед одной из вилл, находившейся неподалеку от железнодорожного вокзала в Гижицко, царило оживленное движение. Здесь часто останавливались многочисленные военные автомашины. В здание входили и выходили советские офицеры, предъявляя часовому у входа свои удостоверения. Здесь временно разместился отдел контрразведки 3-го Белорусского фронта, задачей которого было очистить занятую территорию бывшей Восточной Пруссии от остатков фашистских войск, скрывавшихся в лесах, и прежде всего, от оставленной в тылу агентуры врага.

В один из мартовских дней 1945 года перед виллой остановилась, автомашина, из которой вышли два офицера и мужчина в гражданской одежде. Это были полковник Губарин, начальник отдела контрразведки, майор Ольшевский и немецкий коммунист Ленцке. Когда они очутились в кабинете, Ленцке с улыбкой обратился к обоим офицерам:

— Надеюсь, теперь, после того, что я нашел, вы товарищи, верите мне?

— Почему вы говорите о недоверии? — удивленно спросил полковник. — Ведь мы поверили вам с самого начала.

— Так мне казалось... После всего того, что гитлеровские преступники выделывали в Европе, вы вправе не доверять каждому немцу, даже самому надежному.

— Вы все еще находитесь под впечатлением того, что пережили, — махнул рукой полковник. — Что тут говорить!

Между тем майор Ольшевский достал из тряпок толстую пачку пожелтевших бумаг, положил их на стол и обратился к Ленцке:

— Значит, это ваш архив?

— Да, товарищ майор.

— Садитесь и рассказывайте, когда и при каких обстоятельствах вы спрятали его. Нас это очень интересует.

— Как я уже говорил, в здании, где были спрятаны эти документы, во время моей нелегальной работы в Восточной Пруссии находилась конспиративная квартира. Там я спрятал свой партийный билет, несколько газет нашей партии, инструкции, листовки и заметки о некоторых коммунистах, работавших на этой территории. Кроме того, я спрятал там же десятка полтора характеристик на особо опасных гитлеровцев...

— Что за неосторожность? — прервал полковник, слушая перевод майора Ольшевского. — А если бы гестапо нашло ваш архив? Вас и других ваших товарищей поставили бы к стенке. У вас была плохая система конспирации.

Ленцке умолк, угрюмо глядя в пол. Затем произнес:

— Я не рассчитывал на то, что гестапо нападет на мой след. Однако... это случилось. Но, как видите, мой скромный архив сохранился. Пусть он будет моим свидетелем.

— Интересно, где могут теперь быть люди, с которыми вы сотрудничали в этих местах? — спросил Ольшевский.

— Некоторых, наверное, арестовало гестапо еще до войны или во время войны. О других ничего не знаю. Разбросало их по свету.

— Хорошо, — сказал полковник, — даже замечательно, что вы нашли свой архив. Возьми, Ольшевский, эти документы и составь вместе с товарищем протокол об обстоятельствах их обнаружения, а потом переведи их...

Через несколько дней майор Ольшевский доложил полковнику Губарину, что выполнил его задание. Тот прочитал протокол, взглянул на приложенный к нему перевод и спросил:

— Это все подлинное?

— Да, найденные документы подлинные. Партийный билет тоже. Но знаешь, что я тебе скажу? Чем дольше я говорю с Ленцке, узнаю его, тем больше утверждаюсь во мнении, что есть в нем что-то непонятное...

— На каком основании ты это утверждаешь?

— На этот вопрос нелегко ответить так сразу. Как ты знаешь, я бывал в этих местах перед войной. Знал некоторых немецких коммунистов и антифашистов здесь, в Гижицко. О них он не может ничего сказать, а должен был бы знать их.

— В условиях конспирации всяко бывает.

— Знаю, но видишь, Павел Андреевич, коммунисты — старые конспираторы, внутренне убежденные в правоте своих идей. А он о партии, Тельмане, конспирации, наших идеях говорит так, словно повторяет хорошо выученный урок. Кроме того, я все больше убеждаюсь, что Ленцке знает русский язык.

— Неужели? Зачем же ему скрывать это от нас?

— Когда мы разговариваем при нем по-русски, он как-то сразу настораживается. Присмотрись к нему внимательней.

Полковник подпер подбородок рукой и глубоко задумался. Ольшевский молча рассматривал партийный билет Ленцке, долго и внимательно вглядывался в фотографию, потом схватил сумку, вынул лупу и, нахмурив лоб, стал тщательно изучать отдельные части партийного билета. Наконец он произнес будто про себя:

— Интересно. Партийный билет очень старый, а фотокарточка, хотя и попорченная, однако поновей. Словно кто-то мастерски ее заменил. Взгляни, — протянул он полковнику лупу и документ. Тот в свою очередь долго и внимательно разглядывал фото.

— Черт его знает, — пробормотал наконец полковник. — Может быть, ты и прав. Подсунули его нам, что ли. И без того хватает работы.

— Немцы перед отходом могли его нам подослать.

— В таком случае, какой у тебя план?

— Прежде чем я расскажу тебе, как собираюсь его проверять, послушай мои предположения, кто он, откуда и с какой целью прибыл к нам... — И майор Ольшевский снизил голос до шепота.

— Да, такое вполне возможно, — взволнованно проговорил полковник Губарин, — согласен. Но теперь самое важное — собрать улики.

— Это будет нелегким делом. Сначала я запрошу шифровкой Москву, чтобы немецкие коммунисты, находящиеся в эмиграции, ответили, знают ли они такого деятеля их партии и могут ли что-нибудь сообщить о нем. Потом, разыщу бывших узников концлагеря Хоенбрюк, чтобы они также рассказали все, что знают о Ленцке. Затем нужно будет оказать ему полное «доверие». Скажем, что мы берем его на работу к нам в отдел, что он наш товарищ, что мы рассчитываем на его помощь в разоблачении известных ему фашистов. Выдадим ему соответствующие документы, чтобы он мог свободно передвигаться. Кроме тебя и меня, никто пока не должен знать, что мы изучаем его. Наблюдение за ним будет нелегким делом. Но это я беру на себя. Если он не тот, за кого себя выдает, — должен клюнуть на эту приманку. Ну а если я ошибаюсь, то назови меня дураком и перестраховщиком.

— Хорошо, делай так, как считаешь нужным, — закончил разговор полковник.

Раздался стук в дверь, в комнату вошел один из офицеров и доложил:

— Товарищ полковник, важное сообщение...

Офицеры вопросительно посмотрели на него.

— Наш радиоперехват засек передачу вражеской радиостанции. Она работает где-то поблизости от Гижицко. Вот их шифровка, — положил он на стол листок бумаги, покрытый столбиками цифр.

— Сумеете расшифровать? — спросил полковник.

— Постараемся.

— Хорошо. Пусть ваш радиоперехват день и ночь следит за эфиром. Надо любой ценой засечь радиста.

— Есть! — офицер козырнул и вышел из кабинета.

— Новая загадка. Господин генерал Гелен не хочет проигрывать, — промолвил полковник. — Хорошо, Ольшевский, действуй, только пусть тебя не подведут нервы и не зарывайся особенно. Мне кажется, что дело обещает быть интересным...

Неделя проходила за неделей. В отделе контрразведки в Гижицко шла интенсивная работа. Ленцке акклиматизировался здесь неплохо. Последняя официальная беседа с полковником Губариным и майором Ольшевским порадовала его, вернула ему уверенность в себе. Ему выдали документы, что он является работником отдела. Он имел неограниченную свободу передвижения. Поразительно быстро заучивал он русские слова, которые произносил немного смешно, с немецким акцентом. С его помощью действительно быстро было обнаружено несколько гитлеровцев из числа оставшихся в Гижицко, но это была мелкота. Тем не менее он получил за это благодарность.

Работники отдела ценили его и видели в нем представителя тех сил Германии, которые гитлеризму не удалось подавить. Только майор Ольшевский, который очень «подружился» с Ленцке, продолжал тонко «разрабатывать» его. День за днем он накапливал незначительные, казалось бы, детали, анализировал их, делал выводы.

Недели через две пришел ответ из Москвы. Немецкие коммунисты, находившиеся в эмиграции в Москве, и деятели Комитета «Свободная Германия» информировали:

«Вальтер Ленцке нам известен. Был такой член Коммунистической партии Германии. Мы сомневаемся, что он когда-либо действовал в Восточной Пруссии. Он мог быть там лишь в качестве курьера. Районами его деятельности были Берлин и Центральная Германия. Ленцке был арестован в 1937 году и брошен в концентрационный лагерь в Бухенвальде. Полагаем, что он там был убит...»

Ольшевский потер руки. У него имелся теперь нужный камешек в укладываемой им с таким старанием мозаике — сведениях об этом человеке.

Благодаря счастливому стечению обстоятельств удалось отыскать нескольких узников концлагеря в Хоенбрюке, которых майор Ольшевский тщательно расспросил о немецких коммунистах, находившихся в том лагере. Никто из них не знал узника по фамилии Ленцке. Им показали его фотографию. Они внимательно рассматривали ее, но она ни о чем им не говорила. Человека, изображенного на фотографии, они никогда не видели в лагере, хотя концлагерь не был большим и старые заключенные, как правило, знали друг друга. Этот факт имел большое значение.

Наблюдение за «Ленцке» лишило покоя майора Ольшевского. В этом деле нельзя было допустить даже малейшей ошибки. Если «Ленцке» заметит, что за ним наблюдают, весь столь тщательно составленный план его разоблачения провалится. Ольшевский вызвал в Гижицко нескольких опытных чекистов. Они поселились в доме, находившемся далеко от отдела контрразведки, и мастерски вели наблюдение за немцем. Каждую ночь майор получал от них сообщения, где и что он делал. Оказалось, что в свободное от работы в отделе время «Ленцке» чаще всего, вроде бы без всякой цели, разгуливает в городе, по улицам которого проходили толпы поляков и русских — бывших невольников, возвращавшихся на родину. Словно от нечего делать, он разглядывает воинские транспорты, бродит вдоль озера или совершает прогулки на велосипеде в ближайшие леса, где вести наблюдение за ним становится невозможно.

Эти сообщения, кроме данных о поездках в лес, не имели значения. Но однажды одно из донесений разведчиков взволновало майора. «Ленцке» виделся в Гижицко с каким-то человеком. Встретились они оба вроде бы случайно. «Ленцке» передал встреченному человеку какой-то сверток и быстро удалился. Установлено, что человек, с которым встретился «Ленцке», долго потом кружил по городу, чтобы удостовериться, что за ним не следят, а потом направился в Борецкую пущу. Военному патрулю, который задержал его, он показал какой-то, очевидно важный, документ, и его свободно пропустили.

Через неделю наблюдатели снова зарегистрировали нелегальную встречу «Ленцке» с неизвестным человеком. Подозрения Ольшевского переросли в уверенность. Он едва сдерживал себя, чтобы преждевременно не спугнуть пташек, которые в конце концов должны были попасть в хитро расставленные сети. Всю войну Ольшевский имел дело с хитростью и коварством врага. Провел сотни разведывательных операций, но это таинственное дело в конце войны было не таким, как все предыдущие, и поэтому целиком захватило его. Он проявлял все более «горячие дружеские чувства» к «Ленцке», делился с ним мыслями о «секретных» делах, которыми якобы занимается отдел контрразведки, любил переводить ему военные коммюнике, которые приносили радостные сообщения о поражениях тысячелетнего рейха на всех фронтах. При этом он незаметно наблюдал, какое впечатление это производит на собеседника. Но «Ленцке» не выдавал своих подлинных чувств.

