Михаил Литов

МОСКОВСКИЙ ГОСТЬ

1. Постижение истины

Солнце восходит и заходит, человек рождается и умирает, а Григорий Чудов, путешествующий малый тридцати пяти лет от роду, ненароком забрел на окраину непостижимости и словно еще раз вышел из материнской утробы, удивляясь внезапному непостоянству законов бытия. Впрочем, он и сам не ведал, что и как с ним сделалось. Очень важный момент: с этим человеком, Григорием, что-то происходило, и он совершал некие действия, а сознание происходящего с ним и даже им самим совершаемого напрочь отсутствовало. Сознания не было.

Попытайся кто точно описать случившееся с Григорием Чудовым, породила бы эта попытка одну лишь скудную несостоятельность. Разумение и достойнейшего из нас, да и то сказать, самое пылкое воображение, пасуют, когда заходящее солнце бьет совсем не в ту сторону мимо горизонта, умерший, крепко держа голову, становится вверх ногами на крышке своего гроба, а такой человек, как прежде ничем дивным и выходящим из ряда вон не баловавший Григорий Чудов, не то рождается вторично, не то в натужном сне видит себя вне образа и подобия Божьего. Как все это растолкуешь? Может быть, в то мгновение, когда его тяжело накрыла волна великого безмолвия, Григорий стал не существеннее мухи, а подобные вещи в человеке, как мы его себе представляем, едва ли поддаются объяснению.

Пожалуй, достаточно сказать, что, неизъяснимо блуждая в бархатной тьме, мягко отнявшей у него священную сращенность с собственным «я», Григорий, однако, вдруг вполне открыл глаза и увидел безлунную ночь, деревья на большом пространстве вокруг и какие-то белесые, очень пустые на вид, просветы между черными строгими стволами. Небо было безымянным, земля была для испуганного и мало смыслящего глаза все равно что безвидной. Оно вроде бы ничего окончательно необычайного, а все-таки в это зрелище, вставшее перед ним невразумительной и пугающей неожиданностью, Григорий Чудов словно ударился лбом со всего размаху, с ужасным риском расшибиться насмерть. Вот уже душа его взметнулась Бог весть куда в смертельном страхе, он поспешил смежить веки, избавляясь от видения. Что это за место и как, по какой причине мог он здесь очутиться? Не было ответа, открывал и закрывал глаза Григорий, устало и тревожно вздыхая едва ли слышным голосом. И словно обрывочные сны остро мелькали перед ним, и трудно было не поверить, что и вся реальность Божьего мира, если она еще имеет какое-либо значение для него, Григория Чудова, держится на волоске.

Но что-то грубо толкнуло его в тепло затопившем душу мраке, и стал Григорий из невесомости и отсутствия границ возвращаться в свое первобытное состояние, в придуманный Творцом человеческий рисунок. Еще не было голоса, чтобы звать на помощь, а уже осознал себя заплутай лежащим прямо на земле, даже словно бы вынужденным цепляться за нее. Изумленный, познавал он свое тело заново. Нижняя его часть грузно покоилась в топкой, влажной слабине, легонько, без всякой мятежности растекающейся под ним.

Сверх меры был поражен Григорий этой очевидностью какого-то своего ночного плавания, неурочного, необъяснимого, в высшей степени странного и, кажется, заведомо непотребного; он торопливо открыл снова глаза, усиливаясь изучить явление. А волосы на голове уж шевелились от ужаса. Он был и впрямь поражен, потрясен даже, и душа раскалывалась до последней глубины, но теперь уже беспредельностью было не блуждание в неизвестности, а охватившее его, останавливающее сердце отчаяние. Григорий мог заглянуть в душу, как в расколовшееся яйцо, и клубилась внутри тьма, округляла тяжко поднявшуюся тучу, заставляла ее отвердеть в словно отполированную головку черного гриба. Вдруг как бы внизу, как если бы он все же стоял вертикально, а не лежал на холодной земле, путешественник увидел угрюмо, жутковатым ночным серебром отливающую гладь воды, в которой и терялись его ноги.

Встрепенувшись, Григорий лихорадочно заработал руками и ногами, выкарабкался на берег лужи, встал, неистово барахтаясь, на четвереньки, а затем и поднялся в полный рост. Еще раз огляделся. Место было неузнаваемое и чуждое. Уголок природы. Но где? География вся ушла в непостижимость. Вода, затевая свою игру, норовила удержаться в туфлях, образовать уныло чавкающее при ходьбе болотце. Незадачливый путешественник проделал несколько робких шагов. Впереди показалась темнота громады приземистого и ровного строения, растянувшегося на добрую сотню метров. Одолеваемый неутолимой жаждой определенности, Григорий догадался, что это платформа, значит, там железная дорога, станция, — прекрасно, нестареющий парень с молодцеватостью борьбы за существование бросился туда, мысли путались в его голове, мокрые штанины отвратительно липли к ногам.

Он бежал, и в ночном пути лицо у него сжалось до масштаба груши. Ночь отдалила небесный свод, оставив в память о нем один лишь холод. Бездушие! Сейчас все силы Григорий отдавал тому, чтобы пробиться в маленький теплый край, возникший внезапно в его воображении. Продираясь в цепком кустарнике к железной дороге и платформе, этому бетонному оплоту цивилизации среди дикой, странным образом опрокидывающей в лужи природы, он вспомнил, что ехал в поезде из Москвы в Беловодск. Остановился взглянуть на один старинный милый городок, а оттуда добирался уже электричкой. Ехал ведь в вагоне, среди толстых старух с тюками и солидных мужчин, читавших газеты, но вот почему-то очутился в луже.

На пустынной платформе Григорий нашел скамейку. Радовался он ей, и обретала ее как спасение его сумасшедшая, истерическая усталость, да только откуда взяться надежде, что сейчас же подберет его что-либо движущееся, увозящее прочь? Ночь, даром что летняя, смеясь зло, кропотливо рассеивала холод над Григорием, зажившим без крыши над головой и только что оставившим купание в неизвестной, угрюмо блестевшей воде. Григорий дрожал, как заживо общипанный цыпленок, и из его глотки время от времени вырывались невнятные звуки.

Он направлялся в Беловодск единственно как любознательный и неутомимый путешественник, просто бросил все и поехал постичь родину великого поэта. Но где же та электричка, что приближала его к цели, и почему ему пришлось выкарабкиваться из лужи? Григорий был в состоянии придумать лишь одно объяснение: стало ему плохо, и он сошел вот на этой платформе. Возможно. Только он этого совершенно не помнил, ни этого, ни чего-либо подобного, ни вообще ничего. И возникал вопрос: если он сошел с электрички просто потому, что почувствовал себя нехорошо, отчего же он не остался на платформе, например, на той же скамейке, на которой сидел сейчас, а куда-то побрел и в конце концов не нашел себе места лучше, чем лужа? Ответа не было.

Провал в памяти терзал и мутил внутреннего человека, а внешнего пробирала все основательнее прохлада летней ночи. Чтобы согреться, Григорий лег на скамейку, обхватил себя руками и подтянул ноги. Так возникло немного тепла. Слава Богу, деньги и документы, никем не тронутые, лежали в боковом кармане пиджака. Сумка с дорожными вещами исчезла, но о ней жалеть не стоило, то были пустяковые вещи.

Какая-то птица печально вскрикнула над забедовавшим странником. А может, это был голос самой ночи. И тогда ночь сделалась для Григория не только мучением, холодом и неопределенностью, не только чудовищно огромным пространством-временем, где он по непостижимому стечению обстоятельств очутился без приюта, вынужденный дрожать и попискивать цыпленком, но и чем-то, что подлежало серьезному осмыслению. Думала, однако, не голова, думало нечто глубоко и уязвленно завозившееся в нем. Он понял, что, находясь в луже, вынырнул из едва ли не натурального, едва ли не доподлинного небытия, из вечного мрака, и, подняв веки, какое-то мгновение смотрел на окружающее глазами самой смерти. Только этим можно было объяснить пугающее оцепенение ночи, неправдоподобную черноту деревьев и мертвую белесую пустоту между ними. В мире, созданном тем мгновением, не могло быть не то что огней человеческого жилья, но даже и обыкновенного, славно клубящегося в лунном блеске ночного тумана. Зато была холодно и мрачно сверкавшая вода.

Наверное, если он пришел к такой ночи, неведомо как опрокинулся на самое ее дно, то и вся его жизнь, таявшая среди мелочей и суеты, проходила в такой же тьме. И сейчас еще он говорит с собой как мертвый человек, хотя в душе и забрезжила надежда на воскресение. Он жил в темном царстве, выходит, и вовсе не жил. В темном царстве нет жизни, а есть прозябание, попытка согреться, сжавшись в комочек на лавке, на платформе, названия которой ты не знаешь. Редкие всплески человеколюбивых дел не оправдывают прошлое, поскольку людей, которых он так или этак облагодетельствовал и которые не ответили ему никаким добром, он уже никогда не прощал в глубине сердца и даже знал, что не простит по-настоящему ни при каких обстоятельствах. И это не жизнь, а смерть, ночь, сырая земля, гладко и угрюмо блестящая вода. А где же огонь? Где небо?

И так у других тоже. Всякая святость — только драматическое и навязчивое усиление прихоти, выдаваемое за проявление несгибаемой воли. Люди очень голословны, а их дела, как правило, оставляют желать лучшего. И потому они падают на землю, в тягость ледяной воды, оживляющей лишь в сказках, умирают без остатка, без перехода в иную действительность, превращаются в прах земной, в навоз.

Но ведь если в основе бытия как такового, бытия вечного и неуничтожимого, в отдаленном уголке которого копошатся люди, пылает огонь, растопляющий лед и разгоняющий мрак, разве может смерть диктовать условия тем, кто не занят исключительно сооружением и украшением собственной могилы? Бессмертие, подумал или уже решил как нечто окончательное Григорий Чудов, несомненно существует, но лишь для тех, кто строит свою жизнь таким образом, чтобы она стала переходом в вечность. Свою жизнь необходимо бдительно и бережно строить, и она будет длиться, переливаясь из формы в форму, до тех пор, пока не иссякнет воля к строительству. Надо поменьше болтать о любви к ближнему, а строить свою душу и тем спасать ее. Силой воли можно превозмочь смерть. Может быть, это означает, что ты будешь жить не как все, но стоит ли этого бояться после того, как вынырнул в прозрачную темноту из небытия и обнаружил себя наполовину ушедшим в холодное зеркало воды?

Затаился, но не спал Григорий, и все же не ведал, что творится вокруг, как если бы впал в забытье. Он лежал на правом боку, а затем, приоткрыв левый глаз и скосив его в пространство над собой, увидел, что в окрестностях уже чуточку, и как-то напряженно, с холодной отвратительной старательностью, светает. На мгновение ему даже показалось, что он привык к обогретой им скамейке и не хочет вставать, что-либо менять в нынешнем своем положении. Стало немного светлее, и все стало очень серым. Приподняв голову и осмотревшись, Григорий Чудов, путешественник, побывавший в другом измерении, заметил на дальнем конце платформы смутную, похожую на вставшего вертикально червячка, человеческую фигуру. Тогда ему захотелось проснуться, если он все же спал, встать, перестав выгревать себя на манер какого-то свернувшегося калачиком зверька, и поскорее убраться с этой неизвестной и как будто таинственной платформы.

Обретение истины (и он будет должным образом строить свою жизнь, а следовательно, и свое личное бессмертие) придало сил Григорию идти к незнакомому человеку сквозь предрассветную мглу в еще не просохших и грязных штанах и спрашивать дорогу, представая в роли субъекта, который и сам не ведает, где, как и с какой целью он болтается по ночам.

— Электричка скоро будет, — спокойно и даже чуточку высокомерно ответил на вопрос незнакомец, и Григорию почудилось, будто он видит, как эта расплывчато темнеющая перед ним химера близкого рассвета презрительно поджала губы, рассматривая странное, неприглядное вещественное состояние своего собеседника. Но что, собственно, можно было разглядеть в утренних потемках?

— А до Беловодска далеко? — продолжал допрос согревшийся за время пробежки по платформе Григорий.

— Да где далеко! Всего несколько остановок. Это же Кормленщиково!

— Это?

— Это, — с густотой бесконечной правдивости подтвердил незнакомец.

— Вот эта платформа? — не переставал удивляться и все еще не верил в близость чудесных мест Григорий.

— Эта платформа.

— А где же тут Кормленщиково? — Григорий Чудов беспомощно огляделся в серой тьме.

— Вон, — рука парня вытянулась в тьму, и там, между какими-то каракулями ветвей, путешественник увидел слабые огоньки, почти сливающиеся в одну точку; парень дополнил: — Видишь? Гостиница. Туристический комплекс. Иди на те огни — попадешь прямиком в гостиницу.

Повинуясь этому твердому указанию, Григорий легко сбежал с платформы и сразу очутился на асфальтированной дорожке, ведущей к комплексу, к гостинице, к святым для всякого книжного червя местам. Для чего ему ехать в Беловодск, это успеется. Ему надо в Кормленщиково, туда, где жил и где похоронен великий поэт.

Зашагал, ускорил шаг, затрусил рысцой. Когда б не усталость, когда б не остатки сырости, еще пробирающие приозябшее за ночь тело, яснее ощущалось бы разливающееся по груди торжество. Бездумная и суетная жизнь, она с тихой незаметностью сводит человека на нет, а стоит остановиться хотя бы на миг и призадуматься, осмыслить себя, как оказывается, что еще не поздно прекратить гниение. Последние звезды исчезали с неба. Григорий поднял вверх пытливый взгляд и коротко, на ходу, усмехнулся.

2. Рассвет

В час, когда уже видно, что занимается утро, но еще рано определять, каким будет день, Мартын Иванович Шуткин неизменно совершал обход Беловодского кремля. Он выдвигался к нему с северной стороны, от улицы Веревчатой, где на оживленном перекрестке застенчиво маячил его уютный домик, и, пройдя под аркой ворот, ступал на территорию, на которой чувствовал себя хранителем древности и святости в гораздо большей, видимо, степени, чем милиционер, у тех ворот дежуривший. Этот обозначенный формой и табельным оружием страж смотрел, кем бы он ни был, на Мартына Ивановича узнающе, но без всякого намека на внимание и приветствие, как на человека, который в его городе был и остается чужаком. И правда, Мартын Иванович, хотя и рожденный в Беловодске, но только четверть века назад откуда-то вернувшийся, так и не сблизился с земляками и не стал для них своим.

Мартын Иванович очень немолод, мал ростом, слаб и как-то множественно инвалиден. Он как будто хромает, отчасти горбат, не во всех положенных нормальному человеку местах должным образом гнется. У него словно нет лица, а есть только невероятно длинный нос, выставленный из темной морщинистой и плоской обезличенности наподобие рожи окаменевшей рыбины.

Никто не принуждал полунищего пенсионера каждое утро кружить по кремлю, чувствовать себя его верным и надежным хранителем и быть летописцем Беловодска. И поскольку это делалось не по принуждению, Мартын Иванович достиг в своих упражнениях подлинного профессионализма, да и вообще так подятнулся благодаря им, что стал как бы святым. А что еще ему, одинокому правдоискателю, оставалось делать? Беловодскую летописную книгу он творил чуть ли не со дня возвращения в город.

В кремлевском просторе летописец вышагивал всегда одним и тем же маршрутом. Мимо тонкой и острой Княжеской башни. Затем мимо толстенькой Покровской, в основании которой недавно открыли ресторан. И так далее. Башни одна за другой проплывали в наливающемся синевой небе, и обходчик смотрел на них внимательно. По левую руку, внутри огромного двора, оставались всякие малые и средние церквушки, чуть ли не отовсюду виднелся золотой купол главного собора, везде периметр резали очертания внушительных зданий, задуманных как гражданские или ставших таковыми в более поздние времена: то были присутственные места, музеи, палаты, уголки для музицирования. Беловодский кремль необъятен и тесен, тяжко застроен. Внешне почти ничем не выдавая своих чувств, старец Шуткин шел по нему со спирающим грудь восторгом, и на кончике его фантастического носа собирались нежно выкатившиеся из глаз капельки, но этого он в своей увлеченности не замечал.

Нынче, как всегда, он думал о долгой и трагической истории Беловодска. Царская Москва разгромила город, уничтожила его особый, яркий характер. Еще кричал Беловодск: Каждому городу свой нрав и права! — а Москва, собирательница земель, грубая с многими древними городами, учреждавшими великую самодеятельность, в неуемном ожесточении ломала его. Честный, добросовестный, дотошный Мартын Иванович, в отличие от прытких и буйных политиков, запрудивших нынешний Беловодск, не знал, как относиться к этому факту. Те-то выдвигали доктрины, тешась злобой дня, а он желал глубоко копать и анализировать.

Мимо южной стены кремля широко несется река Большая. Вспомнив об этом, Мартын Иванович бормочет себе под нос, свистящим дыханием шепота сдувая подозрительные капли: Боже, Боже мой, сколько на дне Большой косточек защитников нашей славной старины!

И все же! Разве не должна была русская земля стать единой?

Старик в недоумении покачивал головой. Земля стала единой, но те, которых утопили в Большой, бросая под лед да заталкивая в черную воду рогатинами, ничего об этом не узнали. А им хотелось жить, этим детишкам, привязанным к материнской груди. Да и матерям, которым связали, прежде чем бросить в прорубь, руки и ноги. И ему, Мартыну Ивановичу, хочется. Он не понимал и боялся смерти. А потому не знал, можно ли, а еще лучше спросить, стоит ли в борьбе за единство земли или против него отдать свою жизнь.

В широком распахе ворот он мельком увидел за мостом над Большой белый солидный, с колоннами, фасад главного учреждения Беловодска. В том здании разместилась мэрия, и над ней развевался стяг. Мартын Иванович слегка нахмурился, нынешние городские власти не внушали ему доверия. Как получилось, что в градоначальники избрали человека, имя которого в избирательных списках появилось в самый последний момент, которого в городе никто не знал, который вообще явился неизвестно откуда?

Скорбно уважая суровую правду истории, одинокий долгожитель Шуткин ценил и легенды, всякого рода пестрые вымыслы. Современный городской фольклор тоже его занимал. Так, рассказывают, о недавнюю пору объявился в Беловодске некий волхв. Эта байка, с безответственной лихостью разносимая по кухням и рынкам, наверняка забавляла бы Мартына Ивановича, если бы столь не походила, в свете некоторых последних событий, на правду.

Городские простаки вели даже более или менее научный спор о том, писать ли этого господина с прописной буквы или же волхвование у него уже не столько волшебная и провидческая профессия, сколько неотъемлемая часть имени собственного. На вопрос, почему решено, что этот субъект, действительно странный и загадочный, должен называться именно волхвом и не иначе, следовал ответ, своим простодушием как-то даже слегка превосходивший таинственность самого незнакомца. Ответ гласил: был же при легендарном князе Юрии, основавшем Беловодск, волхв (его имя легенды не сохранили, и потому он часто писался именно с заглавной буквы), который мудро указывал основателю, где, как и с чего начинать.

Этот едва ли не доисторический волхв имел своего рода научную окраску, поскольку с постоянством, которым и измеряется степень научной основательности, упоминался в разных важных исследованиях и трактатах по истории Беловодска. А утратив, благодаря усилиям ученых, случайность в освещении его персоны, волхв из лица легендарного и сомнительного превратился в лицо историческое, достоверное, не растеряв при этом ничего из своих колдовских умений, как бы они ни противоречили той самой науке, которая с таким рвением вытаскивала его из забвения. Но каким образом в умах некоторых беловодцев возникла, чтобы затем перейти в популярность среди масс, идея, будто княжеский колдун и появившийся в Беловодске в самый разгар баталий за кресло мэра господин — одно и то же лицо, понять решительно невозможно.

О загадочном и необыкновенном пришельце, невесть откуда прибывшем в нынешний глухо провинциальный Беловодск, немало говорилось, но никто не мог толком описать его внешность, по крайней мере, в области этих описаний царил полный хаос и разнобой, из чего следует заключить, что его никто в глаза не видывал, а в высшем смысле и то, что он вовсе не существовал. Зато слишком даже многие видели человека, который свободно парил над полями и лесами, а падая в озеро, крупно плыл по нему саженками или перекидывался в огромную чешуйчатую рыбу, ударами хвоста гнавшую ко всем берегам большую волну. Видели также лося, который затем успешно и дурашливо преображался во всевозможные виды млекопитающих и земноводных. Делал это ловкий лось, видимо, исключительно для собственного удовольствия, поскольку никакой ощутимой пользы или вреда тайным зрителям его метаморфозы не приносили.

Мартын Иванович был до крайности поражен, когда его впервые коснулся слух о набирающем силу убеждении горожан, будто этот балующий лось и стал мэром Беловодска. Он был поражен настолько, что в первый момент, сгоряча, даже уверовал в некое особое правдоподобие сногшибательной и, если уж на то пошло, ужасной, безобразно обнажающей язвы нашего времени версии. Но чем больше поражался летописец, тем меньше изумленными таким поворотом событий выглядели беловодцы. Создавалось впечатление, что они победу лося приняли как должное и совсем не против ходить под началом оборотня.

Как бы то ни было, градоначальником вопреки всем прогнозам стал никому дотоле не известный Радегаст Славенович Волховитов. На лося Радегаст Славенович похож был не настолько, чтобы оставалось лишь доискаться, где он, выходя к народу, прячет свои ветвистые рога, однако напомним, что под лосем, героем слухов и новых сказок, подразумевался волхв, который якобы прибыл из седой древности, где он плодотворно сотрудничал с князем Юрием, основателем Беловодска.

Надо сказать, что с избранием мэра разговоры о парящем в небе и бороздящем озера господине прекратились, как если бы прекратились и сами эти явления. Но произошло кое-что другое, в высшей степени знаменательное и почти уже характерное для новейшей беловодской истории событие. Во время торжественной церемонии передачи символического ключа от города новому мэру этот самый ключ совершенно очевидным образом раскалился добела в руке бедолаги, покидающего главный пост Беловодска. Если очевидцы этого небезболезненного чуда готовы были всего лишь остаться при своем изумлении, то бывший мэр, который, кстати сказать, почему-то не разжимал кулак и продолжал держать мучавшую его металлическую болванку, осознал, видимо, судебный смысл происходящего, вытекающий из средневековой ретроспективы, и зашел очень даже далеко. Бледный, но собранный, он шагнул к самому краю помоста, на котором и разворачивался спектакль, и в пространной речи, с богатыми живописными подробностями, описал все то безудержное воровство, которым пробавлялся в годы своего правления. В конце же он, гулко ударив себя в пиджачную грудь кулаком, потребовал, причем с неистовством кликуши:

— Арестуйте меня! Судите меня! Я заслужил!

Казнокрада и разорителя этого, подорвавшего благословенную беловодскую экономику, отпустили с миром, хотя напрашивались совсем иного рода действия в отношении его особы. Взять, к примеру, ключ, чудесным образом раскалившийся и заставивший отпетого мошенника прокричать покаянную песнь, — такой способ борьбы с воровством показался всем слишком простым и сказочным, как бы мечтательным, далеким от реалистической жестокости подлинного суда. И к тому же вопрос: зачем сажать под замок этого воришку, если другие, еще большие прохиндеи, карманники государственного размаха, останутся на свободе? Если уж искоренять зло, так надо пересажать всех мэров, какие только существуют на свете белом, а до тех пор, пока это невозможно по причине запрета на столь массовый отлов градоначальников, нечего и думать о царстве добра и справедливости.

--

В гостинице Вера Коптева исполняла обязанности дежурного администратора. Эта должность не совсем соответствовала ее психологическому состоянию ортодоксальной обитательницы священного пространства, но так уж случилось, что она несколько лет назад по случайному стечению обстоятельств оказалась на этом рабочем месте, а потом и прижилась на нем. В конце концов главное не выходить из священного пространства, а в какой роли ты в нем пребываешь, вопрос далеко не первостепенной важности.

Между прочим, иной мудрователь, а по сути простак, глядя на чистое и свежее, хорошенькое личико Веры, вполне мог бы предположить, что место девушки вообще не в Кормленщиково, а где-нибудь в столице, в салонах, на подиумах, где демонстрируют моды и состязаются в красоте, где бегают и скачут невероятные красотки, ловко устраивающие ослепительную несовместимость между собой и одеждой. Но выскажи он эту мысль вслух, Вера только пожала бы плечами. Естественно, и находились дурни, балаболки, говорившие нечто подобное, но Вера не удостаивала их ответом, и тогда они, если были не совсем слепы, видели, что ее красота не только не глуповата, как у всяких вертящихся в их убогом воображении манекенщиц, но как-то даже недосягаемо и гордо высока.

Эта высокой красоты девушка делала глубокое, фактически философское различие между понятиями святого места и священного пространства, разумеется, имея в виду только Кормленщиково и не применяя свое различение к иным палестинам. Святое место — это для туристов, это место, куда паломники бредут, а скорее всего мчатся на поездах и автобусах, вооруженные фотоаппаратами и авторучками, чтобы записывать наиболее любопытные и полезные замечания гидов. Они знают, что здесь некогда происходило нечто хорошее, значительное или даже великое и потому они непременно должны здесь побывать. В святых местах, подобных Кормленщиково, люди не живут, а бывают, и заезжие туристы смотрят на местных жителей так же, как смотрели бы на белых медведей во льдах Арктики.

Не прочитав ни одного научного труда, проводящего подобные различия или прямо разбирающего понятие священного пространства, Вера Коптева отлично знала, что последнее отличается от пространства обычного тем, что пронизано божественной сущностью. И это уже не для простаков, вписывающих в блокнотики всякие подхваченные на лету сведения и советующих ей перебираться в столицу.

Священное пространство Кормленщикова создавалось и поддерживалось, конечно, не лично великим поэтом, который жил здесь много лет назад и здесь был, под плач и стон безутешных поклонников, предан земле. Но в то же время возникло оно благодаря именно поэту, поскольку Бог, видя усилия этого замечательного человека, гордясь его героической кончиной и как бы опекая его могилу, решил обосноваться в Кормленщиково. Остаться здесь навсегда. Поэтому Кормленщиково обычно для иных его обитателей, свято для туристов и священно для избранных.

Из-за таких воззрений с Верой случались удивительные, близкие к чудесам вещи, особенно на ее рабочем месте. В потоке туристов, которых ей приходилось принимать и устраивать в гостинице, попадались персонажи, похожие на других, более известных или даже всенародно известных людей. И Вера знала, что это не случайное сходство и уж тем более не дурацкие попытки несчастного человека выглядеть не тем, кем он на самом деле являлся. А именно тот, на кого был похож оформляющий документы для проживания в гостинице субъект, и проникал под чужой личиной в священное пространство. Так сюда, в холл гостиницы, приходили и текли чередой перед Верой всевозможные знаменитости, мастера слова и кисти, всюду узнаваемые артисты, поднадоевшие политики, антично-греческие юноши полубожественного происхождения, разные демоны, а между ними и бывшие боги, которым всевышней милостью дозволено было кратко оторваться от невеселой работы, совершаемой ими в преисподней со времен полного утверждения религиозной правильности. Случалось, естественно, что кое-кто из подобных господ появлялся и в своем подлинном облике.

Ничего особенного, когда происходили эти явления, Вера не предпринимала. Она была умной и сдержанной, воспитанной девушкой, очень хорошо умела себя вести. Даже когда сам великий поэт из Кормленщикова, воспевший его в бессмертных строфах, навещал ее, вселившись в чье-нибудь более или менее подходящее тело, Вера просто и спокойно оформляла его не взыскующее шума внедрение в гостиницу и вручала ему ключи от самого обыкновенного номера, не обнаруживая и намека на угодливость. Вера Коптева никогда не опускалась до просьб об автографе и всякой подобной чепухи. И визитами великого поэта она не воспользовалась для того, чтобы выпытать, куда подевалась та часть его поэтического наследства, которую столичная наука считала безвозвратно утраченной, хотя некоторые энтузиасты и продолжали искать ее.

Светало. Вера поднялась с раскладушки, на которой спала в закутке, рядом со своим рабочим столиком, сладко потянулась стройным и гибким телом, зевнула, резким движением стряхнула с себя остатки сна. Бесшумно вышагивая, она пересекла полутемный гостиничный холл и, остановившись у широкого окна, взглянула на гряду леса, над которой чернело что-то правильной округлой формы. Вера знала, что это купол Воскресенского храма, у стены которого похоронен великий поэт.

Едва она открыла запиравшуюся на ночь входную дверь, как раздались торопливые шаги Григория Чудова. Вера встала посреди холла и скрестила на груди руки, ожидая будущего постояльца. Она смотрела прямо перед собой строго и испытующе, хотя ей при этом и в голову не приходило изображать собой некоего неприступного администратора, о чью грудь разбиваются надежды многих чающих пристанища скитальцев. Просто так уж сложилось, что она выглядела весьма и весьма величественно. А незнакомец приближался к ней в грязных брюках, какой-то взъерошенный и недоумевающий.

— Есть свободные места, девушка? — спросил он с вкрадчивостью проныры, готового длительно упрашивать и после ряда категорических отказов. Этот тон мало соответствовал его серьезной внешности, хотя бы и поврежденной ночными похождениями.

Вера смерила его взглядом, который можно не без оснований назвать критическим. Ведь посещают Кормленщиково и поселяются в гостинице в большинстве случаев все-таки не знаменитости и даже не демоны более или менее сносного нрава. Тут всякие бывают. Попадаются и такие, которым плевать на великого поэта и лишь бы крепко нагрузиться в ресторане, после чего трехэтажная, отменно оборудованная и благоустроенная гостиница кажется им тесной норой, куда их сунули не иначе как для сокращения и для измывательства над их широкой натурой.

Но Вера еще прежде, чем ее взгляд задержался на превращенных в комки грязи туфлях незнакомца, знала, что примет этого человека. Он никого не напоминал ей, т. е. в каком-то смысле держался особняком, был самим собой. И в этом был залог его успеха у Веры Коптевой. Несмотря на весь свой истерзанный вид, он выглядел значительным человеком, личностью.

— Места есть, — ответила Вера.

У Григория отлегло от сердца, наконец-то он доберется до койки и отоспится после бессонной и трудной ночи. Воодушевленный, он стал взволнованно объяснять причину тех недостатков, которые явственно просматривались в его внешнем виде:

— Я не пьян, вы не думайте, я вообще не пью, просто я упал…

— Я дам вам одноместный номер, — прервала его Вера, — если, конечно, вы в состоянии его оплатить, и там вы приведете себя в порядок.

— Я оплачу, — поспешил заверить ее Григорий.

Его лицо излучало благодарность, признательность этой красивой и гордой женщине, которая не прогнала его, грязного, уловив, что под грязью (и как бы лохмотьями) скрывается нечто драгоценное, истинное — почему бы и нет? почему бы и не говорить в данном случае об алмазе истины? Свет ее красоты падал и на него, освещая дорогу к долгожданному отдыху, и среди этих соприкасающихся сияний, его и ее, не было нужды вслух произносить слова благодарности и тем более лепетать что-нибудь о разумности переселения красотки в столицу.

---

Вера сдала дежурство менее красивому и просвещенному администратору и отправилась домой. Кормленщиково представляет собой кучку двух-трехэтажных каменных домов, почти все население которых занято обслуживанием мемориала великого поэта. Но среди этих каменных коробок затесался живописный деревянный домишко с резными карнизами и ставенками и всегда свежо выкрашенный. В нем и жила Вера Коптева со своим старшим братом Виктором.

Виктор работал экскурсоводом. Великий поэт очень любил упоминать калик перехожих — что ни поэма, обязательно они, эти калики, промелькнут. Естественно, и Виктор не мог избегнуть упоминания о них, напротив, они озвучивались в каждой его экскурсии, даже более того, он произносил эти два слова с таким сатирическим чувством, настолько выразительно и едва ли не навязчиво, что экскурсанты, как ни хотелось им другого, невольно принимали их на свой счет. Может быть, они и не обижались на бедного экскурсовода, чересчур резво горевшего на своей работе, но его образ, однако, оседал в их памяти. Поэтому не исключено, что Виктора Коптева знала добрая половина страны.

Между братом и сестрой, рано осиротевшими, издавна установились самые теплые отношения, и это определенным образом сказывалось на их матримониальных планах. Поскольку они привыкли жить вместе, а вероятную разлуку мыслили как нечто нежелательное, чтобы не сказать невозможное, то и не очень-то стремились к созданию собственных семей. Семья у них уже, можно сказать, была, и к тому же они делали одно общее дело, обслуживая немеркнущую память великого поэта. Однако Виктору шел, как-никак, тридцать пятый год, да и Вера была девушкой не первой молодости.

Вера пришла домой, и Виктор, доброжелательно улыбаясь, усадил ее за стол, он, как всегда, к ее возвращению после ночного дежурства приготовил завтрак. Сестра ела, а брат, бледнолицый, растрепанный, немного тревожный, отнюдь не поэт, однако сильно вписывающийся в некий абстрактный образ поэта, сидел, подпирая рукой голову, напротив и не спускал с нее озабоченно-влюбленных глаз. За чаем Вера сказала:

— Едва я проснулась и встала на рассвете, в гостиницу вселился интересный человек. Григорий Чудов из Москвы.

На мгновение у Виктора глаза округлились как у совы, и это можно было понять, не каждый день в их глуши, пусть даже и прославленной, появлялись интересные люди. Он предложил:

— Ну, попробуй описать его.

— Думаешь, это составит для меня много труда? — весело откликнулась Вера. — Ничуть не бывало. Он твой ровесник, примерно твоего же роста, высокий, у него довольно красивое и мужественное лицо. Хорошо сложен, не хуже тебя. Растрепанный. Ты когда-нибудь причесываешься, братец? Лицо у него бледное, может быть просто после бессонной ночи, и, разумеется, серьезное, иначе… Впрочем, что же иначе? Нет, я ничего особенного сказать не хотела… Человек как человек, но по-своему приметный. Он приехал сюда без определенной цели, из чистого любопытства… в нем есть что-то таинственное и романтическое.

— А почему он приехал на рассвете?

Вера, отставляя пустой стакан, в котором болталась и звенела чайная ложечка, ответила:

— Он не приехал, он пришел.

— Вышел из лесу? — встревожился экскурсовод и стал похож на сердитую ворону.

— Да, что-то в таком роде. Я не вдавалась в подробности. Так, глянула на него… Не припомню случая, чтобы кто-то пытался вселиться в нашу гостиницу в таких грязных брюках, как у него. Он словно основательно повалялся где-то перед тем как почтить нас своим присутствием…

Вера разъясняла вальяжно и чуточку насмешливо, пренебрегая искренней тревогой брата.

— Тебе не показалось это странным?

— Я подумала, что он вполне заслуживает доверия, — ответила девушка, сонно усмехаясь.

— Жизнь обманчива, — проговорил Виктор задумчиво и наморщил лоб. Беспокойство, в сущности, покинуло его. Он уже размышлял обо всем на свете. — Многие вещи и явления имеют двойной смысл… впрочем, не стоит сейчас об этом распространяться, ты устала. Я вижу, у тебя слипаются глаза. Не зря одна из пьес Кальдерона называется «Жизнь есть сон». Не сомневаюсь, тебе знакома эта пьеса. Замечательное творение! Но мы говорим сейчас даже не о нем, а о том, что жизнь очень часто действительно смахивает на сон. Ты согласна с этим, Вера?

Его глаза катались по кухне, как два серых бильярдных шара, настигая сестру. А она, машинально кивая в ответ на его пылкие разглагольствования, поднялась и прошла в маленькую, уютно обставленную комнату. Солнечные лучи, вливаясь в окна, делали это тихое пристанище розовым. Там уже была расстелена для Веры постель. Она легла, а брат, присев рядом с кроватью на краешек стула, продолжал развивать свою мысль:

— Обрати внимание на одну удивительную деталь. Когда мы в разговоре называем жизнь сном, нам очень нравится это суждение, мы принимаем его, мы согласны с ним. Но как только какой-нибудь философ пытается вылепить из этого простого суждения, в сущности всего лишь фразы, целую философию, научно доказать нам, что мы-де только снимся кому-то, например, Богу, мы тут же отмахиваемся от такого философа обеими руками. Почему так происходит? Почему нам нравится думать, что жизнь есть сон, но не нравится, когда из этого хотят сделать философию? Может быть, потому, что мы любим спать и совсем не прочь уснуть, но жизнь на самом деле есть отнюдь не сон, далеко не сон, вообще не сон? Так что же она тогда такое, жизнь-то? Сплошное бодрствование? Разве оно возможно? А сон, он есть все-таки жизнь или нечто другое, имеющее к жизни разве что косвенное отношение? Как понять все это, Вера?

Вера крепко спала. Виктор с нежностью посмотрел на ее безмятежное лицо, утонувшее в розовом тумане, встал и крадучись вышел из комнаты. В сенях он уверенным движением натянул на голову кожаную фуражку, которой всегда пользовался, когда его призывали служебные обязанности.

3. Калики перехожие

И гостиничный номер заливал солнечный свет, в котором так сладко спалось Вере. Сидя на кровати, Григорий Чудов с недоумением и нарастающей обидой разглядывал покрытые пятнами грязи брюки: он знал теперь, как ему жить, но не знал, как выйти из номера. Он обрел истину, но остался без брюк, лишился возможности не только познакомиться с достопримечательностями Кормленщикова, но и вернуться в Москву.

Григорий повыше поднимал на вытянутых руках эти злосчастные брюки, рассматривал их на свет и приходил к неутешительным выводам. Его руки бессильно опускались. Та исправительная работа, в которой нуждалась его одежда, была ему не по плечу. Кроме того, начинал свою грызущую деятельность голод. Не опасности окружали Григория Чудова со всех сторон, не умения рисковать и отваги требовала от него жизнь, а всего лишь скудость и убожество выросли вдруг из простого и глупого обстоятельства, к которому он не умел приспособиться, и нагло ухмылялись ему в лицо.

Чтобы истинно строить свою жизнь (читай: бессмертие), необходимо расширять свое физическое и нравственное присутствие в мире. Но это великое знание, обретенное под куполом ночного неба на лавке, не чистило и не штопало брюки, не приводило в порядок одежду, не утоляло голод.

Раздался стук в дверь, и Григорий, стыдливо прикрывая пиджаком наготу тонких, кривоватых ног, побежал открывать. На пороге стояла та самая девушка, что на рассвете пустила его в гостиницу. Изумленный и обрадованный, Григорий посторонился, пропуская в номер драгоценную гостью. Вера вошла и по-хозяйски огляделась, ее взгляд быстро отыскал предмет, ставший причиной заточения постояльца. Она лукаво усмехнулась.

— Так и будете сидеть взаперти?

Григорий, ни на минуту не забывая облекать себя пиджаком как юбкой, сел на кровать и со смущенной улыбкой сказал в свое оправдание:

— Я пробовал… но там сплошь грязь и дыры… эти брюки… ума не приложу, что мне делать!

— Мне известны такие мужчины, как вы, — с притворным раздражением заявила Вера. — Вечно изобретают паровоз и открывают Америку, а в уходе нуждаются как маленькие мальчики или беспомощные старики. Послушайте, у нас тут нет приюта для престарелых и выживших из ума. Отправляйтесь куда-нибудь!

— Да, есть такие мужчины, — согласился с критикой Григорий Чудов. — Но куда же мне идти?

Вера рассмеялась. Стоя посреди номера, она излучала свет и с презрением смотрела на убогую простоту постояльца.

— Ладно, разнесчастный человек, дайте свои брюки мне, я все сделаю. А пока поешьте. Туфли, надеюсь, вы сумеете почистить сами?

Сняв с плеча сумку, дежурный администратор, превратившаяся в добрую фею из сказки, выложила на стол бутерброды в пакете и термос с кофе. Затем она небрежно пихнула в сумку брюки, которые безропотно протянул ей Григорий Чудов, и ушла.

Григорий терялся в догадках, купался в припекающих лучах надежд и грез, ликовал: в Кормленщиково такой сервис! и это в наши злые, жестокие времена!

Он жадно набросился на еду. Вера вернулась через час и небрежно швырнула ему брюки, которые выглядели как новенькие. Григорий рассыпался в благодарностях. За час, пока он насыщал утробу и ждал всяческих чудес от женщины, добровольно взвалившей на свою плечи заботу о нем, он сообразил многие важные вещи. Расширение физического и нравственного присутствия — это пока только слова, условные обозначения будущего пути, неясно вырисовывающиеся символы. Начинать нужно с себя, с собственного центра, с сердца, а он знал за собой немало несовершенств и даже пороков. Сердце, оно как чаша, и когда эта чаша переполняется благодатью или пороком, сердце лопается, перестает биться. Никто не ведает, что после этого происходит с человеком, с его душой.

Чаша, которая скрыта в его груди — близко, а не подступишься, — наполнена разве что наполовину. От него зависит, что прольется в нее в обозримом будущем, в последующие дни, в следующую секунду, но тут главное не переборщить, не хватить через край. Впрочем, Григорий Чудов верил, что ему хватит не только осмотрительности, чтобы в увлечении новым делом не выплеснуть из ванны вместе с грязной водой и ребенка, но и силы духа, чтобы в дальнейшем никогда не совершать дурных поступков. Ведь он принадлежит к тому типу людей, у которых в голове имеется надежный компас, всегда указывающий направление и не позволяющий сбиться с избранного пути. С людьми, которые творят зло просто потому, что не ведают, что это зло, не справиться ни бытию, ни случаю, ни Богу, ни дьяволу, они слепы и глухи, они в каком-то смысле естественны и, конечно же, достойны жалости, если смотреть на них зрячими глазами. А если к тому же и духовным оком, как теперь пытался сделать Григорий, то и презрения. Сам он не таков. Эти люди остаются для него в прошлом, в тех угасающих бесследно временах, когда он, совершая дурные поступки, вполне ведал, что творит. И именно это ведение, эта посвященность дают ему право сказать себе: ничто не мешает мне, коль я принял решение, в один миг стать другим и никогда впредь не совершать дурные поступки. Я всегда был другим. Просто я не принимал решение, но раз я его принял, я буду твердо ему следовать.

В брюках, обновленных мастерством девушки, он почувствовал себя солидным господином. Вера снисходительно посмеивалась, улавливая в своем новом друге эту внутреннюю заносчивость, но он и сам умел посмеяться над своими недостатками, стало быть, ничто не мешало им найти общий язык. Правда, теперь, когда ее материнские хлопоты можно было считать завершенными, он, скорее всего, выпорхнет из ее теплых рук и воспарит в высоких небесах своих мужских фантазий, а там ей за ним не угнаться. Но еще оставалось Кормленщиково, которое он не знал, а она знала как свои пять пальцев.

Они вышли из гостиницы и направились к Воскресенскому монастырю. Хорошо сложенный и чуточку загадочный гость тонко вышагивал рядом с хозяйкой положения, которая наклоняла вперед прелестную головку и смутно усмехалась себе под нос.

— Храм построен по типу того, что в Новом Иерусалиме? — деловито осведомился Григорий Чудов.

— Почему вы так думаете?

— Не знаю. Может быть, исходя из общности названий…

— Похоже, вы приехали к нам как беспечный турист.

— Как путешественник, — серьезно поправил Григорий.

Вера с быстрой вопросительностью покосилась на него.

— А может, вас привела сюда любовь к нашему поэту?

— К вашему? — Григорий улыбнулся и покачал головой, немного осуждая местечковость жителей Кормленщикова. — Он мой не меньше, чем ваш. Но если сказать правду, я не очень-то люблю поэзию. Я не понимаю ее. Но я с уважением отношусь ко всякому творчеству. С уважением и восхищением.

— Что же случилось с вами в дороге?

— Мне не хотелось бы говорить об этом, пока я сам не понял и не разобрался.

— А если вы никогда не поймете?

— Значит, вы никогда не узнаете, что со мной произошло.

Пройдя мимо построек, которые принадлежали монастырю и имели скорее жилой, чем сколько-нибудь служебный вид, они по довольно крутой лестнице поднялись к небольшому храму, застывшему на горе, как заблудившийся мраморный слоник. В тени сосен, шумевших еще выше, очертания храма полосовали вместившее его пространство, пожалуй, даже чересчур резко, и в результате все строение словно отрывалось от земли, от мира, в котором призвано было служить Божьей плотью, и, зависнув в воздухе, с сожалением смотрело на оставшееся внизу монастырское хозяйство.

Там же на горе лепились и кособочились памятники и кресты скромного кладбища. Вера подвела своего спутника к могиле поэта. Григорий с трудом скрыл разочарование: она имела более чем обыкновенный облик и даже была какой-то удивительно миниатюрной, словно поэт умер отроком. Невыразительное возвышение на белой могильной плите, весьма условно устремлявшееся ввысь, претендовало на роль обелиска. Ни опечаленных ангелов смерти, ни фигурки безутешно поникшей матери или жены. Но под этой узкой плитой билось великое сердце.

— Чем вы занимаетесь? — спросила Вера.

— Я работаю в одном московском издательстве.

— Выходит, вы такой же, как и он? — Девушка слабо повела рукой в сторону могилы.

— Нет, ну что вы. Я сам ничего не пишу, а только исправляю чужие рукописи.

— Какие же?

— Самые разные, от философских и исторических трудов до романов для дам. Пишут много всякой чепухи, и ведь должен же кто-то со всем этим возиться.

— Поэт всю жизнь верил, что умрет насильственной смертью. И погиб на Балканах, сражаясь за свободу наших славянских братьев. Вот почему его прозвали Фаталистом.

— Я знаю эту историю. Хотя мне кажется, что это прозвище взято отчасти и из романа Лермонтова. Я даже сомневаюсь, что поэт был настоящим фаталистом, этаким печальным рыцарем, только и ищущим случая опустить забрало и скрыть свое невеселое лицо.

— Но почему же вы сочетали фаталиста с рыцарем? Разве это так необходимо?

— Нет, пожалуйста, согласитесь, что он был очень сильным человеком. Если бы не сила его духа и воли, как он мог бы вызывать духов земли и заставлять их парить в небе?

— Наверное, вы правы, — сказала Вера, подводя Григория к краю горы. — А вон Беловодск, он отсюда виден как на ладони.

Стоя у могилы Фаталиста и болтая с Верой, Григорий понял простую вещь: решение перекинуться в один миг на правильность, на истинный путь, на путь, ведущий к совершенству, он принять в состоянии, но ведь не по собственной же воле сунулся он минувшей ночью в лужу. Он не из тех, кто мечтает перестроить мир, перекроить его в соответствии со своими идеями, и, думая о расширении своего присутствия, он вовсе не собирается кого-либо теснить и ущемлять. Но что за силы сронили его ночью в холодную воду и заставили взглянуть на некий уголок мира глазами смерти? Что это за игра? Жертвой чьей прихоти он пал?

Странствующий покорно следовал за путеводной местной жительницей, которая так много сделала для него всего за несколько часов. Он уже почти знал Кормленщиково. По знаку Веры остановившись на созданной самой природой смотровой площадке, Григорий едва не ахнул перед открывшимся ему великолепным видом. Вера тоже была поражена. В который уже раз!

Солнечные лучи косо падали на лежавшую гораздо ниже храмовой горы холмистую долину, где взволнованно сбивались в кучки маленькие игрушечные домики. На небе не было ни облачка, а между тем свет не разливался равномерно по небосклону и земле, но как-то тревожно и сумрачно косил, и можно было прочитать каждый его лучик, крепившийся в усиленной ровности или наклонившийся, как стебель сломанного цветка. За перехлестами, за навевавшими тревогу узорами этих прозрачных колонн и обозревался благословенный город Беловодск, стоявший на возвышении, не таком, однако, значительном, как та гора, в которой покоился великий поэт.

Даже издали поражала монолитная громада Беловодского кремля, изумлявшая белизной и сверкавшая золотом. Она не удалялась, не стояла на месте, неуклонно приближалась, ее носил и баюкал ветер, и этот ветер, непонятный в тихий солнечный день, бил Григорию прямо в лицо. Ошеломленный этим обманом зрения, задолго до его появления на свет придуманным неведомыми зодчими, раздосадованный ловушкой, в которую угодили его ощущения, Григорий смотрел во все глаза, и чем больше напрягался, тем очевиднее нарастал в воздухе огромный купол главного кремлевского собора. И в конце концов он уже не мог не принять это благодатное и мучительное зрелище внутрь, в то, что было источником его зрения.

— Я хочу здесь остаться… — тихонько шепнул он.

Вера услышала. Она молча кивнула, давая знать, что понимает чувства своего друга.

--

По вьющейся между могилами тропе бесшумно скользнул Виктор. Остановившись за спиной Григория и Веры, он снял с головы свою залоснившуюся от частого употребления кепку, вытер пот со лба и, внутренне усмехаясь предвкушению, как вздрогнут сейчас эти славные люди, неожиданно заслышав его голос, сказал:

— В мире нет более величественного зрелища, чем это. Я сейчас свободен, и если хотите, друзья мои, я проведу вас по всему Кормленщиково. Устрою вам индивидуальную экскурсию.

Григорий хотел было ответить, что он заплатит, но Виктор предупредительно поднял руку, останавливая в нем это финансовое движение. С километр протопали они к имению, некогда принадлежавшему Фаталисту, по пыльной дороге, то взбиравшейся на поля, где звенели и гудели насекомые, то нырявшей в сырую, с валяющейся на обочине растительной гнилью, тень леса. Как все это было непохоже на ночное пробуждение в луже! Вера вкладывала руку в узкую ладонь брата, и они, неразрывно связанные, убегали далеко вперед и оттуда звонкими, веселыми голосами звали зазевавшегося Григория. Ему вовсе не хотелось бегать по такой жаре, но приходилось. И в собственном учащенном дыхании он слышал растущий и укрепляющийся голос расширения здоровой части своего существа. Он становился еще более другим, чем был прежде.

Его подвели к большому каменному особняку с широким парадным подъездом и вкраплениями правильного, суховатого классицизма, что пользовалось успехом в прошлом веке. Народная любовь к поэту, помноженная на производительную административную фантазию, превратила длинную череду комнат, огибавших некую невидимую ось, в обыкновенный музей с кожаными креслами, разными ломберными столиками, письменными столами, потемневшими от времени картинами, подсвечниками, сундуками, выставленными напоказ и нисколько не смущавшими целомудрие альковами, широкими диванами, на которые строго запрещалось садиться, курительными и танцевальными площадками. Среди всех этих шедевров быта, сохранившегося лишь в виде музейных символов, Виктор торжественно надел кепку (чтобы снимать ее в минуты, когда из его слов явственно вытекало смиренное уважение к поэту) и пустился в подробные объяснения, но едва у него дошло до знаменитого «калики перехожие», Григорий не выдержал и громко, непринужденно рассмеялся.

— Похоже, это относится ко мне гораздо больше, чем вы думаете! — воскликнул он.

Виктор провел своих спутников в служебное помещение. Он прогнал оттуда дремавшую у окна старуху и спросил:

— Что будете пить? Чай? Кофе? Водку?

Выбрали кофе. Григорий снял пиджак и повесил на спинку стула, а Вера, остановившись у окна и заложив руки за спину, смотрела на парадное крыльцо, где у массивных колонн две старухи-смотрительницы, отдыхая от посетителей, предавались оживленной беседе. Ей пришло в голову, что брат и московский гость могут и не заметить, как взаимная неприязнь овладеет ими. Вскоре многообещающий аромат распространился по комнате, и на столе появился из рук экскурсовода кофейник — изящная подделка под старину. Хозяин хмурился оттого, что гости слишком долго гремят ложечками, размешивая сахар, и не дают ему начать обстоятельный разговор.

— Вы обратили внимание, как выглядит этот дом, когда в нем не толпятся люди? — наконец начал он; и, не дожидаясь ответа, который все равно был известен только ему, продолжил: — Ведь мы прошли по пустым комнатам… Дом выглядит так, словно в него никто и никогда уже не войдет. Пустота и оцепенение, которые сказываются и на всем Кормленщикова. А Кормленщиково это целый мир. Странно и неприятно, что, глядя, в каком оцепенении пребывает этот мир сегодня, можно забыть, что именно здесь в свое время Фаталист поднял огромную духовную волну, которая все еще продолжает гулять по миру. Только так, поднимая волну, и можно действовать, если хочешь принести благо России. Поднимая не бунт и смуту, не революцию, а духовную волну, которая прокатится по пустым головам и жаждущим истины сердцам людей, населяющих наши просторы. Святые прячутся по расселинам, вздувая подводные течения. А поэт сказал: я выше вас всех! И дунул в человеческую глину…

Но что это значит — я выше вас всех? Гордыня? О нет, трижды нет! Только так и мог поэт начать свой рывок, только так мог выпятить силу своей личности, и не слепая гордыня побудила его сделать это, а осознанная необходимость. Беда России в том, что люди здесь непременно хотят сваляться в кучу. У нас не было никаких Беркли, признававших мир лишь постольку, поскольку он некоторым образом являлся органам их чувств, никаких Штирнеров, указывающих на свою единственность. Мы не прошли жесткую школу индивидуализма, и нам не понадобилось искать компромисс в неком подобии учения о достоинстве и правах личности. Мы готовы вести полубессознательную жизнь в общине, а поскольку уровень этой готовности, как и понятие о самой общине, у всех разный, мы очень часто приходим к дикой вражде партий. Но видеть и уважать личность другого не умеет и не склонен почти никто, не имея изначального представления даже и о собственной личности. Дорогой московский друг, я могу поднять трубку, позвонить в милицию и объявить, что вы пытались украсть в этом музее некий ценный экспонат. Вы закричите: да как же это? как вы смеете? вы знаете, кто я такой? А стражи порядка будут только посмеиваться, и им даже в голову не придет изучить вопрос, не заслуживаете ли вы хотя бы в малой степени уважения. Им не составит большого труда намять вам бока, бросить в застенок, посадить в самую страшную камеру, где вас быстро превратят в убогое животное. И все это без всякой мысли о том, что вы — единственный в своем роде и неповторимый. Может быть, вы будете возлагать надежды на гуманность суда, на спорую работу адвокатов? Напрасно, ей-богу, вы даже не заметите, как этот суд пролетит, не успеете и оглянуться, как вам припаяют срок — ни за что ни про что, просто за то, что вы оказались в их, судей, руках…

А вот если вы сумеете прежде, чем это случится, каким-то образом убедить нашу свалку, что вы выше всех, вам, пожалуй, удастся избежать самого страшного, вас не тронут. Ну, испугаются… И все это не от плохой работы следователей и судов, всяких важных учреждений, заводов и фабрик, машинистов поездов и делателей культуры, а только потому, что никто не хочет видеть в другом личность. Человека, двуногого видят, это необходимо и часто даже выгодно, ибо открывает путь к эксплуатации. А о божественной сущности человека — ни малейшего понятия.

Как вы думаете, почему мы, имевшие Фаталиста, воодушевлявшиеся его примером, восхищавшие им при его жизни и неистово оплакивавшие его гибель, опять так скудно и жалко живем? Только потому, что волна духа, поднятая им, прокатилась, мы стряхнули с себя пену и опять стоим голые, несведущие, одинокие и жаждущие поскорее сбиться в кучки.

Мы с сестрой родились в Кормленщиково, здесь живем и здесь умрем. Сознание этого накладывает особый отпечаток на всю нашу жизнь, как и на жизнь каждого, кто здесь появился на свет. С младых ногтей я воспитывался — не столько родителями, сколько тайной доктриной этих мест — в убеждении, что непременно должен стать если не поэтом, то по крайней мере мыслителем, а поскольку Он пал смертью храбрых в битве за свободу южных славян, наших братьев, то и героическим мыслителем. И подобное воспитание получал не я один, хотя, естественно, далеко не каждый житель Кормленщиково в конце концов прозрел и осознал свою роль. Я же крепился, а когда мне было трудно, упорствовал в четком и настойчивом определении цели: не быть простым смертным, помнить, что рождение в Кормленщиково — это знак Судьбы.

Но посмотрите, куда завело меня такого рода воспитание. Кстати сказать, для героизма долго не было вообще никакого повода, сами понимаете и помните — тягучие болотные времена. И солнце светило как-то очень уныло, не правда ли? Эти поприща — мыслителя и героя — все-таки стоит немного разделять, чтобы не возникало неуместной путаницы. Так вот, я прежде всего стал мыслителем, это было проще сделать. В конце концов я даже написал книгу, в которой изложил, едва ли не в форме афоризмов, свои нехитрые, в общем-то, мысли. И тут я снова столкнулся с замедленностью времени, мою книгу никто не желал публиковать, в глазах издателей я читал тоскливый вопрос: ну куда ты лезешь, жаба, ты что, переловил всех мух в своем закутке? Я же считал, что моя рукопись вполне достойна публикации, сцепил зубы, не очень громко, но вполне внятно произнес: я выше вас всех! — и ринулся в бой. Я бы и достиг чего-то героического в этой борьбе за превращение болота в быстротекущие воды, когда б величие моего порыва не отменило решение нашего правительства начать политику бурных и страстных реформ.

Тогда нашелся чудак, согласившийся издать мою книгу. Такое счастье охватило меня, что я принял все его условия и проглядел, как он превратил мой труд, для меня более чем серьезный, в собрание каких-то дурацких, пошлых шуток. Все начисто переделал, хотя для улучшения, которого он якобы добивался, иной раз требовалось всего лишь подменить мое слово каким-нибудь из тех, какое я совершенно не мог сказать, и в таком перевранном и искаженном виде издал. Вот вам и первая карикатура, получившаяся из моей жизни. Желания, стремления, мечты — все осуществляется, но в каком виде!

Памятуя о необходимости героического деяния, я отправился на Кавказ, не в качестве воина, конечно, потому что мне не за кого было там воевать, а в качестве корреспондента одной газетенки. Мои военные похождения переросли в карикатуру в первый же вечер моего пребывания в осажденном городе. Я попал на какой-то горский банкет, все ужасно громкими и торжественными голосами провозглашали витиеватые тосты, хором выкрикивали что-то, поднимали кубки и опрокидывали их содержимое в глотки. Что вовсе не обязательно пить до дна, я узнал слишком поздно. Я-то в простоте душевной полагал, что в таких условиях нужно непременно до дна. Очнулся я только на следующее утро, в гостинице. Я, конечно, видел там убитых пулями и горем людей. Снаряды бабахали нередко прямо в квартирах мирных граждан. Но моя борьба с карикатурностью собственных действий, а может быть, и всей моей судьбы, была напрасной. Мы поехали в поселок, который обстреливался всю ночь, ехали через какую-то нейтральную, но все же скорее вражескую территорию. Я потел, но не от страха, а от того, что из меня выходил дурной похмельный дух. В горах, там красиво, знаете ли. А вот и разбомбленный поселок. Пострадал всего один дом — разворотило начисто, правда, все его обитатели при этом уцелели. Я посмотрел на них бывалым корреспондентом и просто сочувствующим гражданином. Наконец-то начинается моя работа, мое героическое деяние. Не тут-то было! Начинались в действительности уже немного знакомые мне приемы кавказского гостеприимства. Прямо на тех развалинах мы сели пить и закусывать, и отказаться было никак нельзя, потому как обида хозяевам. Потом попали на пост бойцов, защищавших этот поселок, и там уже нельзя было не пить до дна. На этом посту нельзя было, так они решили. Довольно-таки славные парни, и они на своей ратной службе очень весело проводили время. Подружившись со мной, хорошо выпив и закусив, они выбежали на улицу с огромным пулеметом и давай палить куда-то в горы. У меня еще сохранилась капелька благоразумия, и я отказался участвовать в этой затее…

Виктор поднял заголенные по локоть тонкие руки и погладил незримую величину, показывая, как внушительны горы. Вера поцокала языком: так летят пули в познанную братом пустоту войны. На не знающих помады губах девушки блуждала рассеянная улыбка.

— А что было дальше? — спросил Григорий, не дождавшись продолжения рассказа.

— Да ничего, — ответил Виктор и пожал плечами. — Я вернулся в Беловодск, сдал в газету какую-то сумбурную статейку и побежал поскорее в Кормленщиково. Решил сидеть здесь и не высовываться, заниматься делом, которое действительно люблю. Я люблю водить экскурсии.

В комнату, где они сидели, влетела большая черная муха и принялась с жужжанием носиться над головами беседующих. Григорий Чудов смотрел на нее.

— Вы сказали, — обратилась к нему Вера, — что хотите остаться здесь, с нами. А чем вы будете заниматься?

Григорий неопределенно улыбнулся.

— Если бы я был в состоянии поднять большую духовную волну, я бы сделал это без промедления, — ответил он. — Но вряд ли мне это под силу, во всяком случае в настоящую минуту. Придется подождать. Когда истина напоминает о себе, нам кажется, будто ее свет пролился в глубине нашего сердца, но мы вдруг попадаем в ее лучи и видим все свое ничтожество. Для начала я позвоню жене, скажу, что задержусь здесь, попрошу, чтобы она устроила мне отпуск в издательстве, и прислала денег на первое время. Надеюсь, я принял благоразумное решение.

— Вы можете пока пожить у нас, чтобы вам не платить за гостиницу, — сказала Вера. — У нас с братом домишко не ахти какой, но места хватит.

— Вы очень любезны, — проговорил Григорий Чудов отвлеченно.

Муха вылетела в открытое окно, унося его решение на суд жены. Этого суда путешественник не опасался. Он привык мыслить самостоятельно и в своих суждениях ни от кого не зависел.

4. Салон Вдовы Ознобкиной

Улица Кузнечная была одной из самых непритязательных в Беловодске, она складывалась из каких-то серых, насупившихся и подточенных как будто именно здесь специально не прекращающимися дождями домов настолько неопределенной и безликой архитектуры, что их можно было выдавать и за образец некоего древнего, не поддающегося теперь разгадке стиля. Среди этих окаменевших монстров примерно год назад вдруг, словно по мановению волшебной палочки, возник кирпичный особняк в три этажа, удивлявший радостной причудливостью своих форм. Владелец этого затейливого теремка, старик Ознобкин, успел только завершить строительство, но не насладиться жизнью на новом месте. Костлявая прибрала его. Оставшаяся после него молодая вдова, понимая, что загадка богатства, позволяющего строить такие хоромы, мучит и даже не самых досужих беловодцев, иногда, в благодушную минуту, снисходила до объяснений.

— Мой старик, — говаривала она, — наворовал быстро, а к праотцам отправился еще скорее. Сверзился, бедняга, с крыши.

Эти слова лишь казались вызывающе циничными, а на деле скорее потрафляли давно утвердившейся моде патетически провозглашать, что воруют все, и ловко притупляли пытливость горожан. Вдову не трогали, более того, она снискала славу милой и остроумной бабенки. Между тем в ее шутейном послесловии к жизни старика Ознобкина содержался несомненный намек на правду, ибо этот старик был темной личностью, и вдовье высказывание о быстроте совершенной им кражи могло соответствовать действительности лишь в том философском смысле, что даже и продолжительное, по человеческим меркам, существование ее покойного мужа было все же только кратким мгновением в сравнении с вечностью.

Весь тот год, что она прожила на положении вдовы, Катя Ознобкина популяризировала в Беловодске свои мощные культурные запросы. Она бывала на разных выставках и презентациях, ее видели даже в местном театре драмы и комедии, но это уже смахивало на недоразумение, поскольку упомянутый театр, унылый до невозможности, был последним местом, куда пошел бы просвещенный и благоразумный человек. Цивилизующий гений, дух культурного благоустройства овладел вдовой Ознобкиной ровно на столько, на сколько можно овладеть женщиной без того, чтобы она почувствовала себя готовой пуститься во все тяжкие, и теперь выглядывал из нее с подобием некоторой даже интеллектуальности. Заневестившись у этого скорее домовитого, чем раздольного и бесхозного духа, Катюша и устроила в своем знаменитом особняке нечто вроде салона, где собирались сливки местного общества.

Надо признать, в этот салон думающую публику влекло все же не желание полюбоваться разбушевавшимся интеллектом его хозяйки, а выросшее до похотливого стремление отведать те бесчисленные рыбные блюда, которые вдова готовила. Она называла это «кое-что из осетрины» и утверждала, что весь исходный продукт для будущих гастрономических изделий отнюдь не куплен ею на рынке, а выловлен в местных водоемах.

Отведавшие вдовьей осетрины, как и только мечтавшие хотя бы издали взглянуть на нее, сходились на том, что мелькающим в словах вдовы намеком на бедность, будто бы вынуждающую ее собственными ручками ловить рыбку, чтобы доставить удовольствие гостям, можно пренебречь. Гораздо большего внимания заслуживал вопрос, где, в каком таком водоеме рыбачит вдова. Люди, сидящие нынче с удочками на берегах Большой, по скудности их улова могли быть названы рыболовами разве что человеком, пытающимся выдать желаемое за действительное. А на пиршественном столе вдовы рыба — да еще какая! — не переводилась.

Эта загадка терзала беловодцев, и они изо всех сил старались уличить вдову во лжи. По общему убеждению, ни в самом Беловодске, ни в его окрестностях никакая рыба уже давно не водится, однако вдова кичливо демонстрирует неисчерпаемость ее запасов. Выходит, уличить эту бабенку — задача не из легких. Очень близко к раскрытию истины подошел один ученый беловодец, во всяком случае его научный комментарий прозвучал как гром с ясного неба.

Осетр, гласил приговор ученого, в качестве обитателя водной стихии, а не стимулирующего движение пищеварительных соков в желудке гурмана средства, вообще невозможен на той широте, где располагается Беловодск. Если здесь что-то и возможно, то лишь кое-что из отряда осетровых. Да и то, возможно это было в далеком прошлом, когда природа не истреблялась столь хищнически и варварски. Иными словами, можно высказать научную гипотезу, что в незапамятные времена, когда история еще спала под темным игом легенд и мифов, в здешнем водном бассейне некоторые рыбины, подвизаясь в роли осетровых, имели основания рекомендоваться лопатоносами. Хотя, по здравом размышлении, следует признать, что и они были, скорее всего, не более чем лжелопатоносы.

Из этого рассуждения со всей ясностью вытекало, что вдова Ознобкина втирает очки, но не прояснялось, как все-таки уличить ее во лжи. Если, к примеру сказать, ты лопатонос, а тебе говорят, что ты, в лучшем случае, лжелопатонос, это ведь еще не значит, что ты разоблачен и доказана какая-то твоя вина. Не исключено, что быть лжелопатоносом даже гораздо лучше и почетнее, чем просто лопатоносом. То же самое вышло бы, когда б кому-то взбрело на ум назвать вдову Ознобкиной лжевдовой. Недоказуемо! Да и рыба из отряда осетровых по-прежнему не переводится на ее столе.

Однако пора сообщить, что рыба, ставшая притчей во языцех, поступала в кухню вдовы из затерянного в окрестных лесах озера Громкого. Там ее выуживала целая бригада нанятых предприимчивой бабенкой парней. Ничего громкого в озере не наблюдалось, зато в позах рыбаков, выплывавших в своих лодках на его середину, время от времени проглядывало нечто библейское. Случалось, они вдруг замирали, скрючивались или распрямлялись, озирались по сторонам и прикладывали руку козырьком ко лбу так, словно по воде как посуху уже шел к ним пророк, призывающий их бросить рыбную ловлю и подзаняться апостольским уловлением человеческих душ. Однако на самом деле эти простые люди, у вдовы по книге расходов проходившие как высокооплачиваемые, боялись тех, кто и жизни, своей и чужой, не пожалел бы ради проникновения в тайну вдовьих осетров.

Пока не дошло до восшествия на беловодский престол Волховитова и все развивалось строго по материалистическим законам, озеро Громкое покорно уступало промыслу, больше похожему на грабеж. Но с приходом к власти нового мэра оживилось и оно, пробудились от вековой спячки, сбросили с себя оковы единственного неправильного учения разные подводные силы — если сверху, например с лодки, посмотреть, так очень даже темные, с не внушающими доверия буграми и шишками на изворотливых телесах, с подозрительно несовременной перепончатостью.

На стол секретарши мэра, Кики Моровой, наиболее из всех прочих секретарей и помощников приближенной к начальнику, легла жалоба, накарябанная на каком-то толстом и неровном листе, вряд ли имевшем целлюлозно-бумажное происхождение. Стиль документа отличался дремучей выспренностью, и это вкупе с вопиющей неправильностью расстановки слов делало его непостижимым для самого проницательного чиновника. Но Кики Морова, по всей видимости, вполне сообразила, на что жалуется проснувшееся озеро Громкое, и, воспользовавшись свободной минуткой, вошла с «грамотой» в главный беловодский кабинет.

Мэр Волховитов сидел в кресле за огромным письменным столом и смотрел в окно на белые стены и золотые маковки кремля. Он даже не повернул головы, когда вошла секретарша. Это был весьма крупный мужчина, с более или менее благородной и ничем не примечательной внешностью. Его внутренняя сила — та самая, что помогла ему с загадочной легкостью победить на выборах, а при необходимости позволяла превращаться в различных животных, парить в воздухе и безопасно для себя бултыхаться в гибельных болотах, — до некоторой степени раскрывалась лишь тогда, когда он поднимал глаза и задерживал тяжелый взгляд на том, на кого хотел произвести впечатление. Разумеется, это был еще только намек, что его сила может раскрыться, а в известном смысле и грозное предупреждение. Но сам по себе взгляд был глубокий, темный до бездонности и какой-то, пожалуй, беспринципный, ибо не давал ни малейшего представления о том, какую нравственную позицию займет его обладатель, если и впрямь пожелает пустить в ход свои необыкновенные способности.

Кики Морова удобно, закинув ногу на ногу, развалилась в кресле напротив начальника, бесшабашно, даже насмешливо посмотрела на него своими словно бы утонувшими в черном бархате глазами и, с крысиным шорохом почесав в затылке, начала:

— Радегаст Славенович, поступила челобитная с озера Громкого насчет осетровых. Дескать, Катя Ознобкина, известная вдова с улицы Кузнечной, чересчур их берет, по крупному. Надо бы это пресечь, я такого мнения и поддерживаю наших озерных друзей. Те осетровые не только не являются каким-нибудь там всеобщим достоянием, но и вообще не подлежат тому, чтобы их отлавливала некая Катя и скармливала своим гостям. Сложилась нетерпимая ситуация, и мы, как городская власть, обязаны вмешаться. Вы со мной согласны, Радегаст Славенович?

Волховитов наконец перевел взгляд на секретаршу. Но если он рассчитывал произвести сильное впечатление на Кики, а то и сразить ее наповал, то его надежды не оправдались. Лицо девушки под копной рыжеватых волос, отнюдь не белое и веснущатое, не рыхлое, а смуглое и острое, как у цыганки, по-прежнему светилось не совсем понятным и уместным для будничной атмосферы общения с начальником ликованием.

— Мы взяли власть, Кики, — медленно, с нотками назидания произнес градоначальник, — не для того, чтобы злоупотреблять ею, наша цель — поразвлечься, хорошо провести время, пожить в свое удовольствие…

— Мы этим и занимаемся, — бесцеремонно перебила Кики Морова. — Но не стоит совсем уж запускать дела. Управление городом, сами знаете, штука тонкая. И если какая-то Катя Ознобкина…

Волховитов поднял могучую руку, прерывая поток ее красноречия.

— Я строил этот город, Кики, а теперь вернулся и взял в нем власть. Уже одно это обязывает меня к роли его защитника. И тебе, Кики, известно, в каком виде я должен представать, чтобы верно следовать заветам сочинителей этой роли. С копьем в руке, а может быть, и с мечом… И еще один непременный атрибут — щит с изображением овечьей головы.

— Но почему же овечьей? — рассмеялась Кики Морова. — Сдается мне, Радегаст Славенович, за время нашего с вами печального отсутствия и рассеяния вы маленько перепутали роли и теперь приписываете себе совсем не те обязанности, какие вам действительно надлежит исполнять. Да и сообразите насчет времени, так сказать, современности — кого теперь удивишь копьем? Среди той образованности, которую мы обнаружили в Беловодске, гораздо больше пригодились бы ваши баснословные познания, чем какое-то копье, не говоря уже о щите. Тем более что упомянутая вами овечья голова — это уже совсем никуда не годящаяся выдумка.

— Допустим, я что-то напутал, — согласился мэр. — Это меня огорчает. Но я готов честно признать, что в моей памяти еще имеются досадные пробелы. Я готов наверстывать упущенное, учиться… Я открыт для критики. Другое дело, что в действительности мне совсем не хочется играть роль защитника города, увы… Однако это вовсе не значит, что я намерен и склонен вредить беловодским гражданам, отнюдь нет! Пусть они живут своим миром, а мы, власть предержащие, будем жить своим. Такова моя позиция, Кики, и я рассмеюсь в лицо каждому, кто посмеет напомнить мне, что во время предвыборной кампании я говорил совсем другое.

— Все это известно мне, Радегаст Славенович, лучше, чем кому бы то ни было, — возразила секретарша, обнажая в улыбке ослепительные зубы. — Но вы не так меня поняли, я отнюдь не собираюсь вредить бедной вдове… разве что немного попугать, чтобы не зарывалась, ну и в порядке защиты осетровых от полного истребления. Я беру пример с вас, Радегаст Славенович, и думаю о веселых, шаловливых делах, а не о мрачных, как можно было бы подумать, принимая во внимание мое предназначение…

До сих пор трудно было заметить в мэре весельчака и шалуна, подающего пример даже всяким и без того не унывающим оптимистам вроде Кики Моровой. Но тут он, выслушав секретаршу и как бы мгновенно устав от роли строгого законника и нравоучителя, улыбнулся, улыбкой совершенно очевидно выдавая ей санкцию на свободу действий в отношении вдовы Ознобкиной. В его глазах заплясали огненные чертики. Он достал из ящика письменного стола бутылку коньяка и две рюмки и наполнил их.

— За осетровых! — провозгласил мэр.

Они с удовольствием выпили.

--

Летописец Шуткин не отведал вдовьей осетрины, его не приглашали. В городе вообще не придавали особого значения творческому подвигу, который совершал Мартын Иванович. Не было, скажем, понимания разницы между обычной литературой, сквозной, так сказать, в отношении времени и эпох беллетристикой, с одной стороны, и летописными сводами, этими важнейшими источниками познания мира, с другой, а было убеждение основной массы беловодцев, что если человек берется за перо, то он всего лишь писателишка, причем непременно и заведомо бездарный. А вдова Ознобкина не обладала чрезмерным вольнодумством, чтобы вопреки устоявшемуся общественному мнению помыслить, что среди берущихся за перо каким-то образом порой возникают и даровитые литераторы. Поэтому она не учитывала Шуткина, и он, оговоримся сразу, едва ли даже мог рассчитывать добиться когда-либо у нее, одаряющей исключительно по способностям, квалификации едока чудесной рыбицы.

Но не обида на это общественное пренебрежение погнала Мартына Ивановича теплым летним вечером к фантастическому особняку вдовы. Да, он намеревался проникнуть в среду избранников, но не для того, чтобы доказать свое право находиться среди них, право, обусловленное его высоким талантом. Забота и тревога совсем иного рода направляла летописца, не подозревавшего, какая большая беда подстерегает его несуразный, неправдоподобный нос.

Привыкший давать в своем творении подробную, добросовестную и, главное, материалистическую сводку текущих городских событий, Мартын Иванович был как-то чересчур обескуражен и почти пришиблен анекдотической фантасмагорией, свидетелем которой он стал на церемонии передачи символического ключа от города. Все уже успели подзабыть это событие, и в самом деле удивительное, а Мартын Иванович продолжал мучиться им, из-за чего потерял аппетит и сон. Он даже до сих пор не осветил его в своей летописи, и как, собственно, он мог это сделать, если оно очевидно и вопиюще выбивалось из создаваемого им с научной скрупулезностью материалистического ряда? Что скажут потомки, обнаружив, что их любимый историк, их незабвенный Нестор вдруг начинает как бы петь фальцетом, давать петуха, опускаясь до описаний того, что выглядит только глупой выдумкой и выглядеть иначе не может? Летописец осознал необходимость обратиться за помощью и советом к современникам. А добрыми советчиками в Беловодске могли быть лишь те лучшие умы города, что собирались и ели осетрину у вдовы Ознобкиной.

В этот роковой вечер небольшая, но странная и, если можно так выразиться, мучительная компания умиротворяла бурю культурных потребностей вдовы. Люди подобрались ладные и видные, известные в городе, однако конфликтующие между собой иногда даже с яростью и болью великих трагиков. Потому, что осетрина и впрямь была бесподобна, тут сидели за одним столом и мирно беседовали, политически не враждуя, лидеры двух абсолютно противоположных лагерей, но Беловодск, взгляни он сейчас на этих ублаженных господ, не обманулся бы их показным миролюбием, ибо уже не раз внимал громогласному объявлению жесточайшей войны, слетавшему с уст то одного, то другого. Так же и издатель с писателем, составлявшие вторую пару, отнюдь не питали друг к другу добрых чувств. Их связывали сугубо деловые отношения, по крайней мере так им хотелось думать, а хозяйка салона решила усадить их за один стол, заставить их питаться с одного блюда и пить из одной бутылки, и это было обоим до крайности неприятно.

Сама вдова, поместив голову на согнутой в локте руке, лежала на ослепительно красном плюше дивана и снисходительно посматривала на своих гостей, которые, расположившись за круглым столом, деятельно набивали утробу изобретениями ее кулинарного гения. Это была еще молодая женщина весьма крупного строения: пока она оставалась в тени старика Ознобкина, у нее было больше скрытых недоброжелателей, чем друзей, и эти завистники видели в ней разжиревшую на дармовых харчах выскочку; когда же смерть старика подарила ей самостоятельность, обеспеченность и пригодность к новому браку, появилось немалое количество кавалеров, считающих ее прежде всего упоительно пышнотелой и на редкость соблазнительной особой. Ничего иного, кроме обычной славной толстухи, невозможно вычислить из этих крайних суждений.

Катя возлежала в просторном красном халате — под стать обивке дивана. Она не сомневалась, что красное ей к лицу, и вечно ослепляла и дурманила всех не то словно бы потоками брызнувшей из открывшейся раны крови, не то как бы последней ужасной вспышкой садящегося за горизонт солнца. Перед ней стояла на треноге вместительная колба, постоянно подогревавшаяся крошечным огоньком спиртовки, а внутри колбы кипела кашица из каких-то темных разбухших уродливых трав. Испарения этой кашицы и вдыхала Катя, время от времени прикладываясь к длинной резиновой трубочке. Делать это в присутствии гостей, доводя себя до легкого головокружения, она считала высшим шиком.

Катю Ознобкину, при такой ее нехитрой изысканности и утонченности, вовсе не следовало подозревать в глупости. Она, разумеется, не обладала безупречным умом, но между тем с проницательностью змеи закрадывалась во внутренние покои своих гостей, например и этих, что сидели у нее за столом в этот роковой вечер, и постигала не только их полупрезрительное отношение к ней самой и любовь к ее осетрине, но и все конфликты, раздиравшие их тесно связанную идеологическими играми компанию.

Все было доступно ее разумению в этих главных ратоборцах, игравших мускулами на беловодской политической арене. Без них уже не мыслилась жизнь, но то, что сами они выдавали за свои мысли, стоило разве что поскорее увековечить под видом догм, чтобы можно было и сунуть поскорее эти перлы в музейные запасники. Так полагала, тешась своей женской мудростью, вдовушка. Но живость, с какой лидер правых и лидер левых поглощали блюда, называвшиеся заливными, и с какой присматривались к сменам блюд, поглощая между делом разные копчености, опрокидывала ее мечту распотешиться превращением этих трибунов в некие восковые фигуры. Антон Петрович Мягкотелов, вождь правых, и обгладывая косточки загадочных существ из озера Громкого оставался ратующим за создание демократического государства, в котором будут соблюдаться все права и свободы граждан, предварительно хорошо накормленных. Не ограничиваясь такой заботой о пока еще нищем, полуголодном и практически бесправном народе, он весьма горячо вызывал на диспут Москву, намереваясь доказать, что у нее с самого начала повелось во всем нехорошо поступать с Беловодском. Как только Москва осознает эту горькую правду, уверял Антон Петрович, а осознав, оставит наконец бедный Беловодск в покое, жизнь здесь преобразится в мгновение ока. Леонид Егорович прочно стоял в оппозиции разнузданной болтовне беловодского демократа: сепаратизм, воспеваемый Антоном Петровичем, не улучшит нашу жизнь, а приведет нас всех к краху! Леонид Егорович Коршунов был левым, верным приверженцем оболганного и оплеванного учения. Он посещал родильные дома, детские садики и школы, инициируя младенцев и прочую мелюзгу повязыванием красных галстуков, которых у него было все равно что у фокусника носовых платков. Не все посвященные плелись после этого в хвосте у энергичного товарища, навязавшегося им в духовные отцы, но Леонид Егорович не унывал и даже не снисходил до того, чтобы подсчитывать потери. Москву же левый Леонид Егорович любил, хотя и грозился ей нынче походом народного ополчения, по типу мининского, которое сотрет с лица земли тамошних мягкотеловых, предателей и торгашей. Москва, выходило по Коршунову, если и поступала иной раз жестко, то всегда так или иначе преследовала благую цель единения страны, ее экономического, научно-культурного и духовного развития. Коршунов, хотя и называл себя народным трибуном, предпочитал апеллировать все же к простым трудящимся, а не к народу в целом, поскольку при чрезмерной громогласности под его опеку могли ненароком попасть и зажравшиеся, обнаглевшие за годы мягкотеловской риторики проходимцы и ловкачи.

— Наш народ способен проморгать собственное благо, — резко заявил правый Мягкотелов между сменами блюд — с заливными осетровыми было покончено, наступал черед запеченных. — Он не только не понимает, что ему необходимо, но и не знает, чего хочет. Поэтому народу надо указывать. И мы указываем. Мы говорим: необходимо строить правовое государство. Другого пути нет. Я говорю вот что: другого пути нет ни у нас, демократов, ни у народа, который имеет о демократии самое смутное представление. Поэтому мы должны указывать народу, каким путем следовать, а народ должен следовать указанным нами путем. Только так можно победить мракобесие, вековую отсталость, тиранию, бездуховность, политическую и социальную апатию, пьянство, нищету и прочие незавидные явления нашей действительности. Свобода существует, потому что существует декларация прав и свобод граждан. И мы должны достичь ее.

Коршунов вскинулся, вздернул острые плечики, заученно побледнел на эти тонкоголосые речи опившегося белым вином вдовы врага. Все в Леониде Егоровиче было пронизано чуточку даже манерной нервозностью, ибо он хотел выступать перед людьми знатоком тонкого, деликатного обхождения, но враги постоянно напрашивались на грубую и беспощадную расправу, и ему приходилось идти против собственной совести и натуры, обрушивая на них потоки грязной брани и чудовищных угроз.

— Другой путь есть, — выразил он вполне простую и бесспорную мысль; но дело было не в ней, а в том высшем презрении, каким он обдал Мягкотелова, гордо повернувшись к нему на стуле всей своей наружностью надевшего очки лиса. — Нашу перманентную революцию вы, Антон Петрович, не задумываясь о последствиях, решили победить своей гнусной шоковой контрреволюцией. И посмотрите, что получилось. Государство, территориальная целостность, экономика, промышленность, наука, культура, пенсия, образование, женщины, старики и дети и, кстати, деторождаемость — все на грани развала. И если мы, левые, не будем содействовать повышению уровня благосостояния народа, то кто же сделает это вместо нас? Нет такого доброго дяди, который бы разделил с нами наши убеждения, раздавая при этом свое имение в пользу простых трудящихся. А если вы ищите этого дядю за океаном, то почему бы вам, Антон Петрович, не отправиться туда и не устраивать свои губительные эксперименты в более подходящих для них краях?

Мягкотелов поднял короткие руки и загородился пухлыми ладошками от аргументов, перешедших в отвратительные намеки.

— Я патриотичен, — возразил он. — Не менее, чем вы, Леонид Егорович. Я навсегда пустил корни в Беловодске.

— Ваш патриотизм, — тонко усмехнулся большевик, — внушает нам неодолимые сомнения. Мы скорее поверили бы в искренность ваших чувств, если бы вы ностальгировали по родине, пожирая бананы и попивая кокосовый сок где-нибудь в африканском зное.

Отрывистые, сухо потрескивающие мысли Мягкотелова выскакивали непосредственно из его большой круглой головы, в которой несомненно был установлен специальный счетчик. Иногда что-то механическое, иллюминаторно отражающее плавание этого счетчика-корабля в просторном сером веществе, мерцало в выпуклых глазах вождя беловодской демократии. Не в пример высокому и тощему Коршунову, катающийся мячиком короткий, весьма коротконогий Мягкотелов отрастил себе внушительный животик, который выдавался вперед наподобие боксерской груши, и все же только большая голова на поразительно тонкой, стебельковой шее выглядела во всей его внешности чем-то отдельным и исключительным, неким оазисом в пустыне народной бездумности. Иначе дело обстояло у издателя Плинтуса, сидевшего рядом с прославленным беловодским демократом: то, что Лев Исаевич мог назвать своими мыслями, а в высшем смысле и теориями, гениальными прозрениями и догадками, вырабатывалось где-то в жировых складках его необъятного и мягкого, как подгнивший помидор, тела.

Писатель Греховников был не без тайного умысла усажен вдовой напротив его мучителя Плинтуса. Он окидывал изнемогающим от вожделения взглядом уставленный яствами стол. Бедный Питирим Николаевич хорошо питался только у вдовы Ознобкиной, куда его изредка приглашали. Правда, приглашали его не более чем для усугубления смехотворности издателя, державшейся на рыхлой толщине того, но писатель, которому жизнь на литературной стезе не давала повода для гордости собой, довольствовался и этим, кстати подкрепляя осетриной свои неуклонно падавшие физические силы.

— Наш народ живет в бедности, и за это его следует пожалеть, — с огорчением сказал Лев Исаевич; в его плутовато глядевших черными точечками заплывших глазках исхитрялась прочно гнездиться неизбывная меланхолия все на свете повидавшего и испытавшего человека. Он продолжил: — С другой стороны, я согласен с утверждением уважаемого Антона Петровича, что этот живущий в бедности народ еще к тому же и беден на мысль, на аналитические процессы, возникающие в развитом уме. Не будем чрезмерно концентрировать внимание на дикости этого всесторонне бедного народа, который наш почтенный Леонид Егорович изо всех сил старается отправить в коммунизм, но и совсем обойти этот вопрос стороной тоже никак нельзя. Однако тут же оговорюсь, я против учительства и наставлений, тем более суровых, с палкой в руках. Лучше пряник. Нужно уметь быть медоточивым, разумеется, в меру и к месту. А не то что палкой, но и простыми, доходчивыми разъяснениями, предназначенными в первую очередь для слабоумных, уже никого и ничему не научишь, господа. Я сочувствующий, и вижу, что народ, в силу перечисленных причин, вдвойне достоин жалости, а значит, и утешения. И я даю ему это утешение в виде быстро изданных и относительно дешевых книжек не слишком хитрого содержания… Тут вам и всякие любовные душещипательные драмы, и криминальная бормотуха, и поучительные, хотя и вымышленные историйки из нашего исторического прошлого, — читая такого пошиба литературу, легко отвлекаешься от тягот натуральной жизни и забываешься как бы легким, приятным сном.

Питирим Николаевич, пока Плинтус не спеша, даже лениво, как и полагается прочно сидящему на осетровых вдовы сибариту, вел свое рассуждение, смотрел на него со жгучей ненавистью. Предполагая дать своему хозяину суровую отповедь, он пытался унять сердцебиение, но жаркий комочек, разбрасывавший по груди гневные слова и сам скакавший, как мячик, метался до тех пор, пока не застрял в горле, тем самым лишив писателя возможности заговорить. Писатель имел вид больного чахоткой, хотя в действительности был что называется двужильный и вполне мог поработать еще в воловьей упряжке. Болезненность его облику придавали страсти, полыхавшие в его груди, сжигавшие его сердце. А с некоторых пор главной его страстью и стала бешеная ненависть к издателю Плинтусу.

Как и все присутствующие, Питирим Николаевич был человеком словно бы без возраста, этаким детским человеком почтенных лет. Он жил одиноко, жена ушла от него, не выдержав нищеты, впрочем, это скорее духовное, чем физическое одиночество пытались разделить с ним ветхая старушка мать и свихнувшийся младший брат, с некоторых пор не встававший с постели и только и знавший что овечьим блеянием умолять всех оставить его наконец в покое. Их попытки прибиться к Греховникову полноправными домочадцами нацеливались прежде всего на истребление тех скромных средств к существованию, которые он добывал. Питирим Николаевич, однако, упорствовал в стремлении жить исключительно литературным трудом, и Лев Исаевич, пользуясь этим, с успехом побуждал писателя беспрерывно сочинять те самые истории, которые он затем в типографски обработанном виде выпускал из своей жалостливой к народу, щедрой руки. Но у Греховникова была еще и самовоспетая гениальность, которую он вовсе не хотел терять из-за воззрений Льва Исаевича на читательские потребности масс, поэтому он горячился. К тому же, надо признать, Лев Исаевич платил скудно. А ведь взял в свои руки чуть ли не все издательское производство Беловодска. Чего только не сделаешь для страждущих масс! Но и на достигнутой вершине славы и богатства Плинтус нуждался в жалком, одаренном и быстропишущем Греховникове, хотя и угадывал его неприязнь. Он привязывал к себе беспокойного писателя обещаниями со временем непременно издать его глубокомысленные творения, лежащие в столе в ожидании своего часа.

Понимал, ей-богу, понимал Питирим Николаевич, что надо встать с суровым и каменным лицом и вдруг ощериться, брызнуть слюной на Плинтуса, бросить ему в лицо салфетку или вилку, или бокал, выкрикнуть: негодяй! — но не делал этого. Мешал сытый желудок, многое мешало, сердце застряло в горле, вино было превосходным, и с его сияющей в крови помощью легче переносилась перспектива вечного подневольного труда на жирного штурмана корабля дураков. О, как ненавидел в эту минуту писатель, великий тугодумный труженик-реалист, свой народ, который с охотой поддавался сладким обманам и утопиям жирной туши, смеявшейся над ним!

Такая компания сидела в салоне вдовы Ознобкиной, в просторной и богато изукрашенной комнате, под широко и узорчато разметавшей светлые сосульки люстрой. Не впервые видела этих людей перед собой хозяйка и знала наперечет все их словеса. Лицо у нее, в красном переливающемся шелке возлежащей на красном плюше, сделалось тоже красным от курения из резинового шланга, соединенного с неустанно кипящей колбой, запылало, как угли в печи. Лев Исаевич, взглянув на даму, не удержался от соображения, что хорошо бы навалиться на нее своей огромной тушей, побаловать над нею сверху, похотливо сверля глазками и криво усмехаясь. Греховников же понял и перехватил его мысль и, тоже уставясь на вдову, внезапно опалился жаром любви к ней, сразу ставшей как бы давней и испытанной, неугасимой, твердой, как кремень.

Правда, эта любовь скверно путалась у него со съеденной осетриной и отрыгивала отменным белым вином, которое вдова подавала к столу. Это проще простого объяснить, Питириму Николаевичу, естественно, хотелось жить так же сыто и беспечно, как жила вдова, хотелось жить с ней, под ее крылом, не ведая забот о хлебе насущном, уж он бы тогда написал книжки что надо! Неодолимое искушение подталкивало его подбежать к закутавшейся в красный саван Кате Ознобкиной и при всех потребовать ответа: любит ли она его? Ведь он-то любит! Питирим Николаевич, окончательно растратив возможность иметь возраст и солидность, смотрел на вдову ягненком, школяром, влюбившимся в свою учительницу и с вожделением ждущим минуты, когда она накажет его за очередную провинность. И он подбежал бы к ней за наказанием и счастьем, но вдруг глаза Кати Ознобкиной округлились от изумления, а брови поползли вверх и спрятались под светлыми кудряшкам волос, падавшими на лоб.

Вдова смотрела поверх голов своих гостей, Греховников проследил за ее взглядом, и все сделали то же самое. Они увидели, что стена медленно и бесшумно, не создавая мусора, расползается на высоте, где этому действию никак не мешало наличие возле нее низкого полированного столика с запасными закусками и винами. В образовавшемся провале царила сумрачная пустота, в своей абсолютности не оставлявшая и намека на вообще-то существующую соседнюю комнату, и в этой пустоте внезапно возникла, приняв горделивую позу, Кики Морова, секретарша мэра. От удивления и ужаса никто не мог проронить ни звука. Кики Морова выставила из распахнувшегося платья стройную ногу и утвердила ее на узкой голове какого-то змееподобного существа, с улыбкой полного удовлетворения извивавшегося на неровно запечатлевшейся границе гостиной и, судя по всему, близкого ада, откуда оно приползло. Секретарша была в длинном серебристом платье, переливавшемся, как звезды, вид у нее был, можно сказать, астрологический, и она коварно и торжествующе ухмылялась. И все же ее усмешка была лишь приклеенным к серьезному, едва ли не зловещему лицу кусочком чужой маски. Что-то глубокое и страшное замышляла Кики Морова, рыжая и темная, бестия, посеребрившаяся в тяге к звездам.

Но хозяйка салона не испытывала в эту необыкновенную минуту настоящего испуга. Ее дом не рушится и наглая секретарша, и без того забравшая в городе немалую власть, не шествует победоносно по развалинам, — это сон, легкий бред, вызванный неумеренным курением. Это испарения. И вдова без содрогания и трепета поддалась чарам Кики Моровой, как, в конечном счете, и ее гости.

Не так думал летописец Шуткин. Происходящее не представлялось ему сном, и он не искал способа поскорее проснуться и избавиться от кошмара. Мартын Иванович оставался на твердой почвой реализма — настолько, насколько это было возможно в создавшихся условиях. Нелегко это было. Еще недавно Мартын Иванович мог бы наставлять в простом и ясном взгляде на законы природы разных бредовых людишек, не знающих, чем занять себя, и потому притыкающихся к суевериям. Однако его педантизму больно доставалось с тех пор, как явлено было чудо раскалившегося в руке бывшего мэра ключа. И совсем сомнительным сделалось положение Мартына Ивановича под сенью привычного мировоззрения теперь, когда он, приближаясь в сумерках к особняку на Кузнечной, где намеревался получить совет от городских мудрецов, увидел Кики Морову, величаво шагавшую в том же направлении. Не пользуясь дверью, Кики Морова вошла в дом прямо через стену. Она исчезла в каменной толще. Что должен был подумать об этом бедный правдолюбец? Подбежав к окну, он отыскал взглядом щель в неплотно сдвинутых портьерах и многое увидел в залитой ярким электрическим светом гостиной.

5. Ночная жизнь Беловодска

Разлом в стене образовался, как уже говорилось, на некоторой высоте, и, чтобы попасть на пол гостиной, Кики Моровой пришлось спускаться по воздуху. Она проделала это с замечательной легкостью. Впрочем, она как бы спланировала на тушке улыбчивого змея, который все еще продолжал служить ей своеобразным живым постаментом. Опережая секретаршу, спускались, суча лапками, помощники, всякая мелкая нечисть неописуемого вида. Рангом куда как ниже Кики Моровой, их госпожи, раскрывали свою мерзкую сущность окоемы, злобно мигавшие подслеповатыми глазками. В своем невысоком чине бесились шерстистые прокураты, и совсем уж просто вертелись и путались под ногами у повелительницы этого дикого, ужасного видения едва заметные, хотя не менее других отвратительные прокуды.

Вот так сон! Катя Ознобкина впала в истому, лень взяла ее невероятная, настоящая отеть. Но это не значит, что она утратила готовность к действиям, напротив, она была готова делать что угодно и шагать хоть на край света, ведь во сне все дается легко, без усталости. Уж не душу ли старика Ознобкина привела из ирия на кровавое пиршество Кики Морова? А хоть бы и ее, пусть!

Исправным лунатиком поднялась Катя Ознобкина с плюшевого дивана, и, красная шелком одеяния, но смертельно бледная теперь милым, полнощеким лицом, побрела к двери. Ее не удерживали. Она переступала через кувыркавшихся на полу бесенят, проходила сквозь отдававший чем-то приторным дымок их нарочито неприглядных тел и едва не задела крутым плечом саму Кики Морову, которая уж точно не была только призраком. Гости блаженно улыбались вдовушке в спину. Они не засидятся здесь, они тоже готовы к походу. Но у каждого свой путь.

Улицу покрыла ночь, делавшая опасным разбитый тротуар Кузнечной. Но Катя Ознобкина не сознавала трудностей, ее полные и прекрасно вылепленные ноги, обутые в мягкие домашние тапочки, едва касались грешной земли. Навстречу ей двигался в темноте юноша Руслан Полуэктов, погруженный в бесконечность своих невеселых дум. Он не замечал ни рытвин и бугров, ни уныло освещенных окон и снующих за ними людей, ни парящей во мраке Кати Ознобкиной, которая с поразительной быстротой — всего нескольких минут хватило! — вышла на желанный край мира. Но когда в бескрайнем океане ночи выплеснулось перед юношей на крошечный островок света под единственным на всю Кузнечную уцелевшим фонарем нечто красное, шевелящееся языками пламени, он испуганно вскрикнул.

Катя Ознобкина совсем не хотела пугать неизвестного ей ночного прохожего. Ведь это сон! Сон освобождал ее сердце от недобрых чувств, и она любила всякого, кого встречала на его таинственных тропах.

— Ах, мальчик! — воскликнула она, воспроизводя протяжную запевку, и протянула Руслану свои прекрасные руки. — Ты испугался? Напрасно, меня не надо бояться. Можно ли бояться самое несчастное существо на свете? Как хорошо, что я встретила тебя! Теперь мне будет кому рассказать правду. Я облегчу душу, полную скорби и раскаяния.

Руслан больше не вскрикивал и не отшатывался, хотя по-прежнему не понимал, что происходит. Но он был скромным и застенчивым юношей и не мог оттолкнуть эту ночную женщину только потому, что ее поведение представлялось ему не вполне естественным и даже подозрительным. Он смущенно спросил:

— Кто вы?

— Я Катя Ознобкина. Ты слышал обо мне? Мой дом здесь неподалеку, но я не хочу туда возвращаться, мне так хорошо с тобой. А там скучно и одиноко. Я убила своего мужа, старого Ознобкина. Не говори «нет», мальчик, ведь ты ничего толком не знаешь. — Женщина шутливо погрозила Руслану пальчиком. — Подумай и скажи себе: да, да, она убила, эта несчастная фантазерка! Ну да, я столкнула его с крыши, куда он вылез проверить качество строительных работ… Все до сих пор думают, что он свалился сам, оступившись, а в действительности это я подтолкнула его к краю… Просто я увидела, как он там стоит, старый, морщинистый, озабоченный, надоевший мне, и решила: провались, старый хрыч! Но одного умствования оказалось мало, и мне пришлось ткнуть его кулаком в бок. Он и покатился, даже пикнуть не успел. Теперь ты знаешь, малыш, знаешь мою тайну. Кому ты ее выдашь, чертенок? Занимательная история, правда? Мне ведь надо было как-то завладеть его капиталами, а от него самого избавиться. Не суди меня слишком строго, мальчик! Я еще молодая и хочу пожить в свое удовольствие.

— Я вам не верю, — дрожащим голосом сказал Руслан, качая головой на островке света, откуда не решался убежать в темноту. — Вы все это выдумали, чтобы подурачить меня, посмеяться…

— Ну хорошо, расскажи мне свою историю. Как тебя зовут?

