Илга Понорницкая

Город, которого почти нет

Представьте: например, вы жили в каком-то месте, которое теперь стало заграницей. Вы уезжали ненадолго, а когда вернулись домой, то оказалось, что вернулись совершенно зря. Поскольку вам как представителю нетитульной нации больше оставаться в родном городе нельзя — теперь это опасно для вашей жизни.

Или, например, там, где вы жили в детстве, теперь Чернобыль, зона, из которой всех вывезли. И вы не можете туда поехать в отпуск, увидеть свою школу, детский сад и тех людей, которые вас еще во-от таким маленькими помнят. И родины у вас теперь, считай, что нет.

Или, представьте, вас сажают в самолет, хотя вы вовсе не хотите улетать.

Муж сказал мне, что это он нас с детьми эвакуирует, и тысячи человек в эту минуту завидуют мне, что я отсюда уезжаю.

Города-то все равно уже — считай, что нет. Или почти нет. Скоро не будет, — так он говорил.

Мой город — это пламя свечи в воде. Случалось ли вам ложиться в ванну при свечах? Такое чувство, что ложишься в гроб. Детей я наловчилась купать при свечке, а мыться сама так и не смогла привыкнуть. Смотришь в черную воду, где должны быть твои руки, ноги — а там огонь.

У нас часто не было света, и все знали — не завезли угля. Его надо экономить.

В городе много чего не хватало, и многое кончалось прямо на глазах с катастрофической быстротой. так что он рисковал вот-вот стать городом, которого нет. Я не знаю, каким он стал с тех пор, как я уехала, и, кажется, разъехались по разным городам все мои знакомые. Сейчас мне трудно даже сказать, чем он был раньше, когда я еще жила в нем.

С чем его сравнить?

Однажды, пока я шла по улице, у меня сочинилось само собой:

Ни на что не похожий город —

В нем и воздух другой, и дети,

И собака священной коровой

Через площадь идет на рассвете.

Но, может быть, кому-то собаки не казались священными коровами. Их ели, а Индии коров не едят.

Бомжи ели — их называли бичами — и корейцы ели.

Корейцев было в городе полно.

У соседки пропала такса Роби-Роби, и она грешила на корейцев.

Но пока собаки были еще живы, они ходили всюду — большие, наглые или равнодушные ко всему вокруг. Машины пропускали их. Горожане спокойно шли через скопления ощерившихся четвероногих. Бояться считалось дурным тоном.

Только однажды я не на шутку испугалась. Так, что внизу живота как будто что-то взорвалось. В четыре часа утра я вышла из детской больницы. Собачья стая тут же окружила меня в полной тишине. Я вскрикнула. Откуда ни возьмись появился человек — бич, что ли? Он отогнал собак. Они его сразу послушались. Я поблагодарила и пошла на остановку.

Солнце уже шпарило вовсю.

Когда стоят белые ночи, раннее утро — уже день.

Я шла по ослепительному солнцу совершенно пустым городом, переходя дороги и площадь там, где мне вздумается. Если бы я хотела, то могла бы танцевать на каждом перекрестке.

Отчего-то я подумала, что могла бы здесь танцевать. И это не показалось диким. Хотя в больнице лежал мой сын. Я ночевала у него, чтобы ничего не случилось за ночь, а рано утром ехала кормить дочурку. Я кормила грудью. Муж шел в институт, а мы с дочкой спали до обеда, а вечером я снова ехала к сыну. Ему делали уколы. Не те, что было надо, а те, что удалось достать. Ему кололи то, что завезли с материка.

Врач объясняла нам, молодым мамочкам, что нашим детям эти лекарства противопоказаны. Но других нет — а детям сейчас нужны антибиотики, иначе бронхит перейдет в воспаление легких, а дети у нас слабые, иммунитета у них — считай, что нет. Приходится использовать лекарства, которые есть в городе — что еще делать? И мы должны быть готовыми к тому, что будут разные последствия. Ребенок может, например, оглохнуть, а может с ним случиться еще что-нибудь. А что — заранее сказать никто не может.

Но я знала, что все зависит от меня. От того, буду ли я и дальше ночевать в больнице со своим двухлетним сыном, а с первым автобусом ездить кормить дочку. От того, насколько меня хватит. А меня хватит на сколько угодно.

Я знала, что держу ситуацию в руках.

Автобуса всегда ждали одни и те же люди. Несколько рабочих с ТЭЦ. Они знали, сколько в городе угля. А потому казались самыми значительными из всех, кого я видела. И потом, стриженая востроносенькая женщина в юбке, по виду — служащая, — но почему она должна вставать так рано? И потом, еще был один военный, я не разбираюсь в званиях. Он каждое утро ехал с первым автобусом в военный городок. Откуда-то я знала, что он ночует у любимой женщины.