С некоторого времени отдел был взбудоражен сообщениями о том, что несколько советских солдат и офицеров пропали таинственным образом. О дезертирстве здесь речь идти не могла. Поэтому дело требовало неотложного выяснения.

Между тем работники радиопеленгации все более приближались к месту работы таинственной радиостанции. Специалисты по дешифровке раскрыли шифр этой станции. Текст оказался немалой сенсацией для командования контрразведки. Это обещало охоту на крупного зверя...

Помещение лесного бункера, вырытого глубоко в земле и мастерски замаскированного, было оборудовано с комфортом. Удобные нары, умывальники, стены, выложенные из бревен и покрытые войлоком, а на них целый арсенал автоматического оружия, связки гранат, фаустпатроны, ручные пулеметы. Были там и маскировочные халаты. На столе стоял радиоприемник, а возле него две портативные коротковолновые рации. Бункер освещался электролампочкой, питаемой от аккумуляторов.

В одну из апрельских ночей 1945 года в этом бункере находились пять мужчин, рослых, спортивного вида, одетых в мундиры вермахта без знаков различия. Они сосредоточенно слушали, уставившись в приемник и ловя каждое слово передаваемой военной сводки. Наконец диктор закончил чтение текста, и тогда один из сидевших произнес словно сам себе:

— Итак, Кенигсберг пал и битва за Восточную Пруссию уже закончена...

— Ну и что из этого? — раздраженным голосом отозвался мужчина, самый старший по возрасту, очевидно, командир этих людей.

— Ничего, герр гауптштурмфюрер. Я просто так, — угрюмо ответил тот.

— Восточная Пруссия — это не вся империя. Таких крепостей, как Кенигсберг, у нашей родины еще тысячи. Русские поломают еще себе зубы! При форсировании Одера фюрер прикончит их своим новым оружием, и ход войны изменится. Восточная Пруссия снова будет нашей! — с пафосом произнес человек, называемый гауптштурмфюрером. — Важно, что наша операция идет как по маслу. Не думал я, что иваны такие наивные. Я был лучшего мнения об их контрразведке. Но, слава богу...

— Правильно. Хуже то, что трудно найти охотников сотрудничать с нами, — произнес кто-то из обитателей бункера.

— Но дела с разведкой у нас идут, — ответил гауптштурмфюрер. — Приказы наших начальников выполняем как надо. А эти русские, которые «таинственно исчезли» в пуще?.. Каждый убитый враг — это наш общий успех.

— Хорошо, герр гауптштурмфюрер, — вмешался в разговор другой житель лесного убежища, — а если враги с Востока и Запада победят нас, что тогда? Поймите меня правильно. Я сам из Кенигсберга. А это была неприступная крепость. Я знал ее форты и укрепления. Однако русские ее взяли, и быстро.

— Слушай, Ганс, если еще когда-нибудь ты повторишь такие слова, я расстреляю тебя за измену рейху! Понимаешь?!

— Яволь, герр гауптштурмфюрер! — вытянулся по стойке «смирно» незадачливый собеседник.

— Каждый из нас добровольно взялся за это задание. Эсэсовец не знает сомнений. Он знает одно: верность до конца и борьба до последнего патрона. И пусть каждый из вас запомнит это раз и навсегда. Я не хочу больше слушать болтовню на эту тему! — Он взглянул на часы. Приближалась полночь. — Как думаешь, Венцель, он придет сегодня? — обратился гауптштурмфюрер к одному из своих собеседников. — Вчера его не было, значит, сегодня обязательно придет. Он долго не хотел рисковать, но теперь, когда втерся в их доверие, осмелился прийти. Еще есть время.

— Тогда подождем.

Командир углубился в чтение каких-то бумаг, остальные стали играть в карты. Было уже далеко за полночь, когда в туннель, ведущий в бункер, влез тот, кого ждали.

— Хайль Гитлер! — поздоровался вошедший. В ответ послышались дружные приветствия.

Прибывший бросил на стол несколько пачек советских папирос, поставил бутылку коньяку и тяжело опустился на топчан.

— Я думал, что ты уже не придешь, — недовольно бросил командир.

— Нет, герр гауптштурмфюрер, я давно уже хотел прийти, но это было не так легко. Они мне во всем доверяют, однако надо быть бдительным. В их отделе тоже не бараны работают, надо на все обращать особое внимание.

— Хорошо, хорошо... А теперь докладывай.

— У них большая радость: Красная Армия заняла Кенигсберг...

— Я знаю об этом, — коротко отрезал главарь эсэсовской банды.

— Скоро начнется наступление на Берлин. Об этом много говорится в их отделе.

— Зубы они там поломают! А вообще ты сегодня только глупости говоришь! Ты же знаешь, что меня интересует: разведка, диверсии, «Вервольф», документы.

— Так точно. Кстати, завербовал в «Вервольф» нескольких новых...

— Надежные? — спросил главарь.

— Надежные, но все больше посматривают на Запад и ждут, когда союзники начнут драться между собой.

— Черт возьми! — возмутился шеф. — Большая политика — это дело не их, а фюрера... Ну а что с документами?

— Все документы, которые им удалось захватить в этом районе о работе абвера, СД, гестапо, СА и партии, держит у себя в сейфе полковник Губарин.

— Много таких материалов?

— Очень много. Наши отступающие части и учреждения больше думали о том, как унести свои ноги, а не о документах. Оставлено много ценных архивных материалов.

— Ты можешь проникнуть в этот сейф?

— Пока нет. Давно уже об этом подумываю, однако дело это непростое. Днем абсолютно исключено, потому что или полковник работает в своем кабинете, или же его адъютант находится рядом в приемной. Ночью же охрана всего здания усилена.

— Выходит, документы останутся в их руках? Понимаешь ли ты, как они нужны нам? Ты должен или захватить их, или уничтожить любой ценой... Ну а если нам ударить всей группой? Что ты скажешь о таком варианте?

— Гм, это можно было бы сделать, хотя, честно говоря, шансы на успех ничтожные. Думаю, русские не дадут захватить себя врасплох. Я планирую несколько другое...

— Что конкретно?

— Полковник Губарин часто работает вечерами. Я бываю у него. Пристрелю из бесшумного пистолета, затем подложу под сейф магнитную мину и...

— А сможешь уйти?

— Конечно. Я имею право входить в здание и выходить в любое время дня и ночи. Ведь я являюсь работником их отдела! — При этих словах он громко рассмеялся.

— Прекрасно! Слушай, Вальтер, ты уверен, что они действительно тебе доверяют?

— Данными на этот счет я не располагаю, но пока у меня не возникало никаких подозрений. Делаю все, чтобы не потерять у них доверия. Наилучшее впечатление на них произвел мой архив. Эти документы очень помогли мне войти в доверие. Боюсь там только одного человека, майора Ольшевского.

— Что это за тип?

— Это поляк, но служит у них, старый и опытный офицер контрразведки, опасная собака, которая охотится на немцев нашего профиля. Кажется, гестапо уничтожило его семью или что-то в этом роде. Но ничего, разделаюсь и с ним...

— Отрава?

— Возможно, но еще окончательно не решил. Я часто выезжаю с ним по районам. Может, что-нибудь там и придет мне в голову... Если не выполню своего плана по уничтожению документов, то сделаю другое: подорву все это гнездо. Для этого мне потребуются мины и зажигательные устройства. Часть этих вещей я возьму с собой уже сегодня, а все остальное доставит мне Венцель. А теперь слушайте меня внимательно. План мой заключается вот в чем...

«Одер форсирован! Продолжаются ожесточенные бой. Армии маршала Жукова неудержимо рвутся к Берлину...» — Радостным голосом диктор московского радио назвал города, взятые уже за Одером. Дальше он передал сводку о результатах боев, они были вдохновляющими.

— Итак, это начало конца! — бросил полковник Губарин. — Одно только жаль: так мечтал сам дойти до Берлина! Меня угнетает это сидение в тылу, в этом Гижицко.

— Мне тоже жаль, — с сожалением заметил майор Ольшевский. — Однако служба есть служба. Берлин будут брать другие. Важно, что возьмут. А теперь послушай, что поделывает наш «симпатичный» сотрудник. Сегодня ночью он исчез из Гижицко. Наблюдатели получили трудную задачу, но шли за ним буквально по пятам до самой Борецкой пущи. А потом он исчез. Темнота и бездорожье сыграли ему на руку. Но ребята все время караулили его. Возвратился он только поутру. Принес с собой небольшую сумку. Когда он шел в лес, ее у него не было.

— Что это может быть? — заинтересовался полковник.

— Доложу по порядку. Утром «Ленцке», как ни в чем не бывало, пришел в обычное время ко мне в комнату. Целых два часа держал я его у себя, делая вид, что уточняю план ликвидации одной группы немецкой разведки в этом районе, как бы консультировался с ним по этому вопросу, что заметно подняло его дух. А в это самое время двое наших разведчиков обыскали его комнату и нашли магнитную мину и бесшумный пистолет. А спрятал он их так, что найти было трудновато.

— Мерзавец!.. Только смотри, чтобы он ничего не заподозрил. Иначе он пойдет на любую подлость.

— Не бойся, ребята работают осторожно. А шпион этот не так уж умен. Считаю, что круг подозрений уже замкнулся и вскоре агента можно будет брать. Однако еще несколько дней или, возможно, недель я должен над ним работать. Мне не хватает нескольких звеньев в цепи, которой мы должны связать не только его. А что с нашими планами в отношении радиостанции?

— Все в порядке. Станция работает где-то в Борецкой пуще. Специалисты уже точно определили квадрат, где она «играет». Там, скорее всего, находится их убежище. Теперь, после взятия Кенигсберга, они поддерживают связь с Берлином.

— А что в их шифровках?

— Обыкновенная шпионская информация. Данные о передвижениях наших войск в районе Борецкой пущи, военная обстановка в Гижицко, Элке, Венгжове, Голдапе. Это уже фактически почти не нужная информация. Они ведь должны как-то показать работу перед своим начальством. Только деятельность отдела фронтовой контрразведки не дает им спокойно спать. В шифровках они постоянно информируют свой центр о его работе. Кроме того, взахлеб рассказывают об успехах по созданию в нашем районе подполья «Вервольфа». Однако сообщения в значительной мере выдуманы, но со стороны начальства вряд ли кто будет проверять это. Видимо, чувствуют они себя здесь не совсем уверенно, уже дважды запрашивали центр, что делать дальше, ибо бои в Восточной Пруссии закончились. А этот «Ленцке» находится в постоянном контакте с ними. Это одна банда.

— Как ты полагаешь, с какой целью он принес магнитную мину и бесшумный пистолет?

— Не для игры, конечно. Это для нас: для тебя, для меня — для всего отдела. Слушай, Павел Андреевич. Он может воспользоваться даже. ядом. Дай повару строгий приказ, чтобы никто не имел доступа на кухню.

— Непременно! Ну что ж, думаю, что пришло время его ликвидировать. Незачем напрасно рисковать.

— Еще немного подождем. Необходимо поймать его с поличным. Теперь он нас не перехитрит. Он мог сделать это несколько недель назад, когда мы имели только подозрения и отдельные улики. Если его взять преждевременно, то из леса могут удрать остальные. «Ленцке» клюнул на подсунутую нами приманку. Он должен вытащить всех тех оборотней из пущи для участия в диверсионной операции, которая готовится в Гижицко, а точнее, в нашем отделе. Мы дадим ему возможность осуществить этот замысел. Я уже назначил день, когда это должно произойти...

— И когда думаешь это сделать?

— В ночь на первое мая. Это самый подходящий день, а вернее, ночь для реализации его планов.