Руслан назвался. Рассказывать ему из своей короткой и неясной, не сложившейся жизни пока было нечего, и он лишь пожал узкими плечами. Однако вдова настаивала, с нежностью глядя на своего нового друга, юного, худосочного, как плесень, и трепещущего перед ней. Почувствовавший ее любовь Руслан немного приободрился.

— Но сначала скажите, почему вы очутились на улице в этом красном халате, — попросил он.

— Да ведь это только сон, — тихо рассмеялась Катя Ознобкина, кладя руки на плечи паренька. — Я снюсь тебе, Руслан.

— А-а… может быть, — согласился Руслан с каким-то и ему не вполне понятным огорчением.

Он потупился.

— Так ты расскажешь мне о себе?

— Что же мне рассказывать… Я живу с мамой, мы очень бедные, и мама старенькая, но не оставляет сильной охотки до труда. Думает, что так я скорее выбьюсь в люди, если она будет крутиться как белка в колесе. Мне надо поступить в университет, так мы оба думаем. Я поступал прошлым летом, но провалился. И этим попробую. Мы только ради этого и живем…

— Пойдем к тебе, Руслан, — перебила Катя Ознобкина. — Мне дома скучно, там завелась мятежная душа моего покойного старичка, а у тебя, там, где ты живешь с мамой, хорошо и спокойно.

— Вам совсем не понравится у нас, — с беспокойством возразил Руслан Полуэктов. — Мы живем бедно, в ужасных жилищных условиях, а вы привыкли в богатству. Я же вижу, какая вы… Поверьте мне, ваша привычка к роскоши бросается в глаза, один халат чего стоит… От роскоши вы и есть такая холеная и красивая, что даже взглянуть страшно. И я кое-что слышал о вас. Это вам принадлежит удивительный дом здесь, на Кузнечной?

— Мне. Но ты не бойся моих привычек. Я исправлюсь. Буду жить как ты с мамой, — заверила Катя Ознобкина запутавшегося в ее сетях и как будто бредящего Руслана.

— Дома вам будет лучше, чем у нас, — из последних сил защищался парень.

— Ты ошибаешься, Руслан, — твердо возразила вдова. — Нигде мне уже не будет так хорошо, как у вас. А утром ты мне расскажешь свою историю.

— Но у меня нет никакой истории! Ее нет даже у моей мамы, которая прожила долгую и трудную жизнь. Она всегда только и делала, что заботилась обо мне и мечтала о времени, когда я выбьюсь в люди.

Хотя Руслан и сопротивлялся, боясь убожеством своего жилища оскорбить чувство прекрасного, несомненно присущее обладательнице роскошного красного халата и проступавших под ним могучих форм, они тем не менее уже направлялись к его дому. Будущий студент жил с матерью на той же Кузнечной, на самом отдаленном и глухом ее конце, в обветшалом каменном доме, на этаже, который с большой долей условности считался первым, а по сути был подвалом. Они спустились по выщербленной лестнице — страх перед уже неизбежным позором неожиданно подвиг Руслана на галантность, и он осторожно поддерживал даму под локоть — в сумрак и нестерпимую вонь. Запахи еды и мочи окутали Катю Ознобкину, и она разразилась нездоровым смехом. Но не сдалась и не повернулась вспять. Руслан открыл дверь, и в темноте тесной, вытянутой в длину комнаты тотчас прозвучал слабый старческий голос:

— Ты пришел, малыш? Свет опять отключили, дьяволы. Я сейчас подбавлю огоньку.

Маленькая сгорбленная старуха прошаркала к керосиновой лампе, дымившей на столе. Тут же, в пещере, отгороженная ситцевой занавеской, располагалась и кухня, и на том столе, где сейчас стояла лампа, обычно готовились скудные обеды подвального семейства. В пути Руслан объяснил, что его мать работает уборщицей в больнице, получает гроши, да и те нередко выдают с большим опозданием. Старуха никогда не позволяла себе никакого кулинарного баловства. Ее сын ничего в семейный бюджет не вносил, всецело занятый подготовкой к вступительным экзаменам. Старуха подкрутила фитилек, и пламя за покрытым копотью стеклом заиграло веселее.

— Кто с тобой, Руська? — вдруг вскрикнула старуха. — Кого ты привел? В красном халате? — Она осеклась, догадавшись или узнав, прикрыла рот ладонью, но сдавленный шепот все же просочился между скрюченными пальцами: — Боже мой, да это же Катя Ознобкина… я ее знаю… ее все знают… кто же не знает Кати Ознобкиной?..

Вдова бойко подскочила к ней с дружелюбной улыбкой на пухлых губах, заключила ее, худенькую, в тяжеловесные объятия и воскликнула:

— Милая, не удивляйтесь и тем более не пугайтесь! Я вам не помешаю, и мне у вас понравится, что бы по этому поводу не думал ваш замечательный сын.

— Но у нас плохо, это совсем не подходящая для вас обстановка… — стала повторять старуха соображения сына, которые тот высказал еще на улице. Ее голос звучал скрипуче и заунывно.

— Перестаньте! Хватит мучить меня всеми этими вашими нелепыми отговорками и предупреждениями! Мне у вас хорошо, клянусь! Я гуманна. Я живу на всем готовом, но я отнюдь не презираю тех, кто прозябает в нищете и еще только мечтает выбиться в люди. Идите ко мне оба! Я вас люблю! Вы несказанно хороши!

Мать и сын оказались слабенькими, как вошки. Вдова могучими руками сгребла их в кучу, обнимая и целуя, и они колотились друг о дружку словно льдинки на весенней реке. Катя Ознобкина торжествовала:

— Я не жалею теперь, что спихнула мужа с крыши. Для него это кончина и необходимость держать ответ перед Господом, а для меня только происшествие, которое в конечном счете привело меня к вам. И я этому бесконечно рада. Мы подружимся!

— Она думает, что убила своего мужа, — тихо объяснил матери Руслан, когда вдова на мгновение ослабила хватку и им удалось выскользнуть из ее объятий.

— Я отведу ее в больницу, — сказала старуха. — С такими мыслями нельзя находиться среди нормальных людей.

— Нет, мама, — с досадой возразил Руслан, — с ней происходит что-то странное, но ей нечего делать в твоей больнице. Разве мало странных вещей творится нынче в нашем городе?

— А теперь мне худо! — внезапно выкрикнула вдова и в смятении обхватила грудь руками, унимая дрожь…

— Я же говорю, в больницу…

Руслан нетерпеливым жестом заставил мать умолкнуть и повернулся к Кате Ознобкиной:

— Но что с вами? И чем мы можем помочь?

Она попросилась прилечь. Ее подвели к низкой лежанке, покрытой чем-то несуразным, под падавшими от закопченной лампы тенями шевелившимся словно навозная жижа. Дремучий домовой, пригревшийся там, недовольно заворчал, но потеснился. Его ворчания никто не услышал, даже Катя, она прислушивалась лишь к тошноте, подступавшей к горлу. Что-то остро и жутко билось в глубине ее объемистого живота, причиняя ей невыносимые страдания, и она уже кричала бы белугой, но крик застрял в глотке, упершись в твердый ком, неуклонно поднимающийся к выходу. Мать и сын стояла над ней, не зная, что делать. Мертвенная бледность запрокинутого лица гостьи смущала и пугала Руслана, он перевел взгляд на раскиданные по лежанке славные ножки вдовы, долго смотрел на них, и они соблазняли его. Он забыл о нужде, в которой жил со своей невежественной и глупой матерью, и оставил мечту не мешкая поступить в университет.

Вдруг женщина, вытянувшись, а затем изогнувшись так, что ее грудь, выпорхнув из-под халата, полыхнула радугой над лежбищем, страшно открыла рот и выпучила глаза. Руслан невольно схватил мать за плечи, и они отшатнулись. В темной глубине раскрытого рта вдовы что-то серебристо зашевелилось, приближаясь к едва достигавшей вдовьих губ границе света.

— Язык… — пролепетала старуха. — Умирает…

— Язык, может быть, пухнет… — высказал предположение ее сын. — Не почернел ли?

Но они заблуждались, Катя Ознобкина не умирала. Насмерть перепуганный Руслан поймал на себе матовый взгляд того, что темной лентой высовывалось из ее рта, далеко позади оставляя предположенный было язык. Не иначе как дьявол веселился и плясал в тусклом огне того взгляда. Домовой, обернувшись обыкновенным котом, с громким мяуканьем соскочил с лежанки, где какое-то время еще выдерживал в беспокойных ногах больной, и бросился к запертой двери, стал биться в нее, истошно вопя.

Старуха пришла в себя и отважно протянула руку за добычей.

— Что ты делаешь, мама?! — закричал Руслан, видя, как мать вытягивает изо рта вдовы длинную темную массу.

Он попытался оттащить старуху в сторону, но та, энергично виляя узеньким задом, вырвалась из его рук.

— Это рыба! — сурово крикнула она. — Обожрались… Они там жрут, как черти в аду! Лезет обратно… Осетровые! Так-то, сынок. Держи!

Она передала Руслану уже добытую рыбину, заметив, что над почерневшими, словно от запекшейся крови, губами Кати Ознобкиной вырастает следующая тупоносая голова. Предприимчивая мегера без тени колебаний схватила эту голову, с силой, неожиданно пробудившейся в ее тщедушном тельце, потянула на себя и, вытащив новое чудовище, вручила сыну, который покорно и безотчетно держал добычу. Стоны и как будто свист вырывались из глотки вдовы с каждым новым выбросом чужеродной плоти. Ее грудь тяжело вздымалась, а руки и ноги ударяли по лежанке, раскачивая ее, как утлое суденышко. Но скоро она успокоилась и затихла.

— Семь штук! — быстро пересчитала довольная старуха. — Ну и достаточно, будет теперь чем перекусить! Поужинаем, сынок!

— Мама, ты будешь это есть? — Руслан был потрясен словами своей старенькой матери не меньше, чем тем, что только что совершилось на его глазах.

Решимость старухи съесть дармовую осетрину, еще жившую в ее потемневших от времени руках, питала и поддерживала жестокая нужда. Не слушая увещеваний сына, она бросилась к плите, включила газ и поставила на огонь сковороду. Кот передумал убегать за дверь, приняв во внимание шанс полакомиться. Он терся о тонкие, как электрический разряд, ноги хозяйки, и она с рычанием пинала его. Тени этого сумасшествия судорожно и жутко плясали на стене, приближаясь по форме к осетровым, которых, если верить знатокам, в Беловодске и его окрестностях никогда не было и не могло быть. Вдова с тихим изнеможением задремала на лежанке, и о ней все позабыли, пока кот не вспрыгнул ей на грудь и не стал вылизывать ее влажные от вод озера Громкого губы. Катя слабо отмахнулась во сне от назойливого животного, а старуха засмеялась. Руслан хотел прогнать кота, но странное оцепенение нашло на него, он стоял за спиной матери, озадаченно смотрел, как она разделывает рыбу, и все еще не верил своим глазам.

--

Пока вдова Ознобкина в муках делала пищу для бедных, в ее доме хозяйничала Кики Морова. С загадочной улыбкой цыганки, завлекающей случайного прохожего в свой пестрый и опасный племенной мирок, она сидела за столом, а ее веселые помощники, поднимая невообразимый шум и переворачивая все вверх дном, носились по гостиной. И гости вдовы под колдовским, ночным взглядом мэровой секретарши воспринимали происходящее как нечто правильное и необходимое, словно всю жизнь провели, без опаски и плодотворно общаясь с ведьмами и колдунами, с лешими, — а имя этим выходцам из леса, левую обувку надевающим на правую ногу, легион, тут вам и шишиги, и мавки, и анчутки, и волкодлаки, и судички с гарцуками, — и с прочей нечистью, которой несть числа.

Издатель Плинтус привычно снисходительным и плутоватым взглядом смотрел на эту глубоко народную жизнь, остававшуюся ему чуждой. Однако эта жизнь хорошо накормит тебя и даст скопить кое-что на черный день, особенно если ты разглядишь слабые стороны людей, беспечно ее прожигающих, и сумеешь ими воспользоваться. А ежели эти шерстистые, ужасно лопоухие и немыслимо носатые мелкие господа способны не только метаться, как угорелые, резвиться, как вышедшие из-под контроля дети, но и читать, хотя бы по слогам, что ж, Плинтус готов снабдить их литературой на любой вкус, угодить их невежеству и безостановочной тяге к бессмысленным развлечениям. Но Плинтуса донимало смутное беспокойство, как бы у кишевшей в гостиной массы заодно со спросом на издаваемую Плинтусом бойкую литературу не возник спрос и на самого Плинтуса. Было бы смешно и несообразно с действительностью думать, будто он имеет что-либо против внезапного визита Кики Моровой или против шалостей ее спутников, будто он, скажем, даже мечтает о другой обстановке и жизни, а то и о других городах или землях, куда не распространяется власть мэра Волховитова и его воинственной помощницы. Но Льву Исаевичу присуща естественная бдительность в отношении собственной безопасности, и, размышляя о некоторых наиболее лакомых кусочках своего упитанного тела, он с оправданной боязнью спрашивает себя, не взбредет ли на ум кому из вошедших в раж анчуток и упырьков позариться на них. Известно же, сколько в Беловодске элементов, всегда готовых причинить вред ближнему.

Страх быть съеденным побудил Плинтуса встать. Заискивающе улыбаясь и униженно кланяясь Кики Моровой, а также бесенятам, которые из чисто сатирических побуждений принимали напыщенный вид, он неуклюже попятился к двери. Кики Морова отпустила его небрежным взмахом руки. Издатель проворно исчез за дверью. Но Греховников, зорко следивший за всеми перемещениями своего врага, не мог допустить, чтобы тот улизнул без заслуженного, давно назревшего нагоняя. Час расплаты пробил. Неожиданно совершившееся общение с Кики Моровой вселило в сердце писателя безумную отвагу, а поскольку ничего подлинно героического делать не было нужды, эта отвага вся преображалась в неистово клокочущую ярость, искавшую лишь первого удобного случая, чтобы обрушиться на голову Льва Исаевича. А Лев Исаевич, видите ли, вздумал обратиться в бегство! Нет, этого писатель стерпеть не мог. Он вскочил на ноги, опрокинув стул, выбежал за дверь, ни с кем не попрощавшись. Кики Морова смышлено улыбнулась.

— Кто-нибудь еще хочет покинуть наше приятное общество? — осведомилась она вкрадчиво.

Коршунов хотел. Он помыслил всех этих снабженных хвостиками молодчиков как низший слой, чернь, люмпен-пролетариат, с которым вождю лучше не соприкасаться, а Кики Морова была в его глазах представителем нынешней ненавистной власти, разрушающей древний Беловодск. Вместе с тем он понимал, что если последует примеру струсившего толстяка, Мягкотелов не преминет запустить байку о постыдной трусости левопартийца.

То же самое в отношении своего авторитета думал и рассудительный Мягкотелов. И оба остались в особняке на Кузнечной.

Плинтус как тюлень переваливался в темноте из ямы в яму, тяжело отдуваясь взбирался на холмы, составлявшие здешний тротуар. Вдруг у него за спиной послышался злобный клекот:

— Что, наложил в штаны от страха, прохвост?

Издатель испуганно обернулся. Какая-то тень настигала его, грозя накрыть, и лишь чутьем угадал Лев Исаевич писателя Греховникова.

— А ты что же не остался? — огрызнулся он и ускорил шаг.

Греховников не ответил, просто пошел рядом, и Плинтус кожей чувствовал жар исходящей от него ненависти. Конечно, поведение писателя резко изменилось, он и раньше не баловал Плинтуса любезностями, но все же не позволял себе столь грубых выражений и наскоков, не говорил Плинтусу «ты». Оробевший издатель не знал, как ответить на эту чудовищную новизну в своем невольнике, и только надеялся на чудо, которое вернет их в рамки былых отношений прежде, чем худое настроение Греховникова посеет беду.

Они свернули в одну из главных улиц города, вернее, свернул бунтующий писатель, а Плинтус осознал, что лишен права выбора и должен последовать за ним. На этой улице было больше света, и Лев Исаевич покосился на своего спутника. По всей вероятности, то, что он мысленно называл сейчас в Греховникове кризисом чувств, внесло изменения в черты лица сочинителя, заострило их, возможно, его лицо искаженно злобой, перекосилось от ярости. Разглядеть это боковым зрением было непросто. Плинтус видел лишь резко очерченный профиль Питирима Николаевича и живший внутри него прищуренный глаз, неотрывно устремленный на что-то впереди, на некую цель, достижение которой отнюдь не сулит ему, Льву Исаевичу, — и это окончательно упавший духом издатель осознал нутряно, утробно, — ничего хорошего.

— Я сегодня у вдовы недостаточно поел и выпил, — сурово возвестил Греховников. — Нам помешали. Ты меня угостишь! И не мешкай, пошевеливайся. А возражений я не принимаю.

Лев Исаевич забормотал:

— Я согласен… но твой тон… эти приказы и крики… ты заболел, Питирим…

— Да, заболел. А ты меня подлечишь!

— Но как?

— Разберемся, — устрашающе пообещал Питирим Николаевич.

На Кремлевской набережной, самой ухоженной и нарядной улице Беловодска, чинно стоял, любуясь своим отражением в Большой, местный Дом Литератора, где в ресторане частенько далеко за полночь засиживались писатели, их гости и люди неопределенно свободных профессий, свобода которых обуславливалась туго набитым кошельком. Туда и привел Греховников своего работодателя. Они поднялись по мраморной лестнице в просторный зал с высокими лепными потолками и сели в дальнем углу за свободный столик. Пирующих было много. Питирим Николаевич оглядел их, можно сказать, свысока, ему представлялось, что положение, при котором он беспечно кутит, а смирившийся Плинтус без малейшего вздоха сожаления или протеста оплачивает его гуляние, отныне сохранится навсегда. Почему так должно выйти, он не ведал, да и не торопился постичь. Он знал лишь, что в душе Плинтуса по-прежнему царит мрак, что в Плинтусе сидит дьявол и этот внешне покорный накопитель жира на самом деле затаившаяся тать, но устроено это не потому, что Плинтус и впрямь неисправим, а для того, чтобы ему, Питириму Николаевичу, всегда было на ком испытывать силу своей праведности и умения изгонять бесов.

Поэтому когда обежавший зал взгляд писателя остановился наконец на оплывшей на стуле туше издателя, на его лице не осталось ничего напоминающего жалость и сочувствие. Тут подошла официантка. Питирим Николаевич не воспользовался меню, однако и его богатого воображения хватило, чтобы у Плинтуса потемнело в глазах от длинного перечня блюд, названных им. Ведь за все это платить ему, Плинтусу. Но Лев Исаевич теперь, в яркой иллюминации ресторана, хорошо рассмотрел условия, в которых ему приходилось жить: уж на что была впалой и чахлой грудь писателя, но и она вздымалась едва ли не в полном смысле этого слова, но и она ходила ходуном от распиравших Питирима Николаевича больных, сумасшедших чувств, — и этого было достаточно, чтобы Лев Исаевич как можно глубже припрятал собственное умоисступление.

Греховников влил в себя две рюмки водки подряд, а к украсившим стол яствам так и не притронулся. Тревога охватила издателя, уж не собирается ли определенно зажравшийся писателишка пустить псу под хвост все эти Бог весть зачем заказанные блюда? Похоже, к этому шло. Питирим Николаевич помалкивал и вертел головой, бросая рассеянные взгляды на собратьев по перу. Чтобы добро не пропадало, Лев Исаевич стал лихорадочно насыщаться. Он низко склонился над столом, нанизывал на вилку самые жирные куски и отправлял их в рот. Соус тягуче вытекал из уголков этого рта, пришедшего в судорожное движение, и двойной подбородок толстяка заблестел и задрожал, как холодец. Случайно подняв голову, он обнаружил, что Греховников в упор, но как-то странно смотрит на него — может быть, как в пустоту, а может быть, имея в виду, что Лев Исаевич пока еще занимает некоторое место в мире, но непременно должен исчезнуть, развеяться в пространстве, стать пустотой. Досадно сделалось Льву Исаевичу, что он набил утробу до невозможности, тогда как ему, не исключено, угрожает верная смерть. Но пока пристальное смотрение врага только гипнотизировало, и Плинтус, как невменяемый, для которого не существует обстоятельств, властных отменить его привычки, постучал вилкой по дну тарелки, отыскивая очередную порцию мясца, нашел добрый кусок и сунул в рот, отвечая гипнотизеру простодушным взглядом.

— Вот послушай, — сказал Греховников. — Стоят рядом два дерева, одно зеленое и плодоносящее, другое сухое и бесплодное. Сухое заявляет зеленому: только соки, которые мне немножко удается похитить у тебя, и поддерживают меня, не дают упасть. Тогда плоды зеленого дерева говорят плодам сухого: а мы еще посмотрим, кого из нас съедят первыми!

— Но что это за притча, Питирим? — с осторожным удивлением спросил Лев Исаевич. — Не возьму на себя смелость утверждать, что вполне понял…

Он вытер ладонью подбородок, прожевал пищу и мощно сглотнул ее.

— По-твоему, так жить можно? — вдруг зарычал писатель. — А может быть, упырь пузатый, ты даже полагаешь, что именно так и нужно жить? Ах ты сволочь! Слушай, кровосос, ты, значит, считаешь допустимым и даже правильным использовать в своих корыстных интересах гениального писателя, наживаться за его счет, его держать на голодном пайке, а в свой карман класть заработанные на его таланте денежки?

— А что поделаешь, Питирим? — пролепетал Плинтус. — Разве можно это изменить? Такова жизнь… Я не сомневаюсь в твоей гениальности… Я отношусь к тебе с глубочайшим уважением. Но ты хоть тысячу раз повтори, что так жить нельзя, а изменения не произойдет никакого… потому что сюда, — он указал на свое свисавшее едва ли не до пола брюхо, — необходимо постоянно подкладывать что-нибудь питательное, желательно, я бы сказал, сытное… Ты сам, Питирим, любишь сладкое, не правда ли? Так из-за чего ты поднял шум?

Побагровевший от гнева писатель сверлил его взглядом, и Лев Исаевич, чья правда осталась непризнанной, обиженно умолк. Греховников воскликнул:

— Скажи, что будешь платить мне больше. Да, я люблю сладкое. Но ты должен платить мне так, чтобы оно у меня не переводилось. Платить, как подобает. Другим продавшимся писателям платят хорошо.

— Но это в других городах, Питирим, а в нашем настоящих денег на книжках не сделаешь.

— Скажи, что будешь оплачивать мой труд так, как он того заслуживает! — обезумело настаивал писатель.

— Но ведь мы издаем всего лишь дешевые глупые книжки, — возразил Плинтус. — Чего стоят все эти писания? Сообрази сам… ты отлично соображаешь… Они совсем не стоят того, чтобы из-за них ломать копья, Питирим. Зачем делать из мухи слона? Не надо трагедий. За что платить тебе больше? Если рассудить по справедливости, то я и без того плачу тебе, как никому другому…

— Тебе отлично известно, что я написал немало отличных книг. Они со временем станут классикой. Но ты мне вечно твердил, что они должны подождать своего часа. Теперь я вижу, что этот час пробил.

— Питирим, — ласкательно произнес Лев Исаевич и сладко улыбнулся, — ты сошел с ума. Ну о какой классике ты говоришь? Кому нынче нужна эта твоя классика? Не понимаю, какая муха тебя укусила, мой дорогой. Что с тобой случилось? Какие такие изменения ты увидел в окружающем мире, чтобы стать вдруг другим? Почему ты не хочешь быть, как и прежде, адекватным действительности?

— Я никогда не был адекватным. У меня старая больная мать и больной брат, который коптит небо и поносит нас с матерью на чем свет стоит. Я должен их кормить и кормиться сам. Никто из нас не желает протянуть ноги. Это и есть моя жизнь. Моя жизнь — это их стремление выжить за мой счет. Поэтому ты должен платить мне больше и издавать не те глупости, которые я пишу под твою диктовку, а книжки, созданные моим гением!

— Но почему я должен это делать? Разве что-то обязывает меня делать это только потому, что ты этого хочешь?

— Неужели моя жажда жизни — настоящей жизни! — ни к чему тебя не обязывает?

— Поверь, ровным счетом ни к чему… — неуверенно проговорил Плинтус, опасаясь, что его слова вызовут у собеседника новую вспышку ярости.

Греховников навострил уши, но вслушивался он не в отповедь Льва Исаевича, а в разговор, который велся за соседним столиком. Издатель посмотрел, что за люди привлекли внимание его обличителя. То была стайка маленьких старичков, казалось, то был настоящий оркестр, состоявший из одних гармошек, такие морщинистые лица у них были. Они сгрудились вокруг особенно старого человека, у которого была желтая печальная от возраста и потрясений нынешнего времени физиономия. Пили и ели эти старики как воробышки и слушали опечаленного патриарха вполуха, наперед зная, что он скажет, но усиленно кивали головами в такт его словам, которые как нельзя лучше соответствовали их собственному настроению.

— Раньше, с партией и здоровой партийной ячейкой в нашей писательской организации, было стабильно! — Оратор, сводя на переносице брови в седой и лохматый мазок грозы, не то что говорил, а трубил даже. — Вы знаете, я всегда писал о славных адмиралах русского флота, и в ячейке меня поощряли, оплачивая мои поездки в Москву и по местам морских сражений. Приходилось ведь рыться в архивах и на все прежде глянуть, а только уж потом приступать к работе. Так я совершал большие путешествия. И это было правильно. А что теперь? Я не сменил ориентацию, по-прежнему пишу про адмиралов, их на мой век хватит. И вот мне надо в Москву, в архивы, а денег нет, командировочных не дают! И нет партии, которой был бы желанен мой труд. Вы мне скажете, конечно, о Коршунове, который объявляет себя преемником прежней партии, но я вам на это отвечу, что никакой он не преемник. Он ревизионист навроде Каутского. Я пришел к нему и рассказал о своих нуждах, а этот пакостник, этот ряженый под большевика ответил: не до того сейчас, старик, не до адмиралов, нам нужно вернуть власть, это задача номер один. Но я понял, что он не тот человек, в котором мы нуждаемся. Все эти люди, стоящие ныне у власти, как и те, кто стоит в оппозиции власти, все они вылезли из карманов таких, как Коршунов, но как только Коршунов возьмет власть, он, говорю вам, тотчас предаст нас. Он продаст наш народ за понюшку табака. Им всем только бы поживиться за наш счет! Однако без партии никак нельзя, товарищи. Я сейчас дошел до того, что не могу себе позволить взять такси, когда поздно возвращаюсь домой. Выход один: брать курс на прежнюю действительность. В нашей писательской организации должна быть восстановлена ячейка. Но ведь сначала должна быть настоящая партия, а уже потом ячейка. А есть такая партия?

Старички закивали похожими на усохшие коровьи лепешки головами, завздыхали, тихонько заскулили. Въедливо слушал Питирим Николаевич нескончаемую речь старика, но не в нем, хотя тот и высказывал горькие для согнанных с насиженных мест литературных плутов истины, он ощущал горячность, а только в себе. Его одного поднимала жаркая волна и страшно бросала против всех. Он преисполнился гнева на стариковский узкий и темный мирок. Ходячий труп присосался к адмиралам и питался их плотью и кровью, и так было у него всю жизнь, а сейчас его отогнали от кормушки. И он, бесполезный человеческий хлам, испытывал беспросветную нужду в адмиральском мясе, хотел понравиться какой-нибудь всесильной партии, красуясь перед ней с окровавленным ртом вампира и блестящими от возбуждения глазами. Только бы платили денежки! Как это было далеко от нужд его, Питирима Николаевича, который написал немало выдающихся книг, а мечтал написать великую! Но выходило так, что подлый старец совершал некогда большие путешествия, а он, Питирим Николаевич, всегда только страдал от непонимания, от того, что не умел вписаться в эпоху и соответствовать ей.

В этот вечер Питирим Николаевич расправлялся со своими врагами, главным из которых был Плинтус. Но и старик тут же попал в их число. Другое дело, что Греховников не мог, жалея седины и уважая старость как таковую, встряхнуть его с той же удалью, с какой встряхивал Льва Исаевича. И его суровый гнев гуманно переменился на бесконечный и непобедимый сарказм. Ядовито посмеиваясь, он с акробатической легкостью перемахнул со стула на столик, за которым сидели старцы, и пустился в пляс, топча их скромные закуски. Старики отшатнулись, откинулись на спинки стульев, а Питирим Николаевич громко закричал:

— Есть партия, старик, есть! Рано вы, товарищи, опустили руки! Только существует она не в кабинетах, пороги которых ты, старичок, привык обивать, а в думающих головах и горячих сердцах. Ты всю жизнь обжирался адмиралами, и тебе некогда было подумать о свободе. Вкусны адмиральские лопатки и ляжки? А теперь у тебя осталась только горсточка обглоданных костей? Бедняга! Но по какому праву ты называешь себя писателем, если ты, нанизывая слова, ни разу не вспомнил такого слова как свобода? Свободная мысль — вот единственная партия, которая поправит наши дела!

Питирим Николаевич хотел выразить какую-то необыкновенно высокую и светлую мысль, но у него это почему-то не получалось. И, захлебываясь словами, он злоупотреблял великим словом «свобода». Однако и то, что он сказал, произвело глубокое впечатление на старичков, они смотрели на него снизу вверх, как лягушки из болота смотрят на луну, словно заведенные кивали головами и даже отбивали такт ботиночками, покрывавшими их высохшие стопы. А на столе стоял запотевший графин с водкой, не опрокидывался от ударов, сделанных разгорячившимся Греховниковым и старичками. Это был русский стиль. Только певец адмиралов как будто не понимал чего-то и сидел, тяжело опустив голову. Всем в зале нравилось выступление Питирима Николаевича, хотя, может быть, смысл его слов доходил далеко не до каждого. Нравилась, наверное, не та отдаленная, абстрактная свобода, за которую он ратовал, громко крича на весь ресторан, а вольность, с какой он вспрыгнул на столик и держал речь. Люди рукоплескали ему, думая, что он пьян и куражится.

За происходящим наблюдал незаметно вошедший и ставший в углу, возле непременного в подобных местах фикуса, Шишигин, новый среди писателей Беловодска человек. Он возник на литературном небосклоне внезапно, выскочив неизвестно откуда, и как будто случайно, но сразу получил немалую известность, изрядно нашумел опубликованным в самой Москве романом. У Льва Исаевича текли слюнки, когда он думал о Шишигине. Но он мог только мечтать о том, чтобы заполучить этого мастера.

Странное, надо сказать, впечатление производил шишигинский роман. Его глубокомыслие поражало при чтении, а по прочтении словно ничего и не оставалось в голове. Это было как веселье одного вечера, после которого утром в душе нет ничего, кроме пустоты и глупого звона. А Шишигину как будто только и надо быть что добиться такого эффекта, как если бы он и задумывал одурачить читателя, заставить его ломать голову над чем-то эфемерным, несуществующим, а затем удивляться и стыдиться собственной слепоты и бестолковости.

Кого только не было в ресторане! Поэты, авторы роднящихся своей утомительностью трилогий и громоздких притч, предназначенных, будучи пьесами, разве что для неких элевсинских сцен. Богатырского сложения художники, хватив из графинчиков, бросали свои видавшие виды головы на первое подвернувшееся блюдо и с трагически, как у Олоферна, закрытыми глазами объявляли товар своей торговли: борода всклокоченная, в крошках. Сильно хлебала из бокалов журналистская братия. Случайные покровители, упитанные и респектабельные меценаты лиловели иконописными от своевременно взятого на вооружение добродушия ликами, а между ними пестро коротали часы развлечения розовощекие дамы. Эта публика смотрела на Питирима Николаевича и многозначительно улыбалась. Шишигин вышел на середину зала. Вызывающе гадко были зачесаны назад его волосы, влажные и прилизанные, а на его красивом и по-своему мужественном, но каком-то необыкновенно мягком, готовом иметь следы от малейшего прикосновения лице блуждала презрительная ухмылка. Он осмотрелся нагловатым взглядом, влажным, как его волосы, и интимным, как его фаллос, объявляющим человеческую жизнь мелкой и пошлой шуткой. Он символизировал собственные писания, то единственное из беловодской литературы, что достигло московского слуха. Но Питирим Николаевич вдруг понял, что шишигинское презрение относится к нему одному, а прочим Шишигин всем своим видом первоклассного клоуна обещает сейчас же устроить веселый и удивительный фокус. Поняв это, Питирим Николаевич устыдился того, что делал до появления Шишигина, он почувствовал себя маленьким и ничтожным, человеком, который надрывался в полусне, а очнувшись, осознал, что наговорил массу нелепостей. Оробевший, он сполз со стола и, не зная, куда деться, встал перед Шишигиным и вытянул руки по швам, тупо глядя на него.

Да, стоя так, Питирим Николаевич то опускал голову, то скорбно взглядывал на Шишигина. А тот смотрел на него не мигая, теперь уже по-новому, не столько серьезно, сколько с серьезной и настойчивой усмешкой, с каким-то особенным пристальным вниманием, в котором насмешка, может быть, ловко маскировалась, но все же и была главным злом. Он смотрел так, будто знал за Питиримом Николаевичем какой-то своеобразный и забавный грешок, некий порок, дурную, непристойную привычку и вот этим взглядом требовал, чтобы тот раскрыл свою тайну всем. Питирим Николаевич растерялся. Он тревожно заозирался, сознавая, что и в самом деле пытается как бы что-то утаить. А тем временем Шишигин, ставший душой общества, все так же взирая на Питирима Николаевича и еще продолжая ухмыляться с прежним недобрым настроением, повернулся к нему боком и стал медленно, как будто даже с мучением, от которого лишь громадным усилием воли не терял присутствия духа, приседать на корточки. Питирим Николаевич не имел возможности заблаговременно разгадать его затею и уж тем более предотвратить, Шишигин же все отлично продумал в своем быстром уме, этом источнике химер, и, собака, ухмылялся все пуще по мере того, как ниже опускался к полу. Но в его улыбке появилось и волнение, стремительной и зыбкой тенью побежало по круглой лоснящейся физиономии, которая вдруг напряглась так, словно ее давили и сплющивали. Шишигин словно даже указывал, не без печали повествовал, что именно Питирим Николаевич виновник этих его усилий, а без них и, следовательно, без Питирима Николаевича ему жилось бы куда как лучше. И когда он присел окончательно, сложившись в компактный колобок, то разразился торпедирующим звуком — желудок его заговорил, он пукнул. Раз, другой; беспорядочная, чугунная, с душком адской серы трель. Все громко засмеялись, и громче всех Лев Исаевич. Издатель со слезами счастья и признательности на глазах смотрел на пускавшего ветры писателя, который освободил его от страшной иллюзии величия Греховникова, возникшей у него, пока тот ораторствовал и топал ногами на столе старичков.

Питирим Николаевич дрожал от стыда, негодования и тоскливой душевной боли. Он поднял кулаки над своей головой. И над головами собратьев по перу. А Шишигин, сидя в позе орла, недоуменно шевелил бровями на жесты возмущения, которые страстно выделывал Питирим Николаевич. Не иначе как силой волшебства плотно закруглившиеся над полом белые летние брюки Шишигина внезапно тонко вздулись, пропуская между собой и писательским задом какую-то колбасу. Она стремительно скользнула под штаниной, и затем над лакировано блестящей туфлей фокусника возникла плоская змеиная головка с сердито глядящими на мнимого виновника шишигинских бед зелеными глазами.

Питирим Николаевич в эту ночь боролся за справедливое мироустройство прежде всего потому, что как бы сошелся накоротке с мохнатыми чудиками, оккупировавшими особняк на Кузнечной. Но когда из штанины литературного светила пополз, все удлиняясь и удлиняясь, баснословный змей, вполне могущий принадлежать к компании Кики Моровой, но явно замышляющий что-то недоброе, Питириму Николаевичу не хватило его адского вдохновения. Он побежал, истошно вопя и высоко подбрасывая ноги. Он опрокидывал столы и сшибал с ног замешкавшихся на его пути гуляк.

В зал входил писатель Членов, известный в Беловодске человек внушительной наружности. Еще сдержанный и величественный, еще не загасивший на пухлом и гладко выбритом лице милостивую улыбку, которой одарил швейцара, он увидел ошалевшего, воющего, бегущего Греховникова и длинного черного змея, который, отвратительно выгибаясь на ходу, преследовал его по пятам. Членов недолго колебался и концентрировал внимание на этом абсурдном в сущности зрелище, а скорее всего, не колебался вовсе, он сделал энергичный разворот и помчался к выходу, звонко застучав каблуками на мраморной лестнице. На улице Греховников и Членов побежали рядом. Но если Греховников был заколдован еще Кики Моровой, а Шишигин просто проделал над ним окончательный и закрепляющий фокус, словно бы посадивший его под колпак, то почему Членов не догадался всего лишь отойти в сторону, уступая Греховникову и змею дорогу, а напротив, побежал бок о бок с Питиримом Николаевичем, как привязанный, понять было невозможно.

Так, объятые ужасом, они достигли мэрии, где могли ожидать помощи от вооруженной охраны, а то и от самой верховной беловодской власти. Но прежде, чем обращаться за помощью в столь высокие инстанции, было полезно лишний раз убедиться в наличии преследующего их змея, и они одновременно и благоразумно оглянулись. Никакого змея не было на тротуаре. Улица здесь освещалась достаточно, чтобы исключался всякий промах зрения. Змея не было! Членов ощутил потребность объясниться с Греховниковым, по вине которого стал героем курьеза. Он оперся одной рукой о дерево, а вторую положил себе на грудь, унимая суету сердца, и опустил голову, исподлобья уставившись на Питирима Николаевича.

Однако тот злобно сверкнул глазами, что с достаточной красноречивостью выявило взрывчатый характер его демонической натуры, и Членов не решился заговорить. Так они и разошлись, не сказав друг другу ни слова. Членов не хотел возвращаться в Дом Литератора, где его ожидали насмешки, и медленно побрел по улице, кутаясь в светлый длинный плащ. Он искал под этим плащом тепла для своего большого, серьезного тела, озябшего после пережитого ужаса, дрожавшего от переживаемого теперь стыдливого раскаяния. Среди множества разбитых на беловодской земле судеб у него была своя грустная участь. Он недоуменно и горестно думал о происшествии, обещавшем, как ему казалось сейчас, погубить весь его авторитет, которого он с таким трудом добился. Я ведь не ничтожество, мысленно восклицал он. Но сама по себе загадка, таившаяся в происшествии, мучила его гораздо меньше, чем мысль, что к страданиям, которые у него были как у свидетеля разорения и бедствий простого народа, присовокупилось дикое, невероятное и позорное бегство от какого-то фантастического пресмыкающегося.

Членов, закабаленный говорливостью, был неистовым хвалебщиком недавней старины. Еще вчера простой народ жил хорошо, сыто, весело, ведь было хорошо ему, Членову, а когда писателю хорошо, это значит, что он живет душа в душу с простым народом, делит с простыми людьми их печали и радости. Потея от славы, он выходил к труженикам, похлопывал их по плечу и расстегивал до пупа орнаментированную рубаху, чтобы они видели, что он свой в доску парень и не корчит среди них кислые гримаски. Сегодня же все не так. Членова затолкали, затоптали и оплевали, ему в глаза бросили, что никакой он не писатель, а всего лишь щелкопер, он-де не написал ни одной стоящей книги, его отовсюду вытеснили крикливые настырные молодчики, творящие демократию на свой лад. И если он не пропадает с голода, так только потому, что его подобрал добрейший Леонид Егорович Коршунов и сделал штатным певцом демократии истинной, большевистской, краснознаменной, той самой, дело которой живет вечно и побеждает навсегда. Стало быть, Членов нынче уже не страдал так, как в первые времена смуты, когда его чуть ли не пинали ногами собратья по писательскому цеху. Но став правой рукой Коршунова, он, следовательно, стал борцом за справедливость, для чего ему было необходимо зорко высматривать всякое зло, что он и делал с необычайным усердием, невольно доводя себя до умоисступления заступника всех обездоленных, обманутых и ввергнутых в нищету.

И вот теперь змей, символ зла. Некогда разгорячившиеся революционеры затеялись сделать сказку былью, но их затея лопнула, и Членову, очевидцу и трагическому персонажу катастрофы, не по душе было признавать, что нечто сказочное, и далеко не самое лучшее, от тех времен все же сохранилось. О, хорошо бы обойтись без накликанных мифологическим мышлением змеев. До самого до торжества справедливости необходимо сохранить трезвость и рассудительность, а баловаться с призраками и чудищами — это потом, в лучшие времена.

Фонари, по мере удаления от мэрии, редели, а Членов шел и шел в жесткий мрак, не разбирая дороги. Внезапно в нем выдвинулась ему навстречу судорожно кривляющаяся тень. То был Мартын Иванович, летописец, изрядно набегавшийся в эту ночь. Его беспримерная пытливость хотела постичь и разгадать тайну происходящего. Сначала он кинулся по следу вдовы Ознобкиной, но та всего лишь подцепила какого-то юнца, и Шуткин решил, что разгадка ждет его все же возле особняка, захваченного Кики Моровой, и вернулся на свой пост у окна. Он пропустил без особого внимания Греховникова и Плинтуса; прильнувший к окну, он был неслышен, как летучая мышь. Говорить с людьми, явно сброшенными нечистой силой с пути поступательного движения истории, ему не хотелось. Он только наблюдал и зафиксировал многое, например, обстоятельства, в которых Коршунов и Мягкотелов пришли к небывалому ожирению. Но затем свет в особняке погас. И Мартын Иванович побрел домой, с трудом волоча ноги.

Его голова шла кругом, он был жалок, поскольку его разумность, обеспечивающая понимание и некую даже прозорливость, обвалилась в пустоту куда как ниже допустимого уровня, он терялся в догадках, выдвигал гипотезы одна другой нелепее. Но Членов увидел не это несчастье выбитого из наезженной колеи материалиста, т. е. не духовное существо Шуткина, принявшее страдальческий вид, а его физическое уродство, представшее ему в образе бледного овала, из которого высовывалась не то рыбья, не то змеиная голова, — в упавшем из ближайшего окна тусклом лучике света разобрать было нелегко. Страшный гнев охватил штатного делателя нового революционного пафоса. Его опять собираются одурачить, обратить в бегство, предать позору и осмеянию! Не выйдет! Членов схватил трудноразличимую голову, зажал в своем огромном кулаке и принялся изо всех сил дергать, желая извлечь наружу все тело гада и разорвать его на части.

Мартын Иванович пронзительно закричал, от боли из его глаз брызнули слезы, и он упал на колени, а один из рывков и вовсе заставил его распластаться на тротуаре. Членов оседлал поверженное тело, продолжая свои бедственные для летописца упражнения. Шуткин уже узнал Членова и хотел дать ему знать об этом, но боль затмевала всякий смысл, какой только мог возникнуть в словоговорении, и ничего, кроме диких воплей и хруста выворачиваемого носа, Мартыну Ивановичу предать огласке не удавалось.

— Я тебе покажу, гнида, как дурачить честных людей! С корнем вырву твое ядовитое жало! — не без вдохновения кричал задыхавшийся от ярости Членов.

Но он недолго чувствовал себя Георгием Победоносцем и скоро осознал свою ошибку. Не вырывал он ядовитое жало у материализовавшегося зла, а выкручивал и ломал нос смешному, бедному летописцу Шуткину. Обман зрения привел к дурному поступку, если не к преступлению, однако Членов не был склонен сейчас к покаянию. Чертыхаясь, он поднялся на ноги и поспешно скрылся в ночи. Мартын Иванович плакал на тротуаре. Под тяжестью мучившего его Членова кости старика странным образом выпрямились и разгладились и теперь не хотели сгибаться в необходимой для подъема мере, так что поднимался летописец долго и трудно. Он одичало выл в ночной тишине.

---

Но хуже всех обошлась Кики Морова с отважившимися остаться с ней за пиршественным столом вождями политической жизни Беловодска. Вероломная, она провозгласила тост во здравие мэра Волховитова, и это было только начало тех пыток и издевательств, которым она подвергла несчастных. Левый Коршунов, не сознавая, где кончается более или менее безобидная игра в «чертиков» и начинается тяжкая и душная жизнь под гнетом демонов зла, отказался пить за здоровье и благополучие градоначальника, против которого без устали возбуждал народ. Мягкотелов хотел было поддержать тост просто в пику Коршунову, но вовремя вспомнил, что и он находится в оппозиции нынешней беловодской власти.

Кики Морова величественно сидела за столом, а вожди плотоядно теснились рядом, обрамляя ее в строгом соответствии с собственной правизной и левизной. Сидели они, горячие идеологические мальчишки, одесную и ошую, и Кики Морова им нравилась. Оба в который уже раз размышляли о политических воззрениях нового мэра, и снова пришли к выводу, что таковых не существует вовсе, а стало быть, Беловодску грозит катастрофа. Кики Морова с улыбкой читала их мысли. Простаки, жившие в чаду политических распрей, и не догадывались, насколько воззрения мэровой команды были далеки от того, что они называли политикой.

Неугомонные бесенята беззаботно предавались играм, не обращая внимания на сидевших за столом, они хотели вволю размяться, прежде чем рассветный час или каприз их повелительницы Кики Моровой снова загонит их в те низшие ужасные миры, миры тьмы и тоски, откуда они на мгновение вырвались. Кики Морова не подала виду, что ее задел за живое отказ Коршунова и Мягкотелова поддержать провозглашенный ею тост, а впрочем, много ли для нее значило упрямство этих жалких людишек? Она выпила бокал вина и сладко улыбнулась. Что-то лунное вошло в вождей. Глуповато ухмыляясь, они потянулись к секретарше, намечая в ней каждый для себя отдельный бок — как пристанище и гавань, где они наконец обретут успокоение. Как они мечтали пригреться на груди Кики Моровой и на коленях у нее, потонуть в бездонном бархате ее глаз!

Вдруг низенький и пузатый гаденыш, бегавший на тоненьких ножках, подскочил к Коршунову, сунул лапку в боковой карман его строгого, как бы партийно выдержанного пиджака и вытащил целый ком красных галстуков. Леонид Егорович знал, что хотя с этими галстуками у него и связана громадная сфера общественной деятельности, на вечер у вдовы он их все же не брал. Однако они оказались в его кармане, и он первый не мог не поверить, что они действительно извлечены маленьким подлецом оттуда, а не из царства мрака, где была его родина. Это выставляло партийное усердие Леонида Егоровича в довольно комическом свете, и он невольно покраснел, все его претензии на овладение долей плоти Кики Моровой угасли, отпали сами собой.

Но дальнейшее порадовало бывалого вождя. Неожиданно посреди гостиной образовалась вполне образцовая колонна единообразных упырьков с гадко осклабившимися физиономиями, у всех были повязаны красные галстуки на тощих шеях, и они дружно маршировали на тонких полусогнутых ножках мимо Леонида Егоровича, как бы сдавая ему парад. И салюты ударившихся в манифестацию уродцев показались отуманенному Коршунову признаком роста сознательности этих бестий. Иначе думал Мягкотелов. Он не сомневался, что помощники Кики Моровой попросту устроили цирк и смеются над Леонидом Егоровичем, и его забавляло, что тот настолько скудоумен и самонадеян, что даже не понимает этого. Поэтому Антон Петрович громко и беспечно хохотал.

Но вот что любопытно. Когда дети или, на худой конец, самые передовые из нечистых маршировали в красных галстуках, а взрослые люди, а то, предположим, и демоны тупо высиживали часы на собраниях, где их делали еще тупее, для Леонида Егоровича это была подлинная, правильная жизнь, воплощавшая в себе самые ценные идеи человеческого гения. Так что ему было легко подыграть, не сложно было его и высмеять. А у Антона Петровича как будто и не проглядывало ничего определенного в его воззрениях, он только болтал о демократических свободах и правах личности, и из этого не выходило никакой организованности, не получалось рамки, в которую можно было бы заключить людское бытие, придавая ему строгость и порядок. Для древней мудрости Кики Моровой это оставалось не очень-то понятным, тем более не понимала такой расслабленности и незавершенности повелительница Кики Морова, привыкшая, что по одному мановению ее руки хоть люди, хоть черти бросаются и в огонь, и в воду. И она на миг очутилась в тупике.

Леонид Егорович, не уставая твердить о гуманизме и уважении к любому мнению, в глубине души был совсем не прочь чудовищно попрать своих противников, и Кики Морова могла в любую минуту дать ему почувствовать на собственной шкуре, каково терпеть всякого рода гонения. То-то взвыл бы бедолага! Но чего хотел Антон Петрович? Что он сделает с Беловодском, когда сумеет отделить его от Москвы, которую уже необходимость осуществлять власть принуждает выказывать в отношении беловодцев и им подобных некоторую суровость? Увы, Антон Петрович только напускал туман, не более того. Из всей его трескотни вырастал и оседал в душах слушателей разве что безответственный посул какой-то привольной, веселой, словно бы и не обремененной никакими обязанностями жизни.

Чтобы показать всю смехотворность нарисованных Антоном Петровичем перспектив, создать из них карикатуру, чертям пришлось напрячь все свои умственные способности. И они не придумали ничего лучше, чем наброситься на вождя и подвергнуть его щекотке. Впрочем, Леонид Егорович смеялся до колик, до упаду, видя, как его оппонент мечется по гостиной, с визгом отбиваясь от осадивших его бесов. Было смешно. В облике Антона Петровича внезапно обнаружилось что-то порнографическое.

— Вы совсем позабыли о еде и ничего не пьете, — сказала Кики Морова, когда ее сотрапезники снова расселись вокруг стола.

Вожди не хотели есть и пить. Они уже насытились в обществе вдовы Ознобкиной, а теперь было, в общем-то, не до еды, приходилось держать ухо востро, ведь явившиеся без приглашения гости выкидывали номера и штуки, а в результате получалось, что они, Коршунов и Мягкотелов, соревнуются между собой — как бы не осрамиться в глазах Кики Моровой и ее проказливых подручных. Да, воистину не до еды было, но эта еда, все эти запеченные рыбьи головы, залитые соусом тушки, остро торчащие хвосты, даже обглоданные уже косточки, а с ними и рыбья икра, все, что лежало на прежних блюдах, приготовленных заботливыми ручками вдовы, и на новых, возникших словно из воздуха, — все съестное, вся провизия эта, обильно спрыснутая винцом, сама вдруг потекла и повалила в глотки некстати забастовавших едоков. Они едва успевали разевать и подставлять рты. Выпучив глаза, смотрели Коршунов и Мягкотелов на эти мощные потоки, на это сказочное изобилие, не поворачивавшее к народу, о котором они так пеклись, а обременившее их одних.

Так Кики Морова вправляла им мозги. Под непосильной для них тяжестью еды они повалились на пол, еда проваливалась в их утробы как в черные дыры и хотела извергнуться назад фонтанами и гейзерами, блевотиной, она вставала над их раскрытыми, беззвучно кричащими ртами густой темной массой, которую невозможно было уже принять, но нельзя было и отвернуть. Печальным было это зрелище. Мохнатая голопузая нечисть, облепив свои жертвы, гогоча, обнажая желтые клыки, всеми своими конечностями запихивала пищу прямо в желудки партийцев. И действия эти сопровождались юмористическим гомоном, над которым, как и над видом несчастных потребителей, сидевшая в одиночестве за столом Кики Морова благодушно посмеивалась.

Куда стремишься ты, беловодский политик? К какому идеалу приближаешься? Что ты жрешь? И отчего слезы катятся по твоим румяным щекам? Коротки были ручки и ножки Антона Петровича, а между ними еще минуту назад привычно катался круглый, аккуратный животишко, но теперь он раздулся невероятно, стал округлой горой, чем-то гипертрофированным, неправдоподобным. Но и Леонид Егорович, поджарости которого, казалось бы, некуда было расширяться, не отстал от своего вечного противника и сотрапезника. Они как разжиревшие и утратившие способность двигаться свиньи лежали на полу. Кики Морова, выйдя из-за стола, поставила ногу на живот Антона Петровича, надавила, проверяя, не осталось ли внутри свободного места, и так же она поступила с Леонидом Егоровичем. Их животы были тверды, как могильные плиты.

— Хороши, — сказала Кики Морова с усмешкой, левым глазом лукаво подмигивая затуманившемуся взором страдальцу Коршунову, а правым небрежно косясь на мутную скорбь, залившую полуприкрытые веками глаза Мягкотелова.

И свет в особняке погас. Бесшумно разбежались порождения тьмы.

Вдова Ознобкина проснулась на отвердевшей под ней, как под прессом, лежанке, смахнула задремавшего у нее на груди кота. Она оглядела темное, мрачное помещение и с трудом восстановила в памяти события, приведшие ее сюда. И не только случившееся этой ночью, но и вся прошлая жизнь показалась Катюше тягостным сном. В недоумении и отчаянии она закусила до крови губу. Затем спустила ноги на пол, мягко нашаривая тапочки, а лежанка скрипнула, и все заунывнее скрипела, пока женщина перекатывалась со спины на объемистый зад, и тотчас из темноты выбежал Руслан Полуэктов.

— Катенька, что это было? Что происходило? — горячо зашептал он, подавая ей тапочки и садясь рядом. Он даже протянул руки, собираясь, может быть, обнять Катюшу, но на такое все же не решился, и его руки бессильно повисли в воздухе, не коснувшись женщины, которую он успел полюбить.

— Не знаю… — угрюмо откликнулась вдова. — Отстань от меня! Я пойду домой… Здесь близко? Мы на Кузнечной?

— Но вы же устали, зачем вам идти сейчас, ночью?

— Кто там храпит? — спросила Ознобкина, тревожно вглядываясь в сумрак.

— Это моя мама… она спит… она объелась…

Руслан произнес эти слова с горечью, содрогаясь от вернувшейся в память картины материнского ужина. Крошечный огонек керосиновой лампы слабо выхватывал из мрака их лица, а все остальное лежало в глубокой тени. Лицо женщины, не то оловянное, не то бронзовое в этом освещении, показалось Руслану прекрасным и таинственным. Он опустился перед лежанкой на колени и, страдальчески глядя на вдову снизу вверх, прошептал:

— Катенька, я преклоняюсь перед вами… вы творите чудеса!

Ни поклонение восторженного юноши, ни слава чудотворца не нужны были вдове Ознобкиной. Она пренебрежительно оттолкнула Руслана, мешавшего ей встать, и, пока он боролся на полу с земным притяжением, не оставив еще мечты одним махом, одним решительным скачком и взлетом достичь грандиозной высоты, на которой пребывала его возлюбленная, открыла дверь и вышла в невидимый коридор. Вскоре за ее спиной засопел Руслан, и вдова поняла, что от него не отвязаться. На ощупь, поддерживая друг друга, они выбрались на улицу.

Расхрабрившийся парнишка сбивчиво, но не без напора заговорил:

— Катенька… можно я буду называть вас просто Катенькой?.. Катенька, я хочу уйти с вами. Мне больше нечего делать дома, я перерос эту жизнь. Я ваш… еще днем дурак, как все сверстники, а этой ночью уже почти взрослый, Катенька, почти зрелый. Остатку вы меня доучите, правда? Вы были так удивительны, вы совершили что-то сверхъестественное, непостижимое, я чуть не сошел с ума от ваших дел… но я должен вам сказать, я не ел той вашей рыбы! Нет! нет! Мама ела, а я даже не притронулся, и мне было страшно смотреть, как она ест. В ней было что-то такое беспринципное… А я не смог, не переступил… я не испытывал отвращения, вы не подумайте, ведь это было ваше, ваша рыба, может быть даже частица вашей плоти. Но, Катенька, если я не понял самого фокуса, как же я мог съесть его результаты?!

— Только не говори потом, что проголодался! — нетерпеливо и раздосадовано крикнула вдова Ознобкина.

— Упаси Бог, у меня ни малейших претензий…

Она не дала ему договорить.

— Ну хорошо, — устало согласилась. — Проводи меня немного. Но я скоро тебя прогоню, так и знай. И молчи, не мешай мне думать.

— А о чем вы думаете?

Катюша подняла руку и легонько ударила Руслана пальцами по губам, показывая, что он уже не исполнил ее приказание. Она до того глубоко почувствовала покорность этого мальчика, ошеломленного ее чудесами, что у нее стало горячо в животе. Его жалобная влюбленность отталкивала, внушала отвращение, но тем и неизбежнее втягивала в какую-то тайную игру.

Наказанный Руслан с удовольствием принял бы и куда большее наказание от вдовы, но чувствовал, что если попытается спровоцировать ее на это, то рискует быть попросту отправленным восвояси. Поэтому он молча поспешал за большим красным пятном, которым была в темноте улицы его любимая. Он и не подозревал, какой костер разгорается в ее не знавшем материнства чреве, с какой жадностью она схватила бы его, затолкала в себя, пожрала бы, предпочитая пользоваться совсем не теми отверстиями, через которые пища поступила даже в обреченных Кики Моровой на несварение желудка вождей. У него-то, неопытного, только слабо мерцал огонек в голове, а сердце замирало от страха, и не было никаких физиологических порывов любви. Он нуждался в науке, в произнесенных с ужасной, зловещей усмешкой наставлениях, не исключено, даже в побоях, которые научат его трепетному пониманию большого прекрасного тела вдовы и бережному отношению к нему. Катюша невольно сжимала кулаки и делала движения из готических романов. И Руслан до некоторой степени ощущал ее предгрозовое состояние, хотя и не ведал толком, чем оно может обернуться для него. Так, в горячке, они пришли в особняк на Кузнечной.

Включив свет и увидев лежащих на полу вождей, Катюша забыла о своих планах в отношении Руслана. Да и парень был донельзя потрясен. Вдова смутно сообразила, что не политические разногласия, раздиравшие и скреплявшие этих валявшихся у ее ног хряков, имеют какое-либо значение, а лишь то, что с приобщением к дурачествам, которые они называли политикой и своей политической миссией, в них закономерно обозначилось, выпятилось общечеловеческое ничтожество, оставленное без всяких ширм. А теперь это выпячивание, уже даже не смешное, достигло крайнего предела, они упали до черты, ниже которой не опускался еще ни один человек.

Они сделались масштабно одинаковы, и Руслан, все чистосердечие и простодушие которого встало на дыбы и чуть ли не вывернулось наизнанку, противодействуя небывалому зрелищу, отметил это, пробормотав:

— Я же знаю этих людей… и Коршунов всегда был стройный, подтянутый, а посмотрите, какой он здесь, у вас… Это вы сделали с ними такое, Катенька?

— Помолчи! — грубо оборвала его вдова.

Еще какое-то время она не знала, что предпринять, и с тоской человека, которому предстоят неприятные объяснения с общественностью, а может быть, и с компетентными органами, изучала линии лопнувших на раздувшихся животах рубах. Лежавшие на спинах вожди были безответны и едва ли сознательны, они лишь слабо шевелили зрительно уменьшившимися в сравнении с брюхом руками и ногами да издавали нечленораздельные звуки, гугукали, как младенцы. Вдова наконец решилась:

— Все, к черту! Плевать я хотела… в общем, отправляю их в больницу. Вызывай «скорую»! Телефон в коридоре.

Руслан бросился выполнять ее распоряжение. Катюша, усевшись на тот самый диван, с которого имела обыкновение любоваться своими гостями, обхватила голову руками. Она больше не думала, что прошлое было только сном. Не было сном и ночное посещение Кики Моровой, как и путешествие в подземное жилище Руслана, где она, Катя Ознобкина, исторгала из себя живую рыбу, а его мать ту рыбу жарила и ела. Кот, мерзкий, старый, облезший кот лизал ее губы! Тошнота подступала к горлу и бурлила в ней, ее обжигающие сполохи были протестом против учиненной с нею несправедливости. И виновницей зла, смявшего и изуродовавшего ее дотоле прекрасную, разумную, добродетельную жизнь, была Кики Морова.

Руслан, вернувшийся в гостиную, опять перешел на горячечный шепот, естественный, впрочем, для неподготовленного очевидца всяких невиданных чудес:

— Катенька, я многое понял, пока говорил по телефону… Вы богаты, а я беден. Вы стоите высоко на социальной лестнице, а я фактически нуль. Я ведь понимаю… Но в жизни бывают ситуации, когда даже таким разным людям, как мы, необходимо объединиться. Перед лицом общей опасности, понимаете? Да, бывают ситуации, когда расслоение общества на бедных и богатых, отверженных и преуспевших перестает играть какую-либо роль и в силу вступают законы человеческого общежития… Мне так хочется сказать что-то глубоко чувственное, Катенька, те слова, которые проникнут до самого дна вашей души…

Он стоял посреди комнаты и, постепенно укрепляя голос, ораторствовал, он размахивал неловкими мальчишескими руками. Вдова посмотрела на него с раздражением, правда, с его присутствием она уже смирилась.

— Но пока здесь эти двое, — сказала она с горькой усмешкой, — никакие твои слова и рассуждения не дойдут, дорогой мальчик, до моего сердца.

— Они вам мешают? Но их скоро заберут. Они исчезнут, мы забудем о них, не в них опасность.

— Ты думаешь? А что у них теперь такие мамоны, это тебе ни о чем не говорит?

— Их победило зло, — торжественно объяснил Руслан. — Они уже… пали, и больше никакого спроса с них нет.

— Почему ты их списываешь? — Женщина загадочно усмехнулась своим мыслям. — Это же самые знаменитые люди нашего города.

— Мы должны защитить себя, а их мы уже не защитим и не исправим, они такими и останутся… Я ничем помочь им не могу. Я думаю только о том, как помочь вам.

Как ни странно, эти громкие, но вполне пустые слова укрепили дух вдовы. К ней вернулось желание основательно обработать, подчиняя своей воле, юношу, невидимые пальцы прямо из воздуха вложили в ее до бессмыслицы саркастический и коварный ум понимание, что обожравшиеся и пришедшие в негодность вожди действительно уйдут, исчезнут из ее жизни, а он останется и его можно превратить в грозное орудие мести, направляемое ее властной рукой.

Прибыла «скорая помощь», так называемая карета. Но в эту карету поместился лишь один из пациентов, и санитарам пришлось обращаться за подмогой. Однако из больницы последовало предложение управиться за две ходки. Тяжек был труд санитаров, когда они влекли получившуюся из вождей гору мяса. Носилки трещали, и носильщики гнулись под их тяжестью. Не уважая политическое прошлое своей ноши и заслуги перед городом этих оковалков, они ругались на чем свет стоит, возле особняка поднялся немалый шум, а час был ранний. Из соседних домов выбегали заспанные, полуодетые люди и с изумлением смотрели на погрузочные работы, больше походившие на убой скота, чем на неотложную медицинскую помощь. Вдова предпочла не появляться на улице.

В больнице новоявленных пациентов поместили в одной палате, на соседних койках, но они, едва придя в себя, принялись ругаться, обвиняя друг друга в случившемся, и даже слегка передрались в борьбе за утверждение своей правоты. Их раскидали по разным палатам, да тут обнаружилась еще более печальная и обещающая грозные невзгоды напасть: какие меры не предпринимались, избыток пищи не выходил из вождей. Еда затворилась в их желудках, сделалась некой тайной за семью печатями, и медики не видели никакой возможности добраться до нее. Если сами вожди и не слишком-то страдали физически от как бы продолжавшегося чревоугодия, то окружающие страдали изрядно, поскольку от них пошел неприятный душок разлагающейся пищи. Рядовые врачи могли только гадать, переваривается ли хоть с какой-то успешностью пища или действительно разлагается, увлекая за собой в гниение и тела несчастных, но вопрос об их участи на обозримое будущее должно было решать начальство. Решение было молниеносным и жестким. Завонявшихся политиков скинули в изолированное помещение, в бокс, входить в который без крайней нужды была снята обязанность даже с бесправных, притерпевшихся ко всякому дерьму нянечек. Мученики пищеварения стонали за наглухо запертой дверью бокса, то возвращаясь к осмысленной жизни, то снова впадая в детство.

6. Тайные слова

Было, казалось бы, совершенно понятно Григорию Чудову, как обустраивать жизнь на новом месте, с прицелом на бессмертие, но ему мешали всюду настигавшие витийства Виктора. Григорий знал, как жить, а Виктор знал, как поговорить обо всем на свете. Первый имел вкус к трагедии или, может быть, все-таки чуточку пониже — к драматизации событий и прежде всего бродившего внутри него вдохновения, у второго же преобладало чувство полноты бытия, крепившееся на постоянном пребывании в Кормленщиково и беспрепятственной возможности хорошенько обо всем рассудить. И результатом их соединения под одной крышей, в довольно тесном пространстве мемориала, хотя бы и священном, было то, что Виктор вел свою обычную жизнь, ставшую творческой просто потому, что ему всегда было о чем сказать, а Григорий как бы продолжал путаться в том, что с ним бывало и прежде, теперь лишь украсившись новыми людьми, и не мог приступить к истинному развитию. Результат только на поверхностный взгляд мало что значащий.

Виктор был по-своему, конечно, трагичен, но для него кручи и тропки над безднами остались в прошлом, он уже мог говорить об этом прошлом посмеиваясь, словно в пустыньке между сердцем и неустанно барабанящим слова языком, как бы с охотой признавая себя более чем скромным суденышком, которое держится на плаву лишь благодаря случайно внедренной в него славным здешним краем выносливости, может быть, отчасти и сверхъестественной. А для Григория еще слишком остра была ночь, бросившая его на грань между жизнью и смертью, и поскольку он выдержал испытание, он ощущал в себе мощь. Но эта мощь нуждалась в действии, а не в созерцании и тем более не в слушании чужих словес.

Не может быть, чтобы короткая и узкая жизнь, которую ведет на земле человек, и была окончательно всем, что дано человеческой душе. Тело, разумеется, отмирает, но душа-то?.. Стоило ли затевать человека, чтобы он мотыльком выпорхнул на свет и тут же сгорел, не уловив даже и источника этого света? Человек устроен сложно, но каким-то образом с ним случается та странная вешь, что он предпочитает, в большинстве случаев, вести нелепую, жалкую, никчемную жизнь. Так ему проще, так ему легче найти компромисс со своей ленью, нежеланием думать, страхом перед сильными и опасными страстями. Но и естественной в таком случае выглядит смерть человека, его обреченность на полное угасание, на бесполезность какого-либо его продолжения за гробом.

Однако если не все таковы, как большинство, то кто-то единственный, не похожий на других, отвергающий компромисс, выглядит как раз живым доказательством, что бытие все же оставляет душе шанс приобщиться к его основам и в конце концов отправиться в вечные скитания по лабиринтам мироздания. Надежда на это кажется абсурдной, тем более абсурдной представляется вера, что так оно и есть. Но умные люди, замечательно далекие, кстати сказать, от тупого бездушия Гегеля и ему подобных, уже не раз учили своих слушателей и читателей, как, каким прыжком преодолевать пропасть между твердой прозой повседневности и диким абсурдом веры. Пусть Творец больше не испытует тебя хитрым требованием принести ему в жертву твоего сына, но бросает же для чего-то тебя некий вседержитель среди ночи в лужу, — неужели и этого мало для разгона, для последующего прыжка? И вот Григорий Чудов уверовал. Впрочем, он поверил не в шанс как изделие тайных, сверхъестественных сил или некой особой мудрости бытия, а в то, что именно он вычленил в себе такой шанс и в естественном порядке завладел им, даже если отныне ему предстоит самому стать носителем абсурда, воплощением абсурда, замкнуться в абсурде, отгородиться от внешнего мира, от всего мироздания, в котором не найти ни малейшего подтверждения его шанса.

С точки зрения Григория, после той ночи вселенная заметно оскудела и опустела, имея под собой неспособных людишек, а сам он наполнился огромным содержанием, пусть пока и зашифрованным. Осталось только подобрать ключ к шифру и приступить к делу, разгадать суть этого дела, суть того, что ему необходимо делать. Строить дом? Сажать деревья? Учить людей? Иногда ему казалось, что и уже он совершал бы нужные поступки, когда б его не отвлекали разглагольствования Виктора. Однако он не уезжал из Кормленщикова и даже не уходил от Коптевых, смутно угадывая, что начинать должен именно здесь. В ту ночь, когда в Беловодске куролесили жертвы Кики Моровой, Виктор мешал Григорию (а они ночевали в одной комнате) уснуть, давая следующие разъяснения:

— Многие не понимают, какой смысл я вкладываю в эти слова — «калики перехожие». А иные даже полагают, что я и сам не знаю, что они означают. Неправильно, я знаю, очень даже знаю. А смысл, который я в эти слова вкладываю… ну что тебе сказать, парень?.. ты-то, наверно, понял! Да, я ироничен. А скажи, могу ли я быть другим после всего, что пережил и передумал? Я не ироничен по отношению к себе и к человеку как таковому, человеку в целом. Слишком много трудилась над нами природа, чтобы я теперь сидел да посмеивался над итогами ее труда. Но я ироничен, когда люди приходят к нам в Кормленщиково, делают серьезные лица, тянутся за мной хвостиком, внимают моим затверженным урокам и воображают себя не только теми единственными, кому я хочу рассказать какую-то исключительную правду, но отчасти даже и богатырями духа. Вот именно что отчасти! И в этом «отчасти» нет ни бескорыстия, ни той нищеты, что служит пропуском в рай, ни подлинной тяги к странствиям, к поискам пупа земли и исчезнувших, но сохранивших свое тайное значение городов, ни тем более настоящего героизма, того, что способно творить чудеса. И присваивая этим людям, которые, имея такое «отчасти», сами становятся лишь отчасти людьми, высокое имя калик перехожих, ими безусловно незаслуженное, я ироничен до крайности, до последнего допустимого предела, положенного мне как приличному человеку и должностному лицу, экскурсоводу…

Виктор словно видел в темноте и читал с листа, столь ясно и стройно звучали его фразы. Григорий почти не слушал и, разумеется, не отвечал. Он угрюмо смотрел в ночь, которая, бродя по углам комнаты, то и дело вдруг прессовалась в какие-то автоматы, имеющие, может быть, давнее поручение извергать слова вместо Виктора, поскольку сам он уже не испытывал нужды говорить то, что отлично продумал и не раз высказал. За стеной безмятежно спала Вера, и Григорий вяло завидовал ей. Он ворочался с боку на бок, кровать скрипела под ним.

— Вот скрипит под тобой кровать, — сказал Виктор, — это значит, что ты не находишь покоя, тебя одолевают мысли…

Под шум слов Григорий оделся, затем вышел в сени, а из них на улицу. В полноте жизни, подаренной Виктору общением с душой великого поэта, сестрой и каликами перехожими, нашлось местечко и для Григория, поскольку Виктор был бесконечно добр. Но от слов, налетавших на эту полноту пенящимся прибоем, следовало хотя бы иногда отдыхать. Григорий миновал спящий поселок и вышел на дорогу, ведущую в Беловодск. В стороне от дороги тенью шевельнулась гора с Воскресенским храмом на вершине.

Тем временем истерзанный Членовым нос Мартына Ивановича распухал, терял форму, с которой окружающие успели в общем примириться, становился отвратительным наростом на высохшей коре дерева, бугром на бледной бесплодной землице. Летописец поспал несколько часов. Он и проспал бы свой ежеутренний кремлевский обход, но сознание долга пробудило его, подняло с кровати и заставило выйти на улицу. Дежуривший у входа в кремль милиционер чему-то радовался, может быть подвыпив, он не включил Шуткина в поле своего зрения с безусловной достаточностью, но в высшем смысле, в абстрактном и непостижимом смысле он ой как усмехнулся ему, и вслед за этой триумфально-бессмысленной усмешкой страж порядка изобразил, будто выхватывает из кобуры пистолет и стреляет в старика. Бах! бах! Такая была у него праздничность. Однако Шуткин не пожелал разделить с ним его веселье и пасмурно прошел мимо милицейской клоунады.

С другой стороны, там, где почему-то не было никакого поста и никакой милиционер не комиковал, в кремль вошел Григорий Чудов. Мартын Иванович, заложив руки за спину, пустился совершать свои обычные круги. Григорий с сомнением взглянул на его нос, который был либо оптическим обманом, либо самостоятельным существом, с полным основанием отметавшим претензии Мартына Ивановича на право лепиться к нему. И все же Мартын Иванович лепился, даже если это не доставляло ему истинной радости. Да и что могло его радовать после пережитых ночью ужасных видений?

Григорий скоро догнал летописца, быстро шагавшего лишь в собственном воображении, и, поскольку ему надо было убить время, спросил, когда откроются кремлевские музеи и храмы. Мартын Иванович подробно описал способы деятельности беловодского очага духовной и культурной жизни. Затем он перешел к обуревавшей его тревоге, разбивавшейся на два пункта, которые явно стремились к слиянию в одно целое. Первым пунктом шел раскалившийся в руке прежнего градоначальника символический ключ. Необъяснимое явление, не правда ли? Живописуя дальше, Шуткин призвал своего нового друга согласиться, что по меньшей мере странными выглядят и деяния Кики Моровой, секретарши нынешнего мэра, в особняке на Кузнечной. Тревога же старика состояла в том, что, исходя из этих двух пунктов, он вправе сделать вывод о противоестественном характере современной беловодской власти.

— А разве власть не может быть любой? — хладнокровно возразил Григорий.

— То есть? — удивился суетливо ковыляющий Шуткин.

— Да она всюду, куда ни поглядим, разная.

— Да, но всюду, кроме Беловодска, она имеет, так сказать, человеческое лицо.

— С этим человеческим лицом она может быть гораздо хуже, чем та, которая словно возникла из ничего и только и наводит что на философские гадания о ее истинной природе. Под властью плохих, жестоких людей вы перестаете мыслить, а следовательно и существовать. Вот вам и потусторонность, тот самый загробный мир, которого вы так боитесь.

В своем материалистическом упрямстве старый Мартын Иванович осуждающе покачал головой на это легкомысленное суждение Григория.

— Власть, какая она ни есть, должна быть прежде всего своей, я хочу сказать — человеческой, созданной людьми и людьми же осуществляемой. А когда у кормила становятся субъекты, которые скорее всего и не люди, а… не знаю, как их назвать… некие существа, как если бы даже посланцы ада… но я не верю в ад! Так вот, когда это происходит, мы теряем почву под ногами, не так ли? Именно так! А почему, спросите вы. Да потому, что людьми только люди и должны управлять, а когда в этот порядок вносятся странные коррективы, вроде наших, дело идет к анархии. Уверяю вас, с такими кормчими, как наш мэр и его секретарша, мы семимильными шагами шагаем к неправдоподобию, а неправдоподобие, согласитесь, отрицает прогресс, без которого невозможна история…

Григорий с неприятием старости и догматизма возразил, грубо обрывая летописца:

— Но ведь еще нигде и никогда сверхъестественные существа не захватывали власть, почему же вы заведомо предполагаете анархию?

— Уже то, что сделала этой ночью Кики Морова, нарушает все человеческие законы и правила. Но это, в сущности, мелочи, эпизод. Главное в том, что они не имели права брать власть, не должны были… я бы даже сказал, что их нет, они не существуют, по какому же праву и каким образом делается то, что делается сейчас в нашем городе?!

— А дались вам люди, — уже как будто смягчился, но все же не преминул упрекнуть старика Григорий. — Представьте, какой-нибудь власть предержащий дает вам пинка под зад, нагло и сладострастно ухмыляясь при этом, а сам он в сапожищах, скажем, в мундире… у него рожа, разумеется, вполне обычно-человеческая, и та же печенка, что у вас, та же селезенка… А вот дает вам пинка, тогда как вы лишены возможности и права ответить тем же. Что тут за счастье?

— Речь не о счастье, речь о правильности, о порядке и законности…

Григорий с жаром перебил:

— В таком случае я вам скажу, что вы абсолютно не правы! Естественно, я понимаю ваше беспокойство. Вас взволновало даже не то, что новая власть может причинить вред Беловодску… вам не дает покоя, что эти правители как бы вылезли из каких-то неведомых щелей, может быть, из древних захоронений, вообще из мифов… а следовательно, не существуют, хотя вот они, вон в том доме, — Григорий махнул рукой в сторону мэрии. — По вашим материалистическим понятиям они просто не должны быть, эти Кики Морова, мэр Волховитов и прочие. Поэтому если я скажу вам о власти Бога, ангелов, дьявола или какого-нибудь окопавшегося на здешнем кладбище вампира, вы поведете себя так, словно я ничего не сказал или сказал заведомую чушь. Для материалиста власть не существует как средоточие неких духовных сил, витающее над головами и душами людей, она может только воплощаться в конкретных людях. Позвольте же вам объявить, что это постыдная позиция. Это позиция человека, в воображении которого вызревают крупные, впечатляющие, действительно величественные и даже почти материализовавшиеся образы лишь тогда, когда он вспоминает, как подтирается в сортире над лузой и трогает свои интимные органы. Подумайте! Вспомните не о своем члене, болтающемся над дерьмом и жаждущим проникнуть в теплое и влажное женское лоно, а о роковых вопросах: кто мы? откуда мы пришли? куда идем? И вы не получите ответа, не найдете его. Это тайна. А разве такая тайна, как эта, не властвует над нами в гораздо большей степени, чем какой-нибудь наглый господин в мундире, который, может быть, и вырос-то рядом с вами да жрал кашу из одной с вами миски? Эти люди, стремящиеся к власти и без всякого трепета берущие ее, они свиньи, хотя внешне ничем не отличаются от нас и даже от великого поэта из Кормленщикова. А тайна, под которой мы все живем и которая не позволяет нам проникнуть в нее, не заключает в себе ничего свинского, подлого, ничтожного. Она ужасна, она — абсолютный мрак, но она милосердна — именно тем, что живем-то мы, что бы мы о своей жизни ни думали, при свете дня.

Длинная речь Григория, которую невозможно было прервать, напугала старика. Он давно уже не имел никакого дела с женщинами, не думал о них, да и познал их за свою жизнь мало. А теперь Григорий втолкнул в его воображение, а возможно, и сознание выпуклые образы, которые страшно, тяжело вкладывались друг в друга. Среди пустившихся в деятельность прямо в голове старика махин женские впадинки лукаво, искушающе усмехались, а мужские наступательные выпуклости жутко облекались в броню, в блестящие доспехи, скрывавшие сущность. Маячившая в рассветной мгле колокольня показалась Мартыну Ивановичу свободно болтающимся органом, ищущим обладания именно им, хотя он, казалось бы, не давал к этому ни малейшего повода. И это — власть? Властью, подавившей и подчинившей его мозг, стали слова Григория, впрочем, не столько слова, тем более что он совершенно пропустил мимо ушей упоминание о роковых вопросах, сколько сам стиль его рассуждений, интонации, стальная напористость.

Им нужно было отдохнуть, хорошенько выспаться, и Мартын Иванович привел москвича в свой дом на Веревчатой. Сначала они выпили чаю. Летописцу все хотелось в чем-нибудь упрекнуть московского гостя, не обидев его при этом, не возбудив его злое умение зашвыривать в чужое сознание десант из сомнительных, но прочных и, кажется, неистребимых образов, а то и что-нибудь похлеще этого умения. Он ударился в историю, припомнив москвичам массовые беловодские казни. И после этого они, являясь из своей белокаменной, советуют несчастным провинциалам поменьше думать о земной власти и обращать взоры к небесной? Это когда тебя распиливают веревками и топят в Большой? Мартын Иванович вдруг резко повернул к антимосковским настроениям. Возможно, это было еще не навсегда, так, мимолетное, просто от тоски, от запутанности современной жизни и слепого блуждания между прозой и поэзией, здешним и потусторонним.

Громко крича и размахивая руками, дергаясь своим инвалидным телом, Мартын Иванович как таран нацелил на Григория разбухший багровый нос и обрушил на Москву весь набор беловодских попреков. Григорий не защищал ни себя, ни родной город. В сущности, он жил теперь в Кормленщиково, слушал россказни Виктора и бескорыстно любовался красотой Веры, а в будущем рассчитывал поселиться, преодолев гроб, в иных мирах. Мартын Иванович вовсе не искал ссоры, напротив, лично с Григорием он надеялся достичь взаимопонимания, ибо лишь таким путем он мог освободиться от власти его слов. Он отошел от лица друга и укрылся в углу комнаты, прокричал оставшиеся доводы там, словно молясь невидимым иконам.

Старика радовало, что он нашел человека, готового жить с ним под одной крышей, преломлять с ним хлеб. С одиночеством покончено, даже если этот обретенный друг чересчур резок и напорист. Но кто же не резок? Да и как не быть резким в наши смутные времена? Мартын Иванович и сам испытывал потребность заостриться, вспыхнуть сильным взрывом в ответ на подозрительные чудеса, с которыми столкнулся в последнее время. И благом было, что присутствие Григория смягчало его набиравший крутизну нрав. Он открыл глаза и посмотрел, как тот спит на отведенной ему кровати. Взгляд Григория был устремлен в потолок, испещренный первыми солнечными бликами. Летописец заворочался с боку на бок.

— О чем вы думаете? — спросил он наконец.

— Но ведь я поставил вопросы… — сухо ответил гость.

— Какие?

— Вы не помните? Жаль. Более важных вопросов нет.

— А, припоминаю… Я понял вас, понял! Да, вопросы… но ведь на них не существует ответа.

— Хорошо, что вы это понимаете.

Григорий повернул лицо к старику и с благосклонной улыбкой взглянул на него.

— Может быть, вы и правы, — признал Шуткин. — Но я стар, и мне трудно вдруг перескочить с одной колеи на другую. Я всегда мыслил трезво, а вы предлагаете мне…

— Но что трезвее знания, что мы в действительности ничего не знаем? — перебил нетерпеливый Григорий.

— Давайте найдем взаимопонимание, я прошу вас обо этом. Пожалуйста! Мне больше не к кому обращаться. Кики Морова, она — а я этой ночью видел ее в деле! — она способна сделать с нами неслыханные, небывалые вещи. И вместе с тем она женщина, а вы ищите женщину, не так ли? Ее органы… женские органы волшебницы, может, что-то и большее, чем просто органы как они нам представляются… Послушайте меня, мы должны разгадать их тайну, тайну этих людей, неизвестно откуда взявшихся и севших нам на голову. Вы поможете мне? Я придумаю план, я посвящу себя всего этой цели… Вы останетесь со мной? Вступите на путь, о котором я говорю?

--

Без особого рвения, но все же включаясь в авантюру старика, Григорий высказал такое соображение: все свидетельства о несообразной с реализмом деятельности градоначальника и его приближенных наводят на мысль, что эти господа вышли из языческого пантеона. Мартына Ивановича охватила паника. Правда, он и сам предполагал нечто подобное, но когда версия, лишь смутно и гонимо копошившаяся за его твердым лбом, была высказана вслух, его мировоззрение не могло не поднять хотя бы быстротечное, больше похожее на истерику восстание. А успокоившись, летописец признал правоту друга.

Тут же он поведал о древнем старике, служившем сторожем в городской больнице и даже имевшем при ней скромное обиталище. Этот старик прославился сочинением загадочных и в каком-то смысле нелепых стихов на языческие темы, но жил так долго, что от его знаменитости устали. Всеми забытый, он и сейчас, как это доподлинно было известно Шуткину, воспевал Перуна и Дажбога, всяких русалок и леших. Мартын Иванович, угощая друга утренним кофе, воскликнул:

— Вообразите только, идолов Бог знает когда побросали в реки… Перуна, помнится, по велению князя Владимира препроводил к месту его вечного успокоения почетный эскорт… а здесь в больнице сидит старый, дремучий дедок Федул и пишет об этих самых идолах такие стишки, словно на капищах нет-нет да и потечет кровушка приносимых в жертву. Глупости сочиняет, но… допускаю, что гениально!

— Чему же удивляться, если эти боги сейчас как нельзя лучше убеждают нас в своей живучести? — сказал Григорий.

Мартын Иванович решил, что беседа с дедком Федулом поможет им избрать верное направление поисков, и они отправились в больницу. Она располагалась на окраине города, на холме, откуда можно было увидеть слегка возвышавшиеся над лесом собранные в заповедник деревянного зодчества темные церквушки и замершие ветряные мельницы. У ворот они столкнулись с Членовым, мрачно размышляющим о судьбе вождя, которого он счел своим долгом, едва прослышал о постигшем его несчастье, незамедлительно посетить.

Не дожидаясь оговоренных администрацией больницы часов посещений, он с утра пораньше прибежал к Леониду Егоровичу. Его пропустили, может быть, не только из доброжелательного отношения ко всяким известным людям, но и по тайному желанию проверить на живом и здоровом человеке возможность пребывания в той газовой камере, в которую превратился бокс. Из-за непостижимости болезни вождей на больничные корпуса словно лег какой-то серый, с оттенком под сажу, смеющийся недобрым смехом налет. К дверям бокса Членова провожали санитары, сестрички и даже кое-кто из врачей. На их физиономиях, создавая глубокие трещины, змеились любопытные и коварные усмешки. Членова втолкнули внутрь и сразу захлопнули за ним дверь. Еще быстрее он понял, что очутился в западне.

В нос ему ударила невыносимая вонь разложения, падали. Такое впечатление, будто черные листья густо закружились в голове и происходит это в непроглядных недрах земли. Членов содрогнулся. На близко составленных койках возвышались две горы едва стянутого бледной кожей, почти обнаженного мяса, а между койками плоскими обитателями океанского дна шевелились две тощие руки, отыскивая друг друга то ли для рукопожатия, то ли для ожесточенной борьбы естественного отбора. Членову пришлось попутешествовать между этими вздыхающими горами, прежде чем он обнаружил отличительные признаки своего вождя. На подушке покоилась относительно маленькая и совершенно бессмысленная лисья голова Леонида Егоровича.

Головокружение, вызванное вонью, вылилось в гнев, Членов всплеснул руками и закричал:

— Непотребство! О, какое непотребство!

Он умолк и склонился на кроватью, над своим вождем, однако он напрасно ожидал отклика, только эхо его собственного голоса долго носилось по боксу.

— Это он, Мягкотелов, всегда внушал отвращение, от него тошнило, достаточно было взглянуть на его брюхо, но вы, вы, Леонид Егорович! — распекал Членов. — Что это? Как вы могли? Вы же ученый! Образованный человек, у вас заслуги, ваши тезисы публиковались… Помните, вас целовали доярки? Вас и не видно было между их грудями! Нам не стыдно было показывать вас народу, вы были примером выдержанности… мы могли говорить: посмотрите на него, люди, вас обобрали и вы вынуждены потуже затянуть пояса, но и он, ваш вождь, сделал то же самое! Он недоедает, как и вы, он с вами за столом, где приходится подбирать каждую крошку! Так мы кричали. А что прикажете кричать теперь? Какой лозунг выдвинуть? Что нам говорить народу? За каким же это столом вы так напировались, голубчик, что раздобрели как свинья?

Коршунов, мысли которого не могли вырваться из угара скопившихся внутри него газов, не в состоянии был ответить на эти справедливые упреки, он лишь таращил исполненные страдания глаза, катался головой по подушке и уныло мычал. На этом завершился визит Членова. Он забарабанил в дверь кулаком, умоляя поскорее выпустить его. В коридоре, где его встретили испытующие взгляды и саркастические улыбки, партийный златоуст решил, что, пожалуй, перегнул палку, даже предал вождя, отступился от него в минуту, когда он особенно нуждается в поддержке. С раскаянием в голосе Членов произнес:

— Я был несправедлив к нему, ведь он не виноват в том, что с ним случилось, правда? Я накричал на него… Господи, за что? зачем? Он ни в чем не виноват!

Вперед выступил молодой врач, коснулся кончиками пальцев плеча писателя и успокоительным тоном сказал:

— Правда, не виноват, хотя в некоторых ситуациях следует, конечно, вести себя осторожнее.

— Мы, коммунисты, о бдительности никогда не забываем, — перекинулся Членов на идеологические эманации. — Но не за столом же… Имеем мы право хотя бы покушать спокойно?

— Со своей стороны хочу прокомментировать нашу врачебную точку зрения, — степенно продолжал лекарь. — Кстати, как у вас теперь, после посещения, с дыхательными путями? Глаза не щиплет, а? Едко там, внутри, как в ином сортире. Случай уникальный, можно сказать, небывалый. Эти двое не просто растолстели в одночасье, они буквально набиты пищей, которая не переваривается и не выходит наружу. У них нет стула, начисто отсутствует. С огорчением и сочувствием представляю себе их муки. И ни один из известных медицине методов не помогает нам извлечь из них всю ту прорву рыбы и прочих продуктов, которые они заглотили.

Мирный и как бы отвлеченный, чисто медицинский тон молодого доктора не обманул Членова. Он злобно осмотрелся и ясно прочитал на лицах санитаров и молоденьких медсестер торжество, злорадство, бешенство, они теперь могли кричать на весь мир: вот как жрут те, кто со всех трибун вещал о вечной солидарности с нами, простыми смертными!

— С тем, вторым, ничего не делайте, оставьте как есть, он заслужил подобную участь, — ядовито зашипел Членов. — Но нашего человека, нашего Леонида Егоровича прооперируйте немедленно, разрежьте и вытащите из него все дерьмо!

— А вы нам не указчик, — высокомерно заявил в ответ врач. — Как сочтем нужным на нашем консилиуме, так и поступим.

После этого встреча с летописцем показалась Членову чем-то вроде насмешки и оскорбления. Но он еще не забыл о своей ночной вине перед стариком и не мог безразлично пройти мимо него. Остановившись, он с заискивающей улыбкой проговорил:

— А вы изменились, Мартын Иванович, заметно изменились…

Внимание Членова сфокусировалось, понятное дело, на багровеющей оконечности Шуткина, и тот чуть не задохнулся от гнева. На его как бы отсутствующем, поглощенном дырочками ноздрей и глаз лице чувства не могли отобразиться, оно не имело мимики, а нос, движения которого обычно заменяли старику ее, превратился в бесчувственную глыбу. Мартыну Ивановичу не оставалось ничего иного, как дать волю языку.

— Не прикидывайтесь, Орест Павлович, — закричал он, — будто не помните вчерашнего! Вот уж не надо! Я вас узнал, когда вы меня таскали за нос, били на тротуаре!

— Ну да, ну да, — смущенно и торопливо вставил писатель, — вы говорите правду, только не ссорьтесь со мной. Я приношу вам свои извинения. То был, знаете, курьез… я разгорячился, ведь и со мной проделывали странные и оскорбительные фокусы… за мной гналась змея! Кто бы на моем месте не испугался? Я был не в себе… Ваш облик ввел меня в заблуждение.

— Змея? Вот оно что! Змея! В таком случае я не то что принимаю ваши извинения, я готов одобрить все ваши вчерашние действия… хотя мне и досталось. Я и мой молодой друг, — Мартын Иванович кивнул на Григория, — заняты расследованием подобных дел, очень вникаем во всех этих змей и прочих гадов. Расскажите подробнее…

— Об этом не стоит, — уклонился Членов, — это чепуха… одно воображение! А что Леонид Егорович вздулся, вам известно? Вот это уже серьезно…

Писатель, хотя и расчувствовался, а рассказал старику о Коршунове все же только из тактических соображений, чтобы разведать реакцию на таинственное укрупнение вождя. Но добровольный следователь вслед за тем потребовал и рассказа о змее, а когда Членов описал, как в компании с Греховниковым уносил ноги от лютого Горыныча, объявившегося в недрах писательского дома, воскликнул:

— И вы считаете все это чепухой? Напрасно! Дела творятся зловещие… Присоединяйтесь к нам, проведем расследование вместе, — заключил Мартын Иванович, почувствовавший в себе не только общность со всеми людьми, но и желание собрать их под своим крылом.

— Мне партия не давала задания что-нибудь расследовать, — с хмурой гордостью возразил Членов. — Когда даст, я буду. А пока нет… зачем я полезу не в свое дело?

— Разве это не наше общее дело?

— От человека, который заявляет, что у нас с ним есть общие дела, я сначала хотел бы услышать, каковы его политические убеждения. Вы человек малоизученный.

— Оставьте эти старорежимные штучки! — вспылил Шуткин. — Ваша власть кончилась! От пресмыкающихся бегаете — небось на душе много горького осадка после такой олимпиады? А я вам даю разумный совет, и будет лучше, если вы к нему прислушаетесь…

Григорий вмешался, предотвращая ссору. Он подхватил старика под руку и потащил в глубину больничного двора.

— Мы пришли к Федулу, — напомнил он.

Мартын Иванович, извиваясь в цепких руках друга, кипятился:

— Нет, ну что за мракобесы! Демагоги! Резонеры! Они посмотрят из своего укрытия, как рушится мир, а потом будут требовать у оставшихся в живых отчета в их политических убеждениях!

Он и не подозревал, насколько Григория влекло к старику Федуле. Частые отклики Виктора и Веры о Фаталисте, больше, разумеется, восторженные, чем содержательные, подняли в конце концов их гостя в довольно туманную область мечты о возрождении где-то на путях высокой поэзии. Обдумывал он эту мечту не без ребячества. Он должен не повторить Фаталиста, не подражать ему, не заделаться каким-то образом самим Фаталистом, а стать следующим за ним, равным ему во всем, даже, может быть, чуточку превосходящим и, естественно, воздвигающим столь же мощную духовную волну. Положим, Григорий не питал особых иллюзий относительно своего поэтического дара, тем более что и не пробовал себя никогда в стихосложении, но что же мешало ему думать о шансах на такое усиление его мощи по ходу строительства новой жизни, которое приведет его и к легкости обладания поэзией? Отсюда следовало, что начинать можно с малого, например, с откровенно плохих, пробных стихов, постепенно обретая силу для восхождения на вершину, откуда он и будет воздействовать на мир, как в свое время воздействовал Фаталист. Такое развитие и распространение духовности предполагало нечто вроде общественной деятельности, по крайней мере обращение к людям, от которых Григорий в сущности отворачивался, думая прежде всего о собственном бессмертии, — но почему бы и нет? С высоты, достигнутой пока лишь в воображении, Григорий уже любил Виктора, побудившего его среди ночи сбежать в Беловодск, ласкал и благодетельно прищучивал его волной духовности, осыпал всеми дарами, какие тот только мог пожелать. Но в действительности этот самый Виктор своим неуемным красноречием и мешал ему взяться за перо. Поэтому Григорий, вырвавшийся из-под словесного ига экскурсовода, но тут же попавший в объятия не менее словесного, а к тому же еще как будто и маленько сбрендившего на старости лет Шуткина, был доволен, что извилистый и вязкий путь по человеческим сущностям ведет его все же к поэту.

Дедок Федул обитал в бытово загаженной деревянной сторожке в дальнем конце больничного двора. Над хрупким строеньицем солидно шумел неохватный дуб, мимо которого частенько катились в морг укрытые простыней покойники. Поэт и могучее дерево сочувствовали жизни и не торопились умирать. Старичок, крошечный, под гномика, при всем своем несметном возрастном богатстве сохранил не только душевную бодрость, но и физическую подвижность, которая заставляла даваться диву опытных эскулапов, а всяких немощных пациентов, едва добиравшихся до окна своего корпуса, сурово завидовать ему — когда он моторно и скорее всего бесцельно, просто от избытка сил, проносился по аллеям и тропинкам. Но энергия тела только прислуживала несгибаемой гордости его духа, нередко переходившей, впрочем, в некую надуманность и манерность, как было и теперь, так что он даже не подумал выйти навстречу гостям из затянутого паутиной угла, где сидел, склонившись над рукописями. Мартын Иванович заявил желание услышать от дедка добрый совет относительно путей проникновения в тайну языческого мира, а возможно, и методов борьбы с ним, если какой-то исторически выдохшийся осколок прошлого и впрямь отважился на воскресение и выход из многовековой тьмы, — ведь не мог благородный поэт Федул ничего не слышать о последних событиях и странных происшествиях в городе? Дедок ответил мудрой, но равнодушной улыбкой, которая обозначилась снаружи, поверх покрытой паутиной бороды, лишь потому, что между ее седыми нитями заблестели его большие и крепкие зубы, расставленные как зубцы на граблях.

— Ничего не слышал, а вы избавьте меня от бесполезных сведений, — проскрипел он. — Я живу на отшибе, не интересуюсь… Совет дать не могу. Бога нет!

Противоречивая улыбка так и застряла в его бороде. Он таинственно добавил:

— Но за Волховитова я отдал свой голос.

— Зато нас интересуют ваши стихи, — сказал Григорий.

Поэт кивнул на внушительную кучу тетрадей, в беспорядке валявшихся на столе, и коротко бросил:

— Читайте!

Григорий приступил к чтению, усевшись на пороге избушки, а дедок вернулся к работе над рукописями. Когда он поднимал голову, было видно на его изрытом морщинами, вперемежку с какими-то гладкими блестящими потертостями, лице прежнюю улыбку, очевидно, она стала способом его отношения к гостям, к незваным Мартыну Ивановичу и Григорию Чудову. Летописец тоже взял было тетрадь со стихами, полистал ее, но скоро ему сделалось скучно среди бредовых чар, навеваемых густо заполонившими страницы виршами. Мало того, что эти изобретения вернувшегося в язычество гения дедка Федула вступали в бесспорное противоречие с плотной и упорядоченной вещественностью мира, построенного на людском материализме, они еще и ничего не говорили почти поверившему в языческое происхождение мэра и его приближенных Шуткину о путях разоблачения этой отнюдь не благой компании. Что, какие методы борьбы могли подсказать ему, например, пространные, эпические описания одеяний Купалы или ночных игрищ Мерцаны на плодородных нивах?

Григорий, напротив, не находил стихи Федула скучными, с каждой тетрадкой они становились все лучше, зрелее, поэтичнее. Удивленный этим случайным на вид (если принять во внимание беспорядочность расположения тетрадей), но каким-то неотвратимым возрастанием, Григорий выхватил самую нижнюю тетрадку, однако последовательность не нарушилась, и гениальность дедка, следовательно, обещала обнаружиться лишь когда он прочтет все тетради, в той, что будет действительно последней. Григорий смиренно устремился к этой цели, и когда Мартын Иванович предложил ему покинуть жилище поэта, как безнадежное, он ответил, что остается здесь.

--

Мартын Иванович ушел, пообещав прийти за Григорием утром. Стемнело, и сторож отправился в ночной обход больничной территории. Он поднимал страшный шум, колотя палкой по прутьям ограды и протяжно вещая:

— Спите спокойно! Я охраняю ваш сон! — Голос его порой срывался на металлический визг, и тогда казалось, что он наткнулся на человека, не желающего засыпать под его колыбельную, и кричит на строптивца в неистовом раздражении. Все было очень пылко в этом старичке.

Разразилась короткая и свирепая гроза. Григорий задвинулся от летевших на порог брызг и попаляющих молний в глубину сторожки, нашел для себя низенькую скамеечку под самодельным бумажным абажуром, в котором мерцал желтый электрический глаз. Дедок Федул, как был в брезентовых штанах и мешкообразной серой рубахе, лег на покрытые всякой ветошью доски, заменявшие ему кровать, подложил под щеку кулачок и с умиротворенной улыбкой уснул.