Мы знали друг друга в лицо, но никто никогда ни с кем не говорил. Только здоровались. Со мной тоже все стали здороваться. И если кто-нибудь из нас опаздывал на остановку, водителя просили подождать.

Наверно, когда мой сын поправился, в первое время мои бывшие попутчики просили водителя подождать меня, и, не дождавшись, гадали про себя, куда же я могла исчезнуть. Хотя, может, про меня тоже все они откуда-то все знали?

Дети болели часто, и среди врачей были такие, которые на все родительские вопросы отвечали одно: вам надо уезжать. Хотите, чтобы у вас был этот ребенок, чтобы он жил дальше, рос — выбирайтесь на материк. Наши места не предназначены для детей. Они вообще не предназначены, чтобы здесь жить.

Я в это долго не верила. Живем же!

Журналист Миша Иванов вернулся с материка и удивлялся, сколько там стариков.

— Мой возраст, сорок пять лет, а смотришь на человека — уже дед! — рассказывал мне Миша. — Лысый, лицо в морщинах, и пузо отросло… А дальше — больше. Вообще развалины! Идешь иногда по улице — сплошной дом престарелых на прогулке. Понятно, на материке дольше живут. Но они рано стареют, а потом еще полжизни доживают стариками. Вот ты мне скажи, почему мы мало живем, но зато до самой смерти остаемся моло-о-оденькими…

— Воздух у нас такой, Миша, — отвечала я. — По телику такая передача была. В общем, у нас содержание кислорода в воздухе не как на материке…

На материк Миша ездил в Чечню. Он добрался туда не сразу — ему пришлось проехать много разных городов. Поэтому он смог посмотреть, как живут на материке. Миша ездил в отпуск. И ему было интересно, как там в Чечне. Тогда уже шла чеченская война. Не знаю, удалось ли ему аккредитоваться, или он жил в Чечне на нелегальном положении. Когда вернулся, наша местная газета опубликовала несколько его статей. Более всего в них говорилось, как легко нажиться на военных действиях — не всем, конечно, а особо избранным — и Миша подробно описывал механизмы чьего-то обогащения.

Что-то из увиденного им в газету не попало. Например, однажды люди, с которыми он был, поймали снайпершу и тут же казнили ее. Ольга, машинистка, рассказывала, как.

Миша рассказывал про снайпершу не Ольге, а кому-то из редакционных мужчин, а Ольга услышала уже от них.

Миша говорил, что никогда не рассказывает о серьезных вещах женщинам. Женщины — они для другого предназначены.

По Мише вообще было за три километра видно, как его любят женщины. Он любил рисоваться, Миша. По телику он вел местные новости, и мы с мужем всегда говорили о нем, какой он кривляка. Смотреть противно. Я видела, что моему мужу приятно, когда я так говорю.

В первое время на материке я снимала комнату в одном провинциальном городе. Мне было все равно, в каком. Город на материке, и все. Мои родители переехали сюда несколько лет назад. Многие из тех, кто выходит на пенсию, переезжают на материк. Это — как новая ступенька в удавшейся, благополучной жизни. Живи, работай, а сам жди — когда-нибудь поедешь на материк!

Я ходила по городу и мне казалось, что моим родителям в принципе было все равно, куда ехать.

Мне было непривычно снова начинать жить с родителями. Поэтому я сняла квартиру и жила в ней одна с детьми. Ко мне часто заходили мои новые знакомые — Дашенька с бесцветным тихим мужем с подружкой Катей. Им нравилось, что я живу без родителей. Девчонки могли болтать между собой о чем угодно. Сашенькин муж сидел тут же и не вступал в их разговоры. Как будто его и не было.

Они приносили с собой свою музыку. Но включали ее тихо, чтобы не будить моих детей. Мы не мешали друг другу.

На кухне я варила кашу, они пили чай, магнитофон жевал ленту в кассетах, а когда не жевал, все равно каждый раз казалось, что поют с полным ртом.

— Помнишь детские годы,

Помнишь, бился я в кровь –

За тебя, за тебя, за тебя… -

как будто попрекал какую-то женщину певец.

Дрался — и дрался. Разве мужчина должен этим кичиться?

— А за меня ни разу никто не дрался! — сказала Катя, как будто похвасталась.

— И за меня тоже! — сказала Дашенька.

Я удивилась:

— За меня одно время — почти каждый день…

— Как это глупо, — сказала Катя. — Я бы сразу от такого ушла…

— Да, это унизительно! — сказала Дашенька. — Как будто бы я вещь!

— Да и вообще… Что-то звериное в этом есть — драться за женщину, — сказала Катя. — Скажи, Леш?

— Не знаю, — ответил Леша.

— Проще сказать, скотство это, — сказала за него Катя.

Но мне показалось, что обе они мне завидуют.

Content

Илга Понорницкая
Город, которого почти нет