— А если он ударит раньше? Смотри не перегни палку!

— Мы не дадим ему опередить нас. Я постараюсь так обеспечить его занятость в течение дня, чтобы он всегда был у меня или у кого-то из работников нашего отдела в поле зрения. Я возьму его с собой в Элк, Олецко, Венгжов и Голдап. Оставлю ему свободными самое большее две ночи, чтобы он мог сконтактироваться с бандой в пуще. Уверен, что они решат нанести нам удар в ночь на первое мая. Перед праздником прошу провести в твоем кабинете что-то вроде совещания. Открой сейф и обсуждай со мной или с «Ленцке» важность захваченных у врага архивов, а мимоходом скажи, что наиболее ценные из них в соответствии с якобы полученным приказом должны быть сразу же после праздника переправлены в Москву. Увидишь, что это заставит их ускорить проведение диверсии...

Склонившись над документами, они еще долго обменивались мнениями, разбирали детали предстоящей операции, а затем майор Ольшевский заметил:

— Это уже почти конец нашей разработки. Через несколько дней разыграем самый интересный эпизод. Может быть, по времени он совпадет с моментом окончания войны, как ты думаешь?

— Думаю, что так и будет, — ответил полковник. — Война почти закончена, работаем мы с тобой уже долго. Не одного фашистского агента обезвредили. Однако ты никогда не рассказывал подробно о своем прошлом, а я знаю, что оно у тебя богатое...

Ольшевский вопросительно посмотрел на Губарина.

— Если тебя это интересует... Хотя, честно говоря, не вижу в своей биографии ничего особенного: работа, борьба... Каких-либо необыкновенных случаев не жди... Родился я в самом начале первой мировой войны в Супрасле, Белостокского воеводства, — не спеша начал он рассказывать. — Мои родители работали на текстильной фабрике немца Бухгольца. Нет необходимости говорить, какие тогда были условия работы. Вскоре война загнала нас, так называемых беженцев, в Тулу. Отец нашел там какую-то работу на фабрике, ходил на собрания, сотрудничал с русскими революционерами. Потом пришел Октябрь. Я, тогда еще совсем ребенок, бегал смотреть на демонстрантов, на бойцов Красной Армии, которые маршировали по городу. Затем мы вернулись в Польшу, в нашу старую хатку в Супрасле. Отец пошел на ту же фабрику. Я кончил школу и начал работать в лесу у Захерта — тоже немца, еще одного иностранного капиталиста в Супрасле. Изнурительный труд приносил нищенский заработок. Отец уже давно был членом КПП, он втягивал и меня в рабочее движение, хотя я был еще совсем молодым парнем. Вскоре я получил первое партийное задание. Какую огромную радость я испытал, когда удалось его выполнить! В Супрасле коммунисты имели большое влияние среди рабочих. Росло число забастовок, массовых выступлений трудящихся, столкновений с полицией. Были убитые. Я принимал участие во многих таких выступлениях. Немец Захерт, узнав об этом, выбросил меня за ворота, как бунтовщика, действовавшего среди рабочих-лесников.

Майор Ольшевский прервал свой рассказ, поднялся с кресла, прошелся по комнате.

— Ну и как же дальше жил? — спросил Губарин.

— Многому научился, однако найти работу становилось все тяжелее. Каждый год тысячи безработных в летний сезон направлялись из родной белостокской земли в Восточную Пруссию в батраки. Двинулся и я. Трудился у богатых швабов, преимущественно у помещиков. Заработок был терпимый, однако никакой охраны труда, конечно, не было, я уже не говорю об отношении гитлеровцев к нам, полякам. В то время я уже был членом партии и получил задание установить контакты с коммунистами Восточной Пруссии. В тех условиях это было нелегкое дело. Работая в имении помещика, я через одного батрака напал на след деятельности компартии Германии в Гижицко. Так состоялось мое знакомство с немецкими коммунистами Фрицем Нойманом, Августом Селегом, Алексом Яцким.

— Именно о них ты вначале спрашивал «Ленцке»?

— Да, но он ничего о них не знал, это уже показалось мне подозрительным. В общем, три сезона я приходил сюда на заработки. Освоил немецкий язык, по-прежнему поддерживал связь с коммунистами Германии. Однако вскоре немецкий крестьянин, которого я хорошо знал, Отто Конитц был арестован за распространение коммунистических листовок. На допросе он нас выдал — известно, какие методы применяло гестапо. Вскоре меня тоже арестовали. Допросы следовали один за другим, но я ни в чем не признавался. Меня в наручниках довезли до пограничного пункта в Простках и передали в руки «дефы» как опасного коммунистического агитатора. Несколько месяцев следствия, естественно, жестокие побои, голодовки, карцер. Мое дело вел сам Пултужицкий, один из самых больших «специалистов» в Белостоке по борьбе с коммунистами. Я тогда не признался ни в чем. И хотя они мне ничего не могли приписать, я был осужден на пять лет тюрьмы, из которых отсидел почти четыре года. Старшие товарищи по заключению, люди мудрые, опытные, помогли мне за это время обогатить свои знания.

Когда началась война, я, чтобы не попасть к немцам, пошел на восток. За Львовом мы встретили части Красной Армии. Начался новый этап в моей жизни. Я вернулся в Белосток, который был к тому времени освобожден Красной Армией. Отец уже работал в местных профсоюзах, мать — в какой-то женской организации. Я вступил в ряды народной милиции, а затем меня послали в Минск, в школу НКВД.

В июне сорок первого началась советско-германская война, замешательство, отступление. Мне удалось вырваться из окружения. С артиллерийской частью я отходил до самой Москвы. В штабах частей и соединений, которые боролись с немецкими десантниками, нужны были переводчики. Из штаба дивизии меня забрал в особый отдел полковник Осипов. С того дня и началось все. О моей работе в контрразведке на фронте рассказывать тебе нет необходимости. Когда был создан Третий Белорусский фронт, меня перевели туда в контрразведку. Вот и все. Как видишь, ничего особенного в моей биографии нет.

Майор задумался и прикрыл рукой глаза. Наступила долгая пауза. Потом он продолжал:

— С момента вступления немцев в Белосток началась охота на коммунистов и людей, связанных с Советской властью. Моего отца, мать и сестру арестовали уже двадцать девятого июня. Первого июля сорок первого года они были расстреляны в лесу под Белостоком, где погибло шесть тысяч человек. Как видишь, у меня с фрицами личный счет, я с ними, видимо, долго полностью не рассчитаюсь.

— Все мы имеем подобный счет, — с грустью заметил полковник.

— Сейчас все время думаю о таких, как «Ленцке», — продолжал Ольшевский. — Какое страшное опустошение в их умах произвела идеология сумасшедших, которую проповедовала вся эта коричневая банда, начиная от Гитлера и кончая фюрерами более низкого уровня. Война проиграна. Берлин падет не сегодня-завтра, а эта дрянь, сидя в лесу около нас, не в состоянии сделать правильных выводов. Тебе не кажется, что это настоящее изуверство?

— Наверняка! — ответил Губарин. — Однако эта территория Восточной Пруссии должна быть очищена от остатков нацистов навсегда. Такой мы хотим эту землю передать Польше, которой она исконно и принадлежит.

28 апреля 1945 года в отделе контрразведки в Гижицко состоялось совещание. Полковник Губарин доложил о положении на фронтах, детально рассказал о боях в окруженном Берлине. Это вызвало горячий энтузиазм собравшихся. Все понимали, что конец войны близок.

— Через три дня, — продолжал полковник, — наступит Первое мая. Тридцатого апреля после обеда у нас состоится торжественное собрание. После него все солдаты, свободные от наряда, получат увольнительные. Офицеры, которые хотели навестить знакомых, также могут быть свободны. На наше счастье, обстановка у нас спокойная. Пусть в этот день у всех будет праздник.

Сидящий в зале «Ленцке» с трудом сдерживал охватившую его радость. Он старался не пропустить ни слова из того, что говорил полковник Губарин и что ему в это время подробно переводил на ухо майор Ольшевский.

— Вечером устроим банкет для офицеров отдела, которые никуда не выезжают. Капитан Воробьев, на столах всего должно быть вдоволь. Отметим достойно праздник, который уже несколько лет встречали на фронте, в окопах! — Этими словами полковник закончил совещание.

Раздались бурные аплодисменты. Майор Ольшевский, сидевший рядом с «Ленцке», разъяснил ему последние слова полковника, стиснул плечо и сказал:

— Видишь, Вальтер, в прошлом году ты находился за колючей проволокой и не думал, что нынешний праздник будешь с нами! Жаль, что водки не пьешь, а то выпили бы...

— Здоровье, сердце, лагерные переживания, — беспомощно развел тот руками и кисло улыбнулся. — Однако по этому случаю немного вина выпью. Водки я фактически никогда не пил. На нелегальной работе надо было всегда оставаться трезвым. А какие задания будут на сегодня? — как бы нехотя спросил он.

— На сегодня? — Майор на миг задумался. — В принципе, никакой особой работы нет. Можешь отдыхать. Знаю, что любишь солнце, прогулки, а после всего того, что ты пережил в лагерях и тюрьмах, это тебе весьма необходимо. После праздника поедем с тобой на продолжительное время в Ольштын и Кенигсберг. Все идет к тому, что вскоре мы должны переехать всем отделом в Кенигсберг, — шепнул он конфиденциально. — Только никому об этом не говори — это пока секрет.

«Ленцке», обрадованный известием, поблагодарил майора за свободный день и тут же покинул здание. Ольшевский вошел в кабинет полковника и доложил.

— «Ленцке» ушел очень радостный. Сегодня, самое позднее завтра ночью он должен связаться со своими бандитами в пуще, а затем, я уверен, приведет кого-нибудь себе на помощь. Я уже почти наверняка знаю, как он будет действовать. Если бы он всех своих сюда привел, то мы не имели бы забот. Необходимо на пути его движения убрать все патрули, чтобы они не сорвали наши планы.

— Как ты думаешь, сколько бандитов может быть в этом убежище? — спросил полковник.

— Думаю, что не больше десяти, в противном случае возникли бы проблемы со снабжением.

— Как спланировано размещение оперативных групп?

— Все сделано самым тщательным образом. Три собаки с проводниками прибудут завтра. Всех необходимых работников нашего отдела разместим в соседних зданиях.

— Соответствующие распоряжения уже отданы?

— Завтра офицеры будут посвящены в план операции.

— Понятно.

— Дежурным назначим опытного оперативного офицера. Лесной квадрат, где находится их убежище, незаметно оцепим еще с вечера так, чтобы мышь не могла проскочить. И это, видимо, будет финал нашей «игры» с гитлеровским подпольем в этом районе, — закончил доклад майор.

— Ну что ж, Петр, подготовил ты все это детально. Спасибо тебе. Желаю успеха...

Два последних апрельских дня в отделе было необыкновенно оживленно. Солдаты украшали здание и зал, где должно было состояться торжественное собрание. Привезли ящики с напитками и корзины с закусками. Повара были заняты по горло. Создавалось такое впечатление, что абсолютно все увлечены подготовкой к первомайскому празднику.

«Ленцке» вертелся как вьюн. Он тоже помогал украшать здание, потом вдруг исчезал и возвращался с пучками зелени и полотнищами красного материала, который в то время не так легко было достать в Гижицко. Однако за каждым его шагом бдительно следили. Было отмечено, что в ночь на 29 апреля он вновь, соблюдая максимальную осторожность, уходил в Борецкую пущу. Цель визита «Ленцке» в лес была известна, однако надо было внимательно следить за его возвращением.