Григорий почувствовал, что равнодушие поэта к нему без препятствий перешло в равнодушие к грозе, в его похожем на колеблющуюся в порывах ветерка паутину существовании одно переходило в другое, безжалостно освобождаясь от бывшего, и он, Григорий, остался ни с чем, пустой оболочкой, которую старец не удостаивал взглядом. Порыв ненависти к оплетенному старостью как прутьями корзины Федулу вдруг налетел на Григория, и он уже с отвращением посмотрел на последнюю тетрадку со стихами, которую держал в руках. Он подумал, что в этих стихах наверняка слишком все ужесточается и между строк, а то и прямо говорится о его незначительности в глазах поэта, о намеренном неприятии его личности, о презрении, с каким этот Федул проходит мимо него.

Но стихи были великолепные, и в них ничего не говорилось об их встрече и о грозе, разделившей их навсегда. Узнавался современный мир, сведенный, правда, до двух-трех многозначительных и не очень ясных символов, а между строками разматывалась из клубка, символизировавшего могилу и забвение, и завладевала пространством, захлестывая и строки, не только доисторическая, а даже как будто и предшествовавшая творению древность. Так поступал и Фаталист, он тоже вызывал образы прошлого, не считая себя обязанным отвечать за их достоверность. Но его герои все же никогда не расставались с фольклорной живостью, и их неизменно оберегала тонко рассчитанная авторская ирония, им не грозило падение с гребня волны, поднятой, по слову Виктора, великим поэтом. А в последних стихах долгожителя из больничной сторожки, похожих на завещание, никто конкретно не оживал, не стряхивали мертвый сон более или менее узнаваемые лица и больше не плясала на полях столь утомившая Мартына Ивановича Мерцана, а коварные русалки не утаскивали развесивших уши молодцов в свое подводное царство. В этих грозно разливающихся стихах языческий мир — языческий хотя бы потому, что его нашествие формально пестрело именами идолов, тоже как будто одушевившихся; во всяком случае этот восставший мир выдавал себя за языческий разнузданной дикостью, той самой, которую ему приписывали позднейшие исследователи, — языческий мир наступал лавиной, не раскрывая лица, вторгался, с баснословной и впечатляющей легкостью изливаясь из ниоткуда, в современность мертвым и всепоглощающим хаосом. Да, путаница у поэта тут царила невообразимая. Она могла открыть Мартыну Ивановичу глаза на существование людей, предвидевших восстановление в Беловодске язычества, а может быть, в определенной мере подготовлявших его, — достаточно вспомнить признание дедка, что он, посвященный, отдал голос за Волховитова. Но вряд ли стихи из последней тетради объяснили бы летописцу смысл этого восстановления, а без такого объяснения поверить в существование языческих богов Мартын Иванович сейчас был в состоянии еще меньше, чем до раскалившегося в руке бывшего мэра ключа и до того, как взялась за свои проделки Кики Морова.

Гроза прекратилась. Какой-то страдалец однообразно и скорбно кричал в отдаленном больничном корпусе. Но если стихи о нашествии расценивать как завещание, что за рукопись обрабатывал поэт весь день? Копался в старье? Или на самом деле он уже умер и его копошение в сторожке, как и громогласная ночная охрана сна больных и дежурных врачей, не более чем видение некой загробной жизни?

Григорий зашел в угол, где дедок провел день, и собрал с пола листки, изуродованные его корявым почерком. Живой ли, мертвый, старик продолжал свое творчество. Губы Григория беззвучно зашевелились, когда он вернулся к чтению. На миг его охватило ощущение, будто место, где он находился, бодрствуя возле спящего — а ведь уже приближалось утро! — изображено, выражено каждой своей черточкой в великих стихах, небрежно брошенных на пол, изображено именно через дух, высоко взмывший, взыгравший. Вот поэт стоит в ночную пору среди затаившихся деревьев. Вот лунный свет лежит на его подрагивающих, эфемерных очертаниях. И ни одной дневной картинки.

Но Григорий ошибался и сам понимал это. В этих стихах не было указания места, как и вообще ничего узнаваемого, в них все было непонятно. Назвать их непостижимыми означало бы, наверное, чрезмерно и не вполне заслуженно возвеличить старика, ведь не бог же он в самом деле! Но непонятно, воистину так, непонятным и темным было стариково изложение. Возможно, он клонил к пророчеству, но очень уж зашифровано складывал при этом свой ребус. Ночь, пронизывающая его творение, была схожа с той, которая началась для Григория в луже, и Григорию было обидно, что по этой уже не поправимой картине он всегда будет представать выползающим на бережок допотопным чудищем, а старец навсегда останется горделиво стоящим под луной.

Горькое чувство овладело им: почему же не он автор этих темных, загадочных строк? Он вышел на середину сторожки и взглянул на улыбающегося во сне младенцем поэта. И в сознании, что он обременен теперь жгучей, ползучей, удушливой завистью, что-то словно сорвалось и упало в существовании Григория, отошло в забвение. Он стал действовать не по своей воле. Утренний свет уже ширился за окном сторожки, но что-то от его внутреннего, душевного изменения как будто сместилось и в природе, и ему казалось, что день и ночь соседствуют под небесами, что в небе дружески шествуют рука об руку луна и солнце и несутся облака, каких не бывает ни днем, ни ночью. Присев в ногах спящего поэта, он неожиданно для себя заплакал, и весьма горько; долго катились слезы по его горящим щекам.

Он плакал от унижения, от несчастья, от общей беды, потрясшей жизнь в полюбившемся ему Беловодске, поправшей самые ее основы. Да, здесь творятся скверные дела… Горевалось оттого, что жизнь менялась прямо у него на глазах и в этом изменении кто-то хотел сделать его сентиментальным, жалким, кто-то хотел лишить его гибкости, формы, обратить его в нечто текучее, в слабое подобие формы, в тень, шелест. Возможно, кто-то уже забрал власть над ним, и одно это есть преступление, хотя он не мог поручиться, что ему хотят непременно причинить зло. Неужели старый пустоголовый Шуткин прав — власть, что бы она собой ни представляла, не должна быть чуждой, навязанной извне?

Однако же не причиняют ему очевидного вреда! Наверное, есть что подвергнуть критике и нападкам в нынешнем Беловодске, но он пока не чувствовал конкретности, явного предмета, объекта. Наибольшие хлопоты он доставлял себе сам. Ему вспомнилась жена. Но и сейчас он не стал ждать от нее ничего нового и обнадеживающего, в этот час ему было все равно, существует ли она. Он встал, сунул в карман пиджака листки с последними стихами Федула, тихо выскользнул за дверь, прошел через тишину больничного двора-сада как через огромные и воздушные колосья, расступавшиеся перед ним, и оказался на улице.

Если старый поэт употребляет в своих пророчествах тайные слова, он, Григорий Чудов, имеет право разгадать их. Если старик владеет тайным знанием (и явно не настроен делиться им), вправе и он завладеть этим знанием. Для чего-то же он вынырнул из лужи прямиком в одну из тех ночей, которые слились для старца в лунную вечность. Григорий припустил бегом. Его возбуждало подозрение: так не может быть, думал он, не может быть, чтобы этот дряхлый пень видел то, чего не увидел он, живая плоть и кровь, так не бывает, тут что-то не так, какой-то обман… И он должен развеять чары, установить истину. Он похитил рукопись из-за тайных слов, похитил в надежде, что внимательное прочтение подскажет ему кратчайший путь к истине, истине выстраданной и обретенной, но не пустившей еще корни в его сердце. Пока же, впрочем, вдохновение гнало его подальше от сторожки, где он похитил рукопись, присвоил чужие стихи, чужое имя, стал другим, чужим себе, разуму, чувствам, красотам природы, всем тем предметам, которые любил, книгам, фильмам, архитектурным стилям, хорошему барокко и отличной готике. Она его, эта рукопись, он завладел ею, ее содержимым, отныне это его стихи, он вдохновенно сочинял их под ударами тяжелых капель грозы. Тот, дедок Федул, что он такое? Живые глаза теплятся в мертвой пустоте, и голос рождается в мертвой пустоте. Григорий ненавидел его. Он ненавидит мертвое, выдающее себя за живое, расставляющее сети обмана… и кто же еще так хорошо освежит и заставит блистать мертвую гениальность, как это сумеет сделать он, Григорий Чудов?

С необыкновенной быстротой чередовались улочки Беловодска, исторического его центра. Медленно прошло немного утреннего времени. Григорий словно очутился в каком-то космическом промежутке между пространством и временем. А вдруг, — стукнуло ему, пытавшемуся хоть как-то закрепиться над бездной, в голову, — вдруг какой-нибудь человек подойдет ко мне, играя улыбкой, и скажет: так это вы сочинили стихи, которые лежат у вас в кармане? о, если так, знайте, вы великий поэт, мы вас любим! Григорий почувствовал себя неоперившимся птенцом, и хотя подобное самочувствие было обычным, можно сказать, типичным для беловодцев, ему оно показалось унизительным. Не к этому он хотел здесь приобщиться.

Он мечтал о месте, где человечество живет в безукоризненной слитности, как снежная шапка на горной вершине, и некому будет спросить о рукописи в кармане. Вошел в пивную; высокий и глубокий снег этой вершины тотчас втянул, всосал его, мерещилось и снилось ему, пока общался у прилавка со сдобной особой торговой выпечки, будто попал он на самое дно, в непроглядную белую глубину. Он выпил полстакана водки, и его смех глухо зазвучал в каиновой теснине, где он очутился. Похоже, стихи пробудились в его душе, в его закружившемся уме, он взял бутылку водки и нацарапал какие-то рифмованные строки на украшавшей ее этикетке.

Водка нехорошо действовала на его непривычный к ней организм. Григорий принялся, от усердия высунув язык, отклеивать этикетку, чтобы посмотреть созданные им стихи, сиявшие в солнечных лучах, пронизывающих бутылку, но его руки дрожали, он поступил неосторожно, и тонкая, рафинированная, чересчур интеллигентная бумажка распалась в его грубых пальцах. Обрывки упали на стол в пивную лужицу, тотчас жирная влага прыснула в них, и буквы рассеялись, крошечными льдинками понеслись в вешних водах прочь из его памяти.

Автобус привез размякшего Григория в Кормленщиково. Он спал на кожаном сидении, расплющив нос об оконное стекло. Вера с улицы, смеясь, постучала в этот забавный пятачок, белевший за пыльным стеклом, и можно было подумать, что она дежурила на остановке, поджидая постояльца.

— Где ты пропадал? — спросила девушка, когда тот, жмурясь от солнечного света, вышел из автобуса.

В ее вопросе не слышалось упрека, вся она была светлая и терпеливая.

— Так, две ночи не спал, болтался, — вяло ответил Григорий. — Минувшей ночью читал стихи. И украл рукопись у дедка Федула.

— Я знаю этого человека. А зачем ты украл у него рукопись?

— Взял почитать.

— А вернешь?

— Конечно!

— Я сама верну, — сказала Вера. — Мне давно уже хочется навестить старика.

(Несколько дней спустя она, надев лучшее свое платье, отправились в город и в больнице спросила о Федуле, а в ответ ей сказали, что тот уже год как умер. Довольно странный ответ! Так и не найдя поэта, Вера вернулась домой, рукопись у нее взял почитать Виктор, и на этом следы последнего творения больничного затворника теряются.)

Они пошли по тропе между высокими соснами к домику, ставшему для Григория почти родным. По отношению к Вере Григорий не испытывал ничего похожего на влюбленность, но одна мысль, что она может заговорить о чем-то важном для него, попытаться как-то определить его личность и состояние души, даже всего лишь описать его внешность, приводила его в трепет.

— Ты, ей-богу, умная, — произнес он невесело, — гораздо умнее своего брата. Но ты все свои сокровища держишь при себе… видишь ли, я поражен, за все время нашего знакомства ты так ничего еще и не сказала мне, ни одного существенного слова. Я могу составить о тебе представление, но не могу увидеть тебя с закрытыми глазами. Я только понимаю, что ты очень хороша собой, но не вижу твоей красоты.

— Продолжай, — сказала Вера. Она шла, наклонив голову, глядя себе под ноги, и Григорий видел лишь краешек ее нежно покрасневшей щеки.

— А что к этому можно добавить? — вспыхнул он. — Разве что спросить, каким ты видишь меня. Но в том-то и дело, что я не хочу вытягивать из тебя ответ силой. Вот если бы ты сама заговорила об этом… Здесь и сейчас, тут удобное место. Посмотри! И что было бы? Знаешь что, я бы с жадностью ловил каждое твое слово, хотя это… совсем не то! Так мы устроены, что ты тогда лишь по-настоящему материализовалась бы в моих глазах, когда со мной заговорила бы обо мне же.

— Но это ты так устроен, — сухо возразила Вера.

Григорий в ярости шаркнул подметками своих черных давно не чищенных туфель и поднявшееся облачко пыли, как маг, посредством рукодвижений расправляющийся на расстоянии со своими жертвами, бросил в лицо Вере. Она невозмутимо качнулась в сторону, взглянув на него серьезно и испытующе.

— Представить только, вообразить, что ты мне раскрываешь мои же тайны… Захватывает дух! Ты говоришь, а я смотрю на твои руки, плечи, шею… Они становятся крупнее, безусловнее. Возможно, мне захотелось бы поцеловать эти твои руки, во всяком случае я был бы возбужден, взволнован до глубины души. Ты живешь в глуши, Вера, а воображаешь себя обитательницей центра мира. Конечно, твои фантазии не совсем необоснованны, но они не таковы, поверь, чтобы утаивать их от меня, от такого, как я. Не ошибусь, если скажу, что ты была бы счастлива поведать мне все. Неужели ты не понимаешь этого? Отказываешься от этого блаженства?

Остановившись, Григорий затрясся от смеха. Он печально зажмурился и свесил руки по бокам, а его плечи подпрыгивали, как крышка на кипящем чайнике. Вера тоже остановилась и вновь серьезно посмотрела на него.

— Да, столичные жители часто считают, что провинциалы только и ищут случая исповедаться им, — сказала она. — Но здесь у нас ты сам скорее на положении ученика, чем мастера.

— Не учиться же мне чему-то у твоего брата!

— Оставь моего брата в покое. Возможно, ты на правильном пути, не знаю, но шагаешь ты налегке, не обремененный любовью к ближнему.

Григорий усмехнулся.

— Ближнего любят в книжках, — ответил он.

— Это правда, но не та, с которой стоило приезжать сюда, а значит, не последняя правда, не истина. Будь внимательнее, и вообще подумай… Ты приехал сюда не ради меня и не ради болтовни Виктора, не ради храма на горе и этой тропинки, на которой поднял пыль. Здесь то же небо, что и над тобой в Москве. А московский кремль будет пороскошнее нашего. И таких поэтов, как прокисший дедок Федул, в Москве видимо-невидимо, ты просто не замечал этого, потому что никогда по-настоящему не интересовался поэзией. Ты сам сказал, что не понимаешь ее. Это так. А здесь стал воровать рукописи со стихами. Почему? Только потому, что ты приехал сюда ради поэта, ради Фаталиста, втайне надеясь оживить его и поселить в своей душе.

— Такой разговор подобает вести не здесь, а в загробном мире, — угрюмо заметил Григорий.

— Тебе не хуже, чем мне, известно, сколько ошибок ты успел совершить с тех пор, как поселился у нас. И все же ты прав, тысячу раз прав! Нигде ты так не близок к истине, как здесь. Ты скажешь, что приехал из уважения к памяти поэта, но я отвечу тебе на это, что потребность любить превозмогла в твоей душе холод… это звучит высокопарно, не так ли, но, с другой стороны, свидетельствует, что нам есть о чем поговорить. Иными словами, мы нашли общий язык. Странно только, что ты не разволновался от моих слов, как обещал. Это при такой-то победе любви в твоей душе! Хотя понятно… ты пренебрегаешь любовью ко мне, и это логически вытекает из твоего душевного состояния. Ты целиком и полностью предался поэту, отдался любви к нему. Значит, все-таки можно любить человека, хотя бы и мертвого? Что-то же влечет сюда, к нам, тебя и тебе подобных!

Григорий развел руками, показывая, как ему грустно и одиноко в лабиринте слов. Он посмотрел куда-то поверх головы вошедшей в раж девушки, усмехнулся оттого, что она трогательно порозовела и заострилась в своем воодушевлении, и медленно проговорил:

— Не знаю, что добавить к сказанному…

7. Накануне круглой даты

Да, приближалась она самая, круглая дата, о которой Виктор не мог говорить без раздражения. Двести лет со дня рождения великого поэта. Два века назад, в никому тогда не известной деревеньке, в семье… И так далее. Виктор исходил желчью. Он и поэта не щадил, и на любимого поэта, без которого его самого не было бы как личности, перекладывал часть вины за предстоящее и возводил напраслину, кипятясь, собственно говоря, лишь из-за того, что в Кормленщиково «понаедет орда», как он выражался, хлынут гости, зеваки, праздношатающиеся, любители острых ощущений, питающих толпу. Будут приглашенные, а кто их приглашал? Во всяком случае не он.

Григорий немного завидовал способности Виктора вести себя таким образом, страсти, с какой он обрушивал эту способность на окружающих. Со стороны его раздражение на готовящийся праздник, вдохновленный любовью народа к поэту, выглядело, конечно, чудачеством, но в нем Виктор так или иначе заявлял себя, свою точку зрения, действительно заявлял себя как личность. Он и впрямь состоялся благодаря поэту, но отнюдь не присваивал его в порыве безудержного восторга и экзальтации и не собирался отнимать его у народа, а только не хотел, чтобы к нему приходили с пустым сердцем, чтобы у его могилы толпились ищущие любого повода отвести свою отуманенную снобизмом душу, распотешиться, принять важный и самодовольный вид. У Григория же такой основательной связи с людьми, дающей пищу и для искренней радости, и для праведного негодования, не было. В сравнении с ним Виктор представлялся своего рода поэтом, хотя не написал за свою жизнь ни одной стихотворной строки. А он, Григорий, до сих пор только и сделал в поэзии, что украл рукопись у больничного сторожа.

Экскурсовод разбивал будущих гостей на категории и перечислял их, загибая пальцы. Во главе колонны шествовали истинные любители и знатоки поэзии, к которым у Виктора претензий не было, разве что, говаривал он, им бы втайне перенести юбилейное торжество на другой день, для себя, для узкого круга избранных. Далее прикидывалась на пальцах публика менее почтенная и просто непотребная: всякого рода академики и профессора, сделавшие себе имя на исследованиях творчества Фаталиста, всякая богема, представители научных и религиозных кругов, вездесущие иностранцы, конферансье и гаеры от культуры, наглые провозвестники новых литературных течений, бизнесмены, продавцы книг и пирожков, склонные к уголовщине шатуны. Имелись достоверные сведения, что сам мэр Волховитов, который редко появлялся на людях, обещал почтить праздник своим присутствием.

— Кстати, — заметил Григорий, — ходят слухи, будто мэр и его помощники происхождения не человеческого.

— Боюсь, это не только слухи, — возразил Виктор.

— Тогда тут есть над чем задуматься.

Виктор улыбнулся с оттенком презрения.

— Если тебя интересует мое мнение, — сказал он, — так вот, я думаю, что каждый должен осмыслить и прочувствовать это самостоятельно, в себе, выработать собственный стиль смирения перед этим, мягко говоря, странным фактом. Принимать или не принимать новую власть — нет, так вряд ли стоит ставить вопрос, ибо неизбежно придем к сомнениям в законности избрания Волховитова. А мы можем хоть биться головой об стенку, ничего уже не изменится, эта власть пришла, она есть и не уйдет только потому, что мы объявим ее невероятной, незаконной, не совпадающей с нашими представлениями о власти. Остается лишь уповать, что она принесет нам больше пользы и счастья, чем предыдущая.

Григорий кивнул. Его удовлетворили разъяснения приятеля. В них, видимо, не было ничего личного, не было итогов того осмысления и прочувствования, к которому Виктор призывал других, — ведь он только наметил подход к проблеме, обрисовал свой метод, — но в них, однако, Виктор выразился весь без остатка. Таким он был, этот ходячий сборник принципов и добрых советов, и таким любая власть управляла без труда и сложностей.

--

Доктору Корешку, светилу беловодской медицины, в чьи заботливые и опытные руки попали занемогшие вожди, таинственные голоса внушали, вкрадчиво нашептывали в ухо: не торопись, ничего не предпринимай, оставь как есть, ведь это из ряда вон выходящий случай в медицинской практике и ты сделаешь карьеру, описав его, а для этого нужно только спокойно и хладнокровно проследить за всеми эволюциями пациентов до самого конца, каким бы этот конец ни был…

Доктор прикрывал свое недоумение гримасой строгой уверенности в себе. Неужели он пал жертвой слуховых галлюцинаций? Очень может быть. Однако эскулап из кожи вон лез, чтобы доказать, что это не так. Его ли подтачивать каким-то дурацким болезням? Он еще отнюдь не стар, ему едва под шестьдесят, он отлично сохранился и вообще держится молодцом, так что самое время думать о новых успехах на поприще целителя, а не о том, где и как лучше закончить свои дни.

Как бы то ни было, доктор Корешок следовал загадочным наставлениям и ничего не предпринимал для скорейшего исцеления вождей. Те по-прежнему находились в боксе. Персонал больницы диву давался, разгадывая загадку, практически антинаучную, резко затормозившей в желудках пациентов пищи, это удивительное отсутствие стула, замкнувшее несчастных в некую грандиозную и бездействующую систему пищеварения и почему-то — но почему же? — не убивавшее их. Еще больше специалистов поражал тот факт, что тектоническое по размаху изменение телесной архитектуры разрешилось без всяких видимых поломок, как если бы в момент кормления, приведшего их к нынешнему плачевному состоянию, вожди превратились в глину в чьих-то руках и из них можно было лепить все что угодно. Впрочем, не зря, видимо, поговаривают, что злополучное кормление в доме вдовы Ознобкиной не обошлось без участия сверхъестественных сил.

На робкие призывы коллег к действию, к скорейшему вынесению диагноза, а вслед за тем и спасению пострадавших доктор Корешок отвечал успокоительными жестами. Не время, коллеги, тише едем, дальше будем. В оправдание своей бездеятельности он ссылался на явное улучшение здоровья Мягкотелова и Коршунова, обращал внимание подчиненных на то обстоятельство, что они, положим, не похудев, большую часть времени, между тем, пребывают в сознании, в здравом уме. Это очень хороший симптом. Этот симптом внятно указывает, что несчастные пошли на поправку. Кризис преодолен. Доктор не хотел показывать, что и он до некоторой степени прислушивается к пересудам, расшатывающим материалистическую картину мира, а потому, с известной долей отвлеченности и какого-то ненаучного прекраснодушия, объяснял случившееся с партийцами неким капризом природы, пожелавшей особо отметить этих двоих. И у него вошло в привычку приговаривать:

— Природа дала, природа и возьмет.

Подразумевался, естественно, тот жирок, что Антон Петрович и Леонид Егорович в столь невероятном количестве нагуляли на ужине у вдовы. Так доктор на глазах у всех глубокомысленно, хотя и с шуточками, склонялся к бесплодному пантеизму, руководствуясь при этом единственно стремлением отмежеваться от простонародных слухов о сверхъестественном характере поразившей вождей болезни.

Беловодская партийная ячейка, формально все еще возглавлявшаяся Леонидом Егоровичем, внезапно выяснила для себя, что не должна допустить отсутствия своего лидера на торжествах в Кормленщиково. Существует партийная дисциплина, и какую бы форму на данный момент ты ни принял, ты обязан ей подчиняться. А духовное наследие Фаталиста партия впитала и усвоила, именно она, партия, подняла его имя и славу на небывалую высоту и, разумеется, на празднике, обещавшем стать всенародным, в обязательном порядке должна была еще раз убедительно обнаружить свое деятельное и неизменно триумфальное участие в культурных начинаниях.

Идея доставки Леонида Егоровича в Кормленщиково любой ценой принадлежала Членову и лишь впоследствии превратилась в волю всей ячейки. Писатель, практично убежавший в ночь чудес от змеи, был еще далек от интеллигибельных соображений, в какую сторону бежать от явно заприметившей его и озлившейся судьбы. Он оказался в положении человека, который творит безрассудства, не сознавая этого, не сознавая, что в его голове уже не осталось ничего, кроме крошечного, но могущественного источника глупости, и он потому выделывает всякие нелепости, что больше не зависит от себя, не помнит своего богатого житейского опыта и навсегда расстался с былой рассудительностью. В результате выдумывал свой план Членов очень искренне, без всякой задней мысли. Его мучила совесть за то, что он накричал на вождя, и ему хотелось сделать Коршунову приятное, а что может доставить Леониду Егоровичу большее, даже в его нынешнем положении, удовольствие, чем возможность побывать на людях, предстать перед народом. Его идею особенно горячо поддержал один заметный и влиятельный функционер по фамилии Образумилов. Были, конечно, и сомневающиеся, утверждавшие, что народ попросту поднимет вождя на смех, увидев, какой толщины он достиг, и ничего, кроме бесславного курьеза, из такой демонстрации ячейка не извлечет. В общем, как бы печальная и неуместная смехотворность Леонида Егоровича не бросила тень на святое дело борьбы за народное счастье! Образумилов же — росточком и подвижностью он был все равно что ртутный шарик — высказался за линию Членова с необычайным жаром и сумел переубедить колеблющихся товарищей.

— И так очень много в городе болтают о случившемся с Леонидом Егоровичем, — говорил он, расхаживая перед собравшимся в партийной резиденции активом в сером костюме восьмилетнего мальчика и лакированных туфлях, которые были бы впору иному громиле; серый в горошек галстук Образумилов, кажется, не снимал и по ночам, восходя на супружеское ложе. — Слухи, прямо скажем, не в пользу нашего товарища. А мы, привезя его в Кормленщиково, докажем, что все это только беспочвенные сплетни, клевета демократов. Мы сделаем так, что никто лишних размеров Леонида Егоровича не увидит. А сделать это — дело техники.

В действительности предприимчивый Образумилов был совсем не прочь выставить Коршунова на осмеяние и тем погубить его карьеру, ибо давно уже метил на его место. Что карлик, попиравший землю огромными лапищами, взялся за дело слишком горячо и повел его с каким-то непомерным ожесточением, Членов заметил скоро. Он-то полагал, что прежде следует выяснить отношение самого Леонида Егоровича к их затее, но по Образумилову выходила уже задействованной железная воля партии, а мнение Леонида Егоровича в расчет явно не принималось. И что-либо противопоставить такому положению вещей Членов был бессилен.

Комиссию по экстренной доставке вождя на торжества и возглавили Членов с Образумиловым. Они вплотную занялись этой деликатной проблемой. Хотя писатель мог своего маленького, тщедушного компаньона перешибить, как говорится, соплей, он, смутно угадывая, что этот изворотливый субъект не просто идет в гору и набирает силу, а уже скопил в своих руках огромную власть, какую-то даже тайную власть, панически боялся его. Его повергала в ужас мысль, что добрейший Леонид Егорович может быть снят с своего высокого поста, а его место займет Образумилов.

Доктор Корешок внимательно выслушал их заявление о необходимости временного изъятия Коршунова из бокса и привел немало доводов против, наговорив кучу слов как о заметном улучшении здоровья вождей, так и о полной нецелесообразности какой-либо транспортировки их идущих на поправку тел. Бренных тел, не без патетики и ложного, в общем-то, пафоса добавил последователь Гиппократа. Высказался он и о действиях природы, поставившей на состоянии его пациентов очевидное клеймо неопознанного явления. Пока доктор нес всю эту околесицу, ему неотступно досаждал вопрос, кого он видит в лице Образумилова, крошечного носителя гигантских штиблет. Клоуна? Или в своем роде замечательного урода? Если принять во внимание ничем не замутненное трезвомыслие доктора, то довольно удивительным выглядит назойливо закрадывающееся в его душу вздорное, суетное подозрение, что Образумилов не иначе как генерал, разумеется переодетый, а потому отчасти даже и с претензией на показную опереточность.

Медицинская схоластика почти заставила Членова отказаться от плана, который он еще до некоторой степени считал своим, однако Образумилов был неумолим. И тогда доктор Корешок, то и дело поправлявший привычным жестом очки и хмуривший свое интеллигентное лицо, окончательно опознал в «генерале» урода. Сами по себе уроды не вызывали у доктора антипатии, как это случается с людьми обыкновенными и грубыми, но уродов, притязающих на власть и влияние, он терпеть не мог. Его равнодушие к политике, до сих пор помогавшее ему находить свое место под солнцем при любом режиме, вдруг растаяло без следа.

— Да что это вы так рветесь в Кормленщиково на праздник? — заговорил он с раздражением и поднял руку с зажатым между пальцами карандашом, как бы собираясь бросить его в функционера. — Не пойму, что вам там, собственно говоря, делать. Не ваша ли партия, пока была у власти, то чуть ли не запрещала труды поэта, то подвергала их идиотской цензуре, то делала вид, будто не замечает их? А теперь вы стали большими друзьями поэзии? Малопочтенный мой Аристарх Гаврилович! — Корешок бросил еще один убийственно гневный взгляд на карлика, сидевшего перед ним на стуле в непринужденной позе. — Да вы лицемер! Вчера вы толпами уничтожали людей и складывали трупы в штабеля, а сегодня как ни в чем не бывало болтаете о гуманизме. Вы разрушали церкви, а нынче приглашаете священников освящать ваши партийные гнезда. Что же вы за невыводимая популяция такая? Откуда и зачем вы свалились на нашу голову? — закричал доктор, откидываясь на спинку стула и в упоении горя закрывая лицо руками. — Я сказал — лицемер? Нет, вы… впрочем, не буду засорять язык непотребными словами… одно скажу: вас надо предать суду и вынести по вашему делу самый суровый приговор. Вплоть до высшей меры, да, милейший! Расстрелять вашу партию к чертовой матери!

Доктор разгорячился, его холенная, с пронзительной, но не навязчивой ноткой аскетизма, физиономия стала пунцовой, а с губ взмывали хищные ястребки оскорблений. Однако он осекся, и кровь отхлынула от его лица, когда он увидел, что произошло с Образумиловым: голубые и глубоко запавшие глаза Аристарха Гавриловича медленно, с надежностью отлаженных механизмов выдвинулись вперед и сошлись на переносице, он оставался крошечным человеком, дутым генералом и даже клоуном, а вот глаз у него теперь был как будто один, как у циклопа, и в этом уплотнившемся, нордически побелевшем оке занималось холодное жуткое зарево.

— Вы все сказали? — надменно, ледяным тоном осведомился Образумилов.

— Все… — пробормотал доктор.

— А теперь возьмите в толк, как поступают люди, владеющие культурой поведения, — сказал карлик. — Мы могли забрать Леонида Егоровича без всякого вашего на то согласия. Но мы, зная вас за лечащего врача, пришли и предупредили о своих намерениях. Вот что значит культура поведения! А вы хотите предать нас суду, вы, не умеющий вести себя в приличном обществе!

Корешок был готов принять от этого ужаснувшего его дьявола любые упреки, но кое-какие сомнения все же бродили в его уме.

— Что же вам дает основания утверждать… что я не умею себя вести?

— Напоминать кому-либо о прошлых прегрешениях — разве это не есть еще больший грех? Копаться в куче грязного белья, которое мы первые спешим выбросить на помойку! Кто же первый осудил допущенные в прошлом ошибки, если не мы? А вы бросаете нам в лицо неслыханные обвинения так, словно и не слышали нашей самокритики! Вставай, Членов, поднимайся! — крикнул Образумилов, и Членов встал, тупо глядя на белый чистенький халат и заторможено, как во сне, гадая, не объявлена ли ловко втиснутому в него доктору братоубийственная война. Образумилов воскликнул: — Пошли, нам тут нечего делать!

— Нечего… — эхом отозвался Членов.

--

Почувствовав испуг и растерянность доктора Корешка, Образумилов на прощание все же включил его в орбиту партийной дисциплины, взяв слово, что он не проболтается о намерении левых, которое сами они пока предпочитали хранить в глубочайшей тайне. Тем не менее слух о готовящемся явлении Коршунова народу достиг саркофага, где обретались вожди. Винить ли в этом доктора, так и осталось неизвестным.

Корешок не преувеличивал, говоря о некоторых успехах своего в общем-то не бурного врачевания пострадавших чревоугодников. Их объемы нисколько не уменьшились, зато они теперь постоянно находились в пределах ясного мышления. Они уже могли думать. Правда, лежа рядом, думать они могли, главным образом, лишь о том, как бы свалить вину за случившееся друг на друга, побольнее уязвить, ужалить соседа. Многое говорило за то, что «сиамских близнецов», как остроумно окрестил их кто-то из мелких врачевателей, лучше разделить, но они по-прежнему отравляли воздух невыносимым духом тления, и доктор распорядился оставить их в боксе.

Леонид Егорович без всякого энтузиазма ждал встречи с коллегами по борьбе за народное счастье. Не то чтобы ему нравилось убивать время в больнице, напротив, он предпочел бы оказаться дома, под заботливым надзором жены и детей, но ехать на торжества в Кормленщиково и являться народу в его более чем сомнительном положении… это было чересчур! Коллеги явно переборщили. Однако он и не помышлял о бунте. Стоит хотя бы раз выказать слабость, и в ячейке найдется немало крикунов, которые на весь мир растрезвонят, что он, Леонид Егорович, устарел и больше ни на что не годится, найдется немало охотников подсидеть его, поднять вопрос о его профессиональной пригодности, а то и, под предлогом аморального поведения, исключении из рядов партии. Ведь жрал осетрину за одним столом с идейным врагом!

Идейный же враг занял свою голову соображениями более высокого порядка. Ему выезд в Кормленщиково не грозил, и он мог смело оценивать задуманное левыми как авантюру. На языке вертелось словечко «комедианты». Да, это отражало существо их поведения, убийственно характеризовало их нравственный облик. И все же назвать комедиантами тех подлецов, что прийдут за Коршуновым, было бы равносильно превращению в некий фарс того дела неустанного разоблачения врагов отечества, которому посвятил себя Мягкотелов. Люди, в течение десятилетий мучившие и разрушавшие страну, не комедианты и не скоморохи, а самые настоящие мракобесы, насильники, преступники, место которых на скамье подсудимых. Мозг Мягкотелова лихорадочно трудился над изобретением слова, которое он бросит в лицо левым, когда они явятся на время избавить его от собрата по несчастью. Эта работа вгрызалась в него, как оголодавшая собака в кость, терзала его, измывалась над ним, подрывала его и без того пошатнувшееся здоровье. Но он обязан был ее исполнить, оправдать ею свое дальнейшее существование, доказать демократическим массам Беловодска и массам разочаровавшихся в демократии, что он не какой-то там пожиратель осетров, а, как и прежде, боевой и надежный друг прогресса.

— Инквизиторы! — гулко, словно из бочки, крикнул Мягкотелов. Слово вырвалось как бы само собой, но было, несомненно, подготовлено всей предшествующей этой ночи работой ума. Может быть, оно не обладало должной меткостью и те, кому оно было адресовано, могли даже истолковать его отнюдь не как обвинение во всем том зле, которое они принесли в мир, а всего лишь как упрек в жестоком обращении с их собственным вождем. Но ничего лучше Мягкотелов не придумал. Слово было произнесено, и оставалось удовлетвориться им. А говорить Мягкотелову, между прочим, было до крайности трудно.

На его выпад левые не обратили внимания. Была ночь. Предупрежденный Корешком персонал пропустил полуночных гастролеров, и они вошли бокс, похожие на заговорщиков или сектантов, спешащих на свое тайное сборище. В их распоряжение тем же Корешком была предоставлена каталка, на которую они, кряхтя и охая от напряжения, и погрузили сжавшего зубы, чтобы не закричать, впрочем, скорее от страха, чем от боли, Леонида Егоровича. Вскоре Мягкотелов остался в боксе один.

С руководителями операции Леонид Егорович встретился лишь в стенах партийной резиденции, где его с некоторой небрежностью выгрузили в банкетном зале. Это как бы позолоченное, сияющее помещение было залито ярким светом, белые волнистые шторы плотно сдвинуты. Образумилов уже вполне чувствовал себя хозяином положения, поверженный вождь толсто лежал перед ним на столе в ожидании экспериментальных попыток улучшения его внешности, и все повиновались ему, Образумилову, а не этой разжиревшей свинье. Но Аристарх Гаврилович был тонким политиком и тактиком, он прокручивал в своем быстром уме все возможные варианты будущего, к тому же испытывал чисто человеческую потребность окончательно добить и раздавить вчерашнего начальника, и, чтобы исключить в том хотя бы малейший проблеск спеси, отголосок былой уверенности в себе, с отвращением выцедил сквозь зубы:

— Стыдно, Леонид Егорович! Нам всем стыдно за вас. Мы сокрушаемся. Мы скорбим. Но спать спокойно мы вам не позволим. Ах черт, посмотрели бы вы на себя со стороны! Позор!

Коршунов ничего на это не ответил. В его скукожившемся уме угасли аналитические порывы, и он был не в состоянии диалектически осмыслить свой новый облик. Да и любил себя даже таким. Образумилов повернул маленькую, торчавшую на тонкой шее как свернувшийся цветочный бутон голову к активистам, ожидавшим его знака о начале работ, цинично усмехнулся и махнул рукой:

— Приступайте!

Стайка молодых людей и девушек — портных и гримеров, массажистов и специалистам по ароматическим веществам — деловито устремилась к огромному столу, на котором лежал несчастный Леонид Егорович. Они на ходу потирали руки, разминали пальцы и прицельно щурились, без всякой потери драгоценного времени вовлекая Коршунова в бешеные водовороты своего высокого искусства. Откуда они взялись, неизвестно, возможно, они и раньше существовали в недрах партии, поделывая разную наводящую лоск работу, а может быть, Членов нанял их на стороне и даже в некотором смысле завербовал. Во всяком случае они вели себя пристойно, с осознанием патриотического смысла своего нынешнего задания, и, блистая почти военной выправкой, выполняли все приказы Аристарха Гавриловича. В мгновение ока Коршунова раздели догола. Леонид Егорович скорчил плаксивую гримаску, он почувствовал себя униженным, и Образумилов отлично понял состояние вождя. Адская ухмылка от уха до уха прорезала его морщинистое коричневое личико, и он встал возле стола так, чтобы Леонид Егорович постоянно видел его над собой.

А тот, уж на что стал грузен, так и порхал в умелых руках мастеров. В их задание входило сшить ему одежды, посильно скрадывающие его невероятные габариты, по мере возможности устранить скверный запах и загримировать его под сознательного и просвещенного оптимиста, уничтожив следы больницы и страданий. Но страдал Леонид Егорович и от того, что с ним делали эти молодые люди. Он вскрикивал: перестаньте меня мучить! — и за детской капризностью в его голосе вставала искренность боли и недоумения. Аристарх Гаврилович улыбался еще шире, как бы уже за гранью, когда Коршунов в очередной раз испускал стон, и величественным жестом повелевал мастерам продолжать работу. Членов, как-то спав с лица и допятившись на тропке регресса уже до какого-то придурковатого сельского отрока, натужно морщил лоб, кусал губы и ничего так не хотел, как залпом выдуть бутылку водки.

--

Мягкотелов бурно переживал свой ораторский успех, упивался мудростью, породившей оглушившее и ошеломившее левых словечко. Но мажор длился недолго. Его-то партия не так тяжеловесна, как коршуновская, и никому из соратников даже в голову не пришло, что Антона Петровича надо бы, невзирая на его паразитическое состояние, бросить на культурный фронт. В сравнении с теми угрюмыми и исполнительными сектантами, что явились за Коршуновым, соратники Антона Петровича выглядят какими-то легкомысленными и рассеянными бездельниками, праздношатающимися и, конечно, чуточку от этого проигрывают. Они, если начистоту, сквозь пальцы смотрят на всякие проблемы, из которых другие создают громаду еще больших проблем; впрочем, поступают они так потому, что окрылены свободой и дух их парит высоко над грешной землей; они говорят первое, что им приходит в голову, не суют нос в чужие дела и не обременяют себя чрезмерными думами насчет народного благосостояния и тому подобных вещей именно потому, что свободны. Они были внутренне свободны под властью левых, а ныне воспарили к облакам и эмпиреям и отвлекаются от своего гордого полета лишь для того, чтобы указать пальцем на пресмыкающихся внизу ретроградов, все еще мечтающих стеснить их свободу, связать их по рукам и ногам.

Но эта вечная свобода, всегда немного раздражавшая Антона Петровича в его друзьях, поскольку вела к разброду, несогласованности и безделию, теперь обернулась тем, что Леонида Егоровича взяли на праздник, а его, Мягкотелова, нет, не взяли. Мир жесток. Многие из вчерашних певцов свободы и мучеников этого пения, которое им приходилось продолжать в узилище, сегодня, воспылав к страстью к наживе, не только оскорбляли чувства былых товарищей, оставшихся верными идеализму, но и, что греха таить, без какого-либо сожаления угнетали нищих, вдов и сирот. О, как жесток этот мир и до чего же непрямы пути его! Антон Петрович остался один в боксе и сполна прочувствовал горечь одиночества. Вот и получается, что у левых есть организованная партия, а организацию либералов партией никак не назовешь, разве что теплой компанией, замышляющей грандиозную пирушку. Это различие не осознается трагически, пока дела складываются неплохо, напротив, куда лучше проводить время с друзьями, чем среди вымученных и манерных партийных функционеров. Но когда плохо, когда сгущаются тучи, когда тебя превратили чуть ли не в свинью, когда твоего врага взяли на настоящий праздник, а тебе посулили пресловутый «праздничек» после поправки, эта ни к чему не обязывающая легкость в отношениях между людьми, превыше всего ставящими свою свободу, уже не кажется предпочтительнее тягостной, но укрепляющей дух человека партийной дисциплины.

Антон Петрович болезненно, подавляя слезу, заморгал в своем непобедимом отчаянии. Голова, всегдашний предмет его гордости, средоточие ума и вольномыслия, теперь ничто в сравнении со сказочно раздувшимся брюхом. Вроде бы недоразумение, досадная и несуразная помеха на жизненном пути, а как, какой силой унять это недоразумение, устранить эту помеху?! По ночам в боксе оставляли немного света, и Антон Петрович, глядя на тусклый огонек ночника, думал о своем жизненном пути как о пройденном. Все светлое, разумное, обнадеживающее осталось позади, а теперь он навсегда попал в безымянное, как бы сказочное царство насилия, странной, циничной жестокости, не убивающей, но до умственного и духовного убийства унижающей человека, превращающей его в ничто, в карикатуру на самого себя.

Скосив глаза в сторону от ночника, Мягкотелов увидел сидящего на стуле молодого человека. Либерал не встрепенулся и не вздрогнул, он как будто давно уже приготовился внутренне к этому визиту. Молодой человек, насколько Антону Петровичу удавалось его рассмотреть, был из тех, что своим сглаженным и аккуратным, чиновничьим видом усердно подчеркивают непричастность к миру всяких подозрительных, взлохмаченных и легкомысленных юнцов и намерение сразу, изначально включиться в размеренную и деятельную взрослую жизнь.

— Кто вы? — неожиданно вернувшимся в норму голосом спросил Антон Петрович.

— Петя Чур, из мэрии, — скромно и веско представился молодой человек и приятно улыбнулся. — Занимаюсь вопросами… как бы это выразить?.. да, пожалуй, вопросами идеологии. Пропагандирую кое-что, как и вы, но, может быть, не столь энергично… А Леонид Егорович, я вижу, покинул вас? Не беда, обойдемся и без него.

— А как вы сюда попали? Дверь-то заперта, и окна зарешечены. Не через стенку же вы…

— А хоть бы и через стенку, — беззаботно подхватил Петя Чур. — Так, возник, образовался… Мне это не составило большого труда. Но плодом вашего воображения, разумеется, не являюсь. Лучше скажите мне, Антон Петрович, как вы? Как вам на чужбине?

— На чужбине?

— А разве нет? Разве вы не забрели в чужие владения? — Чиновник мэрии положил ногу на ногу и, забарабанив тонкими, длинными пальцами по колену, устремил на больного насмешливый взгляд. — Антон Петрович, дорогой, неужели вы до сих пор ничего не поняли? И даже сейчас не способны правильно оценить случившееся с вами?

Доверительный тон Пети Чура успокоительно подействовал на Мягкотелова, он вдруг понял, что уже давно никто не говорил с ним по-человечески и что обида на тех, кто не взял тебя на праздник, ничто, когда рядом такой друг.

— А как я могу оценивать случившееся со мной? — взволнованно воскликнул он. — Где и какие взять критерии оценки, если я не понимаю, что, собственно, случилось? Я даже стараюсь не думать об этом, просто жить… что мне остается? Что то было тогда, у вдовы? Сон? Или явь? Если вы разъясните мне эту загадку, я буду благодарен вам до конца своих дней!

— А это? — Молодой человек встал со стула, приблизился к койке, поправляя на себе великолепно сшитый летний пиджак из какой-то темной, переливающейся, шелковистой материи, и пошлепал ладонью по затвердевшей округлости живота Антона Петровича. — Это, по-вашему, сон? Молчите! — Петя Чур предостерегающе поднял руку, возвышаясь над либералом, красивый, стройный и гибкий, как античный бог, нарядный и элегантный, как преуспевающий бизнесмен. — Я все равно читаю ваши мысли, так что лишних слов не надо. Но решение за вас принять я не могу. Допустим, я могу его предвидеть, но никоим образом не навязать вам. Между прочим, вот что меня удивляет, вы, человек умный и тонкий, не сознаете отличия себя нынешнего от того рупора и — да будет мне позволено так выразиться! — трубадура демократических идей, каким были еще недавно. Мои занятия идеологией как раз и сводятся к тому, чтобы учить людей ясности духа. Не надо путаться, мил человек, всегда отдавайте себе отчет, когда вы в своей тарелке, а когда влезли в чужую шкуру.

Антон Петрович, в чью душу слова молодого человека проливались бальзамом, всей целительности которого он еще не мог провидеть, смущенно и застенчиво пробормотал:

— Неужели только из-за того, что у меня такой…

— Да, такой живот, — живо перехватил представитель мэрии. — Именно поэтому! Именно! — вынес строгий приговор Петя Чур и принялся решительными шагами мерить помещение. — Посудите сами, кому вы с этаким брюхом нужны? Вашим единомышленникам? Беловодскому обывателю? А может быть, вашим идейным врагам?

— Но кому же? — тоскливо простонал Мягкотелов.

— Никому! Вы больше не нужны даже самому себе. Вы привыкли шагать по жизни с гордо поднятой головой и изрекать прописные истины, а теперь обречены до скончания века валяться на больничной койке и представлять интерес разве что для доктора Корешка. Доктор сделает себе имя, описывая ваш поразительный случай, а что светит вам?

— Выходит, я наказан?

Коротко поколебавшись, ночной визитер кивнул ладной головой.

— Ну да, дело можно представить и таким образом, — сказал он.

— Но кем и за что?

— Да хотя бы за ваши безответственные и клеветнические высказывания в адрес мэрии.

— Я наказан за свои воззрения? — вскричал Антон Петрович. — Но ведь это произвол, насилие, это… это инквизиция!

— Какие воззрения? Что это за воззрения такие — порочить доброе имя мэрии?! Перестаньте! Вы же видите, я готов вести с вами игру. Но при одном условии: если вы не будете так серьезны и напряжены, не будете впадать в истерику и визжать, как поросенок. Полегче, Антон Петрович, полегче, оставайтесь неунывающим либералом. Конечно, для Кики Моровой то, что она сделала с вами, только шутка, в которую она не вкладывала никакого идеологического подтекста. Но в моей власти представить это дело совсем в ином свете. И так нам легче будет играть. Да, вы наказаны, наказаны за свои непозволительные, дерзкие и, разумеется, глупые высказывания. Вы переступили черту, думая, что вам и на этот раз все сойдет с рук, — ан нет! вот у вас уже непостижимая гипертрофия некоторых органов и вы больше никому не нужны. А за границами, установленными для подвластного населения, я слежу неусыпно и не оставляю безнаказанными их нарушителей.

— А кто установил границы?

Молодой человек усмехнулся, и его зубы блеснули в полумраке.

— А кто ваше человеческое разумение и познание запер в нерушимых пределах? — ответил он вопросом на вопрос и кисло скривился, как бы тоскуя от затаенной и какой-то выстраданной фальши, несомненно прозвучавшей в его словах.

Наступила пауза. Затем Мягкотелов с унылой покорностью проговорил:

— Я вам верю, но я не понимаю, что мне делать.

— Принять решение. Сделать выбор. В моей власти обеспечить вам вечное пребывание в нынешнем состоянии, вечные блуждания среди бессмысленных ужасов вашего подсознания, среди всяких грозных архетипов и отвратительных комплексов. Могу подарить вам вечную неудовлетворенность и безысходность. Ну и непреходящий скверный запашок. Но в моей же власти вернуть вам прежний облик и прежнее довольство короткой, но яркой жизнью на земле. Разумеется, если вы примете мои условия.

— Какие? — с содроганием выдохнул Антон Петрович.

— Прекратить подрывную деятельность, умерить демагогический пыл. Порвать с прежними друзьями. Не заниматься тем, что вы называете политикой. Мы вам найдем более подходящую работу. Вы согласны? Да вы не хуже меня, Антон Петрович, знаете, что своими заклинаниями о народном представительстве, либеральных свободах и правах личности вы прежде всего устилаете коврами дорогу заурядному торгашу, изворотливому и лживому. А этого ли вы хотите, об этом ли мечтаете? Сколько бы вы ни трещали о некоем идеальном свободном предпринимательстве, торгаш всегда будет оставаться торгашом, весьма пренеприятным господином.

— Вы… дьявол?

Либерала бросило в жар от смелости высказанного предположения, тело поплыло в духоту лихорадки, и все же он протянул руку за одеялом, торопясь укрыться и спрятаться. Петя Чур, зловредно посмеиваясь, скинул одеяло на пол.

— Не бросайтесь словами, смысла которых не понимаете, — сказал он с напускной строгостью.

Да, это был дьявол, искушающий, торгующийся, уловляющий. Ловец душ. Вот и дожился беспечный интеллигент до умопомрачения и мистерий! Антон Петрович не знал, смеяться ему или плакать. Но не знал и того, какие ввернуть слова, чтобы заставить страшного гостя посмотреть на него с уважением, как на достойного противника в затевающемся роковом поединке. В голове его суетливо всплывали некогда читанные случаи подобных общений с лукавым, но ни один из этих случаев, — Антон Петрович тотчас и верно чувствовал это, — не годился для него, не объяснял ему его положение и его перспективы.

Петя Чур подошел к койке и склонил над безутешным пациентом свою смазливую физиономию, пристально глядя на него. Свет исходил уже от самого гостя, и не было больше нужды в ночнике, глаза чиновника пылали, как угли в печи.

— Ах подлец! — закричал он. — Ты продолжаешь считать меня нечистым! Чихать мне на тебя и на твою душу! Я пришел в этот город повеселиться с друзьями, взять от жизни максимум удовольствий, а ты, мерзкая тварь, путаешься у меня под ногами. Ах, прости, я тебя обидел! Не употребляю бранных слов, не употребляю… так, вырвалось. Но на фоне тех прекрасных слов, что я собирался, идя сюда, сказать тебе, ты вдруг показался мне таким слизняком… Надеюсь, это не так. Еще раз прости! А ты все-таки подлец, согласись. И ты так мал. Не хочешь же ты довести меня до того, чтобы я смотрел на тебя со слезами жалости на глазах и чуточку содрогался от отвращения? Я не зол, я никому не приношу горя — правда, до тех пор, пока не посягают на мою свободу. Моя свобода — все, твоя — ничто! Так я мыслю. А когда шавки вроде тебя лают и пытаются укусить меня или кого-то из моих друзей за ногу, когда они стараются прыгнуть выше собственной головы, тогда я становлюсь беспощаден. Соблюдай порядок в мироздании, дядечка, не посягай на место, которое для тебя совсем не предназначено! В моей власти обречь тебя не только на вечные блуждания во мраке, но и на обыкновенную слепоту.

И Петя Чур, вложив пальцы в глаза Антона Петровича, играючи проник, скользя по извилинам, в сокровищницу либеральных идей.

— Погодите…умоляю вас! дайте же сказать слово! — запищал мгновенно погрузившийся в необузданную тьму Мягкотелов.

— Говори! — чудовищно громыхнул над ним голос.

— Я один? Только со мной так?.. А Леонид Егорович? — заговорил Мягкотелов как в бреду. — Он был здесь, он в том же положении, что и я… так почему я должен делать выбор, а он нет? Что будет с ним? Я хочу, я должен это знать… Я не верю, что вы ставите вопрос серьезно, ребром, это было бы не по-человечески, вы издеваетесь… но если серьезно, так тем более нельзя оставлять Леонида Егоровича в стороне! Мы тут с ним почти что из одной миски ели кашу… Я не хочу без него, не должен без него… это несправедливо! Я согласен принять ваши условия, но меня интересует Леонид Егорович, его судьба… Я согласен… но нет же! я не согласен, пока с Леонидом Егоровичем не будет того же, что со мной!

Петя Чур рассмеялся, оставил мозг испытуемого в покое, и Антон Петрович снова обрел зрение. Лишь неясная тень от только что поднятого им крика осталась в памяти Мягкотелова, и он устыдился того, что кричал, бесспорно кричал, может быть даже умоисступленно, но теперь не мог вспомнить, чего домогался.

— Дорогой Антон Петрович, — сказал молодой человек, — вашему противнику уже не добиться никаких успехов, не опасайтесь этого, ему вас уже никоим образом не переплюнуть.

— Да, да… — стал смутно припоминать Мягкотелов. — Леонид Егорович, я о нем… Хотел позаботиться… По крайней мере, выразить какую-то важную мысль… Что же так важно в этом человеке?

— Теперь уже ничего важного в нем нет, — возразил гость. — Вы же вернете себе достойный облик и получите достаточно для всяких веселых и дерзких поступков свободы, так кто же помешает вам тогда показывать на незадачливого толстяка пальцем и на все лады высмеивать его?

— Я хочу жить… — прошелестел больной. Он вглядывался в себя и слепо шевелил руками, отыскивая светильник, который пролил бы свет на его душу.

— Желание законное, разумное и исполнимое, — веско ответил Петя Чур. — И вы не пожалеете, что будете рождены в этот мир второй раз. А сейчас спите. Утром вы проснетесь прежним.

Он не обманул. Утром Антон Петрович сладко потянулся, жмурясь в солнечных брызгах и ощущая в теле здоровую силу, горячий ток крови, сжимающие внутренности как клещами спазмы волчьего аппетита. Он не ринулся к двери, не потребовал, чтобы его немедленно выпустили или по крайней мере накормили. Зачем торопиться? Он с улыбкой лежал на кровати и предвкушал ту счастливую минуту, когда кто-нибудь, санитарка или врач, войдет в бокс и вскрикнет от изумления, увидев совершившееся с пациентом чудо. Что он, может быть, продал душу — иди знай, не так ли? не о том ли шла речь ночью? — Антон Петрович старался не думать. Не до того, когда ты больше не страдаешь и тебя распирает блаженство. Свобода! Свобода от лишнего веса, от унизительного лежания на койке, от пытливых взглядов экспериментирующего доктора Корешка и презрительных усмешек его помощников, свобода от подлого и лицемерного врага Леонида Егоровича.

8. Чья тень накрыла Солнце?

Потомки холопов и опальных бояр, смердов, тиунов и огнищан, ремесленников, офеней и прасолов, посадских и тысяцких, ратных людей и ушкуйников, архиереев и расстриг, революционеров и раскулаченных, — позитивно, без сомнительных затей отсталого прошлого, настроенные потомки эти, надев белые рубахи и брючки смурого сукна, простенькие летние платья и детские платьица с трогательными бантами, потянулись в Кормленщиково. Они вываливались из автобусов, а то и приходили пешком и ручейками растекались по тропам и аллеям мемориального комплекса. Виктор и Григорий взошли на холм, у подножия которого струился живой поток. Гость высматривал Веру, а хозяин, выставив вперед правую ногу и выпятив нижнюю губу, устремил на толпу исполненный глубочайшего презрения взгляд.

— Когда людей собирается слишком много, очевидно наше несовершенство, наше ничтожество, — сказал он с гуманностью, ибо не помиловал и себя, не отделил от общей напасти; охваченный гуманистической тревогой, скрестил руки на груди и скорбно покачал головой. — Я хотел бы всегда работать с индивидуальностями и личностями и никогда с толпой. Я чувствую себя поводырем слепых, капитаном корабля дураков, когда меня со всех сторон окружают туристы и засыпают своими нелепыми вопросами.

— Ты прав, — откликнулся Григорий. — Несмотря ни на что, да, какой я ни есть, глупо и несправедливо подозревать меня в намеренном неприятии мира, в каком-то натужном мистическом отторжении его, в декадентских всхлипах, которыми я будто бы предаю его анафеме. Напротив, напротив… Я всегда хотел жить в согласии с миром, в согласии и любви. Но зрелость, она заставляет внимательнее присматриваться к окружающему. Я понял, что выбор у меня не так уж велик: либо я воспринимаю наш мир как могучую силу, равную солнцу, либо занимаюсь исключительно собой, взращиваю и пестую собственную силу. Но что могучего в этом мире, который просто жесток, лицемерен, безумен, отравлен деньгами и легковесными мыслишками газет, всяких изобретателей женской моды и пошлой, деградирующей культуры?

— Значит, ты увлекся собой, — отметил Виктор и, повернув к Григорию лицо, смерил его долгим взглядом.

Григорий понял, что наговорил лишнее, он ведь совсем не собирался открывать душу Виктору, который был для него, как ни верти, представителем все того же отвергнутого мира. Частичкой этого мира, пусть даже и обособленной, насколько может быть обособленным человек, глубоко чувствующий отдельность, подлинную или мнимую, Кормленщикова. Душой же поистине родственной для Григория мог быть — в последние дни он отчетливо это сознавал — не тот, кто, подобно Виктору, выпрямлял свою индивидуальность на фоне чужого величия или музейной святости места, или в служении культу великого человека, а то и в изощренной гордости за удачную географию своего рождения, а тот, кто, подобно ему, Григорию, очистил свой душевный облик, пусть даже пока только в его идеальной перспективе, и придал ему строго единственный и неповторимый вид, готовя к внедрению в вечные основы бытия. Такие люди, сознательно и наперекор материалистической очевидности вырабатывающие собственное бессмертие, могли быть, но пока Григорию с ними не довелось встретиться. С другой стороны, проблема становления, которую он перед собой теперь имел, была, несомненно, настолько личной для каждого, что не всякий позволил бы себе говорить о ней вслух, да и по собственному волеизъявлению, направленному в глубину сердца, он видел, что пространной философии, а тем более проповеди все же предпочитает немоту. В проблеме этой, с ее благим абсурдом и ставкой на вечность, не заключалось ничего общего, публичного, она и подразумевала существование вне конкретных и будто бы непреложных связей с другими людьми, ведь что может быть более индивидуальным, личным, так сказать, делом, чем смерть? А смерть неизбежна, и Григорий даже в самых смелых фантазиях не предполагал какого-либо проникновения в бессмертие в обход ее.

— Ну да, увлекся, — ответил он неохотно, избегая смотреть в глаза Виктору. — Увлекся собой… так можно назвать. Но я сделал это сознательно, а не по декадентскому капризу. Не берусь судить о степени моей мужественности, но что моя душа не женственна, в этом я уверен.

— Любопытно! — воскликнул Виктор.

— Поэтому и сейчас глупо было бы подозревать меня в нежелании иметь дело с людьми…

Григорий принялся издали заходить к объяснению своей позиции, стоя на которой он только внешне общался с миром, внутренне отталкиваясь от него, преодолевая его в себе, однако договорить Виктор ему помешал.

— Это мне объяснять не нужно, я понял, — перебил он с живостью учителя, собирающего улов из пробелов в знаниях ученика. — Я хочу услышать от тебя, что ты подразумеваешь под своей силой, как ты ее взращиваешь и пестуешь и какую конечную цель преследуешь. Попробуй обрисовать это и будь напористее, энергичнее в своем рассказе, не упускай деталей и не опасайся, что я чего-либо не пойму.

Нашел дурака, с раздражением подумал Григорий, будешь тут мне еще уроки задавать!

— Зачем это тебе? — спросил он, прячась за напускным равнодушием.

— Ничего плохого в моем любопытстве нет.

— Ты работаешь со мной, с моей индивидуальностью и личностью? — Григорий горько усмехнулся, но в чересчур ярком солнечном свете, заливавшем холм, движение его губ предстало Виктору ядовитой ухмылкой.

— Можно сказать и так, — согласился он, не потеряв выдержки, — но вернее сказать, что я хочу познать твою индивидуальность и личность.

— Познать, о, познать! — рассмеялся Григорий. — Слишком грандиозно звучит. У любого в таком случае волей-неволей возникнет подозрение, что его хотят сделать подопытным кроликом. Но я знаю, ты не отстанешь. Даже сейчас, когда тебе лучше бы обратить свою неистовую любознательность на всю эту толпу… Хорошо, хорошо… Только сначала я отлучусь ненадолго.

Григорий сделал шаг к тропинке, круто летевшей вниз и терявшейся под ногами вразвалку шагавших людей.

— Э, постой! Куда ты? — В простодушной недоверчивости и пугливой догадке, что его обидят, оставив одного, Виктор потерял всю свою картинность и забил руками, как бьет крыльями привязанная за лапку птица.

— Спущусь и поднимусь. Одна нога там, другая здесь.

— Но зачем?

— Не спрашивай. Слишком много вопросов. Я мигом.

И Григорий побежал по тропинке, совсем не думая возвращаться и удовлетворять любопытство экскурсовода. Виктор видел, как его друг растворился в толпе. Ему оставалось лишь набраться терпения и ждать. Проходящие мимо холма паломники видели на его вершине одинокую и гордую фигуру.

Хотя Григорий и возвестил, даже с вызовом, о своем неприятии мира, в глубине души он чувствовал, что лучше эту тему не затрагивать по-настоящему, особенно в разговоре с таким въедливым человеком, как Виктор. Вряд ли он объяснил бы, как дело обстоит в действительности. Начнись разговор с экскурсоводом сначала, он, спровоцированный негодованием того на массовое нашествие, искажающее образ Кормленщикова, снова скорее всего высказал бы те же надменные и суровые мысли. Но в ином порыве, вызванном иными обстоятельствами и общением с каким-нибудь совершенно другим человеком, кто знает, не сказал бы он нечто прямо противоположное? Не особо надеясь по случаю обнаружить великую силу мира или получить подтверждения его нетерпимого убожества, Григорий самого себя в некотором смысле расценивал как случай — случай движения души, в котором таится готовность испытать окружающее. Однако не любой ценой. Подлинного жара и горения ведь не было в этой готовности. Глупости и ничтожества было вокруг хоть отбавляй, но они не возбуждали неодолимо радикальных помыслов и чувств, иногда разве что вспыхивал некий эротический позыв: глупые бабы бывали на редкость хороши собой, соблазнительны, а страничками из ничтожных книжек вообще сладко подтираться. Так что сказать, что диво дивное, безусловно заключенное в непостижимой человеческой глупости и в ничтожестве души, заслоняет собой все, что оно и есть все, было бы чересчур. Пришло время, когда склонный к созерцанию и размышлению человек любуется и наслаждается глупостью гораздо острее, чем красотой; умнейший и утонченнейший ныне найдет утешение и покой скорее на рынке, а не в музее среди совершенных мраморных статуй. Григорий домогался, в сущности, не конфликта и разрыва, а компромисса и перемирия, что дало бы ему возможность спокойно, без помех заняться собственным великим подвигом.

Да, в этом он умнее и тоньше Виктора, и Григорий вполне сознавал свое превосходство. Но вот приходится близко сталкиваться с героями гневных речей Виктора, сталкиваться без буферного посредничества тертого и несчастного говоруна экскурсовода, глаз не отведешь, и рыло-то самым недемократическим образом воротишь не станешь, как бы и не посмеешь, — и внутри все обрывается, ухает, летит в неведомом направлении, во всяком случае в некую тьму. Жизнь обжигает, да еще в жаркий, в знойный день. Ласково щекочет обманчивое облачко, в котором мимо проскользнула очаровательная девушка. Приходится даже улыбаться каким-то незнакомым или мало знакомым людям. Голова устало вертится на шее.

Возле гостиницы приехавшие из Беловодска на автобусах и велосипедах или пришедшие пешком смешивались с теми, кто прибыл издалека и счастливо успел выбить себе номер, эти последние выходили на прогулку с видом уверенных в себе людей. И в местных, впрочем, не чувствовалось никакой растерянности, но выглядели они более повседневно, какими-то доморощенными божками и царьками, скромными поделками. Шум поднимался к небу вместе с пылью. Мощный поток вливался в монастырские ворота и тяжело покорял гору, где на поворотах ветерок задирал на женщинах юбки. И они слышно вскрикивали. На вершине, где зной уже не торжествовал, лихо заверчивалось живое колесо вокруг храма и могилы поэта, там желтели улыбающиеся лица, смягчая однозначную пепельную серость серьезных. Люди, многие из которых знали секрет здешнего ландшафта, головокружительно подбегали к краю обрыва и затаив дыхание смотрели на жутковатый наплыв беловодского кремля, особенно хорошо различимого в этот ясный день. Невероятно, но факт: видны по отдельности кирпичики кремлевской стены! Наиболее впечатлительным скреплявшие эту стену острые башни вонзались в глазное яблоко. Слабонервные заглядывали в отделявшую их от города пропасть и были готовы покориться более или менее свободному падению вниз, к людям, жившим в маленьких домиках на ее дне. Кто-то даже утверждал, будто узнает и другие городские строения, поменьше кремля, например мэрию с развевающимся на ее уродливом куполе флагом. Видимо, мэра все-таки ждали, и любопытство к этому человеку, вызванное прежде всего циркулирующими по городу слухами о странных проявлениях его власти, обостряло зрение самых нетерпеливых.

Благородное стремление воздать должное памяти поэта в конечном счете вынуждало задыхающихся в густом запахе пота и оглушенных резкими выкриками и всплесками смеха людей тесно прижиматься друг к другу. Женщины удивленно приподнимали брови, ощущая за своей спиной налегающее присутствие чужих мужчин. Одна из дам, одолев подъем до середины, долго сидела на траве чуть в стороне от шествия, вытянув и раскидав опухшие ноги. Она обильно посыпала солью сваренные дома яички, уплетала их и громко жаловалась, что все нехорошо, неорганизованно, душно и воняет. Но Григорий понимал, что действительно нехорошо бывает не тогда, когда, увы, никчемнейший из никчемных, почесав утром затылок и в паху, решает, что сегодня ему непременно надо быть среди людей, на светлом празднике, идет на этот праздник и, разумеется, омрачает его, портит всем настроение своим неприглядным обликом. По-настоящему нехорошо становится, когда праздновать приходит в голову всем, люди сбиваются в кучу и даже лучшие из лучших начинают делать что-то не то, хотя утром, чистя зубы и принимая легкий завтрак, они точно знали, как и что необходимо делать для благороднейшего отклика на замечательную дату. То же самое грозит и ему, Григорию, слова, поведанные на холме его внутренним возвышенным гневом на людское несовершенство, вполне могут обратиться во зло гораздо худшее, чем неумение людей достойно держаться на массовых сборищах. Вот седоглавый апостол мировой гармонии, этики и эстетики, потрясающий кулаком в сторону присевшей отдохнуть и покушать дамы: женщина, вы ведете себя неприлично! — не раз и не два повторил он в ярости. Знал ли он, с достоинством направляясь в Кормленщиково, что будет едва ли не над могилой своего кумира предаваться столь суетному вздору? А может быть, его обвинение, не опечалившее, а грубо рассердившее даму, еще покажется ей справедливым и убьет ее? И с ним, Григорием, далеко не все в порядке. Где гарантия, что оброненное им вскользь, сказанное Виктору больше для патетики, чем потому, что он действительно так думает, не обернется в будущем ужасом несправедливых и жестоких казней?

Он возвеличил себя, сказав слово о падении человечества, а теперь шел, скрываясь от Виктора, среди потенциальных жертв своего словоблудия, толкался среди людей, вдыхая их запахи, и чувствовал, как тупость медленно и неумолимо завладевает им. Это была общая тупость, она витала в воздухе, захлестывала лес, белевший от рубах и платьев, она громко и самодовольно заявляла о своем незнании поэта, хотя зачем-то и пришла к его могиле, и от нее не было избавления. Мир пошел совсем не тем чистым и солнечным путем, на который призывал его Фаталист, и даже если сознавал это, то вовсе не сожалел, что не потянулся за вдохновением поэта и его вдохновенными строками, а активнее, чем когда-либо, проявил тягу к деньгам, к нелепым и пошлым увеселениям, мечтает лишь о комфортабельном жилье и удобных средствах передвижения, хочет только газет и пива, футбола и скандальных новостей. Но не в обществе велеречивого Виктора, а здесь, в бессмысленно гудящей толпе, изрыгать проклятия и хулу на мир было бы так же глупо, как в цирке ругать дрессированных львов и моржей за то, что они подчиняются какому-то развязному субъекту с хлыстом в руках. Кому еще ты принадлежишь в толпе, как не самой толпе?

Весело зазывали торговцы, и чем только не торговали они с расставленных повсюду лотков! Григорий и сам удивлялся, что зрелище этого изобилия не захватывает его. Иные из лучших умов оплакивали в эмиграции утраченное Россией богатство, лечили своих выброшенных из родных гнезд соплеменников воспоминаниями о тучности и щедрости московской или нижегородской торговли. И он, Григорий Чудов, жившей в наведенном потомками желябовых и перовских убожестве, не понимал даже всей целебной силы перечисления неизвестных ему колбасных сортов и мясных видов, конфетного разнообразия и фруктового рая, он шел к этим яствам прошлого не с разинутым ртом, а указующим перстом, вещая современникам: вот чем мы обладали и что потеряли! Не имея возможности лечить людей добрым и сытным питанием, он лечил их идеей возвращения на прилавки былого изобилия, радикальной отмены очень типичной для того времени, скорее собирательной и обобщающей, чем питательной, вообще малосъедобной колбасы и сомнительного, едва ли свежего мяса. А теперь он, полноправный член общества потребления, равнодушно смотрел на пестрые пакетики из заморских стран и менее всего на свете стремился узнать, что в них содержится, ему хватало щей и пельменей. Только бы не сказать слова, которое отзовется в будущем кровавым эхом!

Отвратителен запах пота, пятна которого уродливо расплываются на рубахах и платьях, но еще хуже лезущие в уши, проникающие в мозг обрывки разговоров. Диву даешься, как простодушно и беспечно раскрываются люди, повествуя о своих насущных нуждах. Что может быть хуже нужд ближнего, когда он говорит о них вслух! И вместе с обрывками в голову лезет безответственная мысль, что подобная гадость возможна только здесь, а в столице все было бы куда как чище и параднее, и это уже идея, идея превосходства Москвы, холодный и жестокий, расчетливый и страшный империализм. Может быть, и там, на холме, было сказано слово, которое по странной причуде истории еще будет овеяно легендами, а в чьей-нибудь блестящей обработке так даже и превратится в философию, в лозунг, в призыв к общему делу, революции и террору. Чего только не бывает! Совсем не те, не те мысли были в его голове, когда он выбрался из лужи, совсем не к тому устремилась душа, и менее всего следовало ожидать тогда, что после удивительной ночи и выводов из нее наступит день, когда он взойдет на холм и станет произносить выспренние слова, не задумываясь об их истинном смысле и возможных последствиях.

Нужно быть осторожнее. Как можно отравиться грибом, съеденным просто потому, что он вырос в столь полюбившемся тебе и показавшемся таким надежным, таким родным лесу, так можно вырыть себе могилу ненароком вырвавшимся словом. Мир довольно опасен сам по себе, но еще опаснее те смутные предчувствия беды, которые бродят по душе и жаждут облечься в слова. Не отодвинул ли он, Григорий, свое бессмертие в туманные дали, сказав ненужное, злое, необдуманное слово?

9. Неправда, что рукописи потеряны

Катюша изнемогала от жары. Она сказала Руслану, что надо было сидеть дома и пить холодный квас, а не тащиться в Кормленщиково. Сдались им эти торжества!

Она присмотрела в лесу спасительную густоту тени, там было на вид свежо, туда манило. Сойдя с тропинки и забредя в эту тень, вдова со стоном опрокинулась спиной на траву, задрала юбку, обнажив могучие ляжки, и подложила руки под голову. Руслан присел рядом с ее смело расставленными ногами и окунул взор в таинственный проход, ведущий к едва прикрытому белыми трусиками лону.

— Я пышнотелая, и такую жару мне труднее переносить, чем тебе! — яростно выкрикнула вдова, перехватив его взгляд. — О чем ты думаешь?

Ее пышнотелость уже была Руслану хорошо знакома. Но сейчас, когда она обливалась потом и ее члены были охвачены огнем, а мощная плоть согнутых в коленях и широко расставленных ног зависала как окорока в мясной лавке, он сознавал, что еще недостаточно проник в великолепное художество ее тела и готов, конечно же, готов принести повинную за свои упущения.

— По правде говоря, — Руслан отвел взгляд от искушающего пути к вдовьим прелестям и принял задумчивый, чуточку рассеянный вид, — раз уж мы здесь, я думаю о той части наследия Фаталиста, которую считают утраченной. Я ведь чуть было не стал студентом, может, еще и стану им, а студенты вечно мечтают доделать и исправить то, что не успели или испортили предки. Поэтому я верю, что эти якобы утраченные рукописи в действительности не утрачены…

— А что в них может быть? — перебила вдова.

— Все что угодно. Возможно, он, предчувствуя такой день, как нынешний, заблаговременно высмеял всех нас.

— Сатира? И мы ее персонажи? Мне жарко, да, и я просто старая толстая баба, источающая запах пота, но что в этом смешного? Не стоит и искать те рукописи, не играй, малыш, в такие двусмысленные игры, это все равно что смеяться над самим собой. А кто же это любит?

— Народ, который не любит и не умеет смеяться над самим собой, обречен на скотское существование, и это чаще всего народ, который пакостит и вредит другим, — глубокомысленно изрек Руслан.

— А если тебе так хочется найти эти рукописи, — сказала вдова, по-прежнему глядя в небо, а не на своего дружка, — почему же ты не ищешь? Тебе нужны для этого деньги? Мои деньги?

Руслан потер переносицу, зайчонкой скрывая за быстрым мельтешением рук свой испуг и смущение.

— Когда ты так говоришь, я становлюсь в тупик. И говоришь ты это только для того, чтобы помучить меня… Мне нужна ты, а не твои деньги, — закончил юноша серьезно.

— Значит, меня ты предпочел бы этим потерянным рукописям?

— Безусловно! Какие могут быть разговоры!

— Сбегай за водой! — приказала Катюша.

Руслан вскочил на ноги. Бросился исполнять приказ.

Только он пересек тропинку, убегая к средоточиям торговли, как на ней возникли Греховников и его издатель. Толстяк, взрастивший урожай банкнот на удобренной потом и кровью литературных поденщиков почве, приехал в Кормленщиково на собственной машине и был доволен всем на свете, а писателя здорово помяли в рейсовом автобусе, и он громко выражал свое недовольство.

— Что за люди! Толкаются, вопят, гогочут… Можно подумать, что стекаются они не помянуть поэта, а на гульбище. Где их мозги?

— А зачем им мозги? — возразил Лев Исаевич, самодовольно ухмыляясь. — У них есть книжки, которые я издаю.

— Послушайте, когда-нибудь я вас убью за такие слова! — вспылил Греховников. — Вы не имеете права!

Он повернул к Плинтусу бледное, больное лицо и, не останавливаясь, ожесточенно выбросил перед собой сжатые кулаки.

— Не имею права? — истерически завопил Плинтус. — Именно я? Объясните получше, Питирим Николаевич, почему это вы именно меня считаете лишенным права на такие рассуждения?

— Вы отравляете души людей, так по крайней мере не кичитесь этим!

У Питирима Николаевича были еще мысли относительно предполагаемого им бесправия Плинтуса в некоторых вопросах, однако он не высказал их, ставшим от душевного смятения необыкновенно зорким глазом высмотрев белевшие в тени деревьев женские ноги. Ему не надо было объяснять, кому эти ноги принадлежат, он узнал бы их среди тысяч других. Писатель едва не задохнулся от счастливого волнения. После злополучного ужина в особняке на Кузнечной он осаждал вдову телефонными звонками, умоляя о встрече, но она каждый раз отказывала ему, ссылаясь на занятость. А теперь она лежала под деревом, и не было преград на пути к ней.

— Я пойду к ней, а вы идите своим путем, — сказал Питирим Николаевич своему спутнику.

— К ней? К кому? — Плинтус с любопытством завертел головой. — Кого вы себе присмотрели? — спросил он с намеком на сладострастие и снизу вверх сильно провел ладонью по своему невиданному брюху, как бы пытаясь придать ему более аккуратный вид.

— Проваливайте! — сказал Греховников угрюмо.

Еще свежи были в памяти Плинтуса пережитые в обществе писателя страхи, и он, сообразив, что в том снова забурлила злоба, поспешил убраться прочь. А Греховников зашуршал в траве, приближаясь к отдыхающей вдове.

— Катя… — позвал он.

Ознобкина приподнялась на локтях и пасмурно посмотрела на него. Перед ней стоял издерганный, взвинченный, недужный человек в разорванной на плече по шву и с оторванными пуговицами рубахе. Ничего не сказав, она откинула голову и снова уставилась в высокое небо.

— Катя, я звонил вам… — зачастил Питирим Николаевич, — звонил… я искал встречи с вами… нам нужно поговорить…

— Говорите скорее, а то я послала своего мальчика за водичкой, он сейчас вернется и прогонит вас.

— Какой мальчик! Какой мальчик прогонит меня? — крикнул Греховников, и его впалая грудь заходила ходуном, скудно играя мускулами. — Вы шутите? Вы совсем меня не уважаете? Но почему? Я же бывал у вас в гостях и мы отлично проводили время. Все это время я думал о вас… ну, после того, что мы пережили… Неужели вы не чувствуете, что такое моя жизнь? Катя, сядьте, прошу вас, смотрите на меня!

— А вы собираетесь не только рассказывать о своей жизни, но и показывать живые картины?

Женщина глухо засмеялась. Однако она села, обхватив колени руками и устремив насмешливый взгляд на Греховникова.

— Может, и показывать, может быть, — пробормотал он. — Я сейчас шел с Плинтусом, и он смеялся над людьми, высокомерно отзывался о них… Я чуть не убил подлеца, я и пригрозил ему… Но завтра я снова стану работать на него, разбазаривать свой талант… И все из-за денег! Мне же надо кормить старую мать и дурака брата, этого гада! Я пытался найти понимание в Москве, но и там ничего не вышло. Мне сказали, что мои романы устарели, не годятся для нового времени. Это новое время? Я писал их в муках… и складывал в стол, надеясь на лучшие времена. Но для меня время, похоже, остановилось, мне постоянно не везет, я неудачник. А в нашу последнюю встречу, Катя, еще до того, как явилась Кики Морова и принялась за свои штуки, я увидел вас словно в бинокль и вдруг понял, что люблю. Меня точно обожгло… Это случилось внезапно, но навсегда. Все эти дни и ночи я бредил вами…

— То-то я вижу, что вы как будто не в себе, — перебила вдова Ознобкина. — Какой-то вы воспаленный… Вы и сейчас бредите. Разве я могу любить вас? Не бредить — в любви и всем прочем — главное для меня. Я не люблю сумасшедших. Я могу любить лишь сознательно, без экзальтации и преувеличений. Что такое? Почему вы скуксились, скривились, как от зубной боли? Я кажусь вам жестокой?

— Нет, продолжайте…

— Я начинаю любить человека лишь убедившись, что он стоит моей любви. Это так естественно. И вам не должно казаться, что я слишком много об себе понимаю. Я, может, не совсем точно выразилась, конечно, дело не в том, достоин ли человек моей любви, а в том, хочу ли я его любить. Но это всегда нужно прежде рассудить и я всегда так делаю. Вы можете счесть это глупостью и даже чем-то отвратительным, но я считаю, что это разумно и даже трогательно. Я же одинокая женщина, и меня всякий в силах обидеть. Поэтому мне никак нельзя без рассуждения, и только после него я не шутя упиваюсь чувствами. Я страстная женщина. Не верите? Так вот, я клоню к тому, что между нами роман невозможен.

Пока вдова говорила, писатель все шире пускался в некое подобие пляски. Катюша потому и не решалась умолкнуть, что не знала, к каким неожиданностям может привести танцевальный задор собеседника, и на какое-то мгновение поверила, что лишь колдовство ее слов удерживает того от более диких форм самовыражения. А Греховников выражал протест. Он топал ногами в землю и сотрясал кулаками над своей узкой, как гусиное перо, головой, а в его тощей груди раздавался протяжный скрип и кашель. Он не осуждал Катюшу за то, что она имеет привычку рассуждать о человеке, на которого положила глаз, мысленно и с великой придирчивостью оценивает достоинства и недостатки потенциальных избранников сердца. Питирим Николаевич протестовал лишь против того, чтобы она ему выносила отрицательную оценку, фактически смертельный приговор, и если не словами, так танцем он говорил, что она должна пересмотреть свое мнение о нем, потому что он совершенно не заслуживает того отношения, которое она почему-то, не иначе как по недоразумению, взяла на вооружение. Пусть присмотрится к нему, пусть оценит его действительно по заслугам, пусть поймет, что другого такого человека, столько же достойного ее, как достоин он, Питирим Николаевич, она никогда и нигде не найдет.

Вдова отлично понимала его пантомиму, как понимала и то, что он невменяем, грозен и страшен, и все же его внушения и увещевания на нее не действовали. Она была неумолима, холодная усмешка змеилась на большом скуластом лице. Греховников, шатаясь как пьяный, побрел от нее. Но за косогором, за которым он скрылся, словно перейдя рубикон, отчаяние с такой силой овладело им, что он упал на землю и, скатившись в ямку, принялся в бешенстве колотить кулаками по траве. Вдова услышала его стоны. Она спряталась за деревом и стала смотреть, как он корчится, желая уморить себя.

Ей нравилось, что человек так мучается из-за безответной любви к ней. Подобные наблюдения укрепляли ее в мысли, что она заслуживает большего, чем обитание в провинциальном городе. Конечно, там, где люди умнее беловодцев, никто не станет этак пылко, с душой, открытой нараспашку до отвратительности, домогаться ее любви, да еще с тайным помышлением, что она богата и якобы обязана вытащить из грязи в князи влюбившегося в нее неудачника. Но она и не нуждается в таких разнузданных страстях, ее влечет к утонченности, к похожим на леденец эпизодам из дамских романов, ее собственная страсть обуздана, пышет здоровьем и не терпит гнили, подвального зловония.

Правда, у нее в душе есть своя боль, именно беловодская, боль еще свежая, терзающая, хотя она, балуя с Русланом, сделала все, чтобы притупить ее. Руслан отчасти помог, вдыхание же паров из пробирки уже эту боль заглушить не могло, а кроме того и соединялось в памяти с визитом Кики Моровой. Разве не нанесла ей смертельную обиду Кики Морова, которая ворвалась в ее дом, разгромила гостиную, распотешилась над ее гостями и ее саму заставила вытворять непотребные штуки? Глядя на страдающего в ямке Питирима Николаевича, она поняла, что баловство надо прекращать и пора всерьез браться за Руслана. Ибо не за горами час, когда мальчишка поймет, что она недостаточно, не вполне любит его, скорее играет и забавляется им, — тогда он тоже станет кататься по траве и царапать руками землю, и проку от него не будет никакого.

Сзади неслышно подкрался Руслан, посмотрел на возню Греховникова и с удивлением прошептал:

— Что происходит?

Вдова увела его подальше, туда, где Питирим Николаевич не мог услышать их разговор. Они оказались возле узкого и быстрого ручья, на дне которого судорожно гнулись вслед за течением зеленые водоросли. Сев на берегу, Катюша схватила принесенную Русланом бутылку с водой и надолго присосалась к ней. Ее светлые вытаращенные глаза огромно встали над горлышком запрокинутой бутылки словно два замерших, строго фиксирующих какой-то объект локатора, и под ее взглядом Руслан внезапно почувствовал себя насекомым, муравьем, потерявшим дорогу домой, пока обходил гигантскую ногу человека.

— Видел там, в яме? — спросила вдова, зашвыривая пустую бутылку в кусты.

— Видел…

— Так-то, парень. Так люди страдают от неразделенной любви. Большой накал… Мужчин женские формы просто сводят с ума. Почему это, я не совсем понимаю.

— Ну да, тебе понять это так же трудно, как без зеркала увидеть собственные уши, как укусить себя за локоть. А я видел тебя всю, видел тебя голой… Я смотрел и изучал, впитывал… — разоткровенничался Руслан. — Все было очень удивительно. Взять хотя бы твою… извини, твою подмышку. Она такая, такая…

— Говори прямо, — распорядилась вдова с очаровательной и соблазняющей улыбкой. — Вместительная, да?

— Очень вместительная. Не обижайся на мои слова…

— На что же тут обижаться?

— Очень и очень вместительная. И эти сердитые черные точечки, следы от выбритых волосков — я не раз буквально терял голову, видя их! Мне хотелось забраться внутрь, спрятаться, копошиться там, как в Эдеме…

— И тот мужчина хотел, наверное, того же, — задумчиво проговорила вдова. — Ну тот, в яме. Но я его прогнала, и ему не оставалось ничего иного, как забраться в яму. Можно представить, что творится на душе у человека, когда он хочет одного, а ему приходится делать другое. Ты тоже хорош. Голову терял! Так почему же ты не сделал того, чего тебе хотелось?

— Это невозможно… еще никому не удавалось… У меня желание не мечтательное, а самое что ни на есть практическое, потому оно и неосуществимо… — сбивчиво разъяснил Руслан.

— Еще как возможно! — прервала его женщина со смехом.

Они сидели плечо к плечу, а теперь вдова, запустив короткие толстые пальцы в волосы на его затылке, богатырским рывком пригнула голову Руслана к своему животу. Он сразу стал выворачиваться, чтобы лечь поудобнее. Его грудь худосочно вмялась в землю, ноги упали в ручей. Катюша просунула руку к нему под рубаху и, вонзив ногти в тоненькую шелковистую кожу, оставила кровавые борозды на его спине. Руслан не знал, чем ответить на все эти действия. Его соблазняла не только подмышка, усеянная черными точками, вдова вообще производила на него сильное, с легким и желанным привкусом тошноты, впечатление, и он был готов целовать ее всю, с головы до ног. Но ему представлялось, что женщине слишком вступили в голову именно его слова о подмышке, что она поверила, будто все остальное существует для него не так определенно и заманчиво, как та чернота срезанных волосков, и теперь она хочет, чтобы дружок наглядно изобразил свое тяготение, а между тем уселась и прихватила его таким образом, что у него нет ни малейшего шанса добраться до вожделенного углубления. И Руслан был в недоумении. Он уткнулся носом в ее колени, вдыхал ее запахи и ничего решительного не предпринимал.

— Сядь ровно и выслушай меня, — вдруг сказала вдова, а когда Руслан исполнил ее волю, продолжила каким-то глухим, полузадушенным голосом: — Наша связь началась с того, что я накормила тебя рыбой…

— Ах это! — живо прервал ее Руслан. — Но я, кстати, не ел! Я говорил тебе, я не ел! Мама ела, а я… Да я и думать об этом не хочу. Мы живем в таком странном мире.

— Да, в странном. И он покажется тебе еще более причудливым и сомнительным, когда я скажу, что мне, женщине, которую ты, может быть, полюбил, живется в этом мире совсем не сладко.

— Ты сомневаешься в моей любви? — удрученно протянул Руслан.

— Оставь свои детские ужимки! — нетерпеливо прикрикнула на него вдова. — Нечего надувать губки! Ты не с мамочкой, а со мной. Я постаралась сделать из тебя мужчину, так будь им. Или уходи отсюда, иди в канаву и валяйся в ней. А если ты намерен остаться со мной, то делай, что я тебе говорю. Для начала вот что… покатай меня!

Она заставила Руслана опуститься на четвереньки и взгромоздилась на него, оседлала. Руслан тронулся в путь. И хотя затрудненные движения его слабого тела напоминали скорее ковыляние изнемогающей под непосильной ношей клячи, чем добрый галоп полного сил скакуна, это не мешало новоиспеченной амазонке торжествующе восклицать:

— Ты мой конь! Мое маленькое пони! Мой конек-горбунок!

Ударами внушительных каблуков в тощий зад всадница подбадривала своего одра, а Питирим Николаевич стоял наверху за деревом и, хмурясь, отчаянно сжимая кулаки, наблюдал эту сцену, разыгравшуюся на берегу пленительного ручейка.

Савраска, скоро расточив все силы без остатка, распластался на земле. Вокруг его носа, зарывшегося в траву, сновали насекомые. Он не мог пошевелиться, поскольку Катюша продолжала сидеть на его спине. Она дергала его за волосы, понукая к новым лошадиным потугам, и ее тяжесть возрастала с каждым мгновением. Руслан услышал ее воркующий голос.

— Ты будешь меня слушаться? — спросила вдова. — Слушаться во всем?

— Буду. Еще бы! Я слушаюсь тебя с самого начала.

— Это правда?

— Правда. Только дай мне вздохнуть посвободнее, воздуха не хватает… Привстань…

— Я отпущу тебя, если ты поклянешься, что отныне будешь исполнять любое мое желание.

— Я и раньше так поступал…

— А теперь будет иначе, немножко иначе… несколько изменится характер самих приказов. Может быть, они покажутся тебе даже мрачными, как бы бесчеловечными… но ты все равно должен их выполнять, понимаешь?

— Но что я должен делать? — вскрикнул Руслан с тревогой.

— Я скажу… В свое время. Допустим, я велю тебе поцеловать жирную грязную свинью в пятачок, что ты на это ответишь, мой нежный мальчуган? А если я прикажу убить человека, не человека даже… а живое существо, но особое живое существо, с необыкновенными задатками, ты сделаешь это? — да! ты сделаешь!

Катюша зашевелилась, но только для того, чтобы встать коленями на спину своего дружка. Руслан застонал под их каменной мощью.

— Покорись! — крикнула вдова.

У Руслана сперло дыхание, и он не мог выговорить ни слова. Катюша полагала, кажется, что в парне заговорила гордыня, нечто такое, с чем ей еще предстоит изрядно повозиться, зато Греховников уловил в Руслане всего лишь полузадушенного цыпленка. Ему стало жаль это несчастное, лишенное разума и воли создание, и он с затаенным негодованием прошептал:

— Он покорился, оставь его…

Шепот полетел на берег ручейка, слегка коснулся слуха вдовы, и она тревожно огляделась. На мгновение ее взгляд пересекся со взглядом писателя, но если для него это стало обдающей жаром, сумасшедшей, исполненной страсти, любви и предвкушения смерти явью, то для нее осталось тайной, просто невыявленной абстракцией, поскольку она так и не различила Питирима Николаевича в гуще деревьев.

10. Мы вышли из шинели фаталиста

Образумилов с Членовым, соблюдая определенную таинственность, доставили Леонида Егоровича в Кормленщиково и поместили в заблаговременно снятом номере, чтобы он мог отдохнуть перед выступлением. Сами же они отправились побродить по поселку, освоиться с территорией, присмотреться к съехавшимся на торжества людям и прислушаться к их настроениям. Издали доносился стук молотков: это рабочие заканчивали возведение трибуны, на которую и предстояло взойти Леониду Егоровичу. Вскоре к партийцам, которые шли важно, заложив руки за спину и озирая окрестности с особой пристальностью, присоединился банкир и владелец магазина эротических принадлежностей Иволгин.

Когда они более или менее случайно ступили на дорогу, ведущую к Воскресенскому храму и могиле поэта, Иволгин с высоты своего большого роста окинул внимательным взглядом торговцев, здесь действовавших с фантастической, неотразимой назойливостью, расправил плечи и сурово объявил:

— Скоро будем брать власть. У этих спекулянтов и трутней нет никакого будущего!

В беловодской партийной ячейке Иволгина любили за его склонность резать правду-матку и, как он сам говорил, своевременно брать быка за рога. Его политическая активность то и дело перетекала в радикализм, по крайней мере на словах. Это был крепко сбитый мужик с веснущатым широким и открытым лицом, с которого не сходила добродушная улыбка, — о таких лицах в более или менее уютные, благополучные времена говорят, что они «хорошие». Может быть, потому, что у него было хорошее лицо, Иволгин и социализм проповедовал выдающийся и многообещающий, «с человеческим лицом», как его окрестили достойные высшей похвалы теоретики, хотя не скрывал, что торгашей и трутней придется убирать с пути к этому социализму без всякой жалости и с немалым пролитием крови.

Членов в партии именно с Иволгиным более всего и сблизился, пожалуй, после того, как в писательском объединении его насильственно освободили от всяких доходных нагрузок и за ним прочно утвердилась слава бездарного писаки, для Членова только Иволгин и остался единственным другом и опорой. Начинал Иволгин с того, что подвизался в партийной философии, но едва наступила смута, тотчас переквалифицировался в финансиста. Он больше не пережевывал марксистские догмы, зато с безусловной искренностью заявлял о своей извечной готовности «взяться за революционную практику по первому зову». Капиталистические успехи Иволгина не стали камнем преткновения в его дружбе с Членовым, однако неизбывно подкармливали социальное изумление последнего. Разве Иволгин, предвещающий скорый крах новому строю и горячо желающий стать могильщиком нуворишей, сам не является торгашом и трутнем? Это он-то, банкир и продавец презервативов, искусственных членов и плеток для истязания мазохистов? Нет, не понимал прямолинейный Членов, что его друг, имея в социальной среде как бы двойное гражданство, именно в силу этого чувствует себя в своей тарелке, превосходным парнем, у которого разные противоречивые наклонности души после долгой борьбы наконец достигли единства.

— Когда я вижу рожи этих людей, нагло пытающихся всучить нам товар далеко не лучшего качества, да еще по непомерно раздутой цене, — беззаботно развивал свою мысль Иволгин, — я понимаю, что мое праведное негодование не вмещается ни в классические каноны, ни в какую-то там общественно- политическую формацию, ни в перевернутого с головы на ноги Гегеля и, — прогулочный трибун перевел дух и тут же, пока его не прервали, продолжил свой словно бескрайний период, — что от всего марксистского наследства, а также от сочинений Ленина и иже с ним, для нас не утратила актуальность только одна фраза: булыжник — оружие пролетариата. У тебя что-то унылый вид, Орестушка, — со смехом перекинулся он вдруг на Членова. — Не грусти, товарищ. Верь! И запасайся булыжниками.

Членов хотел было возобновить давний спор, напомнив Иволгину, что жирует тот исключительно за счет украденных у народа денег, которыми, кстати сказать, делится с партией без достаточной щедрости. Но в этот момент их догнал молодой человек весьма внушительных габаритов, в белой рубахе и черных брюках, с отменно повязанным галстуком кремового цвета.

— С вами хочет говорить шеф, — официальным тоном произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно и глядя куда-то в видимую ему одному середину троицы.

Образумилов тотчас пришел в ярость, его возмутило, что на пороге его триумфа находится человек, не ищущий с ним встречи, а присылающий за ним своего прислужника.

— Шеф? — крикнул он. — Кто такой?

— Герман Федорович Затейщиков, — невозмутимо ответил вестник. — Кащей.

Будущий вождь сник. Он понял, что в данном случае следует посадить под замок свою врожденную пылкость, ибо Затейщиков, он же Кащей, не тот человек, с которым можно шутить. Членов же только знал понаслышке о Затейщикове как о преуспевшем дельце. Ему казалось смешным, что новоявленный хозяин жизни любит возникшую где-то на бурных перепадах его биографии кличку Кащей, а в задушевные минуты, как утверждали разносчики сплетен, даже просит называть его просто Яшей. Каких-либо претензий или вопросов у Яши лично к нему, Членову, быть, естественно, не могло, и упражняющийся в изящной словесности буревестник промолчал, давая тем самым согласие на эту неожиданную встречу. Сказать того же о Иволгине никак нельзя. Он издал звук слабости и беспомощного изумления. Его глаза испуганно и плутовато забегали по сторонам, и при этом они каждый раз натыкались на габаритного посланника, так что тот, и сам, может быть, того не желая, создавал у Иволгина остросюжетную иллюзию, будто он окружен со всех сторон, обложен, как зверь.

Пока шли к месту встречи, он постарался взять себя в руки. Герман Федорович Затейщиков сидел на пластмассовом стуле, упираясь согнутой в локте рукой в белый круглый столик, на котором возвышались бутылка вина с красочной этикеткой и наполовину опорожненный бокал. За его спиной неподвижно громоздились дебелые телохранители, а за ними виднелась поставленная пирамидой палатка, из тыла которой доносился аппетитный запах шашлыка. В своем белоснежном костюме, с унизавшими пальцы перстнями и с серьгой в ушах Кащей был великолепен, как поющий цыган, и за этим великолепием было невозможно распознать его возраст, как под превосходным загаром, хрестоматийно обрекавшим бизнесмена на роль загадочного незнакомца, таяли истинные черты его лица. Он вдруг вытянул свои длинные ноги, обутые в белые, под стать костюму, штиблеты, и надолго задержал на них взгляд. Партийцы стояли, переминаясь с ноги на ногу, тревожно переглядываясь, и ждали, что будет дальше.

— Штиблеты шиты на заказ, — сообщил Затейщиков. — Хорошая работа! Я за них выложил четыре тысячи долларов.

— Неужели? — выкрикнул пораженный Членов.

Но Герман Федорович своим затуманенным взглядом улетевшего в поднебесье песенника смотрел не на него, а на Образумилова, и тому пришлось держать ответ.

— Работа действительно хорошая… — пробормотал он. — Но я не понимаю, вы нас пригласили, чтобы показать свои штиблеты?

— Садитесь, господа. — Рыночный властелин вальяжным жестом указал на приготовленные для приглашенных стулья.

— Яша! — вдруг оживился Иволгин. — А я все жду, когда же ты наконец соизволишь обратить внимание на меня, твоего старинного друга! Стою вот и думаю…

— Я тебя заметил, — прервал его Герман Федорович. — Садись. — И снова его внимание переключилось на Образумилова. — Как вас зовут? Простите, запамятовал… Что-то вроде как фисташковое слышится в вашем имени, я не ошибаюсь? А, Аристарх Гаврилович? Прекрасно! А что бы нам, товарищ Аристарх, не двинуть на Кормленщиково наши соединенные силы? Идеология плюс деньги — вот вам и светлое будущее этого знаменитого, но нищего края. Пока это только мечта, но я люблю и умею быстро превращать любую мечту в действительность. Осмотритесь и подумайте: что такое Кормленщиково? Место, куда валом валят просвещенные и не очень люди, чтобы в задумчивости постоять у могилы поэта. На этом можно заработать кучу денег, необходимо только взять все это хозяйство в крепкие руки, обустроить тут все на манер фабрики грез, завести пивные, купальни, аттракционы, вырыть подземелья, где поэт, разумеется в виде куклы, но отменно сработанной, будет пугать любителей острых ощущений, и всякие там бодуары, где он же, механически, но эффективно, удовлетворит любую экзальтированную дамочку…

Упоминание о деньгах произвело на вождя трудового Беловодска сильное впечатление, деньги нужны берущему власть в свои руки всерьез и надолго. Полагая, что сохраняет матерую солидность функционера и дипломата, он между тем улыбнулся с несказанным простодушием и даже облизнул крошечным красным язычком пересохшие губы. Тянуть загребущие руки к Кормленщиково небезопасно, Яша затеял вздорный разговор, однако ведь мечтать никто никому не возбраняет. Мгновенно воспалившемуся воображению руководителя представились колонны бронетанковых войск, пехота и десант, для моментального захвата лавиной катящихся на Кормленщиково.