После нескольких часов отсутствия он возвратился в город другой дорогой. Вместе с ним пришел какой-то неизвестный человек в форме советского офицера, и они вместе пошли на квартиру «Ленцке». То обстоятельство, что с ним пришел из леса только один человек, несколько обеспокоило майора Ольшевского. В связи с этим ему пришлось изменить свой план ликвидации гитлеровских диверсантов.

30 апреля 1945 года радио принесло радостную весть, что бои в Берлине подходят к концу и что наши штурмовые группы сражаются уже вблизи рейхстага. Среди работников контрразведки это вызвало небывалый подъем. Все поздравляли «Ленцке» с предстоящим скорым возвращением в Берлин.

Торжественное собрание, посвященное 1 Мая, началось после обеда. Собравшиеся выслушали доклад полковника Губарина. Затем личный состав распустили по домам. Здание отдела опустело.

Наступил вечер. В празднично украшенном зале на первом этаже уже начался праздничный ужин для офицеров, которые остались в Гижицко. Среди них находился, конечно, «Ленцке». Он неторопливо потягивал из рюмки вино, шутил и даже произнес праздничную речь, вызвав одобрение и аплодисменты. Однако его глаза внимательно следили за пьющими. А все пили много и с охотой... воду, заправленную для запаха спиртом. Только в том месте, где сидели полковник Губарин, майор Ольшевский и «Ленцке», стояло несколько бутылок настоящей водки, на случай, если бы «Ленцке» захотел попробовать чего-нибудь покрепче. Офицеры, как опытные актеры, играли роли сильно подвыпивших людей, пели песни... Два гармониста с душой наигрывали фронтовые песни. Некоторые пустились в пляс. Наиболее подвыпившими казались полковник Губарин и майор Ольшевский.

Двери рабочих комнат, куда входили и выходили офицеры, «по простой случайности» остались открытыми. Даже в замке двери кабинета полковника Губарина торчал ключ. Настроение было беззаботное, обстановка семейная, и создавалось такое впечатление, что элементарные меры предосторожности преданы забвению. Это и понятно, война здесь уже была закончена, и начиналась мирная жизнь.

«Ленцке» все это видел. Несколько раз он выходил в туалет в садике перед домом, чтобы проверить, так ли все идет, как он задумал. Результаты проверки оказались удовлетворительными, даже лучше, чем он предполагал. В разгар вечера он вышел из зала, где продолжалось веселье, посмотрел на дремавшего дежурного и почти бегом помчался в свою комнату...

Когда майор Ольшевский получил сообщение, что «Ленцке» покинул здание отдела и быстро помчался в город, он вмиг «отрезвел». Поправил обмундирование, проверил в кармане пистолет, забежал в свою рабочую комнату и поднял трубку полевого телефона. Ему ответил старший контрольного пункта.

— Операция начата! Действовать в соответствии с планом, — отдал ему короткий приказ майор.

По очереди докладывали по телефону остальные старшие оперативных групп и получали дополнительные указания. Одновременно наблюдатели, размещенные на пути к квартире «Ленцке», по телефону доложили, что он прибыл домой и в данный момент находится у себя в комнате.

А полковник Губарин и остальные офицеры продолжали веселиться в зале, где проходил торжественный ужин. Майор Ольшевский, отдав распоряжения, возвратился за стол и шепнул полковнику:

— Все идет в соответствии с планом. Хорошо прислушивайся к звукам наверху. Через несколько минут он будет в ловушке. Продолжайте веселиться, чтобы он не заметил моего отсутствия! — И майор быстро помчался на второй этаж.

В напряжении ожидал он телефонного звонка и докладов с мест. Не прошло и пяти минут, как раздался треск телефона. Быстро схватив трубку, он услышал:

— Идет с еще одним человеком в сторону расположения отдела...

Майор Ольшевский сразу же скрылся в кабинете полковника Губарина.

В это время «Ленцке», покинув свою квартиру, шел вместе с каким-то «советским офицером», у которого через плечо висел автомат. Глаза наблюдателей следили за каждым их шагом. Оба диверсанта шли быстро, по пути неизвестный офицер задержался на одной из улиц, а «Ленцке» быстро направился в здание отдела. Карманы его куртки и брюк сильно оттопыривались.

Караульный, сидевший на лавке перед входом, напевал «Катюшу» и даже не обратил внимания на идущего. «Ленцке» свободно вошел в особняк, заглянул через приоткрытую дверь в комнату, где «подвыпившие» офицеры пели песни, как кот, прошмыгнул на второй этаж и задержался перед дверью кабинета полковника Губарина. В коридоре стояла тишина. Минуту он прислушивался, потом вынул ключ, торчащий в замке, и нажал на ручку. Дверь бесшумно открылась. «Ленцке» вошел, закрыл за собой дверь на ключ. Он был у цели...

В комнате царил полумрак. Через отверстия, специально проделанные в шкафу, стоящем в углу кабинета, Ольшевский следил за каждым его движением...

Диверсант на цыпочках подошел к сейфу, вынул из кармана магнитную мину и установил взрыватель. Раздался металлический щелчок, и мина прилипла к стали. Затем «Ленцке» вынул из кармана зажигательный снаряд, какой-то миг манипулировал с ним, потом стал на колени и поместил его под столом. Две мины он оставил для зала, где проходил праздничный ужин.

Он уже поднимался с колен, когда с шумом распахнулись дверцы шкафа и майор Ольшевский бросился на «Ленцке».

Это было настолько неожиданно, что диверсант на миг растерялся. Однако он быстро пришел в себя и отчаянно попытался освободиться, стараясь выхватить из-за пояса пистолет. Ольшевский зажал его своими руками, как тисками, чтобы обезоружить. Но «Ленцке» оказался сильным противником.

Они покатились по полу. Раздался шум упавших кресел, стола, звон разбитого графина. В комнате были слышны только громкое тяжелое дыхание и проклятия.

В этот момент в коридоре раздался топот, стук в дверь. Но двери были закрыты. Их сорвали с петель, и в комнату вбежали полковник Губарин с пистолетом в руке, а за ним группа офицеров. Включили свет. Несколько человек схватили диверсанта и обезоружили его.

— Товарищи... сейф заминирован... стол тоже... Сейчас возможен взрыв... — тяжело дыша, проговорил майор Ольшевский, вставая с пола.

Полковник Губарин оторвал магнитную мину от сейфа и швырнул ее через открытое окно в сад, а капитан Воробьев в этот момент осторожно извлек из-под письменного стола и обезвредил зажигательную бомбу. «Ленцке» стоял около стены бледный и растрепанный, а перед ним с пистолетами в руках стояли офицеры.

В это время трое офицеров шли по улице от здания отдела. Едва держась на ногах, они напевали «Темную ночь». Диверсант в форме советского офицера не спеша шел им навстречу. Автомат он держал на правом плече, чтобы быть готовым в любой момент открыть огонь. Он хотел обойти идущих навстречу офицеров, однако те направились прямо на него, а один из подгулявших крикнул:

— Эй, приятель, может, вместе повеселимся? Хотим выпить с тобой в честь Первого мая!

Фашист отвернулся от них, но те уже поравнялись с ним, и тогда один из офицеров стремительным движением схватил диверсанта за руки, а остальные двое бросились на него. Через несколько секунд фашист был обезврежен...

В кабинете полковника Губарина начался допрос «Ленцке». Майор Ольшевский, еще не остывший после недавней схватки с диверсантом, стоял перед ним и задавал вопросы. Фашист упорно молчал.

— Слушай, «Ленцке», — медленно, выразительно говорил майор. — Если укажешь нам дорогу к бункеру в пуще, где скрываются твои соучастники, военный суд примет это во внимание. Слышишь?

«Ленцке» с ненавистью посмотрел на майора. Он наверняка понял, что именно этот человек подготовил для него ловушку, в которую он так неосторожно попал. Неожиданно он резко рванулся из рук державших его офицеров, пытаясь зубами поймать борт пиджака, но его тут же схватили за горло.

— Немедленно раздеть его, — приказал Ольшевский. — У него есть яд.

С немца быстро сняли одежду и тщательно осмотрели ее. В углу бортов пиджака были вшиты ампулы цианистого калия.

В этот момент в кабинет, запыхавшись, вбежал один из офицеров и доложил:

— Товарищ полковник, поймали и другую птичку!

— Хорошо, молодцы! Где он?

— Уже здесь.

— Отлично! Этого, — указал он на «Ленцке», — стеречь как зеницу ока! Идем, Ольшевский, поговорим с тем.

Майор и полковник вышли в соседнюю комнату, где находился бандит, взятый на улице. Ольшевский посмотрел на его мундир и документы, лежащие на столе.

— Товарищи, ведь у этого фашиста обмундирование и документы лейтенанта Забелина, который несколько недель назад исчез при таинственных обстоятельствах. Это же убийца! — Он чуть не бросился на немца с кулаками, однако быстро взял себя в руки и срывающимся от злости голосом спросил: — Где ваше убежище в лесу? Это единственное, что я хочу сейчас от тебя узнать. Если покажешь это укрытие, не расстреляем тебя, а отправим в лагерь для военнопленных.

Диверсант, бледный как полотно, понуро смотрел в пол и молчал.

— Ты понимаешь, что я тебе говорю?! — возмутился майор. Он нервничал. Апрельские ночи такие короткие. А операция по ликвидации гнезда «вервольфов» в пуще должна была начаться немедленно, этой же ночью. Только внезапность давала гарантию захватить врага врасплох.

— Я ничего не знаю, я не виноват, — ответил наконец фашист. — Оберштурмфюрер Висс все знает, он больше всех виноват, пусть он и скажет.

Однако «Ленцке» — Висс до настоящего времени на все вопросы не ответил ни слова. Поэтому Ольшевский и хотел получить как можно больше информации у второго диверсанта.

— Фамилия? — спросил он спокойным голосом.

— Венцель Маркушевский.

— Итак, Венцель, слушай. Если ты ничего не знаешь, нам не о чем с тобой говорить. А жаль, ты еще так молод... Раздеть его и немедленно расстрелять в саду! — приказал он, выразительно посмотрев при этом на полковника и офицеров.

С Венцеля неторопливо начали снимать форму советского офицера. Диверсант не выдержал психологического» напряжения. Упав на колени, он закричал:

— Нет! Нет! Я хочу жить! Я знаю, где находится бункер в пуще! Все расскажу! Умоляю...

— Хорошо, оставьте его. Принесите только другую одежду. Он поедет с нами в пущу. — Майор посмотрел на офицеров.

— Они вам не сдадутся. Они хорошо вооружены, а расположение бункера не даст вам захватить их врасплох, — пробормотал диверсант.

— Эти заботы ты оставь нам! — ответил Ольшевский. — Нас интересует совсем другое. Сколько людей осталось в бункере? Сколько всего вас там было?

— В бункере осталось пятеро. Всего нас было семеро. Считая и Висса, этого, что у вас...

— Кто командир?

— Гауптштурмфюрер СС Альтенвальд.

Ольшевский, расстелив на столе карту Борецкой пущи, подозвал Маркушевского поближе:

— Покажи нам квадрат пущи, где находится ваш бункер, а также дорогу, по которой ты ходил в Гижицко.

Диверсант смотрел с минуту на карту, а потом сказал:

— Бункер в квадрате... у подножья густо заросшего холма, а недалеко от этого места протекает ручеек.

— Освободите ему руки, — обратился Ольшевский к охранявшему диверсанта офицеру и протянул Маркушевскому карандаш. — Обозначь точно место расположения бункера и твой маршрут в город.

Маркушевский нагнулся над картой, обозначил крестиком место, где находился бункер, и прочертил линию пути, которым он шел в город.