— Удивительно, удивительно… — бормотал он, грезя наяву.

Однако сомнения не оставляли его. Что такая операция может быть проведена без объявления войны или по крайней мере чрезвычайного положения, казалось ему чистой фантастикой.

— Не понимаю, однако… — проговорил Аристарх Гаврилович нерешительно, — какое отношение ко всему этому имеет наша партия? Что общего у нас с вами, Кащей?

— Нет, для вас я не Кащей.

— А кто? — очнулся, но еще не вполне обрел чувство реальности Образумилов.

— Почему бы нам, толстосумам, не прикрыться вашими посредниками? — сказал Затейщиков.

— Прикрыться? — воскликнул изумленный Образумилов. — Но это значит… действовать от имени нашей партии? от имени трудового народа?

Герман Федорович медленным наклоном головы подтвердил его догадку. Исполняющий обязанности вождя откинулся на спинку стула. Ему было уже так душно и нехорошо, что он утратил необходимую волю, чтобы смотреть на окружающих его людей, и перевел взгляд на небо. Со стороны могло показаться, что он в изнеможении закатывает глаза.

Членов открыв рот слушал этот странный разговор. Наконец он не выдержал и, перегнувшись через стол поближе к дельцу, возмущенно выкрикнул:

— Но это неслыханно! Как вы смеете? Кормленщиково — достояние всего народа, это музей, который охраняется государством, и он не может перейти в частные руки. Даже сама мысль о подобном кощунственна! Я говорю вам это как писатель и как государственно мыслящий человек.

— Заткнись! — рявкнул Затейщиков. — Или я выгоню тебя из-за стола!

— Но позвольте…

— Он прав, — поддержал Членова Образумилов. — Есть святые для всего русского многострадального народа места, и Кормленщиково принадлежит к ним. Сюда неудержимо влечет русского человека в часы раздумий и сомнений. И здесь не место для аттракционов и балаганов. Есть принципы, через которые нельзя переступать. Есть совесть и ее веления…

— Вашим товарищам, — перебил Затейщиков, — иногда предлагают посты в правительстве, в министерствах, и они быстро переходят на другую сторону и перестают быть вашими товарищами. Нечто подобное может произойти и с вами.

— Со мной? Нет! Сговор с узурпаторами власти и виновниками обнищания широких народных масс невозможен, — отпарировал Аристарх Гаврилович, нервно потирая миниатюрные ручки. — Я — Образумилов. Я как был в оппозиции, так и останусь.

— А если представить вас на посту премьер-министра, кому же в оппозиции вы тогда будете находиться? Самому себе?

— Ну, об этом пока и речи нет.

— Как знать… Я могу устроить…

Делец многозначительно улыбнулся карлику.

— В любом случае… в любом случае… — запыхался, тяжело задышал тот. — Да, я хочу сказать… Насчет ваших проектов в Кормленщиково… Я хочу сказать, что народ не поймет…

— Народ? — Затейщиков всплеснул руками и весело засмеялся. — Перестаньте валять дурака! Какое вам дело до народа? А я потому и не прочь прикрыться в данном случае вашими знаменами, чем здесь как раз скорее поймут коммунистическое насилие, чем какое-нибудь другое. Всюду еще полно дураков, верящих в ваши бредни. Но разве верит в них сам товарищ Аристарх, умнейший человек, проницательный политик и бывалый прохиндей? Пора отмести и забыть весь этот марксистско-ленинский хлам, пора создать партию нового типа. Что-нибудь социал-демократическое, национал-социалистическое.

Образумилов встал, бледный и чопорный.

— Я вас выслушал, — сказал он холодно. — Ваши якобы дружеские предложения я начисто отметаю. Я никогда не забуду мать… я о России то есть, о моей родной стране, которая с младых ногтей учила меня одному: будь честен! Других заповедей у нашего народа нет, и я никогда не потеряю голову, чтобы забыть об этом. Ничего полезного вы мне не сообщили. Считаю своим долгом довести до вашего сведения, что я отлично разбираюсь в тонкостях марксизма и умею приспосабливать это вечное учение к новым условиям, а потому никаких других партий создавать не намерен. А теперь разрешите откланяться.

Образумилов спустился с маленького холма, на котором было наскоро, хотя и не без продуманной стилизации разбито кафе для отдыхающего бизнесмена, и решительно зашагал в сторону гостиницы. Его огромные туфли работали как лопасти пароходного винта. Иволгин, все время предыдущего разговора беспокойно ерзавший на стуле, вознамерился было последовать за Аристархом Гавриловичем, однако Затейщиков, который не предпринял никакой попытки остановить карлика, вдруг сосредоточил внимание на банкире, что как будто и сразило того наповал.

— Ты! — выкрикнул Кащей. — Кто-нибудь ткните в него пальцем, чтобы до него дошло, что речь идет именно о нем!

Один из телохранителей с видом жреца, готовящегося принести кровавую жертву своему богу, подошел к Иволгину и резко вонзил палец в его грудь.

— Герман, до меня дошло сразу… — судорожно прижимая ладони к ушибленному месту, прохрипел Иволгин. — Я все давно уже понял… Но не надо, Герман… Герман Федорович, давайте решим наше дело полюбовно, как и полагается старинным приятелям…

— Товарищ! — патетически воззвал Затейщиков, переводя взгляд на Членова. — Я сокрушаюсь, думая о вероломстве вашего друга.

— Я не знаю, что вас связывает с моим другом, — прохладно возразил Членов, — но я должен сказать, как писатель и гражданин, что ваши идеи насчет Кормленщиково…

— История моя проста и поучительна, — бесцеремонно оборвал его Затейщиков, — у меня темное прошлое, и мне надо было отмыть деньги, которые, по милости всяких слабомыслящих чистоплюев, называются грязными. Я пришел к вашему другу, которого в ту пору считал и своим другом, и сказал ему: Паша, вот тебе крупная сумма, начинай дело. Он со слезами на глазах обнял меня и расцеловал. Иудин поцелуй! Не подозревая об этом, я растрогался до глубины души. Наш в ту пору общий друг признал мою правоту и сделал диалектические, как и подобает философу, выводы: да, пусть наша жизнь не задалась, пусть мы барахтались в грязи и крови, добывая себе копейку на пропитание…

Руки Иволгина вспорхнули в протестующем жесте.

— Герман Федорович, — вставил он жалобным голосом, — вы создаете у этого человека неверное представление обо мне. Я никогда не барахтался в крови, мои руки не обагрены…

— … добывая себе копейку на пропитание, зато мы оставим нашим детям достаточный капитал, чтобы они купили себе входной билет в высшее общество. Так ваш друг стал банкиром. Мне же, по ряду прискорбных обстоятельств, пришлось укрыться на лазурном берегу, который отделен от нашего благословенного отечества не одной тысячей километров. И ваш друг решил, что я уже не вернусь и он вполне может присвоить мои денежки. Но я вернулся, я перед вами. Думаю, в первый момент ваш друг напустил в штаны от страха. Но затем успокоился, ведь я не напоминал ему о долге, держался так, будто мы и не знакомы. Его это устраивало, еще бы! Парню пришло в голову, что я теперь достиг такого могущества, что мне как-то и не пристало возиться с ним, маленьким. Идея не совсем беспочвенная. Но сегодня он попался мне на глаза, а атмосфера здесь праздничная, и я понял, что склонен маленько поворошить прошлое.

Иволгин залепетал:

— То да се… Понимаете, Герман Федорович? То одно дело, то другое, совершенно закрутился… Думаю казино устроить… Деньги утекают, как вода в песок… Но я верну, Герман Федорович, я обязательно верну… Я кое-что припрятал на черный день в Швейцарии, — присовокупил он с застенчивой улыбкой, заливаясь нежным румянцем.

— Припрятал… Отлично!

— Я к этим делам не имею никакого отношения! — вдруг влез Членов. — Я насчет Кормленщиково…

— Помолчи, осел! — злобно одернул его Иволгин и снова повернулся к бывшему компаньону: — Но мы же договоримся, правда? Лично с вами, Герман Федорович…

Затейщиков встал, и Членов с Иволгиным откинулись на спинки стульев, чтобы лучше его, заслонившего солнце, видеть.

— Мне на твой долг плевать, — сказал Затейщиков. — Та сумма, если начистоту, представляется мне теперь ничтожной, и я не обеднею, если ты мне ее не вернешь. Да я и не возьму… — добавил он загадочно.

— А в чем же дело? — робко осведомился банкир.

— Дело в том, что ты мне не нравишься.

Сказав это, Герман Федорович повернулся к слушателям спиной и вошел в палатку, полог которой тотчас опустился за ним. Членов почувствовал себя обманутым: он предполагал дослушать рассказ Кащея, а затем снова поднять вопрос о неприкосновенности Кормленщикова, но тот скрылся в своем шатре, и ему, Членову, пришлось не солоно хлебавши поспешать за стремительно катившимся с холма Иволгиным.

В палатке никого не было. В ее освежающей прохладе из невидимого источника курились благовония. Герман Федорович вздохнул полной грудью и произнес с печальной задумчивостью:

— Боюсь, Дубыня, этот Иволгин не нравится мне гораздо больше, чем я о том сказал…

Высокий, таинственного вида человек словно из-под земли возник в палатке, вслушиваясь в звуки хозяйского голоса. Да, можно было подумать, что этот Дубыня прошел сквозь прочную ткань походного жилья своего хозяина или даже соткался непосредственно из воздуха. Затейщиков смотрел прямо перед собой, но знал, что его внимательно слушают.

— Исполняй, Дубыня, — сказал он проникновенно. — Но не здесь. Не надо портить людям праздник.

Исполин исчез так же неожиданно и загадочно, как появился.

Ни секунды не сомневался Иволгин, что за грозным предупреждением, прозвучавшим в словах Германа Федоровича, последуют действия. И еще какие действия! Стоит ему чуточку замешкаться с возвращением долга, и он окажется в морге — если будет что туда отвозить — а его банк перейдет к ставленнику Затейщикова, человеку куда более сговорчивому и услужливому.

И Иволгин был человеком сговорчивым. Только очень уж ему не хотелось переводить деньги со своего счета на счет Германа Федоровича. Да и сказал тот, что не возьмет. А если не возьмет деньги, что же потребует взамен? Душу? Жизнь?

Еще недавно, узнав о возвращении Кащея, Иволгин цеплялся за надежду, что укроется от опасности за широкой спиной народа, проникнутого крестьянским сердоболием и пролетарским чувством солидарности. Эта обобщенная спина имела в его представлении четкое сходство со спиной Леонида Егоровича. Широк, невероятно широк стал теперь вождь, но ничего народного в его телосложении Иволгин больше не находил.

Оставалось уносить ноги. Спасать свою шкуру.

Убежит Иволгин за границу. Но не сразу. Сначала заляжет на дно, перекантуется в глухих лесах. О домишке, что он приобрел на всякий случай в глухой тверской деревне, никто не ведает…

Он обведет вокруг пальца Германа Федоровича с его империалистическими проектами захвата власти в Беловодске, а может, и во всей стране. До его денег этой омерзительной акуле не добраться.

Между тем Иволгин был так напуган, что после разговора с Германом Федоровичем побежал по лесу, не сознавая, что за ним по пятам следует Членов. А тот уже не помнил о нанесенных ему обидах, о том, что Затейщиков грубо велел ему заткнуться, а Иволгин назвал его ослом. Он весь был в заботе, как бы из своего весьма размазанного, по бездарности, чахлого писательства выскочить прямиком на твердую и четкую гражданскую позицию. С возмущением, ни на миг не покидавшим его, он восклицал:

— Нет, каков гусь! Думает прибрать к рукам Кормленщиково! И он посмел рассказать о своем гнусном замысле мне, писателю, человеку, для которого все, что связано с литературой, свято, авторитетно, непререкаемо! Этого нельзя так оставить!

Иволгин не слушал. Вытаращив глаза и выдвинув вперед сжатые кулаки, он несся в закрытую для Членова даль. Поняв это, писатель отстал от приятеля и скоро потерял его из виду. Ему представилось, что он попал в заколдованный лес, откуда ведет только одна дорога — дорога возвращения к шатру Затейщикова. Он почувствовал себя былинным героем, которому предстоит сразиться с драконом.

Через минуту он снова поднимался на холм, к шатру. Кащей сидел на прежнем месте, потягивая вино из бокала, и лениво следил за приближающимся писателем. Членов сел за столик и посмотрел на перстни дельца из-под приставленной козырьком ко лбу ладони, словно ослепленный их блеском.

— Целое состояние, — мягко и доверительно сообщил Затейщиков.

— Недавно, в одну из ночей, — начал писатель размеренно, как бы с расчетом на эпичность, — мне довелось убегать от змеи, да, было дело.

— Да что вы! — округлил глаза толстосум. — Прямо-таки от змеи? Натюрлих?

— Змея эта, скажу вам, возникла в зале ресторана, где собирается наш брат писатель, а может, и в недрах самой писательской организации, не знаю… Гад, что-то символизирующий, но по своему составу отнюдь не символический. А что, — внезапно повысил голос Членов, — символизируете вы, многоголовая гидра? Алчность? Жажду наживы? Однообразно все это, Герман Федорович, даже скучно. Но я готов с вами сразиться. Не знаю, сумею ли срубить все ваши головы…

— Что вы такое несете, человече? — перебил Затейщиков, потеряв терпение. — Какого черта?

Членов немного смешался.

— Если подражать образцам телеграфного стиля и отойти от чрезмерной образности, так вот… — сказал он, от потерянности и мимолетного расстройства ума пронзительно усмехаясь. — Руки прочь от Кормленщиково!

— Слушай, ты… как тебя? — Герман Федорович медленно поднялся на ноги.

— Органов Арест Палкович, — составил неуклюжий каламбур один из телохранителей.

Писатель поджал губы.

— Нет, я Членов, — сказал он. — Членов Орест Павлович.

— А отныне будешь Органовым, — возразил Кащей.

Писатель, предполагая, что сражение вступает в решающую фазу, поднялся тоже. Он открыл рот, желая объявить, что был и остается Членовым и игры, которая эта свора мошенников затеяла вокруг его фамилии, ровным счетом ничего в его жизни не меняют. Затейщиков взял его за плечи, повернул спиной к себе и с силой поддал коленкой в писательский зад. Вот оно! — мелькнуло в голове Членова. — Я ждал! Я знал, что это в конце концов произойдет! Должно было произойти! Такие времена!

— Доброго пинка я ему дал, — похвалил себя Кащей. Его прихвостни подобострастно закивали.

Членов скатился к подножию холма. Земля горела под ним. Он встал и измученно, сквозь муть, заливавшую глаза, посмотрел на то место, где оставил Германа Федоровича. На вершине угрюмой ратью выстроились телохранители баловня судьбы, и солнце огненно играло в их волосах. Орест Павлович вздохнул и неловко переставляя ноги побрел прочь.

--

Леонид Егорович лежал на кровати в гостиничном номере, истерзанный волей партии. Слишком многого требовала ячейка от него, человека, который желал одного — отдыха, мечтал лишь о том, чтобы никто не врывался в его сны, не тормошил, не заставлял сползать с постели и подвергаться всяким унизительным процедурам.

Но сны были беспокойными и больше походили на кошмары. Он увидел себя разбито покоящимся темной ночью на дне какой-то глубокой и тесной впадины, а над ним сидела на отливающем серым металлическим блеском камне Кики Морова в шлеме и легкой кольчужке, которая скорее искушения ради, чем по ратной надобности прикрывала ее грудь. Кудесница смеялась и болтала в воздухе голыми ногами, и от этого над Леонидом Егоровичем страшно проносились острейшие ножи, прикрепленные к подошвам Кики Моровой на манер коньков. Они как будто вырастали из тех подошв. Вот они уже и впились в его одежду, только клочья полетели, а ведь это была казенная одежда, сшитая партией специально для того, чтобы он, Леонид Егорович, явился народу достойным образом, не шутя…

Одежды как не бывало. Тихонько застонал и заворочался Леонид Егорович, но от жуткого оружия Кики Моровой увернуться не смог, как если бы пустил в землю корни, державшие теперь его. Из земных недр донеслись ответные вздохи множества славных борцов за правое дело, они культурно лежали там слой над слоем, не перемешиваясь, чтобы легче было распознавать их принадлежность к той или иной революционной эпохе; в своем перманентном существовании они делали все, чтобы верхние не могли, а нижние не хотели так существовать и дальше, — впрочем, время от времени роли менялись, и не менялась только ситуация. Все ближе и ближе подступают ножи. Вонзились. Странность заключалась даже не в отсутствии боли, а в том, что лезвия не просто оставляли кровавые порезы, как следовало ожидать, а вырывали из тела Леонида Егоровича большие клочья, целые пласты, разлетавшиеся в разные стороны и исчезавшие в темноте.

Вжик! — и нет больше Леонида Егоровича в его полном объеме, во всем его блеске и совершенстве. Исчезла без следа какая-то часть, достойно представлявшая целое. Леонид Егорович пытается уловить, что за органы уносятся от него в неизвестность, но все тщетно. Всего лишь какие-то куски, ошметки, аккуратные безымянные вырезки. Его разделывают как свиную тушу. Леонид Егорович понимает, что смерть, настоящая, без фальши и надежды на возврат, ему не грозит, но и сохранять жизнь за счет смирения перед мясницкими ножами ему не по душе. В последнем усилии гордости он хватает слабыми детскими ручонками Кики Морову за ноги, пытаясь остановить их движение. Повелительница снов беззвучно смеется, ее ступни как воду раздвигают сомнительную силу рук жертвы, лезвия как в масло входят в судорожно скрюченные пальцы, отсекают их, сверкают возле самых глаз…

С криком проснулся Коршунов и увидел, что борется с низко склонившейся над ним и сердито пыхтящей девушкой, настоящей белокурой бестией, в руках которой сверкают длинные металлические расчески.

— Нельзя так, Леонид Егорович, — увещевала девушка, отталкивая руки вождя и смачно вонзая металл в жидковатые завитушки на его висках. — Не надо… У меня задание, не мешайте моей работе. Будьте наконец благоразумны.

Леонид Егорович подчинился. Девушка неистово трепала его волосы, метала их из стороны в сторону. Вошел Образумилов. Он еще расстраивался из-за стычки с Затейщиковым, но эмоции вершителя истории были неизбывны, и Аристарх Гаврилович делал правильную, без уклонений в мишуру повседневности, физиономию.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросил он парикмахершу.

— У меня кое-какие новые соображения, — ответила девушка, — насчет прически. Ищу совершенную форму.

Слова адресовались восходящей на партийный небосклон звезде, но пытливый взгляд истовой службистки не отрывался от головы соскальзывающего за горизонт вождя. Это не понравилось Образумилову, ревнивое чувство кольнуло сердце, и он недовольно бросил:

— Поздно, надо было раньше искать.

— Никто не скажет, что я не искала, — возразила девушка с достоинством.

— Ваш труд будет хорошо оплачен. Заканчивайте, его пора одевать. Где все остальные?

Номер в мгновение ока наполнился мастерами. Леонида Егоровича подняли на ноги, велев их расставить пошире, а руки вытянуть в стороны. Он выглядел распятым на невидимом кресте. Напрасно боролся он с головокружением, но к нему тянулось столько энергично работающих рук, что упасть он все равно не мог. Едва слышно Леонид Егорович попросил пить, и по его губам провели влажной губкой; губку давно отняли, а он все еще причмокивал губами, как младенец. И соображал он не многим лучше младенца.

Инициативная девушка с расческами взобралась на стул и сверху запустила в шевелюру вождя свое трудовое оружие. Леонида Егоровича облачили в красный просторный плащ, с некоторой свободой болтавшийся на его непотребном теле и создававший массу волнообразных складок. Маленькая голова трибуна словно выметнулась поверх облака, над большим выбросом из преисподней газа вперемежку с кровью. Плащ доходил ему до колен, а обуться его вынудили в блестящие офицерские сапоги со скрипом. Фигура вышла, в сущности, комической, и Образумилов остался доволен. Уже от чистого веселья духа он пожелал знать, как упакованный в шелка Коршунов будет смотреться в движении, и, едва тот по его приказу принялся совершенствовать походку, вскочил в зону поднятого плащом шторма и, лукаво взглядывая на Леонида Егоровича сбоку, отрывисто, с солдафонской гортанностью скомандовал: левой, брат, левой!

Лаборантского вида молодой человек в белом халате поднес ко рту вождя чайную ложечку с какой-то прозрачной жидкостью.

— Что это? — слабо выговорил больной.

Молодой человек объяснил:

— Для укрепления голосовых связок.

Выпив лекарство, Леонид Егорович пробно кашлянул. Получилось весьма зычно, и мастера обменялись довольными взглядами. Пока шли эти последние приготовления к выходу, Леонид Егорович все обдумывал свой сон, образ Кики Моровой преследовал и мучил его. Если ему грозит не смерть, то что же? И как можно жить, если тебя заставляют делать то, что ты делать не в состоянии? Леонид Егорович еще раз прокашлялся и сказал:

— Я слагаю с себя обязанности секретаря нашей ячейки.

Образумилов пропустил его слова мимо ушей. Он с недоумением озирался по сторонам:

— А где Членов? Кто-нибудь его видел?

Кто-то будто бы видел Членова в холле гостиницы, а кто-то на дороге к могиле поэта, толком же его не видел никто и нигде.

— Петушков, — крикнул Образумилов стоявшему в углу номера толстяку с испитым лицом, — ты будешь вместо Членова выводить со мной вождя. Мы с тобой, товарищ, забавны как худой и толстый, хрестоматийные герои, и это как нельзя лучше оттенит солидность нашего лидера.

Место для митинга левым отвели на заднем дворе гостиницы. Там уже собралась толпа зевак. Ортодоксально верные прошлому пенсионеры, а вместе с ними и какие-то несуразные, старообразные личности с безумными льдистыми искорками в глазах образовали прямо перед сценой как бы скатанное в комок тесто; их оживляла радость общения со своими и минутного иллюзорного освобождения от засилья ревизионистов и предателей, но смотрелись они, как и всякое несчастье, в общем-то мрачно. И невразумительно, однако стараясь непременно броситься в глаза колосились повсюду те, кто всякое мероприятие готов превратить в балаган. Едва на помост, в центре которого красовалось нечто вроде глухого загона для скота — впрочем, можно назвать это и своего рода игрушечной крепостью с возвышающейся наподобие башни ораторской кафедрой, — подняли не без труда переставляющего ноги вождя и поставили его в загоне, как раз и предназначавшегося для посильного сокрытия политически вредного уклона партийца в толщину, критические голоса тотчас же покрыли суховатый, скорее, можно сказать, декоративный, чем действительно чувственный шквал пенсионерских аплодисментов:

— Да это же Моисей в кумаче! Выведешь нас из тьмы египетской, отец?

Не иначе как небо взорвалось в голове Коршунова, и он громовым голосом обвинил:

— Безбожники!

Верные его сторонники, по глухоте, усугубленной общим шумом, приняли эту хулу за приветствие и захлопали громче.

— Что вы такое говорите, Леонид Егорович? — тихо удивился Петушков, человек, который вообще не знал умения думать и всегда носил в себе только глобальное недоумение.

— Не знаю… К слову пришлось… — ответил ведомый.

— Ничего, ничего, — так же тихо одобрил Образумилов, — все правильно, они и есть безбожники. Фарисеи и торгующие в храме, книжники и иуды. — А в полный голос выкрикнул: — Товарищи, Христос воскресе!

— Так ведь не пасха чай, — отозвался какой-то насмешник. — Не ко времени заверещал, петух!

— И в самом деле?.. — не то спросил, не то все же чуточку упрекнул Петушков.

— Ты, Петушков, помалкивай, знай свой шесток, — огрызнулся Образумилов. — Здесь я командую. И если я говорю, что Христос воскресе, значит я к тому имею основательный повод. А скажу тебе быть Иудой или каким-нибудь там Агасфером, ты им будешь. Понял?

Петушков понурился, не смея возражать, а тем более предаться размышлениям над столь удивительным прологом к задуманной культурной акции. Он поддерживал Леонида Егоровича под локоть и чувствовал, как в невообразимой толще того глухо бьется сердце.

— Говори речь, Леня, — распорядился карлик, подталкивая вождя к микрофону.

Начал Коршунов скупо и словно бы неумело, без уверенности в себе. Правда, выдержал паузу, которая могла сойти и за эффектную.

— Говорят о Христе… — заговорил он наконец. — Воскрес… Вполне вероятно… А с другой стороны, он же бессмертный сын Бога и сам Бог, зачем ему нужно воскресать? Не нужно… Он вовсе не умирал никогда… Поэтому, товарищи, мы и говорим о жизни и смерти, о воскресении и бессмертии в этот прекрасный солнечный день. Ведь наше дело бессмертно, оно вовсе не умерло, как кажется некоторым. Легко представить себе, что кто-то, пораженный нашей несгибаемостью и неистребимостью, превратится из Савла в Павла, певца нашей немеркнущей славы… Но чтобы кто-то из нас отрекся от священного дела борьбы за народное счастье прежде, чем трижды прокричит петух, такого не вообразит и заклятый наш враг. И лучшее подтверждение моих слов то, что мы собрались здесь и отдаем дань уважения светлой памяти нашего великого поэта!

Постепенно оратор воодушевился, его голос окреп, руки пришли в движение, и в конце концов он простер их перед собой ладонями вверх, как бы в ожидании горлиц, которые напитают его еще большей силой.

— Кстати, о поэте, товарищи. Поэзия бессмертна, поэт не умер, как полагают некоторые, он продолжается в нас с вами, в нашей смертельной войне за свободу трудового народа. Сейчас он любуется нами с небес, слушает и мысленно восклицает: ай да молодцы ребята, ай да черти!

— Что ты мелешь, окаянный, мерин вонючий? — зашипел, задергал за рукав плаща Образумилов. — Попутал ноты? Говори о предстоящих выборах, агитируй, нетопырь!

Но Леонид Егорович уже словно кувыркался в жерле извергающего огненную лаву вулкана, и жалящая оторопь карлика была ему нипочем. Он слушал недра земли, провозглашавшие вечный бой, и сам стал голосом восстания, высшей справедливости, а отчасти и поэзии. Аудитория, конечно, уже покорилась ему и ловит каждое его слово, он чувствовал это. И незначительным фактом, пустяком показалась ему телесная хворь, сделавшая невозможным его непосредственное участие в сражениях. Он сражается каждым своим вдохом и выдохом, и пока он дышит, он побеждает.

— Вот я стою перед вами в плащанице, — закричал Леонид Егорович упоенно, — и спрашиваю себя: а кто это кучкуется в поле моего зрения? Сброд? Или верные и сознательные сыны нашего духовного отца Фаталиста? Ну-ка, ну-ка! Где ваши глаза? Не прячьте их! Дайте заглянуть! Вижу, теперь вижу: поэта, нашу гордость, вы разорителям отечества и расхитителям культурных ценностей не отдадите! Они, засевшие в древних кремлях наших ордынцы, делают вид, будто не знают, кто мы такие и откуда взялись. Так мы им напомним, объясним! Перефразируя какого-то классика, скажем им прямо в лицо: мы вышли из шинели Фаталиста!

Недалеко от помоста стояли Виктор, Вера и Григорий Чудов. Виктор, надев, к месту ли, нет, свой знаменитый картуз и тонко усмехнувшись, крикнул:

— Кто ж это делает вид, будто не знает, кто вы такие? Это очень даже хорошо известно. И в вашем происхождении тоже нет никакого секрета, так что о шинели вы заговорили зря, у разных портных одевались вы и поэт!

Оратор снисходительно хмыкнул — в микрофон, громко, велегласным фуком.

— Вы, молодой человек, — протрубил он, — судите поспешно и предвзято. Я вам растолкую свою метафору. Возможно, вы слышали, хотя бы краем уха, что поэт погиб, защищая свободу наших братьев южных славян. Роковая пуля пробила шинель…

— А он был в шинели? — не унимался Виктор.

— В высшем смысле — да! В шинели он и пал на поле брани, погиб геройской смертью! Мой юный собеседник, мы эту шинель поняли, мы постигли ее сокровенный смысл! А теперь скажите: кому поэт, умирая, мог передать эстафету героизма, если не нам, истинным друзьям народа?

— Вот, оказывается, что! Высший смысл! Вы, стало быть, из высших соображений одну половину своего возлюбленного народа отправили на тот свет, а вторую загнали в крысиные норы! И это уже мало похоже на метафору!

Григорий взглянул на Веру. Она улыбалась. Судя по всему, решимость, с какой ее брат ввязался в спор с трибуном, тронула ее.

Виктор потряс выброшенным высоко в воздух кулаком:

— Поэта не трожь! Проваливайте из Кормленщикова!

Образумилов стал оттеснять Леонида Егоровича от микрофона. Ему пришло в голову поведать о хищническом замысле Кащея скупить Кормленщиково на корню и как он, стойкий парень, защитил народное достояние. Но выкрики экскурсовода уже раззадорили в ждавших своего часа шутниках более чем невыгодные для неугомонного коротышки чувства, и не успел он открыть рот, как на помост полетели фруктовые и овощные огрызки. Надо сразу сказать, что ни один из них не поразил Коршунова. Удивительная произошла вещь! Образумилов и Петушков, бросив Леонида Егоровича и перемахнув через барьер, выбежали вперед, на некоторое подобие авансцены, и принялись, с акробатической ловкостью подпрыгивая, ловить эти огрызки жадно раскрытыми ртами. Их примеру последовали и прочие представители ячейки, до того уныло маячившие в загоне. Никто из этих людей не понимал, для чего же и в самом деле понадобилось охотиться за какими-то никчемными объедками, зато зрителям их выступление пришлось по вкусу, и на импровизированную сцену обрушился целый град съедобных веществ, такую потребность в которых вдруг обнаружили заезжие партийцы.

Вдова Ознобкина, подошедшая с Русланом в самом конце коршуновской речи, быстро разгадала фольклорную природу происходящего и зарыскала по толпе налившимся яростью взглядом. Так и есть! Чуть в стороне, под раскидистым деревом, никем не замеченная стояла Кики Морова, к уху и шее которой нежно склонялся Петя Чур. Из всей властной камарильи только эти двое и почтили своим присутствием Кормленщиково. Мэр Волховитов в очередной раз обманул ожидания людей.

Катюша крепкой рукой схватила Руслана за плечо:

— Возьми камень… их здесь много валяется… подойди к Кики Моровой и ударь ее этим камнем по голове.

— Зачем? — испуганно выдохнул юноша.

— Я приказываю, Руслан. — Глаза вдовы расширились, и их взгляд заставил Руслана нагнуться и поднять увесистый камень. — Я так хочу, мой мальчик. Ты должен это сделать для меня. Не буду скрывать от тебя, насколько это опасно. Это гораздо опаснее, чем ты можешь себе представить. Но если ты действительно стал настоящим мужчиной, это как раз то, что тебе следует сделать. Иди!

— А мы еще увидимся? — пролепетал он, глотая слезы. Впрочем, он отворачивался, чтобы Катюша не видела, что он ужасно расстроился и ведет себя отнюдь не по-мужски.

— Кто знает… Но я буду тебя ждать. Всегда. Пока жива…

Как загипнотизированный побрел Руслан сквозь толпу возбужденных представлением людей к месту, где, по словам Катюши, находилась Кики Морова.

Образумилов с Петушковым занялись собачьей гонкой за огрызками, и Леонид Егорович остался без поддержки. Его ноги катастрофически слабели под многопудовой тяжестью тела. Тут и он заметил Кики Морову. С нечеловеческим воплем вождь повалился на дощатый пол, и все временное, хрупкое сооружение, на котором Образумилов рассчитывал окончательно взять власть над ячейкой в свои руки, затрещало, зашаталось и на глазах потрясенных зрителей рухнуло.

Руслан медленно приблизился к довольной своими действиями секретарше. Она перевела взгляд на него, и улыбка не сошла с ее полных ярких губ, но глаза угрожающе потемнели. Она только смотрела на смелого мальчика, ничего не предпринимая, позволяя ему и дальше простирать свою смелость. Но отвага уже покинула сердце Руслана, он оцепенел в двух шагах от Кики Моровой и опустил бы голову, когда б его не заворожил ее змеиный взгляд. Он стоял и с бессмысленной улыбкой любовался таинственной красавицей.

— Расскажи сам, чего ты хочешь, паренек, — предложил Петя Чур, кривя губы в снисходительной усмешке.

У Руслана подогнулись колени, и он уже запрокинул голову и растопырил руки, падая, но какая-то сила резко выпрямила его, налетев извне. Его гладкое, миловидное лицо пошло красными пятнами. Он стыдился за свое анекдотическое поведение перед Кики Моровой, которая и в заботе об его устойчивости только смеялась над ним.

— Не то, малыш, — сказала она. — Держись. Надо дело делать, не так ли, юный господин?

— Убей! Убей ее! — заклинала издали Катюша.

Руслан не мог этого слышать, но он понимал, что Катюша не безучастна к его нерешительности, сердится на него. Рука с камнем поползла вверх, к высшей точке замаха. Опешивший, стыдящийся себя и негодующий на незнающую преград проницательность секретарши, которую ему почему-то нужно было убить, террорист натужно хмурился сквозь улыбку, все шире расплывавшуюся на его простодушной физиономии. Дотянуться до Кики Моровой и ударить ее камнем, не сдвинувшись с места, Руслан едва ли сумел бы, а мог разве что более или менее точно запустить ей свой снаряд в голову. Впрочем, он и сам не сознавал, что собирается сделать.

Из толпы, взбивавшей пыль вокруг рухнувшего помоста, выскочил Греховников, подбежал к Руслану и сзади будто клещами сжал его занесенную руку. Руслан заверещал, как зверек в захлопнувшейся ловушке, и теперь, когда уже было ясно, что покушение провалилось, ему особенно было нужно справиться с поручением вдовы, доказать, что он способен бросить камень. Он срывался на визг и с побагровевшим от натуги, искаженным болью и обидой лицом извивался в руках врага, отрывал от земли то одну, то другую ногу, норовя лягнуть писателя. Но тот был необыкновенно, железно силен, тем более что силу ему придавала ненависть к Ознобкиной, обманувшей его надежды, а вслед за тем пославшей доверчивого мальчика на верную гибель.

Чиновники мэрии, стоя под пышным деревом какой-то пасторальной парочкой, молча и насмешливо наблюдали эту сцену. Время от времени Греховников из-за спины Руслана бросал на них выразительный взгляд, как бы говоривший: вы сами знаете, мне вас любить не за что, вы ничего не сделали для того, чтобы мне, великому писателю, жилось лучше, и именно вы заставили меня пережить небывалый позор в ресторане и бегать от гадюки, но сейчас я спасаю наивного мальчика, которого даже у вас, наверное, не хватит злости погубить, так пожалуйста, не мешайте мне. Если писатель отчетливо и не говорил этого, то подобное читалось в его мыслях, а уж насколько эти его мысли были сейчас самостоятельны, едва ли он смог бы решить. И умоляя взглядом Кики Морову сжалиться над мальчиком, насмотревшись на нее, стало быть, вволю, Питирим Николаевич смутно подумал, что мог бы, пожалуй, любить уже не вдову Ознобкину, а эту загадочную секретаршу градоначальника.

Он оттащил Руслана в ближнюю рощицу, прижал там к стволу дерева; но как только отпустил мальчишку, тот занес камень, который продолжал сжимать в руке, и тогда писатель, сверкая безумными глазами, закричал ему в лицо:

— Ну, ударь, ударь меня! Это понравится ей!

— Ей? Кому? О чем вы говорите? — смущенно забормотал Руслан. — И зачем мне вас бить?..

— Ты поверил Катьке? Поверил, что она будет больше любить тебя, если ты отомстишь за ее унижения Кики Моровой?

— При чем здесь вера? — крикнул в ответ Руслан. — Женщина попросила… как я мог отказать ей?

— Попросила… — презрительно протянул Греховников. — А если бы она попросила тебя броситься головой в кучу дерьма? Это глупо, парень, очень глупо с твоей стороны. Она же поработила тебя, втоптала в грязь. Ты знаешь меня? знаешь, кто я такой? — вдруг взял он другой, самодовольный тон. — Я писатель Греховников…

— Мне все равно, — перебил Руслан, — я хочу к ней, отпустите меня… вы не имеете права меня держать, я хочу к ней…

— Ты хочешь заниматься любовью? — осведомился писатель вкрадчиво.

— Да, хочу, хочу заниматься любовью…

— Но у нас, в нашей жизни, если хочешь, глупый мальчик, так просто-таки напросто в нашей стране всегда находятся дела поважнее, чем любовь.

— А, я узнал вас! — вдруг засмеялся Руслан. — Вы валялись в канаве и царапали пальцами землю. Вы же сами любите Катюшу! А мне запрещаете!

Питирим Николаевич отчасти смутился.

— Я не запрещаю, — возразил он, — я только говорю, что есть дела поважнее, чем любовь… тем более к Катьке…

— Но какие?

— Со временем узнаешь, — уклонился Питирим Николаевич от прямого ответа и загадочно взглянул на Руслана. — Я тебе еще скажу, все это объясню в конце концов…

— Когда? — затосковал плененный парень, почуяв нежелание своего захватчика определиться во времени.

— Да хотя бы завтра.

Руслан взмолился:

— А сейчас отпустите меня к ней!

Но Питирим Николаевич был непреклонен.

— Нет, не отпущу. Не знаю почему, но твоя юная жизнь мне дорога. Ты мне как сын, и я не хочу, чтобы ты погиб, едва я тебя нашел. Ты пойдешь со мной.

После кабалы материнских грез, едва не обрекшей его на участь вечного студента, Руслана закабалял всякий, кому не лень.

11. Смерть ходит, где хочет

Отошедший от праздности ума и сердца, которая долгие годы заставляла его совершать глупость за глупостью, Членов ускорял шаг. В Кормленщиково ему незачем было оставаться, он думал, что вырвется отсюда, если будет идти напролом. Но сколько бы прямой путь ни выбирал он, блуждание по лесу все больше напоминало тщетные попытки выбраться из лабиринта. Наконец он очутился на берегу ручья, в том самом месте, где какое-то время назад вдова Ознобкина каталась верхом на слабосильном Руслане.

Орест Павлович сел на кочку и посмотрел в быструю воду. Для него уже окончательно выяснилось, что пережитые в прошлом случаи литературного труда и партийной борьбы были дрянью и вздором. Он лгал, знал, что лжет, и хотел лгать. Только спал, ел и пил он хорошо, талантливо и со вкусом, а во всем остальном бездарность так и брызгала из него фонтаном. Но открывалось и кое-что новое в этом открытии, которое само по себе было всего лишь давней, почти разгаданной тайной, загнанной им в дальний уголок души.

Действительно, велик ли твой триумф, когда ты постигаешь, что не надо бы заниматься глупостями, суетными, ничтожными делишками? В лучшем случае ты научаешься без колебаний и затруднений загибать пальцы, перечисляя, что можно признать полезным, а что следует не мешкая отринуть. Почти что очищаешь зерно от плевел. Но часто оказывается, что и зерно не драгоценно.

Новым было то, что Членов ощутил физическую потребность заняться собой, и он даже застучал зубами от нетерпения, в то же время не зная, как приступить к делу и что, собственно, он должен сделать. Он забывал, что находится в краю, который великий поэт исходил вдоль и поперек, а когда картина этих хождений внезапно всплывала в его представлениях, поднимал к небу указательный палец и вслух торжественно провозглашал: вот! И тогда он уже сознавал себя необыкновенным печальником, страдальцем, каким-то затворником. Ему хотелось обратить свое праведное недовольство миром на самого себя и даже перестать при этом быть справедливым; необходимо наказать себя за то, что в обнимку с глупостью, безнадежно оставаясь ограниченным, недалеким человеком влезал в дурацкие авантюры и, естественно, расплачивался за это обидами, пока не дошло до самого последнего, до самого ужасного унижения. Его пнули коленкой под зад. Да, наказать можно себя только через физическую боль. Разве прочувствуешь силу наказания в нравственном, каком-нибудь там императивном запрете на посещение литературных угодий и партийной ячейки?

Духовно наказывают только родители своих детей, когда не бьют их, а с презрением отворачиваются и уходят, не взяв бедняжек в цирк. Но Орест Павлович давно уже устарел для осознания подобных горестей. Смотрел бы на него ребеночек умоляющими глазами, разве не исполнил бы он любое желание этого маленького создания? Еще как исполнил бы! Вот и получается, что такому педагогу, как он, едва ли стоит доверять воспитание юной души. Не потому ли он на самого себя иной раз смотрит словно на малое дитя? Однако же он в том возрасте, когда нужно, если мучит раскаяние и жажда кары, выйти к людям во всей своей наготе, чтобы они показывали на тебя пальцем и смеялись.

Что делать, если нет-нет да затеют бурю духовные запросы, а правильный путь в конечном счете находят только материальные потребности? Впрочем, сейчас время не задавать вопросы, а держать ответ. Орест Павлович тревожно заглянул в ручей, отыскивая свое отражение. Представил себя знатно писанной Аленушкой. Кащей дал ему пинка, а нога-то его обута в туфлю, которая стоит, поди-ка, не дешевле той картины. Вот что значит мемориальный комплекс, святое место, здесь все драгоценно. Нешуточное дело! Если разобраться, не его, Ореста Павловича, унизили, пнув под зад, а он сам унизил себя, доведя какого-то смутного господина в баснословных туфлях до состояния, когда тот, больше не владея собой, вскочил со стула и ударил ногой своего гостя. Господин, таким способом нарушивший законы гостеприимства, заслуживает определенного порицания, вообще некоторого сожаления о сомнительном образе его жизни, но прольется на него свет истинный, и он будет заслуживать любви, чего, кажется, уже никогда не достичь Оресту Павловичу. Свое ничтожество ничем не перечеркнешь, никуда его не спрячешь. Господин, носящий туфли, стоимость которых другого кормила бы добрую половину жизни, и позволяющий себе пинать обутыми в эти туфли ногами своих собеседников, никоим образом не ничтожен. Человек блестящий, а в идеале так даже превосходный во всех отношениях, не может быть ничтожным и жалким, таковым может быть лишь тот, кто разрешает пинать себя. Виноват в крахе Ореста Павловича не этот господин, его эмоции не имеют в настоящей истории особого значения, а виноват сам он, Орест Павлович, и его чувства не будут иметь никакого значения, пока он не понесет наказание за свою вину.

Что-то настойчивое и напрасное ощущал он под своими одеждами. Когда б не напрасны были мышцы на заднице, когда б они захватили, своевременно и удачно сократившись, бесценную туфлю с лягнувшей ноги того господина! Надо же как-то кормиться… В недоумении Орест Павлович задрал брюки до колен и осмотрел свои ноги, тощие и волосатые. Они показались ему на редкость противными, — как можно жить, имея такие ноги? Но в них заключалась только часть напрасности, без целого они были скорее ничтожны и по-своему несчастны, чем отвратительны и чудовищны. Абсолютная чудовищность таилась в целом.

Членов скинул с себя брюки, сбросил рубаху, остался наг. Предчувствия и догадки не обманули его: присматриваясь к своему телу как бы со стороны, он убеждался в его вызывающей нескромности. Эта нескромность заключалась не в гнусной белизне кожи или величине мускулов, а в том, что оно продолжало существовать после всех передряг и унижений, выпадавших на его долю. Именно это тело, питаясь энергией и приказами из неведомого источника, совершало безрассудные поступки и должно было теперь понести наказание, однако с беспримерной тупостью отказывалось реагировать на эту необходимость. Разумный человек не способен верить в то, во что верил до сих пор он, Орест Павлович, но тело делало все, чтобы он как будто и впрямь верил и оставался непременно неразумным человеком.

Происхождение его глупость могла вести от внешнего напоминания, что люди испокон веку боролись за торжество справедливости и он не имеет права стоять в стороне, он должен участвовать в жизни ячейки, даже если ему приходится творить непотребства вроде того, ради которого он прибыл сегодня в Кормленщиково. Но глупость эта могла таиться и в нем самом, окопавшись где-то между равноценными знаниями, что, с одной стороны, всякая борьба обречена на оскудение и провал и что, с другой, надо же чем-то заниматься ради собственного подъема и благополучия. Нельзя жить, когда абсурд доходит до последнего предела, но и не избежать самоистребления, если хочешь с корнем вырвать отравляющее тебя жало.

Орест Павлович забегал по берегу ручья, мечтая вернуться к сытости и пьянству. Раньше он вознаграждался благополучием просто за то, что писал угодные эпохе книжки, и не славно ли, не удивительно ли, что его совесть была тогда спокойна? Хотя чему тут удивляться! Потому и была спокойна, что он сытно ел и сладко пил, — бытие определяет сознание. А теперь за благополучие, обретающее все большую призрачность и неуловимость, он вынужден платить бесконечным хождением по терниям, к тому с риском в любую минуту схлопотать пинок под зад. Где уж тут быть спокойным!

Не дал ли ему Образумилов приказ уничтожить себя теперь, когда дело с Леонидом Егоровичем почти сделано и разные попутчики больше не нужны? Может, шепнул что-то на сей счет, предварительно усыпив его бдительность? Правда, господин, носящий на ногах целое состояние, посмеялся над ними, разогнав пинками, Образумилов фактически тоже получил свое. Но карлику все как с гуся вода, а писателю все-таки больно. Орест Павлович жаждал уничтожиться и бил себя в голую грудь кулаком, возводя очи горе, но не решался что-либо предпринять или хотя бы только додумать до конца свои страдальческие мысли. Повидав нескромность тела в его наготе, он понял, однако, что вопрос о самоубийстве упирается даже не в гадание о наиболее безболезненном способе, а в нечто по-настоящему тайное и уже действительно большое и неодолимое. Это нечто остается даже тогда, когда он произносит нелепые слова или потирает ушибленный зад. Неужели можно творить не только безрассудства, но и вселенское зло, оставаясь при этом пусть не человеком, а все же хоть чуточку чем-то тем, чем должен быть человек? И какой-нибудь убийца миллионов тоже нес в себе эту частичку таинственного, эту песчинку человечности?

Но Орест Павлович не собирался экспериментировать в области зла, ему с лихвой хватало маленькой надежды, что когда-нибудь он все же вырвется из заколдованного круга, в который превратилась его жизнь. Для продолжения жизни ему хватало надежды, что когда круг будет разорван, окажется, что дело, которому он посвятил всего себя, не так уж нелепо, а кунсткамера, где он барахтается в компании немыслимых уродов, получилась кунсткамерой просто потому, что попала, по случайному стечению обстоятельств, в неверное освещение. Надо выпрямиться и жить, — жить, жить! Однако он был одинок, а это для осуществления жизни было мало и узко. В узости оставались и Коршунов с Образумиловым. У них Орест Павлович больше не хотел искать поддержки и помощи.

Тогда он вспомнил о своем друге Иволгине. Веселый банкир, добродушный малый, свой в доску парень Паша Иволгин примет в нем искреннее участие, когда увидит, как он склоняется до земли, взывая к людскому милосердию. И только-то и нужно Членову, что добыть немножко денег для более приятного существования, заново разжиться добродушием и общительностью, растерянными за долгие годы суровой смуты. Если ты сам расслаблен и хочешь прежде всего в ресторан, зачем же требовать от других, тем более от народа, какой-то аскетической собранности, беспримерного героизма, борьбы до победного конца? Нужно обращаться с людьми так, как хочешь, чтобы они обращались с тобой. И если они отворачиваются от тебя, бросают тебя в одиночестве, на произвол судьбы, а то и пинают в зад, значит они хотят жить своей жизнью, хотят в ресторан, где будут лапать обольстительных женщин, а не слушать твои унылые вздохи и призывы.

У меня нет жены, сказал Членов, задумчиво глядя в лес. Нет и детей. Даже мамы, которая была, теперь больше нет. И кто же устроит ему воистину ресторанную жизнь, кто заполнит его одиночество вином, беспечным смехом и красивыми женщинами, если не Иволгин? Иволгин платит дань партии, с которой по какому-то недоразумению связал свою судьбу, но почему бы ему не постичь одиночество своего друга и не ужаснуться уже тому, что у него, Ореста Павловича, нет даже женщины? Помнится, собрав немного денег, он шел в писательский дом, чтобы выпить вина и присмотреть себе что-нибудь соблазнительное, растягивающее накрашенные губки в призывной улыбке, болтающее стройной ножкой в черном чулочке. Но его прогнала змея… что на это скажешь? что на это скажет друг Иволгин?

Снова детство вернулось в душу Ореста Павловича, в который уже раз околдовав упованиями на помощь со стороны. Его все-таки возьмут в цирк. С ужасом и отвращением покончив на берегу безымянного ручья с наготой, едва не убившей его, он бросился на поиски друга. Кто-то видел Иволгина отъезжающим от гостиницы в первоклассной машине, видели его и в лесной чаще, и в каждом из описанных эпизодов Иволгин ужасно спешил. Членов помчался на автобусную остановку.

Иволгин жил в старинном доме на Кремлевской набережной. Он увидел Членова в окно и только потому открыл на звонок в дверь. Писатель уселся в кресло, готовясь к обстоятельной беседе и совершенно не чувствуя, что хозяину не до него. Квартира у Иволгина была что надо, и Членов с завистью озирался. Он кое-что зарабатывал, конечно, у Коршунова, но о том, чтобы зажить на широкую ногу, как его преуспевающий друг, не приходилось и мечтать.

Я спокоен, благоразумен и по-своему дальновиден, увещевал себя Членов, в мои годы жизнь еще имеет значение, и надо устраивать ее любой ценой, даже если каждый день все приходится начинать сначала. Он сидел глубоко в кресле и ждал хозяина, который исчез в соседней комнате. И был немало поражен, когда Иволгин появился в облике какого-то нелепого рыболова-любителя. Все на нем было дешевое, поношенное и, как казалось Членову, именно тем и бросалось в глаза. Но сам Иволгин думал, что отлично замаскировался под рядового гражданина.

Как Членов был поражен его новым образом, так Иволгина поразило, что Членов находится в его квартире.

— Я думал, ты… зайдешь и уйдешь. Что тебе здесь нужно? Зашел, ушел… в общем, заглянул на минутку. Это правильно. А ты что здесь делаешь?

Раздражение Иволгина нарастало, он остановился посреди комнаты, набычился и посмотрел на Членова исподлобья.

— Как что? — простодушно удивился Орест Павлович. — Я к тебе приехал… Слушай, ты не заболел? Для чего ты так вырядился?

— Мне угрожает смертельная опасность, — без обиняков заявил банкир, с суровым трагизмом видавшего виды человека выводя новые грани своего существования, которых лучше никому не касаться неумелыми и бессильными помочь руками.

Членов уточнил:

— Ты о том, что говорил Кащей?

— Да, да… — нетерпеливо подтвердил Иволгин.

— Но я здесь не при чем! — горячо воскликнул Членов. — Я денег у жуликов не брал, заводы и фабрики не скупал, порнографией не торговал, у меня и счета своего в банке нет!

— Я должен бежать! — вел свое Иволгин. — Скрыться! Все бросить! Квартиру, бизнес, жену!

— Возьми меня с собой!

— Зачем? — на мгновение оторопел банкир. — Тебе-то ничто не угрожает.

— Угрожает или нет, а только я больше не могу жить по-прежнему… все прежнее для меня закончено! — выкрикнул писатель.

— А я не развлекаться еду, — отрезал Иволгин и резким, рубящим жестом показал, что отрезает Членову и пути в его новую жизнь.

— Мне нужны деньги, мне нужна женщина, нужен настоящий друг. — объяснил Членов, загибая пальцы для полноты и убедительности своего перечисления. — Мы поедем на машине?

— Никаких машин! — возразил Иволгин. — Электричка… Как все обычные люди, простые смертные… Затеряться в толпе — вот что главное.

Так Членов, который отделался у Кащея пинком, стал беглецом, как если бы тот угрожал ему чем-то гораздо более страшным. Банкир не хотел брать его с собой, но писатель увязался за ним, перестав спрашивать разрешения.

Тогда Иволгин заставил его снять приличный пиджак и надеть легкую поношенную курточку, которая затрещала под напором большого тела. Тревожно озираясь, они вышли на улицу и зашагали к трамвайной остановке. У Иволгина, казалось, глаза выросли на затылке, но и такое остросюжетное напряжение сил и возможностей не разгадывало и не разоблачало слежку. Иволгин видел сейчас своего приятеля простофилей и даже чем-то вроде деревенского дурачка, а себя мудрецом, и так было потому, что он сознавал враждебность мира, а Членов всего лишь беспечно и слепо катился по воле волн. Но банкир окончательно почувствовал бы и утвердил свое превосходство над Членовым, если бы увидел еще и посланцев Кащея, — для чего ему была нужна такая страшная определенность, он не знал, однако не сомневался, что ликовал бы как дитя, когда бы мог указать на нее Членову.

— Смотри в оба, — не уставал наставлять Иволгин.

Членов вертел головой во все стороны.

— Да не так, — сердился финансист. — Ты же похож на испуганную курицу, любой заподозрит, что с тобой что-то неладно. И это инженер человеческих душ!

— Говорят, я плохой писатель, — печально вздыхал Членов.

Они приехали на вокзал, где все было чересчур убого и скучно для дельца, с некоторых пор привыкшего к достатку. На огромной площади, куда бесформенная громада вокзала выходила фасадом, Иволгин почувствовал себя неуютно. Ему казалось, что кольцо сжимается вокруг него, смерть уже дышит ему в затылок.

Они влились в толпу, бурлившую у киосков с разной снедью. Иволгин заявил, что проголодался, и, купив пару бутербродов под горячий кофе, расположился за грязным столиком. Отсюда просматривалось большое пространство между кассами пригородных поездов и перроном. В сущности, банкир для того и затеял трапезу, чтобы без спешки и внимательно оглядеться.

Членов, который все еще был не в состоянии осмыслить свое новое положение, завел унылую шарманку:

— Что все это значит? Разве этот Кащей так уж опасен? Разве он посмеет тебя тронуть? Поверь, мы уже отделались от него. Я принял удар на себя! Сейчас не время говорить об этом, но когда-нибудь ты узнаешь подробности и поймешь, что у тебя есть все основания быть мной довольным. Знаешь что, давай прилично зарабатывать, Паша. Зачем все бросать и бежать неизвестно куда? Что, например, скажет твоя жена? Не одобрит, нет… Куда нас несет? Кстати, положение, в которое ты ставишь свою жену, приводит к вопросу: зачем обрекать бедную женщину на одиночество? Одиноких людей и без того пруд пруди… Давай честно работать и никому не мешать, Паша… Мне тесно в этой курточке…

Иволгин не слушал его. Заунывный голос спутника слился для него с шумом многолюдного места.

Его внимание сосредоточилось на высоком, крепко сбитом парне в расстегнутой чуть ли не до пояса рубахе. У всех, кто попадался Иволгину на глаза, были вещи, неподъемные тюки, по крайней мере сумки или маленькие чемоданы, а у этого парня не было в руках ничего. Как, кстати сказать, и у самого Иволгина, который взял в дорогу только деньги. Но Иволгину походное снаряжение заменял болтливый спутник, эта как бы музыкальная шкатулка, вздумавшая завести песнь о своей незадавшейся судьбе. А парень был подозрительно свободен от вещей, от связей, от затейливой мимики и быстрой сметливости в глазах, от всего, что делает человеческую жизнь заполненной и деятельной. Подобный мумии, он неподвижно возвышался над снующими людьми и только что не лопался от пустоты равнодушия.

Иволгин, глядя на подозрительного парня и воображая, как он, равнодушный и неумолимый, всаживает ему в спину нож, понял, что смертельная опасность — это нечто более серьезное, чем представлялось ему до сих пор, это не игра, а самый главный вопрос всякой жизни, и напрасно он думал кичиться перед Членовым своей криминально-приключенческой значительностью.

— Помолчи, — грубо оборвал Иволгин пустую болтовню Членова, который продолжал излагать свои жалобы и просьбы.

— Но я дело говорю, — обиженно возразил тот.

— Иди за мной.

И, швырнув на землю недоеденный бутерброд, Иволгин зашагал по направлению к выслеженному им парню. Членов поплелся за ним.

— Держись рядом со мной, не отставай, — тихо и каким-то угрожающим тоном велел Иволгин.

Членов понял, что беда, о которой говорил друг, близка. Но что она собой представляет? Что такое углядел банкир, чего не заметил он, Членов?

В этот момент они поравнялись с парнем, и Иволгин мог видеть, что тот и не шелохнулся, краем уха не повел. Однако он уже с какой-то суеверной животностью верил в причастность молодого незнакомца к его делу. Иволгин вдруг схватил Членова за плечи, повернул спиной к себе и с недюжинной силой толкнул на парня. От ужаса, как бы за один миг очутившись над бездной, Орест Павлович закричал, а Иволгин сломя голову побежал к перрону.

Каким-то чудом писатель не столкнулся с парнем и даже не упал. Он, извиваясь, словно его ужалила оса, на большой скорости обогнул того кругом и, не останавливаясь, помчался вдогонку за Иволгиным. Парень с ленивым изумлением смотрел им вслед. Для него то, что сделали эти двое, было выходкой сумасшедших, недостойных его внимания.

Членов догнал друга под табло, под которым, задрав головы и читая светящиеся объявления, толпились люди.

— Ты с ума сошел? Зачем ты меня толкнул? — закричал он.

Иволгин остановился, мельком взглянул на Членова, а затем осмотрел местность, разведывая возможную погоню.

— Ну, толкнул и толкнул… — начал Иволгин и вдруг взвизгнул: — А зачем ты за мной увязался? Я тебя просил?

— Увязался? Во всяком случае не для того, чтобы ты меня толкал!

— Сейчас не время обсуждать всякую чепуху, — раздраженно ответил Иволгин. От былого его добродушия не осталось и следа.

— Это не чепуха! — крикнул Орест Павлович. — Если ты собираешься подставлять меня всякий раз, когда тебе померещится опасность, то мы вряд ли далеко уедем.

— Мне нужно было проверить того парня, мне показалось, что он следит за нами, — объяснил банкир. — А рисковать я не могу… На мне деньги, банк… и дело партии…

— Я тоже в партии, — сказал Членов. — Но я не хочу отправляться на тот свет ради твоих идиотских идей.

— Идиотских? — вступил в политический диспут Иволгин. — Ты называешь идиотскими идеи, во имя которых сложили головы тысячи людей, безымянных борцов с диктатурой, с произволом власть имущих?..

— Мы не на митинге, так что не надо демагогии. Я все это знаю не хуже тебя, — перебил Членов. — Я тоже страдаю.

— Ах вот как, ты страдаешь! Бедненький! А между тем родина дала тебе все, что могла, и если бы не так называемые демократы, ты бы давно жил припеваючи.

— И это говоришь ты? Мне? Ты, который и сейчас живет припеваючи? Мне, который едва сводит концы с концами?

— Я даю деньги партии… чтобы такие, как ты, думали не о том, как свести концы с концами, а о скорейшем захвате власти.

— Ты мало даешь! — взорвался Членов.

— Мало даю? Как у тебя язык повернулся сказать такое?

Оресту Павловичу жалко было обижать друга, который несомненно страдал под градом его упреков, но он уже не мог остановиться и жутко полетел к новым обвинениям, по проторенной, впрочем, траектории:

— Мало! Именно что мало! Фактически ничего! Потому что сколько бы ты ни дал, это все равно ничто, пока ты не отдал все! Как можно быть таким двоедушным? Служить одновременно и золотому тельцу, и рабочему классу? Называть меня другом и рисковать моей жизнью как чем-то ничего не значащим в сравнении с твоей!

— Выходит, можно! Диалектика, братец!

— Это ты полагаешь, что можно, а на самом деле нельзя. И в действительности ты служишь мамоне — ей ты служишь на деле, а рабочему классу только на словах, иными словами, никак не служишь! И моей жизнью ты рискнул просто потому, что любишь только одного себя! Какая же это диалектика?

Они шли и обменивались почти заученными фразами в потоке спешащих к электричке людей, а сзади к ним все ближе и ближе, с таинственностью паука подбирался посланный Кащеем Дубыня.

Иволгин облизывался, предвкушая, как он сейчас отбреет зарвавшегося человечка, этого извечного лизоблюда Членова, который нынче задумал пожить за его счет, а начал с того, что попрекает его за богатство, себялюбие и недостаточно щедрые взносы в партийную кассу. На мгновение банкир даже позабыл о нависшей над ним опасности, так его воодушевила перспектива короткого и быстрого суда над Членовым. Жестким, не подлежащим обжалованию приговором он прогонит от себя бестолкового и лишенного элементарного представления о такте писателя. Тебе не нравится мой образ жизни, мое умение сидеть на двух стульях сразу? Тебе не дают покоя мои капиталы? Тебя возмущает, что моя жизнь мне дороже, чем твоя? Что ж, поди прочь! Так он скажет, ступив на подножку вагона и величественным жестом указывая, что отныне их пути навсегда расходятся.

Но и в чарующем предвидении мести Иволгин не забывал о бдительности и пусть машинально, однако все же продолжал озираться по сторонам. В какой-то момент, затравленно оглянувшись, он увидел у себя за спиной высокого остролицего человека, который с показательной улыбкой бездушия и жестокости наводил на него пистолет, удлиненный глушителем. Иволгин ахнул. Вокруг уже разбегались перепуганные люди, ибо убийца устроил спектакль, замысел которого мог родиться лишь в чудовищно больном уме, он целился открыто и не спешил с выстрелом, как бы давая всем возможность хорошенько рассмотреть романтический ореол, окружающий его профессию. А Членов как ни в чем не бывало продолжал осыпать друга упреками. Иволгин схватил его и, повторяя отработанный несколько минут назад прием, бросил на убийцу. Проделка на этот раз оказалась гораздо полезнее и удачнее.

Дубыня выстрелил, и пуля, предназначавшаяся Иволгину, вошла Членову в голову, где у него тотчас перепутались звезды и планеты, померкли светила, стерлись запомнившиеся за долгую жизнь имена и развалились слова, которые он знал. Все полетело в ничто. Писатель умер на месте, не успев осознать случившееся. Но упал Членов на своего убийцу, и Дубыня, не удержавшись на ногах, под его тяжестью грянул оземь.

Иволгин бежал не разбирая дороги. Сзади доносились до него крики, женский визг. Дубыня, сбросив с себя труп и поднявшись на ноги, преследовал ускользавшую мишень. Он выстрелил, но свинец затерялся где-то на железнодорожных пространствах, не причинив никому вреда.

Банкир не помчался к вокзалу и не постарался затеряться в толпе, как поступил бы на его месте, наверное, не единожды обстрелянный беглец. Он свернул на пустой перрон. Почему он выбрал именно этот путь, Иволгин и сам не знал.

Он чувствовал за собой дыхание убийцы, хотя тот был довольно далеко. Но Иволгин бежал не оглядываясь, не ведая, что творится за его спиной, и ему мерещились всякие страхи.

Он спустился с перрона по выщербленным, покосившимся каменным ступеням, побежал по узкой тропе, тянувшейся вдоль железной дороги. Дубыня, сам в это время ставший объектом погони, преследовал его. Дубыню преследовал милицейский наряд, а он и не думал терять из виду Иволгина, ибо превыше всего ставил волю Кащея, в минуты благодушия разрешавшего ему называть его Яшей, и не мыслил жизни без неукоснительного следования ей.

Сбоку мелькали какие-то причудливые и неказистые строения из тех, что всегда теснятся на подступах к вокзалам. Иволгин свернул к ним, юркнул в проход между зданиями складского типа, и Дубыня все же потерял его из виду. А наряд милиции, направленный очевидцами по следу убийцы, еще раньше потерял из виду самого Дубыню.

Иволгин долго не мог поверить в свое спасение. Слишком отчаянно, чтобы он чувствовал себя счастливчиком, человеком, родившимся в рубашке, колотилось сердце в груди, да и в глазах, вылезающих из орбит, ощущалась пугающая резь. Он влетел в широко распахнутые ворота и очутился под сводами огромного склада. Грузчики, без дела сидевшие на мешках, с удивлением уставились на него. Вынырнул спасшийся Иволгин уже с другой стороны здания. Перед ним медленно двигалась покидавшая Беловодск электричка. Иволгин побежал рядом с ней, словно соревнуясь в скорости с этим железным чудищем, и машинист с интересом наблюдал за ним, свесившись из окна кабины.

12. Демоническая девушка

На второй день торжеств Григорий Чудов, блуждая по Кормленщиково, испытал разочарование и усталость. Усилия суетящихся, неумолчных людей дать как бы вторую жизнь поэту не пропадали даром, но и не приводили ни к чему большему, чем быстротечный выплеск интереса к его наследию. Романтический и таинственный ореол этого повторного, спустя двести лет, рождения разлетелся вдребезги. Между людьми уже не было настоящего единства, даже того, что в первый день гнало их всех на гору к священной могиле. Появились пьяные, даже как-то забавно, утрированно нахлеставшиеся и закосевшие субъекты, как бы свои в доску, милые парни. Повсюду многодневной выдержки служители муз, разбившись на кучки, с выстраданной задушевностью говорили о творчестве поэта или декламировали его стихи, но каждый оратор, сколько бы он ни сознавал себя «человеком при деле» и сколько бы ни успевал любоваться собой, неизбежно растворял свою личность в общем, умалял себя в некой общей причастности к некогда отшумевшей великой жизни. Прямо это не касалось Григория, предпочитавшего хранить напряженное и почти скорбное молчание, однако надуманность общего дела, в которое со смиренным видом входили все эти мелкие виршеплеты и критики, исследователи и заведомо смирные, как овечки, слушатели, умаляла и его. В надуманности для него не оставалось места, да он и не искал его, но поскольку праздник все же создавался на глазах и неуклонно обретал черты удавшейся реальности, Григорий чувствовал, что так или иначе попал в мир, где ничего не значит ни он сам, ни его мнение, ни его способность участвовать в жизни и поэзии Фаталиста самостоятельно, с достаточной осмысленностью и героизмом.

Вера, точно уловив его настроение, без тени улыбки посоветовала ему сидеть дома или отправиться в дальнюю лесную прогулку. Но Григория тянуло к этим как бы обезумевшим людям, которые своим самозабвением отторгали и унижали его. Своим энтузиазмом, всеми своими жестами и прозрачными недомолвками они заявляли о готовности к самопожертвованию, а в конечном счете приносили в жертву именно его душу. Никто не знал и не изъявлял желания узнать его; так пропадают, сходят на нет люди, даже вполне приличные и достойные хомо сапиенсы; скользнувший взглядом по внешнему существу Григория человек и на мгновение не задумывался об особенностях его лица и склада души. Всему, что хотело говорить о себе, противопоставлялось величие поэта, гнездившееся в воспаленных головах и пронизанных сквозняками одержимости умах. Простота, хоть и святая, оставалась тем не менее простотой, а значит умалением, неразберихой, тщетой. Виктор вообще словно сквозь землю провалился. Но Вера не беспокоилась о нем, она тревожилась за Григория, который представлялся ей человеком куда как менее гибким и изворотливым, чем ее брат. А Григорий переходил от одной группы к другой, слушал, недоумевал и злобился. Куда несутся все эти люди, вот так, гурьбой? Разумный совет Веры давно выветрился из его головы, он шел как в тумане, удрученно сутулясь и по-стариковски перебирая ногами. И попал в сети демонической девушки. Она подошла к нему, когда он с нездоровым румянцем на щеках слушал какого-то очередного чтеца, засмеялась, рассмотрев в его глазах возмущение неправдой мира и страх перед угрозой исчезновения, и сказала с безбрежной, неуемной беспечностью:

— Хорошо, что я вас встретила, слыхала о вас, как же, слыхала! И давненько стремлюсь к знакомству… Наслышана о госте из Москвы! Как там первопрестольная? И как вам у нас? Где лучше? Естественно, у нас… Сейчас вы мне все расскажете!

Через минуту Григорий уже знал, что бойкую девицу зовут Соней Лубковой, она дочь директора мемориального комплекса, т. е. непосредственного начальника Виктора, а следовательно, и сама может этому надутому экскурсоводишке приказать, указать на место, что время от времени и делает. Призывает она к ответу, когда надо, и его сестру Веру, эту раскрасотку, которая слишком много о себе понимает. А живет в Беловодске, у тетки, и, если брать формальную сторону, проходит курс обучения в университете, но, со стороны фактической и истинной, попросту прожигает жизнь. Прекрасное занятие, и Соня Лубкова не жалеет, что ее судьба сложилась таким образом. Соня сочиняет стихи (вы, конечно, сочиняете тоже?!), пишет рассказы, увлекается некоторыми спортивными играми, а еще у нее есть тетка, которая служит при заповеднике деревянного зодчества, куда она и намерена отправиться нынче же, не сомневаясь, что московский гость не замешкается выразить готовность сопровождать ее, поскольку ее предыдущий спутник, Макаронов, подвернул ногу и лежит в лесу недалеко от дома ее отца, директора.

Григорий смотрел на девушку и думал о ней. Они так и стояли за спинами людей, занятых поэзией. Приятная внешность и гибкость ума привлекали к Соне Лубковой внимание, а ее словоохотливость служила сильным средством держать это внимание в постоянном напряжении. Мужчины не без труда отыскивали ее полудетское личико под копной нечесаных, медного оттенка волос, женщинам было достаточно бросить взгляд на сомнительной стройности ноги, бравшие свое только большими размерами. Она говорила много, пространно, без всякого стеснения перебивая других, но очень часто то, что она рассказывала, было какими-то дежурными баснями о ее похождениях или приключениях ее друзей, разные эпизоды, казусы, анекдоты. Соня Лубкова жила в убеждении, что выкладывает эти побасенки со вкусом, сочно, с неотразимым юмором, и явно ждала от слушателей похвалы и рукоплесканий, ее стремление снискать у публики успех выпирало наружу вольтовой дугой, которая вдруг обрушивалась на развесивших уши людей и засыпала их обильными брызгами. Все это было написано на ее смазливой мордашке, стало быть, думать о Соне Лубковой не составляло большого труда. Она из тех, кто в быту шутит, резвится и поет, а в творчестве вдруг надевает маску заскорузлой серьезности. Штабелями сложенные, умятые слова ее текстов наверняка бормочут о разных жутковатых вещах, о каких-то свадьбах в аду, о призраках и перевоплощенных душах, о человечках, которые неожиданно умирают и столь же неожиданно воскресают, а также «скверно потеют в сладострастии всевозможных пороков» (ее выражение) и радостным писком возвещают о своей ущербности. Григорий Чудов искал благовидного предлога, чтобы отделаться от нее, но девушка нетерпеливо притопнула ногой и воскликнула:

— Вы так и будете стоять столбом? Не поможете мне? А Макаронов так и будет лежать в лесу? И вы даже пальцем о палец не ударите ради него?

Против этого возразить было нечего, и Григорий пошел за девушкой к месту, где изнемог ее друг. Некрасивый, бесцветный Макаронов любил Соню безумно, до самозабвения, и в этом заключалась роковая драма его жизни. Девушка объяснила, что жизнь Макаронова проходит под знаком мелкого шулерства, он называет себя, само собой, деловым человеком, но он слишком мелок, чтобы стать процветающим, солидным и уважаемым предпринимателем. Он до некоторой степени сознает собственное ничтожество, которое, как и все в нем, лишено цвета, и, чтобы придать себе весу, все разговоры сводит к философскому оправданию своего жульничества. Поэтому Макаронова разумно держать на расстоянии и, главное, не давать ему повода завязать беседу.

Разъяснения продолжались и после того, как Григорий доставил охромевшего кавалера в расположенную на первом этаже лучшего в поселке дома квартиру директора Лубкова. Надо сказать, Макаронов принял помощь Григория довольно сдержанно, явно раздосадованный теми знаками внимания, которые оказывала этому новому лицу избранница его сердца. В директорской квартире его уложили на широкий диван, и Григория Соня заставила смачивать компрессы и поддерживать распухшую ногу, пока сама она перевязывала ее. Писательница действовала споро, а на ошибки Григория сокрушенно покачивала головой и называла его разными неприятными словечками. Григорий сносил молча. На каждую остроту, направленную против соперника, Макаронов взрывался буйным, истерическим, каким-то бабьим смехом. Вообще в нем было много бабьего по форме и по существу, и лишь по рассеянности Соня Лубкова могла не разглядеть этот особый, даже трогательный макароновский колорит, приняв его за отсутствие цвета. Он весь был мягкий, тягуче-томный, зыбкий и липкий, как крем, и матерям его женщин, отдававшим должное размышлениям о том, как их дочери забавляются с таким типом, наверняка должен был нравиться. Между тем Соня не умолкала ни на секунду.

— Он самый преданный мой поклонник, кстати, и моего таланта тоже, — повествовала она, врачуя ногу пострадавшего. — Он смешной, я играю им, он кочует у меня из рассказа — я часто пишу рассказы — в рассказ и в каждом случае ему отводится самая комическая роль. — «Он тоже смешной!», выкрикнул Макаронов и указал вяло согнутым пальцем на Григория. Словно в перевернутом кадре видна картинка, мало соответствующая действительности: пышная дама, умудренная житейским опытом, познавшая успех и разочарования, и прыщавый глуповатый мальчуган. Эти двое друг друга стоили. — Представьте себе, — Соня Лубкова повернула к Григорию смеющееся лицо, — Макаронов первый в нашем городе решился поднять восстание против новой власти! Да-да, против Волховитова и его клики. Я, со своей стороны, и словечка против них не скажу. Я скажу, что они скорее заслуживают дифирамба, чем филиппики. У вас другое мнение? Отбросьте его! Я далека от мысли, что во всякой власти заключен демонический элемент, но когда демоны пришли и взяли власть в нашем городе, я первая поняла, что ничего лучше и желать не приходится. Люди достойны именно этой власти! Я солидаризируюсь с такими власть предержащими! Как я мечтаю уподобиться Ломоносову и писать возвышенные оды, разумеется, в честь новых друзей народа. А увалень и недотепа Макаронов вздумал восставать, ну как же, он ведь у нас один из первых либералов! Но если вы решите, что его бунт вызван равнодушием новой власти к народным нуждишкам, ее нежеланием поправлять народную участь и укреплять права наших беловодских искателей свободы, вы совершите грубую ошибку, милейший Григорий. Он выступил из гонора. Как же так, — возопил он, нахмурившись в своей несусветной гордыне, — я беловодский светоч либерализма и демократии, а сейчас на дворе наша эра и не принимать нас, проводников прогресса, во внимание, оттирать нас на задворки истории, как-то там сбрасывать с корабля современности дело исключительно невозможное, но когда я с друзьями-либералами пришел к мэру, чтобы поговорить с ним по душам, дать ему пару дельных советов, он и слушать нас не захотел?! Непорядок! От лица будущего Макаронов говорит мэру: либо руки прочь от свободного города Беловодска, либо жди беспристрастного и безжалостного суда истории. Ах, поунять бы Макаронову чрезмерный пыл да кстати припомнить о вечно тяжелом и отнюдь не привольном житье на Руси, сидеть бы ему тихо да обстряпывать свои грязные делишки, раз уж пробил его звездный час, ан нет, полез на рожон, решил махнуть в Москву с жалобой верховной власти на нашу местную. Мол, засели в нашем кремле какие-то подозрительные типы с нечеловеческими и уж точно недемократическими наклонностями. Сел в поезд, едет, ест домашние пирожки, которые влезают в него в несметном количестве. Вдруг все смотрят на него с удивлением и ужасом. В чем причина вашего пристального ко мне внимания, господа хорошие? Макаронов словоохотлив, вальяжен, чуточку ироничен. «Да у вас рога, как у барана», отвечает самый смелый пассажир, все еще совестливо прикидывая, не померещилось ли ненароком. Наш друг только усмехнулся и даже бровью не повел, не то что рукой: вы шутите, какие же рога, у меня их быть не может. «Действительно, — говорит некая пассажирка, — их быть не должно, это слишком невероятно для человека, но у вас они есть». Макаронов твердо стоит на своем, не поддается на эти дьявольские козни и шутки. Добросовестная пассажирка подсовывает нашему приятелю зеркальце. Тут он едва и не потерял остатки своего и без того небогатого разума. Впрямь рога! Что делать? Кто виноват — это более или менее ясно, разумеется они, мракобесы, захватившие Беловодск. Но что делать демократу, когда у него вырастают рога на башке? На этот счет нет никаких указаний в учебниках по развитию и совершенствованию прогресса. Просто-таки мрачные тучи средневековья накрыли беднягу, так еще бы хоть с головой! Нет, свидетельские взоры все равно настигают, и вездесущие эти очевидцы не прочь усмехнуться. Макаронов закутывается в одеяло и так сидит до первой остановки. Бежит с поезда и лесами да полями пробирается домой, хоронясь от людей. И по мере приближения к дому рога уменьшались, пока вовсе не сошли на нет. Поучительная история, не правда ли? С демонами лучше поддерживать добрососедские отношения, а всякий бунт против них заведомо обречен на провал. Макаронов отменно усвоил это и с тех пор только жульничает по мелочи, а в отношении нашей власти безукоризненно лоялен.

— Неправда, — возразил Макаронов, — хоть сейчас скажу о них все как есть. Внутри города это не возбраняется. Им на нашу критику плевать. Нельзя только, как говорится, выносить сор из избы. С этим у них строго… пикнешь только еще мысленно что-нибудь масштабное на предмет челобития, — поверженный скорчил жалобную гримаску, и тут же решительным взмахом руки стер ее, показывая всю безнадежность сопротивления властям, — считай, что тебе обеспечены рога, а то и что похуже. Я в столицу больше не ходок. Мне рога не к лицу. Лучше деньгами сорить. Я теперь владелец кафе.

— Не кафе, а дешевой и грязной пивнушки. Он все врет, — снова проапеллировала Соня Лубкова к Григорию, — он и в городе не скажет ничего лишнего, побоится. Он не либерал больше, даже вообще не мыслящий человек, он теперь лишь пустышка и жулик. Лишний человек. Благонамеренный баран, только что без рогов. Даже вот ногу сломал, а ведь мы с ним собирались отправиться в заповедник, к моей тете, и переночевать там. Теперь мне придется взять с собой вас, добрейший Григорий.

— Я ноги не ломал! — заверещал Макаронов, осознавая утрату Сониных милостей. — Она не сломана! Я только зашибся! И в заповедник с тобой пойду я, а не он!

Он оскалился, защищая свой мирок, для Григория чуждый и почти неправдоподобный. Григорий растерянно смотрел, как этот желеобразный парень, жалкий и ядовитый, лежит между ними, его врачевателями, и надеется из оскала выдавить плевок, который его, Григория Чудова, покроет с головы до ног. Кто знает, что случилось бы, дойди Макаронов в своей ревности до последнего предела. Он зашелся в крике, но Григорий скоро с удивлением обнаружил, что это уже не крик полного сил и ярости мужского организма, у которого отнимают самку, а беспомощный детский писк, раздавшийся вдруг у его ног. Теперь Макаронов, запрокинув между подушками багровое лицо, корчился, как под воздействием тока, и Григорий, быстро ориентируясь, уловил, что руки Сони Лубковой превратили медицинскую помощь в намеренное причинение боли. Она, подмигивая новому другу, без зазрения совести выворачивала пострадавшую макароновскую ногу. Макаронову же, ошалевшему от боли, казалось, что Григорий в благодарность за эту расправу целует Соню Лубкову в шею и щеки, и он в умоисступлении слепо протягивал руки, чтобы растащить их. Моя невеста! крикнул он. Оставив больного в полузабытьи, Григорий и Соня Лубкова вышли на улицу, и демоническая девушка одобрительно произнесла:

— Ты не кажешься мне трусом.

— А чего мне бояться? — спросил Григорий, пожимая плечами.

В дорогу Соня надела соломенную шляпку с широкими полями и красным бантом. Она едва доставала Григорию до плеча, но непоседливость постоянно принуждала ее как-то бессмысленно резвиться, шаловливо скакать, забегать вперед, и когда Григорий смотрел на нее со стороны, почти издалека, она казалась ему великаншей. До заповедника путь был не близкий, а духота как будто растягивала его до невозможности. Странен был задор девушки в таком отупляющем, унылом путешествии. Ее тетушка исправно трудилась в заповеднике сторожихой, но сегодня ночью ей непременно нужно было остаться дома, и она попросила племянницу подменить ее. Предваряя возможный вопрос, хотя бы и не высказанный вслух, поэтесса растолковала Григорию, что ее отец и тетушка давно и навсегда поссорились и директора теперь никакая сила не заставит помочь сестре занять более достойное место в жизни. Той приходится выкручиваться самой. Но она не ропщет, да и можно ли роптать на судьбу, если ты служишь, пусть даже только сторожихой, в столь замечательном месте, как заповедник? Бывал ли московский гость в беловодском заповеднике деревянного зодчества? Не бывал? Это большое упущение с его стороны. И Соня Лубкова принялась роптать на духовную лень и равнодушие Григория.

Затем она перешла к устному воссозданию образа заповедника, который нередко воспевала в своем творчестве. Ее летучие, взвивающиеся искрами и стремительно исчезающие из виду слова рисовали Григорию беглые картинки бревенчатых церквушек, крестьянских домов, ветряных мельниц. Оказывая сопротивление творческим потугам своей спутницы, Григорий в душе уже отторгал навязываемый образ свезенных из каких-то забытых Богом и людьми деревенек строений и взращивал нечто такое, что не только объединяло их всех в одно целое, но и существовало на месте будущего заповедника задолго до того, как в чьей-то голове возникла идея его создания. А если там не было ничего? О нет, воображение не терпело пустоты. Получалось что-то среднее между домом зажиточного крестьянина прошлого века, весьма древней церковью и совсем уже из незапамятных времен ветряной мельницей. И в таком «доме» Григорию хотелось жить. Но выстроенное его фантазией диво приходилось брать в кавычки, а из этого обстоятельства, навязанного стилем, выметнулось вдохновение и полилась поэзия. Не воображение воздвигло волшебный «дом», а был таинственный человек, не сберегший для истории свое имя, который давным-давно пришел в эти края и затеял большую стройку, ожидая людей и вместе с ними Григория. Вот как следует жить! Строить ни для кого в частности, но ожидая всех, для всех. Ожидая «Григория». «Дом» и «Григорий» слились в «дом Григория».

Григорий ощутил происходящее в нем становление поэта, некое поэтическое умствование, еще холодное и аналитическое, однако непостижимым образом затрагивающее самые потаенные струны его души. Он начинает писать неплохие стихи. А шли он и Соня лесом. Глаза девушки важно смотрели на дорогу, влажные, как у вечно занятого едой животного, губы были плотно сжаты, носик вздернут, поступь солидна, хвост трубой, — все как обычно в таких случаях с такими девушками, и на Григория даже слегка повеяло его женой с ее неизменным выражением суровости, какого-то аскетического апломба. Григория в его новой жизни веселило, что жена без удивления и ропота прислала ему деньги. Есть на что жить и отчасти развернуться! Он спросил Соню, что значит ее преображение, отчего же она сделалась так необыкновенно сурова. Поэтесса не помедлила с ответом, ей, конечно же, давно не терпелось доверить кому-нибудь свою сокровенную тайну, потому она и взяла Григория с собой в заповедник, что надеется улучить минутку для особой откровенности; и вот теперь ей больше ничто не мешает рассказать все как на духу. Люди, просвещенные и искушенные в эзотерических вопросах, находят у нее немало замечательных свойств, они не спешат с выводами, они проверяют скрупулезно, но уже сейчас фактически готовы заявить, что наличие дара ясновидения у нее почти не подлежит сомнению… Ты ясновидящая? как-то отвлеченно удивился Григорий. Она утвердительно кивнула головкой. Так думают те люди, те специалисты, и ей остается лишь разделить с ними их мнение.

— А что ты сама думаешь по этому поводу?

Соня промолчала. Что могла она по этому поводу думать? Кому не хочется обладать замечательными свойствами? Григорий едва не засмеялся. Он с трудом скрыл усмешку. Да она просто дитя, пусть дитя злое, дитя, которое любит играть с огнем, дитя, рядом с которым никогда нельзя забывать об осторожности, однако в высшей степени нелепо было бы ждать от нее подлости, подлости взрослого, зрелого, потасканного человека!

Нарождающийся поэт брезгливо морщился на мир либерализма и наживы, в котором крутился Макаронов, и узкий литературный мирок творческих корчей Сони Лубковой. Когда и то и другое смешивается в кучу и убогое шулерство Макаронова рисуется продолжением духовных запросов Сони Лубковой, а самое творчество девушки глядится естественным продолжением убожества и безумия массового сознания, присущего нынешней эпохе, у него, Григория Чудова, появляется шанс на восхождение к широким, эпическим обобщениям. И важнейшее из них — «дом Григория».

Дорога, сменившись узкой тропой, все заметнее приобретала дикий вид. Девушка с легким змеиным шуршанием продвигалась за спиной Григория, и ему чудилось, будто он улавливает тепло, нагретое в ее теле жизнью, процессами жизни, непрерывно происходящими в ее скрытых за красивой и заурядной поверхностью недрах. Ему чудилось, будто он знает в несомненных подробностях, как нечто испытанное, что сталось бы с ним, если бы Соня прыгнула сзади и вцепилась в его горло. Однако его внимание было по-прежнему привлечено к волшебному дому. Уже случился какой-то поворот в его сознании, и он говорил с собой не теми словами, которые решился бы произнести вслух. Соня отступила на второй план, теперь он мысленным взором видел — «там, за дорогой в перчатках листвы, заплатах болот… — дом „в оперении взвинченных бревен“». Видел это оком вдохновения. Григорий взглянул на свою спутницу в каком-то даже изнеможении, как будто она, сама того не подозревая, насиловала его, насильно внедряла в его душу сумасшедшие слова. Впрочем, все было на редкость чудесно. Соня вошла в дом, Соня внутри. Не страх и подозрения внушал ему дом, может быть, всего лишь служебный домик на территории заповедника, а нечто совсем иное, иные чувства, туманную тоску по людям, строившим его, по неведомым искателям дома. Тоска, вместилище пороков и мечты, пыталась поднять поэтическую фантазию до лиц этих строителей, грандиозным усилием восстанавливая их. Тщетная затея… Григорий споткнулся о порог и упал бы, не поддержи его Соня. Она улыбнулась и спросила с неожиданной нежностью:

— Что с тобой?

Григорий посмотрел ей прямо в глаза. Сомнения следовало отбросить, ее глаза были как два озерца, мимо которых они прошли в своем долгом пути. В его воображении эти два озера соединились в одно, и он сказал себе, что его сердце осталось «за озером, делящим мир туманной водой на стороны мира». Недурно источалась поэзия!

В домике, где протекали часы бдения сторожей, были металлическая кровать, печь, грубо сколоченный стол, придвинутая к нему лавка с подламывающимися ножками. Скудость интерьера свидетельствовала о несчастной судьбе сестры директора. Соня Лубкова сидела на корточках и разглядывала что-то на полу, может быть, в давнишней пыли чертила прутиком или пальчиком странные фигурки, какие-нибудь магические формулы. Григорий сказал себе: нельзя сомневаться в том, что рассказы и стихи она пишет скверные. И тогда ему нужно стало закричать на девушку, затопать ногами, истребовать у нее сейчас же обещание, лучше, сильнее — клятву! — что она никогда впредь не возьмется за перо. Он остановился над рисовальщицей. Она медленно и томно разогнулась, окна выходили на теневую сторону, и внутри домика сплотился полумрак, так что Григорий, возможно, не вполне отчетливо видел Соню Лубкову во всей ее сонной, расслабленной красе. Она молча посмотрела на него, пристально, испытующе и слегка прищурившись, и он прочитал в ее глазах витиеватую, дымчатую меланхолию ожидания. Григорий сказал, поспешно отшатываясь, ныряя в полумрак:

— Ничего, ничего… Чепуха, не обращай внимания…

Она пожала плечами, узенькими трогательными плечиками, в которые некуда было бы запрыгнуть ее сердечку, возропщи и забейся оно, в сравнении с которыми ее объемистый зад выглядел мощным камнем на шее утопленника. Снова склонившись над полом, она рисовала фигурки диковинных зверей. Небрежным рывком большой ноги стирала. У тебя есть свой мир, — сказал себе Григорий шепотом разума и совести, — ты нынче пишешь очень даже приличные стихи, и придерживайся ты, бога ради, своего мира, не лезь не в свое дело, не трогай эту несчастную девочку в ее заблуждениях и грезах. Он смотрел на прелестную спину согнувшейся Сони. Ему нравились ее рисунки, но еще больше нравились резкие стирающие движения ее ноги, хотелось вмешаться в это, двигаться в том же стремительном ритме, однако он не знал, как это сделать, как решиться, и всего лишь бессмысленно и безучастно смотрел, как возникают, бегут и исчезают диковинные звери, гибкие знаки ее фантазии. Бедная девочка. Она ждала, она не требовала, а ласково просила, а он ничего не мог и не хотел ей дать.

Григорий отвернулся. Ему казалось, будто его волосы стоят дыбом, порываясь к низкому закопченному потолку, или, может быть, какое-то свечение исходит от них, тянется вверх переливающимися лучами, как от лампадок в храме. Он отыскал в хламе на столе клочок бумаги и карандаш, сел на пороге — так, чтобы чудесный вид на солнечную полянку открывался ему, — и стал писать, строчить… возводить мерцание строк. Получалось не бог весть в каком ладу с поэзией, но трудился он не шутя, нервничал и часто оглядывался на Соню, опасаясь, что она помешает, каким-то образом сузит просторы его воображения. Девушка не откликалась на его взгляды, и поэт забыл о ней.

— Ты пишешь стихи?

Григорий испуганно вскинул глаза. Сразу сделавшись затравленным, он припал к земле, грудью накрывая сырые плоды своего творчества. Далеко ввысь простиралась Соня Лубкова; величественная и неземная, когда он так, снизу вверх, смотрел на нее, испуганный; она заглядывала через его плечо в слова, которые еще несколько минут назад он, парящий в облаках, на незримых парашютиках сбрасывал на клочок бумаги. Теперь он словно без чувств лежал на земле. Глаза выскакивали из орбит. Он растратил силы, израсходовал энергию, и все впустую. Вот оно! вот что значит зазеваться… тебя мгновенно уличают, над тобой готовы потешаться!

— Отойди! — крикнул Григорий детским голосом, напрасно заслоняя свою уже разоблаченную, разоренную тайну. — Потом, потом!

Соня Лубкова понимала величие творчества, даже чужого, она скромно удалилась, отошла в сторонку. Остановившись посреди поляны, она приоткрыла рот, выпустив наружу кончик розового языка, склонила голову набок и почтительно уставилась на Григория Чудова. Он в ответ обалдело таращился на нее, он рухнул на землю, не успев воспользоваться чудесным парашютиком. Чего ждать от этой девчонки? Всюду, где бы он ни пристроился с клочком бумаги на коленях и карандашом в руке, она настигнет его. Но он опомнился, стряхнул ожесточение. Просто уяснил вдруг, что идет к ней, к Соне, приближается виляющей, танцующей походкой, этакий флиртующий петух. Она странно смотрела на него затуманенным взором; наверное, как на откровение, как на свое открытие, как на драгоценную находку, которую никому не отдаст… Опомнился ли? Он обнял девушку, и они поспешили, побежали в полумрак домика.

13. Перелом

Что такое снилось Соне Лубковой или вспоминалось во сне, история, очевидно, отдельная, для Григория не представлявшая особого интереса, его любознательность не обострилась ни после первого тычка, разбудившего его, ни после того как ему пришлось вступить с девушкой в настоящую схватку. В лунном свете, заливавшем комнатенку, было видно, что она дерется с закрытыми глазами. Девушка спала. Первый удар пришелся на темечко, и совершен он был чем-то острым, видимо локтем. У Григория даже загудело в голове. Он проснулся с ответной злобой на эту непонятную, взвившуюся среди ночи ярость Сони и чуть было не ответил ей тем же, но, вовремя сообразив, что она действует во сне, только потеснил ее к стенке. Бывает. Некоторые люди спят беспокойно.

Едва он смежил веки, как удар хорошенькой теплой ноги потряс его плоть, а повторившись, добрался едва ли не до наличных нагромождений мужской силы. Не удовлетворенная и этим, Соня Лубкова горячей рукой обхватила шею своего друга, а затем, в неистовстве агрессии, выдернула из-под себя подушку, накинула ее на лицо Григория и придавила, пытаясь еще к тому же взобраться на эту подушку всей своей массой. Григорий решил, что это как-то уже слишком, даже невероятно, хотя и происходит с Соней, а соответственно и с ним. Главное же, ее не было возможности разбудить, она от острастки и толчка немного просыпалась, но ровно настолько, чтобы ее можно было отодвинуть и чтобы она чуточку успокоилась, заснула крепче прежнего, а мгновение спустя возобновила атаки.

Это настойчивое причинение вреда в конце концов вынудило Григория покинуть постель, он перебрался на лавку и положил голову на стол, надеясь в такой позе дотянуть до утра. Но не прошло и минуты, как Соня Лубкова задала ему новую трепку. Теперь объектом нападения стал загривок. Девушка стояла за спиной своей ночной жертвы, и выражения ее лица не предвещало ничего хорошего. Ситуация становилась нетерпимой, и пора было образумить неуправляемого лунатика. Между прочим, луна скрылась за облаками, во всяком случае, комнату больше не заливало ее сияние. Григорий включил свет, подошел к девушке, устрашающе работавшей руками, и сильно встряхнул ее. Она просыпалась долго, тяжело отдувалась и вздыхала, приходя в себя. Наконец ее взгляд стал осмысленным, и Григорий, усадив ее на кровать, изложил свои претензии. Соня Лубкова развеселилась.

— Раз уж это началось, — сказала она, — то ты никакими силами меня не утихомиришь. Ну, не будешь давать спать, так я все равно как-нибудь да задремлю, и снова тебе достанется. В таком состоянии мне надо непременно нападать на все живое, что находится со мной в одном помещении. Тебе не повезло. А диагноз ставь сам, если тебе охота этим заниматься. Только я тебе скажу, что это будет продолжаться до самого утра, что бы ты ни предпринимал. Разве что ты убьешь меня, но ты ведь не убьешь, или я не права?

— Я не знаю, что делать, — признал Григорий. — Знаю только, что хочу спать.

— Со мной трудно, моему будущему мужу не позавидуешь, — согласилась Соня, но в голосе ее, однако, не прозвучало и намека на жалость. — Для меня это дело механическое, я действую как машина, но у человека, который вынужден в такой ситуации бодрствовать рядом со мной и защищаться от меня, могут возникнуть определенного рода моральные вопросы. Если ты станешь наносить мне ответные удары, попросту бить меня, это, конечно, будет уже не моралью, а насилием и даже преступлением. Другое дело, что ты можешь, получив удар по одной щеке, тут же подставить другую, это принесет тебе моральное удовлетворение. Ты почувствуешь себя святым. Но для меня наилучшим выходом представляется, если ты уйдешь из сторожки туда, где я не сумею достать тебя, при таком исходе я обрету покой и отлично высплюсь. Если ты выберешь это, то поступишь как настоящий гуманист.

— А где же я буду спать? — спросил Григорий.

Соня Лубкова вздернула плечи и развела руки в стороны, показывая, что ответа у нее нет да и желания поискать его тоже.

— Где тебе спать, я не знаю, а вот только если ты вздумаешь благородно изгонять из меня беса, ну хотя бы в порядке опробования своей духовной силы… то сразу готовься к неудаче, — сказала она с гнусной ухмылкой.

Подгоняя свое право выбора под интерпретации девушки, Григорий предпочел святости путь гуманизма и, выключив свет, вышел из домика. Найти ночью дорогу в Кормленщиково он не рассчитывал. Оставалось направление к больнице, куда он ходил с летописцем Шуткиным, а оттуда в Беловодск, но это означало, что спешить ему, собственно, некуда, и Григорий решил сначала побродить по заповеднику, изучить который так и не нашлось времени днем.

Фантазия, в общем-то, не из самых удачных, скорее сердитая прихоть, навеянная еще не окончательно рассеявшимся недовольством Соней. Она-то спит, урвав для себя безмятежность, а он, этот покой ей обеспечивший, вынужден блуждать глубокой ночью по незнакомой местности, которая, гляди-ка, все больше и больше уподобляется лабиринту. Сначала в этом смысле все было нормально, т. е. он вышел в самый центр заповедника, на своего рода улицу, где и были сосредоточены главные достопримечательности, и не сомневался, что правильно держит курс. По одну сторону условной улицы вырастали затейливые очертания домов, а на другой поочередно высовывались из мрака причудливые громады церквей. Все было как-то преувеличено в своей тяжеловесной призрачности, впрочем, без всякого шанса на досмотр в темноте истинных размеров строений. А главное, тревогу навевало даже не то обстоятельство, что сейчас, кроме Григория, здесь не было ни одной живой души — они как раз появятся с первыми лучами солнца — а самая давность построек, с какой-то обостренной ночной точностью и пронзительностью указывавшая, что люди, обретавшиеся в этих домах и молившиеся в этих церквах, давно уже сгинули без следа. Днем подновленные реставраторами бревнышки гляделись, наверное, весело, но в действительности они должны были уже Бог знает когда почернеть от времени, и, собственно, в них сквозила эта неуступчивая чернота, которая и открывалась воочию по ночам. Так что ночное путешествие по такой улице переставало быть музейной прогулкой и превращалось в шествие по городу мертвых, а это уже очень смахивало на приключение. Григорий ободрился.

Но когда он решил, что посмотрел достаточно и пора искать выход, оказалось, что обнаружить, по крайней мере ночью, систему в устройстве заповедника не так-то просто. Московский гость переходил с аллеи на аллею, с тропинки на тропинку и набредал на какие-то уединенные церквушки, неожиданно выраставшие вовсе уже в заповедной глуши, на ветряные мельницы, казавшиеся чудовищами, раскинувшими длинные руки в погоне за своей невидимой добычей. Григорий перестал понимать, натыкается ли он на одни и те же строения или каждый раз выходит к тем, которые еще не видел. Когда же он попадал снова на главную улицу и начинал все сначала, снова закручивалось блуждание по аллеям и тропинкам, с появлением не то новых, не то уже виденных церквей и мельниц.

Его поразило, что он больше ни разу не вышел к домику, где осталась Соня Лубкова. Даже когда она спала без задних ног или дралась во сне, в ее груди, так или иначе, билось живое сердце, жизнь которого для заплутавшего в мертвом лабиринте человека могла достичь и аллегории, как бы показательно выводящей на первый план живую пульсацию и пульсацию как единственное проявление жизни в царстве тьмы, причудливых теней и давно угасших существований. Но этот первый план не получался, Соня Лубкова была недосягаема.