— Хорошо! Если ты нас не обманул, военный суд примет все это во внимание. Теперь пойдешь с нами и покажешь наиболее удобный подход к логову твоих друзей.

Ольшевский о чем-то пошептался с Губариным, а потом вышел из комнаты. Перед зданием уже стояло несколько машин с солдатами, готовыми к боевой операции по уничтожению шпионского логова. Майор занял место в машине, на заднее сиденье посадили Маркушевского, и оперативная группа направилась в сторону Борецкой пущи...

Густое кольцо оцепления петлей затягивалось в районе молодых посадок пущи. Оперативные группы продвигались бесшумно. Тут же рядом с майором Ольшевским двое офицеров вели диверсанта. Трое солдат держали на поводках служебных овчарок.

— Далеко еще? — шепотом спросил майор у диверсанта.

— Нет, метров сто пятьдесят, не больше. Караульный ходит почти около самого бункера.

— Помнишь, как к нему обращаться?

— Конечно!

— Если изменишь хотя бы одно слово, без предупреждения всажу пулю в лоб.

— Нет, сделаю все, как обещал. Я хочу жить.

Продвигались с большой осторожностью. Группа, которой командовал майор, выдвинулась немного вперед. Маркушевский задержался и без слов показал майору видневшийся во мраке ночи холм, поросший молодняком и ветвистыми елками. У подножья этого холма находилось логово «вервольфов».

Продвинулись еще на несколько десятков шагов. Теперь при тусклом свете луны холм был хорошо виден. Идущих отделяло от него всего пятьдесят метров.

— Вызывай караульного! — приказал майор диверсанту.

— Алло, друг, иди сюда! — крикнул немного не своим голосом Маркушевский.

— Кто это? — донесся из темноты голос. — Пароль?

— «Пройсен»! — ответил Маркушевский и спросил: — Отзыв?

— «Рейх»! — прозвучал из темноты ответ.

— Это я, Венцель! Возвращаюсь из Гижицко, несу тяжелый груз. Помоги мне... — позвал он караульного.

На лесной тропе послышались шаги, и среди зарослей на узкой лесной стежке замаячил силуэт человека. Майор поднял автомат.

— Венцель, где ты? — спросил обеспокоенный немец.

— Здесь, в кустах, — прозвучал ответ.

Караульный приостановился. Заметил ли он что-то подозрительное или просто сдали нервы от страха, но неожиданно из кустов раздалась длинная очередь из автомата.

Ольшевский и идущий рядом с ним солдат пригнулись к земле. Недалеко в зарослях застонал раненый. Тотчас же раздался выстрел ракетницы, кругом стало светло, и по удирающему фашисту солдаты открыли огонь. Слышно было, как он упал. Спущенная с поводка собака тут же подскочила к нему.

Группа, возглавляемая майором Ольшевским, бросилась в сторону бункера. Диверсант Маркушевский указал главный вход и запасной выход. Они находились на достаточном удалении от бункера. В глубине темного хода затрещал автомат, к нему присоединился ручной пулемет.

Наступавшие немного отошли, а майор подполз как можно ближе к входу в бункер и, сложив ладони рупором, чтобы было лучше слышно, крикнул по-немецки:

— Алло, в бункере! Вы окружены! Оба выхода заминированы и будут взорваны при первой попытке сопротивления. Мы держим их под огнем! Выходить по одному без оружия! Обещаем считать вас военнопленными! Война кончается! Наши войска уже взяли Берлин!

В ответ из подземного хода раздались длинные очереди.

— Ребята, бросайте в выходы гранаты. Но будьте осторожны, — приказал майор Ольшевский. — Выкурим их из этой норы!

В один миг этот приказ был выполнен. В туннель, ведущий в бункер, полетели гранаты. И тут же от взрывов вздрогнула земля, из обоих входов повалил дым. Выстрелы автоматов и пулеметов умолкли. Солдаты уже хотели броситься в подземелье, но майор Ольшевский задержал их и приказал подождать.

Спустя несколько секунд глубоко под землей прозвучали пистолетные выстрелы. Снова несколько минут напряженной тишины — и из туннеля выскочил, как лиса из норы, ослепленный и полузадохнувшийся фашист. За ним — другой. Хватая широко открытым ртом свежий воздух, они повалились на землю.

Майор подскочил к ним и, схватив одного из них за плечо, крикнул:

— Что с остальными?

— Капут... Все капут... — прохрипел в ответ диверсант.

— Трое за мной! — приказал майор.

Держа пистолеты наготове, они проникли внутрь туннеля, который был частично завален взрывом гранат. В нескольких метрах от входа в бункер лежал диверсант, смертельно раненный осколком гранаты. Группа солдат ворвалась в бункер. На полу, скрючившись, лежал застрелившийся гауптштурмфюрер СС Альтенвальд. Языки пламени лизали нары и столик, на котором валялись остатки радиостанции, разбитой ударами пистолетов. Майор и другие офицеры, сбросив с себя кителя, погасили огонь.

После этого убежище «вервольфов» было тщательно обследовано. Забрали оружие и другое снаряжение, и прежде всего часть уцелевших документов.

Вылезли оттуда черные от сажи, пропахшие дымом.

— Товарищи, заложите мину под это волчье логово. Дадим наш первомайский салют на погибель всем «вервольфам», — приказал майор Ольшевский с удовлетворением.

Солдаты заложили взрывчатку, подключили провода и отошли за холм. Мощный взрыв гулким эхом прогремел над лесной чащей.

Оперативная группа возвращалась после удачной операции с песней. Ранен был только один солдат. Майский рассвет уже окрашивал в розовый цвет верхушки елок. Через несколько часов в Москве начнется первомайская демонстрация.

Майор Ольшевский поправил на себе уже выгоревшую военную гимнастерку, вошел в кабинет полковника Губарина, где собрались штабные офицеры 3-го Белорусского фронта, и доложил:

— Товарищ генерал, разрешите доложить о ликвидации, в соответствии с вашим приказом, бандитско-диверсионной группы гитлеровского подполья, так называемых «вервольфов».

Генерал Алешин, начальник разведки фронта, подошел к Ольшевскому, крепко пожал ему руку, пригласил сесть. Он попросил Ольшевского рассказать собравшимся об этой мастерски подготовленной и успешно осуществленной операции.

— В начале января сорок пятого года, — начал свой рассказ майор, — в Кенигсберг прибыл обергруппенфюрер СС Прютсман, назначенный Гиммлером командующим «Вервольфом». Хотя фашистская пропаганда шумела, что Восточной Пруссии мы не возьмем и, больше того, потерпим здесь поражение, доверенный Гиммлера, однако, решил на этой территории заложить начало будущего подполья, которое действовало бы в наших тылах. Именно это задание и должен был выполнить здесь генерал Прютсман. Первая отборная группа «вервольфов» была сформирована руководством СС и гестапо в Кенигсберге. Отбирали добровольцев, и прежде всего тех, кто хорошо знал местные условия, владел русским, польским языками или говорил на местном мазурском диалекте. Во главе отобранной шестерки эсэсовцев был поставлен гауптштурмфюрер СС Бруно Альтенвальд. В той группе оказался и оберштурмфюрер Вальтер Висс, до недавнего времени — сотрудник нашего отдела. Ему-то Прютсман и доставил документы на имя замученного в гестапо немецкого коммуниста Вальтера Ленцке. Был также подделан членский билет Коммунистической партии Германии.

Прютсман, Альтенвальд и «Ленцке» прибыли в Гижицко и здесь спрятали подобранный архив и партбилет КПГ коммуниста Вальтера Ленцке. Именно эти документы должны были явиться главным козырем, чтобы завоевать у нас доверие. В молодых порослях Борецкой пущи диверсантами был построен надежный и хорошо обеспеченный продовольствием и боеприпасами бункер, в котором, в случае успеха нашего наступления, должна была укрыться группа «вервольфов», одетых в форму солдат вермахта. В том случае, если бы их неожиданно раскрыли, они могли выдать себя за уцелевшую группу солдат разбитой регулярной армии.

Надо признать, товарищ генерал, что Прютсман хитро это все обдумал, а в лице Висса нашел прекрасного исполнителя роли, которую он сам выбрал. Тем более, что этот тип хорошо ориентировался в проблемах КПГ, потому что работал в гестапо в так называемом отделе по борьбе с коммунизмом. Он долго работал на оккупированных советских территориях и потому хорошо знал русский язык. Знание русского языка он, конечно, от нас скрывал.

Дальше все пошло, как планировали гитлеровцы. Началось наше наступление. Гауптштурмфюрер Альтенвальд с пятеркой эсэсовцев укрылись в пуще в заранее подготовленном бункере. Они быстро добыли несколько комплектов формы наших солдат и офицеров, которых тайно уничтожили. Теперь они имели нужные документы. Это облегчало им разведывательную деятельность, особенно вылазки в Гижицко диверсанта Венцеля Маркушевского. В то же время Висс — «Ленцке» ждал в Кентшине прихода наших частей. Альтенвальд со своей шайкой должен был проводить активную разведку для СС в Кенигсберге. Конечно, имелась в виду и диверсия, в связи с этим они были хорошо обеспечены взрывчаткой, однако проводить диверсионную работу было для них делом сложным. Единственно, что им удалось, это осуществить убийство нескольких наших солдат и офицеров.

Постоянная работа радиостанции этой диверсионной группы позволила нашим пеленгаторам приблизительно установить место расположения их убежища в пуще. Они, видимо, считали, что мы, упоенные успехами наступления, не обратим внимания на работу шпионского передатчика.

Как Висс-«Ленцке» оказался в нашем отделе, вам известно. Прютсман мог только радоваться, что ему так легко удалось обвести нас вокруг пальца.

Мы попытались логически связать деятельность Висса у нас в отделе с работой радиостанции в Борецкой пуще, что в конечном итоге подтвердило результаты нашего наблюдения. Их попытки организации в этих местах подполья «Вервольфа» не дали ожидаемых результатов, поскольку немецкого населения здесь осталось очень мало. Им удалось привлечь к сотрудничеству нескольких подростков-фанатиков из «Гитлерюгенда» и некоторых старых гитлеровцев, которые сейчас нами уже арестованы.

Почему этой диверсионной группе так хотелось уничтожить наш отдел? Мы специально не скрывали от «Ленцке», что располагаем богатыми материалами об агентурной сети бывшего абвера, службы СД, гестапо и вообще о гитлеровцах на этой территории. Он сам и его шеф в лесу хорошо понимали истинную цену этим документам. Видимо, они не ставили перед собой задачу выкрасть эти материалы, слишком малочисленной была их группа. Следовательно, в расчет могла входить только операция по их уничтожению. Безусловно, что многих из нас при этом также планировалось уничтожить.

Мы с Павлом Андреевичем решили «помочь» «Ленцке». Он попал в ловушку, как лиса, стремящаяся схватить легкую добычу. Эпилог вам известен. Гауптштурмфюрер СС Бруно Альтенвальд и один из «вервольфов» нашли себе могилу в бункере. Оберштурмфюрер Вальтер Висс и четыре его головореза находятся в наших руках. Они уже развязали языки. Чтобы избежать расстрела, каждый старается свалить вину на другого, прежде всего на Висса и на мертвого Альтенвальда. Это все. Остальное, товарищ генерал, находится в компетенции военного суда.

Генерал Алешин еще раз крепко пожал руку майора Ольшевского и, немного взволнованный, сказал:

— Думаю, что в недалеком будущем мы будем иметь возможность обмыть ваше, очередное повышение в звании и получение награды. — Посмотрев на часы, добавил: — В нашей стране и во всем мире трудящиеся,отмечают день Первого мая. Думаю, что и нам, товарищи, следует отметить этот день и ваш успех!