Музей, условно примиривший людскую недолговечность и относительную продолжительность их творений, благотворно действовал на дневное сознание, но по ночам обнажался как некий черный провал, с трухой и пылью, прикрывающими бездну. Это было не для живых, не для путешественников. И Григория ужаснула мысль, что как памятной ночью он очнулся в луже, так и с этого порога одиночества и безнадежности рискует рухнуть вниз. Он содрогнулся оттого, что такое и впрямь было возможно, ему ли не знать! А если дело обернется новым выползанием из лужи, то уже непременно карикатурным, в духе Виктора Коптева.

Что же было тогда, той ночью, не подобная ли цепочка странных блужданий привела к возвращению из небытия в прошлый раз? Но в прошлый раз печаль и сокрушение о тщете жизни еще могли вывернуться и свалить вину за падение на случай, и к тому же затем все пошло совсем не плохо, а вот если подобное претерпеть еще раз, то что же это будет, кроме как последний крах и унижение?

Жизнь, когда происходит подобное — и кто ему внушил, что это никогда не повторится? — имеет одно объяснение: жизнь становится невозможной. Человек не живет после такого, а если живет, то он уже не человек. Мир и без того узок, и заужать его еще и жалким, карикатурным человекоподобием — последнее дело. Конечно, левые партийцы, в первый день торжеств натворившие глупостей и на время исчезнувшие под обломками помоста, нынче живут, не задаваясь вопросом о стыде и собственной вине за случившееся. Но они всегда были не более чем уродливым наростом на древе жизни. Такая жизнеобразность не для Григория. Он не думает, что бы его жизнь подчинилась неким велениям рока, напротив, после памятной лужи он значительно укрепился духом, а это предполагает, что он взял судьбу в руки и нет такой неотвратимости, которая ведет его к новому погружению в зеркало воды. Но ведь случиться это все же может, как может настичь его в этом заповеднике и смерть. Почему бы и нет? Истина, положим, прояснилась для него, и он уже более или менее деятельно расчищает путь к ней, но защиты от случая у него все-таки нет никакой. Вероломный случай не лишился прав только потому, что некто возвысился до смелости смотреть ему прямо в глаза. Смотреть на случайности так, излучая сталь, небесполезно, но что же будет, если случай все-таки возьмет верх? И куда, в какое сховище затолкать страх перед неведомым? Предположим, ты на грани и не знаешь, что, в общем-то, не следует переступать черту. Исключительно по неведению переступаешь, в такой-то темноте бесу ничего не стоит попутать тебя, и снова опрокидываешься в яму. Вот оно и есть это злополучное «тогда и там». Тогда и там ничего не будут стоить ни размышления о ценности личности, ни стремление к бессмертию, ни святой и плодотворный абсурд веры в возможность личной вечности. Ни для чего уже не будет потребно твое право на жизнь. Позор допустимо и простительно пережить один раз, ибо возрождение придаст ему окраску некоего недоразумения и временных трудностей, но повторение позора приводит к бессмыслице, избавление от которой лишь в смерти.

Свежо и памятно падение помоста, исчезновение комических фигурок под обломками, жалобный вой ортодоксов, бродивших на месте крушения в поисках своих вождей. Там было на что посмотреть и о чем поразмыслить. Люди, вчера стоявшие у власти и трактовавшие свою свободу прежде всего как средство борьбы со свободой других, сегодня вопят о вчерашнем дне как о всеобщем празднике души и тела, как о восхождении духа на небывалые вершины. Это они-то, душители свободы, убийцы, преступники, воры, беспардонные материалисты! Поплевав на ладони и полагая, что этим смыли с них кровь и грязь, они взялись за реанимацию вчерашних порядков, даже не подозревая, что после поражения и разоблачения стыдно снова выдавать черное за белое с такой же уверенностью и бесцеремонностью, как они делали это прежде. Ну, им-то не стыдно. Со свиным рылом отчего же не сунуться в калашный ряд? И чего только не происходит с ними в их потугах вернуть утраченное! Они выводят на сцену вождя, облаченного в какую-то немыслимую тогу, кричат о Христе, о воскресении, о шинели поэта, ловят ртами огрызки яблок, сливовые косточки и гнилые помидоры, скрываются под обломками помоста, жалобно скулят, возникают вновь, потирают ушибленные зады, отряхают с себя пыль, принимают вид воскресших, принимают поздравления от неуемных приверженцев, принимаются с новой силой творить историю. Понятие о чести нам не ведомо. И в этот вопрос необходимо внести ясность.

До чего же одинока душа человека, если он, нахлебавшись дерьма, избитый и искалеченный, после ночных слез и раскаяний ползет при свете дня за добавкой! Невообразимо, фантастически одинока, и в ней нет места для гордости. Люди в этом городе получили власть, которая унижает их и своим равнодушием, и своими колдовскими выходками, и своим нечеловеческим характером, а молчат, делают вид, будто это их не касается. Страх, но и покорность, въевшаяся в их плоть и кровь привычка к подчинению. Рабство не там, где верой и правдой служат господину, а там, где неясность, неопределенность царит в вопросах, которые давно должны были быть разрешены, и где в неясности, в мутной воде каждый барахтается как ему заблагорассудится. Из омута нет пути к свободе и чистому небу, он зло, а зло может быть только уничтожено, но не преображено.

Бесчестному обещают рай, если он хорошенько заплатит за прощение его грехов, а гордого человека превращают в расхожий символ, в пустой звук. Гордого человека, руководствующегося ясными воззрениями на жизнь и смерть, человека с понятием о чести победа врага обязывает либо к достойному признанию своего поражения, либо к отказу от жизни, если ее продолжение в новых условиях представляется ему невозможным. Но большинство, получив оплеуху, предпочитает подставлять вторую щеку и вертеться под ударами в надежде, что кривая еще вывезет к возобновлению силы и власти, когда можно будет вволю натешиться местью обидчикам. Понятия настолько расплывчаты и искажены, идеалы столь зыбки, что человек уже сознает лишь свое маленькое существование, которое готов оберегать и сохранять любой ценой. А между тем бесчестного парня, который всегда жил за счет других, грабил и убивал, нельзя прощать и радовать обещанием рая только за то, что он в муках казни, физической ли, моральной, выкрикнул «верую».

Разве без ясности в этом вопросе возможна истина? Основа жизни не в том, чтобы верить в откристаллизованные и языческие по сути установки, обязывающие побеждать, а при поражении уходить в небытие. Основа в ясном понимании чести и в согласии этого понимания с твердым идеалом мироустройства. Пусть все временно и ограниченно на земле, но присутствие на ней — единственная данность, неотвратимая для живущего, реальность, которая должна иметь свой реальный идеал, а не нечто попятнанное туманом, окутывающим невнятные требования неба.

Григорий не житель этого города, он только гость, но и он мог быть здешним молчальником или комедиантом, упивающимся собственным словоблудием и мнимым бунтом. Такая жизнь — это заведомый отказ от бессмертия, слепота, незнание, что бессмертие возможно. Но и поражение перед лицом такой жизни — тоже отказ, пусть поддающийся более достойному исполнению, пусть даже сознательный, но столь же окончательный и бесповоротный. Вот и весь выбор! Впрочем, что же тот человек, который, завидев разящую косу смерти у себя под носом, вопит «верую»? Он смехотворен, потому что его обманули даже без особой нужды и цели, просто так, между прочим, как дитя малое. Не берут тебя на небо, а ты сам достигаешь его, и происходит это лишь тогда, когда в земную жизнь, в приятие ее и в отторжение от нее, внесена полная ясность. Но если в твою ясность вторгаются ложные идеалы, людская муть, развязность и расслабленность, обман, враги, рядящиеся под бесов, и до сумасшествия влюбленные в себя краснобаи, прикидывающиеся богами, нельзя и дальше жить в расчете на вечность. Такое постижение было у Григория. Что за жизнь, если уже все равно наступила смерть в унижении?

Но для человека, взыскующего бессмертия, даже и крайняя радикальность выводов не распутывала все узлы и не устраняла все противоречия. Можно прожить жизнь, не открывая глаз, а в конце встрепенуться, в страхе перед смертью закричав о вере в бессмертие. Это будет уже поздно. Но даже и внесение будто бы всеобъемлющей ясности не дает решающего ответа на вопрос о случае, способном замутить любую перспективу. Стыд подстерегает тебя за каждым углом. И что же тогда, после неудачи? Необходимость смерти наводит затмение на безоблачный небосклон твоей жизни, смерть опрокидывает все твои приготовления к бессмертию? Да, именно так.

Вот почему страшно не мироздание и уж тем более не далекие, почти абстрактные космические пустоты, и даже не город Беловодск, обращающий к тебе обезображенную физиономию прокаженного, а страшен какой-то ночной заповедник, куда непонятно зачем пришел и где неизвестно чего ищешь. Небытие там, где менее всего ожидаешь с ним столкнуться. Глаза Григория не напрасно расширялись от ужаса. По тонкой жердочке приходится бродить над пропастью, и слишком часто ночь берет свое. Вдруг она победит здесь и сейчас, когда он, переспавший со случайно подвернувшейся девчонкой, блуждает среди кладбищенских нагромождений, превращенных в музейные экспонаты?

И все же возможность и необходимость ясности укрепляла его. Когда суета жизни и невнятица идеалов отступают в ночь, а на дневную поверхность выходит конкретный, обусловленный твердыми воззрениями выбор между жизнью и смертью, лучше понимаешь светлую силу вечной жизни и даже смерть, случайная, ничтожная или вынужденная, не кажется уже такой страшной.

14. Вариант Януса

Очень скоро на остывающих углях восторга по поводу исцеления и возвращения к нормальной жизни Мягкотелов прояснил для себя сокровенную важность обещания Пети Чура позаботиться о его будущем, пристроить к делу. Сама жизнь вела его в объятия гладкого и могущественного чиновника, ведь надо было кормить семью и кормиться самому, а прежние источники доходов, обусловленные работой в демократических организациях и печатных органах, иссякли, поскольку Антон Петрович, следуя договору с Петей Чуром, от прежней деятельности отошел. Кстати сказать, эта добровольная отставка прошла тихо, и никто из бывших соратников Мягкотелова не упрекал. Возможно, тут сказывалось уважительное отношение к человеку, перенесшему тяжелую и загадочную болезнь и чуточку, пожалуй, даже не долечившемуся, если принять во внимание то настораживающее обстоятельство, что Антон Петрович вдруг резко поправился, а его собрат по несчастью так и остался при своих противоестественных габаритах. Но, с другой стороны, соратники слишком много двигались и мелькали в своих органах, действовали и говорили, воображая, что делают исключительно новое и важное для Беловодска дело, — дело, которое их земляки не оценят по достоинству и сто лет спустя, — и им некогда было считаться с каждым конкретным человеком, даже с такой заметной фигурой, как Мягкотелов. У них не было столь мощной и продуманной до мелочей дисциплины, как у их противников, позволяющей им как в свой дом родной входить в душу каждого члена их организации и топтаться в ней как в кабаке. Если бы кто между делом и назвал Антона Петровича свиньей, это не имело бы даже сотой доли сходства с официальным отлучением, с той грозной «анафемой», которая вскоре разразилась над Леонидом Егоровичем.

Но все эти организационные проблемы уже не занимали Антона Петровича. Он сунулся было в театр, где до взлета политической карьеры продвигал искусство в качестве режиссера, но мало того, что принадлежавшее ему некогда место оказалось прочно занято (этого, естественно, следовало ожидать), ему еще и дали понять, что не возьмут простым осветителем и даже сторожем, гнушаясь его изменой демократическим идеалам. В этой резкой отповеди не стоит усматривать политическую зрелость и стойкость деятелей искусства. Они всего лишь отомстили толстячку, который был бездарным режиссером, а затем стал бездарным политиком и в конце концов, предав и искусство, и демократию, возомнил, что его встретят распростертыми объятиями, если он устремится по местам своих былых провалов. Мягкотелов был задет за живое, и тогда-то обещание Пети Чура наполнилось для него глубоким содержанием.

От того не было никаких вестей. Такое отношение к данному слову показалось Мягкотелову легкомысленным, но не очень удивило его, поскольку чиновники мэрии вообще относились к своим обязанностям, в лучшем случае, именно легкомысленно, а когда брались за дело, то уж непременно наносили гражданам какой-нибудь колдовской ущерб. Так что оно, может быть, и лучше, что в мэрии забыли о нем, Мягкотелове. Однако Антона Петровича, потерпевшего от нынешних властей и из их же рук получившего исцеление, просто неудержимо тянуло в мэрию, даже не столько к Пете Чуру, сколько вообще, а в особенности, похоже, к Кики Моровой, которая столь резко изменила его судьбу. Ему неприятно было сознаться в этом сомнительном и болезненном влечении даже самому себе, и он предпочитал называть его разумной необходимостью, которая оправдывалась тем, что у него нет иного выхода, как обратиться за помощью к тем, с кем он заключил договор о взаимной безопасности.

Петя Чур, прилизанный, как это у него было в заводе, и вместе с тем какой-то разбитной, не стал увиливать от встречи, напротив, он велел тотчас же пропустить своего друга и с замечательным радушием принял его в просторном и светлом кабинете. Не без патетики выразил этот кудесник удовольствие по поводу полного и окончательного выздоровления Антона Петровича и уверенность, что отныне его жизнь будет складываться наилучшим образом, на зависть всем тем, кто своей ленью и бесконечными неудачами губит как собственное, так и общее российское благополучие. В ответ Антон Петрович смущенно пробубнил:

— Мне бы работу, вы обещали… А то я скоро останусь без средств, ну а жить надо… Жена, знаете ли… И дети…

— Работа? — подхватил Петя Чур с радостным изумлением. — Вам нужна работа? И вы хотите работать? Прекрасно! Не часто приходится слышать подобное! Но почему бы и нет? Работайте! Работы хоть отбавляй, буквально непочатый край. Без дела вас не оставим, мил человек. Чем бы вы хотели подзаняться? Чем-нибудь руководящим, а? Не торопитесь, начинать всегда нужно с малого.

— Но я уже начинал в свое время… — резонно возразил отставной политик. — Я ведь не желторотый юнец.

— Согласен, согласен и вашу поправку принимаю. Но не забывайте, дорогой Антон Петрович, что вы открываете совершенно новую страницу в своей жизни. Вы пришли в мэрию и будете работать в ней. Перед вами этажи власти. Но где же, как не на самом нижнем, вам оказаться, если вы только что пришли? Но уже сам факт, что вы приняты на службу не куда-нибудь, а в мэрию, это большой, для многих недостижимый успех. А та свобода, о которой вы долго кричали на улицах… кричали, простите, как какой-нибудь, если сравнивать ваши деяния с великой французской революцией, оборванный и полубезумный санкюлот… здесь у нас выражается в том, что когда вы становитесь нашим скромным служащим, перед вами отнюдь не закрыт путь наверх, к самым высоким вершинам. Старайтесь, проявляйте всю свою смекалку и расторопность, инициативу в нужных случаях и некоторое даже подобострастие, если не раболепие, когда вам придется иметь дело с вышестоящими, которые явно превосходят вас во всех отношениях, — и карьера вам обеспечена. Прошу!

Петя Чур с грубоватой заботливостью опекуна подхватил нового работника под руку и вытащил его из кабинета. В дыхании чиновника, мягко окутавшем его голову, Антон Петрович уловил запах спиртного, и еще более туманными показались ему функции этого парня, который много говорил и, судя по всему, немало пил, но не находил нужным распространяться о круге собственных обязанностей. Они пробежали по пустому коридору к лифту и спустились в подвальное помещение, где в тесной клетушке с фанерными стенами, заваленной всякой письменной рухлядью, сидел при свете настольной лампы с зеленым абажуром маленький и сморщенный, как бы оплетенный седыми прядями волос старичок Никола Баюнков. Петя Чур игриво подскочил к столу этого деятеля и, лукаво подмигивая ему, а затем и Мягкотелову, воскликнул:

— Ну, Никола, давай, не тушуйся и не прикидывайся, будто ты нас не замечаешь! Принимай дорогих гостей! Знаешь, кого я привел? кем он был и кем стал? Это твой новый помощник, так что не сиди мухомор мухомором! Он был уличным оборванцем, гаврошем, а теперь остепенился и поступает к нам на службу.

Старичок не взглянул на красноречивого молодого человека и только поерзал на скрипучем стуле, выражая недовольство.

— Тебе бы только по гостям шататься, заплутай, — проворчал он. — Только дай повод…

— Ты что, чудо-юдо, проповедь собрался читать? — перебил Петя Чур со смехом. — Перед новым человеком выставляешься в выгодном свете, моралистом и праведником? Да он у тебя будет работать, под твоим началом, и все твои слабости постигнет через пять минут. Будь попроще!

Антон Петрович не почувствовал необходимого расположения к своему новому начальнику. Тот наконец смерил его оценивающим взглядом, а затем нырнул под стол и достал початую бутылку водки и три стакана. Петя Чур в предвкушении удовольствия потирал маленькие изящные руки.

— За вступление в должность выпить не грех, — согласился Баюнков. — Мне помощник давно нужен, один уже не справляюсь, а все прежние никуда не годились. Народ какой-то вздорный пошел…

— А что будет входить в мои обязанности? — спросил Мягкотелов.

— Это потом, — отмахнулся Петя Чур, следя за тем, как ловко старик разливает по явно не мытым стаканам водку, — работа, известное дело, не волк, в лес не убежит. Ну, — он схватил полный стакан, — за лесную братию!

— За водную також! — присовокупил все еще серьезный и как будто сосредоточенный на какой-то важной работе старичок Никола Баюнков.

— За богов выспренних и подземных! — провозглашал дальше Петя Чур.

— И за полудухов славную шатию! — неожиданно громко выкрикнул слабый на вид Баюнков, и его голос вырвался за пределы комнаты и долго гремел в неведомых углах подвала похожим на беспорядочную пальбу эхом.

Напуганный сказочным изобилием, а равно и научной сомнительностью тоста, остепенившийся гаврош не раздумывая проглотил свою порцию горячительного напитка. Петя Чур крякнул от достигнутого удовольствия, а Никола Баюнков пришел в неописуемое оживление, затрясся и заквохтал как полоумный, забил короткими ручонками, словно взлетая под низкий поток.

— Ну, Антон Петрович, — весело сказал Петя Чур, когда стаканы вновь были наполнены, — давайте на брудершафт для закрепления нашей дружбы. Выпьем да облобызаемся. И кто после этого старое помянет, тому глаз вон, а впереди у нашей жизни только утехи и радости!

Антону Петровичу, который в этом подвале мэрии чувствовал себя отрезанным от привычного мира, пить больше не хотелось, но отказать своему благодетелю он не мог. Они, как подобает в таких случаях, соединились согнутыми в локтях руками и выпили, однако не дошло и до поцелуя, как Петя Чур вдруг отшвырнул стакан, той же дружеской рукой с недюжинной силой обхватил шею Мягкотелова и, зажав голову нового работника, словно в тисках, горячо и взволнованно, с жарким алкогольным дыханием, прошептал:

— А, черт, чуть не забыл! Надо ж тебе печать поставить, Антоша, у нас ведь, мил человек, все как полагается, а раз ты теперь наш сотрудник, так и печать о поступлении иметь должен! — С этими словами он достал из бокового кармана пиджака большую круглую печать, подул на нее и с коротким костяным стуком опустил на лоб введенного в сильнейшее изумление его действиями Антона Петровича.

— Что это такое? — забегал, ощупывая лоб, выпущенный из бюрократических объятий Мягкотелов. — Зачем вы, Петя, это сделали?

— Мы теперь на «ты», Антоша, друзья до гроба, нас водка сплотила, так что давай без церемоний, — поправил довольный своими делами молодой человек.

Антон Петрович отыскал закрепленный на стене осколок зеркала и, заглянув в него, увидел точно в середине своего лба рельефно запечатленный синей линией круг. Петя Чур, приняв серьезный вид, предупредил его новый вопрос:

— Первый круг посвящения. Гордись, Антоша, ты уже немало преуспел.

— А сколько их всего? — осторожно осведомился посвященный.

— Три. Следующие — внутри первого. Но заполучить все три круга дело хлопотное, многотрудное, отнюдь не столь быстро и легко осуществляющееся, как тебе сейчас, может быть, представляется. А уж чтоб очутиться в центре, остающемся, заметь, неподвижным, как бы ни вздумалось вращаться кругам, это, Антоша, знаешь ли, вообще надо не один пуд соли съесть.

Неужели круги будут вращаться на его голове? Вопросы, вопросы… Антон Петрович был в растерянности и чувствовал себя так, словно пал жертвой мистификации, а вместе с тем как будто и впрямь поднялся ступенькой выше в какой-то грандиозной, недоступной людскому разумении иерархии. Надо было, конечно, покончить с паникой и сомнениями и, пока Петя Чур пребывал в особенно благодушном настроении, задать ему парочку познавательных вопросов, — да, Антон Петрович испытывал в этом настоятельную потребность, но не знал, с чего начать и какую проблему из тех, что мучили его, взять как самую существенную. Наконец он придирчиво и чуточку обиженно посмотрел на добродушно улыбавшегося чиновника и нерешительно спросил:

— Почему же у тебя, Петя, нет такой печати?

— А мне зачем? — Петя Чур усмехнулся. — Я не с улицы пришел. Я и без того, можно сказать, не здесь… Здесь, а все же и не здесь.

— А где же? В центре?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил Петя Чур.

— И он? — Мягкотелов кивнул на Баюнкова, у которого за седыми космами лба вовсе не было видно.

— И он.

Антон Петрович дрожащими пальцами сместил свои жидковатые волосы таким образом, чтобы они хоть отчасти прикрывали круг посвящения. Как же теперь появляться на улице? Бывать в приличном обществе?

--

По своему статусу Никола Баюнков был чем-то вроде управляющего, заведующего хозяйством, дворецкого. Иными словами, человек в мэрии далеко не последний и по праву должен был занимать важный кабинет, а не ютиться в тесной и сырой подвальной комнате. Но по существу Никола Баюнков был именно Никола Баюнков, обросший мохом старичок, не больше и не меньше. И он как старая умная крыса сидел в подвале, не интересуясь живой жизнью верхних этажей, погруженный в расчеты, во что эта жизнь обходится.

Помимо самого факта его появления в Беловодске и, разумеется, едва ли разрешимой для непосвященных тайны всего его предыдущего существования, загадочным в старике было то, что он, субъект определенно общительный, веселый, даже заходящийся, столь мало проявлял внимания к тем, с кем делил бремя власти. Можно было подумать, что развлечения, в которые ударились его коллеги, уже немного его утомили и даже роль правителя не казалась достаточно новой, а вот возможность взглянуть на мир как бы с человеческой стороны, глазами бюрократа, что для людей дело очень существенное, чрезвычайно его увлекла.

Почерк у него был безобразный, и круг обязанностей Мягкотелова весьма скоро определился: разбирать документы, изготовленные начальником, и переписывать их начисто. Более скучной и никчемной работы Антон Петрович и представить себе не мог. Хотя в первое время выкладки управляющего все-таки заинтересовали его. Надо отдать должное Николе Баюнкову: учет того, что на его бюрократическом языке называлось «входящими» и «исходящими», он вел строжайший. И вот получалось, что список «входящих» был огромен, а «исходящих» ничтожен. Каждый день, если не каждую минуту, в мэрию доставлялись тонны мяса и колбасы, горы сыра и масла, не говоря уже о ящиках с водкой, вином и шампанским, о бесконечных комплектах элегантных костюмов и самых изысканных платьев, баснословно дорогой мебели и драгоценностей, от созерцания которых захватывало дух. Всякие экзотические и какие-то совершенно уж немыслимые товары всего лишь упоминались на бумаге, однако Антон Петрович не мог избавиться от ощущения, что он видит их так же ясно, как сидящего напротив него Николу Баюнкова. Он видит, как Кики Морова, сверкающая небывалыми драгоценностями, вся в полупрозрачном, светящемся газе фантастического одеяния, входит в парадный зал мэрии, где все уже готово к ночному балу, и элегантные кавалеры, исполненные силы и бодрости — столько-то мяса навернув! — предлагают ей руку, умоляют подарить первый танец…

От кого с таким расточительством поступало богатство было не совсем ясно, поскольку регистрировался лишь сам факт поступления, а о прочем, в частности о расходах мэрии на заключение сделки и оплату товара не шло и речи. Оставалось предполагать, что все это были дары заводов и фабрик, полей и лесов, маленьких коллективов вроде школ и яслей, а также частных лиц, в общем, знаки внимания и любви простых тружеников.

Еще меньше ясности было в вопросе, как все это изобилие проедается и пропивается, насколько расторопны получатели в посещении гардеробной и как используются, например, презервативы и унитазы, факт почти беспрерывного пополнения запасов которых тоже подтверждался документами Николы Баюнкова. Правда, топот ног, хохот, женский визг, часто доносившиеся с верхних этажей, свидетельствовали, что бутылки с вином и водкой не залеживаются на складе, а окорока и пирожные постоянно укрепляют мощь танцующих господ. Но представить, чтобы не столь уж многочисленная компания власть предержащих переваривала всю эту гору продуктов, способную, очевидно, в течение года кормить целый город, и хотя бы как в цирковом фокусе успевала переодеваться во все полученные костюмы и платья, было нелегко. Может быть, у них семьи, бесчисленные родственники, кумовья, жаждущие отхватить свой кусок пирога? О частной жизни этих чиновников Антону Петровичу ничего не было известно, он не знал даже, куда они уходят, закончив дневные труды в мэрии, а спросить не решался, опасаясь, что в его любознательности заподозрят политический подтекст.

Получала мэрия много, как в сказке, а не отдавала ничего. Полный нуль. Опись «исходящих» занимала несколько строчек, и это было как-то даже нескромно, неприлично. Ни о чем полезном для бедно живущего народа не упоминалось, хотя бы в виде так называемых приписок, стало быть, на деле все обстояло еще хуже, еще ниже нуля. Потрясающе! Антон Петрович читал, вернее сказать, вглядывался в то, что должно было стать отчетом о проделанной работе, но осталось незаполненными листами бумаги, и не верил собственным глазам. Неужели возможна такая беспримерная наглость, столь неприкрытое равнодушие к нуждам тех, кто вверил в твои руки свою судьбу? Более чем скромная опись говорила о выдаче огромной суммы Кики Моровой и Пете Чуру, откомандированным на торжества в Кормленщиково, но не содержала и намека на справку, как и на что были растрачены казенные деньги командировочной парочкой. Впрочем, и без слов было ясно, что они отнюдь не ушли на культурные цели.

Антон Петрович понимал, что ему не по пути с такими правителями и что если он даже и сработается с Николой Баюнковым, совершит своего рода карьеру, заработает второй, а затем и третий круг на лбу, его никогда не оставит мучительная внутренняя убежденность, что он оказался среди чужих и действует во вред своим. Он был совсем не прочь, чтобы и ему, пока он еще трудится в подвале, перепало кое-что от грандиозных «даров», бесперебойно поступающих в мэрию, и Антон Петрович сожалел, что этого не происходит, что его не приглашают к рогу изобилия. Ведь ему надо кормить семью. Но и сейчас, одно лишь то, что он, отнюдь не пристроившись к кормушке и не став коррумпированным чиновником, этим бичом современного мира, все же пишет некую летопись разбоя, совершаемого мэрией, и является фактически свидетелем, только молчаливым и безропотным, ужасно смущало его.

Никола Баюнков считал, что эта летопись отнюдь не окажется лишней в глазах благодарных потомков, а потому трудился как вол и в своем усердии забывал даже о здоровье и гигиене тела, о необходимости поддерживать чиновничий облик на должной высоте, обрастал мхом. Он был словно подгнивший гриб среди плесени и паутины старого леса. Впрочем, к концу рабочего дня, после многократно повторенного, что пора промочить горло, за чем на столе появлялись бутылка и стаканы, он терял даже эту свою замшелую солидность и впадал когда в мелкое и довольно противное, крысиное ожесточение, а когда в меланхолию доброго сказочника. Апофеозом его хмельного буйства следует назвать угрозы «скинуться волком», которые он громко выкрикивал, подбежав к крошечному подвальному оконцу, забранному металлической сеткой. Бывало, старичок засыпал за своим столом и среди дня, тогда Антон Петрович натягивал на голову матерчатую кепочку, которую приспособил для сокрытия печати, свидетельствующей о его посвящении, и отправлялся бродить по городу.

За начальником подвала прочно держалась слава непревзойденного мастера грез, и, само собой, в его вотчину нередко спускались желающие опрокинуть чарочку в его авторитетном обществе. Если это был напористый Петя Чур, баюнок быстро и без всяких повествований переходил в последнюю стадию нетрудоспособности, если какой-нибудь обстоятельный, знающий меру господин, управляющий начинал более последовательный переход к тому же результату с трогательного потирания крошечными ручонками слезящихся глаз, как если бы все горести мира, до этой минуты скрывавшиеся от него за грудами бумаг, вдруг бешеным вихрем влетали в его увитую седыми сальными космами голову.

И в самом деле Никола Баюнков хорошо, красно вещал. Он любил на минуту-другую отвлечься от делопроизводства и рассказать сказку, которых он помнил великое множество. Поэтому внимающие уши Антона Петровича им ценились не меньше, чем его каллиграфический почерк. Однажды, прикончив бутылку, с которой он пообщался накоротке, без соучастия наотрез отказавшегося Мягкотелова, Никола Баюнков сел на стуле поудобнее, сносно изобразил на своей дремучей физиономии мечтательность и начал очередную историю:

— Встретились как-то морозным зимним вечером в лесу Трескунец, Карачун, Студенец и я. Мысли у них, калинников этих, известное дело, не очень-то разнятся друг от дружки, но с ними всегда интересно, особенно в зимнюю пору, потому как они большие затейники насчет морозящего и леденящего вреда. Карачун и говорит…

Однако Антон Петрович так и не узнал, что сказал Карачун, голова рассказчика свесилась на грудь, и из его слюняво приоткрывшегося рта вырвался мирный храп. Антон Петрович досадливо передернул плечами, прикрыл меченый лоб кепочкой и поднялся из подвала в вестибюль мэрии. Там, как и в коридорах, не наблюдалось деловой суеты. Из-за запертых дверей кабинетов доносились взрывы смеха, но Антон Петрович мог лишь догадываться, что там происходит. Охранник, скучавший в своем огороженном деревянным барьером углу, понимающе улыбнулся и спросил:

— Готов?

— Готов… — подтвердил Мягкотелов с наигранной бодростью. — А я прошвырнусь, денек-то отличный.

Охранник — один из тех, чья кровная принадлежность к таинственному миру Волховитова и его помощников была под большим вопросом, равно как и принадлежность к миру простых смертных, поскольку они уже основательно, не в пример тому же лишенцу Антону Петровичу, питались объедками с барского стола, — шумным вздохом выразил завистливое восхищение свободой и независимостью подвального писаря.

Однако Антон Петрович лишь принял беззаботный, прогулочный вид, а на самом деле вовсе не думал бесцельно слоняться по городу. Да и города уже словно не существовало для его раздвоившегося сознания, с одной стороны, покорившегося задачам службы у Николы Баюнкова, а с другой, не приемлющего той новой среды, в которой он неожиданно и, в общем-то, подневольно оказался и которая отнюдь не спешила принять его. Беловодск виделся теперь экс-политику не столько городом, сколько некой территорией, где он еще не стал да и едва ли мог стать совершенно чужим, но и не чувствовал уже себя своим.

На такой территории он мог как-то действовать, заявлять те или иные интересы, даже права, но не гулять как обыкновенный добропорядочный гражданин, не пристраиваться к группкам каких-нибудь праздношатающихся людей. Уже давно его разбирало желание посетить Коршунова, с которым он пережил темную больничную драму, и нынче он твердо решил не откладывать больше исполнение этого желания в долгий ящик. Этот визит к человеку, формально оставшемуся его политическим противником — ведь мировоззрение, даже если о нем больше не говоришь вслух, не улетучивается без следа, — Мягкотелов считал, по сути, своим долгом, делом человеколюбия, но в глубине души не мог не признать, что руководствуется и стремлением слегка покрасоваться перед тем, кто, в отличие от него, не познал счастье исцеления.

Общим между недавними вождями было то, что и Коршунов теперь отстал от политики. Антон Петрович пошел на тайную сделку с властями, продался им, а Леонида Егоровича члены ячейки голосованием отстранили от руководства. Товарищи единогласно признали его поведение недостойным, порочащим звание борца за народное благоденствие. Кто, как не он своим ужасным, нечеловеческим видом, а еще больше своим бессмысленным выступлением сорвал культурную программу, которую партия намеревалась осуществить в Кормленщиково в расчете на добывание столь необходимых ей очков перед грядущими выборами в городскую думу? Образумилов, проводивший собрание и целиком завладевший волей ячейки, представил дело таким образом, будто Леонида Егоровича необходимо было любой ценой выставить на всеобщее обозрение, подать как активно участвующую в народных торжествах персону, несокрушимого адепта великого, бессмертного, на века данного учения. Глядя на Леонида Егоровича, люди должны были проникаться уверенностью, что видят перед собой победителя всех грядущих выборов. Ведь как еще, товарищи, держаться на плаву, — с драматическими нотками в голосе вопросил Образумилов, — если не показывать везде и всюду, что нам все нипочем, наше дело правое и победа будет за нами? А что увидели люди на самом деле? Как ни горько это признавать, они увидели паяца, товарищи. И этот паяц, этот жалкий шут, этот убогий гаер, безусловно готовый продаться каждому, кто поманит его монетным звоном, не только похоронил мечты на предвыборные очки, но и оттолкнул от партии даже многих ее давних верных сторонников.

То, что сам Образумилов, увлекая своим примером других товарищей, азартно ловил ртом огрызки яблок и гнилые помидоры, старательно обходилось молчанием. На животрепещущий вопрос, каким образом утроба партийцев справилась со всем этим обилием объедков и гнили, сразу был напущен флер таинственности. В будущем, когда партия вновь возьмет бразды правления в свои руки, этот оставшийся без ответа вопрос станет глубочайшей государственной тайной, разглашение которой будет караться смертью, а в более отдаленные времена, когда не останется и следа ни от Образумилова, ни от дураков, способных верить образумиловым, он превратится в одну из неразрешимых загадок истории и займет достойное место в ряду таких головоломных явлений как фигуры острова Пасхи и скрывшийся под водой город Китеж.

А вот вопрос, по чьей вине рухнул на митинге помост, без ответа остаться не должен. Разумеется, по вине «тяжеловеса» Коршунова. И не проливает ли чудовищное, карнавально-фантасмагорическое поведение вождя особый свет и на неподдающиеся объяснению с позиций здравой человеческой логики события вроде таинственной гибели достойного члена ячейки писателя Членова и не менее таинственного исчезновения «красного банкира» Иволгина?

Наиболее горячие головы заговорили о необходимости уголовного преследования столь осрамившегося вождя. Образумилов снисходительно усмехнулся на это и призвал товарищей не пороть горячку. Членова не воскресишь, а Иволгин, надо думать, перенес свою коммерческую деятельность в страны с более благоприятным климатом, так что никаких положительных результатов от расследования ждать не приходится. Оно лишь возбудит нездоровое любопытство в колеблющихся, болотистых массах, а бесчисленным врагам партии даст импульс для новых нападок на нее. Поэтому предавать огласке почти доказанное участие Коршунова в умерщвлении и исчезновении некоторых товарищей (можно припомнить и еще кое-кого помимо названных) нецелесообразно. Напротив, интересы дела требуют тихого отстранения Леонида Егоровича от руководства ячейкой. Будем жить и действовать так, словно никакого Леонида Егоровича никогда не существовало на свете и его имя ничего нам не говорит.

Коршунову в порядке исключения разрешили принимать критику не в обычной позе провинившегося товарища, т. е. когда такой товарищ стоит опустив голову под огнем безусловно справедливых обличений и безропотно отдается оправданной исторической необходимостью растяжке, которая из мелкотравчатого шкодника превращает его в отъявленного негодяя и матерого преступника. И как бы в благодарность за снисхождение ячейки к его немощи Леонид Егорович, все долгие часы заседания пролежавший на диване как в гробу, ни словом не возразил на выдвинутые против него обвинения и приговор коллег принял спокойно, желая одного — поскорее вернуться домой.

Мягкотелов, и сам недавно переживавший кризис семейного бюджета, с порога уяснил, как болезненно отразилась на благосостоянии коршуновской семьи внезапная отставка Леонида Егоровича. О его возвращении к прежней профессии журналиста не могло быть и речи, пока он не обрел форму, поэтому его жена, на чьи слабые плечи легла вся тяжесть добывания средств к существованию, домогалась для него статуса безработного, а может быть, и пенсионера. Но сам Леонид Егорович и пальцем не шевелил ради того, чтобы играть в жизни хоть какую-то оплачиваемую роль. Он предпочитал валяться на кровати, предаваясь своим печалям, и это ужасно сердило его благоверную. Она, между прочим, ставила мужу в упрек, что он с недостаточной ловкостью пользовался служебным положением во имя обеспечения грядущей неизбежной осени, чтобы не сказать зимы, своего существования.

Этот упрек, высказанный вслух, в присутствии гостя, настроил Антона Петровича в пользу недавнего врага, ведь и он сам тоже не пользовался в корыстных целях тем, что женщина назвала служебным положением. Оба они были, а до известной степени и остались идеалистами. Купленное ценой предательства выздоровление бросало на идеализм тень, да и покоившаяся на кровати бесформенная туша мало отвечала требованиям идеального, зато никто не назовет их ворами, приспособленцами, волками в овечьей шкуре… никто не посмеет сказать, что под личиной передовых политиков скрывались обыкновенные жулики и проходимцы! Их приближение к идеальному состоит в том, что они были и остаются лучше, чище, выше своих партий и своего времени.

И когда Антон Петрович, присев рядом с кроватью на стул, внимательно и заинтересованно всмотрелся в неизбывное, жалкое несчастье Леонида Егоровича, когда бросил жалостливый взгляд на его голову, служившую теперь, казалось, лишь бесполезным придатком к огромному туловищу, ему радикально перехотелось кичиться перед этим живым символом опасностей чревоугодия неким загадочным фокусом, благодаря которому он вернул себе здоровый вид и как бы оставил извечного противника в дураках. Что-то большое, значительное и трепетное превозмогло в нем маленькую самодовольную радость. Но Леонид Егорович, который не мог сознавать внутренних подвижек гостя и полагал, что не кто иной как враг пришел насладиться его унижением, думал лишь о том, как бы сохранить свое лицо, не опуститься до проявлений горя и отчаяния перед этим ничтожеством и, наконец, что бы сказать такое, что даже и в унижении было бы его торжеством и победой. Так они дышали одним воздухом и молчали, и каждый думал о своем и чувствовал свое, пока лежачий Леонид Егорович, смотревший на бодрого и в сравнении с ним цветущего Антона Петровича с угрюмой ненавистью, не проговорил членораздельно, хотя и с каким-то затаенным, очень глухим надрывом:

— Ленин и теперь живее всех живых.

И он взглянул на либерала испытующе, силясь передать ему то волнение, которое переживал сам, высказав свое сакраментальное и безупречное с точки зрения логики и научной достоверности суждение.

— Да перестаньте! — мигом взорвался гость. — Это миф, а вы выдаете его за чистую правду. Как можно! Вы же совсем не глупый человек. Так бросьте все эти ваши идиотские штучки, эти домыслы и гиперболы, рассчитанные на безмозглых ослов, не о том вам следует теперь думать!

Хотя этот гость и кричал на него, Леонид Егорович уловил в его голосе искреннее участие.

— А о чем же? — спросил он еще недоверчиво.

— О том, как жить дальше, как поправить свое материальное положение, прокормить себя и семью…

— Но я болен, мне положен постельный режим… Что тут поделаешь?

— Надо взять себя в руки, — наставительно произнес Антон Петрович.

Леонид Егорович судорожным шевелением рук показал, что хотел бы всплеснуть ими, а в некотором смысле и всплеснул, поскольку раздобревшая плоть для символических жестов не такая уж великая помеха.

— Боже мой, он учит меня! А давно ли вы сами валялись на больничной койке, менее всего заботясь, чем и как кормится ваша жена?

— Но вы же видите, я поправился.

— Не знаю, как это вам удалось. — Больной не без иронии поиграл бровями. — Мы были в одинаковом положении… Раз поправились вы, должен был поправиться и я, но этого не случилось. Да, я немного завидую вам, однако я не осуждаю вас, если вы пошли на кое-какие шаги…

— Никаких шагов не было! — тревожно перебил Мягкотелов. — Вам не в чем обвинить меня!

— Погодите, дайте мне договорить. Я вас ни в чем не обвиняю. Вам просто повезло. Со своей стороны должен сообщить, что имеются улучшения и в моем состоянии. Я не худею, но у меня теперь вполне нормальный стул, а это уже кое-что, согласитесь! Я ем без отвращения. Помните больничную кашу, от которой нас тошнило? Так вот, сейчас я ем с удовольствием.

Антон Петрович резко прервал хвалебную песнь о медицинских успехах, которую затянул горько смеющийся над ударами судьбы Леонид Егорович:

— Вам надо ходить. Встать и ходить!

— Куда? Куда мне идти? Ноги меня почти не держат, я с трудом добираюсь до туалета. И никто не знает, что я должен сделать, чтобы сбросить лишний вес. Антон Петрович, это колдовство! И с вас сняли чары, а с меня нет. За что с нами так обошлись?

— Пусть и колдовство… но дана же человеку на что-то сила воли!

— И вы победили чары силой воли? Не смешите! У меня никогда не было меньше воли, чем у вас. Подумайте сами, что такое болтунишка демократ и что такое дисциплинированный, беззаветно преданный делу партии коммунист. И вы поймете, у кого сила воли, а у кого одни мыльные пузыри. Может, я и остаюсь толстым таким потому, что не сгибаюсь под ударами, не лижу пятки врагам, а вы… вы… с какой же это стати вы очутились в штате мэрии, если…

Антон Петрович предостерегающе поднял руку.

— У меня то преимущество, — сурово заявил он, — что я могу встать и уйти. А вы останетесь здесь без помощи. Инвалид, с трудом добирающийся до сортира. И не сегодня завтра вас бросит жена.

Леонид Егорович сделал вид, что не услышал замечание о его жене, словно невзначай оброненное собеседником. Он с притворным безразличием осведомился:

— Вы собираетесь мне помогать?

— Я помогу вам лишь в том случае, если увижу, что вы хотите выздороветь, встать на ноги, а не гнить на этой кровати.

— Но в чем будет состоять ваша помощь? Вы дадите мне денег?

— У меня их не так много. Нет, я научу вас держаться на ногах, ходить… я возьмусь за вас! — И Антон Петрович шутливо погрозил Коршунову пальцем.

Укрепившись в своих добрых намерениях, он стал приходить к расслабленному почти каждый день, увещеваниями, а когда и угрозами выволакивал его из постели и заставлял совершать круги по комнате. Работа была непростая, для больного мучительная и порой казавшаяся ему бессмысленной. Коршунов время от времени оказывал сопротивление и проклинал самозванного лекаря, но все же больше для виду, понимая, что тот действительно желает ему добра. Но не очень-то по душе было Леониду Егоровичу принимать добро из рук человека, которого он по-прежнему считал непримиримым врагом. Да и не вполне чистым представлялся ему этот акт чуть ли не самопожертвования, нет-нет да и одолевало его предубеждение против Антона Петровича, закрадывалась мыслишка, что только потому он и возится с ним, что и сам оказался в положении отлученного, отверженного. А поскольку отлученность Мягкотелова, на словах добровольная, выглядела весьма подозрительно, Леонид Егорович иной раз позволял себе думать, что Антон Петрович своим навязчивым милосердием попросту искупает перед ним некую тайную вину.

Но Коршунову было неприятно, что такие мысли посещают его. Как бы то ни было и что бы там ни гнездилось в потемках души Антона Петровича, а именно он творил доброе дело, тогда как все прочие отвернулись, не сделав для Леонида Егоровича и сотой доли того, что уже сделал Антон Петрович. Поэтому втайне, как бы невольно, просто в силу странного стечения обстоятельств, Леонид Егорович, собственно, полюбил своего бывшего врага и всегда с нетерпением ждал его прихода. Но восстановление ходьбы и впрямь давалось тяжело, ноги быстро слабели под неимоверным грузом тела, и когда Леонид Егорович впадал в отчаяние или апатию, весь обращался в беспощадное равнодушие к будущему или в страх перед вероятным падением, он принимался ворчать и, стараясь уязвить Антона Петровича, припоминал ему ошибки и заблуждения прошлого. Да, никто еще не снимал с него вину за его безрассудное и преступное либеральное прошлое! А поскольку Антон Петрович твердо положил не вести больше политических дискуссий и не отвечал на вызов Леонида Егоровича, последнему легко и даже блестяще удавалось выдавать былые убеждения вождя беловодской демократии чуть ли не за бред сумасшедшего. Но однажды Антон Петрович, стерши пот со лба — работа с инертным и до тупости непослушным Коршуновым давалась более чем трудно! — и снисходительно усмехнувшись, сказал:

— Да будет вам, Леонид Егорович, смотреть в прошлое, ей-богу, будет! Возврата в него для нас не существует. Пора смотреть в будущее!

Тут-то, когда собеседник водил ладонью по лбу, и заметил Леонид Егорович синий круг, обычно прикрытый ловко напущенным чубом, а для пущей основательности и кепочкой.

— А что это у вас? — воскликнул он с едкой заинтересованностью. — Позвольте, да это печать?! Так вас поставили на учет? Хотелось бы поточнее узнать, где именно… Каинова печать, а? — Бывший вождь нехорошо засмеялся. — И вы предлагаете смотреть мне в будущее заодно с вами?

— Не будьте слепы. Прошлое у нас с вами разное, а будущее — одно, — невозмутимо возразил поводырь.

Леонид Егорович, забыв о печати, задумался над этими словами. Наконец он проговорил:

— Нет, не совсем так. Может быть, мы и идем к одной цели, но разными путями.

Антону Петровичу приходилось касаться своего пациента, а для этого он должен был преодолеть сначала два препятствия. Во-первых, еще была свежа в памяти былая вражда и, как ни верти, под слоем жира и под бременем страданий у Леонида Егоровича по-прежнему билось отравленное ядом сатанинского учения сердце, Леонид Егорович, несмотря на все душевные потрясения и духовные перегрузки последнего времени, оставался мракобесом, ретроградом, моральным уродом. Во-вторых, Леонид Егорович воплотил в себе и физическое уродство в чистом, идеальном, если уместно так выразиться, виде, он был огромной студенистой массой, внушавшей отвращение, мерзкой, провонявшей потом и грязью свиньей. Достаточно сплюсовать два эти фактора — идеологию растлителя душ, фарисея, потенциального убийцы и соответствующий внешний вид — чтобы понять, насколько деяние Антона Петровича приближалось к подвигу истинного самопожертвования.

Но справившись с этими препятствиями, воодушевившийся Мягкотелов вскоре достиг состояния, когда уже и не знал, как целесообразнее использовать свою готовность трогать и трогать бедного Леонида Егоровича и как бы невзначай не переступить черту, за которой его прикосновения утратят, по крайней мере в глазах стороннего наблюдателя, характер невинности и целомудрия. Леонида Егоровича, очень склонного валиться на пол, ведь нужно было водить и поддерживать, а ради этой цели в ход шли и объятия, и какие-то совместные пируэты, и некое подползание под исполинское брюхо. Однако Антон Петрович не терял ни присутствия духа, ни сознания, насколько комически выглядят их упражнения со стороны, и потому, что он был так трезв, так рационален, ему в конце концов пришла в голову идея показательной борцовской схватки с Леонидом Егоровичем на арене цирка. А прежнее ремесло режиссера помогло ему с предельной ясностью вообразить все аспекты подобного выступления, в том числе и материальное вознаграждение в соответствии с успехом у публики.

Он тут же изложил эту идею своему новому другу. Схватка, в которой обычный человек (и, следует присовокупить, человек интеллигентный, мирный, отнюдь не натасканный на всякие там кулачные бои) противостоит невиданному толстяку, почти что великану, медведю, в общем, созданию грубому и как бы даже ископаемому, — чем не смешно? чем не вдохновительно для зрителей даже и с утонченными вкусами? От публики отбоя не будет, особенно если принять во внимание всем еще памятное прошлое новоиспеченных артистов. Антон Петрович сознавал постыдность своей затеи, но в оправдание ее напирал на необходимость зарабатывать деньги, а уж эта необходимость заставит человека делать и куда более невероятные вещи. Леонид Егорович был категорически против цирка, утверждая, что с детства питал к этому увеселительному заведению отвращение, считая его вонючей клоакой, наглядным воплощением человеческой глупости. Автор проекта отступился от цирка и вспомнил о кафе, принадлежащем Макаронову, с которым он был знаком по либеральному единомыслию. Леонид Егорович снова заартачился, не принимая и кафе, и это лишь подтвердило, что он, хотя и встал на ноги, по-прежнему не желает возвращаться к трудовой деятельности. Но тут уж идею Мягкотелова поддержала коршуновская жена, заявив, что немедленно подаст на развод, если ее благоверный и дальше будет симулировать болезнь и несчастье. Леонид Егорович сдался. Приобретя друга в лице Антона Петровича, он как-то разведочно, не без робости гуманизировался, а следовательно, смягчился и в отношении жены и больше не внимал с холодным отчаянием и презрением ее угрозам бросить его, и хотя эта женщина после пережитого разлада уже не внушала Леониду Егоровичу прежнего уважения, а тем более любви, он делал все, чтобы она не привела свои угрозы в исполнение.

15. Люди набольшие и меньшие

Соня Лубкова, снова появившись в Кормленщиково, лихо подкатила на велосипеде к дому Коптевых. И Григорий, проницательно взглянув на нее, счел своим едва ли не священным долгом внушить девушке, что она, ради спасения собственной души, а главное, изящной словесности, обязана оставить литературное поприще. Он попросил у Виктора велосипед, оседлал ветхую, жалобно заскрипевшую под ним машину, и они весело помчались по лесной дороге, выбранной Соней.

Вскоре они миновали вялую деревушку, где за околицей тупо лежали в траве грязные бараны и овечки, а на валуне сидела присматривающая за ними крошечная старушка в очках и целлофановой обертке, прикрывающей от вероятного дождя худенькое тело. Издали она, блестящая, как бы воздушная, легкокрылая, являла весьма фантастическое зрелище. Путешественники вежливо поздоровались с этим ангелом, пасущим сонное стадо. Григорий пропустил вперед бойко крутившую педали Соню и получил возможность любоваться ее крепкими икрами, освобожденными от брюк, которые она закатала выше колен. Ему нравилось наблюдать, как ее женственно солидный зад растекается по сидению, колеблется и перекатывается из стороны в сторону. А то вдруг взмывает вверх, занимая очень вертикальное, отвесное положение и становится похож на два огромных уха, стерших и пожравших все, что их разделяло.

Затем потянулся обширный волнистый луг, пересекающийся на дальнем краю узкой и быстрой струей темной речушки. Некогда здесь, у границы леса, стояла деревня, а теперь лишь чернела кое-где гниль повалившихся бревен да сохранились еще сносно два больших дома рядком. Организованное житье-бытье превратилось в небылицу и заросло высокой, будто плывущей под ногами травой, полная тишина уводила, где-то вдали, как во сне, вереницу холмов вниз, в невидимое ущелье, откуда внезапно выглядывали мрачные лесные преграды. Григорий сплел ладони, заменяя ступеньку исчезнувшей лестницы, и помог Соне забраться в дом, а потом и сам прыгнул в таинственную и сырую прохладу. На полу валялись камни наполовину разрушенной печи, обрывки газет двадцатилетней давности, пыльные бутылки, комочки ссохшегося дерьма, останки металлической кровати, лоскутки детской панамы. Стекол и рам не было, и в пустые бойницы во все стороны просматривался превосходный ландшафт. Григорий присел на подоконник. Он видел с высоты окна крутой поворот речушки и ее терявшееся в лесу продолжение. Соня сказала, что никому не ведомо, где эта речка берет начало и где ее конец, и Григорий Чудов подумал, что мог бы без труда развеять этот наивный местечковый миф.

— Ты отлично сделала, что привезла меня сюда, — сказал он.

— А как же, как же. — Велосипедистка томно потянулась. — Только приехал ты сам, я лишь указывала путь. Будь точнее в выражениях. Будь хоть чуточку определеннее, открытее… сшиби парочку-другую печатей со своих тайн, нелюдимый мой Гриша! Трудно с человеком, когда не знаешь, о чем он думает… Ну а что до приезда сюда… как же! Мы должны путешествовать, узнавать, открывать… Натуры, подобные нам, наделенные поэтическим воображением, творческие, выглядят нелепо, когда сиднем сидят на месте.

Ее слова произвели в душе Григория значительную бурю. Час пробил. Пора открыться, внести некоторую ясность в их отношения. Обстряпать дельце, исполнить священный долг и удалиться с гордо поднятой головой. Вдолбить в милую головку Сонечки разумение, что она не пара ему, Григорию. Он соскочил с подоконника и остановился прямо перед нею, чтобы она могла видеть, как он насупился и построжал.

— Давай начистоту, Сонечка. Видишь ли, ты права, но отчасти… конечно, нам не пристало сидеть на месте. Это непреложная истина, и тут с тобой не поспоришь. Да я и не сижу… Я готов кочевать с тобой… Но что касается поэзии… Пойми меня правильно, Соня. Я могу допустить маленькую, скромную ложь в быту, но в поэзии я не допускаю и малейшей лжи.

Соня Лубкова скорчила умильную гримаску.

— Ты фанатик?

— Я фанатик. Уж где как, а в поэзии все должно сидеть на своих местах, в поэзии…

— Кто же твой любимый поэт? — перебила Соня.

— Давай-ка, — возвысил Григорий голос, — установим истину. Короче говоря, ты, если тебе неймется, пиши себе в свое удовольствие, но со мной об этом, Бога ради, не толкуй, потому что я… я не могу терпеть этого твоего вздора!

— Вздора?! — отшатнулась и вскрикнула девушка, медленно затухая, замирая в какой-то испуганной судорожности.

Григорий подтвердил со всей решительностью:

— Вздора. Почему ты переспрашиваешь? Я сказал что-то непонятное?

Она вся сжалась там, в углу, куда с невнятным возгласом юркнула от своего критика, сделалась маленьким несчастным зверьком, загнанным и дрожащим от страха. В ее глазах замерцали растерянность, обида, даже страдание, как если бы Григорий ударами молота сокрушал всю ее жизнь и судьбу. На мгновение она ощутила себя драконом, беспомощно опрокинувшимся на спину у ног коня, на котором восседал разящий копьем Георгий Победоносец. Московский гость едва не засмеялся, видя поражение ее гордыни и зазнайства, его руки поднялись на уровень груди, и он удовлетворенно потер их друг о дружку.

— Кто дал тебе право судить? — прошептала Соня. — Категорически так… Кто дал тебе право?

— Не упорствуй, — тихо и неумолимо выговорил Григорий.

— Нет у тебя права судить так категорически, — злостно упорствовала она в своем углу.

— Возьми в толк, Соня, подойди трезво и критически, — продолжал наставлять Григорий. — Неужели ты сама не сознаешь, что все твои писания…

— Молчи! — вскрикнула она.

И это была уже не просто смешная и нелепая комедия. Григорий тоже вспылил. Похоже, ожесточенное упорствование девушки разверзло под его ногами бездны. Свалишься в них — и окажется, что и вся твоя жизнь тоже ломаного гроша не стоит.

— Ты не заставишь меня молчать! — крикнул он; он вообще вдруг закричал и угрожающе шагнул к писательнице. Он готов был любым способом доказать ей, что лучше вовсе не существовать, чем писать вздор, который пишет она, и все это должно было страшно загреметь в пустом, покинутом доме. Однако в последний момент Соня Лубкова предпочла ретироваться, с замечательной ловкостью и отвагой выпрыгнув в окно.

Григорий не спеша спустился к велосипеду, который лежал в траве, выбрался на дорогу и покатил, от нечего делать высматривая в дождевой пыли следы улизнувшей Сони. Солнце скользило по кронам деревьев. Сумрачнее и глубже становилась синяя прозрачность воздуха. Все так же неподвижно и скорбно возвышалась над застывшими животными древняя пастушка в блестящей накидке, сверкавшей всей бездной небес, и какая-то другая старуха, семеня курицей, перебежала дорогу перед колесом велосипеда, на котором ехал Григорий. Наивная сцена, разыгравшаяся в заброшенном доме, не могла удостоиться продолжения на небесах, но красота неба рассыпалась в природе множеством образов, сочетавшихся во всю красоту земных явлений. Так представлялось Григорию, так думала его быстрая мысль, извивавшаяся в мирах, жаждавших насыщения от его полноты. Но всю ли? По крайней мере, в стихах эта красота должна была стать всей, всеохватной, всепроникающей. За деревней в дремучий лес косо падали лучи совершенно кирпичного цвета. Григорий остановился, присел на пенек и задумался, потом достал из кармана брюк мятый лист бумаги, карандаш и принялся писать. Красота, рассыпавшаяся и сочетавшаяся, теперь сосредоточилась в тех косо падавших лучах заходящего солнца. Тот факт, что бумага и карандаш оказались при нем, и та обстоятельность происходящего, которая заключалась даже и в измятости листка, придавали реалистическую убедительность не только строкам рождавшегося стихотворения, но и как будто надуманной, на первый взгляд, гротескной позе поэтического размышления, в какой поэт сидел на пеньке, машинально отбиваясь от надоедливых комаров. И именно потому, что все так сходилось, прилагалось одно к другому, и еще потому, что он, занятый исключительно раздумьем, успевал в то же время успешно делать еще множество более или менее нужных дел, стихи непременно должны были получиться хорошо, не должен был, не мог он в данном случае сплоховать. Неудача не стала бы катастрофой, но подразумевала бы какую-то пустоту, которую ему ни при каких обстоятельствах и никакими усилиями не заполнить. К счастью, стихотворение удалось. Ему особенно понравилась строчка «бесшумный невод сочетаний», уж она-то удалась вообще наславу.

Но, честный перед собой, он признавал, что хватил не по зубам. Что если и заключается некая правда в словах о всей красоте, как и в строчке о бесшумном неводе, то правда не сегодняшняя, правда, которую сегодня, допустим, он понимает в отвлеченном, абстрактном ее смысле, но какое-то кровное знание которой еще не состоялось в его сердце и состоится, может быть, завтра. Если, конечно, препятствия и испытания не помешают ему, если он достигнет той степени умиротворения, той слитности с миром, которая сама по себе станет одним из явлений этого мира и вместит в себя его красоту, как частное вмещает черты общего.

Как бы то ни было, удача, даже если она по-настоящему объяснится лишь завтра, льстила самолюбию Григория. Уже в сумерках он вернулся в Кормленщиково и, выходя из сарая, куда загнал велосипед, увидел приближавшегося к дому летописца Шуткина. Никаких чувств не шевельнулось в его душе при виде этой старой и суетной фигуры, гарпуном нацелившей на него безобразный нос. Старик ужасно обрадовался, что застал дома своего молодого друга и что наконец имеет возможность высказать ему все накипевшие в его сердце упреки, излить в красноречии своего одиночества удивление черствостью Григория, невниманием к старому человеку, который успел его полюбить, и, естественно, безразличием к поставленной ими перед собой задаче. Разве они не поставили целью выяснить, что представляет собой мэр Волховитов и его камарилья? Разве они не намеревались сообща защитить город от происков сверхъестественных сил?

Григорий не пригласил старика в дом, где Виктора появление нового лица наверняка подвигло бы на нескончаемый монолог. Неторопливым шагом они выдвинулись на главную улицу поселка, и Мартын Иванович продолжал свои горькие сетования:

— Я вас так ждал… А вы забыли обо мне! Почему? Вы решили, что не стоит заниматься делом, о котором мы говорили? Или сочли, что я для вас неподходящая компания?

Григорий шел спокойно, смотрел на тихие дома и темные прочерки леса за ними и слушал старика. Ничто в нем не дрогнуло, когда тот так жалобно перед ним вывернулся. На его лице, истончившемся в серой пыли вечера, не возникло ни брезгливой гримасы, показывающей всю меру его отвращения к слабому, жалующемуся существу, ни улыбки, говорящей, что он признает справедливыми его упреки и сожалеет о своей вине.

— Ни то, ни другое, — ровно ответил он, когда Мартын Иванович умолк и посмотрел на него в ожидании объяснений. — Когда мы расстались в прошлый раз, в больнице, у поэта… а! как ни странно, я не помню его имени! Так вот, я вовсе не думал, что мы больше не увидимся, и не собирался бросать то, что вы называете нашим общим делом. Но у поэта я повел себя не лучшим образом… сказать по правде, я не хотел бы возвращаться к этому эпизоду и много говорить о нем… скажу только, что действительно совершил недостойный поступок, после которого счел, что просто не имею права видеться с вами. А может быть, это следует назвать элементарной трусостью… не будем об этом, ладно?

Со все возрастающим удивлением слушал Мартын Иванович. Слова Григория показались ему бездушными, и мурашки поползли по его спине, словно не живой человек говорил с ним, а холодная мраморная скульптура. Чего-то не понимал старик в молодом друге и чувствовал это; возможно, он все-таки не улавливал какой-то особой тайны его рассуждений, в которой и таилось желанное, необходимое для жизни тепло. Он-то полагал, что все будет просто, он приедет в Кормленщиково, найдет Григория, поговорит с ним по душам и между ними восстановятся добрые, сердечные отношения. Эти отношения были для него в конечном счете нужнее, чем абстрактная борьба с беловодской властью. А возникало что-то совсем другое. Тайна, окутывающая рассуждения Григория, скрывающая под непримиримым холодом его душевное тепло, которое он словно бы сделал недоступной старику истиной, эта тайна обязывала не к душевным отношениям, а к неким идеологическим прениям и даже, наверное, схватке. Мартын же Иванович не был готов ни к спорам, ни тем более к идейной борьбе с тем, кого он считал своим единственным другом.

— А этот ваш недостойный поступок… он не помешает нашему делу, то есть в нравственном смысле и вообще? — спросил Шуткин подозрительно. — Расскажите мне все…

— Я вам ничего не скажу, — отрезал Григорий.

— Ничего? Господи!.. И вы не собираетесь никак действовать? — спросил старик быстро и растерянно.

Неопределенная улыбка тронула уголки рта Григория.

— Скорее, не собирался в прошлый раз, — возразил он, — хотя вам могло показаться, что я уже действую. Да, я, можно сказать, вводил вас тогда в заблуждение. Вспомните, разве я не постарался перевести вашу тревогу в план отвлеченной философии? Я высказал мнение, что коль над нами властвует непостижимая тайна нашего происхождения и нашего пути, то следует признать и права за такой властью, как нынешняя беловодская. Признать хотя бы потому, что мы в этом случае почти так же бессильны, как и в первом, когда имеем дело с непостижимостью Творца. Но с тех пор мое отношение к этой проблеме претерпело значительные изменения, да, именно так, значительные изменения, и я больше не смотрю на нее как на отвлеченную.

— Значит, мы будем бороться? — обрадовался старик. Он хотел забежать вперед и пожать Григорию руку, с торжеством глядя ему в глаза.

Однако Григорий жестом остановил его.

— Нет, — сказал он.

— Нет? Но почему?

— На этот раз я не буду вводить вас в заблуждение. И хочу, чтобы вы сразу поняли мою мысль. Она довольно проста. Вы должны понять, что невозможны никакие наши совместные действия.

— А я как раз этого не понимаю! — вспыхнул летописец и пожевал губами, устраняя брызнувшую на них слюну.

Григорий невозмутимо разъяснил:

— Для того, чтобы человек мог действовать, ему нужна определенная свобода действий. И я в этом смысле не исключение. Но я не хочу делить свободу на двоих. Свою или вашу, не знаю, как тут определить… скорее всего, свободу как таковую… Ведь мы даже, если уж на то пошло, не единомышленники, скажу больше, трудно найти других таких разных людей, как мы с вами. Поправьте меня, если я, по-вашему, не прав. Но сколько бы вы не доказывали мне обратное, я все равно буду видеть огромную разницу между нами, эту темную пропасть. И чтобы я мог согласовать свои действия с вашими понятиями, я должен был бы сначала признать и усвоить какую-то необходимость такого согласия. А в чем другом она может заключаться, если не в простейшей и глупейшей уравниловке? Вот теперь подумайте и скажите: ради чего я стану строгать, обрабатывать, сглаживать острые углы, заниматься нивелировкой, подгонять себя под вас? Только ради того, чтобы мы с вами испытали чувство, довольно сомнительное, единения, а затем вместе выступили против власти? Результат, согласитесь, не ахти какой, не слишком-то заманчивый. И что нам останется в случае поражения? Вот то самое пресловутое единство? Им сыт не будешь! Я не имею ничего лично против вас, наоборот, я отношусь к вам, к вашему труду и к вашим сединам с громадным уважением. Но я действительно решу выступить против власти или против чего-то не менее серьезного и опасного лишь тогда, когда увижу, что готов сделать это сам, никак и ничем не ограничивая свою свободу.

— Но таком случае вам гарантировано поражение… — Старик с сожалением, как на обреченного, посмотрел на Григория.

— А подумайте, к чему привела бы наша совместная победа, — перебил тот. — К дележу трофеев. Этим кончается всякая революция. Она, как известно, любит пожирать собственных детей.

— Но как же вы думаете избежать общей участи? — вскричал Мартын Иванович, пораженный несговорчивостью друга.

— Какой общей участи? — Григорий иронически хмыкнул. — Если вы о смерти, то я не собираюсь ее избегать. Я могу смотреть на нее как на проблему, которую должен и хочу решить по-своему, но было бы смешно, если бы я думал, что не бывать моему путешествию на кладбище в деревянном ящике. Если же вы под общей участью подразумеваете еще что-то, более узкое, а то и вовсе смысл и содержание нашей цивилизации… то я ведь от такой участи не бегаю, а равно и не ищу с ней сближения, я… просто живу!

--

Блуждая по поселку и беседуя, они случайно оказались возле дома, на первом этаже которого располагалась квартира директора Лубкова. И там путь им преградил Макаронов. Но прежде, чем это случилось, Мартын Иванович все же успел высказать свое мнение об услышанном из уст его молодого оппонента. Старика задели за живое не столько истины, которыми тот думал опровергнуть и свести в ничто его выстраданную «святую простоту», сколько высокомерный и самодовольный тон Григория.

— Поймите! — горячо воскликнул летописец, как в быстром полете птица клювом резавший сумерки своим чудовищным носом. — Вы говорите так потому, что молоды, полны сил и мните, что такое ваше состояние продлится еще Бог знает как долго. А может быть, до сих пор сохранили детскую веру, что уж вы-то точно не умрете! Вот вы и извлекли из всего, что можно понять в нашем мире, какую-то часть и решили, что она составит ваши убеждения и что этих убеждений вы отныне будете придерживаться всегда, до самого конца. Но до самого конца… это невозможно, поверьте! Наступит момент, когда вы уже не сможете быть твердым и суровым, самонадеянным, и всякая твердость покажется вам смешной… Да, да! Дело даже не в убеждениях, они сами по себе могут быть прекрасными, а в том, что и наилучшие убеждения когда-нибудь да отпадут сами собой, перестанут волновать, забудутся…

— Вы слишком просто рассуждаете, очень физиологически, — заявил Григорий с плохо скрытым раздражением. — Не стоит и жить, когда считаешь неизбежным положение вещей, о котором вы говорите.

— А вот и стоит, стоит! — выкрикнул Мартын Иванович запальчиво. — Жизнь по-настоящему только и начинается, когда проходит время всяких иллюзий… Одним словом, я вам скажу, наступит старость, и вы поймете, что готовиться к смерти, имея в запасе только какую-то часть мира, будто бы принадлежащую вам, это все равно что прыгать в пропасть в уверенности, что какой-то невидимый слуга уже приготовил вам на ее дне для приземления смягчающие удар перины. Ах, простите мне эту аллегорию! эту высокопарность! — закричал Шуткин. — Я неточен, вы, может быть, и не понимаете мою мысль… Но я так хочу вас предупредить, я должен вас предостеречь! Не заблуждайтесь, не обольщайтесь… Наступит день, когда вы уже не сможете удовлетворяться какими-то узкими принципами, как бы достойно они не выглядели. Не сможете просто потому, что по старческой немощи не в состоянии будете их отстаивать и защищать. И как только вы почувствуете эту свою уязвимость, вами овладеет озабоченность… а так оно и будет, не сомневайтесь… озабоченность самого общего характера, как ни смешно это звучит… Даже если вы будете злым, раздражительным, желчным стариком, ваша злость будет проистекать именно из тревоги за судьбы всего мира, не больше и не меньше. А о всех тех явлениях и идеях, которые вы когда-то сочли близкими себе, вы напрочь забудете! Знаете, в чем будет состоять ваше опасение? В мысли, что вы вот скоро умрете, а мир и дальше будет существовать, — но как, как же он будет существовать без вас? все ли будет в нем правильно? успели ли вы сделать все зависящее от вас, чтобы в нем было все правильно? О, это бесплодная тревога, я понимаю, это мечтания! Но вы от нее не отвертитесь, и я вам скажу, что вы будете делать! Вы уже не пройдете по земле не глядя себе под ноги, потому что станете бояться, что наступите на безобидного дождевого червя или раздавите цветок, какую-нибудь травинку, былинку… Вы обойдете стороной дождевого червя, улыбаясь ему, и в голове у вас при этом будут такие вроде бы маленькие, слабые мыслишки, но в действительности такие необъятные и несокрушимые! Все это глупо с точки зрения сильного, уверенного в себе человека, но это и есть та правда, которая и для него со временем станет единственно доступной. И кто знает, не выше ли эта правда всякой другой!

Утомленный длинной и чересчур пылкой речью, Мартын Иванович шумно перевел дух и стер пот со лба, а затем сгорбился, безвольно свесил руки и поболтал ими в воздухе, сбрасывая напряжение.

— Зачем же вам в таком случае горячиться из-за тех, в мэрии? — высокомерно усмехнулся Григорий. — Они не черви, их не обойдешь стороной, а улыбаться им, как я понимаю, у вас нет ни малейшего желания. Столкновение с ними приведет не к маленьким или большим мыслям, а к обыкновенной боли… к той ужасной боли одиночества и страха, какая бывает у человека, умирающего в больнице…

Мартын Иванович покачал головой, выставил вперед сухие черные ладони, умоляя Григория не говорить того, что он по молодости и легкомыслию знать не мог.

— Я хочу разобраться, во всем… вообще… Понять и дать оценку…

Развить мысль Шуткину не удалось, ибо Макаронов преградил заговорщикам путь. Собственно, он лишь оказался у них на пути, и он заметил их, когда они были еще далеко, они же долго и не то чтобы упорно, а просто по-настоящему не замечали его. Это особенно насторожило и ожесточило коммерсанта, и он твердо решил не уступать этим двоим дорогу, даже если они, что называется, пойдут на него грудью. Макаронов стоял под окном лубковской квартиры, опираясь на палочку, поскольку его нога еще не вполне пришла в норму. Мартына Ивановича он не знал, но Григория Чудова знал, как ему представлялось, даже слишком хорошо, иными словами, знал как своего самого изощренного и злого врага в борьбе за обладание директорской дочкой. Как ни крепился Макаронов, накопляя мужество и решимость перед неизбежным столкновением, в последний момент он все же дрогнул, не сумел встретить соперника во всеоружии грозного и многозначительного молчания.

— Куда вы? — завопил он по-бабьи, как это нередко с ним случалось. — К ней? Нельзя! Ее нет дома! И нечего вам тут делать! Это нечестно!

Обвинение в бесчестности, брошенное в лицо Григорию, который всего лишь по чистой случайности оказался под окнами Сони Лубковой, должно было остаться на совести Макаронова и уж в любом случае без серьезных последствий, как необоснованное, однако оно произвело на Григория весьма сильное впечатление. Ведь за всякими гордыми и, что греха таить, жестокими словами, которые он говорил Мартыну Ивановичу, стоял страстный шепот, отдаваемый им вечернему ветерку: я хочу быть честным. Это переливалось в некую клятву, и не его вина была в том, что ветерок по какой-то своей стихийной прихоти нес его к дому Сони, а между тем Макаронов обвинил его именно в бесчестности — словно обрушил на его голову проклятие!

Григорий нахмурился и огляделся по сторонам, как бы высматривая подмогу в той неравной борьбы, которая предстояла ему с Макароновым. Возможно, так оно и было, Григорий искал помощи, а схватка действительно предстояла неравная, ведь он, Григорий, был умен, а Макаронов глуп. Глупость могущественна тем, что, ничтожная и жалкая в отдельном человека, она неистребима как явление; как массовое явление она гораздо страшнее, чем свойство драконьих голов множиться на месте каждой срубленной. Поэтому Григорий сразу увидел перед собой не одного Макаронова с палочкой, защищавшего свою маленькую правду, свое право на Соню, которое Григорий и не собирался отнимать у него, а макароновых как вид, как класс, как колоссальное всемирное братство.

Внимание Григория привлекло грандиозное облако, словно нарисованное на вечернем небе. Оно неподвижно и низко стояло над лесом. Формы оно было самой необыкновенной, причудливой — жуткая гармония и пышный распад, все в нем нагромождалось, тучно наворачивалось одно на другое, давало тусклые, унылые извивы, вдруг переливалось живыми красками, исчезало и вновь вывертывалось из бездны, скрытой в этом разнузданном творении природы, и, словно выпотрошенное или вывороченное наизнанку, не имело, казалось, ни начала, ни конца, ни смысла. Это было олицетворение бездушия и слепоты природы и в то же время могло быть живой, непосредственной, какой-то счастливой и светлой душой мира. Глядя на него, Григорий невесело прикидывал свои шансы на отыскание той области мироздания, где возникают и откуда приходят макароновы, отечества, которому они обязаны своим несносным, ужасным существованием. Человек мал и слаб перед таким облаком, перед непостижимым, перед сном, порождающим чудовищ, и по внутреннему своему состоянию Григорий сейчас всего лишь безуспешно, бездарно метался на узком пространстве поселка, который в это мгновение предстал перед ним декорациями дешевого фарса. Однако тайным знанием он знал, что возможна победа, если будет установлена область зарождения макароновых, разгадана тайна их происхождения; во всяком случае, не стыдно и погибнуть, сражаясь с их темным и злым царством.

Григорий все медлил с ответом, и его молчание постепенно приобретало характер поучительной мудрости, которую совсем необязательно высказывать вслух. Но Макаронов был недостаточно прозорлив, а в учении и вовсе мало изощрен, чтобы просто и с достоинством принять этот урок, и молчание противника, который то устремлял взор на небо, то с какой-то скрытой насмешкой пялил глаза на него, он истолковал как вызов и оскорбление. Он отступил на шаг от Григория, почти задохнулся от гнева, сжал руками горло и возвел очи горе. Да, вызов, заключавшийся в молчании врага, потряс его. Но даже если он и не предвидел такой выпад со стороны Григория, то всегда был готов к сцене, демонстрирующей его самые сильные стороны, а именно умение изумляться и впадать в особого рода аффектацию. И он безупречно все разыграл. В его трагической позе чувствовалась школа.

Макаронов вдруг как будто озяб, несмотря на душный вечер. Затравленно озираясь, он стоял в двух шагах от Григория и Мартына Ивановича, несчастный и всеми покинутый в сгустившихся над его головой сумерках; извивался, курился, как дымок, кутаясь в тощую рубашонку, блекло повисшую на нем, и стискивал тоненькие кулачки на своей впалой груди. Палочку он отбросил, и она валялась у его ног.

— Что случилось? — засмеялся Григорий. — Вы же обеспеченный, состоятельный господин, хозяин жизни… что это за облик вы приняли?

— Эксперимент… — пропищал Макаронов.

— Эксперимент? Какой? В чем дело? Вы что-нибудь понимаете? — отнесся московский гость к своему спутнику.

— Ровным счетом ничего… — пробормотал совершенно сбитый с толку летописец. — Это странный молодой человек…

Макаронов дрожал и ужимался весь, его била лихорадка, и почти заискивающе, едва ли не дружеским тоном особой интимности, он произнес:

— Ты экспериментируешь, я понял… Нанес мне энергетический удар… Сильно! Только не мучай меня, я прошу… Тебе все удалось, но ты видишь, я едва держусь на ногах, так что не мучай меня и не смейся надо мной…

— Ты заболел?

— И ты еще спрашиваешь? Такая масса энергии вдруг свалилась на меня… как я устоял на ногах? Сам не понимаю. Только не смейся надо мной, ты же видишь, каково мне… Веди игру честно, даже если это злая игра… А игра это злая. Но будь благородным, не поддавайся дурным соблазнам…

— Видишь ли, — сказал Григорий, — у меня и намерения не было наносить тебе удар, вообще причинять тебе какой-нибудь вред… ну, по крайней мере в том роде, как ты это понимаешь. Так что прости, я не могу взять на себя ответственность за то, что с тобой сейчас происходит.

Макаронов, продолжая извиваться от боли, возразил:

— Ты наносишь удары, и все тут. Тебе не обязательно знать об этом. Такой уж ты человек. Ты опасен… Только теперь не смейся надо мной, я просто не был готов, не успел создать защиту… Ты вот что, уходи. Это будет лучше всего. Нечего тебе делать у Сони.

— Я хожу там, где мне хочется, — сурово отпарировал Григорий.

— Ты злой человек, ты разрушитель, страшный эгоист, ты знаешь только себя… а над нами вздумал посмеяться, надо мной и Соней. Но что нам твой смех! У нас своя жизнь, и, поверь, мы даже под страхом смерти не променяем ее на твою. Я даю Соне все, что в состоянии дать… она богата, в духовном смысле, понимаешь? Она ни в чем не нуждается… блестящий человек, одаренная, большая писательница! А ты вздумал над ней смеяться!

Григорий догадался, что Соня успела уже пожаловаться жениху на ту взбучку, которую он, как собрат по перу, задал ей. И еще он понял, что демоническая девушка открыла Макаронову тайну о своих сверхъестественных способностях и тот в простоте душевной решил, что коль ему самому обладание такими способностями не светит, то надо хотя бы порой становиться жертвой тех, кто ими обладает. Между прочим, так ему легче было переносить беспокойный нрав Сони и ее вечные капризы, — с дьяволицей, с чаровницей этой не шибко-то поспоришь, стало быть, только и есть выход, что подчиниться. Презрительная усмешка скользнула по губам Григория. Он сказал Шуткину:

— Пойдемте, Мартын Иванович, мы достаточно послушали этого дурака.

И вдруг до него дошло, что Соня уже давно, спрятавшись за занавеской, наслаждается этой сценой. Кровь бросилась в голову Григорию. Он угрожающе зашевелился под открытым окном, привлекая внимание девушки, еще не думая, что скажет ей. Вечер был теплый, и в окно писательницы входила свежая ласка воздуха, несшая успокоение и хорошие мысли. Все вокруг подтверждало чистоту и непорочность Сони Лубковой, воспевало смелую и светлую ворожбу ее чувств, которая покорила, казалось, даже природу. Григорий шевелился, терся о стену дома, покрякивал, не отступался от своего намерения достойно завершить начатый в заброшенном доме разговор. Наконец она медленно и с испытующим ожиданием выдвинулась из глубины комнаты, ее лицо, размякшее в невыплаканной обиде, было хорошо и таинственно, как персик, слегка побуревший в сиропе. Волнение перехватило горло Григорию, и он тотчас выдохнул самое главное:

— Соня, я и сейчас готов повторить все то, что сказал тебе днем.

— Неужели? — Она с видимым усилием изобразила саркастическое удивление.

— Соня, — построжал Григорий, желая, чтобы девушка сразу поняла, что он не фантазирует, а говорит истинную правду, и действовала уже сообразно этой правде, — ты не ослышалась, я сказал как есть…

— Тебя обманули, — перебила Соня. — Иди ко мне. Кто-то над тобой посмеялся, тебе внушили ложные мысли на мой счет, а ты поверил. Иди ко мне…

Она звала Григория, чтобы рассеять его тяжелые бредни, протянула руки из окна, и он, сам не зная зачем, взялся за них. Он оказался вдруг податливым и повлекся. В его голове мелькнула отчаянная мысль, что в сложившийся на особый манер уклад его жизни у Коптевых вносится ужасная дисгармония, дикий хаос, что больше ему никогда не быть сдержанным и изысканным, слушая тонкие замечания Веры и проникнутые неуместным пафосом тирады Виктора, и отныне на все вокруг ложится толстый и горячий слой пыли, все повергается в тоску и безысходность. Но эта мысль не могла одолеть чары Сони Лубковой и вернуть его в прежний призрачный и все же крепко сбитый мирок.

Когда же он словно завис над землей, близко чувствуя жар ждущей девичьей груди, той груди, что истосковалась в тесноте макароновского жениховства, кто-то схватил его за ногу и потянул вниз. Григорий вскрикнул. Соня засмеялась, потому как тот раскрытый возле ее груди рот, из которого вырвался крик, был удивительно похож на истово разинутый клювик птенца, заприметившего летящую к гнезду с добычей мать. Обернувшись, Григорий увидел — увидел с той неподдельной ясностью, какая бывает только в тихие летние вечера и особенно когда та или иная сценка жизни вдруг приобретает характер суровой, скандальной драмы, — разъяренного Макаронова. Лицо бизнесмена было похоже на кучу пропитанного кровью песка. Григорий инстинктивно ухватился за Соню покрепче и лягнул ногой ее жениха. В короткий миг все негромко переругались: Соня, заузив глаза и медленно, устрашающе поводя головой из стороны в сторону, зашипела на Макаронова, чересчур далеко зашедшего в своей матримониальной бдительности, а тот рычал и грыз соперника, который молча, с холодным и судорожным бешенством отбивался. Жених и невеста тянули Григория в разные стороны, а его положение на узком подоконнике вообще отличалось крайней неустойчивостью, в чем конце концов воспользовалась сила Макаронова, и Григорий полетел вниз, на землю, своей цепкой тяжестью вытаскивая Соню из комнаты и увлекая в общую кучу. Они смешались с пылью и скрылись в карусельном мельтешении горячечной борьбы, за которой наблюдал лишь онемевший от изумления летописец Шуткин.

--

Крайности любви к ветреной Соне принуждали Макаронова лицедействовать и выставлять себя недоумком перед теми, на кого само волеизъявление девушки указывало ему как на близких к успеху соперников. Случалось ему и совершать поступки, которые человек сдержанный и, разумеется, воспитанный назвал бы непристойными, чтобы не употреблять более крепкого словечка, но они по большей части оставались секретом этой парочки, видимо, из-за их уже совершенно личного характера, что останавливало даже Соню, которая была готова выбалтывать очень многое о своем незадачливом женихе. Намеревалась ли директорская дочка в конце концов выйти за Макаронова или у нее с самого начала только и было в планах что помучить его, поиграть им, взять у него как можно больше денег, а потом прогнать, неизвестно да и не столь уж важно для настоящего повествования. Соня, как бы она ни выпячивала себя, ни бросалась из крайности в крайность и ни воображала себя стоящей неизмеримо высоко над Макароновым, ничего выдающегося собой все равно не представляла. Тот Макаронов, над которым она словно бы вершила суд, неизменно празднуя свой триумф, был всего лишь ничтожным отражением подлинного Макаронова. А может быть, даже еще и отражением отражения, поскольку в высшем смысле Макаронов был даже гораздо глупее, чем это была в состоянии себе представить Соня, тогда как то существо, которое Соня попирала, отражало все-таки нечто солидное, по-своему блестящее и рафинированное, иначе говоря, купца или даже финансового магната, весьма худородного и худосочного, но с внушительным кошельком. Следовательно, эта игра с зеркалами, в большей степени сознательная, чем стихийная и вынужденная, игра, наводящая на мысль, что стоит поискать где-то среди перекрещивающихся отражений и Макаронова насмешливого, с циничной ухмылкой на губах, заслуживает куда более пристального внимания, чем, скажем, поэзия Сони и ее личность.

Еще одной проекцией изменчивого образа Макаронова с изрядной долей условности следует признать его наличие на некоторых рекламных щитах, украшавших улицы города и, разумеется, представлявших парня в самых дурацких, неприемлемых для разумного человека положениях и с отвратительными гримасами на физиономии. Как это ни отрицал сам Макаронов и какие бы доводы против ни приводила действительность, многие из знавших его упорно держались мнения, что он лицедействует и на ниве рекламы, огребая, естественно, немалые барыши. Но это, скорее всего, наветы и к истинным эманациям макароновской сущности отнесено быть не может.

Еще в пору громких митинговых речей Макаронов едва ли не тайком отъезжал за пределы отечества, разживался мелким товаром и, вернувшись в родные палестины, довольно успешно распродавал его на рынке. К тому моменту, когда им овладела охота выступить против новой беловодской власти, он уже не лично завлекал покупателей торговым зовом, а имел небольшой штат реализаторов, и неожиданное произрастание рогов окончательно отвратило его от политики и склонило к коммерции. Оказав кое-какие услуги знаменитому в Беловодске Кащею и получив за них приличное вознаграждение, он стал вполне состоятельным человеком и позволил себе открыть кафе, которое Соня Лобкова только из вредности называла грязной забегаловкой.

Когда бывшие вожди пришли к нему и поведали, что нужда не оставляет им иного выбора, как устроить собственный цирковой номер, Макаронов впал в сентиментальность и долго распространялся о испытанных им в политике страданиях и мытарствах, едва, к примеру сказать, не украсивших его навсегда рогами. Своими выкладками владелец кафе хотел не столько утешить новых работников, сколько сразу привязать их к себе впечатляющим намеком на атмосферу дружбы и взаимопонимания, которая и возможна лишь благодаря душевной щедрости их нового хозяина. А к подпитке благородными, не исключено даже, возвышенными и поэтическими чувствами как нельзя лучше располагало печальное на вид умозаключение, что как вождей нынешняя власть, обрекавшая на нищету и убогое существование весь беловодский народ и каждого в отдельности, сделала бывшими и к тому же еще комическими борцами, так его, некогда первого среди беловодских либералов, заставила играть весьма низкую роль владельца грязного притона. Убогие и униженные понимают друг друга лучше, чем богатые, сытые и беспечные.

Дойдя до этой сентенции, Макаронов сообразил, что, пожалуй, излишне сгустил краски, а то и настроил Мягкотелова с Коршуновым на меланхолический, но с большим оттенком взыскательности лад, в результате чего они пожелают требовать у хозяина чрезмерную мзду за не Бог весть какой усердный труд, ссылаясь при этом на якобы царящую между ними атмосферу взаимопонимания. Почувствовав необходимость внесения в разговор деловой нотки, он встал, шагнул, опираясь на палочку, к новым работникам и стал рисовать радужные перспективы, ожидающие как кафе, так и бывших вождей в случае успеха их трудовой деятельности. Макаронов не удержался от более чем сомнительного при сложившихся обстоятельствах замечания:

— Давно пора было взяться за ум!

Отставные политики тревожно переглянулись: не хочет ли этот легкомысленный и вертлявый тип сказать, что их прежняя служба, их долгое стояние на страже интересов народа не достойны ничего большего, как именоваться недоразумением? А Макаронов уже летел вперед на крыльях своего делового вдохновения, попутно вознося хвалу озарению, посетившему Мягкотелова и Коршунова. Не иначе как сам Господь Бог надоумил их! И разгадать причину этого милосердия Божьего, благодати, снизошедшей на них, не составляет большого труда. Они страдали, и Бог сжалился над ними.

Макаронов, прищурившись, окинул проницательным и придирчивым взором сидевшую перед ним парочку, он искал точное определение их былых, может быть, еще не вполне изжитых страданий. Разговор происходил в небольшой комнате при кафе, которую Макаронов считал своим кабинетом. Он не понимал, что эти бывшие страдают и сейчас, просто оттого, что он болтает и несносен в своем красноречии. Доверившись последнему, он самым задушевным тоном, на какой был способен, объявил источником их страданий непомерную толщину, возникшую из ничего и канувшую в ничто, в общем, Божья кара и Божья милость одновременно, т. е. для Бога, обитающего в вечности, разумеется, действительно только миг, а для преходящего человеческого существования — денек-другой бессильных мук с последующим сладким от них избавлением. Леонид Егорович, услышав это, спрятал лицо в ладонях, делая вид, будто стирает с него пот, но явившаяся Макаронову убитая горем фигура не натолкнула того на догадку, что он маленько запутался в своих умозаключениях, в лучшем случае, не совсем удачно каламбурит. Ведь в сидящих перед них выходцах из страдания он видел не живых людей, а людей, осиянных и поглощенных великой коммерческой идеей. Без этой замечательной идеи, подсказанной Всевышним, «Гладкое брюхо» так навсегда и осталось бы заурядным местом потребления пищи и спиртного, теперь же, когда здесь предвидится ежевечерняя, без скидок на усталость или какие-нибудь там недомогания, схватка вождей (бывших ли, нет, не имеет особого значения), посетители наверняка повалят толпами, а факт участия в номере людей высокой образованности и примерного воспитания обусловит скорое превращение забегаловки в очаг подлинной культуры.

В пылу подготовки к сенсации Макаронов даже как-то наспех уверовал, будто он сам и придумал преображение вождей в артистов. Они уже казались ему слишком тупыми и косными, чтобы додуматься до подобного самостоятельно или хотя бы воспринять подсказку извне. А потому он, не довольствуясь больше званием владельца кафе, назначил себя еще и директором труппы «Красный Гигант и Голубой Карлик», — кстати сказать, трико для артистов шились из материалов, цвета которых точно соответствовали тем, что назывались в сочиненных самозванным директором сценических кличках. Почему Коршунову достался красный цвет, в комментариях не нуждается, а вот с голубым было сложнее, тут уж явно сработала необузданная фантазия бизнесмена, и на поверку выходило, что прежние либеральные воззрения Мягкотелова, да и самого Макаронова, каким-то образом составили в воображении последнего поэтическую параллель с благородной кровью аристократов.

Директору очень хотелось тоже выйти на сцену, особенно в первый вечер, когда ожидалось небывалое стечение любопытных и жадных до всего скандального зрителей. Он взял себе роль судьи поединка, а чтобы его работа не осталась в тени жирового могущества Коршунова и неуемной боевитости Мягкотелова, заказал для себя костюм клоуна, правда без масок и всяких колпачков, надеваемых на нос, ибо всячески старался избежать анонимности. Таким, в цветастом балахоне с огромными пушистыми пуговицами, в длинном колпаке и ластообразных башмаках, увидит его Соня и, несомненно, будет поражена размахом его изобретательности и предприимчивости. Прибою ее гонора не сокрушить скалу, какой он предстанет на премьере номера, и останется лишь пена у его ног. Конец Сониного кокетства представлялся ему делом решенным, но так, впрочем, бывало всякий раз, когда он готовил девушке какой-нибудь неожиданный подарок.

Коршунов был, конечно же, не гигантом, а всего лишь мешком, набитым кишками, слизью и экскрементами, равно как и Мягкотелов получил прозвище просто из соображений усугубления драматизма предстоящей схватки, отнюдь не будучи карликом. Но и предполагалась ведь не братоубийственная борьба до победного конца, а мирная и как бы полюбовная ничья, только достигаться она должна была ценой великой самоотдачи бойцов, правдоподобных стараний и целого ряда комических положений, призванных вызвать у зрителей дружный, искренний смех. Подлежит упоминанию как событие первостепенной важности, что на премьеру пришел, как и обещал, Кащей, бесконечно элегантный и изысканный в своем белоснежном костюме, благоухающий, пышущий здоровьем, исторгающий из скрытой в могучей груди топки искрящие снопы живости и остроумия, — естественно, сам факт появления некоронованного короля Беловодска служил залогом успеха всей затеи. И владелец «Гладкого брюха», подобострастно улыбаясь, подбежал к нему с вопросом:

— Можно начинать, Герман Федорович?

— Можешь называть меня Яшей, Макс, — поблажливо разрешил Кащей, протягивая Макаронову унизанную перстнями руку, которую тот с трепетным почтением пожал. — Я говорил уже, что тебе очень идет этот наряд? Запамятовал вот только, с каких это пор ты подвизался клоуном?

— Я всегда им был… Яша… — пролепетал польщенный Макаронов. — Так что… насчет того, чтобы начать?

— Начинай, начинай… — Хищник небрежно пошевелил пальцами, как бы раздвигая невидимый занавес.

Макаронов и в самом деле отлично смотрелся в костюме клоуна. Аляповатый балахон скрывал изъяны его устойчиво подростковых, недоразвитых форм, казалось, что под ним прячется не тощая персона с цыплячьей грудью и узкими плечиками, а серьезный и внушительный господин, даже личность. В общем, шутовское одеяние должно было показать, что на самом деле владелец кафе далеко не паяц.

Энергичным наклоном головы обозначив глубочайшую признательность Затейщикову за его милостивое разрешение начинать представление, Макаронов поднялся на сцену и оглядел погруженный в приятный полумрак зал. Сцену заливали лучи юпитеров, представлявшие весь спектр радуги, и Макаронов стоял на ней, преисполненный гордости и тщеславия. Сам великий Кащей почтил своим присутствием его скромное заведение! Пришлось даже сдвинуть столики и добавить новые, чтобы просторный зал мог вместить всех желающих попасть на премьеру. Правда, из мэрии никто не пожаловал, но Макаронов не очень-то об этом сожалел: что ни говори, а эти подручные Волховитова, неизвестно откуда взявшиеся, были весьма сомнительным и опасным народцем, тогда как в городе существовала своя давняя, испытанная знать, надежная опора тех, кто хочет твердо стоять на земле, а не витать в эмпиреях, питаясь обманными предвыборными мечтаниями и прожектами. Волховитовы приходят и уходят, а кащеи остаются.

Макаронов не сомневался, что находится на вершине славы. Известная толика успеха перепадет и на долю борцов, но ведь именно по его знаку они выйдут на сцену, именно в его голове зародилась идея номера, небывалого для Беловодска, номера остросюжетного и вместе с тем имеющего глубокий, как бы эзотерический подтекст, если принять во внимание недавнее прошлое Красного Гиганта и Голубого Карлика. От волнения на глазах Макаронова выступили слезы, он задержал взгляд на Соне Лубковой, сидевшей за одним из ближних к эстраде столиком, и едва заметно снисходительная улыбка тронула уголки его губ.

И вот он хлопнул в ладоши. На сцену с разных сторон вышли Коршунов и Мягкотелов. Они тихонько взвизгивали, испускали похожие на едва различимый стон вздохи, дрожали от страха и стыда, от сознания ужаса своего падения. Но отступать было уже некуда, они летели в пропасть безвозвратно. Антон Петрович, с его округлым брюшком и большой головой на тонкой шее, выглядел бабисто в своем голубом трико, а Леонид Егорович, у которого необъятное, жирно, как студень, колыхавшееся туловище непостижимым образом удерживалось на чересчур хрупких ногах, смахивал на инопланетное чудовище, довольно безобидное, судя по его маленькой лисьей физиономии. Ему пришлось снять очки, и лица не только зрителей, но и стоявших рядом Макаронова и Мягкотелова превратились для него в тени, в нарисованных ребенком птичек, проносившихся в ослепляюще ярком свете юпитеров. Оба волновались, испытывали стыд, робели, хотели бежать прочь, мечтали оказаться далеко от этого места, где им предстояло развлекать своим унижением сытую и наглую публику, и едва слышали, что говорил представлявший их вниманию гостей хозяин.

По сигналу судьи они вступили в борьбу. Красный Гигант сразу вытянул вперед руки в расчете схватить почти невидимого противника и, зажимая между складками своего исполинского живота, лишить его возможности совершать опасные маневры. Но Голубой Карлик и не думал попадать в эту бесхитростно устроенную ловушку. Он носился по сцене, вынуждая Красного Гиганта тяжело вращаться вокруг собственной оси, и поражал его ударами то в грудь, то в бок, то в висевшую какой-то отдельной громадой задницу. Бил Голубой Карлик, однако, несильно, не то чтобы щадяще, а просто с сознанием юмористической подоплеки этой баталии. Другое дело Красный Гигант: он, пожалуй, и шею свернул бы Голубому Карлику, подвернись тот ему под горячую руку, — поскольку привык ко всякому делу относиться добросовестно.

--

Разумение смешного вкладывалось в публику без затей и околичностей, клоун, изображавший судью, первый и смеялся — задорно и чуточку ядовито над толщиной и слепотой Леонида Егоровича, обрекавшими его на унылую нерасторопность, весело и поощрительно над тем, как сравнительно малая объемность Антона Петровича, у которого, на первый взгляд, не было никаких шансов против Красного Гиганта, компенсировалась его незаурядным умением маневрировать. Конечно, изюминка номера крылась, оборачиваясь своего рода интеллектуальной нагрузкой, в том, что сновали по сцене, размахивали руками и пускали в ход, более или менее ловко, борцовские приемы люди, еще недавно из враждебных станов поливавшие друг друга политическими помоями. Это был важный момент, по поводу которого зрители отпустили немало соленых, а отчасти и злых шуточек. Недавним вождям словно было сказано: вот, вы пауки в банке, покажите, на что вы способны! Так понимали происходящее наиболее тонкие ценители искусства и, в частности, столь сложного и содержательного жанра, как гротеск. И публика смеялась от души и до упаду, но… не будем скрывать, все же как бы авансом, ожидая, что в конце концов единоборство выльется во что-то действительно стоящее, жгучее, намекающее на ужас и кровь, феерическое, от чего ком встанет в горле, а сердце забьется как птица в силках. Так что когда судья прекратил бой, объявив, что вынужден это сделать ввиду явной невозможности установить превосходство одного из противников, зрители почувствовали, что и недовольны этой сомнительной, родившейся скорее в изобретательном уме Макаронова, чем из реальной расстановки сил ничьей, и вообще слегка разочарованы.

Многие вопросительно посмотрели на Кащея. Что он скажет? Но доброжелательный Яша ничего не сказал. Было у зрителей в этом битком набитом помещении и сознание, что их недовольство и разочарование обуславливается неисполнением каких-то их личных запросов и даже тайных сомнительных нуждишек, а не тем, что Макаронов с труппой будто бы надули их. Номер, как и все подобные спектакли в современном мире, основан на иллюзии борьбы и на тонком расчете, влекущем увеличение выручки «Гладкого брюха», а их смутное желание увидеть настоящую схватку, до кровавых пузырей и до некоего полумертвого состояния слабейшего, это уже из мрачного мира подсознания, откуда доносятся порой самые чудовищные требования. Происходящее на сцене смешило и бодрило, отчасти будоражило кровь, но требовало к себе сугубо приличного отношения, иначе говоря, зрителям предлагалось показать, что они приличные люди и не зря считаются лучшими в Беловодске, его элитой. Зрители охотно разразились аплодисментами. И все же… разве нельзя было сделать какое-то исключение для них ради премьеры и ради того, что они именно лучшие люди города, именно элита?!

Что ж, они пошли путем компромисса, с одной стороны, достойно поприветствовали артистов, а с другой, намеренно не прекращая аплодисментов, косвенно все же дали выход своей неудовлетворенности, намекнули, что надо бы и продолжить выступление, привести его в большее соответствие с логикой, какую публика, даже самая утонченная, обычно ищет в подобных зрелищах. В результате Красному Гиганту и Голубому Карлику пришлось выйти на арену повторно, скажем сразу, что затем и в третий раз, после которого они уже тяжко отдувались, а четвертый, так сказать, раунд не последовал просто потому, что собравшийся уходить Кащей велел одному из телохранителей щедро одарить борцов, что тот и сделал, угрюмо сунув им под трико по внушительной пачке денег. Началась суматоха. Великодушный жест Кащея первыми обратил в бегство тех, кто словно бы не понял, что меценат Яша подает пример благородного отношения к искусству, а за ними ринулись к выходу и менее панически решившие ничего не давать, но таким образом, чтобы в кутерьме, возникшей у эстрады, создалось впечатление, будто дали и они.

Кафе опустело, официанты забегали между столиками, собирая грязную посуду, звеня бокалами, негромко переругиваясь. Артисты в углу поглощали полагавшийся им по условиям договора бесплатный ужин. Они устали и подавленно молчали, еще не вполне разобравшись, как воспринимают свою нынешнюю роль, безусловно унизительную, но в определенном смысле нужную, поскольку кто-то должен делать и такую работу; и все же оттого, что им, благодаря инициативе Кащея, насовали много денег, у них был несомненный праздник, было счастье.

Ничего нового в повторных выходах они не показали. Все так же Красный Гигант неуклюже кружил посреди сцены, а Голубой Карлик бегал вокруг него, угощая мелкими тычками, пинками, укусами. В какой-то момент они сцеплялись и, потоптавшись на месте, валились на пол, катались по нему, пока судья не давал «отбой». И тут в зрительскую взыскательную душу закрадывалось разочарование. Об этом прямо сказала Соня Лубкова своему жениху, когда тот с хозяйским видом развалился за ее столиком.

— Сегодня вам из любезности похлопали, а завтра без всякой жалости освищут, — закончила она свой критический обзор. — Ты совсем не знаешь людей, мой драгоценный.

— Помилуй, что тут поделаешь! — воскликнул Макаронов с чувством. — Я же не могу всучить им мечи и всякие там трезубцы и заставить драться не на жизнь, а на смерть, как гладиаторов в Риме! Если вспомнить нашу самую демократическую конституцию в мире, то самое большее, что я могу сделать, это вооружить их бумажными мечами и плевательницами вместо щитов. Милая моя, в наше время воинов нет уже и в помине, а есть адвокаты, народные трибуны, сочинители доносов и грязных газетных статеек, дантисты, футболисты, манекенщицы и прочая шушера. Поражение в политической борьбе — а те выросшие на моей голове в поезде рога я признаю своим поражением! — обратило меня к трудам великого английского мыслителя Карлейля, и я плакал над ними, да, обливался слезами! Но тщетно он молил небо и древних богов вернуть мужество в оскудевшие сердца современников. Произошло ужасное смешение и опрощение! И вместо прекрасной, сияющей пестроты искусства, утонченности, высшей духовности — я в пестром наряде клоуна, я, который мог стать Шапенгауэром и Достоевским!

Соня отнюдь не расчувствовалась в ответ на эту горькую исповедь шута.

— Думай, если не хочешь прогореть. На то ты у нас и затейщик, чтобы находить выход из любой ситуации. — Она поднялась, собираясь уходить.

Говорила девушка громко, не церемонясь, и ужинавшие артисты слышали ее слова. Стыд объял их, и они, втянув головы в плечи, пониже склонились над тарелками с пищей, чтобы не встречаться взглядами с развязной девчонкой, рассуждавшей о них словно о марионетках и поучавшей своего дружка, как получше управляться с ними. Надо сказать, Макаронов не воспринял Сонину критику всерьез, он полагал, что в действительности она ошеломлена премьерой и завидует его триумфу, а потому и наводит тень на плетень.

Провожая Соню до входной двери, он мысленно уже посчитывал прибыль, в самом деле баснословную по первым, приблизительным, на глазок, прикидкам. Деньги словно сами потекли в руки, что способно было бы поколебать выдержку и менее жадного до них человека. У Макаронова был вид незадачливого праведника, возведшего очи горе в поисках истины и заработавшего шишку от градины размером с голубиное яйцо, ему, ошарашенному, как в дурном сне снились перепавшие артистам чаевые, и в этом сне он метался по холлу кафе в своем шутовском балахоне и колпаке, обдумывая, как, под каким благовидным предлогом заставить их поделиться с ним. И голова его шла кругом. С улицы медленно и величаво, как преисполненные непобедимой мощи ледоколы, вплыли писатель Шишигин и вдова Ознобкина.

— Прошу прощения, мы закрываемся… — начал Макаронов. Он провел ладонью по лицу, стараясь сбросить наваждение, которое, представлялось ему, опутало его как паутина, и узнать этих неурочных посетителей, чьи лица казались ему смутно знакомыми.

Но тут вперед выскочила сияющая Соня Лубкова. Она преобразилась до неузнаваемости, от уныния и скуки, охвативших ее во время представления, не осталось и следа. Ее глаза изливали на писателя потоки любви и восхищения. Вот воистину великий человек, вот кому следует завидовать и подражать!

— Неужели это правда? Я вижу перед собой гения? Живьем? Это вы? Это возможно? Сказка становится былью? Ах, вы меня не знаете, — затараторила она. — А возможно, и видели мельком, в нашем тесном городке возможно, знаете ли, все… Я поэтесса, ну и вообще писательница. Я иногда выступаю на литературных вечерах, читаю и декламирую, да, по особым и настоятельным просьбам присутствующих… Вы человек у нас новый и сразу воссиявший! Что бы такое отчебучить? Чем бы вас поразить? Боже мой, эти ваши волосы… всегда зачесанные назад и всегда влажные… сколько в них экспрессии, сколько вызова общественному мнению! Откройте секрет, чем вы их смазываете? Кой-какой жирок, который еще можно выжать из попавших в ад душ, а? О, вы такой дьявол, такой вельзевул и люцифер! Эта ваша неизменная улыбочка… Утащите меня в ад, господин Шишигин! Не хотите ли послушать мое последнее сочинение? — И, не дожидаясь ответа, Соня принялась декламировать:

Я написала стих о том,

что мне совсем не скучно ночью,

и отнесла редактору журнальному его,

который в дедушки годился мне.

Шишигин, подбоченившись, прервал декламацию грубым хохотом. Однако его глаза не смеялись, в них застыла вечная, не зависящая от смен настроения презрительная улыбка. Он презирал людей, восхищавшихся его творчеством, девушек, стряпавших бойкие вирши, и древних мастодонтов, сидевших в редакциях журналов. Он был велик тем, что, хохоча как глупый мальчик, в то же время смотрел на Соню взглядом опытного палача, смотрел как на жертву, которой недолго осталось бегать от застенка, где он царь и бог. Но все это не смутило поэтессу.

— Правду ли говорят люди, — закричала она, — что вы публично пустили ветерок прямо под нос бедному писателю Греховникову? Что это значит? И как это было? Какую, наконец, цель вы преследовали? Я нарываюсь, о, я понимаю! Но что я могу поделать? С собой? Ровным счетом ничего! Я уже не принадлежу себе!

За ее спиной Макаронов оттого, что она заставляла его мучительно ревновать, и что не выдумывался предлог заставить артистов поделиться с ним чаевыми, и что он за один вечер страшно разбогател, пустился в пляс. Он, окрыленный, ужасно помолодевший, воздушный, как бы и не расстающийся теперь с клоунским нарядом, в котором познал головокружительный успех, в своих огромных лакированных ботинках как на коньках скользил и танцевал на воображаемом льду.

— Эй ты! — крикнула ему Соня. — Гости хотят посмотреть на твоих дрессированных зверушек… немедленно организуй! Отговорки не принимаются! Понял? А я, — Соня повернулась к Шишигину и состроила печальную гримаску, — к сожалению, должна покинуть вас, дела, знаете ли, суета сует… Но мы еще увидимся, верно?

Макаронов провел Шишигина с его спутницей в зал и усадил за столик, а сам отправился в угол к артистам предупредить их, что им предстоит еще одно выступление. Они заартачились, и Макаронов пришел в ярость.

— Вы хотите, чтобы я поднял вопрос о чаевых? Вопрос о справедливости? о справедливом распределении доходов? Чаевые достались только вам! Это, по-вашему, справедливо? — злобно зашипел он. — Я ведь тоже был на сцене, но не получил ни гроша!

Борцы не остались в долгу, Леонид Егорович, возмущенный до глубины души наглостью дельца, пробурчал:

— Мы же не спрашиваем, сколько вы заработали за вечер на нас…

Антон Петрович добавил:

— А следовало бы!

— Я вижу, вы все-таки нарываетесь на скандал! Так и ждете, чтобы я поднял вопрос о чаевых! — вошел в некое как бы умоисступление в своем стремлении добраться до индивидуальной выручки борцов Макаронов. — Молчать! Этих людей надо развлечь. Я не знаю, кто они, но Соня от них в восторге!

— Ну вот что! — решил Красный Гигант. — Мы выйдем на сцену, но при условии, что вы больше никогда не заговорите о наших чаевых. У нас тоже есть, знаете ли, гордость! И должен быть свой маленький приработок.

— Согласен, но при условии, что чаевые, которые даст этот прилизанный хмырь, достанутся мне, — отстоял свои интересы Макаронов.

— Пополам, — пошел на сговор Голубой Карлик. — Половина нам, половина вам.

Ударили по рукам, но остались друг другом недовольны. Финансовые недоразумения, а тем более распри еще никого не доводили до добра, и этими людьми в преддверии их золотого века овладела меланхолия.

Сидя в центре пустого зала, Шишигин и его спутница ужинали. Вдова, немного напуганная приемом, который оказала писателю Соня, более или менее искусно напускала на себя шаловливость и сидела на стуле как тяжеленький амурчик, соскочивший с барочной картины. После перерыва, вызванного нашествием на ее дом Кики Моровой, она возобновила свои культурные вечера, и среди приглашенных оказался Шишигин, но вышло так, что он один и пришел, а все остальные под разными предлогами отказались. Они поужинали, а затем Шишигин пригласил хорошенькую хозяйку особняка поужинать еще раз, но уже в «Гладком брюхе», а заодно и посмотреть на объявленный там нынче аттракцион.

Вдова не понимала, почему ее «созыв» лучших умов на интеллектуальные посиделки проигнорировали все, кроме этого Шишигина, человека, о которым до этого вечера она имела весьма смутное представление. Само приглашение он получил случайно, из вторых рук. Катюша, правда, слышала о нем немало лестных отзывов — выдающийся писатель, которого хвалит сама Москва, — но известно ей было и то, как Шишигин обошелся в писательском ресторане с Питиримом Николаевичем, и этого было достаточно, чтобы она не числила его среди своих друзей, хотя бы только предполагаемых.

Но стоило им поговорить с глазу на глаз четверть часа, как вдова уже была захвачена, почти околдована обаянием этого необыкновенного человека. Шишигинские литературные достижения интересовали ее мало, а вот его фокус со змеей, наводивший на подозрения о существующей между писателем и секретаршей градоначальника связи, взволновал ее воображения, хотя она и уверяла себя, что покончила со всяким ребячеством и больше не помышляет о мести за учиненный Кики Моровой погром.

Катюше не понравилось выступление борцов. Чтобы не огорчать Шишигина да и не обижать артистов, она старательно изображала удивление, восхищение, удовольствие, но в действительности ее смущало то обстоятельство, что приходится развлекаться каким-то непотребным образом, глядя на возню людей, еще недавно потрясавших Беловодск своим интеллектом. К тому же у нее не было даже оснований слишком уж задаваться недоуменным вопросом, как случилось, что эти двое докатились до такого унижения. Ей ли не знать, что их падение началось в ее доме? И потому она смутно ощущала ответственность за тех, кто теперь стал Красным Гигантом и Голубым Карликом. Другой вопрос, могла ли она что-то сделать для них, оказать им реальную помощь. Едва ли, решило ее сердце.

— Я вижу, вам не по душе этот балаган, — сказал вдруг Шишигин и, повернув лицо к сцене, крикнул бегавшему по ней судье: — Человек! Не позорьтесь, уйдите и уберите своих геркулесов, от вашей возни рябит в глазах. Клянусь, более тоскливого зрелища мне не приходилось наблюдать!

Заслышав это, Макаронов рассвирепел. Мало того что эта парочка припозднилась, а артисты все же пошли им навстречу и согласились выступить вне программы, специально для них, так они еще насмешничают! В ярости грохнув шутовским колпаком оземь, он подбежал к Шишигину и, глядя на него воспаленными глазами, тихо, но с ужасающей членораздельностью, попутно с которой из его перекошенного рта полился какой-то зловещий, разбойничий свист, выговорил:

— Артисты требуют чаевых. Я жду!

— Чаевых? — откликнулся писатель беспечно. — Пожалуйста!

И он, неизвестно как, когда и откуда извлекши купюру, с размаху, звонким шлепком, приклеил ее ко лбу клоуна. Ему не пришлось для этого даже вставать, он просто протянул руку, и его рука оказалась в аккурат нужной длины. Словно молния ударила Макаронову в узкую полоску белой кожи, которая скорее символизировала лоб, чем в самом деле была им. В немалом замешательстве, крича от боли, которая пронзила его плоть сверху донизу и вместе с тем вовсе не ощущалась с достаточной явственностью, он подался прочь. Ему казалось, что смех Шишигина преследует его. Очнулся Макаронов в туалете, боль ушла, в голове все было цело и ясно, и он стоял перед зеркалом, торопясь рассмотреть, как можно отодрать купюру без ущерба ей и какого, между прочим, она достоинства. Но не успел он осуществить и половины задуманного, как его настигли борцы. Красный Гигант открыл дверь в туалет ударом ноги.

— Огрубел, большевичок! Интерьер портишь! — бешено крикнул Макаронов.

Борцов, как и их руководителя, неприятно поразила хула, прозвучавшая из уст странного посетителя. Кроме того, у них было подозрение, что на критику этого типа подвигла вдова, их бывшая приятельница. Но сорвать зло они могли лишь на Макаронове, да и то в пределах договора, заключенного перед этим сверхурочным выступлением.

Они налетели на владельца кафе и директора труппы, требуя дележа чаевых. Макаронов указал им на неотделимость, с какой купюра обосновалась над его бровями, как бы в одном ряду с его стоявшими ежиком волосами. Директор выглядел коронованным, и Голубой Карлик едва не засмеялся, увидев, как у него при этом плутовато и мелко бегают глазки. Борцы не унимались, ведь они срывали зло, да еще на человеке, который в первый же, дебютный вечер вздумал попирать социальную справедливость. Они, пыхтя от злости, отклеивали и сдирали довольно-таки фантастическую купюру странного господина, и в итоге у них в руках оказались всего лишь бесполезные клочки, да и те в мгновение ока исчезли, рассеялись, как дым.

Красный Гигант, словно он схватил что-то нечистое или ядовитое, долго тряс руками, тер их друг о дружку, рассматривал и снова принимался отмывать от зла, коснувшегося их в виде фальшивой банкноты. Затем он поднял измученные глаза на коллегу и глухо произнес, подбородком показывая на присевшего справить нужду Макаронова:

— Ты своими криками о свободе и демократии расчищал путь этому торгашу, Антон Петрович, а я его выносить не могу!

— Ты же видишь, я с тобой, а не с ним, — возразил Голубой Карлик.

Шишигин в зале, совершенно не взволнованный разыгравшейся по его вине драмой, спокойно выпивал и закусывал. Вдове же есть после того неприятного впечатления, которое произвело на нее выступление борцов, не хотелось, кусок не шел в горло. Она сознательно вытесняла это впечатление интересом к личности Шишигина, и в самом деле таинственной и любопытной, но, пораженная силой и авторитетом писателя, не побоявшегося обойтись с владельцем кафе на глазах его охранников как с каким-нибудь уличным торговцем, оробевшая, не знала, как выразить этот интерес, и потому уже скорее инстинктивно, чем осознанно, строила ему глазки.

— Забавный городок этот Беловодск, — сказал писатель, манерно отставил в сторону пустой бокал и вытер салфеткой губы.

— А вы разве не местный, не наш? — удивилась женщина, которую шишигинское небрежение ее кокетством побудило заподозрить в его словах антипатриотическую направленность; и вдруг у нее вырвалось: — Как вы вообще живете? Где и с кем? Что вас занимает?

— Местный или нет… вопрос, конечно… А живу… живу, с вашей точки зрения, ужасно. Холост, одинок, неухожен… — отвлеченно отозвался Шишигин и внезапно перекинулся на другое: — Думаю выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах, авось пройду в думу и стану депутатом. Не угодно ли вам прикинуть мои шансы?

— В думу? В нашу? А в Беловодске есть дума?

Шишигин внимательно и задумчиво посмотрел на Катюшу. Затем его лицо озарила задушевная улыбка, строго говоря, улыбка с покушением на задушевность, и это покушение оставило на его желтой и мягкой, словно восковой коже отвратительные вмятины и еще долго потом выпрямлявшиеся складки.

— Допустим, — сказал он, помещая согнутую в локте руку на столе и оплетая длинными тонкими пальцами округлый и расплывчатый, как у бульдога, подбородок, — вам это неизвестно. Однако допустимо и предположение, что мне это известно еще в меньшей степени. И все-таки, мы вправе высказать догадку, что такая дума, местная, беловодская, существует, а раз так, то остается лишь один шаг до рассуждения, что мои шансы на избрание в нее не менее, если не более, предпочтительны, чем шансы прочих кандидатов. Я известный человек, знаменитость, вы наверняка читали мой нашумевший роман…

— А о чем он? — торопливо перебила Катюша и нахмурилась как бы от усердия, с каким копалась в памяти.

— Не утруждайте себя, — благосклонно разрешил Шишигин, — та книжка не стоит того, чтобы вы из-за нее напрягали свою память. Я сейчас готовлю новую, и уверен, что она произведет впечатление разорвавшейся бомбы. Как все, что бросается прямо в глаза, взрывается как фейерверк, проносится мимо подобно метеору, оглушает как известие, что у вас рак… да, современным читателям нужны именно такие книжки.

— Но что эта наша дума… почему о ней ничего не слыхать? — осведомилась вдова, без особого успеха пытаясь представить себя теперь общественно-политической активисткой.

— Допустим, ей нечего сказать в противовес тому, что говорит мэрия, — ответил писатель.

— Вот! — Катюша вся подобралась и с многозначительным видом подняла вверх палец.

— Очень может быть, что эта пресловутая дума ведет себя ниже травы, тише воды просто потому, что боится мэрии, которая полностью подчинила ее своей воле.

— И вам хочется заседать в такой думе?

— А почему бы и нет? Художнику пристало быть оригинальным, тем более художнику слова, инженеру, как обронил кто-то великий, человеческих душ. Допустим, этот художник — допустим, это я — выставляет свою кандидатуру, и избиратели решают: вот он-то сумеет замолвить за нас словечко, у него язык хорошо подвешен, выберем его! И отдают за меня голоса. А я, явившись в думу, в эту, что греха таить, кунсткамеру, в это сборище проходимцев, пустомель и дураков, сижу себе, улыбаюсь и помалкиваю, как в рот воды набрал. Согласитесь, это совсем не то, чего от меня ожидали, это оригинально!

Пришло время вдове устремить на собеседника внимательный и задумчивый взгляд.

— Позвольте вопрос… — проговорила она нежным и вкрадчивым голосом человека, наконец решившегося приподнять завесу над тайной своего интереса к тому, с кем его неожиданно свела судьба. — Впрочем, вы можете не отвечать, если вам этого по каким-то причинам не хочется… Но… все же… вы ведь знаете больше, чем говорите? Я о тех, в мэрии… Ей-богу, знаете! И мне, женщине, вы ведь можете сказать?

Шишигин с загадочной и чуточку циничной усмешкой ответил:

— Не знаю, почему вам пришло в голову, будто мне известно что-то такое, что не известно вам. Надо полагать, кто-то распространяет обо мне неверную информацию, попроще говоря, слухи, сплетни. Это, конечно, судьба каждой знаменитости, равно как и способ существования самой славы, да… и я до некоторой степени доволен, не буду этого скрывать. А раз так, я готов допустить, что мне действительно кое-что известно, ну, некоторые мелочи, из которых, естественно, можно сложить в воображаемом калейдоскопе более или менее занимательную картинку.

— И вы допустите меня к этому калейдоскопу?

Шишигин улыбался вдове и внимал ее робкой, приниженной любви, которая судорожно пыталась выдать себя за некую общественную, встающую на защиту беловодских интересов любознательность. На миг Катюшу охватил ужас, по спине прополз отвратительный холодок, она подумала, что Шишигин откажется от дальнейшей откровенности и это будет подразумевать и отказ от нее, или что он, напротив, сообщит ей нечто такое, после чего жизнь по прежним законам и обычаям станет для нее абсолютно невозможной.

--

— Отчего же не поделиться с вами секретами, милая моя? — начал писатель, играя пустым бокалом. — Но я назвал тот калейдоскоп, к которому вы, может быть чересчур ретиво и не слишком осторожно, проситесь, воображаемым, а это значит, что я должен впустить вас не куда-нибудь, а в свое воображение. Готовы ли вы к подобному? Не леденит ли вашу кровь ужас, ужас, предположим, необъяснимый, мистического порядка?

— Леденит… но вы этому рады, то есть это вас забавляет, я вижу, — пролепетала вдова Ознобкина, — а потому… я готова. В добрый путь!

— О! Хорошо! В таком случае продолжим. Я сказал: допустим, я что-то знаю. А это ведет к допущению, что моя версия происходящего в той или иной степени приближается к правде или даже полностью совпадает с ней. Вы, конечно, вправе подвергнуть жесточайшей критике мое сообщение, — и я боюсь, страшно боюсь вашего острого язычка! — но, поскольку никто другой не даст вам столь же полной и правдоподобной информации, как дам я, остается высказать уверенность, что отныне вы будете мыслить и понимать дело точно так же, как мыслю и понимаю я. Вас это не смущает?

— Нет… пока нет… — ответила сильно сбитая с толку женщина. — Я ведь еще не знаю, что вы мне скажете…

Шешигин взял ее руку, успокоительно погладил и вернул на прежнее место.

— А скажу я вам следующее. Разумеется, в порядке допущения. Мы ведь только играем в историю, милая, и свободны мы лишь тогда, когда играем. Но как есть человек играющий, так есть и играющий камень, гром, перст Божий и сам Бог, а также, естественно, и черт. Ученые играют символами, наполняя их зависящим от их ученой прихоти содержанием, а потом эти символы играют судьбами простых смертных. Почему же в таком случае не допустить, что играющий ныне роль мэра господин не является одновременно тем же, кто в иное время играл при князе — основателе города, благословенного Беловодска — роль наставника, мастера, волхва? Но этот волхв не был бы Волхвом с большой буквы и ничем принципиально не отличался бы от того же князя, которого поучал, или от самого простого смерда, если бы не подчинил себе всякие силы, которые в более просвещенные времена предпочли называть темными и враждебными человеку. Допустим, враждебными, но почему же непременно темными? Может быть, темной следует назвать как раз человеческую сторону… впрочем, это вопрос отдельный, и мы сейчас не будем его затрагивать.

Итак, мы допустили, что доисторический Волхв и нынешний мэр Волховитов — одно и то же лицо. Эту почти невероятную догадку мы на всякий случай произнесли шепотком, чтобы уши тайной полиции, если таковые существуют, не сделали «чу!». О, как мы похожи на заговорщиков! Этому нынешнему двойнику того двойника, прошлого, этому двойнику двойников мы конспиративно придумываем наименование Икс. Но где же господин Икс был все эти годы, почему от него не поступало никаких известий? В каком зеркале отражались черты его будто где-то уже виденного, кого-то ужасно напоминающего лица?

И тут мы пускаемся в область еще более рискованных догадок и гипотез. Я беру на себя смелость предположить, что наш герой на время исчез с исторических горизонтов вовсе не в соответствии с научно-религиозной правдой, по которой выходит, будто всякие волхвы, языческие божки и идолы купно отправились в тартарары в связи с полным и безоговорочным торжеством единобожия. Во-первых, насчет полной и безоговорочной победы — это преувеличение, и любой добросовестный историк и даже богослов подтвердит, что нынешняя религия — всего лишь хитрый сплав из заповедей галилеянина и всевозможных трансформировавшихся языческих верований. Во-вторых, не это нас интересует, не это разжигает наше любопытство и нашу склонность к фантазиям. В-третьих, нашу фантазию будит и заставляет лихорадочно трепетать именно возможность самозабвенно теряться в догадках.

И мы приходим к любопытному заключению, что нас занимает не языческая атмосфера, имеющая свой притулок в нынешней церкви, а конкретная судьба языческих божков и идолов, еще более точно говоря, судьба поименованного Иксом господина и тех, кого он некогда приручил, извлекши из первобытного дикого состояния, сходного с состоянием амеб, инфузорий туфелек, динозавров, антропоморфных обезьян и малосообразительных питекантропов. В общем, еще та была нежить! Увы, всякие лешие, анчутки, чудики рангов полубожков и даже будущие олимпийцы начинали в согласии с учениями Дарвина и Энгельса, иными словами, с естественного отбора и приобретения навыков созидательного труда, роль которого в последующем обзаведении частной собственностью, доходящей порой и до владения человеческими душами, поистине неоценима. Даже и вообразить жутко, на какой незапамятной и доисторической заре человечества вмешался в тягомотные процессы эволюции наш гипотетический Икс, который, разумеется, и сам предварительно немалого достиг на поприще превращения из безмозглого фантома в даровитейшего кудесника. А теперь я обращаю ваше внимание, милая, на тот архиважный факт, что он исчез до падения язычества! И на этом факте я строю удивительную по своей смелости и оригинальности теорию, гласящую, что Волхв хотя и исчез, но окончательно, как какой-нибудь Перун или Велес, не погиб — именно потому, что он убрался в неизвестность до того, как перунам и велесам довелось пережить страшную катастрофу.

Вы скажете, он убрался от греха подальше, предвидя крах. Но я не нахожу ничего, что подтверждало бы вашу догадку, к тому же у меня своя, более убедительная, хотя и не менее гадательная. Путем всяких логических умозаключений и допущений я пришел к выводу, что наш Икс пал жертвой именно тех сил, которые он вывел из первобытно-общинного мрака и подчинил себе мощью магического волшебства.

Вы спросите: когда же, господин Шишигин, вы успели все это обдумать и постичь? Да вот сейчас, сидя в вашем приятном обществе. У меня быстрый ум! Бросая взгляд в прошлое, я отчетливо вижу, как нечисть всех мастей, как отряды нетопырей, упырей и вообще неопознанных субъектов с амбициями, однако, первоклассных душегубов устраивают темную своему владыке и низводят его в непредставимо страшное царство Ния. И это их ошибка, ибо от жестокого и вероломного Ния они заслужили не благодарность, а чудовищные пытки и смерть. Все как один пали под ударами его скипетра, сгинули, иссеченные его огненным бичом.

Но вернемся к герою нашего повествования. Как безвинная жертва террора взбесившихся и взбунтовавшихся учеников и вассалов он, в силу высшей справедливости, присущей и Нию, независимо, впрочем, от его душевных наклонностей, сохранил некую частицу существования, которая терпеливо ждала во внебытийной безвестности своего часа и наконец напомнила о себе, сверх того, дала новую жизнь нашему герою, приведя его на пост беловодского градоначальника.

Высказав это соображение, Шишигин с торжеством взглянул на вдову, словно открыл важный закон становления разного рода политических карьеристов и плутов.

— А без того, чтобы становиться мэром, нельзя было? — с робкой улыбкой спросила Катюша.

— Готов допустить, что можно, но коль он все же стал мэром, значит в этом была либо некая необходимость, либо его личная воля.

Бедная вдова, у которой захватило дух от нарисованных рассказчиком фантасмагорий, в беспокойном человеческом неприятии тьмы и порождаемых ею чудовищ покачала головой.

— Но какой же во всем этом смысл?

— Да никакого, — рассмеялся писатель. — Ребята, смахнув многовековой сон, решили поразвлечься, восполнить, так сказать, пробелы в своем существовании… разве это само по себе не уважительная причина не только для молниеносного приобщения к благам цивилизации, но даже и для захвата власти? Что толку искать в этом какой-то особый смысл? И какой смысл во всем прочем? Во всем том, что кажется вам стабильным, вечным или просто привычным? Какой смысл в том, что мы сидим в этом убогом кафе и строим великолепные исторические догадки? И какой в том, что вы живете в роскошном особняке, принимаете гостей, вдыхаете дурманящие испарения и поедаете осетрину?

Вдова поежилась. К осетрине она больше не притрагивалась, что-то подсказывало ей, что лучше этого не делать. Но не упоминание о рыбе, которая стала, возможно, причиной разбойничьего набега Кики Моровой, заставило ее содрогнуться, а то, что Шишигин внезапно вынул из ее существования смысл, поднял его на свет в своей холеной руке и, насмешливо оглядев со всех сторон, во всеуслышание заявил, что это и не смысл вовсе, а сущий пустяк. А вдова так понимать свою жизнь — ни в физическом ее, ни в духовном аспекте — не то чтобы считала ниже своего достоинства, а просто не могла.

— А что же остальные… его, мэра, приспешники? — спросила она, нахмурившись. — Какие у вас догадки на их счет?

Шишигин улыбнулся на манер записного обольстителя.

— А вы сами не догадываетесь?

— Если бы я догадывалась, я бы… — начала вдова.

— Ну хорошо, хорошо, — писатель в успокоительном жесте выставил ладошки, — не буду больше держать вас в неведении и возьму на себя смелость высказать еще одно соображение… возможно, не блестящее, но наверняка заслуживающее внимания. — Он вдруг страшно округлил глаза и таинственно понизил голос: — Я думаю, я почти уверен… это они, его давние убийцы! Понимаете? Допустим, некогда они его заманили обманом в болото, или задушили, или воспользовались вообще неизвестным нам, простым смертным, способом убийства… Но ведь и они сгинули вместе с ним! Препроводили, как я уже говорил, в царство Ния, а тот и их загреб своими смертоносными ручищами. Это только гипотеза, повторяю, но зато какая! А ожил он — и они за ним. Знаете, это как паразиты на толстой шкуре большого животного, а то и под шкурой. Впиваются, проникают… и никакого от них избавления!

— Но как же он может…

— Это только допущение, гадание, версия! — торопливо и с напускной серьезностью перебил Шишигин.

— Хорошо, пусть допущение. Но как это можно — взять своими помощниками собственных убийц, врагов?

— Пожить-то хочется. Ему хочется, но и им тоже. А тут уж такая связка, понимаете ли, куда один, туда и другие… нерасторжимость! Существуют неслияно и нераздельно! А потом, это для вас подобная психология ни с чем не сообразна и словно бы неприемлема… как же, мол, в компании с собственными убийцами?.. Для него же это все как раз особой загадки не представляет, так, может быть, маленькое недоразумение, не более того. Хотя, конечно, из малого часто вырастает великое. Но он-то не ужасается и не содрогается. Сказывается богатейший жизненный опыт, на то он и живет… затрудняюсь даже и сказать, сколько он уже живет!

Вдова в растерянности развела руками и, с мольбой взглянув на Шишигина, едва слышно выговорила:

— Еще только об одном скажите… ну, тоже гипотетически… Они выглядят совсем как люди… а в действительности?

— Ах! — Шишигин преувеличено изобразил ужас. — Тут невозможно никакое лирическое отношение, поверьте! Лучше и не знать… я, положим, кое-что предполагаю, но выразить — это выше моих сил… и едва ли для ваших нервов! Это что-то уму непостижимое, не завидую тому, кто увидит!

Гадательный, но как-то очень уж ловко скроенный рассказ Шишигина никто, кроме вдовы Ознобкиной, не услышал, хотя многие поглядывали на одиноко ужинавшую пару со значением, и не только сновавшие вокруг официанты и появлявшийся время от времени в зале хозяин кафе. Смотрели на них — во все глаза, пожирая глазами! — и Греховников с Русланом, но с улицы, в щель между неплотно прикрытыми портьерами. Так слуги толпятся у окон и глазеют на веселящихся господ. Питирим Николаевич даже почернел лицом, сознавая свою унизительную бедность.

Дружба между писателем и юношей наладилась далеко не сразу после того, как Питирим Николаевич не допустил покушения Руслана на Кики Морову. Греховников в пику Катюше увез тогда парня из Кормленщикова, но сделал он это еще и потому, что и впрямь скорбел о Руслане, запутавшемся в сетях кровожадной вдовы. Между тем вырвать его из этих сетей было весьма нелегко, Руслан постоянно норовил побежать к Ознобкиной и вымолить у нее прощение за то, что не бросил камень в секретаршу мэра, поддавшись, по слабости характера, уговорам бог весть откуда и зачем вынырнувшего доброжелателя. Питирим Николаевич пытался воздействовать на мальчишку через его старуху мать, но та уже не имела на сына, прошедшего выучку в великосветской львицы, прежнего влияния, была в его глазах всего лишь высохшим бесполезным существом — ничто в сравнении с красивой пышнотелой вдовой. В какой-то момент Греховникову надоело возиться с неслухом, и он решил испробовать последнее средство, а если и оно не возымеет действия, то бросить свое душеспасительное занятие.

Руслан сильно угрожал побегом к вдове, а заметных попыток осуществить угрозу как раз не предпринимал, явно побаиваясь гнева женщины. И Питирим Николаевич как бы между прочим, разумеется скинувшись на редкость бывалым ловеласом, так что несколько даже и развязно, обронил, что его юному другу попросту неведомы тайны и

парадоксы любви, а потому он и заблуждается, потому и выглядит в этой истории простофилей, ослом, которого дурачит наглая и коварная бабенка. Неужели он верит, что вдова способна подарить ему хоть капельку любви, хотя бы только питать в отношении него добрые чувства? О, как он заблуждается! Будь он немного опытнее и искушеннее и бери он пример со старших, видавших виды товарищей, он знал бы, что никакая любовь между юнцом и женщиной, которая вдвое, если не втрое, старше его заведомо невозможна. Во всяком случае подобная любовь, или как там еще ее назвать, весьма и весьма проблематична и непременно должна находиться под подозрением. Если складывается такая пара, можно без колебаний сказать, что матерая бабища задумала использовать по уши влюбленного в нее мальчишку в своих корыстных целях. Доказательства этой истины Руслан найдет и в собственной истории. Какое, например, отношение к теплым, сердечным чувствам, к куртуазности и пасторальности, к делам амура имеет наказ вдовы ударить камнем по голове Кики Морову? Свидетельствует ли это повеление отправиться фактически на верную гибель, что вдова Ознобкина безумно любит своего мальчика и не может без него жить?

Эти доводы Руслану показались неотразимыми. Он был потрясен. В его незрелой душе свершился грандиозный переворот, в результате которого, правда, не образовалось ничего, кроме дикой пустоты, жаждавшей и вместе с тем боявшейся заполнения. А Питирим Николаевич так увлекся воспитанием этого случайно попавшего в его руки юноши, что даже подзабыл о своих зловещих врагах Плинтусе и Шишигине, врагах, надо сказать, и рода человеческого. И его пылкие чувства к вдове поугасли заодно с представлявшимся ему бесспорным угасанием любви к ней со стороны поддавшегося мужской муштре Руслана. Он вдруг почувствовал, что ему не хватает семьи, настоящей, а не бредовой, какая у него была в образе старой вздорной мамаши и сумасшедшего брата. Но он тут же решил, что жениться и зачинать детей для него дело уже непригожее, запоздалое, а вот Руслан и заменит ему сына и этому сыну он посвятит остаток своих дней. Так что на пике своих внезапно достигших безоблачности отношений с Русланом Питирим Николаевич уже вполне купался в блаженстве, видя, что его приемный сын прислушивается к его мнению, ловит каждое его слово, верит ему и больше не порывается убежать к вдове.

Литератор и сам как-то похорошел, заделавшись кумиром для юноши, стал глаже, увереннее в себе, солиднее, бледность щек и внутренняя лихорадка сменились небольшим приятным румянцем и душевным покоем. И вот, прогуливаясь вечером и предаваясь содержательной беседе, они вдруг увидели, сами оставшись незамеченными, вдову Ознобкину в компании с Шишигиным. Питирим Николаевич, шагавший, как и подобает флагману, на полгруди впереди, от неожиданности споткнулся, мгновенно растеряв всю свою новообретенную солидность. Страх и ненависть с новой силой вспыхнули в его сердце. И оттого, что он чуть было не упал и вынужден был бросить на приемного сына исполненный мольбы о снисхождении к его неловкости и немощи взгляд, он воспринял Шишигина виновным с какой-то другой стороны, гораздо более серьезной, чем прежняя, ресторанная, сказавшаяся в неприличном звуке. В прошлый раз человек этот поднатужился, присев, да пустил ветра, а вместе с ветром надул безногого, но очень энергичного и подвижного гада, теперь же он выходил виновным в высшем смысле, и не столько перед ним, Питиримом Николаевичем, которого оскорбил, сколько вообще перед идеалами добра и справедливости. Эти идеалы здесь налицо уже потому, что Питирим Николаевич весь отдался воспитанию Руслана, своего приемного сына. Но может ли он отдаваться без остатка этому святому делу и после того, как на горизонте снова возник Шишигин? Может ли он, положивший открытость правилом своей педагогики и доселе ничего не утаивавший от приемного сына, и дальше жить в ореоле честности, если он даже помыслить не смеет о том, чтобы рассказать пареньку, как в одну злую ночь этот Шишигин, пукнув, наслал на него некоего змея, от которого ему, наставнику и любящему отцу, пришлось бесславно уносить ноги?

Нет, такое не рассказывают, и дай Бог, чтобы Руслан не прослышал о его позоре окольными путями. Западет в хрупкую душу сомнение в храбрости наставника, покажется юноше, склонному к максимализму, что его отец, хотя и стал жертвой жестокого фокуса, повел себя недостойно, как трус, — конец доверию! считайте, что в характере воспитанника появилась червоточинка и его жизнь, можно сказать, свернула к наклонной плоскости, нацелилась покатиться вниз, к пороку. И доказывай потом, что ты не слишком-то и виноват, что Шишигин этот, может быть, вовсе даже не человек, а злой кудесник, заклинатель змей и сам еще та зверюга, не какой-нибудь поднаторевший на цирковом обмане иллюзионист, а натуральный бес, искуситель, враг рода человеческого!

Стало быть, вот как отнимает лукавый душу у человека! Не на тебя даже напирает и наскакивает, а через тебя ловчит и злоумышляет против невинного и наивного юноши, который делает первые шаги в серьезной взрослой жизни, не подозревая, что ходит по краю пропасти, что вокруг его души уже ведется торг и она уже едва ли не продана!

Но вместо того чтобы уклониться в сторону, сбежать от греха подальше, постараться поскорее снова забыть о Шишигине и вернуться к упоительному учительству, Питирим Николаевич внезапно зашагал за Шишигиным и его дамой с таким решительным видом, будто задался целью немедленно уничтожить врага, а вместе с ним похоронить и позорную, столь некстати вторгающуюся в его учебный план тайну. На лице писателя обозначилось неистовство, безумие, оно ударило прямо в морщины, изъедавшие его, и углубило их до невозможности. Руслан же понимал и остро чувствовал не Шишигина, который где-то там в немыслимом далеке блистал как автор нашумевшего романа, а Катюшу, свою первую любовь, которая не таясь, с беззаботным смехом изменяла ему. И он сбивчивым шагом, как пьяный, побежал за наставником. Так они прибились к окну «Гладкого брюха», стояли возле него, заглядывая внутрь, ловили каждый жест Шишигина и Катюши, дрожали от бессильного гнева и толкались из-за лучшего места у щелки.

Наконец их заметил вышибала, вышел на увитое бегущими огоньками крыльцо кафе и велел убираться прочь. Красная сытая физиономия вышибалы, его угрожающие жесты и презрительные слова обескуражили отца и сына. Они побежали по набережной, где в дальнем, пыльном, уродливом углу и располагалось «Гладкое брюхо», зашагали под сенью деревьев, таинственно пронизанных мерцанием фонарей, сжимая кулаки и глядя на далекий еще освещенный прожекторами кремль словно в ожидании помощи от его величественного замаха, от того, что этот кремль вставал над рекой, многое повидавшей, и, олицетворение святой древности, грозно замахивался на духоту и подлость современной жизни.

— Ну, ты видел? — наконец заговорил Питирим Николаевич, и на его языке будто выгнул шею и зашипел сердитый гусь. — Все видел? Все понял? Видел, что за штучка твоя подруга?

— Я убью ее! — крикнул Руслан.

Питирим Николаевич мгновенно остыл, сообразив, что приемный сын взялся за старое, снова полон дум о вдове. Вся наука грозила пойти насмарку, а этого Греховников допустить не мог, это означало бы новое поражение, а он уже достаточно натерпелся поражений и от Шишигина, и от Плинтуса, и от той же вдовы, и от самой жизни. Нет, он готов потерпеть еще тысячу таких поражений, лишь бы они никак не сказывались на отношениях с приемным сыном, не задевали благополучие и надежды Руслана, его будущее. Он готов страдать безмерно, неизбывно, каждое мгновение, но улыбаться при этом, зная, что приемный сын в безопасности, что приемный сын ничего не ведает о страданиях своего отца и, стало быть, его характеру не грозит порча от преувеличенно требовательного внимания к отцовскому достоинству.

— Нет, убийством делу не поможешь, — сказал он строго и поучительно.

— Но почему, почему?.. и если нет, то что же делать?

Питирим Николаевич снисходительно и загадочно улыбнулся.

— Дорогой мой, — сказал он, — мы можем любить женщин, страдать из-за неразделенной любви к ним, терпеть их капризы, ненавидеть их, но! — Питирим Николаевич поднял палец, заслоняя им от Руслана кремлевскую колокольню. — Но! Все, что есть главного в жизни, судьба отдельного человека и судьбы мира, судьбы культуры и судьбы цивилизации, все это решается исключительно в общении между мужчинами.

— Вот как? — пробормотал озадаченный Руслан.

— Именно так! Только так! Ты можешь испытывать неописуемое восхищение перед прекрасной статуей, а о вкусах, как известно, не спорят, и потому мне не возбраняется питать те же эстетические чувства, глядя, например, на фетровую шляпу, которая лежит себе на прилавке магазина и, черт возьми, каждый раз оказывается мне не по карману! Но если мы зададимся целью решить проклятые вопросы в общении со статуей или шляпой, мы потерпим полное поражение. Точно так же обстоит дело и с женщинами. В сущности, они созданы лишь для того, чтобы пополнять род людской новыми членами.

— Но что же делать? — воскликнул ученик в тоске.

— Ничего. Или все. Если ты намерен и дальше ползать на брюхе перед какой-нибудь пышкой, служить ей вьючным животным, живой подстилкой, то лучше ничего не делать, потому как это все равно никакое не занятие, считай, что ты ничего не делаешь. Но если ты хочешь вступить в сообщество людей, стать вровень с лучшими из лучших, повести мужской разговор, внести свой вклад в совершенствование культуры и свою лепту в развитие цивилизации, тогда ты должен делать… все!

— Все? Но что это — все? Подскажите, я не совсем понимаю…

— Прежде всего — избавиться от врагов, — уверенно ответил писатель.

— От каких?

— От тех, что мешают нам жить, ставят всякие препоны… как бы это выразить?.. ну, в общем, препятствуют совершенствованию культуры и развитию цивилизации…

Руслан испуганно посмотрел на учителя и перешел на шепот:

— Избавиться… это значит убить?

— Ну, хотя бы убрать… каким-то образом устранить их с пути… Как убирают с шахматной доски съеденные фигуры.

— И я должен заниматься этим? Есть фигуры, убирать их… только ли о шахматной доске идет речь? Или вы недостаточно серьезны, немножко все-таки шутите и подтруниваете надо мной?

Питирим Николаевич протестующе замахал руками.

— О нет, нет! Я очень серьезен! Я даже более чем серьезен! Но ни о чем ином, кроме как о шахматной доске, речь не идет… это метафора, малыш, большая, развернутая метафора, да… И не забивай себе голову мыслями о злом и мрачном! Ты сам еще должен совершенствоваться и развиваться, тебе рано думать о настоящей борьбе. Ты нуждаешься в определенном покое для нормального развития, и я стараюсь создать тебе все необходимые условия. Положись на меня…

Писатель ребром ладони мощно рассек воздух, демонстрируя готовность всеми силами сражаться за будущее Руслана. Его мокрые от пота волосы редкими и острыми прядками прилипли ко лбу, черты лица рассыпались колючей мелочью, как битое стекло, и какое-то мгновение он сверлил приемного сына сумасшедшим взглядом, пылающим в ночи, а затем решительно зашагал вперед.

16. Карнавал

После одного борцовского захвата, который сам Красный Гигант счел весьма удачным, но который едва не стоил жизни Голубому Карлику, Макаронов и Мягкотелов прочитали не в меру прыткому бойцу длинную лекцию о жанре гротеска. Левые чересчур прямолинейны, далеки от понимания гибкости и прихотливости искусства, и упомянутый жанр им, скорее всего, попросту неизвестен, но Красный Гигант обязан его постичь и освоить. Он должен понять, что они своими выступлениями вносят в жизнь Беловодска карнавальную струю. Они устраивают настоящий карнавал. Верх и низ меняются местами. Достаточно взглянуть на публику, собирающуюся в «Гладком брюхе» на представление: эти люди мнят себя умственным и духовным украшением жизни, а покажи им пальчик — и они хохочут, как малые дети. Они хохочут оттого, что карнавалящие артисты, грубо говоря, на место надоедливой жесткой, чем-то отдаленно смахивающей на пустыню кости головы водружают мягкие, складчатые, намекающие на плодородие формы задницы, и задача артистов делать все, чтобы они чувствовали себя не только зрителями, но и участниками карнавала. Однако это не значит, что поменявшему участь Антона Петровича на участь Голубого Карлика следует при таких перестановках затеряться где-то в тех мягких складках, исчезнуть во мраке возвысившейся и торжествующей задницы. Карнавал пестрит ужасными, пугающими масками, но цели он преследует исключительно гуманные. Надо к тому же помнить, что он, карнавал, — состояние временное, и завтра снова наступят будни, а человека для будней необходимо сберечь, как бы тебя ни захватила немножко жутковатая стихия праздника. И если сегодня ты бывший вождь и новоиспеченный артист, то завтра ты вполне можешь стать бывшим артистом и новоиспеченным вождем. В этом суть, тайна и даже цель карнавала.

После этого принципиального и в сущности философского разговора необузданные выходки Красного Гиганта на сцене прекратились. Толстяк поменял верх на низ и стал меньше думать, больше налегать на комизм. Теперь он нередко вскрикивал, охал и стонал, даже по мере возможности изображал некую пластику боли, как если бы удары суетливого Голубого Карлика и впрямь причиняли ему страдания, и в свете такого претворения житейской скудости, деградации и поражения в искусство ради искусства и абстракцию победы объявляемая Макароновым ничья уже не казалась мистификацией. Теперь и Голубой Карлик с большей уверенностью в своей безопасности падал на пол в объятиях соперника и даже ложился под него, ведь Красный Гигант больше не давил, не порывался задушить, они прекратили вражду и стали настоящими друзьями.

Но после одного из выступлений, когда они сели за столик возле эстрады, чтобы немного отдохнуть и перекусить, Голубой Карлик снова выставил упрек другу, что тот едва не раздавил его. Красный Гигант, тяжело дышавший после схватки, отпирался, доказывал, что у него и в мыслях не было ничего худого. В действительности Голубой Карлик пошел на эту маленькую размолвку не потому, что его костям в самом деле досталось, а по той причине, что он выглядел, скорее всего, жалко в момент, когда Красный Гигант подмял его под свои телеса, и Голубому Карлику это было неприятно, поскольку в зале в этот вечер присутствовала сама Кики Морова.

От упреков Голубой Карлик хотел было перейти к просьбам, чтобы Красный Гигант в предстоящем раунде более искусно изобразил терпящего поражение бойца, как вдруг увидел, что Петя Чур, пришедший в кафе вместе с Кики Моровой, покинул свою очаровательную спутницу и направляется к их столику. Ухмыляющийся, расфранченный, но по взвинченности доведший свой роскошный костюм до того, что он сидел на нем каким-то нелепым хламом, чиновник был несомненно пьян; и в руке его бывший вождь разглядел уже знакомую ему печать! Посвященный вскочил со стула и бросился бежать, рассчитывая скрыться в артистической уборной, а если понадобится, так просто бежать без оглядки и неизвестно куда, пока не окажется вне досягаемости для ненавистного преследователя.

— Куда же ты, Антоша? — крикнул ему вслед Петя Чур. — Друг мой, ты вполне заслужил второй круг! Не убегай, награда все равно найдет героя!

— Я больше не служу в мэрии! — возразил Голубой Карлик.

Напрасно он, однако, надеялся, что ему удастся вырваться за пределы инициации. Вместо того чтобы бежать по задуманному маршруту, он вдруг повернул в глубину зала и между столиками повлекся прямо к Кики Моровой. Вне всяких сомнений, его влекла ней какая-то посторонняя чудовищная сила, которой он не имел ни малейшей возможности противиться, и благодаря ей, а не все возраставшей в его сердце любви, он смотрел на секретаршу жалобно и влюблено, как кролик, ползущий в пасть удава. Что происходит в таких случаях с бедным кроликом, то происходило и с Антоном Петровичем. И он, упав на колени перед Кики Моровой, спрятал лицо в складках ее черного платья.

Полагая, что Голубой Карлик продолжает выступление, зрители смеялись и аплодировали. Некоторые повскакали с мест, чтобы получше все видеть и не пропустить главное. Тем временем Петя Чур делал свое дело. Он вырвал голову Антона Петровича из объятий ночи, в которой та очутилась, нырнув в черноту платья секретарши как в омут, и повернул лицом к себе. Антон Петрович подслеповато щурился на свет и блаженно усмехался. Он успел вдохнуть запах Кики Моровой, а пахла она совсем не так, как, например, его жена, т. е. отнюдь не молочной свежестью вымытой кожи или еще чем-то подобным. От основ Кики Моровой, местонахождение которых Антон Петрович определить затруднялся, шел — но не густо, как дым при пожаре, а переменчивым, как бы едва уловимым дымком — запах сырой земли, сгнивших листьев, уродливо расползшихся на глубине корней, почти что могилы. Но это не испугало Антона Петровича, и он не почувствовал к девице отвращения. Напротив, то обстоятельство, что она, источая столь сомнительный дух, держалась с бесподобной непринужденностью, бодро, немного даже кокетливо, с естественным для женщины стремлением показать в выгодном свете все свои прелести, не только предстало перед ним умилительной сказкой, но и по-настоящему вскружило ему голову. Кики Морова, не разлагаясь, а только подванивая разложением, являла куда больше основательности, чем его жена, которая как ничто другое блюла чистоту своего тела, словно бы заповедного, а между тем предназначенного всего лишь к гниению в могиле.

В глазах Пети Чура вспыхнул металлический блеск, когда он склонился над посвящаемым, который, в свою очередь, склонялся над бездной, откуда манило его тайное и непознаваемое существо Кики Моровой.

Клоун и Красный Гигант выступили на защиту коллеги.

— Что вы делаете с моим человеком? — спросил Макаронов.

— Ничего плохого, — ответил Петя Чур и, не удостоив владельца кафе взглядом, занес руку с зажатой в ней печатью. — Отдаю должное его уму и душевным качествам.

Антон Петрович, ужаснувшись видом чиновника, заносящего печать словно карающий меч, посмотрел на Кики Морову, на чьих коленях по-прежнему покоилась его голова. Их взгляды встретились. В глазах девушки Мягкотелов не прочитал ни малейшего сочувствия, они смеялись. А с собой он поделать ничего не мог. Даже в этой абсурдной ситуации он смотрел на Кики Морову с собачьей преданностью, хотя и понимал, что это, разумеется, слишком, ибо, как уже ясно, ни ситуация для подобного выражения эмоций не подходила, ни самой такой уж преданности, т. е. основанной на сознательном и надежном чувстве, он в действительности не испытывал и ей неоткуда было взяться у него, потерпевшего от этой особы.

Если уж на то пошло, он любил Кики Морову, и довольно глубоко, но бессознательно, почти не отдавая себе в этом отчета, так, закружился в чудовищных и отнимающих волю испарениях земли. Знал он об этом, нет ли, но эта любовь оставалась в его жизни единственным, что имело право называться его гордостью и как бы славой, поскольку все прочее он уже разрушил и обезличил. И все же Кики Моровой, к которой его влекло как магнитом, он даже и под пыткой не простил бы того, что она сделала с ним и его другом Леонидом Егоровичем. И вдруг эта собачья преданность в глазах!.. Да, Кики Морова, разгадав его маленькую тайну, снова издевалась над ним, колдовала и потешалась. И он ненавидел ее. Красный Гигант внезапно догадался, какие чувства обуревают Голубого Карлика, до какой степени этот славный малыш, повлекшийся к девушке, ненавидит ее за то, что она в недавнем прошлом сделала с ними обоими. Этой ненавистью Голубой Карлик мстил и за него, Красного Гиганта, не смевшего восстать против особы, обладающей сверхъестественными дарованиями. Красный Гигант побаивался Кики Моровой, даже, правду сказать, смертельно ее боялся и знал это, но сейчас он поднялся над своим страхом и перестал ведать, что творит. С глухим вскриком спящего, погруженного в кошмары человека он схватил друга за ноги и потащил прочь, подальше от карающей десницы Пети Чура, впрочем, он лишь намеревался сделать это, оттащить, а успеха не имел никакого, ибо голова Голубого Карлика словно прилипла к коленям злой волшебницы. И Петя Чур опустил печать на лоб Антона Петровича и крякнул от удовольствия.

— Где ты теперь служишь, Антоша, особого значения не имеет, — заметил он назидательно. — Главное, что посвящение идет своим чередом. И второй круг на своем лбу ты будешь носить по праву. Я горжусь тобой, парень!

Голубой Карлик стоял перед чиновником, как почтительный ученик перед учителем, слушал его и исподтишка косился на Кики Морову, продолжавшую усмехаться. В этой сцене заключалось что-то округлое, завершенное, был конец, помеченный твердо выставленным на лбу артиста знаком, но если эксцентричная лихорадочность исполнителей в целом соответствовала законам искомого жанра, то общий смысл все же ускользал от разумения публики, и она не знала, смеяться ли, и смеялась не слишком уверенно.

Московский гость и Коптевы в этот вечер тоже находились в «Гладком брюхе», решив посмотреть представление, слухи о котором будоражили весь город. Макаронов, пользуясь ажиотажем вокруг выступления борцов, взвинтил цены, в частности, поднял плату за вход, так что эти небогатые люди совершали своего рода двойной подвиг, ибо платили за просмотр заведомо неприемлемого для них зрелища. После входных расходов они решились уже только на приобретение по коктейлю на брата и апельсинного сока для Веры.

Виктор был, как всегда, невыносим, но при нынешнем мироустройстве, которое заслуживало лишь сожаления и критики, его постоянное брюзжание имело, безусловно, характер своеобразной нравственной отдушины. Он с самого начала представления сидел как на иголках, а когда дошло до мало понятной для непосвященных истории с печатью, не выдержал, поднялся со стула и направился к месту происшествия. Он шел между столиками, резко и звонко ударял в ладоши и после каждого хлопка восклицал:

— Прошу минуточку внимания!

Григорий Чудов предположил:

— Устроит скандал.

— Просто выскажет свое мнение, — ответила Вера с легкой улыбкой.

Она свободно терпела со стороны гостя насмешливые замечания в адрес ее брата, но отметала всякие несуразные, с ее точки зрения, преувеличения, терпеливо и поучительно исправляя допущенные им перегибы. Григорию нравилась эта ее трезвость, и он часто провоцировал Веру намеренным искажением действительного положения вещей, а затем сидел и наслаждался непринужденным тоном, которым она выговаривала ему. Вера догадывалась о затеянной им игре и не без охоты разыгрывала роль красивой женщины, чей прелестный ротик исторгает упреки и наставления.

Виктор устремил скорбный взгляд на артистов и поднял руку, привлекая их внимание и показывая, что обращается именно к ним.

— И это вы называете искусством? — сказал он. — У вас осталась еще совесть? Вам ведом стыд? Как можно доходить до подобной профанации? Я знаю, вы называете это искусством. А завтра вы скажете, что никакого другого искусства, кроме вот этого, и не существует. А если и существуют какие-то еще там крохи, остатки былой роскоши, так их надо поскорее вымести из нашей избы за ненадобностью. Вот что вы скажете завтра. И послезавтра все, как один, будут смеяться над вашими шутками, называть вас гениями и думать, что никогда еще так не расцветало искусство и не пользовалось такой популярностью у масс…

— Мы всего лишь зарабатываем деньги, — перебил раздраженно Красный Гигант. — Не надо передергивать, мы и не думаем покушаться на ваше искусство…

Обличитель взял иронический тон:

— Да-да, нечто подобное мне и пришло в голову, я вдруг подумал: нет, они не покушаются на искусство. Тогда я удивился и спросил себя: что же они делают на этой сцене, почему кривляются, в чем смысл их трюков? И тут меня стало ужасно клонить в сон, черт возьми, так клонить, что моя голова уже почти свесилась на грудь! Меня спасла лишь догадка, что дело отнюдь не во мне, а в том, что некие чудовища хотят усыпить меня, мою бдительность, мой разум и через мой сон явиться в мир, проявиться в нашей действительности. Неплохо задумано, согласитесь! Но я не из тех, кого легко одурачить и использовать в каких-то там непотребных целях, я еще ни одной твари, насколько пронырлива и хитроумна она ни была, не послужил каналом для проникновения… не выйдет! разносчиком заразы не был и не буду! Если Богу и угодно было создать всякую нежить и нечисть, то меня он вовсе не помыслил как того, кто будет содействовать ее размножению. И я сказал себе в своем разуме: ты не спишь и не уснешь, но в данном случае борьба со сном напрасна, ибо уроды и монстры уже здесь, вон они пляшут и дергаются на сцене, и не по твоей вине они смогли прорваться сюда, а тебе, может быть, и в самом деле лучше было бы уснуть, чем видеть такое… И моя голова снова начала свешиваться на грудь…

Петя Чур как будто даже и заслушался аллегорией Виктора, слишком подробно и кропотливо созидаемой. Он сочувственно кивал и причмокивал губами.

— Да, как это верно! — вставлял он. — Как это точно подмечено!

— Ах так?! — вдруг едва ли не закричал Виктор. — Вы зарабатываете деньги? Почему же вы не займетесь чем-то более полезным? Вы раньше морочили людям голову своей политической демагогией, а теперь… посмотрите, как тут все взаимосвязано, вы были партийным комедиантом, дражайший наш Красный Гигант, но мечтали, что напьетесь крови, как только возьмете трон и организуете свою диктатуру, а когда вас отстранили от дел, так заделались настоящим шутом, но воображаете, будто творите искусство…

— К черту ваше искусство! — взревел Красный Гигант. — И почему вы все только обо мне… а этот?

Он ткнул пальцем в Голубого Карлика, который переминался с ноги на ноги и взглядывал то на Кики Морову, то на Виктора, впрочем, на последнего с таким видом, будто, не имея возможности расслышать его слова, пытался угадать их смысл по шевелению его губ. И в самом деле, у этих типично «лишних людей», к которым принадлежал Виктор, людей, читавших обществу бесконечные нотации, всегда во всех беловодских неурядицах был повинен Леонид Егорович, а Антон Петрович проходил разве что под легким подозрением. С другой стороны, уж кого бы, но Антона Петровича никак не обвинишь в жажде крови. В свете этого особенно странно, до непостижимости, выглядело то обстоятельство, что эти двое нашли себя в монолитном, янусовом действе, которое к тому же выдавали за безопасную безделицу, вопреки утверждению «лишних», что они-де покушаются на высокое искусство и губят его. Как бы осознав остроту ситуации и некоторую несправедливость обвинений, обрушивающихся на Красного Гиганта и почти не затрагивающих его, Голубой Карлик печально и виновато улыбнулся. Макаронов же не мог допустить нападок на его детище. Он стерпел насилие чиновников мэрии, совершенное над Голубым Карликом, но вмешательство в жизнь «Гладкого брюха» со стороны какого-то посетителя, человека толпы, болтуна с языком без костей, вывело его из себя, и он сделал знак вышибалам.

Был в этот вечер среди посетителей еще один потенциальный смутьян, взрывоопасный субъект — Питирим Николаевич. Он не спускал увлажнившихся от чувств глаз с Шишигина, который молча и насмешливо наблюдал за происходящим. Мысли об этом человеке почти свели Греховникова с ума, и вслед за здравым суждением, что дальше так продолжаться не может, приходило неумение что-либо предпринять, но очень сильно сдобренное подсознательной готовностью в любой момент вскочить и выкинуть какой угодно, самый невероятный номер.

По-прежнему мучила Питирима Николаевича невозможность рассказать Руслану о случившемся в писательском ресторане, но теперь его более всего пугала мысль, что тот узнает правду из других источников. Изумленный мальчик потребует подробностей, а это значит, что он, Питирим Николаевич, должен будет рассказать, как Шишигин приблизился, каким взглядом смотрел на него, как медленно приседал и как наконец издал непотребный звук, — возможно ли? нет, трижды, тысячу раз нет, он никогда не посмеет рассказать Руслану об этом!

И что же выходило? А вот что. Прогуливаются Питирим Николаевич и его ученик по вечернему Беловодску как по Ликею, и учитель начинает очередной урок: дружок, вселенная бесконечна. Да неужто? — восклицает пораженный юноша. — Как это может быть, учитель? Неужели это значит, что куда бы мы ни пошли, ни к какому концу не придем? Выйдя из пункта А. никакого пункта Б. не достигнем? Учитель усмехается на это дремучее невежество несостоявшегося студента. Сейчас он просветит своего приемного сына, разложит бесконечность так, что тот увидит ее прямо как на ладони. Но едва учитель направляет фонарик просвещения во тьму незнания ученика, как его пронзает мысль: да ведь ложь! все ложь! я лгу! что бы я ни сказал об этой проклятой бесконечности, все будет ложью, пока мой мальчик не знает, что Шишигин перднул мне фактически под нос!

И так было со всем. И с философией Платона, и с революцией Коперника, и с бесчеловечностью Гегеля. За что бы ни брался Питирим Николаевич, все рушилось в его руках. В воздухе летали обломки платоновских идей, и спасение от них бедный учитель находил в какой-то крысиной щели гегелевского учения. Он дошел до невероятной узости, до необходимости думать исключительно о Шишигине, а ни сам Шишигин, ни его творчество не представляли собой нечто такое, о чем можно много и разнообразно думать. Какая уж тут бесконечность!

Драма заключалась в том, что он должен был предупредить поворот событий, при котором Руслан узнает-таки правду, предупредить неким достойным, едва ли не героическим актом, но понимал, что рискует с треском провалиться, поскольку его враг был на редкость опасен. Наконец Питирим Николаевич твердо решил покончить с собственным безумием и письмом, переданным через уличного мальчишку, умолил Шишигина, с некоторым намеком на женские чары и обольщения, о свидании в «Гладком брюхе», свидании как бы маскарадном, ибо отправитель письма отнюдь не сразу откроет свое лицо, а может быть, не откроет и вовсе. Он взял у Плинтуса аванс, пообещав немедленно приступить к сочинению новой остросюжетной безделушки. Лев Исаевич, естественно, не удержался от сетований на беспутную жизнь своего талантливого работника. Да, Питирим Николаевич талантлив, бесспорно и невероятно талантлив, но лень губит его талант, и вместо того чтобы получать баснословные гонорары, обрушивая на головы читателей книжку за книжкой, он перебивается с хлеба на воду, чему виной — Лев Исаевич не устанет повторять это — только лень-матушка, знаменитая русская склонность к безделию и таковая же, не столь известная, но не менее достойная сожалений личная склонность Питирима Николаевича к прозябанию и неустроенности. Писатель выслушал все это безропотно, мало веря, что еще встретится когда-либо с Плинтусом… ведь он готовится к акту самопожертвования!

Он пригласил Руслана в кафе, собственно говоря, весь спектакль и устраивался ради мальчика, приемный сын должен увидеть, каким мужеством обладает его отец, с какой мощью его учитель мстит своим обидчикам. Впрочем, Питирим Николаевич и сам еще не знал, что сделает.

И теперь он, выложив кругленькую сумму за вино и закуски, ел и пил, радовался, что приемный сын получил возможность хоть краешком глаза взглянуть, как живут состоятельные люди, пялился на Шишигина, не замечавшего его, и ничего не предпринимал. Постепенно воспаленное воображение Питирима Николаевича перевело всех в шишигинский лагерь, и он остался в леденящем кровь одиночестве. Все в этом кафе знают, что сделал с ним Шишигин, известно это и всем в городе, и даже Руслану, и все только ждут удобной минуты, чтобы окружить его и, показывая на него пальцами, закричать: знаменитый писатель на славу отделал тебя! Эти люди теперь хотят, следуя представлению о них Льва Исаевича, бросить все дела и полностью отдаться удовольствиям сознания, что Шишигин не тронул их и всю свою мощь факира и мага обрушил на несчастного, влачащего полуголодное существование Питирима Николаевича, беловодское посмешище.

Все, кого жизнь сделала козлами отпущения и дураками, похожи друг на друга, это международный статус, обязывающий к одинаковому поведению в любой точке земного шара. Заимей сейчас Питирим Николаевич внушительную сумму и попытайся скрыться от Шишигина хотя бы даже в Гималаях, это мало что изменило бы в его личной судьбе. Следовательно, он должен, вопреки наставлениям того же Плинтуса, стремиться не к обогащению, а к исправлению своей участи, к восстановлению достоинства. Он должен встать, подойти к Шишигину и закатить ему оплеуху, — затем наступит иная жизнь, в котором, будем надеяться, отпадет необходимость писать глупые книжки для Льва Исаевича. Гордость сдавила сердце Питирима Николаевича, как мальчишеская рука сдавливает жалкое тельце лягушки. Он был на грани истерики. И когда вышибалы окружили Виктора, а его спутники пустились в объяснения с владельцем кафе, он сказал себе: час пробил! — а ученику небрежно бросил:

— Налей вина!

— Токайского… или как? — блеснул умением ориентироваться в сладкой жизни Руслан.

Питирим Николаевич посмотрел на него взглядом поднявшегося из гроба мертвеца.

— Вина… — прохрипел он.

Напуганный непонятным поведением учителя Руслан вскочил, взял со стола первую подвернувшуюся бутылку и приготовился склониться над бокалами, да так и замер, ибо учитель внезапно тоже встал и словно сомнамбула побрел прочь.

— Ну… ну! — угрожающе выдыхал, выпихивал из себя Питирим Николаевич.

Шишигин, сидевший за отдельным столиком, поднял глаза и внимательно посмотрел на Греховникова, который медленно, трудно приближался к нему, выставляя вперед руку ладонью вверх, как если бы шел к собрату по перу за милостыней. Но так расположилась его рука просто от бессилия, оттого, что Питирим Николаевич был настроен грозно и был даже готов погибнуть в драке с загадочным Шишигиным, о котором ничего толком нельзя было сказать, но при всем таком своем настроении совершенно не понимал или забыл, что нужно сделать, чтобы накопившаяся в нем гроза вышла наружу. Она закупорилась, затворилась в его грудной клетке, и подобное происходило с Греховниковым впервые. Причиной же этого состояния было то, что чем сильнее желал Питирим Николаевич отомстить Шишигину за свое унижение, тем сильнее боялся его и тем яснее сознавал, что Шишигин не обыкновенный смертный, которому можно запросто плюнуть в рожу, что Шишигин, может быть, куда опаснее даже того зловещего испортившего воздух фокусника, каким он предстал, когда выпустил из штанов змея. Но спускать Шишигину оскорбление только за то, что он обладает необыкновенными дарованиями, Питирим Николаевич не мог, по крайней мере больше не мог, и он приближался к врагу, повторяя свое «ну», и странным образом находил поддержку и укрепление духа в вопросе, почему же Шишигин, обладая незаурядными, может быть сверхъестественными способностями, пишет скверные книжки.

Все это Шишигин прочитал в глазах и в душе грядущего мстителя быстрее, чем сам Питирим Николаевич успел обдумать, прочувствовать и тем более высказать. Он отложил вилку, которой перед тем лениво ковырялся в шницеле, усмехнулся. И в тот же миг Питирим Николаевич ткнулся в какую-то невидимую стену. Его вытянутая рука отчасти углубилась в сопротивляющуюся наподобие резины массу, но не достала Шишигина, а вдруг принялась работать в каком-то своем режиме, в ней вообще образовалась нечто чужеродное, отдельное от воли Питирима Николаевича, стремительно отчуждавшееся от него, она вдруг обрела какую-то несуразную извилистость и на глазах почернела. А затем, когда Питирим Николаевич мог уже лишь стоять и таращиться в изумлении и ужасе на нее, она перестала быть рукой и получила окончательно твердый и тяжелый вид огромной рачьей клешни.

Учитель побрел назад. Он забыл об ученике, но когда прямо перед собой увидел его, с выпученными глазами и с прижатой к груди бутылкой, что-то судорожно заворочалось и булькнуло в нем, и он издал бессмысленное рычание. Руслан отшатнулся и зарычал тоже. Они бросились к выходу. Им навстречу, переваливаясь как тюлень, плыл Лев Исаевич, и Греховникова охватила ярость при виде этой фигуры, не сгинувшей в огне его ненависти к неприступному Шишигину.

— Бей этого! — дико завопил он.

В сумасшествии писателя, адской тенью плясавшего в поле зрения заплывших глазок Плинтуса, сквозило что-то маскарадное, и Лев Исаевич позволил себе слегка усмехнуться. Он пришел в «Гладкое брюхо» поразвлечься, и, судя по всему, развлечение начиналось с Питирима Николаевича. Но когда ему под нос в указующем жесте сунулась клешня, — не бутафорская, не имеющая ничего общего с переодеваниями под животных, а с непреложностью вписанная в плотское строение Греховникова, — у издателя мелькнула тревожная мысль, как же теперь Питирим Николаевич напишет роман, под который взял аванс, если он напрочь лишился правой руки. Писатель и издатель еще как-то рассуждали, а Руслан не рассуждал уже вовсе. Заслышав крик учителя, вообразившийся ему криком и боли, и отчаяния, и указания на того, кто причинял ему боль, он замахнулся бутылкой и обрушил на голову Льва Исаевича страшный удар.

Виктор рьяно отстаивал свое право на обличающее дельцов от искусства слово, но, благодаря своевременному вмешательству Григория и Веры, до потасовки с вышибалами у него не дошло. К тому же внимание подручных Макаронова переключилось на Греховникова, у которого проблем явно было побольше, чем всего лишь нужда высказать наболевшее. Владелец кафе с удовольствием проучил бы зарвавшегося экскурсовода, а через него добрался бы и до своего соперника в борьбе за благосклонность Сони Лубковой, однако присутствие Пети Чура сдерживало его. Поэтому он лишь надменно пообещал не тронуть Виктора, если его уведут из кафе.

Питирим Николаевич и Руслан выбежали на улицу. Следом за ними с торопливостью, но не панической, не похожей на бегство, удалились Коптевы и московский гость. У выхода посетители, видевшие катастрофу Плинтуса, и подоспевшие охранники занимались бесчувственным телом издателя.

— Этого еще не хватало… — проворчал Макаронов и, взяв руководство самозванным консилиумом на себя, распорядился перенести раненого с пола в гардероб и уложить там на лавку.

Голова Льва Исаевича была в крови, под опущенными веками чувствовалось трагическое столкновение с другой действительностью, в которую этот человек с тревогой и мучительными сомнениями всматривался внутренним взором; вообще-то его лицо было абсурдной мешаниной морщин, жировых складок и мешочков и особой выразительностью никогда не отличалось, но сейчас в нем произошло удивительное упорядочение и вместо обычной умильно-жалостливой гримаски проступило нечто строгое и даже глубокомысленное. Макаронов велел одному из охранников вызвать «скорую помощь». Общее волнение как будто улеглось, но прежнего веселья как не бывало. Люди угрюмо пили и закусывали, вполголоса обсуждая нарушившие приятную атмосферу вечера происшествия. Даже Петя Чур как-то притих, и вино, которым он продолжал усиленно накачиваться, больше явно не радовало его. Макаронов имитировал поиски напавших на издателя, хотя не сомневался, что тех давно и след простыл. Артисты вернулись к прерванному ужину. Но кусок не шел в горло. Красный Гигант долго приглядывался к кругам, синевшим на лбу Голубого Карлика, и наконец спросил:

— Ты думаешь, это серьезно, Антон Петрович? Ну, эта печать… и насчет посвящения… Думаешь, браток, это самая что ни на есть доподлинная инициация и вообще особая культура мэрии в обращении с нами, а не шутка и хрен собачий?

— Господь с тобой, Леонид Егорович, что в этом может быть серьезного! — возразил Антон Петрович с печальной улыбкой. — Может, и не хрен, а все же так, одно баловство зарвавшегося, уверенного в своей безнаказанности пьяницы. В той жизни, которую мы с тобой ведем нынче, серьезно лишь одно: наше самосознание. Ты понимаешь, что я имею ввиду? И знаешь, — разговорился Голубой Карлик, — среди всего этого балагана наше самосознание лишь на том и может держаться, что на вере в будущие перемены… в неизбежное возвращение к нормальной жизни. Потеряешь эту веру — перестанешь сознавать себя, а следовательно, уже никогда и ничего не добьешься в нашем мире.

— А ты надеешься еще чего-то добиться? — Леонид Егорович глянул на друга искоса, подозрительно. — Значит, все-таки рассчитываешь, что эти синие кружочки в конце концов обеспечат тебе тепленькое местечко в мэрии?

— Да почему именно в мэрии? Не говори чепухи! Ты бы пошел в мэрию? Согласен, чтоб какой-то пьяный Петя Чур шлепал тебя по голове резиновой болванкой и объявлял при этом посвященным? Думаю, что нет, во всяком случае мой пример убеждает тебя, что делать этого не стоит. Как из твоего опыта я отлично вижу, что нет ничего хуже, чем связываться с политическими мракобесами. Мы теперь навсегда крепко связаны. Одного боюсь: как бы в решающую минуту, когда у нас снова будет возможность делать выбор, тебе не взбрело на ум вернуться к прежним убеждениям.

Красный Гигант вспыхнул:

— Ты считаешь их неверными и просто бредовыми и хочешь, чтобы я признал это, но как я пойду на такое, если ты-то сам свои прежние убеждения не признаешь неверными и бредовыми?

— Зачем же мне белое называть черным?

— В таком случае не требуй этого от меня.

— Вспомни время, когда ты был, так сказать, народным трибуном. Ты говорил много и связно, а это значит, что ты лгал. Когда у человека все отлично получается на словах, яснее ясного, что говорит он не об истинном. Я тоже говорил много, но, Леонид Егорович, я говорил бессвязно, пылко, бестолково, как бы ни о чем. Только так и можно говорить об истине. Я говорил о свободе, требовал ее. Свобода — вот единственная истина.

— А теперь мы сидим в заднице. Это и есть твоя хваленная свобода, Антон Петрович? — Леонид Егорович нехорошо усмехнулся. — И почему же, скажи на милость, сейчас твоя речь льется плавно и гладко? Значит, ты лжешь?

Но Антона Петровича нелегко было сбить с толку. Он гнул свое:

— Откажись от насилия, лжи, удушения свободы мысли и совести, от имперских амбиций и жажды власти — и ты почувствуешь себя исцелившимся человеком. Тогда у тебя появится будущее.

— Знаешь, я и без того немало преуспел на этом пути. Какая никакая власть у меня прежде была, но со мной обошлись… ладно, не будем об этом. И к черту имперские амбиции! Какой же из меня, Красного Гиганта, лжец и душитель свободы? И даже насильником меня не назовешь. Я мог бы раздавить тебя как клопа, прижав своим мамоном к стенке, но я не делаю этого. Гуманизм? Ты научил? Или жизнь? Скорее, она, жизнь. Но… поверишь ли?.. мне скучно! Это кафе, эти лица и наши борения — все это будет повторяться каждый вечер?

Пот, струившийся по маленькому лицу Леонида Егоровича, стал подозрительно обилен.

— Ты плачешь, что ли? — вскричал пораженный Антон Петрович.

— Коммунисты не плачут!

— Какой ты теперь к черту коммунист! Ты же при деле и не пьян…

— Ну хорошо, пусть плачу… — раздраженно перебил Леонид Егорович. — Я уже устал! Так будет каждый вечер? все оставшиеся нам дни? И никакая истина никогда не откроется нам? Что впереди? Я больше не могу всерьез думать о том, что раньше мне казалось невероятно серьезным. Все эти догмы, манифесты, тезисы и антитезисы… Бог ты мой, какой вздор, если принять во внимание мое превращение в Красного Гиганта! А если представить себе, что когда мы сдохнем, на наших могилах напишут клички, забыв наши имена?

— Неужели ты не видишь никакого света в конце тоннеля?

— Исходя из моих прежних воззрений?

— Нет, исходя из того, чем мы занимаемся сейчас, — угрюмо ответил Антон Петрович.

— Не знаю. Пожалуй, не вижу. Чувствую грубую силу, когда мы боремся и хватаем друг друга руками, улавливаю тошнотворный запах пота. Вижу всех этих людей, разряженных в пух и прах дам и их надутых, самодовольных кавалеров… И больше ничего. А что в тебя вселяет такой оптимизм?

— Ты привык на все накладывать схемы, живую жизнь подменять формулами. Болтая со мной, ты еще способен создавать небольшие образы, а заставь кто описать тебя происходящее с тобой сейчас, ты все и описал бы в терминах классовой борьбы. И уже не чувствовалось бы ни грубой силы, ни запаха пота. А это подло, Леонид Егорович. Твой Ленин был подлым формалистом, отвратительным щелкопером, убийцей всего живого, яркого, кипучего. А я не хочу, чтобы кто-то заслонял от меня разнообразие жизни, многообразие ее форм… Сегодня мы никто, а завтра, умудренные житейским опытом…

— А-а, многообразие… — с досадой прервал приятеля Леонид Егорович. — Тебе мало двух кружочков на лбу, ты хочешь третьего. Надеешься, что тогда Кики Морова обратит на тебя внимание! Не знаю, не знаю… Может, и обратит, да только решит, чего доброго, что это удобная мишень для испытания меткости ее плевков. Будет плевать тебе в голову!

Кровь отхлынула от лица Антона Петровича, он откинулся на спинку стула и долго смотрел на Леонида Егоровича пустыми глазами, далеко в сумеречности которых блуждали какие-то одинокие грустные огоньки.

— Ты злой, — сказал он наконец.

— Не злой, я дальновидный. И я рад, что подужал тебя, прищемил тебе хвоста, заставил страдать. Может, и ты станешь дальновидным… Надо же понимать! Эта женщина создана не для таких, как мы. — Леонид Егорович вдруг поймал на себе пристальный взгляд Шишигина и встревожился. — Послушай, почему этот человек на меня смотрит? Кто он такой?

Мягкотелов обернулся, без всякого интереса посмотрел в ту сторону, куда указывал Леонид Егорович, и скупо объяснил:

— Шишигин, писатель.

— Не знаю такого… С чего бы ему на меня таращиться?

— Не знаешь Шишигина? — странным образом вдруг оживился Антон Петрович. — Ну и невежество! Да ты хоть о Пушкине-то слышал, садовая голова?

— Пошел к черту! — огрызнулся Красный Гигант.

Мог ли он сомневаться, что Шишигин, крупно удлинившись, грозно выметнувшись из-за стола прямо пред его очи, настойчиво размахивает дирижерской палочкой, призывая его к торжественному и даже как бы жертвенному творческому акту? Со слезами, выкатывающимися из-под стекол очков на худые щеки, еще беззвучно, но все энергичнее шевеля губами, толстяк встал, крикнул зычно, на весь зал: рад стараться, господин Шишигин! — и с завидной легкостью вскарабкался на стул. Голубой Карлик вышел из минутного замешательства и вцепился в лямки его трико, пытаясь остановить. Он то ли догадывался, что Красный Гигант перестал владеть собой, то ли даже предвидел, что его друг собирается сделать.

— Остановись! — кричал он. — Не ставь себя в смешное положение! Это же только фокус! хрен собачий! это Кали-Юга!

Последнее поименование Антон Петрович вплел в букет определений происходящего с Леонидом Егоровичем уже как бы специально для чрезмерности, но, может быть, и сам отчасти потерял верные ориентиры, оказался в неком море и поплыл в неизвестность, а не в тихую гавань. Его усилия пропадали даром, Леонида Егоровича подхватила сила, которой тот не мог противиться. И сладостным было даже не глубокое и безоговорочное подчинение чужой воле, а слепая убежденность, что весь мир, приникнув к его ногам, затаив дыхание следит за его действиями. Набрав полную грудь воздуха, Красный Гигант строго, громко и хорошо запел, сжимая перед грудью маленькие кулаки и с трепетной, из глубины души идущей истовостью глядя в какую-то немыслимую даль:

Вставай, проклятьем заклейменный…

И в самом деле Голубой Карлик был у ног этого певца, зачем-то обнимал его безобразно выпуклые колени и с жаром смотрел на него снизу вверх. Он не успел и засмеяться над революционной выделкой приятеля, как его глотка словно сама собой подхватила столь внушительно зачатое Леонидом Егоровичем гимнование. Скоро уже все люди в зале, кроме Шишигина, Пети Чура и Кики Моровой — эти-то лишь посмеивались да дирижировали! — стоя, с надежными лицами и основательно выгнутыми вперед в безудержном порыве грудями, выводили пламенные и многообещающие куплеты. Захватило общее кипение разума и Макаронова, он, широко, как сеятель, расставляя руки, пел старательно, жизнеутверждающе. Еще один человек, Лев Исаевич Плинтус, не встал, но у него на это была веская причина нездоровья. Он лежал в гардеробе на лавке, куда его положили заботливые вышибали, покрывшие его рану подвернувшейся тряпицей. Лев Исаевич пребывал в полузабытьи, не исключено, что и вовсе без сознания, но так долго продолжаться не могло, если принять во внимание разбушевавшуюся вокруг стихию, всю эту мощь утверждения жизни, которую был в состоянии, наверное, передать и мертвецам стройный хор голодных и рабов. Плинтус пришел в себя, открыл глаза и прислушался. Утверждалась и его жизнь, даже если сам Лев Исаевич, которого ударил по голове винной бутылкой какой-то юный шалопай, был несчастен и достоин жалости; утверждалось, что и его жизнь, что бы она собой в настоящую минуту ни представляла, способна дать решительный бой силам зла и самой смерти, попрать смерть; и эта величавая песня, которую пели люди в кафе, стала орудием его воскресения и олицетворением его торжества над тьмой и враждебностью небытия. Лев Исаевич, так и не осилив подъем с лавки, но чувствами коснувшись раскаленного солнца, слабой рукой смахнул украдкой слезу с ресниц, его губы дрогнули, и он стал вторить поющим.

17. Что такое загробный мир?

Виктор полагал, что он неплохо посчитался в «Гладком брюхе» с палачами искусства, задал «профанаторам и деградаторам бытия» отменную головомойку. Они там, конечно, защищались как могли, не показали себя признавшими поражение и даже, не дослушав, предложили ему удалиться, надо признать, вежливо предложили, но в любом случае победа досталась ему. А после того, как ты высказал людям, возмутившим тебя, все, что ты о них думаешь, не грех и удалиться: если дело сделано, зачем лезть в бутылку? Он и удалился, последовав рекомендациям Макаронова и его громил.

И он важно, серьезно, с достоинством вышагивал по вечерней улице, а сестра и московский гость тащились за ним. Григорий был доволен, что, по крайней мере, обошлось без применения к ним грубой физической силы, а Вера, считывая как с листа нехитрые восторги брата, тут же мысленно переворачивала их вверх ногами, не без оснований полагая, что так они подразумевают нечто более правдоподобное. Когда же у Виктора весь круг самовосхваления оказался исчерпан и он начал сначала, ей надоела бесплодная читка, и девушка высказалась начистоту:

— И ничего ты им не доказал, не пробрал их, и твои слова не дошли до их сознания. Но то был даже не глас вопиющего в пустыне. Ты просто полез в бутылку. И они тебя отправили восвояси, как каждый вечер отправляют тех, кто набуровился и несет лишнее. И тебе ничего не оставалось, как убежать, пока не…

Вера оставила слова и перешла на выразительные знаки, показывая на пальцах, какие муки мог бы претерпеть ее брат, когда б стал упираться и упорствовать. Виктор не ответил и на ее пантомиму даже не взглянул. Сестра, считал он, в последнее время под шумок здорового непринужденного общения позволяет себе и колкости, едкие замечания в его адрес, подпав под влияние московита. Виктор молчал, но в душе каждый такой укол переживал болезненно. А у Григория Чудова было особое мнение, он полагал, что если бы не общая «потеха» в кафе, начатая чиновником мэрии, вооруженным печатью, и завершившаяся ударом бутылкой по голове в холле, Макаронов непременно воспользовался бы благоприятной минутой отыграться на нем за все те неприятности, которые получил в Кормленщиково.

Так они шли по набережной и вскоре увидели сидевших на скамейке Греховникова и Руслана. Оба молчали, подавленные происшедшим с ними, и Питирим Николаевич тупо разглядывал свою новую конечность, не понимая, как же ему теперь быть с этим, а его приемному сыну для страстей и терзаний было как-то все же мало клешни, изменившей облик учителя. Поверх этого ужасным, едва ли не абсолютно ужасным было то, что он ударил бутылкой человека, которого не знал, видел первый раз; тут же маячила неизвестность: может быть, он даже убил этого толстяка. Руслан пытался сообразить, как случилось, что он, мирный парень, добряк, идеалист, так поступил, как мог совершить такое он, еще недавно решавший вопросы нравственности с подростковым жаром и умоисступлением, непременно отвечая на крошечное только предположение, будто становится убийцей, суровым «нет» — он убийцей не станет никогда, ни при каких обстоятельствах. А вот стал же! в абсолютном смысле даже точно стал! не толстяка, так свой идеализм он ведь наверняка убил! И выходило, что он просто испугался, когда увидел превращение руки учителя в клешню, — положим, с идеализмом из-за этого расставаться отнюдь не обязательно, но учитель, увы, учитель воспользовался его испугом, велел ему наброситься на какого-то незнакомого человека…

Однако и в недавнем прошлом он, Руслан, уже имел случай подобного повиновения воле другого человека, уже едва не стал убийцей. Но тогда ему наказала убить женщина, которую он любил, и он пошел исполнять ее желание как в горячке и как в тумане, мысленно продолжая любоваться своей избранницей, а то ли теперь? Питирима Николаевича он успел полюбить, но, конечно же, не так, как любил Катюшу, тут совсем другое, Питирим Николаевич всего лишь человек, который помешал ему совершить прошлое преступление, затем красно говорил, многому научил его, на многое открыл глаза, и в конце концов… Да, в конце концов сам заставил его взять грех на душу. Руслан вздрогнул и испуганно огляделся по сторонам. Ведь он именно так и подумал: взять грех на душу… — а это было так жутко, так баснословно! Нечто тайное с этими словами становилось явным до непостижимости, слишком исполинским, чтобы оставаться понятным.

И если бы он совершил преступление по приказу Катюши, это было бы нехорошо, но не так уж и страшно, поскольку прежде всего было бы объяснимо, а его нынешний проступок ужасен, подл и дик, и объяснить его можно лишь тем, что Питирим Николаевич отвратил его от того преступления с единственной целью склонить к другому, более выгодному для него. Он, Руслан, стал пешкой, средством, орудием в руках Питирима Николаевича, которому поверил, рассказами которого заслушался…

— Сынок, — вымолвил писатель глухо, принявшись взволнованно расхаживать перед скамейкой, — когда-нибудь ты узнаешь, как оскорбили меня эти двое, этот прилизанный пустобрех Шишигин и этот раздобревший на яствах из человеческих мозгов Плинтус… да, ты ужаснешься, ты поймешь всю глубину моего страдания и моего бунта, увидишь, с какой силой восстало мое мужское достоинство, моя гордость! Но посмотри, что они со мной сделали… посмотри, они отняли у меня руку, у меня теперь что-то немыслимое вместо руки… могу ли я жить с этим?

Руслан и сейчас невольно заслушался, потому что Питирим Николаевич говорил хорошо. Но его не удовлетворили эти разъяснения. Его старший друг как будто забыл, что руку у него отнял Шишигин, а отнюдь не участвовавший в этом изъятии Плинтус пострадал как бы между прочим и именно от бессильной злобы, вспыхнувшей в душе Питирима Николаевича, едва он осознал постигшую его беду. А кроме того, старший друг то ли не заметил, то ли в самом деле не помнил, то ли не придавал особого значения тому обстоятельству, что Руслан истолковал его крик «бей этого!» как мольбу и как приказ и ударил ничтоже сумняшеся… Ударил, тогда как по Питириму Николаевичу теперь выходило, что только у него разыгралась трагедия и только с ним приключилась беда, а Руслан и вовсе не участвовал в заварушке, не пострадал и в итоге ему ничто не грозит. Такая глухота к его подлинной судьбе не устраивала Руслана. И он уже открыл было рот, чтобы внести ясность в мучивший его вопрос, когда подошли те люди, один из которых в кафе отчитал артистов, и красивая девушка сказала, с участием взглянув на клешню Греховникова:

— Вам надо в больницу…

— Почему вы это сказали? — взвизгнул и отскочил Питирим Николаевич. Свет фонаря, соструившись по листве, выхватил из темноты его чахлое, измельчавшее от неуемных бедствий и недоумений лицо. — Я уже не человек по-вашему? Эта штуковина вызывает у вас отвращение? Кто вы такие? Вы решили посмеяться над моим несчастьем? Ну еще бы, это в самом деле чертовски смешно! Была у человека рука, а затем…

Жалость, которую внушал писатель, едва не заставила Веру рассмеяться.

— Ничего смешного мы в этом не видим, — перебила она с улыбкой. — Мы находились в кафе, когда это с вами произошло…

— А, находились в кафе? Прекрасно! — Питирим Николаевич бегал перед скамейкой, метался под фонарем, вглядывался в новые для него лица. — В таком случае вы были свидетелями, вы видели, как я восстал… но я ничего, заметьте, ничего плохого не сделал тому господину, просто не успел, я даже не дошел до него, до этого господина Шишигина, до этого расчудесного факира, я не дал ему ровным счетом никаких оснований поступить так со мной… Постойте, я, кажется, узнал вас, это вы не придумали ничего лучше, чем отчитывать этих пошляков, кривлявшихся на сцене, метать бисер перед свиньями…

Виктор в кафе был до того увлечен собственной риторикой, что всякие сторонние происшествия прошли мимо его внимания. Сейчас он выступил вперед:

— Ага, вы меня вспомнили. Приятно, когда тебя помнят и узнают. Потираю руки от удовольствия. Но не могу не выразить и некоторое сожаление… Вы, похоже, не совсем правильно оцениваете мою позицию и ту роль, которую я решил…

Питирим Николаевич отошел от него, накинулся на Веру:

— Представьте себе, что мы друзья, даже более того, мы жених и невеста, и вот в один прекрасный день… у меня клешня вместо руки… каковы ваши чувства и как вы поступаете? Вы смогли бы любить меня по-прежнему? пересилили бы себя, пошли со мной под венец, зная, что все будут показывать на нас пальцами и шептаться: он прячет руку, но у него и не рука, а клешня, как у рака? Я не стерпел! Я рассказывал этому мальчику, что не вынес оскорблений и обид и пошел на этих негодяев… признаюсь, я хотел дать пощечину, я вовсе не собираюсь представлять себя безобидным, агнцом божьим! Но клешня… как это понять? какой в этом смысл?

— Но что такое вы говорите? — вмешался Виктор.

Вера оттеснила его.

— Я думаю, ничего страшного не произошло, — сказала она. — В последнее время в городе участились подобные случаи… не клешня, так что-нибудь другое…

— Я сам был свидетелем подобного, — важно и многозначительно отозвался Питирим Николаевич, ударив себя в грудь кулаком.

— Тем более… Ну, а в больницу вам все же следует обратиться.

Питирим Николаевич был не прочь проследовать в больницу. Он готов отправиться и на край света, но при условии, чтобы новые друзья какую-то часть пути сопровождали его, а именно ту, пока он будет рассказывать историю своей жизни. Для него вдруг очень важно стало, чтобы эти люди узнали, в каких ужасных условиях живет он, выдающийся писатель, как его эксплуатирует, мучает и грабит подлец Плинтус, как горячо он полюбил своего приемного сына Руслана и до чего мало соответствует притчам о справедливом воздаянии за муки полученная им «награда» в виде клешни.

Думая, что теперь он погиб, Питирим Николаевич несколько раз вкрапил в узор своего рассказа бойцовские, безусловно точные и меткие слова «короткая, но яркая жизнь…». А между тем исповедь затягивалась. Питирим Николаевич был измучен, и на его лице лежала печать страдания. Перед входом в больницу он остановился, повернулся к сопровождавшим его и, уже не дергаясь в исступлении, а спокойно и оттого куда как зловеще произнес, указывая на больничные ворота:

— Вы понимаете, какой смысл в том, что я вхожу сюда? У меня клешня… Со мной произошло то, что не происходило еще ни с кем на свете…

— Признаться, я вас не сразу понял, — перебил Виктор, — то есть насчет клешни… Я ведь не знал…

— А когда с человеком происходит нечто небывалое, — в свою очередь перебил Питирим Николаевич, — это значит, что в действительности он умер и спускается в загробный мир, с присущей ему глупостью воображая себя еще чуточку живым. Потому я и исповедался перед вами. — Писатель с величавостью, какую обретают страдальцы, когда им удается завладеть вниманием слушателей, ступил на больничный двор. — Но я не рассказал главного, а без этого я не могу уйти. Я не вправе унести это с собой.

И он рассказал об оскорблении, которое нанес ему Шишигин. Такому оскорблению не подвергался никто и никогда, и это свидетельствует о некой потусторонности описываемого эпизода, — может быть, смерть наступила раньше, именно когда Шишигин задумал нанести оскорбление, и то, что он проделал в писательском ресторане с Питиримом Николаевичем, уже и было началом блуждания Питирима Николаевича по царству смерти?

Писатель обращал свою ужасную исповедь к новым друзьям и словно не помнил о присутствии Руслана, но в действительности он лишь делал вид, будто не замечает его. На самом деле он адресовался именно к Руслану, наконец-то раскрывал перед ним душу, сбрасывал камень с сердца в надежде, что Руслан, если не сейчас, так со временем, поймет и простит. У него было страстное упование, что вместе с прощением Руслана, его приемного сына, к нему вернется жизнь, и то, что он сейчас выворачивался наизнанку, было его попыткой сохранить хоть какую-то зацепку, даже, пожалуй, бросить якорек в море жизни прежде чем он ступит на сухой и бесплодный остров мертвых.

Пациента принял лично доктор Корешок, оказавшийся на рабочем месте, несмотря на поздний час. Спутники Питирима Николаевича, отдав его доктору, не ушли, после всего услышанного от него их охватило странное цветное желание склониться над ним, когда его положат на операционный стол. Цветное потому, что они увидели в цвете, и даже как будто среди каких-то ярких живых цветов или сверкающих подвижных созвездий, как они будут наблюдать за перемещениями Питирима Николаевича по миру, который он назвал загробным, а по сути, может быть, на пути к счастливому, самому что ни на есть дурацкому исцелению. Но доктор Корешок, все еще свежий в свои почтенные годы и, как всегда, уверенный в себе, не позволил развиться таким грезам и не пустил этих фантазеров в операционную. Он потерял в свое время отличных пациентов Мягкотелова и Коршунова, а с ними вместе и определенные перспективы, эта рана еще не зажила, так что теперь он ужасно обрадовался, увидев случай Греховникова, и захотел владеть новым клиентом единолично, да и не положено пускать в операционную посторонних. Питирима Николаевича увели, а провожавшие остались в пустом коридоре.

Виктору с Русланом решительно не о чем было говорить. Григорий и Вера нашли бы общую тему, но у них это было внутреннее, движение, вовсе не похожее на сбивчивый лепет неискушенного создания, которое склонно, принимая неопытность за страсть, совершать пагубные ошибки. Это было у них что-то многозначное, как символ, движение некой части их существа, отличавшее их друг от друга и жаждавшее соединения противоположностей; но и слишком понимавшее толк в таком соединении. Оно напоминало медленное вспарывание крылом старой птицы тяжелого знойного воздуха. И если с земли натуралист или поэт следит в задумчивости за полетом этой птицы, то и у нее есть все основания отвечать ему задумчивым взглядом. Так, поняв друг друга, они могут и разойтись, ничего не сказав.

Григорий посмотрел в глубину безлюдного, тускло освещенного, прямоугольного коридора. Он вел далеко и никуда, такие коридоры не надо выдумывать и изобретать, они строятся как бы сами собой, с бездушным привлечением силы тех людей, которые живут лишь бы жить, они естественны для жизни, которая боится остаться без прикрытия, на незащищенном пространстве, перед открытым лицом природы. Став больничным, коридор далеко уводит доставленного сюда в критическом состоянии человека от его прошлого, от его детства и юности, от всех тех дел, которыми он занимался в зрелые годы, настолько далеко, что человек теряет связь с этим прошлым и вместе с ней теряет собственное лицо. Может быть, это и не так, во всяком случае не правило для всех, но это так выглядит для человека, который еще жив, соображает и пользуется случаем, чтобы взглянуть на дорогу, по которой и его повезут когда-нибудь на бесхитростной больничной каталке. Это выглядит так, как если бы обреченный человек умирал сразу, едва оказавшись в этом коридоре, и уже не важно, в каком состоянии его везут и что еще предпринимают для его спасения. В сущности, коридор, каким мы видим его здесь, в больнице, — это признание человеком всесилия смерти, смирение перед ней, но не мужественное, а тупое, смирение животного, не слишком-то разумеющего, что с ним делают, хотя и ревущего от страха.

Стало быть, можно думать о вечной жизни, а затем в одно мгновение потерять все. Так не есть ли бессмертие только выдумка, иллюзия, греза? Среди природы, где нет прямых углов и искусственного освещения, смерть больше похожа на улыбку. Там возможно прикосновение к высшей мудрости. Но почему же люди, посвятившие природе столько поэтических строк, все-таки строят такие коридоры? Это и есть их окончательная, их особая человеческая мудрость, сознание большинства, всегда остающееся жить, а волей отдельной жизни к бессмертию пренебрегающее, отбрасывающее на личность, на лицо тень, которая его поглощает? И бессмертия нет просто потому, что есть смерть, берущая тебя здесь, где уже ничего не докажешь своей жизнью.

Григорий вышел в больничный сад, где на свитых из ночных теней аллеях было таинственно. От бесшумности ступания по уснувшей земле он не замечал, что уходит все дальше и одновременно кружит, словно назойливая муха, возле освещенного окна, за которым остались в навевающем смертный ужас коридоре его друзья. Он кружил и кружил, не чувствуя времени, с затаившимися, утратившими силу и гибкость мыслями. Вскоре к нему присоединилась Вера, как призрачное облачко скользнувшая на аллею. Ее лицо смутно белело в темноте.