В комнате началось радостное оживление. Все спустились на первый этаж в зал, где столы были богато, по-праздничному, накрыты.

ЛИКВИДАЦИЯ ГОЛУБОГО

Стояла поздняя ночь. В кабинете начальника белостокского отдела госбезопасности майора Владимира Шиша над столом горела лампа, освещая кипы папок, различных документов и карт. Уже несколько дней майор, который совсем недавно возглавил местный отдел контрразведки, изучал документы, связанные с деятельностью на белостокской земле наиболее опасного в то время контрреволюционного подполья НСЗ[3] — Народове силы збройне. Он читал многочисленные донесения органов контрразведки, показания пойманных бандитов, оперативные планы разработки боевых групп НСЗ. Во всех этих сообщениях и документах неизменно повторялся один псевдоним — Голубой. Сообщения и различные документы говорили о том, что именно от этого человека исходили приказы на осуществление террористических актов, убийств, распространение листовок. Майор Шиш посмотрел на часы и нажал кнопку звонка. Вошел дежурный офицер.

— Начальник отделения по борьбе с бандитизмом у себя? — спросил он.

— Так точно, товарищ майор!

— Пригласите его ко мне!

Офицер вышел. Через минуту в кабинет вошел приглашенный.

— Товарищ капитан, псевдоним Голубой вам что-нибудь говорит? — спросил его майор Шиш.

— Конечно!

— Я хотел бы иметь от вас подробную информацию об этом человеке.

— Разрешите, я принесу соответствующие документы? — спросил капитан.

— Хорошо. Сегодня уже поздно, встретимся завтра. Мне нужна подробная характеристика Голубого и все другие оперативные данные об этом человеке. Итак, до завтра, капитан.

Майор внимательно слушал доклад начальника отделения. Капитан, перебирая в папках документы, говорил:

— «Голубой» — это псевдоним Владислава Жваньского, нынешнего коменданта Белостокского округа НСЗ. На основе собранных о нем оперативных материалов можно сказать следующее: Жваньский перед войной служил в чине майора в семьдесят седьмом пехотном полку в Замбруве. Он был там известен как человек, который любит выпить и безразлично относится к военной службе. Во время войны Жваньский побывал в различных районах Польши. Однако в то время в НСЗ он заметной роли не сыграл. После освобождения Польши от оккупантов начал работать в Цехануве. Однако контактов с НСЗ не потерял. Однажды, украв ряд документов по месту работы, он сагитировал еще нескольких своих сотрудников и перешел на нелегальное положение. Прибыл в Белостокское воеводство. Командование округа НСЗ зачислило его в свой штаб. Жваньский под псевдонимом Искра был назначен начальником штаба у Флориана Левецкого — Лиса, коменданта округа НСЗ. После того как Лис был нами ликвидирован, Жваньский, уже в чине полковника НСЗ, самозванно объявил себя комендантом округа НСЗ. Тогда он сменил псевдоним на Голубой. У высшего командования НСЗ были в связи с его выдвижением большие сомнения.

— Почему? — спросил майор.

— Сейчас объясню. Даже для бандитов он был одиозной фигурой. Это законченный пьяница, деспот по натуре, кроме того, нечист на руку. Ради своей выгоды он пойдет на все. Однако комендантом округа он все-таки остался.

— Итак, — вставил майор, — все банды НСЗ уже ликвидированы. В настоящее время фактически существуют только несколько отрядов, действующих под командованием Жваньского — Голубого.

— Так точно. Бурый, Акула, Збых, Роля, Темный, Гора, Жбик, а также ряд других командиров так называемых отрядов Акции специальной находятся под его командованием. К этому следует добавить сеть НСЗ: доносчиков, информаторов. Сотни убийств, десятки ограблений и других террористических актов, совершенных этими бандами, — все это связано с приказами Голубого. — Капитан замолчал.

— Результаты оперативной разработки?

— Минимальные. Голубой пока неуловим. Все наши предыдущие оперативные меры оказались безуспешными. Пока мы не имеем к нему никакого доступа.

— Предполагаемый район нахождения Голубого?

— Два района: Высоке-Мазовецке и Ломжа. А это, надо сказать, очень обширная территория.

— Какие у вас, капитан, оперативные планы в связи с этим?

— У меня их несколько. Вот один из них. — Капитан приблизился к столу майора и положил на него несколько исписанных листов. Майор стал их внимательно изучать.

Прошло несколько месяцев. В папке с надписью «Голубой» у руководителя отделения по борьбе с бандитизмом собиралось все больше документов, связанных с деятельностью коменданта округа НСЗ в Белостокском воеводстве. В последних сообщениях, которые представили майору, говорилось, что несколько наших оперативных групп действовали в течение двух месяцев на территории районов Высоке-Мазовецке и Ломжа. Поймать Голубого не удалось. Только один раз под ним застрелили коня, но сам Голубой ушел. Десятки показаний схваченных бандитов подтверждали, что приказы грабить, убивать, уничтожать представителей народной власти на местах исходят именно от Голубого. Своего сына Збигнева, псевдоним Ночь, Голубой назначил командиром подразделения Акции специальной в Белостокском воеводстве. Действуя в районе Ломжи, он проявил себя как террорист и убийца. Сам Голубой в нападениях и убийствах участия не принимает. От бандитов он получает богатую добычу. Его личную охрану составляют четыре, а иногда шесть человек, которых он сам подобрал и которым верит.

— Из этого вытекает, что в борьбе с Голубым мы вроде бы бессильны? — спросил с раздражением майор Шиш.

Капитан ничего не ответил на это, и в кабинете на какое-то время наступила тишина.

— Нужен какой-то новый оперативный прием в отношении Голубого. Прием, который до этого не применялся, — снова начал майор. — Мы должны проанализировать ряд вариантов наших планов по ликвидации этого гнезда. Ликвидировать его — это значит лишить оставшиеся банды НСЗ центра управления. Над этим надо подумать, капитан, и поработать... Видимо, старые приемы, которые мы применяли против Голубого, уже ничего не стоят.

Наступила весна 1948 года. Целый ряд бандитских групп НСЗ был ликвидирован. Однако схватить или ликвидировать шайку Голубого пока не удалось. Начальник отделения по борьбе с бандитизмом установил, что все нити, связанные с Голубым, ведут в район Высоке-Мазовецке. Это давало право говорить о том, что именно там находится убежище этой шайки. Кроме того, было установлено, что всех зачисляемых в банды НСЗ экзаменует и принимает от них присягу сам Голубой. Это была очень ценная оперативная деталь.

Начальнику отделения по борьбе с бандитизмом пришла в голову оригинальная мысль. Он несколько ночей просидел над планом, который давал определенные шансы ликвидировать Голубого. Обсуждение плана состоялось, как всегда, в кабинете майора Шиша. Все варианты намечаемой операции теоретически можно было выполнить, хотя риск при этом был очень большой. Кроме того, имелось еще много неясных моментов.

Требовалось найти двух работников государственной безопасности, которые в осуществлении этой операции должны были сыграть главную роль. Назывались многие кандидатуры, однако они по разным причинам не подходили для выполнения этого задания.

— Товарищ майор, — сказал после минутного молчания капитан. — Это задание может выполнить только Тадеуш Кравчук...

— Наверняка? — заинтересованно спросил начальник.

— Наверняка! Никто иной, только он. Если бы ему приказали привести за рога самого черта, он бы сделал и это. Его некоторые операции по смелости граничат с дерзостью. Он всегда играет со смертью. Вам известны, товарищ майор, детали его последней схватки со Збиком.

— Не совсем...

— Так вот: ксендз в Домброва-Костельне отказался сотрудничать с подпольем НСЗ, он не произносил антиправительственных проповедей и не давал бандитам благословения. Феликс Луневский (Збик) — главарь банды в этом районе — наложил на упрямого ксендза контрибуцию — шестьдесят тысяч злотых. Ультиматум гласил: «Деньги или смерть!» Наложенную дань Збик должен был получить от ксендза при «исповеди».

Это стало известно Тадеушу Кравчуку, который работает в том районе. В день отпущения грехов он и еще один разведчик направились в костел. А вдруг действительно придет сам Збик. Протискиваясь через толпу верующих, Кравчук заметил, как какой-то человек подошел к его коллеге, по-приятельски взял его под руку и завернул с ним в заросли. Кравчук только успел заметить изменившееся выражение лица своего напарника. Вначале он подумал, что это просто случайная встреча друзей. Однако все-таки поспешил за ними. Вдруг он заметил, что неизвестный ему человек, ведя под руку его напарника, ударил того в лицо и выхватил пистолет. Не раздумывая, Кравчук бросился на него. Бандит выстрелил, но не совсем точно. Кравчук выстрелил в ответ. Стреляли почти в упор. На этот раз счастье улыбнулось Кравчуку. Он уложил бандита наповал. Убитым оказался сам Феликс Луневский — Збик, которого мы ловили несколько лет. Бандит пришел за назначенным откупом. Он заметил работника органов безопасности, которого знал в лицо, и решил его убить.

Или другая история. Однажды, проходя через рыночную площадь в Высоке-Мазовецке, он почувствовал прикосновение двух пистолетов к спине и услышал шепот: «Руки вверх, иначе смерть...» В какую-то долю секунды, не раздумывая, Кравчук бросился под ноги бандитам и выхватил из кармана пистолет. Бандиты, один из которых упал, застигнутые врасплох и ошеломленные молниеносной реакцией Кравчука, едва успели выстрелить, однако пули только прошили ему мундир. Он успел ранить одного из них и взял его живьем, другой ушел.

В общем, таких подвигов Кравчук имел на своем счету много. В одиночку ночами он ходил по местам, где скрывались бандиты, обнаруживал их тайники с оружием. Он, товарищ майор, успешно осуществит наш план.

— Хорошо, вызовите его, — коротко приказал майор. — Поговорим с ним о плане ликвидации Голубого...

Скрипнула дверь кабинета. Майор Шиш оторвал взгляд от документов.

— Товарищ майор, хорунжий Тадеуш Кравчук прибыл по вашему приказанию!

Майор внимательно посмотрел на вошедшего. Молодой парень, статная фигура, стройная осанка, смуглое лицо, черные вьющиеся волосы, спокойный взгляд. Его грудь украшали планки правительственных наград и знаки ранения. Именно по этим планкам мельком пробежал взглядом майор: два боевых креста, две медали «Заслуженному на поле славы», медаль «За Варшаву 1939—1945 гг.», медаль «За Одер, Нейсе, Балтику», советский орден Славы.

Шиш указал прибывшему на кресло. Кравчук сел. Вскоре в кабинет майора вошел начальник отделения по борьбе с бандитизмом.

— Расскажите о результатах своей деятельности по борьбе с бандами, — обратился майор Шиш к Кравчуку.

— В районе Высоке-Мазовецке стало меньше банд, однако до полного спокойствия еще далеко, — коротко ответил Кравчук.

— Сколько вам лет?

— Двадцать четыре, товарищ майор.

— В каком возрасте начали воевать?

— Очень молодым. Имел тогда неполных семнадцать лет, вступил добровольно в ряды Красной Армии еще на территории СССР.

— И взяли вас? — удивился майор.

— Я изменил год рождения, тогда и приняли, — ответил, улыбнувшись, Кравчук.

— Где сражались?

— С сорок первого по сорок третий год в рядах Красной Армии, был под Сталинградом, в разведке, — добавил он. — Потом находился на других участках фронта. Долго об этом рассказывать, товарищ майор, — вздохнул Кравчук.