— Этому человеку будет возвращена его рука, — сказал Григорий уверенно и отчасти патетически. — В противном случае заговор молчания вокруг происходящего в вашем городе падет. Этот парень терпеть не станет. Он просто вынужден будет поднять вопрос, взбудоражить общественность, разбудить беловодскую общественную мысль.

Он запрокинул лицо и тихо засмеялся, тоскуя оттого, что в Беловодске все так убого и ненадежно устроено и разбудить сей град способна даже не истинная драма, а лишь чей-то сердито взыскующий голос, который только попытается имитировать ее.

— Коршунову не возвращены его истинные размеры, — в тон другу ответила Вера, — а общественность только смеется над его новыми приемами борьбы.

— Коршунов нашел себя в искусстве, — сказал Григорий с улыбкой. — А этот человек… Питирим Николаевич, кажется так?… он слишком сексуален. Ты заметила? Он потерял голову от горя, а все же почуял тебя и чуточку влюбился. В его случае человеку нельзя остаться с клешней вместо руки.

— А ты мог бы притерпеться, приспособиться?

— Не знаю… Ей-богу, я скорее всего попросту изумлен, обескуражен, оглушен. Не то нахожу окружающую меня здесь действительность иррациональной, не то чувствую себя по отношению к ней посторонним.

— Ты потому, наверное, и не уезжаешь, что не знал бы, что сказать в своей Москве о нас. Москва сделала нас глубокой и ничтожной провинцией, но не до такой же степени, чтобы и жизнь каждого из нас выглядела всего лишь анекдотом. Пока ты с нами, ты еще находишь в нас что-то серьезное, ну, хотя бы страхи… Но расстояние сгладит страхи, и останется только смешное. Именно так будет выглядеть наша история на расстоянии — смешной, фантастической, нелепой…

— Об этом я не думаю, — перебил Григорий. — Не думаю об отъезде. Не думаю о том, что смог бы рассказать о вас в своем городе. Пересказ всего, что я тут видел, в сущности, еще более нереален, чем клешня этого несчастного. Кто мне поверит? Я не хочу быть человеком, рассказывающим анекдоты. Я первый не поверю. А может, этот рассказ и будет таков, что поверить в него сможет только сумасшедший. Знаешь, этот Макаронов, хозяин кафе «Гладкий живот», отправился было в Москву рассказать правду о беловодском мэре, но в дороге у него вдруг выросли рога. Серьезное напутствие для отъезжающих из Беловодска.

— Значит, ты остаешься с нами? — Вера деланно усмехнулась, сдерживая ободрение, утаивая надежды и заново вспыхнувший интерес; она с сомнением заметила: — Если оставаться с мыслью, что ты в ловушке и выхода у тебя нет, это будет плохая жизнь… Но, конечно, лучше, чем рога. Что ты будешь делать? Поищешь работу? Создашь себе новую семью?

— Видишь ли, — серьезно ответил Григорий, — никогда еще то, что похоже на связную историю, не длилось в моей жизни долго. Стареть приходится среди обрывков, бессвязного лепета… Мои истории начинались иной раз мощно, с прицелом на изумительное, грандиозное развитие, но… кончались прежде, чем я успевал в них по-настоящему вписаться. Божественное и глубокое было таким же недолговечным, как разные дьявольские удачи и казусы. А протесты и жалобы не принимаются! Прорыв в высшие сферы, или то, что было на него похоже, был всегда только мгновением, яркой вспышкой, мгновенно угасавшей. Видения всегда оставляли впечатление двусмысленности, черт их разберет, может, они только и были что галлюцинацией, в общем, визионером меня не назовешь. Но я мистик, это само собой… И еще совершенно естественно, что я привык мыслить себя в этом мире чуточку посторонним, случайным гостем. Это имеет отношение к поэзии хотя бы потому, что уже не раз описывалось в высокой литературе. Я с миром библиотек, символов, прозрений и озарений, богов и ангелов, но я все-таки зритель, даже не созерцатель, а только зритель… Поэтому мне трудно вообразить себя на месте Питирима Николаевича или Коршунова. А еще труднее — представить, что получив пощечину, от мэра ли, от общественного мнения, я поспешу подставить вторую щеку.

Вера передернула плечами.

— В действительности, — сухо проговорила она, — ты не знаешь, как поступил бы, получив пощечину, и сказал ты это, чтобы уязвить меня. Странно! Странно ты толкуешь мои представления и воззрения…

— Ты не хуже меня знаешь, — спешно перебил Григорий Чудов, — что с этим повертыванием щек как деянием давно уже покончили опричники всех мастей, которым ничего не стоит затолкать тебя под лед или сварить в котле с супом. Москва пожарила из святости котлетки, правда, несъедобные… И какая бесхозяйственность! Сводили на нет собственное добро… Уничтожали не обогащаясь… У многих обитателей нашей истории глаза лезли на лоб, видя такой погром, запустение и одичание.

Остались только слова и люди, которым они кажутся красивыми и что-то значащими, которые еще помнят, что это заповедь. Щеки! Их не пронумеруешь, указывая, какая безвинно пострадала, а какая жертвенно подвигла себя под злую руку. Уцелели разве что щечки, и иные из них, румяные и с трогательными ямочками, выглядят весьма аппетитно, а на всем прочем пыль и мох, печать тления. Подразумевается, что та, с юными цветущими щечками, быстро и в охотку обнажит за некоторую мзду свои заповедные местечки, а в глубоких морщинах и бороздах старости, как ни копайся, не отыскать драгоценных крупиц мудрости и тайного знания. И все потому, что людей, сдирая с них живых шкуру, приучили к скудости и краткости их возможностей.

Чтобы слова или вещь что-то действительно значили, нужна особая атмосфера, духовность. Уж как крутилась чернь в темные для нее эпохи, когда знание было уделом избранных. Она и крест нести к месту казни помогала, и над страданиями себе подобных гоготала. И вдруг свет забрезжил и для нее: наука тут как тут, гуманная, свободная, многоликая, да такая, понимаешь ли, широкая, что быстро и пожрала духовное под предлогом его иррациональности. И чем же дышать в сохранившейся атмосфере? Хаос будто бы оттеснен во тьму внешнюю, но ведь и жизнь оттого не придвинулась, не стала ближе и живее. Формы опустели, а в них поднялась раскрепостившаяся чернь, и чем же ей подзаняться? давай крушить и ломать!

Им смешно! Им смешно, что Сократ принял яд, что Колумб открыл Америку, что Грозный убил собственного сына, что Толстой написал «Войну и мир». Они задыхаются от смеха, визжат, визг переходит в запредельное неистовство, где уже не слыхать голоса и только видна обалдевшая рожа. Поневоле в таких условиях ждешь философии, по которой все благородные и звучные явления выходили бы никчемными и глупыми, — надо же как-то объяснить, почему они так хохочут и сучат ножками! Но объяснить они ничего не в состоянии и смеются просто потому, что в голове и душе у них ничего нет, и они знают, что смеяться, когда кто-то показывает пальчик — признак глупости, но смеются, потому что кто-то, испытывая их, все же показывает этот самый злополучный пальчик. И это те, кто в старости будет дико озираться, пытаясь сообразить, где их прежняя сила, куда они уходят и что такое была их жизнь. Нет бы хоть что-то угадать заблаговременно, хоть крошечное какое бы предвидение! Вот тебе и весь смысл деградирующего искусства, политики, религии, быта, смысл пыли и мха на наших щеках и духа тления, от нас исходящего. Кто же, когда надо смеяться, услышит всякие там прочувствованные и как будто даже слезные назидания насчет чередования щек?

Когда люди начинают вести естественный для них, свободный образ жизни, работая исключительно ради денег и не стремясь заглядывать в бездны, они деградируют, а когда они по каким-то причинам вынуждены вести духовную, идейную жизнь, они теряют свободу. Мы предпочли свободу, а значит деградацию, но мечтаем о духовности, а значит, и о несвободе. И вообразимо ли, чтобы хоть кого-то из нас, может быть и впрямь лучшего, не посещала мысль о необходимости остановить волну деградации? Ее призрак бродит по миру, и как же его остановишь, если не насилием? Если не насилием, то как? Как ты уберешь из человеческих мозгов и душ потребность забираться в подзапущенные формы прошлого и все там крушить под предлогом — раз! — Григорий поднял руки и изобразил числительное, — новаторства или в порыве — два! — оратор сделал двойку, — откровенного нигилизма? Расскажи, милая, о своем мнении, о своем видении пути… А вообще-то, умрем — и ничего не останется, ни язв, ни пути, ни похоронного марша. Все мы бьемся в чем-то таком тесном, что спирает дыхание.

Из глубины сада они взглянули на тускло освещенные окна корпуса.

— А если женщины, старики и дети, не прокаженные, не изгои и не злыдни, — сказала Вера, — все как один по каким-то причинам окажутся в месте, уже чуточку задетом призраком, пораженном язвой нашего времени… Если в ответ на твои рассуждения о высших ценностях они будут твердить о комиксах, о гнусных книжонках, модных тряпках или раннем влечении к противоположному полу? Или о нехитрых женских потребностях, или даже о старческих недомоганиях, о склерозе и симптомах маразма? И даже смеяться над тобой… Что же ты сделаешь? Уничтожишь это сборище, расстреляешь точно так же, как положено расстреливать обидчиков стариков, женщин и детей, построишь на их косточках свое правильное, хотя чуточку и несвободное общество?

— Легко задавать вопросы, — возразил Григорий. — А кто знает ответ? Пусть мыслитель или пророк, который хотя бы на один вопрос дал ответ раз и навсегда, — если такой вообще найдется! — встанет из гроба и скажет, какие истины исказил и предал Беловодск и за что наказан, и какая революция восстановит здесь порядок и справедливость!

После минутной паузы и колебания Вера сказала:

— В моей жизни нет ничего такого, о чем стоило бы распространяться, но другая, длинная и яркая, жизнь была у Виктора. В его умственных и героических похождениях много смешного… тебе они известны по его собственным байкам… но есть и серьезное, которое предшествует смешному. Я бы завела ребенка, я часто подумывала об этом, но меня всякий раз охватывал ужас… останавливала мысль, что когда он подрастет и ему взбредет на ум, что он будто бы уже мыслит, он увидит в Викторе ископаемое и будет смеяться над его историей, и мне не останется ничего иного, как возненавидеть его.

— Это удивительно… чистая сказка! Но золотая сказка, умная и с неожиданно печальным концом! — откликнулся Григорий. — Обычно женщины не задумываются о будущем, когда заводят ребенка. И между прочим, будь ты моей женой, мои чувства к тебе не носили бы и намека на религиозный характер. Имеешь любимую жену, так люби ее, а не выдумывай религию. Я ненавижу тех, кто выдумывает религию.

Вылетевший в окно из коридора шум привлек их внимание, и они поспешили туда. Доктор Корешок, в белоснежном халате и с приспущенной на подбородок, для освобождения уст, марлевой повязкой, поджарый и какой-то казенный, тотальный в своей профессиональной сосредоточенности и вспотевший от праведных усилий, отчитывался о результатах операции. И они были неутешительны.

— Что тут, кроме ампутации этого новообразования, можно придумать? — разглагольствовал доктор. — Ампутация сама по себе не предполагает возвращение руки, но… дело вообще необыкновенное, и не в наших человеческих силах бороться с волшебством… Мы и действуем по мере сил… Пациент спит под воздействием наркоза на операционном столе, и я его режу… Резал… Почти отрезал эту штуковину, имеющую поразительное сходство с клешней рака. Цель — отрезать и посмотреть, что будет дальше. Но не довелось отрезать… мать честная! То есть я вынужден был с возгласом изумления остановиться на полпути, заметив из ряда вон выходящее и не очень-то приятное для меня обстоятельство: скальпель отделял препротивнейшую клешню и прямо на глазах восстанавливалась рука пациента, нашего добрейшего Питирима Николаевича, но та же самая клешня образовывалась на месте моей постепенно исчезающей руки! Помилуйте, я-то здесь причем? Я уважаю литераторов и готов уважать Питирима Николаевича, но не руку же класть… И к тому же — где алтарь? что за алтарь подразумевается во всей темной и загадочной истории? А раз идеалистическая подоплека остается скрытой, как говорим мы, ученые, латентной, возникает вполне реалистический и практический, даже немного прозаический вопрос: почему я должен брать на себя беды пациента, брать, то есть, не в моральном смысле, как водится, а даже и в физическом плане? Вопрос для кого-то, может быть, и спорный, диалектический, но только не для меня! Мое дело оперировать, а не участвовать в какой-то зоологической эстафете! И я быстренько остановил операцию и, зашив надрез, вернул все к нулевому варианту.

— А как же пациент? — спросил Виктор. — Ведь нельзя бросить его с клешней.

— Я, — возразил доктор Корешок, — первоклассный хирург, а вот в качестве волшебника, какого-нибудь Мерлина или джина из бутылки пока еще себя не пробовал, однако наперед знаю, что окажусь не на высоте. Да и незачем мне портить отношения с материализмом!

— Вы развязный человек, — сказал экскурсовод.

— Ба! — крикнул доктор. — И вы заявляете мне это прямо в глаза? Убирайтесь отсюда!

— Пусть этот Питирим Николаевич собственной рукой и аннулирует себе ту клешню.

— Пробовали, — вздохнул Корешок. — Он сам вызвался, едва пришел в чувство и сбросил остатки сна. Не вышло! На клешне надрез тут же зарастает, зато в клешню же превращается режущая рука.

Виктор встал с лавки и, приблизившись к собеседнику, сказал:

— В глубине души вы можете признать этот случай безнадежным. Но я, знаете, слышал краем уха, что долг и честь врача требуют, чтобы он боролся за жизнь и здоровье пациента до самого конца, так, как если бы безвыходных ситуаций не существует…

— Минуточку! — прервал его Корешок. — Я вижу, вы настроились произнести длинную речь и даже прочитать мне нотации, но позвольте вам заметить, что сейчас не время. Скажу больше: ситуация по-настоящему и не требует хирургического вмешательства. Отрезать эту клешню не труднее и не сложнее, чем срубить сухой сучок. Любой из вас справится с этой задачей. Пожалуйста! Я готов уступить место у операционного стола любому добровольцу, смельчаку, исполненному достойных восхищения чувств.

Доктор выставил палец и нацелил его в лицо Виктору.

— А вот вы… почему бы вам и не вызваться? Но я вас предупредил. Гарантий, что цепь волшебств прервется, никаких.

Наступила тягостная тишина, неловкая пауза, как если бы доктор Корешок грубо нарушил правила хорошего тона и всем стало стыдно за него. Взрослые люди не могли откликнуться на его вздорное предложение, понимая, что за ним кроется всего лишь желание доктора увильнуть от ответственности, переложить ее на плечи другого, тогда как именно он и никто другой из присутствовавших при этом разговоре был призван самой своей профессией и своей врачебной клятвой сделать для Питирима Николаевича все возможное и невозможное. Сверх того, доктор как бы дразнил их, гримасничал, издевался над ними, предлагая то, на что заведомо не мог получить никакого положительного ответа.

Но среди этих взрослых, испытанных временем, слегка побитых жизнью людей был и человек незрелый, необстрелянный. Руслану сделалось жутко в холодном, напоминающем желтоватую и куда-то недвижно текущую странными наплывами и ступенями кучу замерзшего дерьма, беспредельном кошмаре общего эгоизма и трусости, и словно огромный пресс надавил на его хрупкую фигуру, грозя переломать ему кости, если и он присоединится к молчанию, служащему ответом на вызов доктора Корешка. Да, доктор испытывал их, искушал, и это было подло, но даже не питай он, Руслан, уже никаких добрых чувств к учителю, как же мог он промолчать и тем самым подтвердить, что он такой же трус и эгоист, как и все? И Руслан, выступив вперед, сглотнул слюну и тихим голосом вымолвил:

— Я сделаю это.

Воцарилась гробовая тишина как перед взрывом аплодисментов. И в этой тишине Руслан агонизировал.

— Вы уверены, юноша? — осведомился доктор, с прищуром глядя на дерзающего, сверля его проницательным и насмешливым взглядом, выпытывая его истинные помыслы. — Это ваше твердое и сознательное решение или что-то из области юношеских порывов?

Руслан ничего не мог на это ответить. Он едва дышал. Ему хотелось, чтобы эти люди, имевшие большой и, не исключено, суровый опыт, набросились на него, повалили на пол, изнасиловали.

— Да это глупости! — вмешался Виктор. — Ребячество! Никто, кроме квалифицированного врача, не вправе делать подобную операцию. Если вы, доктор, признаете свое бессилие, позовите другого…

— Я лучший в Беловодске хирург! — перебил Корешок с возмущением. — Но здесь речь идет не об операции, вообще не о медицине, а о борьбе с колдовством… ну а в этой сфере я, извините, профан!

Раздавшийся у входной двери шум помешал Виктору высказать соображение, что доктор обязан прежде всего использовать все известные ему научные методы лечения, а не усматривать в недомогании пациента колдовство на том лишь основании, что это недомогание едва не перекинулось и на него. Санитары внесли изможденного и разбитого Льва Исаевича. Он лежал на носилках, как подгнившая груша, и жалобно стонал при каждом толчке. Но когда его проносили мимо доктора Корешка и оппонентов того в медицинско-знахарском споре, он вдруг открыл глаза, выпростал руку и, указывая на Руслана, завопил:

— Это он! Он меня ударил! Ах подлец! Я подам на тебя в суд!

Захлебывался визгом и жидко колыхался Лев Исаевич на носилках из стороны в сторону, словно помои в ведре, не человек, а рупор проклятий и смердение похотливой жажды возмездия.

Руслан обомлел. Его будут судить. Правда, пострадавший жив, но что пострадал он жестоко, сомнению не подлежит. Суд неотвратим! Поведут сумрачным коридором на допрос, а с допроса, уже на носилках, как эту хмельную от ярости тушу, повлекут на казнь.

— Так что же? — спросил доктор, пристально и, как показалось Руслану, с нескрываемой уже насмешкой глядя на него.

— Я готов… — шепнул Руслан побелевшими губами.

Виктор продолжал протестовать.

— Вы что, не видите? — закричал он. — Этот мальчишка просто не в себе! Вас, доктор, надо отдать под суд!

Доктора тоже будут судить, тупо подумал Руслан.

— Прекрати! — сердито бросила брату Вера. — Эти люди знают, что делают, и твое вмешательство излишне.

Руслан вслед за доктором вошел в операционную, где на столе мирно покоился и, возможно, спал Питирим Николаевич. Медсестра вопросительно посмотрела на вошедших.

— Этот благородный юноша решил совершить подвиг, ни в чем не уступающий подвигу римлянина Муция Сцеволы, — торжественно провозгласил доктор Корешок. — Да, не перевелись еще герои под этими небесами…

Женщина, блиставшая отчужденной красотой в своем аккуратном халатике, сдержанно кивнула.

— Муций Сцевола, — повторила она как бы для верности запоминания.

Под ее беглым взглядом Руслан оцепенел, и доктору пришлось взять его под руку, чтобы пришвартовать к столу. У Руслана была мысль, что когда он совершит тот самый подвиг, о котором говорил доктор, жалобой Плинтуса пренебрегут и до судебного преследования дело не дойдет. Но операционная обязывала его механически участвовать в настоящем и подавляла страхи, душу, мысли о будущем. На ватных ногах, ведомый доктором, которому вдруг пришлось по вкусу разыгрывать благодатную роль соучастника подвига, он приблизился к столу, на котором все было белым бело, — а что именно, Руслан не решался рассмотреть, то ли тело учителя, как бы присыпанное снегом страдания и самой смерти, то ли всего лишь сверкавшая белизной простыня, прикрывавшая это тело. Он спросил проникновенно, как бы взывая ко всем тайным желаниям доктора:

— Что я должен делать?

Казалось, Корешок не удосужится ответить, его лицо, с опущенными веками, глубокомысленное и трагическое, внезапно вплыло в белизну, само побелев, но с невыносимо яркими капельками крови на мраморном лбу. И вместе с тем откуда-то издалека донесся его голос.

— Ничего сверх того, о чем я говорил, — сказал он. — Операция и в самом деле нехитрая, юноша, эта клешня, она действительно весьма хрупкого состава и наверняка сломается, если на нее как следует надавить.

— Эти люди… — вдруг перебил Руслан, — ну, которые остались в коридоре, они ничего со мной не сделают?

— Вряд ли. А что они могут с вами сделать, удивительный молодой человек?

— Но лучше они, чем тот, на носилках…

— Совершенно верно, — откликнулся доктор Корешок нетерпеливо, — лучше они… и да будут они! А с тем мы разберемся, уверен… Так вот, вопрос, вы собираетесь оперировать или пришли поболтать? Могу предложить обыкновенную пилу или топор — выбирайте, мой юный друг. Но не забывайте о последствиях. У меня нет оснований думать, что вы избегнете того, что едва не случилось со мной. Слова за вами, а я сгорая от любопытства жду вашего мужественного решения.

— Давайте пилу…

— Значит, вы все-таки решились? — воскликнул доктор. — Не буду скрывать, восхищен, потрясен…

— Прошу вас, дайте поскорее пилу… — простонал Руслан, едва не плача. И, ничего не видя, слепо ткнул рукой в белый туман, окутавший его.

— Но почему же не топор? Топором, на мой взгляд, быстрее и удобнее.

— Топором… страшно!

— Признаю! Вы очень правы! Топор оставим мясникам и палачам.

Протянутой руки Руслана коснулась холодная сталь инструмента, и он взял. Ему нравилось беседовать с доктором, поскольку это было общение с тем живым, что еще оставалось в мертвой белизне, хотя доктор, конечно, только ходил вокруг да около, а сказать что-то важное, решающее сейчас для Руслана не умел. Но заниматься ему предстояло не доктором, а Питиримом Николаевичем, который стал чужим и опасным, а следовательно, не вполне и Питиримом Николаевичем.

Он погрузился в беспамятство, оперируя и внутренне угадывая удачу своих действий, и знал уже сейчас, что потом не сможет восстановить в памяти, как протекала операция, и хотел хоть что-то запомнить, ибо это все-таки был особенный и важный момент в его жизни. Но удалось в этом смысле совсем не много. Он даже не понимал впоследствии, была ли ужасающая белизна операционной действительностью или чем-то, что помещалось и полыхало в его голове. Страшно было резать живого человека, но еще сильнее пугала перспектива заполучить клешню вместо руки. И как все прочее, не мог он вспомнить потом и причину, по которой заплакал: когда осознал, что водит инструментом, пилит, и водит точно и искусно, судя по одобрительным возгласам невидимого доктора, или когда словно на каком-то островке предельной ясности вдруг увидал, что руки уже у него нет, а есть клешня, как до того было у Питирима Николаевича.

Он стал, уже почти сознавая это, другим человеком, и этот другой человек не хотел, чтобы ждущие его в коридоре увидели, как с ним обошлась неведомая злая сила. Поэтому он попросил Корешка вывести его из операционной через другую дверь.

— Это можно устроить, — ответил доктор. — Но вам вообще-то лучше остаться в больнице, я вас обследую, посмотрю, что можно сделать, мой юный герой… Оставайтесь! Вы любопытны со всех точек зрения, а в высшем смысле и вовсе принадлежите науке и просто обязаны стать объектом научного наблюдения.

— Хорошо, — согласился Руслан.

У доктора живее и надежнее забилось сердце, как это случается с охотником, взявшим след редкого зверя. Он в возбуждении схватил Руслана за руку и вывел в коридор, с вожделением косясь на клешню, которую тот застенчиво прятал за спину. В коридоре никого не было, Руслан увидел это, зрение вернулось к нему. Обрадованный, он вырвал руку из руки доктора, а когда эскулап попытался снова схватить его, погрозил ему клешней и бросился бежать.

18. Беловодский лабиринт

Питирим Николаевич только взбеленился из-за клешни и не более того, а Руслан, как уже говорилось, почти сразу понял то, что так и не открылось его учителю: от прежней жизни мало что осталось, клешня круто и в каком-то смысле необратимо меняет его существование, и прежде всего он должен предусмотреть возможность в любой момент скрыться, затаиться, лечь на дно. Ему необходимо заиметь сховище, нору, своего рода маленькую укрепленную крепость. Если прежде он жил в условиях человеческой культуры, то теперь он должен создать культуру собственную, культуру человека, у которого вместо руки образовалась безобразная клешня. Он прибежал домой, но тут же сообразил, что долго находиться там не сможет. Мать включила свет и пристально посмотрела на него. Когда-то подвал, где обитал Руслан с матерью, показался вдове Ознобкиной жутковатой пещерой, уходящей в какие-то неисповедимые недра и глубины. Но тогда в доме не было света и вдове пришлось обретаться с жителями подземелья в темноте, а сейчас свет был, старуха с его помощью рассматривала и изучала сына, нутром чуя в нем что-то новое, подозрительное, весь же подвал только и представлял собой что дрянную комнатушку, обшарпанную и заставленную всякой рухлядью. Здесь же были кухня, раковина с водопроводным краном и вонючее ведро, куда старуха но ночам справляла малую нужду, ленясь выходить во двор. Сколько раз будила Руслана струя, мощно ударявшая в стенки ведра, и он смотрел в испещренный бликами неведомого происхождения потолок, слушал и удивлялся мощи маленького тельца матери, исторгавшего такой водопад. А сейчас, когда мать настороженно смотрела на него, он подумал о предстоящем ночью пробуждении и понял, что устал и не хочет больше слушать этот бесстыжий материнский шум. Как ни прятал он за спину свое уродство, старуха углядела что-то:

— Покажи! Покажи! — закричала она.

Руслан секунду-другую подержал на виду у матери клешню, а затем, оторвав от простыни большой лоскут, принялся деловито обматывать ее.

— Я говорила тебе! — запричитала старуха, едва придя в себя от изумления и ужаса. — Предупреждала! А все эти люди, с которыми ты связался! Они старше тебя, и ждать от них добра нельзя было! Вот они тебя и довели до беды! А слушался бы меня, все было бы хорошо! Учился бы в университете!

Руслан решил сбежать к вдове. К кому же еще! Он не мог и думать о возвращении к Греховникову, который сейчас был способен разве что радоваться возможности поблагодарить его за благодеяние, наверняка искал его, чтобы выразить свою благодарность, радуясь тому, что испытывает ее, а еще больше своему избавлению от страшного подарка Шишигина.

Никого, кроме вдовы, больше не было у Руслана. Со всех сторон грозила опасность — во всяком случае так рисовался ему обещанный Плинтусом суд — и лишь Катюша находилась в тихом, уединенном уголке, куда не набегали суетные и гибельные волны внешнего мира. Кто защитит его, если не вдова Ознобкина? Она богата и влиятельна, к ее мнению прислушиваются в городе, и если она возьмет его под свою опеку, ни один судья не посмеет подступиться к нему.

Он встал, и старуха, проворно подскочив, вцепилась в него.

— Куда? — закричала она. — Не пущу! Кто согреет мою старость? Ты должен остаться со мной! Бедный мой мальчик! Что с тобой сделали!

Молодой человек был значительно выше своей матери, и она казалась не более чем сорняком, цеплявшимся за его ноги, поэтому он не рассматривал ее как серьезное препятствие на своем пути. Однако эта маленькая старая женщина была виновницей его дней, и если бы она напомнила ему о его происхождении, произнесла бы сакраментальные слова «плоть от плоти моей», он, наверное, возвысился бы и до трагедии, порывая с ней, доказывая, что умом благодарен ей за ее труды, но в душе своей не считает возможным радоваться подаренной ему жизни. Но она всего лишь эгоистически заботилась о своей предполагаемой старости, которую уже сейчас, будучи весьма глубокой старушкой, совсем не беспомощно проводила, если вспомнить — подумал он — как она жрала рыбу, выползшую из организма бедной вдовы. Стало быть, настоящей связи, подразумевающей некие важные обязательства друг перед другом, между ними уже не было, и Руслан, чтобы поскорее покончить с неприятной сценой, почти сознательно, хотя и не без щемления в сердце, ударился в нечто мелодраматическое. Он поднял к низкому потолку грубо обмотанную обрывком простыни клешню и, не глядя на копошившуюся у его ног мать, произнес:

— Все кончено, мама! Я ухожу! Я ухожу навсегда! Прощай, мама! Мне нельзя здесь оставаться!

И он шагнул к двери. Мать, в страхе за свое бедное дитя и в гневе на его непослушание, схватила маленький деревянный меч, оставшийся от детских игр ее сына, и устрашающе замахнулась им. Ее лицо исказили отчаяние и злоба. Руслан, зацепившись за ножку кровати, упал на пол, и удар меча пришелся по воздуху, а старуха, вложившая в этот удар слишком много силы и страсти, но обрушившая его в пустоту, не удержалась на ногах и повалилась на грудь сына. Затем она скатилась на пол, продолжая размахивать мечом, и эти мелькания грозного в руках той разъяренной фурии, какой она стала, оружия мешали Руслану встать, проносились низко над его лицом, сковывали его внимание, парализовали его волю. Но он не отказался от мысли о побеге. Он сдернул обмотку с клешни, выставил последнюю и поймал меч в узкую расселину между ее длинными отростками. Старуха закричала в ужасе, как бы только сейчас сообразив, что сделалось с рукой ее сына, а может быть, и оттого, каким страшным, нечеловеческим оружием он победил ее. И вслед за той настороженностью, с какой она высматривала в нем новизну, еще до того, как она увидела его желание бросить ее, в ее сердце пришла, хотя она далеко не сразу осознала это, необыкновенная неприязнь к сыну, словно бы переставшему быть сыном, поскольку у него возникла часть тела, к происхождению которой она не имела никакого отношения.

Руслан воспользовался ее замешательством и вскочил на ноги, а она схватила руками его штанину и повисла на нем, как муха на липучке, визжа от ярости и бессильной тоски. И такая она была легкая, что сын, припустив к двери, протащил ее несколько метров и как будто не заметил этого. Однако он не сознавал ужаса происходящего, потому что мать была безумна и делала из жизни то, из чего он всей силой своей души стремился вырваться. Она была того же разряда, что и окровавленный жирный человек, с носилок погрозивший ему судом.

На улице Руслан вздохнул свободнее, с облегчением, забывая мать. Он снова обмотал клешню куском простыни, который весьма кстати прихватил, и, сделав это, решительно зашагал к особняку на Кузнечной.

Вдова Ознобкина после разговора с Шишигиным, многое объяснившего ей в жизни современного Беловодска, но не прояснившего в ней ее собственную волю, а скорее запутавшего и запугавшего, как-то притихла, затворилась в особняке и потеряла некоторые из своих дурных привычек. А некоторые чуть ли не намеренно стала считать дурными, например, созыв гостей на культурные вечера. Это отпало, напуганная и притихшая Катюша больше и слышать не хотела о гостях, о чем-то шумном вокруг нее, изменчивом и пустом, не отвечающем жестокой и темной правде мира, свет на которую пролил Шишигин. Отказалась она и от дурманящих паров. И от самого Шишигина, который сунулся было с новым визитом, но получил вежливый, однако непреклонный отказ; вдова заподозрила его в связях с тем миром, о котором он столь бойко и осведомленно повествовал.

Она сидела дома, никого не принимала и выходила лишь иногда в магазин, чтобы пополнить запасы провизии. Но и на этот счет она подумывала организовать доставку продуктов на дом, благо средства позволяли ей пользоваться такого рода услугами, не очень-то широко практикующимися в Беловодске. Она боялась выходить не потому, что будто бы на улице ее как раз и подстерегают шишиги (так она, в отместку Шишигину за его страшный рассказ, окрестила мерещившихся ей всюду врагов), да и отнюдь не выдумывала, будто эти шишиги уже составили против нее заговор, чем-то отличающийся от того, который они составили против всех беловодцев, захватив власть в городе. А к тому же знала, что когда уж шишиги ополчатся против нее, то ни на улице ей не найти спасения, ни стены дома не помогут ей. Она видела их в действии, помнила нашествие Кики Моровой. Стралась же она не бывать на улице потому, что там острее чувствовала свою беззащитность. А дома было спокойнее и прохладнее, тенистее, и, сидя в тени, она иногда позволяла себе отвечать утвердительно на предположение, что Шишигин все-таки маленько переборщил, сгустил краски и если в городе действительно творится что-то нехорошее, то все же не до такой степени, чтобы было сопоставимо с тьмой первобытных времен.

Однажды вечером к ней в окно вопросительно заглянул большой серый кот, милое животное, и она впустила его, хотя он и мог быть оборотнем. Так к ней за короткий срок прибилось немало котов, черных, зеленых, желтых, худых, толстых, пушистых, с выбитыми в драках глазами, а тот, первый, на правах первопоселенца очень важно лежал на тахте в ногах у хозяйки и принимал новеньких, подвергая их придирчивому осмотру. Когда эти коты смотрели на нее, Катюша читала в их глазах непонятную ей строгую и печальную философию, но когда они, улегшись на бок, беззаботно и глуповато жмурились, уже ничем, кроме себя, не интересуясь, в них проглядывала высокая и нежная, неимоверно притягательная для нее животность. И, зараженная ею, вдова Ознобкина, бывало, выбегала на улицу в окружении своих четвероногих друзей и ободрено, далеко не прогулочным шагом, неслась мимо приземистых, погруженных в спячку домишек, где, как подозревала она, притаились другие вдовы, похожие на нее, похожие страхом, которым все они дышали в околдованном злой силой городе. Но бодрость быстро иссякала, и возвращался страх, грязный и теплый, как заношенное нижнее белье.

Руслан постучался среди ночи, и она не хотела ему открывать. Не потому, что подозревала в нем какую-либо опасность. Просто он больше не был ей нужен.

— Это я, Руслан! — доказывал он. — Открой мне, прошу тебя, Катюша, мне нужна помощь!

В конце концов женщина сжалилась и впустила парня. Ему было неловко, что скоро она увидит его клешню, и пока вдова, поднятая им с постели, одевалась и приводила себя в порядок, он смотрел на снующих котов и с наигранной веселостью восклицал:

— О, ты завела котов! Какие коты! Отличные твари! Какая прелесть! Дом без котов — все равно что храм без икон! — А когда он едва ли не по забывчивости все же выпростал обмотанную руку из-за спины и вдова потребовала объяснений, когда он, после настоящего отнекивающегося смущения и конфуза, показал, с чем он пришел, и она в ужасе отшатнулась и потемнела лицом, кажется даже от гнева, не оставалось иного выхода, кроме как тупо и потерянно бормотать: — Я тебе все расскажу… Я оперировал Питирима Николаевича, я резал его по указанию врача, и эта зараза от него перешла ко мне… Боли не было, я ничего не почувствовал, но ведь… от этого не легче! Питириму Николаевичу все это устроил один человек… он его потом называл… Шишигин, да, вроде так… А мне Питирим Николаевич велел ударить человека по фамилии Плинтус, и теперь меня будут судить… Мне надо скрыться, Катюша… Я хочу жить! И посмотри, — снова привлек он внимание женщины к клешне, — если брать от локтя до кисти, ты не найдешь никакого отличия от нормальной руки, правда? Но дальше, сама кисть… это ужасно, никуда не годится, я согласен… но и с этим можно жить, было бы желание!

Кое-как вдова, почти не перебивая слушавшая сумбурный рассказ Руслана, восстановила цепь событий, картину злого рока, увенчавшего юношу клешней. Их отношения уже давно утратили чистоту и невинность. Но бывало и так в те времена, когда они жили неразлучно, что они не позволяли себе ничего лишнего. Когда ими овладевала усталость, они ложились в постель и Руслан робко и осторожно обнимал Катюшу слабой, тонкой рукой. Но это был всего лишь жест утешения, не больше, Руслан в такие минуты, ценимые им до чрезвычайности, и не помышлял чем-то выдать, что близость женщины все же волнует его.

А теперь помыслил, но прежде всего видя в этом средство спасения: надо возбудить женщину, раззадорить ее до готовности совершать подвиги. Мысль — Руслан чувствовал это — была больной, почти сумасшедшей, но он и сознавал себя заболевшим человеком. Когда ступаешь на грань полного отчаяния, чего только не придумаешь! И вот ему уже представлялось, что он не только подвигнет Катюшу на боевые свершения, которые принесут ему необходимую помощь, но и вообще хорошо проведет с ней время.

Но когда он внимательнее пригляделся к покрытому матовой бледностью, убитому лицу вдовы, все похотливые идейки мгновенно улетучились из его головы. Наверняка стряслось что-то непредвиденное и страшное, т. е. не только с ним, с ней тоже. Катюша тяжело плюхнулась рядом на кровать, а вес у нее был приличный, пружины кровати сыграли под телесами дамы свою игру и едва не сбросили гораздо более легкого Руслана на пол. Но он удержался, предупредительно ухватившись здоровой рукой за плечо женщины. Затем это невольное движение плавно перешло в нежные объятия, и Руслан тревожным голосом спросил:

— Что случилось, родная?

Катюша ответила глухо:

— Мне твоя история понятна… Случилось с тобой, но могло случиться с любым. Я говорила с одним из них… Это не люди… ни наш мэр, ни его окружение, ни тот, с кем я говорила, ни тот, кто это с тобой сделал… — Женщина с отвращением покосилась на клешню, которую сидевший на кровати Руслан держал теперь на коленях, как привык держать руку. — С ними не сладить… Я хочу одного: чтобы меня оставили в покое!

— А тот, с кем ты говорила, — задумчиво и с сосредоточением на некой перспективе произнес Руслан, — он не поможет мне избавиться…

— Ты не понял, — перебила вдова исполненным отчуждения голосом, — он и тот, кто с тобой это сделал, одно лицо. И я не хочу видеть ни его, ни тебя. Неужели это трудно понять? Я же прошу оставить меня в покое!

Так, поторопился Руслан со своим сочувствием, женщина не заслуживала его. Она думала только о себе, о своем покое, и если понимала разумом его несчастье, то с сердцем справиться не могла, и ничего, кроме отвращения, его новый облик ей не внушал.

Он не знал, что вдова вдруг увидела, как он худ и нескладен. Она, сама того не желая, охватила взглядом всю его фигуру, скорчившуюся рядом с ней, и позволила ему как бы впитаться в нее, и, как это бывает со всяким, ненароком вошедшим в чужое сознание, он, сидя в ней, целое мгновение и мучил, и раздражал ее, и был тем единственным на свете, кого следует пожалеть и приголубить.

Да, она не заслуживала сочувствия, и Руслана захватил порыв злобы. Он был готов вонзить зубы в толстую шею вдовы, засунуть ей в пасть клешню, чтобы она вынуждена была ощупать ее нежным языком, попробовать на вкус. Но вряд ли это привело бы к благоприятным для него результатам. Она раскричится, позовет на помощь, сбегутся соседи, и в конечном счете будет наказан он, а не она.

Руслан постарался взять себя в руки. Но полностью овладеть собой не удалось, и он не придумал ничего лучше, чем попытаться овладеть Катюшей и тем самым смягчить ее, растопить ее сердце. Настроение для этого у него было как раз подходящее, отчаяние его достигло таких пределов, что он, не зная, куда деваться и что с ним будет, если вдова прогонит его, только последним усилием воли удерживался от слезных мольб и униженных просьб. Под видом заботы и опеки, в которой расстроенная женщина явно нуждалась, Руслан приник к ее плечу, мягко покрыл поцелуями ее шею, а затем повлекся губами к вырезу на халате, за которым тяжко перекатывались внушительные половинки вдовьей груди.

— Что ты делаешь? — вдруг опомнилась Катюша. — Нельзя! Ты так ничего и не понял? Не осознал, в каких условиях мы живем? Тяжелые времена… Мы должны сидеть тихо…

Дольше терпеть то, что она мучилась из-за испуга, который представлялся ему заведомо мелким в сравнении с его очевидной, безусловно, кошмарной бедой, он не мог, но и слов, чтобы ясно изложить свое негодование, не находил. А потому лишь все упорнее и лихорадочнее впивался в женщину. И он уже казался ей клещом, она была напугана. Может быть, вместе с внедрением в его тело чужеродного элемента и душа его переменилась, и он уже не человек, а почти один из тех, о ком рассказывал ей Шишигин. Катюша резко оттолкнула своего друга, потерявшего ее доверие, и он, покатившись по ее бедрам и крутым коленям, с каким-то комариным писком упал на пол.

— Ты с ума сошел! — выкрикнула вдова. — Как ты мог? Посмотри на меня… Не смей ко мне прикасаться! Откуда я знаю, кто ты такой теперь. Эта клешня… и ты будешь мне доказывать, что ты все еще человек? Но я тебя не боюсь… Их боюсь, а тебя нет. Видишь, что я с тобой делаю? Какую же ты можешь представлять опасность? — Еще прежде, чем она начала говорить, вдова поставила ногу на упавшего Руслана, чтобы он не мог встать и причинить ей вред. И этого ей казалось достаточным для безопасности, тем более что Руслан под ее могучей стопой выглядел не более чем извивающимся в борении за свою ничтожную жизнь червем. — Я вижу, они тебя лишили права называться человеком, но и своим не сделали, не приняли тебя. Только лучше все-таки уходи к ним, а меня не трогай. Не моя вина, что с тобой это случилось, просто такая у тебя участь. И меня она не касается. Ты должен уйти и забыть ко мне дорогу. У нас разные боги. Я отпущу тебя, если ты пообещаешь, что сейчас же уйдешь и никогда не вернешься, и раздавлю тебя, если ты будешь настаивать на своем.

Не исключено, что он действительно сошел с ума, во всяком случае то, как он барахтался под ее пятой, сдавалось явлением иных измерений. Обретшая истинного бога и подлинную религиозность душа попирала выхолощенного, внутренне лишившегося человеческих черт, хотя еще и не успевшего наглядно одичать идолопоклонника, — впрочем, это успеется, впереди новое тысячелетие России. Руслана душили гнев и обида, и он плохо понимал свою роль в разыгрывающейся исторической драме. Что эта особа о себе воображает? Ему удалось вырваться, и, вскочив на ноги, он опять устремился к вдове. Но Катюша перехватила его прежде, чем он успел осуществить свои опасные намерения, как-то, можно сказать, скрутила, заставила сесть на кровать, прижала к себе, забыв все, что только что наговорила ему отталкивающего, предающего анафеме. Теперь она обнимала его жалкие плечи понурого человека, но выходило это у нее по-матерински, ибо Руслан нуждался в утешении даже больше, чем она. И она горячо зашептала ему в ухо:

— Не дури… не надо… оставайся человеком! А клешня… спрячь ее, постарайся забыть… Сохранишь лицо — и все будет хорошо!

Руслан заплакал, уткнувшись лицом в ее грудь. Он был благодарен ей за то, что она все же оставляла его среди людей, по крайней мере давала ему некий шанс, плакал же он оттого, что женщина попалась ему большая как гора и он не знал, как совладать с нею, как победить ее непонимание, заставить ее прислушаться к его просьбам.

— Я же гибну, — бормотал он, всхлипывая. — Дело не только в клешне. Меня засудят… мне нельзя выходить отсюда, лучше спрятаться вообще, лучше похорони меня сразу здесь у себя, Катюша, замуруй меня в стену…

— Ну-ну, успокойся, — гладила и успокаивала его женщина. — Не говори глупостей. Зачем мне замуровывать тебя в стену?

— Разреши мне остаться… Я буду жить где прикажешь… Прикажешь, я буду как собака лежать под кроватью…

— А лучше на кровати, да? — неприятно осклабилась вдова.

— Лучше, конечно… Но ты думаешь, все это шуточки? — вскрикнул Руслан. — Тот человек в шутку крикнул, что подаст на меня в суд? Ему в голову полезли всякие смешные мысли? Неужели ты не понимаешь моего положения? Не видишь этой клешни? О нет, ты думаешь только о том, как бы выкарабкаться самой да при этом еще не уронить своего достоинства! А мне уже не до чести, не до морали… мне бы только спасти свою шкуру! Разреши мне остаться, Катя! Ей-богу, я готов на все, я буду прислуживать тебе… Но мне надо выжить, а у меня нет ничего, ни денег, ни крыши над головой, ни надежных друзей, никого, кроме тебя!

Женщина молчала, коты вылизывали шерсть, а затем, бросив это и подняв головы, тихо смотрели на возящихся перед ними людей, и наконец Руслан остыл. Он внезапно охладел к Катюше и к своим планам овладения ею. Не до того, и если уж на то пошло, так попросту бесперспективно. Вдова вдруг стала ему неприятна, особенно те ее части, которых он только что страстно желал и о которых болезненно грезил, обещая ей любые, даже самые невероятные услуги.

Бороться за жизнь и свободу нужно другими методами, хотя бы и крайними. Руслан встал с кровати и отошел к окну, за которым темнела ночь. Теперь он был так же бледен, как и Катюша, несколько дней не выходившая из дому, но на его лице лежала печать благородства, какая порой появляется на лицах людей обреченных, едва ли уже не приговоренных к казни.

— Я не уйду отсюда, — сказал он. — Мне некуда идти. Не уйду, пока не увижу, что гроза миновала. Что хочешь, то и делай, Катя, хоть сама уходи. Только я, конечно, не отпущу тебя, пока не поверю, что ты меня не выдашь.

Вдова, продолжая сидеть, выпрямила спину, напряглась и как будто приосанилась.

— Пока не поверишь… — повторила она сухо, помертвевшим голосом. — А что я должна сделать, чтобы ты поверил?

— Не знаю… Я, вообще-то, тебе верю, но ты сейчас подумала обо мне что-то не то. Ты говоришь, что я, на твой взгляд, перестал быть человеком, а может, это как раз ты перестала. И пока ты не восстановишься, я тебя не выпущу отсюда.

— Будешь держать меня под кроватью, как собаку? Замуруешь в стену?

— Да, — Руслан кивнул, — не совсем так, но все же именно так… то есть в символическом смысле.

Не спуская с него сузившихся злых глаз, она встала и медленно приблизилась к нему. Руслан даже подумал, что она ударит его, такой неестественно мрачный был у нее облик. Но за что? Он сделал удивленное лицо.

— Замуруешь?

— Да, — с новым приливом воодушевления и отваги подтвердил Руслан.

Она совсем надвинулась на него, накрыла как туча, и он стоял ни жив ни мертв, не ведая, что его ждет. Где-то на уровне его глаз и очень близко зашевелились пухлые губы женщины:

— Но доказательства… доказательства? Как и чем ты подтвердишь свое право по-прежнему называться человеком?

— А вот этим… всем! — выкрикнул Руслан. — И тем, что я готов был служить тебе, как раб, и тем, что решился запереть тебя здесь! Это так по-человечески! Какие еще доказательства тебе нужны? А ты, была ли ты человеком, когда посылала меня бросить камень в Кики Морову, посылала практически на смерть? И человек ты сейчас, когда отказываешь мне в помощи?

Из огромной туши, в которую превратилась было вдова, вдруг словно вышел воздух, она ужалась и сгорбилась. Руслан увидел, до чего она несчастна и одинока и как силен ее страх. Бедная женщина просто заблудилась между явью и снами, между ничтожными людишками и величавыми на вид призраками, и неправда жизни унижала ее. Но Руслану, мужавшему на глазах, обретавшему мудрость и практическую сметку, и нужно было, чтобы она осознала неутешительные итоги своего существования и попыталась воспрянуть, выпутаться из сетей, в которых бессмысленно и беспомощно барахталась до сих пор.

— Милый! Как ты прав! — воскликнула она. — Твои слова справедливы! Поделом мне!

Она уныло побрела по комнате. Руслан догнал ее, забежал вперед и быстро, взволнованно, визгливо залопотал — словно залаял:

— Катюша, миленькая… голубушка… ты поможешь мне? Ты знаешь, что мне грозит, я тебе все рассказал… не выдавай меня! Ты позволишь мне остаться? Или помоги мне бежать… Ты поможешь? Давай сбежим вместе! Ты устроишь наш побег?

Она продолжала вышагивать, отстраняя его рукой.

— Катюша, не делай глупостей… — лепетал Руслан. — Обещай, что поможешь мне…

Он уворачивался от ее отстраняющей руки, пытался ее обогнуть и зайти так, чтобы оказаться лицом к лицу с женщиной. Она схватила его за плечо, удерживая на месте, а свободной рукой открыла дверь в коридор. Руслан извивался, как прижатая палкой змея. Вдова вытолкнула его в темноту и захлопнула дверь. Парень стоял в своей оторопи, как в плотной куче черного угля, и не понимал, увидит ли еще свет или тьма навсегда залепила ему очи.

— Пошел к черту! — услыхал он крик вдовы. — Убирайся! Чтоб я тебя больше здесь не видела!

---

Поразительна оперативность, с какой газета «Беловодская правда» откликнулась на поимку Руслана Полуэктова. Анонимный господин, подвизавшийся ежедневно ошарашивать читателя остроумной и ядовитой рубрикой «Горячее перо», на этот раз внезапно изменил своему несколько навязчивому стилю ерничающего брюзги и с ноткой слезливости, патетически и держа руку на пульсе современности поставил вопрос: неужели очередной возмутитель общественного покоя, это новое порождение язв и пороков нашей жизни уйдет, как и все прошлые, от ответственности, понесет смехотворное наказание?

Складывалось впечатление, будто случай Руслана заставил «горячее перо» сбросить маску легкомысленного юмориста, а отчасти и сатирика, обличителя общественных пороков, и, схватившись за сердце, в ужасе и отчаянии возопить беспредельно реалистическое «доколе?». Т. е. так оно в каком-то смысле и было, вот только непонятно, почему это произошло с долго крепившимся господином именно сейчас. Совершенно невозможно объяснить, не зная неких скрытых пружин дела, почему именно на Руслана, вовсе не самого опасного и замечательного преступника в череде беловодских апостолов зла, он обрушился с такой вселенской страстью и почему именно для него потребовал самого сурового наказания, какое только способен изобрести коллективный разум возмущенных, нравственно покорбленных беловодцев.

Иными словами, щелкопер взывал даже не к судьям, хотя Руслан, заточенный в тюрьму, именно суду и подлежал, а к общественности, при всем при том, что она могла, конечно, высказать собственное мнение, но отнюдь не изъять преступника из тюремной камеры и покарать по своему хотению. А плачущий мастер горячего, острого словца явно к покаранию всем миром и призывал. Его гнев вызывали участившиеся в городе аномальные безобразия, не ведущие ни к чему иному, кроме как к растлению малолетних и к падению всяких идеалов у взрослого населения; у него отнимали покой и сон получившие некоторую огласку и в некотором роде как бы сверхъестественные случаи отклонения от нравственности, чреватые безнравственностью и, чтобы далеко не ходить за словами, попросту аморальностью. Как то: 1) присовокупление странных и непонятных даже при возможности опознать их органов к уже существующим и вполне самодостаточным, можно даже без ложной скромности заявить — совершенным, органам человеческого тела; 2) выделение посредством прохождения через горло и полость рта, а также использования других отверстий, имеющихся у человека, своей непостижимостью колеблющих устои разума, совести и общественного порядка предметов, а говоря конкретнее, существ вполне товарного, а в иных случаях и полностью съедобного вида. Трудно и больно говорить о нравственном здоровье граждан, питавшихся, по слухам, этими существами, ибо оно внушает большие, едва ли преодолимые сомнения, но о нравственности не приходится и упоминать, когда мы обращаемся к «фактору клешни», — его автор описывал таким образом, чтобы напрашивался вывод о неком самоуправстве и самодурстве Руслана Полуэктова, об акте вандализма, «заметно превосходящем все прошлые аналогичные случаи». Для подтверждения того, что Руслан мог сам, владея бесконечно злой волей, устроить себе клешню вместо руки, журналист яркими красками расписывал, как юноша, не удовольствовавшись содеянным, т. е. «заполучением звериной конечности взамен человеческой», решил нагнать на жителей еще больший ужас, совершая один чудовищный проступок за другим.

Поскольку очень скоро стало известно, как именно Руслан Полуэктов заработал клешню вместо руки, как и то, что самый чудовищный свой поступок — разбойное нападение на издателя Плинтуса — он совершил до роковой для него операции в больнице, все обвинения «горячего пера» против узника беловодской тюрьмы рассыпались как карточный домик. Но это не помешало тому выступить с еще одной статьей, в которой уже совсем не было никаких фактов, зато вовсю сверкал и полыхал пафос требования суровых мер. И тут представляется весьма разумной и обоснованной догадка, что газетный писатель только пользовался случаем Руслана, чтобы обрушиться на весь прогнивший и порочный строй беловодской жизни, поднять свой страстный голос в защиту попранного добра и загнанной в угол справедливости. Поэтому его выступление и нашло самый широкий отклик у общественности, понявший эзоповский язык статьи. Да, только так, топчась на чьем-то несчастье, стало возможным говорить в Беловодске правду. Только так, взгромоздясь на чьи-то косточки, можно было теперь подать честный голос, напомнить гражданам о чести и человеческом достоинстве. Туманными намеками журналист давал понять, что чувствует себя не очень-то удобно устроившимся, слыша под ногами печальный хруст, и все же он удовлетворен, поскольку наконец высказывает то, что уже давно вертелось у него на языке. И в принципе общественность была не прочь принести в жертву юношу Руслана Полуэктова, коль это могло послужить делу восстановления и торжества справедливости.

Злостное хулиганство, которое инкриминировалось Руслану, включало в себя, по следовательским угрозам и обтекаемым, патетическим обвинениям, и покушение на убийство, и бандитский налет на «Гладкое брюхо». Так что это была большая статья, помещавшаяся, правда, скорее в воображении следователя, чем в уголовно-процессуальном кодексе, и лишь беспристрастный суд мог свести ее к тем крохам преступности, что и впрямь несли в себе деяния юноши той ночи. У «Гладкого брюха» Руслан появился вскоре после посещения вдовы Ознобкиной, и сам едва ли сознавал, как его туда занесло. Жизнь казалась ему загубленной, будущее — бесперспективным, он тут же как-то позабыл грубость, с какой вдова предала и оттолкнула его, и снова как будто любил ее, полагал, что возле нее тепло, и от всего прошлого, после всего пережитого хотя бы и с той же вдовой у него к минуте, когда он остановился у окна кафе, осталось только ощущение, что больше никогда ему не знать тепла и не видеть душевного обращения. Раньше все это было, и даже в стремлении Катюши отправить его на верную расправу у Кики Моровой сквозило что-то теплое и отрадное, а теперь ничто от этого не уцелело.

Он заглянул в кафе с улицы, как раз с той точки, с которой несколько дней назад заглядывали они с Питиримом Николаевичем. Сначала у него не возникло ощущения, что происходит что-то важное, что он очутился возле средоточия каких-то враждебных, скверных сил и что это не случайно. Казалось бы, что с того, что он был уже нынче в этом кафе и что именно здесь у его старшего друга образовалась клешня, которая затем и передалась ему?

Посреди зала танцевали, с улыбками умиления соединив щеки, Шишигин и Соня Лубкова. Девушка пришла перед самым закрытием, много спустя после разыгравшегося скандала, и почти сразу прильнула к Шишигину. И все уже разошлись, а Шигигин попросил музыкантов сыграть им отдельно, Соня же перестроила эту просьбу на приказ, который Макаронов вынужден был принять к исполнению. Усталые музыканты играли и играли, и это затягивалось, поскольку неутомимые танцоры и не думали сдаваться. Макаронов бросился в подвал, чтобы заглушить свое жениховское горе одиночеством и диким заламыванием рук. Он не хотел видеть танцующих. Но он слышал их, топоток раздавался над его головой, проникало прямо в самый его мозг суетливое шарканье, отмечавшее всякие повороты и фигуры. И Макаронов решился на заявление, что кафе пора закрывать, люди устали и не в состоянии более обслуживать своевольничающих клиентов.

С этой целью он выходил из подвала раз пять, и без всякого успеха, пока ему не пришлось выйти окончательно на шум переполоха, поднятого Русланом. И при каждом своем выходе он заставал Шишигина и Соню в тот момент, когда они, отдуваясь и шушукаясь, приближались к столу, выпивали шампанского и принимались чему-то весело и тайно смеяться. Оттого, что это повторялось с подозрительной, почти ужасающей неизменностью, как некое колдовство, как движение по заколдованному кругу, и также потому, что Макаронов не понимал их смеха и боялся его, он не посмел ни разу дождаться конца их паузы, чтобы выразить свое мнение и пожелание, и в ужасе бросался назад в подвал. Тотчас же наверху возобновлялись музыка и шарканье. Макаронов, потрясая кулаками в бессильной злобе, падал грудью на пол, зажимал уши, корчился, скрипел зубами и, ломая ногти, царапал ими бетон того пола.

Руслан вдруг как бы одернул себя. Он нахмурился. Этот нескончаемый танец пары в одиночестве показался ему странным, сомнительным, как бы намеренно подающим повод к пересудам, в общем, вызывающим и скандальным, а к тому же в партнере девушки он узнал того самого человека, нападение на которого обернулось столь плачевными результатами для Питирима Николаевича. Как будто болезнь пронзила внезапно Руслана, полыхнув в груди нестерпимым жаром. Может быть, в таком сильном впечатлении от заурядного, в сущности, события было повинно какое-то мелькнувшее движение, в особенности у Шишигина, ведь он уделял партнерше преувеличенное внимание и, чтобы показать, до какой степени его воодушевляет приключение, даже жмурился, как кот. Для самого Шишигина это была только игра, а потерявшему безопасность жизни, страшившемуся обещанного Плинтусом суда Руслану это вполне естественно показалось несусветным вздором и наглостью. С криком исступления он погрузил замотанную в тряпицу клешню в стекло, оно разлетелось вдребезги, и осколки посыпались звенящим дождем.

Макаронов в глубине души был даже доволен, что эта хулиганская выходка положила конец затянувшимся танцам, а вышибалы, скрутившие Руслана и успевшие поразмяться, используя его как боксерскую грушу, умеренно жаловались на него подоспевшим милиционерам. Но когда на задержанном сосредоточилось внимание общественности, жаждущей жертв, придали и они своим показаниям гораздо более резкие обвинительные черты. Из звона разбитого стекла выросло целое бандитское нападение, кстати сказать, и покушение на частную собственность. Речь пошла о том, что Руслан-де оказал отчаянное сопротивление вышибалам и хозяину кафе, а затем они и вовсе предстали жертвами погрома, едва ли не до полусмерти избитыми и все дрожащими от пережитого ужаса щенками.

Греховников очень страдал и болел душой за благородного юношу, пожертвовавшего ради него рукой, а теперь обвинявшегося во всех грехах смертных. Он бросился к Плинтусу в надежде умолить его забрать заявление на Руслана. Это заявление Лев Исаевич написал на следующее же утро, едва окончательно пришел в себя. Травмы и раны его были не слишком велики, и сразу после перевязки величавый увалень отправился домой, но вид у него при этом был скорбный и трагический. Питирим Николаевич нашел делателя литературы на его рабочем месте. Они заперлись в кабинете, и разгоряченный писатель долго рассказывал издателю, почему тот должен аннулировать заявление, топящее бедного мальчика, и Лев Исаевич на все жаркие слова совести, воплотившейся в охваченном огнем болезни Питириме Николаевиче, благодушно кивал перебинтованной головой. Но когда Питирим Николаевич уже решил, что дело в шляпе, Плинтус вдруг снова изваялся в скорби и возвестил:

— Я заявление не заберу, это невозможно. Мальчишка должен быть наказан. Так хочет общество. Да и я не хочу, чтобы меня ни за что ни про что били бутылкой по голове. Поток жестокости и насилия надо остановить, пока он не захлестнул нас, мирных и добропорядочных граждан.

— Общество? — закричал Питирим Николаевич. — Вы называете обществом толпу, стадо баранов, которое упивается вашей продукцией?

— Не все читают книжки, которые я издаю, но все требуют сурового суда над Полуэктовым. Это всенародное требование, так что не надо говорить о толпе и стаде и можно говорить даже не об обществе, а об народе.

Питирим Николаевич отважился на крайность, на ужасное признание.

— Это я приказал Руслану ударить вас, — прошептал он.

— Приказали?

— Да, обронил… Не знаю, как это и случилось… правда, я был очень взволнован, у меня ведь к тому времени уже была клешня, я ужасно разозлился… ну и сорвалось.

— Нехорошо, — Плинтус укоризненно покачал головой, — достойно сожаления… И я в недоумении, что вы так со мной обошлись, и не могу не сокрушаться, сознавая, что вы немножко-таки повредили нашим прекрасным и плодотворным отношениям, добавили в бочку с медом ложку дегтя… Но вашего приказания никто не слышал.

— Однако я подтверждаю! Да и к тому же уверен, что вы-то слышали!

— Я ничего не слышал.

— Не слышали? Вы лжете! И вам не стыдно? Впрочем, слышали вы или нет, это не имеет значения, важно, что я сам признаю свою вину.

— Как вам угодно, Питирим, — ответил Плинтус устало. — Только я из-за поднятого вами шума заявление не заберу. Ударил меня мальчишка, а не вы. Вы мне нужны, а в этом мальчишке я не вижу никакого прока. Чем он может быть мне полезен? Вы вправе, конечно, добиваться справедливости, как вы ее понимаете, но что вам даст, если вместо него вы окажетесь на тюремных нарах? И кто знает, чего в таком случае потребует общественность… Стукнет какому-нибудь болвану в голову, что надобно вам вернуть мальчишке руку, а самому заполучить назад клешню — тогда запоете вы, ужо попляшете! Радует и прельщает вас подобная перспектива, а?

— Да никто меня не посадит! — защитился, очертил границы своей уязвимости Питирим Николаевич. — Войдут в положение, поймут, что я был в горячке, в расстройстве чувств… Зато мальчика, моего приемного сына, мы спасем!

Лев Исаевич встал и прошелся по кабинету, а затем сурово вымолвил:

— Я из принципа не спасу этого мальчика! Я человек мягкий, покладистый, но бываю жесток. Я многое спускаю своим обидчикам, но случается, что моему терпению приходит конец. И тогда я, Плинтус, неумолим. Вы, Питирим, взяли большой грех на душу, ваша вина предо мной несравненно больше, чем вина этого несчастного, заблудившегося в трех соснах юноши. Но тем ужаснее вы будете наказаны.

— Я ничего вам не сделал, только выкрикнул в минуту запальчивости…

— Ничего не сделали? — перебил наращивающий неумолимость Плинтус и сделал страшные глаза и еще так, чтобы брови его поползли вверх, под чуточку окровавленную повязку, кожа на лице натянулась и разгладилась и в своем как бы первозданном виде вдруг приобрела оттенок чего-то замогильного, призрачного. — А кто постоянно меня оскорблял? Кто угрожал физической расправой? Кто, пользуясь моей добротой, моими щедротами, постоянно стремился смешать меня с грязью, доказывая, что мой труд будто бы вреден и опасен? Вы! И вот теперь, Питирим, вы будете страшно страдать оттого, что ваш приемный сын по вашей вине оказался за решеткой. Вы узнаете немыслимые муки…

— Перестаньте! Боже мой! Что это с вами? Зачем вы, низкий человек, который никогда ничего не имел против собственной низости, пытаетесь предстать каким-то Голиафом? Вы что, действительно задумали погубить моего мальчика? Что же мне делать? — пролепетал Питрири Николаевич.

— Работать, — произнес Плинтус наставительно. — Писать книжки.

— О чем вы говорите! Как это возможно? Писать книжки? В моем положении! — Питирим Николаевич схватился за голову.

— А не будете писать, сдохнете от голода. Я вам больше ни гроша не дам аванса, а тот, что вы уже взяли, вы должны либо отработать, либо вернуть. Только с чего вам возвращать? И я вас этим авансом, этим долгом до костей пройму… Вообще могу сгноить, — Лев Исаевич сцепил пальцы и хладнокровно хрустнул ими, — вы будете у меня жить как в аду… Вы должны немедленно сесть за работу!

— Дорогой Лева, добрейший Левушка, как работать, если мальчик в тюрьме? — в каком-то сарказме горя захохотал Греховников.

Лев Исаевич расширил глаза и склонился над писателем. Питирим Николаевич, близко увидев лицо, которое снова сделалось отвратительным, дряблым, мелко отшатнулся, откинулся на спинку стула, но деваться ему в сущности было некуда.

— А вы разве плохо разбираетесь в психологии, Питирим? — странно, двусмысленно усмехнулся издатель. — Ведь это очень здорово, что у вас теперь в совести заноза, на душе камень… лучшего средства для повышения творческой активности и не придумаешь! Какие романы вы теперь напишете, Питирим! Я удивлюсь! Читатели попадают! Мальчик погибнет не зря! Мы заработаем кучу денег, Питирим!

В этот день Питирим Николаевич жутковато напился, и его нос разбух, налившись мрачным багрянцем, и стал болтаться, как вымя недоенной коровы.

--

Проснувшись утром следующего дня, трясущийся, с пересохшим ртом и распухшим языком, он решил до конца исполнить свою трагическую роль честного и обреченного человека, ибо другой у него не было. Он посмотрел на старую мать и сумасшедшего брата и понял, что их требования к нему больше не действительны. Он удостоил вниманием убогое свое жилище и даже вымученно усмехнулся, обжегшись разумением, что больше ничто не связывает его с этими обшарпанными, мрачными стенами.

Он нашел следователя, который вел дело Руслана, познакомился с ним и произнес длинную речь, стремясь полнее обрисовать свой образ честного и бескорыстного, но слегка оступившегося человека, незадачливого идеалиста.

— Я человек, в общем-то, особенный, — говорил он. — Этим я не хочу сказать, что будто бы лучше других, хотя, может быть, и лучше… Но рассуждать о собственном превосходстве вообще, это значит утверждать превосходство над всем человечеством, а так далеко я не захожу. Я толкую лишь о некоторой своей исключительности, указываю вам на свою сознательную обособленность, Андрей Кириллович. Понимаете ли вы мою обособленность? Она обусловлена уже тем, что я пишу книжки, а большинство этого не делает. А если принять во внимание тот факт, что среди пишущих я не только не последний, но один из лучших, то моя обособленность вырисовывается с предельной ясностью. Я не имею ничего против тех, кто не пишет книжек… пока они не начинают портить мир и путаться под ногами у тех, кто их пишет. А портить этот мир они начали давно, и я пришел в мир, давно испорченный ими. Так что же мне оставалось, как не обособиться? Моя позиция подразумевает, что я не делаю ничего хорошего, если на минутку забыть, что я пишу хорошие книжки, но тем более не делаю и ничего плохого. Я как бы стою в стороне, и даже без всякого «как бы». Порой напиваюсь в стельку… но за это ведь не привлечешь меня к суду? И все же порой у меня сдают нервы, и я бунтую против некоторого сорта людей… я говорю об издателях, очень нечистоплотных издателях, чья продукция отравляет умы и души доверчивых читателей. В частности, о Льве Исаевиче Плинтусе… Я поднял на него руку в кафе «Гладкое брюхо»… запишите этот существенный факт! Я не мог поднять на него руку лично, поскольку в то время моя рука… вообразите себе такую странность!.. была клешней, но я отдал приказ мальчику, то есть Руслану Полуэктову… и, то есть, не приказ, а так, крикнул, разгорячившись: бей этого! — имея в виду подвернувшегося на нашем пути мерзавца Плинтуса. Это мои показания, и вы должны их внести в протокол, а мальчика освободить как невиновного, как поддавшегося моим бездумным внушениям… Мальчик не успел осмыслить, что я фактически не в себе, и поднял на Плинтуса, личность которого, если между нами, не внушает мне ни малейшего почтения, руку, а затем в операционной совершил всем хорошо известный благородный акт самопожертвования… Как же выходит, что за маленький безрассудный поступок его осуждают и проклинают, а за большое и благородное дело и не думают превозносить до небес?

Питирим Николаевич был доволен тем, как он разъяснил следователю свою позицию, с одной стороны, обелил Руслана, а с другой, и себя выставил не совсем уж в невыгодном свете. Особенно убедительной ему представлялась та вальяжность, до которой он взошел в своем красноречии, уж она-то откроет следователю глаза на то, с кем он имеет дело, а заодно и поднимет в его восприятии авторитет Руслана. Следователь, довольно молодой еще человек с глубокими залысинами и ничем не примечательной наружностью, постоянно делал что-то со своим носом, двигал им, заостряя, гнул его кончик к верхней губе, как бы скапливая в нем внезапно всю ту серьезность, с какой он относился к службе. Он слушал писателя добросовестно, однако его взгляд был преисполнен не только внимания, но и сожаления по поводу наивности Питирима Николаевича, позволявшего себе довольно нелепые со следовательской точки зрения высказывания.

— Вы, Питирим Николаевич, человек известный, как и Лев Исаевич, и мы к вам относимся с полным уважением, — сказал он, когда Греховников умолк.

— Но я известен вам, должно быть, как автор всяких криминальных бульварных историй, — тотчас догадался Питирим Николаевич.

Следователь доложил:

— Так точно!

— Это несправедливо, — горячо возразил писатель, — эти криминальные бредни я пишу между делом… чтобы иметь кусок хлеба… а ведь с другой стороны… есть и другая сторона моего творчества, не идущая ни в какое сравнение с известной вам, и уж там-то, осмелюсь заметить, я неподражаем и, главное, абсолютно серьезен, основателен!

— Мы по праву читателей выбираем то, что нам близко и нравится, а другой стороны, о которой вы сказали, не знаем совсем, — спокойно растолковал следователь. — Так я, Питирим Николаевич, хочу все-таки, чтобы вы поняли мою мысль и, собственно, наше милицейское отношение к делу, вообще и в частности к тому, которое мы с вами обсуждаем. Таких, как вы с Львом Исаевичем, не так уж много, а в нашем городе и вовсе раз, два и обчелся. И прошло время, когда даже мы, стражи порядка, смотрели на людей культуры и искусства как на объект охоты. Не только мы, но даже и Ленин называл вашего брата, извиняюсь, говном. А теперь мы освободились от этого предубеждения, от этого не годящегося для современности предрассудка, понимаем значение вашей с Львом Исаевичем деятельности, уважаем ее и сто раз подумаем, прежде чем ворваться к вам, бряцая оружием или наручниками. А этих юношей, вроде Полуэктова, их море-океан, тьма, а головы у них — обратите внимание — как правило маленькие, в головах этих соответственно узкие мысли, и на них невозможно смотреть без содрогания и подозрительности, поскольку эти мысли чаще всего ничего хорошего, разумного и светлого в себе не содержат.

— Но ведь из такого общего взгляда на молодежь нельзя делать вывод, что конкретный юноша Руслан виновен, — заметил Питирим Николаевич полемически.

— Никто такого вывода и не делает, то есть пока не появляются факты и доказательства. Но среди всевозможных фактов важнейший тот, что мы вынуждены смотреть на юношество как на источник зла, ибо они — среда, масса, в общем и целом нездоровая. Отвлекитесь на минуточку от своего протеже и представьте себе, что я предлагаю вам поиметь дело с неким абстрактным юношей. Не будете же вы отрицать, что у вас сразу станет нехорошо на душе, сожмется сердце от недобрых предчувствий и что вы постараетесь под любым благовидным предлогом уклониться от такого рода знакомства? То-то и оно! Таково истинное положение вещей. И не случайно именно юношество составляет косяк находящегося в местах лишения свободы контингента. Так зачем же сидеть в этих самых местах вам, если следует сажать их? А сажать надо. Иногда фактически упрятывать чуть ли не на всегда, а порой можно придать делу такой характер… что сделано, мол, для острастки.

Питирим Николаевич сидел как на иголках, душа его закипала праведным гневом, он был готов к знакомству с каким угодно юношей и разделить с юношеством все те тяготы и лишения, на которые его обрекало бесчеловечное следовательское мировоззрение.

— Я вижу, вам ничего не стоит исковеркать судьбу человека! — выкрикнул он наконец, устремляя на резонера исполненный презрения взгляд.

— Не надо так говорить, — мимолетно обиделся следователь и в знак осуждения побарабанил пальцами по столу. — Мы же понимаем недочеты вашей работы, у вас художественность, и всех тонкостей нашей профессии вы не знаете, отсюда и вымыслы, которые мы вам любезно прощаем. Но и вы поймите: раз уж я что-то говорю по существу дела, вам, непосвященному, лучше принять сказанное мной на веру, а не артачиться. Я скажу больше… Не стоит волноваться из-за этого парня, с ним все будет в порядке. В этом секрет данного дела, и я вам его открываю как человеку, которого глубоко уважаю и чье творчество чту. Видите ли, общественность пошумит, а потом остынет да и забудет вашего Руслана. Уверяю вас, в зале суда вы не увидите ни одного из тех, кто сейчас во все горло вопит, что не успокоится, пока не добьется для него чуть ли не высшей меры наказания. Ну а с учетом сказанного, стоит ли воспринимать всерьез предстоящий процесс, судебные тары-бары и все такое? Вот увидите, ему дадут, самое большее, условный срок, приняв во внимание его юный возраст, чистосердечное раскаяние и то время, что он просидит под следствием.

В этот день Питирим Николаевич снова напился. Он сознавал свое бессилие, свою погибель среди мелочности людишек, вроде Льва Исаевича, и крючкотворства следователей и искал забвения. А следователь отправился в тюрьму, чтобы в очередной раз допросить Руслана. Ему хотелось сокрушить подследственного фактами и склонить его к признанию своей вины. И если в разговоре с писателем следователь явился серьезным, рассуждающим человеком, достойно представляющим свою профессию и уже по одному этому достойным собеседником, то на допросе он вдруг предстал искусным, каким-то даже пламенным и работающим на износ лицедеем. Натолкнувшись опять на упорное нежелание Руслана выставить отличную оценку его следовательскому методу, позволившему вывести на чистую воду не одного преступника, он достал из портфеля обе статьи «горячего пера», аккуратно разложил их на столе и принялся с чувством зачитывать.

Руслан понял, что эти статьи воображаются следователю не меньшим доказательством его вины, чем показания Плинтуса или Макаронова, а это значит, подумал Руслан, что следователь не до конца уверен в прочности выдвинутых им обвинений и ищет поддержки на стороне, в какой-то дешевой патетике. Вот они сидят в безликой комнатенке с низким потолком, где из мебели только и есть что казенный стол да два стула, и у него ужасная клешня, которую он смущенно накрывает здоровой рукой, а у следователя убогая работа и убогий ум, и больше у них ничего нет, и они немыслимо одиноки в пустыне жизни. Но это одиночество, которое он делит с представителем закона, последнему сулит успех, повышение по службе, зарплату, почет, а ему падение и крах, путешествие в места не столь отдаленные и духовную смерть. И он не раз пытался прервать чтение возмущенными возгласами, призвать следователя к благоразумию, обратиться непосредственно к его душе, которая была, быть может, глубже его поверхностного и жалкого ума. Но тот лишь повышал голос, не прекращая зачитывать мощные обличающие строки, и в конце концов дошел до умоисступления, покрылся нездоровым румянцем и даже не поднимал больше на подследственного глаз, чтобы тот не видел, в каком надрыве он пребывает и как неистовствует, далеко выйдя за рамки чисто профессиональной необходимости. От всего сердца вдруг поверил следователь, что не кто иной как он сам написал эти зажигательные, взыскующие вечной славы строки, и, не зная, как управиться с овладевшей им гениальностью, без которой они, естественно, и не родились бы, вскочил на ноги и дрожащим от бешенства голосом завопил:

— Подписывай признания, сволочь! Я достаточно привел доказательств!

— Я ничего не признаю! — крикнул в ответ Руслан. — Вы не доказали! И я не подпишу!

Следователь поправил взметнувшийся было большими крылами пиджак, прочистил горло и вернулся к чтению. Было очевидно, что его не остановить, пока он не дочитает статьи до конца, и Руслан прекратил попытки, посмотрел на следователя с тоской, а затем уставился в забранное решеткой окно, за котором буйствовала зелень листвы. Еще неделю назад он не обращал на летний расцвет никакого внимания, а после камеры, где можно было видеть только камень и не самые лучшие образцы человеческих лиц, эта зелень показалась ему самым большим и важным чудом на свете. И важно было также сообразить, куда выходит окно кабинета, где его допрашивал следователь, на какую улицу, узнать город, вступить с ним в столь желанное и необходимое теперь общение, стать подземной рекой, омывающей его недра, тихо струящейся в глубине, скрытой от завистливых, глупых, жестоких людских глаз. Но это не удавалось, ясно было лишь, что не в тюремный двор, где, скорее всего, тоже ничего, кроме камня и железа, не найти, выходит то окно, а на улицу, вот только на улицу непознаваемую, непостижимую. На одну из известных, ведь знал он, где расположена знаменитая беловодская тюрьма (все тюрьмы знамениты), но какую именно? Он так увлекся разгадыванием этой маленькой загадки, что и вовсе перестал слушать сочинение «горячего пера», и на его лице блуждала рассеянная улыбка.

Но когда следователь закончил чтение и от себя высоким слогом добавил, что статьи как нельзя лучше освещают характер подследственного, а равно и характер совершенного им преступления, что фактически равняется полному и безусловному подтверждению его вины, Руслан не выдержал, стиснул кулак, пошевелил судорожно клешней и закричал:

— Чепуха! Что там написано, это все не имеет ко мне ни малейшего отношения! Я не собираюсь становиться козлом отпущения!

Очевидно было, что он разгадал намерения анонимного автора и беловодской общественности, далеко идущие и далеко превосходящие намерения следователя, который удовольствуется и тем, что основательно упечет его за решетку и получит за это поощрение от начальства.

— А это? — жестом бывалого добытчика истины указал следователь на клешню. — Разве такое бывает у людей? Даже у всяких уродов все бывает — и две головы, и на руке три пальца вместо пяти, и тому подобное, — но не клешня! Клешня — вещь небывалая, ни в каких книгах не сказывается, чтобы она произрастала на теле человека и делала его ракообразным! Почему же вам и не стать козлом отпущения?

— А кем стать тем, кто тоже попадал в подобное положение? Я знаю кое-кого…

— Чтоб раком? — удивился следователь. — Кто же они?

— Чтоб раком… такого, пожалуй, не было, — смутился Руслан. — Но не меньшие чудеса все же случались… как, к примеру сказать, насчет рыбы изо рта? И к тому же вы знаете, откуда у меня эта клешня, знаете, что сначала она была у Питирима Николаевича. Так что, пожалуй, кое-кто и раком…

— Питирим Николаевич — уважаемый человек, — строго перебил следователь. — Я говорил с ним сегодня…

— И что же? — с надеждой спросил Руслан.

Чиновник поджал губы, придавая себе значительный вид.

— Я остался очень доволен нашей с ним беседой, — сказал он.

А для Руслана мысль, что на свободе остались люди, которых он знал и с которыми кто-то по-прежнему имеет возможность беспрепятственно общаться, было невероятной и ошеломительной, она причиняла боль, воодушевляла и сражала наповал. Она была как солнце, но и как луна, влекущая к смерти; он мог оговорить многих, мог указать на тех, кто не менее его заслуживал казни. Но незримая рука зажала ему рот. В его сердце не было желания становиться на точку зрения следователя.

В камере было душно и грязно от несоразмерного количества узников, и у многих гноилась кожа. Следователь не заглядывал даже в глазок, чтобы узнать, как живется Руслану внутри, между ними выросла стена, плотина, у основания которой плескалась свежая прохладная вода, и следователь знал лишь, что вся эта братия, вкинутая внутрь, укомплектована в камере как сельди в бочке. По справедливости если, комплектацией это и не назовешь, в лучшем случае посильным созданием условий для жизни. Что могли, то и сделали. Не было большей мечты у Руслана, чем с разбегу броситься в прохладу той воды, но мечта оставалась неисполнимой. Парень не в состоянии был постичь, как вообще случилось, что он оказался в тюрьме. В камере к нему относились настороженно, и в существе своем это было нехорошее отношение. Сама личность Руслана в этом не играла особой роли, и затаенное недоброжелательство было вызвано ощущением, что коль с ним проделали из ряда вон выходящий фокус, наградив клешней, то можно сделать и кое-что похуже. И тот факт, что за клешню Руслан не отвечал, более того, она и досталась ему вследствие благородного поступка, тоже не имел особого значения. Никто не в ответе за свое уродство, но когда тебе достается уродство, какого не может и не должно быть у человека как такового, у мужика, а тем более у авторитетного зэка, тебя допустимо призвать к ответу в самом неожиданном роде. Ищущая камерная мысль не могла мириться с непостижимостью, с тем, что не поддавалось классификации. За то, что ты не такой, каким тебе положено быть, нечеловечен, следует взыскать.

Любого человека можно смешать с дерьмом, заставить унижаться, опустить до состояния насекомого, червя, копошащегося в навозной куче, однако не со всяким человеком это делают, и тюрьма в этом смысле не исключение, а добрый и заманчивый пример царства, где правит жесткий, неукоснительный для всех закон. Кто пытается в тюрьме ни за что ни про что обидеть человека, тот сам себе роет яму. Но с кем-то пакости все же необходимо делать, особенно в тюрьме, иначе тюрьма не была бы тюрьмой, и человек, чье уродство выходит за все разумные пределы и классификации, первый соискатель вступления на такое поприще, он уже потенциальный мерин, козел, петух, в общем, некая тварь. А на том поприще сделаешь один шаг — и оглянуться не успеешь, как очутишься Бог знает где. Мысль-то у людей работает, она изобретательна! Камера камере рознь, в иных людишек перебирают и заставляют подставлять задницу просто за красивые глаза, и в знаменитой беловодской тюрьме были как бы отдельные узилища, где с Русланом без околичностей поступили бы в соответствии с тем, на что он, сам того не желая, напрашивался. Но оттого и самозванные гонители, конечно же, в дальнейшем хлебнули бы горя. Потому как надо соблюдать законность! И в камере, куда попал наш обзаведшийся клешней юноша, торжествовал порядок, основанный на отменно продуманной иерархии личностей и ценностей. Поэтому к нему только заостренно, как бы полемически присматривались, думая, за что бы уцепиться и к чему бы придраться, но так, чтобы не вышло, будто взъелись за неприемлемое уродство. Русланова клешня была для сокамерников фактом не плачевным или хотя бы только занимательным, возбуждающим пытливость, а напрочь иррациональным, общественно отрицаемым как наглая фальсификация и паскудство. Но просто так, за здорово живешь, обидеть его безнаказанно никто не мог. В конце концов он сам дал повод заиметь его человеком начинающим нисхождение по очень и очень крутой лестнице, ибо присвистнул, тогда как свист в камере был под запретом и сурово карался. Такой был закон, чтоб не свистеть, и Руслан это знал, но в минуту, когда один бойкий малый блестяще разгадал загадку кроссворда, по забывчивости нарушил его. Он имел ввиду всего лишь выразить восхищение познаниями собрата по несчастью, но все его доводы и оправдания наткнулись на глухую стену непонимания, на прощение рассчитывать не приходилось. Слезы и мольбы тут никого не могли разжалобить. Ему велели перебраться под шконки и выходить оттуда лишь в случае крайней нужды. Человек, сидя на толчке в задумчивом ожидании облегчения, мог при желании обратить внимание на то, как Руслан лежит под нарами, в полумраке, немного освещенный падающим сверху светом, устремляющий печальный взор в чудовищную пустоту перед собой, а остальные как бы и вовсе ничего уже не знали о его существовании. Было очевидно, что это существование неуважаемого человека, может быть, уже и не вполне человека. Когда он неуклюже выползал из своей щели справить нужду, не смея ни с кем заговорить, ему казалось, что он на миг допущен в недосягаемое для простых смертных высшее общество, где запросто бегают по камере, болтают, играют в разнообразные нехитрые игры, в веселой тесноте трутся друг о дружку великолепными, белыми, духоты ради заголенными телами, а когда рука благодетеля совала ему сверху окурок на пару-другую затяжек, он думал, что получает милостыню от прекрасного и гордого существа с примесью божественной крови. Когда же наступал час обеда и все стучали ложками, а он хлебал из миски, лежа на матрасовке, брошенной на цементный пол, и не имея пространства, чтобы толком разогнуться, он страдал и проклинал все на свете, это были ужасные минуты, несмотря на довольно сильное чувство голода и отрадную возможность его притупить, ибо ему представлялось, что он выброшен из действительности, заживо погребен и несчастнее его нигде и никого не сыскать. Да, время обеда — экстремальное время, некий кризис; положим, веселое время, праздник утробы, но для отлученного есть в нем что-то отверстое, зияющее как рана, пронзительно кричащее об отлучении; не его праздник, хотя и он ест; впрочем, озвучивается не анафема, от которой в конце концов остается только удаляющееся эхо, а тупая неизбывная боль, великая тупость беды, делающая жизнь непонятной.

--

Больше терпеть надрыв самоизоляции вдова Ознобкина была не в состоянии, ее испуг и недоумение грозили перерасти в некую громоздкую муку души, в нечто такое, что превышало способы ее терпения. Она принадлежала к тому сорту людей, которые понимают, например, что произведения искусства взывают к благородным чувствам и способны заставить человека содрогнуться, которые, бывает, и всплакнут над иными страничками превосходных книг. Но они ни за что не поверят, что авторы этих книг только и делают, что живут как бы тисках, изнемогая от выраженных ими мучений, или что находятся читатели, которые заболевают прочитанным и уже не могут жить иначе, как внутри какого-то адского круга.

Иными словами, Катюша знала, что есть ужасные проблемы и проклятые вопросы и что проблемы в ком-то отзываются весьма болезненно, а вопросы кто-то решает словно под пыткой, и что все это до крайности интересно, но ей и в голову не приходило, что ужас может иметь какое-либо непосредственное отношение к ней или что она может находиться под неким проклятием. По крайней мере так было до сих пор. А теперь она невесть почему очутилась не то под колпаком, не то на краю бездны — невесть почему и ни за что ни про что, поскольку инфернальная беловодская власть отнюдь не сосредоточилась на ней одной, не ее одну мучила и пугала, однако другие, находящиеся в не менее прискорбном положении, не показывали особой стесненности своих обстоятельств, и ей одной словно бы приходилось отдуваться за всех.

Получается, она взвалила на себя ношу не по плечам, да попросту влезла в то, в чем не компетентна. Не садится же она за штурвал самолета, не надевает прокурорскую мантию, так почему же ударилась в какую-то там скорбь беловодского масштаба, наперед зная, что всякая скорбь ей чужда и противопоказана?

Но все эти трезвые мысли не спасали Катюшу от страха и безумия. Она и сердилась на себя, и с вечера клялась, что утром непременно начнет новую жизнь, точнее говоря, вернется к прежней и первым делом гордо продефилирует по главной улице города и позовет на сходку в своем роскошном особняке гостей, всяких изысканных и рафинированных господ. Но приходило утро, и новая жизнь не начиналась, а прежняя не возвращалась. Бедную вдову, как бы осиротевшую в своей праздности и трусости, преследовала мысль, что нет ничего опаснее, чем дать слабину, хоть на минуту потерять бдительность. Конечно, никакая бдительность не убережет от вурдулаков и колдуний, если они вздумают взяться за нее всерьез, но в состоянии чуткой настороженности она по крайней мере как-то готова к худшему, готова встретить беду если не во всеоружии, то уж хотя бы с поднятой, и отчасти даже гордо поднятой, головой. А получить удар в минуту, когда ты позволил себе расслабиться, это нехорошо, постыдно, застигнутый врасплох человек всегда выглядит дураком. Более того, Катюше представлялось, что стоит ей на минутку расслабиться, как тотчас коварные враги и нанесут удар.

По здравом размышлении выяснялось, что это вздор, нечисти, замышляющей, очевидно, обидеть весь город, вовсе незачем отводить какую-то особую роль одинокой и беззащитной женщине в своих глобально-оккупационных планах. Но доводы рассудка бесследно таяли во мраке охватившей душу паники. Так, Катюша, скажем, до чертиков боялась змей, но они всегда были далеко, в лесах, чуть ли не в других странах, а вот теперь они как бы обосновались в самом городе, у нее под боком, только скинулись людьми. Что-то в таком роде происходило… Следовательно, Катюша не без оснований пыталась устроить из своего дома крепость. Наступило время, когда она нашла и некую прелесть в том, чтобы жить так — затворившись, никого не принимая, почти ни с кем, кроме котов, не общаясь. Что ей мешает именно так жить? Своего рода монастырь… Аскетизм, святость, темная, как омут, романтика.

Но и придав своей жизни такую окраску, Катюша не почувствовала ее полной и округлой. Не было удовлетворения, окончательности и ясности во всем, не было возможности, подумав о чем-то мимолетно и смутно, вдруг тряхнуть головкой и дать какому-то тайному вопросу или искушению решительную отповедь, а все потому, что не было цели у ее затворничества. Причина этой суровой одинокой жизни — страх — была хоть и неприглядна, но все же понятна и в конечном счете оправдана, а вот ее цель, которая непременно должна быть высокой и чистой, чтобы соответствовать обстоятельствам, постоянно ускользала от разумения женщины.

И ей стало казаться, что в аскетизме она уже хорошо, на славу потрудилась, уже подвела, пусть вовсе и не питаясь саранчой и не бичуя себя до крови, к умерщвлению свою плоть, ликвидировала соблазны и в определенном смысле достигла святости, но цели в этом у нее нет никакой. И если такая цель существует помимо ее сознания, т. е. если она все же преследует некую цель, при этом не сознавая, какую именно, то ей просто не хватает ума для уразумения, а это тоже горько и обидно, поскольку понимать все-таки необходимо. Стало быть, она живет, по странному стечению обстоятельств, как человек совершенный, превосходный во всех отношениях, фактически святой, но при этом абсолютно слепа. Возможно ли? Что-то тут было не так, концы с концами не сходились…

В Беловодске обитал один диковинный старик, наделенный сверхъестественными способностями, как и немалой толикой сумасшествия. Его фамилия была Жучков, и Ознобкина давно о нем слышала, не проявляя, однако, любопытства. Этот Жучков снискал какую-то взбаламученную, смешанную славу колдуна, шамана, пророка, учителя, умнейшего человека эпохи, духовидца, философа и острого на язык обличителя нравов, в общем, достойного господина, а по актуальной скудости на одаренных и приметных, так и достопримечательности. Вспомнив об этом нерукотворном памятнике, подозревавшемся в потреблении эликсира бессмертия, Катюша решила его навестить и выведать, что ее ждет в конце пути, в конце ее чуточку, если начистоту, обременительной святости. Ее интересовало, оправдан ли ее страх, не совершила ли она глупость, затворившись в особняке, что ей делать, если ее страхи вполне обоснованны, как защититься, и, наконец, если прославленное совершенство самого Жучкова имеет определенную цель, то как ей добиться того, чтобы таковая появилась и у ее совершенства, может быть, не столь громкого, но в своем роде тоже беспримерного.

Жил Жучков на окраине города, у старого кладбища, где хоронили нынче только в редких, заранее оговоренных случаях. Из ранних стадий бытия пророка известно разве лишь, что он был мальчиком, частенько взглядывающим на окружающих исподлобья и с необыкновенной суровостью, — известие, может быть, поверхностное, если принять во внимание размах последующей деятельности этого человека, но выглядит оно весьма достоверным. Он рано лишился родителей, не получил ни полноценного образования, ни сколько-нибудь приличной мирской профессии, а достигнув более или менее зрелого возраста, зажил беспорядочно и как-то гневно, взвинчено, «чудил зело и баловался зельем», как не без иронии выразился о том жучковском периоде летописец Шуткин в своем труде. Затем он по неизъяснимой прихоти переименовался в Онисифора Кастрихьевича и, хотя не оставил свои сумасбродства, неожиданно явился пред очи горожанок из экзальтированных несомненным мудрецом, вседержителем тайн и разгадок. Росту популярности Онисифора Кастрихьевича способствовало то, что он, естественно, исцелял, а делать это ему не составляло большого труда, достаточно было применить почти беспроигрышное в таких случаях наложение рук, велеть недужному встать и ходить или продать для внутреннего употребления комочек земли, на который перед тем ступила нога целителя или упала частичка его испражнений. На выручку от этой торговли, а также на подношения от наиболее истовых поклонников он и жил.

Сойдя с автобуса на нужной, как ей представлялось, остановке, Катюша увидела буйно покрытую лесом гору, а на ее вершине куполок церкви. Там, вокруг церкви, и теснилось старое кладбище, а возле кладбища обитал Онисифор Кастрихьевич. Казалось бы, чего проще добраться до нужного места, когда ясно видишь перспективу и путь словно лежит на ладони? Но на деле получился весьма запутанный, замысловатый маршрут. Под сенью леса, на склоне горы, располагался как бы отдельный город, состоявший из окруженных садами и огородами одноэтажных домиков, там были узкие, высохшие под жарким солнцем улочки, очерченные глухими заборами, почти безлюдные, беспорядочно петляющие. В одном месте Катюша заметила в щели забора детишек, которые смотрели на нее круглыми от изумления, а может быть, и страха глазами. В другом случае старая баба, завидев ее, вдруг поспешно скрылась, захлопнула за собой калитку и побежала к дому, как от чумы. Почему бы это? Ситуация выглядела странной, стеснительной, и у Катюши не было ощущения, что это относится не к ней одной и не к ней лично, что так здесь встречают любого гостя, без обиняков указывая ему на его непрошенность. И даже когда она уже сообразила, что заблудилась, и ей попадались прохожие, не пугавшиеся, не надевавшие маску холодного отчуждения и не убегавшие от нее, она все-таки теперь не решалась спросить дорогу, как если бы почуяла некий грех и стыд в том, что шла к знаменитому Жучкову. Возможно, ее и терпят еще здесь лишь при условии, что она не пойдет к Онисифору Кастрихьевичу, что у нее и цели в действительности такой нет, а если она все же намерена попасть к колдуну, она должна найти дорогу сама, ни у кого ничего не спрашивая и не выдавая своей цели.

В конце концов это была посильная задача, нужно было только идти строго вверх, по необходимости плутать и петлять, иногда даже немного спускаться опять вниз, но всякий раз снова выходить на дорогу к вершине. А если взглянуть на «городок» с точки зрения неизбежной преодолимости его похожего на лабиринт построения, то он выглядел уже не страшным и опасным, и тем более не сомнительным, а даже милым и прелестным, хорошеньким местечком, уединенным и тихим, так что оставалось только сожалеть, что покойный муж, затевая строительство особняка, выбрал не этот живописный склон.

Вдова достигла места, откуда уже не было никакого подъема. Действительно, это была вершина горы, и женщина увидела выкрашенный во что-то тускло-белое невысокий каменный забор, за которым в густоте зелени обманчиво, сливаясь с небом, белела церковь. Но напротив этого еще достаточно веселого забора тянулась очень неприятного вида, едва ли не жестяная и ржавая, сумрачная ограда какого-то склада или гаража, и Катюша очутилась между ними как в тупике и теснине, а сзади, там, откуда она пришла, внезапно возник статный человек, который принялся издавать странные громкие звуки. Он не то прочищал нос, не то шумно собирался с духом, чтобы сделать уже дальше что-то совсем неожиданное, например, разразиться угрожающим рычанием или затрубить в рожок, достав его из болтавшейся на его плече сумы. Катюша потеряла голову от страха. Она свернула в сторону, на узенькую, почти не различимую в бурой от пыли траве тропинку, побежала вдоль церковного забора и в месте, где он показался ей более низким, чем в других местах, с солидностью почтенной и грузной матроны вскарабкалась на него, прокатилась по его гребню как катком мощной своей грудью и с полузадушенным оханьем перевалилась в церковный дворик. Что и говорить, маневры для ее упитанного и отнюдь не тренированного тела нелегкие, но перепуганной вдове было не до капризов и подсчетов, во сколько всяких неудобств и трудностей обойдется ей то или иное движение.

Таинственный незнакомец, само собой, отстал, стих поднятый было им шум. Напрасен был страх! Но чувства, что столь же напрасно и все ее путешествие на гору, к провидцу, у вдовы пока не было, напротив, и сейчас еще она понимала дело так, что движется к чему-то большому, даже по-своему праздничному, и потому смотрела с некоторым достоинством, горделиво поджав губы и соединив брови на переносице. Пройдя между деревьями, она почти выбрела к церкви, откуда надо было идти через главные ворота к видневшимся поодаль домишкам, но увидела на паперти священника, который отрывистыми сердитыми фразами отчитывал за что-то низкорослую невзрачную женщину, с испугом склонившую перед ним укрытую темным платком голову. Священник был большой и толстый, и женщина чуть не плакала, слушая его. Понять ее вину Катюша не могла. Священник, заслышав шаги незваной гостьи, повернул в ее сторону круглое красное лицо и умолк, определенно смутившись, отстал от женщины, как застигнутый врасплох вдруг бросает дело, которым занимался, и, даже если в нем не было ничего постыдного, тут же сильно стыдится его. Священник, словно он и впрямь попался на горячем, смотрел на приближавшуюся вдову растерянно и зло, он весь как-то подобрался и сократился, как если бы под широким и резко контрастирующим с окружающей живостью зелени и цветов облачением его тело вдруг скорчилось на несоразмерно маленьком кресте. И Катюша не отважилась пройти мимо этого румяного господина, может быть даже испугалась, что он спросит ее, почему она здесь шатается, и предпочла сделать вид, будто и не думала идти мимо паперти. Она свернула в глубь сада, на тропу, уводящую в сторону от главных ворот, и быстро зашагала, ощущая на спине подозрительный взгляд попа и его жалкой собеседницы.

Так она снова сбилась с пути, ибо попала не на дорогу к домишкам, в одном из которых жил Жучков, а на кладбище, куда, спасаясь от настойчивого внимания священника, проникла через пролом в стене. Ее взяла досада, и она смотрела на могилы, на кресты, на высеченные в граните фамилии усопших и основные даты их земного пути, на оградки, на вовсе безымянные, почти сровнявшиеся в иных случаях с землей холмики хищно и ошалело, словно здесь покоились сплошь ее враги, которые, однако, и в смерти обладали чудовищной волей, способной завлечь ее в западню.

Она шла и шла по старому, лежащему в тени густо разросшихся деревьев кладбищу, зная наперед о его более чем скромных размерах, а оно все не кончалось, противореча объективной необходимости кончиться быстро, в какую бы сторону ни продвигался путник. Веяло сыростью, хрупко прикрытой мглой земли и безысходностью блуждания по заколдованному кругу. В кладбище этом словно скрылось, небрежно и вкрадчиво эманируя, некое волшебство, его запутанность происходила, казалось, не от нерасторопности самой вдовы, не от каких-то пространственных дурачеств, засевших внезапно в ее собственной голове, а оттого, что его запланированная создателями организованность была перестроена затем силами зла на свой лад и эта зловредная перестройка активнее заработала с появлением простодушной женщины.

Неужели она кружит возле одной и той же могилы? Катюша постаралась запомнить фамилии, указанные на памятниках, но все фамилии вдруг сделались похожи одна на другую, одной фамилией, придававшей кладбищу статус семейного, родового захоронения. Это было невозможно! Но все были Жучковыми, не одни только бедные родители Онисифора Кастрихьевича, которые, посмеиваясь над муками заплутавшей, лежали в центре погоста, как бы на его вершине, в землице, обильно смоченной слезами безутешного сироты. Обзавелся же прорицатель родней, гостями, покойничками! Катюша резко вздохнула, и что-то тяжко ухнуло вокруг нее, столь громким и тоскливым был ее вздох. Ворона, сердито каркнув, снялась с ветки и перелетела на высохшее дерево, одиноко вонзавшее в небо скудненький трезубец верхушки, и вдова пошла по пути, намеченному полетом птицы. Она протискивалась между оградами, даже и там, где уже фактически не было прохода для столь массивной особы, как она, и наконец выбралась на аллею, пасмурную, наглухо закрытую от сияющего наверху солнца. Прежняя ворона, или другая, каркнула в отдалении, и Катюша пошла на этот неприятный звук, весьма, впрочем, наугад и приблизительно определив, откуда он донесся.