— Какое звание имели в Красной Армии?

— Сержант.

— Когда попали в польскую армию?

— В мае сорок третьего года прибыл в Первую дивизию имени Тадеуша Костюшко. Был под Ленино, затем прошел путь до самой Балтики. Били немцев так, что пыль столбом стояла.

— Вижу по наградам. Имели ранения?

— Так точно. В боях под Сталинградом, за Прагу и потом под Колобжегом.

— Вроде любите выпить и пошуметь? — изменил тему майор.

— Бывает, товарищ майор.

— Как это — бывает? — поднял брови майор Шиш.

— Фронт, переживания... Иногда ведь человек забывается...

— Лучше, чтобы этих «иногда» и «забывается» не было, — резко сказал майор. — А теперь слушайте. Готовы ли вы выполнить одно задание, откровенно говоря, очень рискованное и опасное для жизни...

— Готов! — не задумываясь, ответил Кравчук.

— Слышали о Голубом?

— Даже слишком много.

— Значит, знаете, кто это? Речь пойдет именно о нем. Товарищ капитан, — обратился он к сидевшему в молчании начальнику отделения по борьбе с бандитизмом, — ознакомьте Кравчука с нашим планом...

Прошло несколько часов обсуждения. Были выкурены десятки сигарет. Кравчук в деталях познакомился с планом ликвидации Голубого. В этом плане он и разведчик Вихрь должны были сыграть решающую роль.

— Усвоили план? — спросил майор.

— Усвоил, — ответил Кравчук. — Не могу сказать, что я в восторге от него.

— Мне он тоже не очень нравится, однако это решение окончательное. Если не хотите браться за его выполнение, скажите сразу, — вопросительно посмотрел на Кравчука майор.

— Сделаю, — ответил спокойно Кравчук. — Сделаю как положено. Только не ручаюсь, что возьмем Голубого живым. Это хитрая лиса, старый и прожженный конспиратор, которого не просто вытащить в открытое поле. Поэтому не исключено, что только покушение сможет дать положительные результаты.

— На это можно пойти лишь в крайнем случае, — сказал майор Шиш, вставая из-за стола. — Повторяю: в крайнем случае. С сегодняшнего дня в нашей операции вы будете зашифрованы под псевдонимом Капрал Богдан.

Сараи и риги находились недалеко от села, и человек, одиноко шедший по полю, направился именно к ним. Сидевший в секрете дозорный, видимо, знал идущего, ибо только вскинул руку в знак приветствия и указал на дом. Идущий кивнул головой, показав, что понял сигнал, вошел в кухню, поздоровался с хозяйкой, которая возилась с кастрюлями, кивнул сидящим тут же на лавках четверым вооруженным людям. Те шепотом ответили на приветствие и указали пальцем на дверь, ведущую в комнату. Пришедший постучал в дверь и, получив разрешение, толкнул ее.

— Господин полковник, командир батальона НСЗ Мститель прибыл по вашему приказанию!

Голубой, не поднимаясь из-за стола, смерил прибывшего мутным от перепоя взглядом и придвинул к себе разложенные на столе бумаги.

— Выпьешь? — спросил он его, указывая на стоявшую бутылку с водкой.

— Если господин полковник разрешит...

Жваньский налил себе и пришедшему по полстакана водки. Выпили.

— С чем пришел? — поднял Голубой покрасневшие от постоянного пьянства глаза.

— Я принес подарки от наших людей, — начал гость, открывая при этих словах сумку, потому что слишком хорошо знал, с чего надо начинать свой «доклад» полковнику.

Голубой протянул руку. Мститель выгреб из полевой сумки большую пачку банкнот и протянул ее главарю.

— Все?.. — с недоверием спросил Жваньский.

— Нет, — быстро ответил гость и, достав из сумки небольшой сверток, положил его на стол.

Голубой развернул сверток. Там оказалось несколько часов, колец, серег.

— Листовки разбросаны? — спросил Голубой, вертя в пальцах одну из сережек.

— Так точно, господин полковник! Здесь донесение.

Жваньский прочитал:

«За последние две недели в районах Высоке-Мазовецке и Ломжа ликвидировано девять членов ППР. Высечены семнадцать сторонников коммуны. Совершено нападение на четыре правления сельских кооперативов. Три раза из засады обстреляли автомашины милиции и Войска Польского. Число убитых установить не удалось...»

Голубой бросил донесение на стол.

— Но этого мало, мало! Понимаешь?!.. Коммуна укрепляется, а мы ее так мало бьем! — крикнул он на гостя, стоявшего по стойке «смирно». — Как с вербовкой новых?

— Об этом именно я хотел доложить, — поспешно ответил тот. — Несколько дней тому назад наши связные привели ко мне двух вооруженных людей...

— Что за люди?

— Говорят, что они из организации «Рувность и неподлеглость». Были в отряде Леха в Варшавском воеводстве. Почти весь отряд ликвидирован отрядами госбезопасности. Лишь несколько человек ушли. Один из них под псевдонимом Вихрь и является командиром взвода. Другого зовут Богдан, и он имеет чин капрала.

— Чего они хотят от тебя?

— Говорят, что у них есть группа из восьми человек и они желают присоединиться к нам.

— Это не провокация? — подозрительно спросил Жваньский.

— Вроде не похоже.

— Ты видел их группу?

— Нет. Они очень осторожны. Говорят, что их убежище находится в районах Семятыче и Бельск-Подляски.

— Проверил данные, которые они сообщили о себе?

— Частично.

— Что решил?

— Ничего им не обещал. Решение должен принять господин полковник. Только хочу добавить, что они обязательно хотят встретиться именно с вами.

Голубой внимательно посмотрел на него.

— Ты предлагал им объединиться с одной из наших боевых групп?

— Да. Но они без встречи с господином полковником не хотят вступать в наши отряды. Очень много говорят о вас как о национальном герое, да и вообще...

Голубой усмехнулся, польщенный словами Мстителя, и спросил:

— Какие боевые группы ты им предлагал?

— Говорил об отрядах Гусара, Роли, Збыха и других. Они ответили, что слышали о таких отрядах, но вначале должны увидеться с господином полковником.

— Где они скрываются?

— Не знаю. Ко мне приходят и уходят по ночам. Я приметил, что они очень осторожны и, как сами утверждают, также боятся провокаций. Кроме того, похоже, что и мне они полностью не доверяют.

— Интересно... — буркнул Голубой. — Другие добровольцы есть?

— Нет, господин полковник. Каждый под любым предлогом отказывается идти в лес. Многие говорят, что вообще уже нет смысла...

— Что?.. Как ты сказал? Нет смысла, — подскочил Жваньский. — Дай мне список тех, кто так говорит, и завтра они вообще перестанут говорить.

— Так точно, господин полковник! — ответил совсем сбитый с толку гость.

— Однако давай вернемся к этим двум. После их появления в вашем районе были ли какие-нибудь аресты или налеты отрядов госбезопасности?

— Не замечалось.

— Как ты их оцениваешь?

— Выглядят по-боевому. У них большой опыт конспиративной работы. Хорошо вооружены немецким автоматическим оружием. Однако утверждают, что в наших районах ориентируются слабо.

Голубой сделал два больших глотка самогонки и минуту что-то мысленно взвешивал, затем приказал:

— Поддерживай с ними контакт. Новые люди нам нужны. Будь, однако, осторожным, а вдруг это провокация! Проверить их окружение, а особенно учти, если кто-либо с ними встречался и был потом арестован. Старайся через сеть своих агентов следить за каждым их шагом, а если заметишь что-то подозрительное — немедленно ликвидируй! Когда найду нужным, дам тебе знать, что приму их для беседы. Можешь идти!

Майор Шиш читал донесение, которое ему только что принес начальник отделения по борьбе с бандитизмом. Хорунжий Тадеуш Кравчук писал:

«Уже пять недель вместе с разведчиком Вихрем находимся в заданном районе. В Высоке-Мазовецке установили ряд контактов с бандитской сетью НСЗ. Принимают нас за своих. У них к нам некоторое недоверие в связи с тем, что мы из подпольной организации «Рувность и неподлеглость», а не из НСЗ. Недавно нам наконец удалось познакомиться с Чеславом Туминьским, псевдоним «Мститель», командиром батальона НСЗ в Высоке-Мазовецке. Поддерживаем с ним постоянный контакт. Он очень осторожен и старается следить за каждым нашим шагом. Однако заверяет, что скоро свяжет нас с Голубым. Думаю, что Жваньский о нас уже информирован. Наше объяснение, что мы из бывшей банды Леха и при этом не очень интересуемся делами НСЗ, кажется, не вызывает сомнения. Чуть ли не каждый день встречаемся с разными проходимцами и пьем с ними. Самое тяжелое для нас то, что пока мы ничем не можем им навредить. Мститель добивается, чтобы мы показали ему нашу группу. Необходимо немедленно создать ее и прислать в наш район. Считаем, что мы находимся на правильном пути к Голубому. Все, убийства и нападения, совершенные в последнее время на территории районов Ломжа и Высоке-Мазовецке, — дело «боевых» групп Жваньского.

Капрал Богдан».

— Хваткий парень! — обратился к сидевшему в кабинете капитану майор Шиш. — Только как бы не просчитался. Как полагаете, удастся ему?

— Верю Кравчуку. Он встретится с Голубым. Это неизбежно. Если Тадеуш имеет контакт с Мстителем, а он не последний человек в НСЗ, теперь это только вопрос времени. Чувствую, что рыба понемногу заглатывает нашу приманку. Помешать может только какой-нибудь непредвиденный случай. Жваньский нуждается в новых людях для своих боевых групп, которые с нашей помощью заметно уменьшаются. Пока, в соответствии с планом, все операции против банд на территории, где действуют Тадеуш и Вихрь, временно приостановить.

— Хорошо. Выделите, капитан, соответствующих людей в состав группы, которую просит Кравчук. Пусть получат необходимое оружие и обмундирование. Надо, чтобы выучили легенду, необходимую для подтверждения данных Богдана. Перебросить их в район Высоке-Мазовецке и передать под командование Кравчука, — приказал майор.

Во мраке закрытого сарая, видны были только мерцающие огоньки папирос. Двое сидящих там мужчин непрерывно курили, чутко прислушиваясь.

— Что могло случиться, почему его так долго нет? — шепнул Кравчук Вихрю.

— Может, сам Голубой явится сюда со своей свитой? — ответил Вихрь.

Кравчук промолчал и только незаметно прижал к себе автомат. Восьминедельная волокита, игра в бандитов — все это морально угнетало его. Он хотел бы вести открытую борьбу. Встречался с разными проходимцами, пил с ними, выслушивал их хвастливые рассказы о том, как они убивают, нападают, грабят, терроризируют население, распространяют листовки, уничтожают представителей народной власти. Часто во время таких попоек и разговоров Тадеуш вынужден был с трудом сдерживать себя, чтобы не взорваться. Но дела настоящего еще не было. Он ждал встречи и расчета с их главным предводителем и идеологом.

Раздались чьи-то осторожные шаги. Открылись ворота,, и в сарай вошел Мститель.

— Разговаривал с господином полковником, — сказал он, присаживаясь около них. — Завтра или послезавтра он примет вас. Однако вы должны прийти со всей своей боевой группой. Он хочет посмотреть на ваших людей. Он примет у них присягу и направит в один из наших отрядов или возьмет кого-нибудь в свою личную охрану! — Все это он высказал, не переводя дыхания. — Когда приведете своих людей?

— Сегодня ночью. Если надо, так надо! — ответил Кравчук.

— Куда мы должны прийти? — спросил Вихрь.

— На окраину деревни Домброва-Творки. Знаете ее, мы уже там были. Встречаемся завтра, — сказал Мститель, доставая из сумки бутылку самогона.

Выпили, закусили, и после полуночи Кравчук с Вихрем покинули бандитское убежище около села Война, направляясь в сторону Браньска, где их ждали работники аппарата госбезопасности, которые фактически составляли боевую группу. На всякий случай они долго колесили по бездорожью и лесам, чтобы оторваться от возможной слежки. Оба понимали, что приближается решающий момент в «игре» с Голубым.

Шиш получил очередное донесение от Кравчука:

«Завтра или послезавтра встретимся с Голубым. Это произойдет скорее всего в Домброва-Творки. Трудно предусмотреть итоги этой встречи. Сейчас направляемся с нашей группой на явку около Домброва-Творки.

Капрал Богдан».

Прочитав донесение, майор длительное время смотрел на карту, ища Домброва-Творки. Затем дал приказ оперативной группе быть в боевой готовности. Майор Шиш считал, что недалеко от того места, где произойдет встреча с Голубым, должна находиться сильная оперативная группа кроме восьми разведчиков, которых имел в своем распоряжении Кравчук. Вскоре автомашина с затемненными фарами исчезла в ночи...

День 1 июля 1948 года выдался погожий. Светило солнце, по небу лениво пробегали облака. Кравчук, Вихрь и восемь вооруженных людей сидели, спрятавшись в сарае, недалеко от села Домброва-Творки. Оружие было проверено. Уже в который раз оперативные работники по очереди шепотом уточняли между собой детали операции, но внутреннее напряжение все возрастало.

— Помните, — шепнул поспешно Кравчук Вихрю и разведчику Гранате, — сигналом для начала решающей фазы операции против Голубого будет бутылка водки, которую я сам поставлю на стол. Вначале пойдете вы, — показал он на Вихря и Гранату. — Меня может кто-либо знать из личной охраны Голубого. Ты, Вихрь, сориентируешься в обстановке и под любым предлогом вызовешь меня в логово главаря. А теперь будьте начеку.

Вошел Мститель. Подозрительным взглядом осмотрел каждого из боевой группы и кивнул на Вихря, который, хорошо зная подполье «Рувность и неподлеглость» и НСЗ, в оперативной группе играл роль вожака. Фактически же руководителем группы был Кравчук.

— Господин полковник Голубой ждет. Вначале он хочет поговорить пока с одним из вас. Пойдешь ты, — указал он на Вихря.

— Один не пойду!

— Таков приказ господина полковника.

— Не пойду! — отрезал Вихрь. — Он пойдет со мной! — И указал на Гранату. — Это мой адъютант.

Мститель пожал плечами, ничего не ответил и повторил, чтобы шли следом за ним.

Дом находился на окраине села Домброва-Творки. В большой комнате за столом, на котором уже были расставлены тарелки, стаканы и рюмки, сидел, развалившись в кресле, Голубой. Перед ним лежал пистолет. Недалеко от него сидели двое его головорезов из личной охраны: Бимбо и Конар. Раздался стук в дверь. Вошел в комнату и доложил о прибытии Мститель. Следом за ним вошли Вихрь и Граната, по-уставному доложили о своем прибытии. Голубой, ничего не ответив на доклад, внимательно изучал их взглядом.

— Оружие у них проверил? — спросил он Мстителя.

— Нет, господин полковник!

— Почему?! Проверь немедленно!

Мститель взял у Вихря пистолет и осмотрел его. Оружие было не заряжено. Осмотрел автомат Гранаты — магазин был с патронами.

— Почему оружие заряжено? — рыкнул на него Голубой.

— Господин полковник, это новобранец, он еще не знает всех наших порядков, — ответил за Гранату Вихрь. Голубой еще минуту сопел, не спуская глаз с прибывших.

— Какой у тебя псевдоним? — обратился он наконец к Вихрю.

— Вихрь, господин полковник.

— Был у Леха?

— Больше года.

— Что это был за отряд?

— «Рувность и неподлеглость», господин полковник.

— Госбезопасность разбила вас? — насмешливо заметил Голубой. — Глупо действовали, поэтому вас и разогнали.

— Это уже вина командира, а не наша, — ответил Вихрь.

— Хотите вступить в ряды НСЗ?

— Так точно, господин полковник! — стукнул каблуками Вихрь.

Долго и детально Жваньский расспрашивал Вихря о деятельности банды Леха, о его контактах, мотивах вступления в НСЗ. Вихрь отвечал без запинок, сыпал псевдонимами, названиями сел и деревень. Наконец он решил, что пора кончать прием.

— Господин полковник, у меня в группе есть один человек, это мой заместитель. Его зовут капрал Богдан. Чрезвычайно храбрый человек. Во время войны был известным героем в Варшаве, но он об этом рассказывает неохотно. Он хочет просить господина полковника, чтобы его направили в лучший отряд. Он рвется к такой работе, какую здесь делает под вашим руководством НСЗ. — И Вихрь замолчал, вопросительно глядя на Жваньского.

— Хорошо. Такие храбрые люди нам нужны в личную охрану и для специальной работы, — ответил Голубой. — Поговорю с ним. Бимбо, пойди к месту их расположения, — обратился он к одному из бандитов, — и приведи этого Богдана.

Бимбо вскочил с лавки и выбежал из комнаты.

Кравчук ждал. Минуты казались ему часами. Оттуда, куда пошли Мститель и разведчики Вихрь и Граната, не было слышно никаких звуков. Примерно через час он заметил идущего через поле человека и понял, что это посланец за ним и что наступает его время для выполнения задания. Через считанные минуты он померяется силами с грозным Голубым. «Если Мститель или Голубой что-то заметили, если имеют хотя бы тень подозрения, если кто-либо из окружения Голубого меня узнает, тогда погибну я, но погибнут и бандиты...» — все это промелькнуло в голове Кравчука.

Бимбо вошел в сарай и спросил:

— Кто здесь капрал Богдан? — При этих словах он обвел подозрительным взглядом стоящую перед ним группу людей.

— Я! — спокойно ответил Кравчук.

— Полковник зовет тебя. Идем!

Кравчук вложил в карман бутылку водки, перебросил через плечо автомат и двинулся за Бимбо. Шли быстро, молча, изучая один другого взглядом. Перед домом, где находился Голубой и другие, Бимбо опередил Кравчука, первым вошел в комнату и, пригнувшись к главарю, прошептал:

— Господин полковник, что-то этот отряд кажется мне подозрительным. На них военные сапоги, подбитые гвоздями, и длинные брюки. Наши так не одеваются...

— Молчи и будь наготове, — шикнул сквозь стиснутые зубы Голубой, бросив взгляд на лежащий перед ним на столе пистолет.

Бимбо отошел и, держа наготове оружие, сел на лавку.

Кравчук доложил о своем прибытии и сразу же, с первого взгляда оценил обстановку. Жваньский сидел за столом. Перед ним стоял какой-то доверенный бандит, около окна — Мститель. Другой бандит сидел на лавке. Граната прислонился к дверной раме, а неподалеку от него, около стола, стоял Вихрь. «Живьем взять их не сможем...» — промелькнуло в голове Кравчука. Он видел, что каждый бандит держит оружие наготове, видел, что Голубой, подозрительно всматриваясь в него, как бы от нечего делать, играет пистолетом.

Какую-то минуту в комнате стояла напряженная тишина. Ее нарушил Вихрь, обратившись к Жваньскому:

— Вот, господин полковник, мой герой! — И он показал на Богдана.

— Ты мне нравишься, — бросил угрюмо Голубой, не отрывая покрасневших глаз от Кравчука. — Я смотрю на тебя и не могу припомнить, где я тебя видел...

— Может быть, когда-то в Варшаве, — спокойно ответил Кравчук.

— Вот именно, уже вспомнил. Однако не об этом сейчас. Думаю, что останешься у меня, возможно, даже адъютантом. Но ты, я вижу, пьян?! — выкрикнул Голубой, заметив покрасневшее лицо Кравчука и странное выражение его лица. — Как ты смел прийти ко мне в нетрезвом виде. Что за хамство! — возмутился Жваньский..

— Господин полковник, я не пил водки. Вчера, правда, немного выпил. А сегодня как раз можем выпить. — Кравчук полез в карман и поставил на стол бутылку водки.

В тот же миг прозвучала очередь из автомата разведчика Гранаты. Бандит Конар, стоящий почти рядом с Голубым, бросился на землю. Голубой, держа в руке пистолет, дал два выстрела в Кравчука, но промахнулся. Вихрь выстрелил из пистолета в Голубого, и главарь бандитов хотел ответить ему, но, прежде чем раздался выстрел, Кравчук молниеносно рванул висевший у него на плече автомат и нажал на спуск. Длинная очередь... Голубой сполз на пол. Кравчук перенес огонь на Мстителя. Однако тот мощным ударом выбил оконную раму и выпрыгнул в сад. Пока Кравчук добежал до окна, он исчез.

В дверях возился Граната с автоматом, у которого заклинило затвор. Бандит Бимбо, ошеломленный выстрелами и молниеносно разыгравшейся драмой, стреляя куда попало, рванулся к дверям. Граната бросился за ним, так и не устранив поломку автомата. Выстрелы Кравчука и Вихря не попали в Бимбо. В погоню за Мстителем и Бимбо бросились восемь разведчиков, ожидавших сигнала в сарае. Однако это не дало результатов. Бимбо и Мститель ушли.

Начальник отделения по борьбе с бандитизмом вошел в кабинет майора, положил на стол только что полученную из Высоке-Мазовецке шифровку. Шиш быстро прочитал ее. Хорунжий Тадеуш Кравчук докладывал:

«Голубой и один из его охраны убиты. Важные документы в наших руках. Начинаем операцию по ликвидации бандитских укрытий и подполья НСЗ...»

Примечания

1

Второй отдел — разведка в буржуазной Польше.

2

Дефензива — политическая полиция в буржуазной Польше.

3

Реакционная вооруженная подпольная организация, сотрудничавшая с фашистами. — Прим. ред.

Content

В Беловежской пуще

В БЕЛОВЕЖСКОЙ ПУЩЕ ПОВЕСТЬ

«ВОЛЧЬЕ ЛОГОВО»

СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ АНДЖЕЯ ШТАНГЕРА

ОБОРВАВШИЙСЯ СЛЕД

В «ВАЛЛИ I»

ДОКУМЕНТ «ИЗМЕНЫ»

ШИФРЫ

ГЕРИНГ В БЕЛОВЕЖЕ

ВОЗМЕЗДИЕ

ОПЕРАЦИЯ «КСАВИР»

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК

НОЧНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ

ПОЕДИНОК С БАУЭРОМ

РАЗГРОМ «ЭЙХЕ-ФА»

ОПЕРАЦИЯ «МАКСИМ»

КРУПНЫЙ ПРОИГРЫШ КАПИТАНА КЛАУЗЕРА

БИТВА НА БОЛОТАХ

В ЛОВУШКЕ

СПЕЦПОЕЗД С ВОСТОЧНОГО ФРОНТА

НА ПОРОГЕ СМЕРТИ

ТАЙНА НОВОГО ОРУЖИЯ

ОПЕРАЦИЯ «ПОХИЩЕНИЕ»

РАССКАЗЫ

ОПЕРАЦИЯ «ЕГЕРЬ»

ГУСТАВ

ОХОТА НА «ОБОРОТНЕЙ»

ЛИКВИДАЦИЯ ГОЛУБОГО

Примечания