Она вышла к воротам. Туфельки у нее были в пыли, а на подоле скромного платья, надетого специально для посещения святого человека, образовалась заметная дыра. Вдова перевела дух и успокоилась, ибо от ворот кладбища снова, как и от церкви, было рукой подать до нужных ей домишек. Адрес ей обрисовали точно, она узнала эти домики сразу, хотя видела в первый раз. Наконец увидела она и самого Онисифора Кастрихьевича, открывшего дверь на ее стук. Это был высокий, жилистый, с серым налетом да и вообще не склонный к опрятности старик, его крошечную головку, выглядывавшую из мощной шеи как игривый зверек из дупла, обрамляли космы седых нечесаных волос.

— Я вам хорошо заплачу, только вы мне помогите… — пробормотала вдова, любуясь дикой и влекущей отвратительностью старца.

Жучков посторонился, пропуская гостью в свой дом. Затем обогнал ее и пошел впереди — призрак в широких мятых серых штанах и брошенной навыпуск белой рубахе. Одежда развевалась на нем, кишела, словно гигантская куча червей. Они оказались в довольно чистенькой и бедно обставленной комнате, где ничто не свидетельствовало о странном ремесле хозяина и его чародействах. Пророк жестом указал Катюше на стул, сам сел, сложив большие грубые руки с грязью под ногтями на столе, и молча выслушал ее рассказ. Время от времени он извлекал из просторного рукава рубахи крошечную дудочку и заполнял комнату тихими звуками незатейливой мелодии, Катюша же, в страхе, что эта гипнотическая музыка поднимает дремлющих поблизости гадов и заставляет их плясать, ускоряла повествование, придавала ему остросюжетность и болезненный драматизм, вплетала в него стремительность мысли, мало понятной и ей самой. Так, подталкиваемая головками воображаемых танцоров, она в умоисступлении поведала, что после смерти мужа, оставившего ей солидный капитал, частью вложенный в недвижимость, жила припеваючи, пока нечто от известного писателя Шишигина, слетевшее с уст его и отдающее серой, — но что именно? не исключено, только байка! — не нагнало на нее сообразный рассказу этого негодяя адский ужас, страх, от которого она потеряла сон и аппетит, былую жизнерадостность и многие другие достойные качества, и, хотя приобрела аскетизм и святость, не ведает, для чего они ей, что с ними делать, какая в ее новой жизни цель.

Изобретательный, извилистый, судя по неустойчивой, копошащейся форме его одеяния, старик вдруг крепко, но беззвучно дунул в свою игрушечную дудочку и выпучил белые, как будто залитые молоком глаза. Словно ветер иного мира коснулся головы вдовы, натужно, угрюмо пошевелил аккуратно уложенные и туго заплетенные волосы.

— Если хочешь приворотить дружка, — сказал Жучков, едва рассказчица умолкла, — сделай так…

— Мне не надо никакого дружка, Онисифор Кастрихьевич, — перебила Катюша с удивлением и досадой. — Я совсем не для того пришла.

Хозяин проделал у ее лица пасы, изгоняя наглого демона словоохотливости. Катюша кивнула, подтверждая, что теперь готова выслушать его молча и терпеливо, и он продолжил:

— Сделай так. Возьми две капли своей крови, а на сале зайца приготовь хлебную лепешку, в которую те две капли и заправь. Средство верное! Этой лепешкой корми по вечерам человека, которого хочешь приворожить, пока он не станет полностью твой. А за Шишигина не ходи!

— Я попробую… — туманно пообещала Катюша. — Вообще-то, я за Шишигина и не собираюсь, да и ту лепешку выпекать мне, по правде говоря, без надобности… я же не о том, Онисифор Кастрихьевич! Я приму ваш драгоценный совет к сведению, но вы, пожалуйста, о главном, я очень вас прошу! Мне жить дальше без знания и определенности невозможно…

— Я не гадаю, — резко аннулировал претензии гостьи Онисифор Кастрихьевич. В мордочке зверька, того самого, что выглядывал из дупла, неожиданно запечатлелось хищничество.

— Как же так? — всполошилась вдова. — А я слышала обратное… Это ведь ваша профессия, а мне так надо знать будущее, ну и, между прочим, в чем смысл моего нынешнего состояния…

— За Шишигина не ходи, — хмуро повторил прорицатель.

— Не пойду… а может, и пойду, если вы мне сейчас не погадаете и тем погубите меня! Назло вам пойду, наперекор всему! Но я вас очень прошу… Я заплачу хорошо, не сомневайтесь. Мне нужен совет. Допустим, вы не скажете ничего насчет моего будущего… я даже готова допустить, что у вас на это имеются особые причины, например, вам, как провидцу, уже известно, что я через какой-то короткий срок умру и вы не хотите мне говорить этого… очень благородно с вашей стороны! Но совет — это обязательно, без совета мне невмочь и без него я уйти отсюда не могу.

Грязный, мохнатый старик вдруг впал в неистовство. Ударяя по столу пудовым кулаком, обросшим седыми волосками, он выкрикивал неожиданно тонким, визгливым голосом:

— Армагеддон! Виссон! Мелхиседек!

— Господи, что это на вас нашло? — отшатнулась вдова, стыдясь, что разыгрывается такая безобразная сцена, а затем, вспомнив, что Онисифор Кастрихьевич торгует использованной землицей, пролепетала: — Продайте хоть земли… я поем… возможно озарение…

— Рума и Арума! — закричал старик. — Филистимляне, фарисеи! Пусть мертвые хоронят своих мертвецов!

Женщина побежала к выходу.

— Стоп, малышка, — сказал Онисифор Кастрихьевич прояснившимся голосом, — заплати сначала, я поработал! Что у тебя в чулке припасено для меня? Раскрой мошну, милая.

— Нет, вы совсем не поработали, вы мне ничего не сказали… — засопротивлялась Катюша, взглядом выражая, что она не из тех, кто поощряет шарлатанов.

— Скоро конец света, — обронил старик, возведя очи горе.

Вдова возразила неуверенно:

— Но это уже давно говорят…

— Перебери свидетельства, прикинь, каковы обстоятельства…

Женщина вернулась к столу и низко склонила голову.

— В самом деле… Очень может быть… Если учесть все, что я вам рассказала… да вы, должно быть, и не хуже моего знаете, что творится в городе… в сущности, очень даже может быть. Вы о конце света подумали из-за моей истории? Или это ваше общее умозаключение? То есть, Онисифор Кастрихьевич… я хочу спросить… конец света — что бы это могло значить?.. это для меня конец или вообще?

Старик смотрел на нее как окаменевший и ждал, когда она кончит болтать.

— Все, молчу… — Женщина в умоляющем жесте сложила руки. — Но прошу… Ответьте!

— Всем амба! — провозгласил Онисифор Кастрихьевич.

Вдова оторопела. Губы ее мелко задрожали, побелевшее лицо исказила плаксивая гримаска. Она спросила:

— А что же делать мне?

— Богатство расточи на милостыню, имение раздай, обернись благодетельницей для убогих и обездоленных…

— Но всем конец… вы же сами сказали… зачем кому-то мое имение?

— Стань нищей и войдешь в небесный град, — не слушал ее провидец.

— В какой? — торопливо прошелестела Катюша. — Как он называется?

— Узнаешь, недолго ждать осталось, — отмахнулся старик и отвернулся к окну, спиной к вдове, как бы уже потеряв всякий интерес к ней, не интересуясь больше содержимым ее мошны.

Катюша робко положила на стол внушительную плату за пророческие труды и, пробормотав слова прощания, тихонько выскользнула за дверь. Дорога с горы отыскивалась легко, не в пример восхождению, и женщина катилась вниз словно на невидимых лыжах. Все ее страхи внезапно улетучились, в глубине души еще клубилось маленькое сомненьице, не правду ли сказал Жучков о скором конце света, но и его стирали крылатая легкость движения, простота смотревшего на землю неба. Расточать богатство, раздавать имение — это чересчур для нее величественно, это в конце концов поза, на которую она едва ли когда-нибудь решится. Когда б не приходилось при такой раздаче выглядеть человеком, на котором сосредотачивается внимание мира, было бы все еще и ничего, и слова старца, пожалуй, основательнее прикипели бы к сердцу, и даже в близкий конец света проще было бы поверить. Катюша вовсе не боялась публичности, напротив, по природе своей была человеком, который отнюдь не прочь находиться в центре внимания, отчасти и позировать. Но ведь не такой ценой, не за счет совершения поступков, полностью ей несвойственных. В свете такого решения проблемы, той дилеммы, перед которой ее поставили хорошо оплаченные назидания Онисифора Кастрихьевича, близость вселенского конца выглядела весьма сомнительной. Не раздавать же в самом деле имение! Нет, не раздавать, и прежде всего потому, что это для нее не жест доброй воли, а вымученная, неестественная поза. А раз так, то и конца света ждать не приходится, сколько бы ни имелось указывающих на его вероятие обстоятельств. Женская логика побеждает, осознала Катюша. Эта победа имела смысл и значение для нее одной, но именно этим и была хороша. И слава Богу! Я женщина до мозга костей, решила вдова с торжеством.

19. Сон

Онисифор Кастрихьевич был не совсем, не окончательно тем вздорным человеком, каким его описывал летописец Мартын Иванович или каким он сам довольно игриво явился в разговоре с вдовой Ознобкиной. Над Катюшей, искавшей у него поэтического разрешения своих жалких бабьих страхов, он в сущности только посмеялся, тогда как накануне имел вполне содержательную и чреватую более чем серьезными последствиями беседу с самим градоначальником, впечатления от которой еще довлели над ним. И кое-что из сказанного им Катюше было своеобразными, почти карикатурными отголосками той беседы, например пугающее замечание о близком конце света, а сказать больше и, главное, сказать серьезно, означало бы так или иначе вынести на суд публики, на суд простецов и профанов то сокровенное, о чем они говорили с Волховитовым. А этого Жучков позволить себе не мог, поскольку был человеком тщеславным и неожиданное прикосновение к беловодской власти уже похоронил в своем таинственном молчании как величайшую драгоценность. Все-таки мэр и все-таки сверхъестественный субъект!

Хотя посещение Волховитова и выглядело равносильным грому с ясного неба, назвать его совершенно неожиданным Онисифор Кастрихьевич в глубине души все-таки не мог, ибо давно ждал чего-то подобного. Чутьем, близостью неба и кладбища обостренным до звериного, он улавливал, что мэр не просто знает о факте его существовании, но в каком-то особом роде учитывает этот факт, не шутя интересуется этим самым его существованием на вершине горы и обывательского успеха, следит и выжидает. Страх переполнял сердце Жучкова, и он не смел даже намеком указать, что первым в Беловодске распознал нечеловеческую природу нового правителя; слава первооткрывателя в этом опасном вопросе менее всего прельщала его. Просыпаясь порой по ночам в холодном поту, стряхивая дурные, кошмарные сны, он с ужасом и тоской осознавал свою старость и нелепость и в отчаянии спрашивал себя, не тем ли и вызван тайный интерес мэра к его персоне, что он, Жучков, не что иное как волхв, преображенный и сфальсифицированный временем, комический, пародийный двойник того, к которому Радегаст Славенович несомненно чувствует свою причастность. И если это так, встречи не избежать. Воскресший, восставший из праха непременно пожелает встретиться с глазами с тем, кто только и умеет, что превращать в прах дело всей его сверхчеловеческой жизни.

С другой стороны, Онисифору Кастрихьевичу казалось сомнительным и даже смешным, чтобы тот, великий, почти надмирный, чьей жалкой карикатурой он каким-то образом стал, находил удовольствие в прозаических обязанностях градоначальника и отдавался им, попутно теряя заключенные в его повторном пришествии возможности. Колдуна мучила эта загадка, и он не знал, как ее разгадать. Явиться из немыслимой древности — а что Радегаст Славенович именно это сделал, не вызывало сомнений, — принести на своем загадочном облике черты древлего величия, черты классические и хрестоматийные, не подпорченные даже тогдашним позорным низвержением из капищ в воды близтекущих рек, а еще лучше сказать, прямиком в ад, и вдруг на манер нынешнего записного ловкача от политики выдвинуться в мэры… не есть ли это наихудшая карикатура и последняя из последних пародия? И чем же тогда его, Онисифора Кастрихьевича, деятельность хуже и постыднее?

Хотя и мускул не дрогнул на лице совладавшего с собой старика, первые минуты визита Волховитова были для него ужасными. Он словно узрел перед собой ангела мести. Впоследствии он и сам не мог понять, как, каким чудом вселила в него столько самоуверенности в общем-то простая, дерзкая и глуповатая мысль в ответ на вероятные мэровы обличения его занятий недвусмысленно поставить вопрос о классическом и хрестоматийном престиже Радегаста Славеновича в свете той грабительской по отношению к простому народу политики, которую он проводит. Но мэр пришел вовсе не для того, чтобы обличать и высмеивать кладбищенского пророка.

Его привела надежда развеять одно свое глубокое недоумение, но рассчитывал он не столько на выдающиеся, по слухам, способности провидца, в его глазах, разумеется, весьма смехотворные, сколько на то, что в болтовне Онисифора Кастрихьевича вдруг, глядишь, проклюнется нечто наталкивающее его собственную сообразительность на последующие догадки и выводы. Иными словами, он шел к Жучкову, мысленно держа его за дурачка. Таковым Онисифор Кастрихьевич и сам держал себя перед толпой беловодских простаков, принимавших, впрочем, его стиль за некий особый шаманский шик, а поскольку он уже очень привык к своей роли, то отчасти и сделался тем самым дурачком, которого любил изображать. Кроме того, не заделавшись последним, так сказать горьким пьяницей, Онисифор Кастрихьевич все же пил сверх меры и совершенно трезвым практически не бывал.

Волховитова на гору подняла машина, по той самой петляющей (оставшейся неизвестной Катюше) дороге, по которой взбирались туда в гробах и покойники, те самые, что подхоранивались еще время от времени на старом кладбище. Радегаста Славеновича сопровождала охрана, целый отряд дюжих молодцов, половина которого следовала за главным на отдельной машине, но он не взял этих людей в дом пророка, небрежно велел им остаться снаружи и вошел один. И когда он взглянул в спокойные, неожиданно трезвые, ясные и умные глаза Онисифора Кастрихьевича, он понял, что может говорить с ним откровенно, как со старым другом, и вправе ждать от него чего-то больше досужей и полубредовой болтовни.

— Извини, что без предупреждения, — сказал мэр и протянул хозяину руку.

— Ничего… — Онисифор Кастрихьевич передернул плечами, давая понять, что привык и не к таким сюрпризам.

Они обменялись крепким рукопожатием, и старик действительно обрел выправку, взглянув на гостя с некоторой повелительностью. Внешность-то у него простенькая, — подумал он, — как будто нарочно придумал, чтоб не бросаться в глаза.

— Многое мне под силу, — начал Волховитов с притворно легковесной усмешкой, — а вот гадатель из меня нынче что-то неважный. Не дается сия наука… Погадал бы ты мне, добрый человек. Проси в награду какой хочешь фокус. Озолочу, если пожелаешь. Но открой мне будущее.

По отношению к мэру Жучков добрым человеком себя не чувствовал, а впрочем, противоречия между добром и злом его интересовали мало, он видел «страсть жизни во всем ее объеме и смешении», а это не располагало к проведению границ и различий. Гость, между прочим, пришел с миром, не угрожал и ничего не требовал, более того, снизошел до просьб. У него-де какие-то неполадки… Что ж, вполне может быть. Онисифор Кастрихьевич всем ярко и насыщенно светит с неба чудес, даже и великим мира сего. Но гость нуждался в правде, а не в золотой пыли, пущенной в глаза рукой факира, и хозяин чувствовал, что тут не обойдешься ворохом пустых словес. Он и понимал некую правду, угадывал; мэр, наверное, угадывал тоже, но хотел услышать из уст другого, пожалуй, даже именно из уст своего жалкого последователя. И чтобы открыто высказать сановному клиенту нелицеприятные, даже жутковатые слова, Онисифор Кастрихьевич напыжился, слегка выпятил грудь, и затем сказал не чинясь:

— И без гадания вижу, Радегаст Славенович, что будущее тебя ждет незавидное. Очень скоро исполнятся сроки.

Почему он так сказал и откуда у него взялась дерзость сказать такое главному в Беловодске человеку, Жучков и сам не ведал. Но что сказал правду, в том у него сомнения не было ни малейшего. Он высокомерно усмехнулся, довольный собой. Впрочем, в эту минуту он впрямь был пророком, устами которого говорил бог.

Радегаст Славенович внимательно посмотрел на него, пошевелился на стуле, который уныло скрипнул под его большим телом, и тоном просителя произнес:

— Расскажи подробнее. Все, что знаешь. — А затем добавил как бы специально для того, чтобы Онисифор Кастрихьевич не совсем уж забывался: — И говори смело, я правды не боюсь.

Хозяин домика на горе, выставив из шеи-дупла лукавую мордашку, глубокомысленно изрек:

— Стремился бы ты, Радегаст Славенович, к Ирию, благо времени у тебя было хоть отбавляй, века ведь целые. А ты затаился где-то промеж Явью и Навью…

— Нет, зачем же, я в Нави и был, если тебе понятно, что это такое, — перебил мэр, снисходительно усмехаясь на туманные познания старика.

А тот гнул свое, не замечая ни насмешки гостя, ни растущего в груди страха:

— Если бы ты в Нави вел себя, как полагается всякому отошедшему от земной жизни, так и доскитался бы до Ирия, ты же затаился как тать в ночи и — наше вам почтение! — приплелся назад в Явь.

— Что за школьное мудрование! — вскипел вдруг Волховитов. — Жизнь — борьба, а не правила поведения и свод уголовных законов. Ты говори дело! А что до моего возвращения, — опять же неожиданно усмехнулся и перешел он на тон мирной беседы, — знать, где-то пролом в стене для меня сохранили или забыли замазать.

— Но ты о Прави забыл, — повысил голос заметно строжающий Жучков, — о законах Сварога, а тебе ли не знать их силу? Триада, Триглав! — отдал он дань восхищения языческому догмату. — Сварог, известное дело, блюдет истину, правит Правь, и на выходки, подобные твоим, сквозь пальцы отнюдь не смотрит. Не кстати ты игрища затеял, волхв… Смотри, сидеть тебе за это вместо Ирия в аду!

С радостью говорил Онисифор Кастрихьевич эти слова, закончившиеся и давно пропавшие в древности, и их чуждость казалась ему гладкой кожей огромного змея, который с осторожной нежностью заключал его в свои кольца, чтобы поднять в воздух и унести в таинственные и благословенные края.

— Ада никакого нет, — с языческим легкомыслием отмахнулся Радегаст Славенович.

— Как знать! — воскликнул полностью торжествующий старик. — Может, твой случай как раз для ада подходящий, так будет тебе и ад!

Мэр пронзительно усмехнулся, его полные щеки раздвинулись, как ширмочки, и между ними на мгновение мелькнуло — во всяком случае так увидел Онисифор Кастрихьевич — другое лицо, необыкновенно живое и тонкое, словно бы летящее вперед в неудержимом порыве. Волховитов сказал:

— С тобой говорить интересно, Онисифор Кастрихьевич, и ты многое верно понимаешь. Хотя, конечно, далеко не все… И все-таки ты мне погадай.

— Я не спрашиваю тебя о том, о чем, как ты говоришь, не знаю, — встрепенулся и забеспокоился Жучков и если раньше сидел за столом напротив мэра прямой как кол, гордый и неприступный, то теперь вскочил на ноги и смятенно забегал по комнате. — Потому и не спрашиваю, — жарко шептал он, — что не хочу знать о твоем мире ничего лишнего, ничего неуместного, неудобного для моей безопасности… По-человечески не хочу! — на миг предстал он как бы взмолившимся о пощаде человеком. — А посему не стану и гадать, чтобы вместе с тобой не проникнуть в тайну твоего будущего.

— А почему тебя пугает знание о моем мире?

— Да ведь утащишь за собой! — вскричал Онисифор Кастрихьевич.

— Может быть, — согласился Волховитов после небольшой паузы. — Даже не пожелаю, а все-таки случится так, что утащу. Это возможно. Ну и как же быть? Мне ведь нужно, чтобы ты погадал, я нуждаюсь в твоем искусстве. Согласись, удивительно и сожаления достойно, что я несведущ и словно бреду во мраке. Это я-то! Нагадай, добрый человек, всю правду и навлеки на меня ясность знания, а без них я выгляжу неправдоподобно.

— Мне не золото твое иллюзионное дорого, — стал рассуждать прорицатель, снова усевшись за стол и в задумчивости покачивая кудлатой головой, — мне дорога жизнь, солнышко в небе, листочки на деревьях, всякие молодые побеги, ручейки в лесу… А бессмертия ты мне все равно не дашь, живой водой, как Перуница, не напоишь и к Сварге, где пращуры мои землю пашут и стада пасут, на белом коне не отправишь.

— И мне солнышко да ручейки дороги, — возразил мэр. — Я пришел пожить от души, повеселиться, поесть от пуза и попить всласть…

— Сурицу пьешь? — быстро и заинтересованно спросил Онисифор Кастрихьевич, перехватывая у высокого гостя ткущую узоры слов иглу.

— Отчего же сурицу, водку простую, она тоже хорошо утоляет жажду, которая у нас есть, — спокойно ответил Радегаст Славенович. — А бывает, что винишко, бальзамы разные, коньячок. Но ничего такого, чего бы не пил наш народ, славный со времен Богумира да Орея с сынами. У каждого времени, брат, своя классика и хрестоматия пития — когда сурица, а когда и самогон. — Волховитов улыбнулся, прочитав в крошечных, близко посаженных глазках колдуна испуг и смятение одураченного человека. — Одним словом, я такой же русич, как ты, как почти всякий в этом граде, и по-русски хорошо изъясняюсь, стало быть, по праву претендовал здесь на стол, хотя иные и противились, обвиняя меня в подозрительном происхождении и бранясь, как подгулявшие волхвы. Моя власть не чужда тебе и твоим землякам, хотя в каком-то смысле и пришлая. Отчего же не признать? Да, стол я занял с мыслью не столько Правь править, сколько харчеваться в свое удовольствие, но ведь и другим жить не мешаю. Но чувствую, что-то не так… И хоть я никого здесь не обидел и никому, даже Правь своим восстановлением нарушив, дорогу не перебежал… ну, кроме как тем дуракам и прохвостам, что соперничали со мной за стол… а вот чую, братишка: приходит моему земному блаженству конец, надвигается мгла.

— И верно чуешь! — громыхнул Онисифор Кастрихьевич.

— А мне надо знать точно, — с угрюмой невозмутимостью возразил Волховитов, — знать наверное. Погадай!

Беловодский пророк понял, что проклятый волхв не отстанет, и стал бы в конце концов маленьким, мягким, как воск, несчастным человеком в его руках, когда б его не осенила счастливая придумка. А может быть, и не вымесел изворотливого ума то был, а опять же подсказка свыше.

— Сам, собственной безопасности и спасения души ради, участвовать в гадании не буду, — твердо заявил старик, — но дельный совет тебе дам. Как будешь ложиться спать… ты, впрочем, спишь ли?

— Сплю, — ответил мэр, — бывает. Богатырским сном, это самой собой.

— Так вот, перед сном надень на шею себе зашитый в шелк камень, который называется «вещуном». А камень этот достань из колодца, какой тебе приглянется, желательно глубокий, и он должен быть черного цвета, тот камень, покрытый крепко-накрепко слизью. Вымой его в росе, собранной с чертополоха, и храни надежно. Перед гаданием же говей несколько дней, ни коньяков, ни бальзамов никаких, и пищи не принимай тоже, собраний и манифестаций там разных не проводи, не хаживай на развлекательные мероприятия и от слабого пола уклоняйся. А как выполнишь все предварительные условия, навесишь себе «вещуна» на грудь да уснешь, он с тобой заговорит, явив во сне всю будущую правду.

— Точны указания?

— Клянусь, точнее не бывает! — истово завопил ведун.

Мэр, приняв совет к сведению и поблагодарив старца, отправился восвояси, а Онисифор Кастрихьевич застыл посреди комнаты, парализованный страхом, ибо в действительности рецепт исказил, дал ужасному визитеру неверную наводку. Совсем другое было в прописях: не на грудь надо навешивать «вещуна», а класть на ночь под подушку, утром же, обмыв его росой, идти с ним к морю или реке, к иному какому водоему и на крутом берегу размахнуться, якобы бросая его в воду. Вот тогда-то камень и заговорит.

Не подразумевает ли сугубо устная благодарность мэра, отнюдь не подкрепленная звоном монет, что он раскусил уловку? Правда, пообещал скоро одарить советчика, но иди знай, что это будут за дары!

Иди знай, заговорит ли тот «вещий» камень, вздумай мэр упражняться с ним на крутых берегах. Вот в чем загвоздка. Какой-нибудь простец с перепугу, может, и услышит что-то, а для Радегаста Славеновича такие методы, пожалуй, чересчур наивны и нелепы. Потому и велел ему Онисифор Кастрихьевич ожидать откровения во сне, надеясь, что мэру приснится хоть что-нибудь да поучительное, достойное и он поверит. На это была вся надежда. А если не приснится ничего достойного внимания и мэр не поверит?

Из благих побуждений я солгал этому господину и теперь выпью сурицы, — решил обомлевший старик и, подойдя к массивному резному буфету, бережно наполнил рюмочку. Мы ее пьем пять раз в день, — вслух рассуждал старик, еще и еще прикладываясь к рюмке, — а то и больше, ибо восславить тем богов — дело похвальное и для них радостное. Сгуби врагов наших, Перун, чтоб не мешали нам славить тебя, сокруши тать ночную, чтоб не угасала Сурья и мы с утречка ясного принимались пить сурицу, и пили ее до вечера, и вечером, после трудов праведных, когда кости наши от усталости меньшают и нас меньше делают, во славу Дажьбога тоже пили бы…

А Радегасту Славеновичу — великое ничто! Я, может быть, ему ад накликал, хотя он и отрицает, — возгордился Онисифор Кастрихьевич.

Совершив омовение и после оного выпив сурицы, отойду ко сну, — решил он, однако, выглянув в окошко, подумал: — О нет, еще Сурья сияет! Синь, даденная нам Сварогом, не меркнет! И стада на склонах моей горы, пасомые Велесом, не тощают! Пойду-ка в Сваргу, — укрепился он в решении, — нет там ни эллина, ни иудея.

Папенька и маменька! — возгласил странник и затворник горы и направился, покачиваясь и пошатываясь, к кладбищу, где мирно покоилась вся его родня. — Родитель бесценный, сидел бы ты, греховодник старый, дурак дураком в пекле на сковородке, и ты, мамаша, имела бы вилы в бок, а вот поди ж ты, повстречался вам на ваше счастье Перунько, и с тех пор вы знай себе пашете и сеете, коров пасете и доите, да еще, пожалуй, и сурицу попиваете в ожидании часа, когда удача вам улыбнется и вы себе новое тело добудете. Знали, где кости свои угомонить и душу притаить! Но и я знаю. Я себе новое тело еще прежде вас добуду!

--

Может быть, эта встреча в домике на горе и разговор были только сном, привидевшимся Радегасту Славеновичу. Но даже если так, то и это исполненное красноречия перемещение по чужому сознанию стало для Онисифора Кастрихьевича непреложной явью и личным достоянием, а для самого сновидца руководством к тому, чтобы раздобыть камень «вещун» и, совершив все необходимые приготовления, погрузиться в новый сон. И ему приснилась календарная чаша, но не в «живом», вещественном виде, а рисовано намеченная для него, смотрящего откуда-то сверху, схематическим гадательным кругом, даже с приписанными возле четко отделенных друг от друга рисунков названиями месяцев, как бы в напоминание ему, как если бы он мог забыть. Но этого он не забыл и потому во сне оскорблено покачал головой, уязвленный такой бестактностью. На круге том вдруг откуда ни возьмись возникла черная точка, подросла, превратилась в шарик, который побежал, ускоряя бег на глазах, и вот уже вся условная чаша стронулась с места, пришла в движение. Выходила своего рода рулетка, и сновидец знал, что сейчас ему будет указан месяц, а год мог быть только нынешний.

Бегущий шарик, в своей небольшой замкнутости постоянно меняя облик, смахивал то на ловкого жучка с блестящим панцирем, то даже на уменьшенного и очень резвого Онисифора Кастрихьевича, и мэру это пустяковое и к тому же какое-то протеево участие шарлатана в его сне было неприятно. Движение замедлилось, изменчивый шарик нырнул в рисунок, подписанный серпнем, и исчез. Время жатвы! Круг остановился. Совсем скоро, подумал сновидец, и печаль обволокла его душу.

Рамка, отведенная серпню, расширилась, и круг растворился под ней, а внутри самой рамки, в довольно глубокой перспективе, вместо условных книжных штрихов спело заколосилось настоящее поле. Волховитов приблизился… и странное дело, картина, представшая его глазам, без каких-либо видимых затруднений вмещала в себя не только это поле, но и выпуклое достоверное изображение мэрии, как фасада ее, так и внутренних покоев, а в него беспрепятственно вклинивалось большое открытое небу и ветрам требище на горе. Поле колосилось внутри тех разделенных во времени пространств, где он, сновидец, был некогда и снова был теперь верховным, но само оно не было пространством, тем более что колосья по мере приближения к ним меняли форму, и Волховитов видел уже, что это живые люди, толпа людей, собравшихся совершить требу, но и спросить его за сделанное им после избрания градоначальником.

Он повернулся к этим сбившимся в беспокойную кучу людям. Их лица различить было невозможно, даже тех, что стояли совсем близко, они слились в сплошную желтую полосу. Но когда он интересовался лицами людей, приходивших к нему с просьбами или требованиями? Он чувствовал их нетерпение, а еще странные переделки за своей спиной, даже видел, как будто у него выросли глаза на затылке, он видел, что темный фон сзади, пока он стоял перед охваченной не то ужасом, не то яростью толпой, постоянно меняется, переделываясь из обычной, ничем не примечательной стены его кабинета в длинный ряд деревянных фигурок. Или наоборот. Установить последовательность этих перемен не удавалось, скорее всего они происходили одновременно, совмещаясь и накладываясь друг на друга с фантастической прихотливостью. Стена вдруг распадалась на отдельные куски, между которыми клубилась тьма, и те куски были идолами; но в своей совокупности они оставались стеной. Он не знал, какую роль играет перед собравшейся толпой, чего от него ждут или требуют, равно как и того, какое из его имен подошло бы к данному случаю. Впрочем, он всегда, при любых обстоятельствах, был прежде всего Волхвом.

Люди возвысили голос. Сцепившись друг с другом и раскрыв кричащие рты, они потекли как темные быстрые волны, одна за другой, и волна приносила страстный шепот, горячую мольбу об урожае, о хлебе насущном, а следующая за ней дико ревела: ты нас ограбил! Волхв удивлялся только, что эти стремительные волны не накрывают его и даже самые страшные, огромные, негодующие угасают, не причинив ему ни малейшего вреда. Он смотрел на это как на диво. Волны неслись прямо на него, и вдруг словно проваливались сквозь землю. Все вокруг было сумеречно и пронизано свирепыми молниями, а вместе с тем на удивление безопасно — наверное потому, что волны повторялись, шептали и кричали одно и то же и к этому можно было быстро привыкнуть, и в конце концов это были не настоящие волны, а те, что играющий ветер поднял в поле, готовом к жатве.

Волхв понял, что мольбы и проклятия относятся не к нему. Жизнь этих людских волн была слишком коротка, чтобы мельтешащие в них, жадно цепляющиеся друг за друга существа связывали какие-то надежды с ним. Среди смятенных стихий, где он оказался случайным гостем, сновидец внезапно различил горящий, полный тоски и странной, болезненной пылкости глаз, взгляд которого был устремлен поверх его головы, и обернулся, чтобы получше рассмотреть, что делается за его спиной. Серая мгла подступила совсем близко, поглотив и стену, и идолов, она заняла весь горизонт и приближалась, и в том, что видел теперь Волхв, не было никакой перспективы. Необъятное и непроглядное марево было даже ближе, чем он в состоянии был себе это представить. Как бы не веря собственным глазам, Волхв протянул руку, и она ткнулась в мягкую преграду, податливую, как поверхность плохо накачанного газом шара, и отвратительную.

Он вложил в руки всю свою силу, чтобы остановить продвижение мглы, и она не сдвинула его с места, но сама продолжала неуклонное шествие, исполненное жизни и смертоносного торжества, а там, где его руки все глубже уходили в податливое полотно, из невидимых разрезов и трещин полилась черная кровь. Сначала это были тоненькие струйки, но чем отчаяннее, упорнее и тупее в своем упорстве становился Волхв, тем сильнее изливалась она, тем причудливее неслись и кипели ее потоки, огибая одинокую фигуру безнадежного борца, захватывая ее в черные кольца, в странно взблескивающие черной рябью водовороты.

Волховитов проснулся в холодном поту. Испарина, черт возьми, — это было до того по-человечески, что мэр невольно усмехнулся. Он находился дома, близ мэрии, в своем одиноком жилище, на кровати, по которой разметал свое большое тело, но ему казалось, что ветер, поднявшийся где-то в глубинах его затемненного, так и не освободившегося до конца от оков векового сна сознания, со свистом выталкивает его в пустоту, в безвоздушную космическую бездну. Он, кого неисчислимо долгая жизнь давно уже научила бесстрашию, поддался панике. И ему неважно стало, в чем его отличие от других живущих, от камней, растений, зверей и людей. В нем то же существование, что и в далекой звезде, ибо он видит эту звезду, а она видит его, и он вернулся, чтобы пожить в свое удовольствие, прикрываясь именем и чином первого человека города, но разве не с той же целью приходят в этот мир и другие? Только не всегда им есть чем прикрыться. Даже если всех пригласят к застолью и всем хватит места за столом, найдутся такие, которым нечем будет прикрыть свою наготу и они задрожат от холода, когда более удачливые гости крикнут жаркую песню, и даже вино не согреет их. А чего еще желать в этом мире, если не застолья, общего веселого пития и пения? Разве чего-то иного вымаливает и требует жизнь? Она стремительно несется и исчезает, возобновляется и вновь летит к своему концу всегда лишь с тем, чтобы без устали повторять одно и то же требования тепла, участия и веселья, она почти неукротима в своем стремлении достичь заветного берега, где ее ждет пиршественный стол, она готова в исступлении, с пеной у рта возмущаться бесконечным произволом и лукавством судьбы, отнимающей у нее законное право на миг благоденствия.

На одном заводе, где работа велась как бы впустую, а люди не получали зарплату и жили неизвестно как, забастовавшие рабочие наотрез отказались вести переговоры с заводской администрацией, которой больше не верили, и потребовали мэра. Это было обыкновением всех митингующих, они хотели видеть градоначальника для отчета в текущих делах, если таковые были вообще, и выпечки некоторых быстрых, молниеносных прожектов, чтобы у них хоть чуточку вскружились головы всякими надеждами и упованиями. Все заранее знали, что мэр не приедет, да и мэрия никак не откликнется на их требования, и выдвигали одним из своих условий непременное прибытие Волховитова только для пафоса, для придания себе веса и кое-какой величавости в борьбе с власть имущими.

Но на этот упомянутый завод мэр, притихший после пророческого сна, заметно сникший, не пивший и не танцевавший больше в своей мэрии, приехал. Он нагрянул столь неожиданно, что заводские начальники буквально потеряли голову. Начался страшный переполох. Все, облеченные хоть какой-то властью на этом производстве ширпотреба, никому не нужных безделушек, ужасно струсили, припоминая самый первый случай расправы нового мэра с вором, когда тот, а именно его предшественник, добровольно просился под суд, и последующие, пусть не такие нравоучительные, но оттого не менее устрашающие. С директором в его кабинете сделался приступ, и пришлось пустить в ход кислородную подушку и прочие эффективные средства, чтобы продлить его дни, а начальник отдела кадров бежал по мрачной заводской территории с ковровой дорожкой под мышкой, чтобы метнуть ее под ноги высокому гостю и сопровождающим его лицам. Но социальное возмущение рабочих, забывших о почтительном отношении к земным и небесным богам, метнуло самого начальника. Труженики встретили мэра недружелюбно.

Это не значит, что они его не любили и звали лишь затем, чтобы устроить ему знатный разнос. Отнюдь! Их ясное пролетарское сознание никоим образом не помрачилось. Они знали, что мэр стоит неизмеримо выше их, что их жизнь находится в его руках и что если кому-то под силу повести их вперед, к просветам и разрывам в тучах, к свету в конце тоннеля, то только ему. И сердились они в сущности не на него, а вообще на жизнь, на то, что родились в Беловодске, а не в каком-нибудь благословенном краю, на своих непосредственных начальников, на жен и соседей, чуточку даже и на себя, и верили, что мэр поймет их возмущение, их нервозность и будет нервничать и беспокоиться вместе с ними. Они хотели услышать от него, что начальники их сволочи, разгильдяи и воры, соседи дерьмо, а жен надо приструнить и подправить, да и самим им нужно чуточку подтянуться, взяться за дело засучив рукава, и в конце концов они перестанут завидовать неким загорелым загадочным незнакомцам, картинным персонажам, якобы обитающим в благословенных краях, ибо на земле не станет края лучше, чем их собственный.

Однако мэр развеял надежды на эту, казалось бы, неотвратимую идиллию внезапным, без предисловий, обращением к весьма конкретным вещам. Правда, он не пообещал зарплаты, ни увольнения нерадивых начальников, и заговорил он, собственно, о чем-то неожиданном, далеком и разве что ввиду этой отдаленности ярком и заманчивом. Ударив кулаком по самодельной трибуне, на которую его вознесла масса тружеников, он громко и убедительно возвестил, что даже бедная церковная мышь мечтает о счастье, ищет сочувствия и любви. Толпа ответила жидкими, неуверенными хлопками. Мэр кого-то сравнил с мышью… Вряд ли их, носителей рабочей чести, стало быть начальников, они чего-то подобного и заслуживают. Но их бедность… это они-то бедны?! Как бы не так! Эти господа вволю набили карманы народным добром! Все в недоумении, тревожно переглядывались.

Но это было только начало, вступление. Мэр, явно разгорячившись, объявил праздник города, наметил день, когда этот праздник состоится — первое число августа — и тут же посулил отвалить из городской казны кругленькую сумму на его устройство. Митингующие были заметно смущены этим проектом, а их вожаки в задумчивости скрестили руки на груди и нахмурили высокие лбы, прикидывая, как в новой ситуации решать проблему невыплат, нищеты и безысходности. Но «кругленькая сумма» уже весьма настойчиво маячила перед мысленным взором по-своему сплоченного заводского коллектива, идея праздника последовательно и, можно сказать, жутко внедрялась, вгрызалась в коллективный мозг. Начальникам, которых в гораздо меньшей степени обременяли материальные заботы, это было на руку, и они встретили инициативу мэра бурными аплодисментами.

Но для мэра это вовсе не было инициативой, это было началом конца его правления, и он знал, что делает. Ему хотелось оставить в народе светлую память о себе, ознаменовать свой уход настоящим карнавалом, и он не вкладывал в свою затею никакой скорбной нотки, — ведь он успел пожить в свое удовольствие и не слишком-то боялся неведомого будущего. Сон нагнал на него именно тот страх, что он может уйти незаметно, исчезнуть без следа, как былинка в поле. Карнавалом он мечтал прославить жизнь, воздать почести ей, а не смерти, которой все живое так или иначе обречено. И он пустился в рассуждения о смысле предстоящего события. Оно произойдет, но это не будет только происшествием, хотя бы и незабываемым, это будет прежде всего мгновением в вечности, которое они, собравшиеся здесь, а с ними и весь город, проживут вместе, торжество жизни, прожитой, пусть и чересчур, на иной взгляд, скоротечно, в совместности, плечом к плечу, в единении, в делании одного дела. Это будет событие, которое они сделают совместным бытием, и он призывает всех оставить дома первого августа свои мелкие, корыстные, эгоистические замашки и вожделения, забыть невзгоды, очистить в душе местечко для радости и выйти на улицу свободными, веселыми, окрыленными людьми.

Люди не очень-то уловили глубокий смысл призыва прожить первое августа так, как им хотелось бы прожить всю жизнь, т. е. поняли, конечно, но оставили в стороне, как бесплодную грезу и обычное в подобных случаях украшение речи. Внешняя же и, на их взгляд, главная сторона обещания — праздник и кругленькая сумма на его устройство — была схвачена верно, и прокатившаяся по Беловодску волна приготовлений и предвкушений напрочь смяла трезвомыслящих, всяких скептиков и зануд, ворчавших, что готовится пир во время чумы.

Наименьшее одобрение затея получила в самой мэрии, среди подчиненных Волховитова. Его внезапная и громкая слава народного заступника и благодетеля в стенах этого строгого учреждения подверглась жесточайшей критике, и ее эхо вызвало на холеных лицах чиновников кислую и презрительную гримасу. Они организовали что-то вроде собственного митинга, протестуя против расточительства градоначальника, якобы ущемлявшего их интересы; они сочли методы, которые мэр, не посоветовавшись с ними, взял на вооружение, популистскими и с аристократическим раздражением заявили, что он пошел на поводу у смутьянов, у подонков общества. Этот стихийный митинг, самую видную роль в котором играла непоседливая Кики Морова, начался в коридорах и докатился до кабинета Радегаста Славеновича, куда толпа его распалившихся помощников ввалилась с грубостью народного бунта, попирающего все нормы и этикеты, сметающего на своем пути социальные перегородки, еще вчера казавшиеся вечными и незыблемыми. Волна гнева подхватила даже дряблого старика Баюнкова, оторвала от его бесконечной канцелярской писанины, вытащила из подвала и привела в главный кабинет, где мэр взглянул на него с немалым удивлением, поскольку, честно говоря, забыл о его существовании.

Итак, аристократизм, наметившийся в этом выступлении, пока его участники бушевали в коридоре, вылился в натуральную вакханалию, едва они очутились пред лицом своего начальника. Все кричали, перебивая друг друга, и размахивали руками, а хмельной Петя Чур даже призывал взяться за оружие. Первейшим мотивом возмущения всей этой нечисти было утверждение, что Волховитов, отдавая городу кругленькую сумму, обирает до нитки своих верных друзей и соратников. Кики Морову выразила эту гиперболическую мысль со всей свойственной ей прямотой, не выказывая и тени уважения к тому, у кого по-прежнему находилась в подчинении. Те, кто с мэром в горе и в радости, — кричала она, выпячивая свою змеиную сущность, — вот они, здесь, перед очами его, а что такое город, который ему вздумалось облагодетельствовать и распотешить? Чтобы хоть приблизительно ответить на этот вопрос, нужно прикинуть, что же представляет собой обещанная не иначе как сгоряча, в популистском задоре, кругленькая сумма, иными словами, вычислить, во сколько обойдется мэрии пресловутый праздник города. А еще конкретнее, не разорит ли мэрию такой взнос в городское веселье, останется хоть что-то в карманах ее сотрудников после этого пира.

— Не обеднеем, — лаконично ответил Волховитов.

Ах вот как, не обеднеем? Ой ли! Да никаких денег не хватит, чтобы каждого в этом городе веселье проняло до костей. От этой своры готовых сцепиться и драться до смерти полуголодных псов не отделаешься, бросив им кость. Да и что такое веселье людишек, которые изначально лишены всякой индивидуальности? Явление в высшей степени сомнительное. А между тем они потребуют все, только позволь им разгуляться. Не кругленькая, а астрономическая сумма им нужна, и то, что мэр в пылу митинговой горячки назвал кругленькой суммой, в действительности ему и обойдется в астрономическую сумму. Но возникает вопрос, где ее взять. Ее нет, это сочиненная воспаленным воображением, несуществующая, пресловутая сумма. Присутствующий здесь блестящий знаток финансового положения мэрии старый Баюнков может выступить вперед и пролить свет истины на возбудивший столько ненужных споров вопрос. Названный господин не заставил себя ждать, сделав шаг вперед и подняв сжатый кулак на уровень плеча, он даже слегка превзошел крепко державший его в плену дух сопряженного с торгашеством делопроизводства, поднялся до философских обобщений и назвал иррациональными мечтания всех тех недоносков, недосуществ, ущербных созданий, что в ожидании подачки сгрудились «по ту сторону баррикад».

Вот как понял дело старый мудрец. Отлично! И напрашивается суждение: если для того, чтобы распотешить город, зараженный духом иррациональности, необходима фантастическая, пресловутая сумма, то и сам город в каком-то смысле можно назвать пресловутым, едва ли существующим, во всяком случае не заслуживающим внимания и упоминания. Теперь мы видим, что есть все основания называть Беловодск пресловутым городом. Это логический вывод из всех возможных и действительных предпосылок. А зачем нам пресловутый город? Одно дело, что-то брать у него, поскольку с паршивой овцы почтешь за благо взять хотя бы клок шерсти, но отдавать… какой смысл что-либо отдавать пресловутому городу? Можно ли, оставаясь в здравом уме и ясной памяти, посвящать свой досуг заботам о территориальной единице, которая в действительности едва ли существует? И зачем, собственно, забивать себе голову мыслями о городе, чья иллюзорность сама по себе обязывает любого здравомыслящего субъекта если не обходить его стороной, то по крайней мере ничего ему не давать?

— Итак, Радегаст Славенович, душка, — заключила секретарша, подбоченившись и победоносно ухмыляясь, — замнем недоразумение и вернемся к опробованному стилю правления. В нашей власти засыпать неслыханными дарами то, что вы, по странной прихоти своего великого ума, называете городом, но мы берем, а не даем. В этом вопросе нам не ведомы колебания. Дражайший Радегаст Славенович, глаза не обманывают меня? На вашем благородном лице написано сомнение? Вы сомневаетесь в истинности моих слов? О, не надо! Что это вы вздумали играть с огнем? Это, если начистоту, по-детски, Радегаст Славенович… То, что нам представляется истиной, не стоит переворачивать с ног на голову, да и рискованно. И вы должны не мешкая отказаться от данного вами необдуманного обещания. Это наше общее требование. Мы требуем, чтобы вы не шли против наших обычаев, привычек и традиций. Сделайте так, чтобы те, кого милейший наш Баюнков остроумно назвал нечистью, восприняли ваше обещание как обмолвку и забыли о нем.

Все кивали, подтверждая правоту слов бойкой девицы. По физиономиям разлилось умиротворение, никто уже не сомневался, что истина, высказанная Кики Моровой столь резко и недвусмысленно, в ультимативной форме, восторжествует.

Сидевший за столом Волховитов поднял отяжелевшее лицо, пристально посмотрел на секретаршу и сказал:

— Вы, Кики, слишком прямолинейно трактуете традиции. По крайней мере мои. Мне ведома и щедрость… Я великодушен…

— Это было давно, — перебила Кики Морова, нимало не обескураженная холодным тоном начальника, — а сейчас вы играете по нашим правилам! Я, естественно, нисколько не сомневаюсь в вашем великодушии, дорогой Радегаст Славенович, но спешу напомнить, что ваш священный долг — радовать бесценными дарами вашей великой души прежде всего нас, ваших верных друзей и соратников.

— Но в правила игры вносит коррективы воля, более сильная, чем ваша или даже моя. Вы не хуже меня знаете, что наша власть носит временный характер. Да, не от меня и тем более не от вас зависит, быть нам временщиками или бессмертными правителями. Нам выпало первое — удел не из лучших, но мы приняли его…

— Приняли, чтобы воспользоваться случаем и пожить в свое удовольствие, — с неутолимой бойкостью подхватила секретарша. — Но мы еще мало нахватали, мало награбили, наши обозы не заполнены и на треть, а вы…

— Я не кончил! — Радегаст Славенович поднял богатырскую руку, призывая Кики Морову и ее сообщников к молчанию.

— Почему бы вам не кончить в другом месте, в более приятной обстановке? — грубо расхохоталась девица.

Мэр хладнокровно и без запинки отчеканил:

— Не хотелось, господа, раньше времени портить вам настроение, но вы сами толкаете меня на это. Вынужден объявить, что наше время выходит. Праздник города и будет последним аккордом нашего правления. Конец, господа. Собирайте пожитки. Хотя не уверен, что они вам пригодятся.

Оторопь, оторопь взяла их, охладила и остановила ядовитую кровь в жилах, до скрежета стиснула острые зубы и клыки. Они замерли словно манекены, в бессильной злобе воображая, как кусают собственные локти, вертятся на месте в бессмысленной погоне за своими хвостами. Потом, приведенные каким-то внутренним толчком в движение, заволновались, зашушукались, стали вдруг суетиться, меняться местами, превратившись в колоду карт, которую тасовали невидимые руки. Вперед выступил источающий винные пары Петя Чур.

— Не может быть! — воскликнул он по-юношески звонко. — Мы рассчитывали…

— Не важно, на что мы рассчитывали, — оборвал его Волховитов.

— Но это несправедливо! Почему так скоро? Еще и года нет, как мы здесь. И это называется, что нам дали пожить в свое удовольствие? Ну и ну! Да я вам не верю, Радегаст Славенович! Уж не взялись ли вы за наше нравственное перевоспитание? А то вы не знали, что чем дальше, тем вольготнее мы будем себя в этом городе чувствовать. Вы отлично знали, на что идете! Так что оставьте это ваше лицемерие. Не будьте ханжой. Не превращайтесь в святошу. Перенимать у людей их глупые привычки вам совсем не к лицу, поверьте. Вы наш и навсегда им останетесь! Вот вам и весь сказ. Так что простите, но я вашим заверениям и прогнозам ни на грош не верю. Я только вхожу во вкус и новое свое поприще так быстро оставлять не намерен! Доказательства, где они? Чем и как вы докажете, что о конце нашего срока сказали не для красного словца?

— Ты все сказал, мальчик? — с жутковатой иронией осведомился у оратора Радегаст Славенович. — По твоей рожице вижу, что все. Ну а теперь, будь так добр, стушуйся, не мозоль глаза. Я буду говорить.

Петя Чур, как-то вдруг истончившись до формата барабанной палочки, неожиданно взмыл в воздух, проделал несколько кругов свободного парения над головами сослуживцев и с комариным писком уселся наконец на медно сверкающий обод люстры.

— Ну, Радегаст Славенович, что же это вы со мной сделали? — запищал он обиженно. — За что? Ну как же так, этакая сразу расправа? Перестаньте! Мне в таком неприличном виде негоже находиться…

— Мы, Радегаст Славенович, готовы вас выслушать, — примирительным тоном проговорила Кики Морова.

Не обращая внимания на Петин писк, Волховитов рассказал о своем гадании, в истинности результатов которого ни у кого не было оснований сомневаться. Сон был вещим и подлежал однозначному толкованию. Черная кровь! Бунтовщики с благодарностью взглянули на того, кого мгновение назад готовы были растерзать: он пытался защитить их, выставлял руки навстречу наступающей мгле, упирался и сражался, хотя кровь хлестала как лавина и сбивала его с ног. Не его вина, что ему не удалось взять верх, просто не хватило сил. Но он вел себя как настоящий герой. Собравшиеся поблагодарили своего вождя продолжительными аплодисментами. Однако уныние все сильнее овладевало ими. Милый старичок, как бы навеки слившийся уже с подвальной канцелярией, вздыхал в полный голос, не скрывая своего отчаяния. Петя Чур снова взмолился о пощаде, и Радегаст Славенович спустил его на пол, вернув ему прежний облик. Еще в полете опечаленный скверной новостью молодой человек приложился к бутылке, которую достал из кармана пиджака, давно превращенного им в переносную сокровищницу, а Кики Морова состроила жалобную гримаску и украдкой смахнула слезу.

20. Первое августа

Время до объявленного градоначальником праздника пролетело с неслыханной быстротой, людям казалось, что они не успели и подготовиться, преодолеть в себе вековую апатию, сменить оцепенение, взыскующее равнодушия как к будням, так и к праздникам, на оптимистическое различение их и вдохновенное стремление хоть из чего-то извлечь удовольствия. Однако режиссура Волховитова вовсе не ждала от них никакой подготовки, проще говоря, не надо было шить особые наряды к этому дню или выдумывать для себя оригинальные небудничные роли, а тем более искать деньги, чтобы отметить праздничный день не хуже, чем это сделают, скажем, более состоятельные соседи, друзья и близкие. Требовалось одно: первого августа выйти на улицу и безоглядно отдаться атмосфере карнавала. Подготовка, стало быть, требовалась только внутренняя, подразумевающая именно безоглядность, забвение всяких тягот и забот, а внешнюю сторону мэр брал на себя. Предполагалось, что праздник как таковой продлится один день, а что с душком праздничности, имеющим обыкновение далеко не сразу улетучиваться из закружившихся, захмелевших голов, произойдет в последующие дни, и произойдет ли вообще, покажет время.

В Кормленщиково, в семье экскурсовода, расширившейся за счет подзатянувшегося пребывания московского гостя, объявление дня города вызвало пространные дебаты. Между тем, спорить было особо не о чем. Виктор сразу решил, что на карнавал не пойдет и в «этой ахинее» участвовать не будет, и Вера поддержала его, а Григорий Чудов сказал, что у него нет никаких принципиальных соображений, которые мешали бы ему почтить своим присутствием уже получившее большую рекламу и как бы заблаговременную славу событие скорого будущего. Коптевы вовсе не уговаривали Чудова изменить принятое решение, стало быть, каждый должен был бы попросту остаться при своем мнении, один раз уверенно высказав его, да так оно и случилось, однако положение выглядело все-таки драматическим, а ситуация неразрешимой, поскольку экскурсовод то и дело произносил критические монологи по поводу «непотребства властей» и уже в силу этого складывалось впечатление бесконечного и тягостного спора. То, что мэр в ответ на справедливое требование рабочих выдать им зарплату и нормально организовать их труд предложил им поучаствовать в каком-то ненужном, из пальца высосанном торжестве, ужасно оживило аналитическую мысль Виктора. Чтобы обрушиться на отвратительное, преступное легкомыслие мэра с убийственной критикой, он заходил с разных сторон. Так, были периоды, когда он указывал на причины, почему та или иная категория населения не может и не должна участвовать в празднике; например, школьные учителя — с чего бы им веселиться, если школы, брошенные на произвол судьбы и влачащие жалкое существование, практически не готовы к началу нового учебного года? Или обманутые всякими скороспелыми и плутоватыми финансистами вкладчики, их обчистили до нитки, лишили средств к существованию, а теперь они слышат от властей, от тех, кто по определению обязан встать на защиту их интересов, призыв забыть все свои недоумения и тревоги и с головой окунуться в «бред маскарада». Невероятный цинизм! Затем наступала стадия, когда Виктор брал мэра и его подручных в оборот с позиций высшей справедливости, трубным голосом пророка, завзятого глашатая истины предрекая им неминуемую кару за это надувательство, за обман простодушных и доверчивых граждан, готовых клюнуть на любую приманку. Но если, выступая как бы представителем тех или иных ограбленных и униженных слоев населения, Виктор выглядел довольно убедительно, то в пророчествах он ограничивался, главным образом, патетикой, не подводя под свои громкие заявления никакой визионерской и апокалипсической базы. Он сулил мэру неизбежное наказание, даже гибель, но ничем, кроме неуемного голословия, подкрепить это не мог. Обещания распалившегося парня, что само небо возьмется за подлеца, преступившего все границы приличий, что мэр-де и сам навсегда потеряет покой после такого явного насилия над моралью и счастлив все равно уже не будет, не многого стоили.

Первого августа у Виктора была экскурсия. Он вдруг, едва проснувшись, ужасно забеспокоился за свою репутацию провидца, толмача будущего, и уже в какой-то истерике, болезненно наморщив лоб, заговорил о звездах, будто бы предвещающих беду, об указующем перемещении планет, о всяких прочих знамениях. Но Вера рассердилась на эту чепуху и попросила брата умолкнуть. От желания выразить охватившую его тревогу Виктор трогательно сцеплял руки, прижимал их к груди в жесте отчаяния и неизвестно к кому обращенной мольбы. Он вышел из дома на службу пораньше, чтобы иметь время совершить целительную прогулку, а Вера с Григорием отправились его немного проводить. Как бы между делом поднялись на гору, постояли возле могилы поэта, а затем, с некоторой ритуальностью, и на краю обрыва, откуда открывался вид на беловодский кремль. Коптевы видели все это уже тысячу раз, и у Григория возникло ощущение, что они пришли сюда ради него. И он уже далеко не новичок был на горе, возле могилы и на краю обрыва, следовательно, Коптевы вкладывали в это посещение смысл, превышающий смысл обычной прогулки, для которой можно было избрать и более глухие, заповедные, избавленные от туристической суеты места. Григорию пришло в голову, что он видит все эти чудеса — Кормленщиково, могилу Фаталиста, дорогу в Беловодск и кремль — в последний раз и Коптевым это известно, как и то, что самих Коптевых он тоже больше никогда не увидит, и они хотят, чтобы он знал об этом, глубоко прочувствовал предстоящую разлуку и хорошо с ними попрощался. Подтверждений, что они именно так понимают дело, не было, а сам Григорий предпосылок для подобного проекта будущего не видел ровным счетом никаких и считал, что либо они заблуждаются, если впрямь полагают, что сейчас он уйдет от них навсегда, либо заблуждается он, приписывая им догадки и прозрения, каких они вовсе не имели. Из того, что спросить, не предвидят ли они его исчезновение, он не решился, возникла путаница, неясно было, кто и что в действительности думает о такой вероятности, а из путаницы испареньицами поднялось дурное настроение, и Григорий в конце концов подумал, что его добрые хозяева, может быть, хотят, чтобы он уехал, внушают ему мысль об отъезде.

Тем временем Виктор разгорячился оттого, что администрация Кормленщикова до сих пор не удосужилась поставить скамейки на краю обрыва, где вечно толпились любознательные и подуставшие туристы. Это был непорядок, неумение толково и прибыльно вести хозяйство, используя для народного обогащения дары, которые всюду здесь щедро рассыпали природа и история. Выражая протест, Виктор отошел в сторону от туристического стойбища и с видом человека, неимоверной усталостью доведенного до карикатуры на самого себя, уселся на землю. Облик у него стал на редкость горестный. Его спутникам ни оставалось иного, как рассмеяться и последовать его примеру.

— Есть любители порассуждать об исторической жизни одних народов и внеисторической других, — сказал экскурсовод и очертил пальцем в воздухе круг, в который следовало, по его мнению, поместить упомянутых любителей. — Но что это такое — историческая жизнь? Процесс, не правда ли? Это процесс. Но чем же, спрашивается, не процесс жизнь какого-нибудь первобытного племени, у которого шаман, умеющий путешествовать на небо и в подземные миры, наивные, но прочные верования, обычаи, ритуалы и зажигательные пляски? Скажут, что жизнь Шекспира важнее и ценнее жизни всего такого племени. Может быть, хотя вопрос и спорный с гуманистической точки зрения. Шекспир участвует в историческом процессе, созидает его, вносит лепту. Но каким образом в том же процессе участвует, например, пекарь, выпекающий для Шекспира булочки? И что такое исторический процесс в глазах самого пекаря? Да ничто! Ему навязывают его разные мыслители и идеологи, которые пытаются организовать некое «мы» в народ и придать этому народу вид превосходства над другими. Но и эти мыслители сегодня активны и воображают себя видными и полезными участниками исторического процесса, а завтра они забыты и уже прах, опять же ничто. Вот и выходит, что есть Шекспир, делающий свое бессмертное дело, есть болтуны, кричащие, что они вместе с Шекспиром толкают историю вперед по пути прогрессивного развития, и есть пекари с их мимолетной пищевой пользой. И никакого заслуживающего моральных оценок исторического дела, в котором участвуют все как один граждане того или иного сообщества, в действительности нет. И не будет даже его видимости, пока хотя бы один член такого сообщества не заражен общей горячкой, не принимает горделивый вид участника, хозяина, зодчего и прямо заявляет, что если он и созидает что-то, то цели и смысла этого созидания не видит. По крайней мере, он отдает себе отчет, что его так называемое участие в исторической жизни не спасет его от одиночества и отчаяния, от боли и тем более смерти. Занятость и вовлеченность сами по себе не приносят счастья, и красивые слова о приобщении к исторической жизни превращаются в средство порабощения отдельного человека. Уверен, что вы согласны со мной.

Виктор исподлобья, дичащимся зверьком, взглянул на своих слушателей, подумал о чем-то мгновение, а затем продолжил:

— И разве каждый не должен решить для себя сам, чего он хочет, в чем он может и должен участвовать? Конечно, в обществе, которое на первое место ставит нравственные, религиозные, духовные проблемы и вопросы, тоже не очень-то принято согласовывать общие положения с потребностями отдельных членов и человека чаще всего без его согласия включают в систему ценностей. Но в таком обществе тебе, по крайней мере, не предлагают удовольствоваться ролью какого-то там пекаря, не выдают это за земной рай, а говорят о рае небесном и всем строем жизни вынуждают тебя осмыслить и познать самого себя. И тут новая опасность, признаю! Но и смело смотрю ей в глаза, потому что я все-таки за общество с духовными запросами. И чем больше эта опасность, тем выше я поднимаю голову, тем решительнее готов выступить… впрочем, вас занимаю не я, а та маленькая загадка, которую я загадал. Что за опасность, спрашиваете вы? Вот она: мало того, что твое самопознание никем не будет учтено и востребовано даже в самом духовно ответственном обществе и ты никуда не продвинешься только оттого, что познал себя, увидел в себе личность и обрел в себе же духовного друга и спутника. Это еще не все… Гораздо хуже то, что, надумав примениться к действительности со всей своей обретенной и узнанной духовностью, ты скорее всего очень скоро окажешься не у дел, сядешь в лужу, потерпишь поражение, в лучшем случае — достигнешь каких-то более чем приблизительных и призрачных успехов, а сам превратишься в карикатуру на того, кем на миг предстал в своем озарении.

Оратор, смущенный и раздосадованный тем, что выход находился в такой близости — достаточно было пресечь поток красноречия — а он между тем блуждал в лабиринте, где слово цеплялось за слово и одно это загоняло в какие-то причудливые, словно бутафорские, словесные тупики, в недоумении покачал головой.

— Где же выход? — вскричал он. — Смириться с бесхитростной и по-своему, конечно, отрадной судьбой пекаря, добиваясь уже только улучшения условий труда и повышения доходов? Или бежать от действительности, свято оберегая от ее насилия, от ее, да позволено мне будет так выразиться, сатирического, ядовитого жала свой хрупкий внутренний мир? Чтобы дать какой-то определенный ответ на этот вопрос, нужно прежде понять и усвоить, что ответом тут не отделаешься, что вопрос останется и после ответа, если он не будет подразумевать сознательное, твердое решение. Это уже не вопрос, а необходимость решения. Ибо если я скажу, что неплохо в сущности быть и пекарем, то уже в следующее мгновение встанет вопрос, а не лучше ли все-таки спастись бегством. А важным кивком головы подтвердив целесообразность бегства, я тут же почувствую, как мои взоры с умилением обращаются к пекарскому счастью. Я испробовал и то, и другое. Я чуть было не стал пекарем, но обратился, и пожалуй своевременно, в бегство. А едва просиял, убежав на спасительное расстояние, как с тоской взглянул назад. Итак, не ответ, а решение, вот что становится насущной необходимостью, потребностью и пределом наших мечтаний. Но возможно ли оно, это решение, если решив одно, я тотчас же пожелаю другого? Выходит, дело и не в решении? А в чем же? Ведь только что мы заговорили о насущной необходимости решения — и уже отвергаем эту самую насущность. Ба!

О, вопросы, вопросы… Или один, главнейший, наиважнейший вопрос! И так хочется услышать ответ! Но сам по себе ответ, как мы установили, ничего не значит, с другой стороны, окончательное решение не дается и, может быть, просто невозможно… так что же остается? Надежда? На что именно? И что такое надежда? Сон, иллюзия… извечное сворачивание на путь к надежде получить некую награду за гробом, иными словами, надежда на надежду. Заколдованный круг? Лабиринт? Может быть, вы видите из него выход и подскажете мне его? Ответ и решение я отмел, надежду тем более… какое слово вовлечете вы в круговорот наших исканий?

Виктор поставил вопрос, но ответа и не думал ждать. Безнадежно махнув рукой, он встал и быстро зашагал прочь, не попрощавшись с Григорием.

--

Григорий и Вера спустились с горы и вышли на дорогу, ведущую к Беловодску. Девушка решила часть пути пройти с другом, чтобы ему, как объяснила она с улыбкой, не было так одиноко. А как именно и, собственно, почему ему одиноко, Вера пояснений не дала, предоставив Григорию возможность свободно строить догадки. Перед мысленным взором Григория все еще мелькала фигурка таинственно и скорбно удалявшегося Виктора. Рядом с шоссе вилась тропинка, они сошли на нее и скоро углубились в лес.

— Мысли моего брата мечутся в замкнутом пространстве, — сказала Вера, — Это выглядело бы не столь прискорбно, когда б причиной этому было не пожирающее его честолюбие.

— А ты не преувеличиваешь? — откликнулся Григорий.

— Нисколько. Снедает и пожирает. Он не находит себе места, ну и себя тоже не находит.

— А по его виду можно заключить, что он чувствует себя здесь превосходно.

— Здесь? Ну, естественно… И все же это обманчивое впечатление, я бы сказала, скользкое. Хотя лучше, чем здесь, он нигде себя не чувствовал бы, и порой ему действительно ничего не надо, кроме как сидеть в Кормленщиково и сознавать себя служителем того культа, который мы создали вокруг имени покойного поэта. У Виктора честолюбие доходит до чего-то физического… как потливость… не знаю, понятны ли тебе мои слова. Что-то вдруг поправляется у него в организме, утрясается, и вся его душа обретает стройность, он улыбается благожелательно и готов признать, что его жизнь, невзирая на все мелкие недоразумения, сложилась в общем и целом неплохо, даже отлично. А затем наступает расстройство, и он болен, по-настоящему болен, воспален. Он страдает оттого, что такого, какой он есть, миру как будто недостаточно, и мир не замечает его, не воздает ему должное, не откликается на его призыв. А на чем это держится, ну, все эти его требования и претензия, ты понимаешь?

— Не знаю, — ответил Григорий и пожал плечами. — Я вот только думаю, что твои слова можно до некоторой степени отнести и ко мне.

— Может быть, — согласилась Вера. — Видишь ли, на убеждении, что большинство людей, особенно из тех, кто достиг так называемого житейского успеха, хуже, недостойнее его, вот на чем это держится. Он находит людей слишком расчетливыми, меркантильными, бездуховными. А между тем вся его духовная связь с миром состоит лишь в воспаленном ожидании признания его достоинств. Это ожидание поддерживает в нем жизнь.

— А чего ждать? — удивился Григорий.

— Признания, я же говорила…

Григорий нетерпеливо, не дослушав, заметил:

— Да будет тебе, что тут такое можно и нужно специально признавать! И потом… Связь, возможно, и да… но ведь в этой связи наверняка не вся сущность, не все его внутреннее содержание!

— Да, наверное, но когда дело обстоит так, как обстоит с ним, то и вся духовная сущность, как бы она ни была содержательна, висит на тончайшем волоске. И в любой момент рискует разбиться…

— Я думаю, это внешнее впечатление, — возразил Григорий. Он помахал рукой, как веером, перед своим носом, обдавая себя свежим ветерком. — Жаркий денек! Да… Ты знаешь брата лучше, чем я, но ты знаешь его и слишком давно, и тебе просто необходимо вычленить в нем что-то главное. Поэтому ты говоришь о его сумасшедшем честолюбии. Для меня же главное теперь в нем, как он сегодня ушел от нас на горе… вылитый трагик! Так не ведут себя люди, у которых нет иной заботы, кроме как снискать мирскую славу. Я не сомневаюсь, что тщеславие ему присуще, но не в такой степени, чтобы сам он, помимо этого тщеславия, выглядел очень уж хрупким и беспомощным. Он может испытывать муки разочарования и неудовлетворенности, но вряд ли он когда-нибудь признает себя потерпевшим полное поражение и ни на что не годным.

В тени леса Вера ступала бесшумно, как большая кошка, вышедшая на охоту. Григорий внимательно посмотрел на нее, ему казалось, что тропинка сама стелится ей под ноги, тогда как от него бежит и уворачивается, заставляя его продираться сквозь какие-то противные колючие заросли, и он думал даже не о любви Веры к брату, а том, что такое Виктор в свете ее отношения к нему. Не питается ли она энергией, которую излучают его страдания? Не исключено, что спокойной, достигшей своих пределов и даже чуточку величественной ей помогает чувствовать себя сознание, что никто, кроме нее, не согласится взять на себя заботы о бедствующем брате и потому ее долг посвятить свою жизнь ему, стоять возле него «на подхвате», исследуя его душевные расстройства и обуздывая, как только он вздумает выйти за рамки приличий.

Вполне вероятно, что у Веры это потребительское отношение выразилось не в столь уж явной форме и не обязательно ее сознание долга оказалось ниже истинного сострадания и готовности к самопожертвованию, но, решил Григорий, совсем избегнуть двусмысленности в отношении к брату ей, конечно же, не удалось, ибо ничто так не властно над женщиной как эта жажда потреблять, завладевать под видом опеки, закабалять с самой благовидной целью. И ему захотелось откровенно поговорить на эту тему.

— А что, если не честолюбие, направляет меня? Я приехал сюда, сразу возникает вопрос, кто я такой, мне мало показалось почислиться туристом, подайте мне ранг путешественника. Возможно, я достиг этой заветной цели. Но и этого как будто мало… я остался здесь, а ради чего? Разве не честолюбие побудило меня сделать это? Не честолюбивое желание стать другим, более заметным, признанным? Я уж даже решил было, что стал поэтом. А раз так, то я, следовательно, преобразился по всем правилам герметического искусства, которое сам для себя и придумал. Но поэтом я не стал. И что же осталось? Честолюбие! Почему же ты не сказала слово, когда твой брат искал его, уже отбросив ответ и решение? Разве женщинам в таким случаях не приходит в голову выступить с проповедью любви?

Вера, как бы почуяв подвох, не позволила заманить ее в ловушку намеренным искажением истины:

— Философию и поэзию любви создали мужчины.

— А в жизни ее самыми большими и бойкими пропагандистами являются женщины, — настаивал Григорий. — Любовь! Полюби — и ты найдешь выход из самого, казалось бы, безвыходного положения. Нелепыми безделками покажутся тебе всякие псевдофилософские выкладки об исторической жизни и опасность сделаться карикатурой на самого себя. Но из этого оптимистического рассуждения не видно, что любить стоит жизнь как таковую, а не что-то определенное в жизни. Отдельные, редко встречающиеся люди достойны неподдельного восхищения, но человеческий род в целом никакого уважения не заслуживает. И женщины эгоизм человечества, ведущий в конечном счете к погибели самое жизнь, превратили в нерассуждающий и бесстыжий пафос любви. Любят же они при этом прежде всего самих себя.

Григорий шел рядом с женщиной, чтобы иметь возможность постоянно видеть ее лицо, следить за сменой ее настроений. Вынеся свой приговор, он увидел, что Вера уныло насупилась, обмякла, как если бы со всякой любовью в ней теперь было покончено.

— Не только в любви дело, а спасения в ней, может быть, и вовсе никакого нет… Я могла бы напомнить Виктору о работе, — заметила она с загадочной усмешкой.

— Работа, да… но до определенного предела, а когда кризис? Честолюбие свойственно любому мужчине, и вряд ли я ошибусь, если скажу, что мужчина с притупившимся честолюбием перестает быть мужчиной. Это известно. Но когда кризис, Вера? Когда человек душераздирающе вопит оттого, что не находит себя и что окружающие недостаточно, на его взгляд, ценят его достоинства? Когда сердце человека разрывается на части потому, что он не стал поэтом, хотя, черт возьми, непонятно, почему он должен был им стать? Тут уж случайно оказавшейся рядом женщине не остается ничего иного, как вложить в свою улыбку сочувствие, поиграть бровями в намеке на некие таинства, всем, впрочем, отлично известные. Но спасает ли эта женская любовь? Она приносит успокоение, утешение, забвение, это верно, но она не поднимает, не возвышает. Она не способна дать ничего лучше тех даров, которые принесло бы удовлетворенное честолюбие. И женщина понимает это изначально, она видит это яснее мужчины, на минуту опьяневшего от любви. В конце концов она видит, что не в состоянии дать ничего, кроме себя самой, своего тела. Но сначала надо еще довести мужчину до состояния, когда он, и протрезвев, уже не захочет вернуться к прежним своим привычкам и мечтаниям. Надо навалиться на него, ловко показывая всю прелесть и соблазнительность своих форм…

— Ну хватит! — перебила Вера с досадой. — Это старая песня!

Григорий усмехнулся, довольный, что вывел ее из себя. Ему хотелось знать, скольких любовников она имела. Необходимо было как-то закруглить мысль о ней, но, уносимый потоком слов, он то и дело проскакивал мимо поворотов, которые привели бы к такому закруглению.

— Песня старая, — любезно согласился московский гость, — но зачем же отказываться от нее? В ней много правды, правды, которая будет всегда. Она как нельзя лучше иллюстрирует то блуждание по замкнутому кругу, о котором говорил твой брат. Отношения между мужчиной и женщиной — что же в конечном счете важнее их на земле? Но если и они не ведут к просветлению, к подлинному преображению, то что же тогда?

— Обсуждать это нам имело бы смысл, когда б мы и были те мужчина и женщина, которые ищут отношений или, напротив, защиты от них.

Ее слова подвели их к черте, за которой уже невозможно было бы предаваться отвлеченным разглагольствованиям. Григорий нахмурился, легко различив за показным простодушием и доверчивостью женщины готовые жарко раскрыться ему навстречу объятия. Ничего удивительного в этой влюбленности пылкой провинциалки в загадочного столичного путешественника не было, и Григория подмывало ответить на ее зов некой взаимностью, но он слишком хорошо понимал опасность впоследствии долгие годы расплачиваться за приключение в лесу скукой и разочарованием.

— Ты дальше не ходи, я пойду один, — сказал Григорий.

— Почему? — удивилась Вера.

— Я хочу попасть в Беловодск к началу праздника, а эти разговоры меня задерживают.

— Эти разговоры? Вот как ты понимаешь…

— Послушай, Вера, — перебил он нетерпеливо. — У нас еще будет время поговорить. Не так ли? Наговоримся от души… Думаю, у тебя нет причин считать, что это не так. Время терпит. Я хочу сказать, мы не говорили ни о чем таком, что нужно решить безотлагательно.

— Я тебя не задерживаю, — сказала она и остановилась. — Иди. Я вернусь домой.

Григорию показалось вдруг, что тропинка выскользнула из-под ее ног и она стоит по колено в траве, вырастает из травы, густой и ядовитой. Стоит между соснами, прямится в сосенку, юная и свежая не в пример им, вырастающим из глубокой тени, из лежащей на земле гнили.

— Как же ты пойдешь? — спросил Григорий нерешительно. Побелевшее, белое, как снег, лицо Веры приковывало его взгляд, наполняло ужасом и желанием бежать. — Хочешь, я тебя провожу?

— Нет, — отвергла она его вымученную снисходительность, — ты опоздаешь. Иди.

— Хорошо, — сказал Григорий. — До вечера.

Есть в провинции девушки, — подумал он, шагая между соснами, — умные и тонко чувствующие, а все-таки и они удивительным образом сбиваются и как будто впадают в детство, когда доходит до самого сокровенного… До самого сокровенного? Возможно ли? Жена потому и жена, что она осталась в далекой Москве, а будь она здесь, она была бы чем-то другим, чем-то большим, чем просто жена и привычная обуза. На том быстром ходу, на каком сейчас обычно складываются отношения между юношами и девушками, мужчинами и женщинами, сокровенное оказывается, как правило, чем-то незамеченным, проскакиваемым, как бы даже неизреченным, и потом поздно вспоминать о нем и искать его. Я ли выяснил, — подумал Григорий, жестикулируя, как если бы говорил вслух, — другие ли установили, а мне подсунули как данность, но уже известно вполне, что без этой самой сокровенности можно обходиться. Без полноты связи и святости брака. Как будто есть что-то важнее. А может быть, и в самом деле есть. Это более чем вероятно. Правда, все зависит от того, как складывается твоя личная жизнь. Моя складывается так, что я если и не нахожу вещи более важные, то по крайней мере твердо знаю, что они существуют.

--

И снова наследники древней беловодской славы надели самое лучшее, что у них было, и, по совету градоначальника отбросив дурное настроение, в радостном предвкушении какого-то даже самоотверженного отдыха и веселья вышли на улицы. Они потекли в центр города, на площадь перед мэрией, по пути убеждаясь, что народный избранник не обманул и в самом деле отдал на увеселение городской души кругленькую сумму. Они шли, приятно удивляясь праздничному убранству улиц, и обсуждали между собой, во сколько обошлись все эти гирлянды, висевшие над головами прохожих, флажки, красочно размалеванные щиты с изображением сцен героического прошлого и назидательными примерами для подражания желающим хорошо провести время ныне, разноцветные лампочки, обещавшие с наступлением темноты создать необыкновенную иллюминацию. На всех углах появились лотки с выпивкой и закуской, и никто не находил ничего обидного в том, что бесплатно выпить и закусить можно было только в количестве одной рюмки и одного пирожка с капустой, а за повторные следовало платить. В указе поступать так таилась маленькая хитрость мэра, своего рода добродушная усмешка, между строк градоначальник как бы подмигивал и говорил населению: я-то знаю, вы догадаетесь! Догадаться и не составляло большого труда. В каком-то квартале от первого подвернувшегося лотка ждал другой с таким же дармовым угощением, и чтобы основательно подгулять, достаточно было хотя бы только пересечь из конца в конец набережную, где этих самых лотков возникло видимо-невидимо.

Сразу образовались специалисты, главным образом из числа вчерашних скептиков и нытиков, пожелавшие уточнить бдительность лоточников, и они принялись кружить вокруг одних и тех же кварталов, подходя к уже испытанным лоткам словно бы впервые. Затем и они сошлись на площади, обсуждая результаты. Одним удалось на дармовщинку выпить даже и до трех раз у потерявшего нюх на чрезмерно предприимчивых выпивох лоточника, а другие были уличены — видимо, теми торговцами, которые не поспешили с утра пораньше воспользоваться своим правом на бесплатное угощение, — и либо бежали не солоно хлебавши, либо не поскупились выложить ту небольшую сумму, что полагалась за выставленные на лотках дешевые напитки. Но и те, что удачно обвели вокруг пальца торговлю, и те, что вынуждены были вступить с ней в товарно-денежные отношения, были одинаково довольны. День начинался очень хорошо.

На площадь из мэрии вышел к людям Волховитов и снова принялся говорить о нынешнем празднике как об осуществлении самых сокровенных желаний, временном и мимолетном, конечно, но в высшем смысле показательном, озаряющем путь к празднику вечному. С маленькой обитой красным трибуны мэр в микрофон говорил о том, как надо жить, чтобы была правильность и чтобы эта правильность вела к общему счастью и благоденствию. Надо уважать друг друга, любить, надо осознать, что люди даны друг другу для совместного бытия и только общими усилиями может быть достигнуто истинное процветание. Но тут же он просил не забивать себе сегодня голову этими серьезными вещами, просто отложить их в тайниках памяти и завтра вспомнить, а пока повеселиться от души и забыв обо всем на свете. Затем Радегаст Славенович спустился с трибуны в толпу, осушил поднесенный ему кубок старинной филигранной работы и весьма внушительных размеров, до краев наполненный чистейшей водкой, занюхал полагавшимся и ему бесплатным пирожком и пошел активно челомкаться с растроганным его речью, способностью к питию и вообще приятными манерами населением.

Начался парад, в живых картинах представлявший историю Беловодска. Правда, авторы этой манифестации после долгих колебаний и сомнений решили все-таки обойти молчанием скользкую тему участия легендарного Волхва в зарождении города и сразу явили исторически развитую и полную блеска жизнь культурно-промышленного центра. Различаясь одеждами и всякими демонстрируемыми талантами, но единясь в тороватости, шествовали всевозможные слои древнего населения. День был знойный, и в лучшем положении оказались ремесленники, которые, изображая свой искусный труд у горнов, где им приходилось управляться с мехами и не забывать о тяге, по праву сбросили всю лишнюю одежду и остались в набедренных повязках, как это показано на картинах по тематике Вулкана и кузницы, а в иных случаях и в подозрительно современных трусах. Их искусство производило, главным образом, ковши, чаши, кубки и стаканы, которые отнюдь не пустовали в руках веселых мастеров. Далее шли купцы, потевшие в долгополых кафтанах и преувеличено роскошных шубах из театрального реквизита, они развлекали зрителей фокусами, доставая из просторных рукавов и необъятных карманов разные прелестные вещицы, которые тут же, по эфемерному прибытию в некие заморские края, выменивали у простодушных иностранцев на водку и табак. Воинская слава того периода была проиллюстрирована народным ополчением, сила духа которого не нуждалась даже в приличном вооружении и с неизменной победоносностью сокрушала гнусного вида выходцев из дикой степи в меховых шапках и с колчанами для стрел на спине. Получив внушительный отпор, вертлявые степняки отлетали прямиком к лоткам, где, выпив и, по грубому своему обычаю, утерев губы тыльной стороной ладони, замышляли новые козни против честного беловодского народа, щурились и скалились еще отвратительнее, выступая в очередной поход. Не была забыта и славная конница. Добрых, подходящих своей упитанностью к правдивому освещению исторических фактов коней не сыскали ни в сельских окрестностях Беловодска, ни даже на ипподроме, и только в цирке удалось подобрать нужных лошадок, и именно в количестве трех. Но это число вполне соответствовало исторической правде, как она выявлена в искусстве живописи, и на лошадок усадили в том же цирке обнаруженных богатырского телосложения атлетов, приклеив им бороды и облачив в шлемы и кольчуги. Сила этих витязей была столь необыкновенна и очевидна, что злоумышлявшие у лотков степняки и в пьяном кумысном своем бреду не грезили нападением на них, стало быть, богатыри только грозно восседали на спинах важно выступавших лошадей и, прикладывая ладони козырьком к глазам, бдительно озирали самые отдаленные рубежи отечества.

Несгибаемым, неподкупным противником этого неизвестно к чему приуроченного праздника был и оставался лидер беловодских левых Аристарх Гаврилович Образумилов. Непобежденной революционной величиной проплывая мимо лотков и прочих приманок буржуазного образа жизни, он теперь громко и внятно выразил возмущение той частью шествия, где содержался намек на погром, устроенный некогда, и не однажды, Москвой цветущему демократическому Беловодску. Совершенно радикальные революционеры, воодушевленные ясно высказанным поучением вождя и благодатно отягощенные умением переписывать историю по своему усмотрению, набросились на манифестантов, чтобы ненужность каких-то двусмысленных, разлагающих намеков заменить железной необходимостью вечного единения с первопрестольной, государственной слитности. Назревавшую пьяную драку предотвратило своевременное вмешательство блюстителей порядка. Но еще больший гнев сподвижников Образумилова вызвало отсутствие в шествии революционной странички, необоснованный, наглый скачок от всяких там старосветских помещиков к сталеваром и космонавтам гораздо более поздней эпохи. Они дружно закричали и засвистели, протестуя против этого перегиба, против столь откровенного затирания правды революционного террора и пролетарской диктатуры. Тотчас же самодельные, на ходу состоявшиеся халтурины, ленины, плехановы, каменевы и зиновьевы, троцкие, дзержинские выбежали из толпы зрителей и присоединились к параду. Торопясь оправдать свое участие в нем, они с уморительной суетливостью захмелевших людей пустились печатать шаг, выбрасывать руки в незабываемых жестах дальнего прицела и целеполагания, рубить и сечь невидимых врагов с внешнего и внутреннего фронта, корчить копирующие былых вождей гримаски и с гневно пенящейся злободневностью грозить нынешним высоко вскинутыми кулаками. Идя в этом строю, они долго говорили между собой о необходимости очередного восстания обездоленных трудящихся масс и на подходе к площади, разгорячившись окончательно, взбаламученными своими умами сочли его свершившимся.

Замыкали шествие современники, но поскольку о настоящем Беловодска сказать особенно было нечего, то там резво вышагивали полуобнаженные девицы, своего рода кордебалет, который то и дело пускался в зажигательную пляску, сопровождавшуюся дикими выкриками и визгом. Но главное действо, воплощенное в костюмах и лицах, ожидало публику на площади, куда и стремилась колонна манифестантов. Там готовилось сооружение живого памятника, состоящего из памятных, знаменитых, покрывших себя неувядающей славой героев беловодской истории. Надо сказать, однако, что эти герои были либо безымянны, либо неизвестны по наружности, либо вовсе легендарны, так что их конкретизация в памятнике носила весьма условный, во всяком случае далеко не научный характер. Так, некий простолюдин Собака, известный тем, что на одной вечевой сходке первый крикнул гоньбу заезжему князю, ставился в основание памятника и там, поскольку один не мог держать на себе всю пирамиду, довольно-таки ловко размножался и плодился. Видимо, на это хитроумное решение скульпторов навело соображение, что низам общества вообще свойственно прежде всего создавать многочисленные семьи и только затем уже оказывать нелюбезный прием приблудным претендентам на власть. На плечи целого выводка меньших людишек, скроенных по образу и подобию Собаки, должны были взгромождаться тоже приумноженные, хотя и не столь неумеренно, как в первом случае, двойники более позднего по времени и, следовательно, более прогрессивного Неудачи, прославившего свое имя святым житием в окрестностных Беловодску лесных чащобах, в частности поеданием древесной коры, что как нельзя лучше содействовало умерщвлению плоти, и лексическими достижениями в общении с диким зверьем. С тенденцией к численному уменьшению предстояло забираться на все более высокие этажи последующим поколениям, выставлявшим напоказ всяких условно помеченных и никак не поименованных полководцев, помещиков, вводивших прогрессивные методы хозяйствования, купцов, писавших очерки о заморских странах, добродетельных губернаторов, крамольных семинаристов, подслеповатых гусляров, пышнотелых баритонов и остроглазых писателей с особым провинциальным складом ума, а также юристов нового времени, блестящий взлет которых на политический олимп началась еще в государственных думах самых первых созывов.

Еще выше предусматривалось помещение довольно правдоподобно воссозданного Фаталиста, гения из Кормленщикова, а чтобы он не красовался в удручающем одиночестве, к нему реализм ваятелей прибавлял поэта Пушкина, который, не будучи беловодцем, в свое время, однако, зафиксировано посещал город, и писателя Горького, который никаких документальных свидетельств о пребывании в Беловодске не оставил, но по своей знаменитой склонности к бродяжничеству наверняка здесь бывал. Особой заботой и даже головоломкой для авторов стала верхушка памятника: звезда устарела, крест не вполне соответствовал духу нынешнего городского правления, а какой-нибудь лавровый венок или ангел, завербованный в качестве беловодского опекуна, вызвал бы, пожалуй, не ощущение триумфа, а печальные ассоциации с захоронением всех исторических чаяний и надежд. В конце концов решено было поставить поверх Фаталиста с прилагавшимися к нему Пушкиным и Горьким живую фигуру, в которой всякий не затуманенный пристрастием глаз с удовольствием узнает мэра Радегаста Славеновича.

И вот вся эта ватага разнообразно облаченных исполнителей принялась составлять композицию. Единоподобный отряд Собаки угрожающе ворчал на отшельников, что те, дармоеды, слишком жмут им на плечи своими босыми грязными ногами, а они, изможденные, но с благообразными ликами, в ответ лягали низовиков пятками, в то же время горячо протестуя, когда полководцы и купцы, выбирая себе позицию поустойчивей, ненароком водружали тяжелые сапоги на их попаленные солнцем макушки. Злобным шипением, тычками, риторическим «куда прете, сволочи?» провожали простолюдины, анахореты и служивые носителей литературной славы, хотя отлично знали, что тем и полагается забраться гораздо выше их. В особенности досталось исполняющему на самой вершине пирамиды обязанности Радегаста Славеновича: пока он туда взошел по плечам и головам товарищей, его наградили, под смех публики, не одним пинком, а после прямого попадания кулака в челюсть, едва не свалившего его вниз, бедняга вынужден был продолжать восхождение в полуобморочном состоянии. Настоящий мэр не нашел в этом ничего предосудительного, колеблющего основы и вместе со всеми смеялся над незадачливым артистом. Он был доволен и от всей души благодарил добровольных и бескорыстных устроителей этого грандиозного представления.

Изваянный искусством творцов и исполнителей лже-мэр, достигнув желанной высоты, отер пот со лба и надолго приложился к винной бутылке, правда, издали казалось, что он трубит в горн, обращенный к небесам. Публика рукоплескала ему, а путавшиеся под ногами дети бросали комья земли в Собаку и его двойников, надеясь выбить из-под памятника основу и насладиться зрелищем его крушения.

Антон Петрович Мягкотелов, который шел в «Гладкое брюхо» к раннему в этот день началу своей артистической службы, остановился поглазеть на все эти забавы. Вместе с Радегастом Славеновичем на площадь вышли некоторые его сотрудники, и среди них Кики Морова. Завидев ее, Антон Петрович вдруг совершенно потерял голову, и не удивительно, поскольку волшебная девушка была нынче чудо как хороша. Она надела платье, красоту которого описать невозможно, ее украшали драгоценности, исходившие нездешним сиянием, и многие любовались ею словно музейным экспонатом. Но у Антона Петровича была уже весьма основательно сложившаяся привычка любоваться Кики Моровой при каждом удобном и не слишком удобном случае, наслаждаться ее присутствием, он восхищался, конечно же, не ее нарядом и украшениями, а ее женской сутью, беспримерной красотой ее форм и загадкой смуглого лица, он любил ее. В голову больно, огненно ударила мысль, что далека и безвозвратна та его жизнь, когда он не знал Кики Моровой или она представляла собой нечто злое и сомнительное в его глазах, а впереди невозможность продолжать существование без нее, без ее согласия снизойти к его маленькой сумасшедшей страсти.

И вот, пока окружившее градоначальника народонаселение со слезами благодарности на глазах желало ему долгих лет жизни и правления, Антон Петрович подобрался поближе, чтобы лучше видеть избранницу своего сердца, и стал стонать, пускать слюни и шмыгать носом. Он издавал какие-то жалобные всхлипывания и вот-вот должен был заорать, как тоскующий, до злобы охваченный любовной лихорадкой кот. Но никого не удивляло его поведение, ведь многие голосили и плакали от близости мэра, просто оттого, что могут, протянув руку, потрогать облеченного великой властью человека. Если уж кто и удивлялся внезапно обуявшей Антона Петровича сопливости, так это он сам, но, разумеется, лишь краешком сознания, не вступившим еще в общий мрак, куда он ухнул с ходу, без подготовки, с головой. Он удивлялся, но не осуждал себя. Голубой Карлик и раньше подозревал, что влюблен в Кики Морову, доставившую ему, кстати сказать, больше хлопот и несчастий, чем радости, он только не догадывался и не сознавал, что любит ее до такой степени, т. е. что это вообще возможно — так любить. Бог ты мой! неужели можно до такой степени потерять голову, что ты стоишь у всех на виду, сопливишься и плачешь, стонешь в голос и простираешь руки к предмету своей страсти и вожделения?!

Вдруг рядом мелькнул Петя Чур, и влюбленный артист успел схватить его за рукав пиджака.

— Петя, как хорошо, что я встретил вас! — воскликнул он. — Помогите мне! Я совсем потерял голову… я так люблю ее, что теряю расудок…

— Ну-ну, дорогой, — Петя Чур поблажливо усмехнулся, — возьми себя в руки, не расслабляйся. И чего сопли распустил? Мужайся, парень!

— Может быть, вы даже понимаете, о ком я говорю, догадываетесь… Ах, черт! Я сам не свой… И мне необходима хоть какая-то ясность в этом вопросе… Я о ней, Петя…

— Я понимаю и знаю, — важно кивнул чиновник, — и не могу не одобрить твой выбор, Антоша. У тебя отменный вкус.

— Вы поможете мне? Я ведь не прошу многого, мне бы только немного побыть с ней, почувствовать, что она замечает меня, задерживает на мне взгляд…

— Это можно устроить. Ты в «Гладкое брюхо»? Я приведу ее туда. И мы здорово повеселимся.

— Благодарю вас, Петя! Вы сделали меня счастливым… Но не думайте, что я совсем бессилен и совсем сбрендил, что я мозгляк, над которым ей останется лишь посмеяться… я, конечно, готов преклоняться, я преклоню перед ней колени, исполню любую ее прихоть, потому что я уже потерял рассудок, но вообще-то я ради нее горы сверну, реки заставлю…

— Вот! вот! — Петя Чур, серьезно торжествуя, поднял палец. — Наконец-то ты заговорил как настоящий мужчина. Я ждал этого. Я не сомневался в тебе, верил в тебя, Антоша. И ты заслужил…

В руке Пети Чура возникла отлично знакомая артисту печать.

— О нет! — вскричал Антон Петрович. — Сейчас это не нужно и напрочь бессмысленно, это уже ни к чему, Петя! Я перешагнул черту, но не в том смысле… я достиг благороднейшего безумия любви, и больше мне ничего не надо!

Однако этот совершенно утративший благоразумие, в страсти познавший пламенное и святое простодушие Антон Петрович был полностью в руках развлекавшегося игрой в наставничество молодого человека. И как несколько минут назад налетела и прошибла любовь к прекрасной незнакомке, к знойной мучительнице Кики Моровой, так теперь с неожиданной, не похожей на прошлые разы, тяжкой силой ударила артиста печать, которой торпедировал его лоб Петя Чур, не обративший ни малейшего внимания на протестующие жесты инициируемого. Словно молот обрушился на Голубого Карлика, и настоящий вулкан ответно взорвался в его голове. Он стоял обалдевший, пошатываясь в каком-то тихо клубящемся вокруг тумане. Петя Чур, исполнив свое дело, исчез, вместо него Антон Петрович увидел глупо ухмыляющиеся физиономии людей, не замедливших найти в нем козла отпущения, — это были господа, которые именно искали жертву, мишень для их сатиры, поскольку царившая вокруг атмосфера любви к мэру казалась им чуждой и отвратительной.

— Быстро же ты нарезался, мужик! — высмеивали они пострадавшего, как бы не замечая его трезвости и той муки, с какой он хватался за потрясенный ударом лоб. — На ногах-то еще стоишь? Раненько, видать, взялся за рюмку!

Но Антон Петрович и не думал пасовать перед ними. Любовь к Кики Моровой вышла из-под его контроля, поднялась на уровень, откуда было уже не узнать, да и не разглядеть действительность. И если он еще не сошел с ума, то уж во всяком случае отчетливо разделился на две половинки, одна из которых умильно улыбалась в небесах, а вторая, стоя на площади в окружении праздных негодяев и подвыпивших насмешников, рассказывала о величии своей страсти.

— Что вы понимаете? — кричал в исступлении земной Антон Петрович. — Несчастные недоумки! Убогий люд! Низкие душонки! Я люблю! — закончил он другим, дрогнувшим голосом, уже как бы сверху, с небес.

Вдруг кто-то узнал его и не без театрального изящества подал реплику:

— Да это же Голубой Карлик, он в вертепе развлекает толстосумов, а раньше на митингах скидывался демократом!

Пока художественно опознанный бедолага выбирался из гогочущей толпы, ему отвесили пару внушительных пинков под зад. Щелкнули его несколько раз и по шее, чем-то тонким и жгучим. Это орудие позорной казни, быстро совершенной над Антоном Петровичем на площади в порядке самосуда, впивалось в кожу и проникало его всего как бы огненными стрелами, но тем сильнее — и пусть это утверждение не покажется высосанным из пальца — он чувствовал красоту и неотразимую силу своей любви. Она поднимала его над землей, и удары, которые, однако, настигали его плоть, воспринимались им как всего лишь неизбежные тернии, а то и вовсе досадные помехи на пути к совершенству.

--

«Гладкое брюхо» готовилось к наплыву гостей. Макаронов легко провидел будущее: эти гости сначала от души погуляют на улицах и в кафе явятся, скорее всего, в непотребном виде; однако даже такое будущее устраивало Макаронова, и всякие печальные предчувствия не сбивали его со стремления встретить посетителей чистотой и блеском. Он лично участвовал в развешивании бумажных гирлянд и разноцветных лампочек, не поскупился и на живые цветы. Расставляя их на столах, словно бы осыпанный и увитый ими, Макаронов блаженно улыбался, хотя если вспомнить о его незаурядном и столь же незадачливом жениховстве, то надо признать, что с этой стороны он не имел оснований сознавать себя счастливым человеком, поскольку Соня Лубкова в последнее время решительно отошла к Шишигину, а верного жениха, своего, можно сказать, верноподданного, и вовсе не удостаивала вниманием. И все же Макаронов улыбался, как бы закрыв глаза на этот прискорбный факт. Красный Гигант и Голубой Карлик, перед выступлением подкреплявшие силы отбивными котлетками на своем обычном месте в углу, с неприязнью следили за владельцем кафе, и у них не было ни малейшего сомнения, что этот малый, уже костюмированный под клоуна, финансовый магнат, ставший притчей во языцех из-за своих смехотворных упаданий вокруг взбалмошной поэтессы, улыбается исключительно в предвкушении новых доходов. Они не в состоянии были понять счастье жизни, через которое Макаронов проходил как через дивный лес, наполненный сказочными существами и волшебными звуками музыкальных инструментов, на которых играли безмятежные, плененные красотой друг друга боги.

— Если бы я не знал о твоем болезненном пристрастии к грабежам и погромам, Леонид Егорович, — заметил Антон Петрович, — я бы сейчас с удовольствием поднял вопрос об экспроприации хозяйства этого комедианта.

— Грабежи? Погромы? — взволнованно и недовольно закудахтал Красный Гигант, торопливо заглатывая пищу, чтобы не отвечать на клевету друга с набитым ртом. — Я ограбил кого-то? Я зову к погромам? И откуда бы это взяться у меня пристрастию к насильственным мерам? Я прежде всего ученый… теоретик…

— Теория теорией, а к погромам и экспроприациям ваш брат левак всегда готов. Для чего же еще ему бузить и затевать смуту, как не для грабежей? А награбивши вволю, вы начинаете с важным и суровым видом правительственных чиновников резать друг друга.

— Это вздор… клевета! — задыхался Леонид Егорович от негодования. — Время грабежей давно прошло… да, были отдельные ошибки, перегибы, но это от несознательности масс… К тому же много всяких проходимцев и карьеристов примазалось к движению, они и погубили дело… А теперь все будет иначе, мы возьмем власть мирным путем и никого грабить не будем, а просто отстраним таких, как этот Макаронов.

— Отстранишь от его денег? От этого кафе? — Антон Петрович устало усмехнулся. — Опять ты за старое, Леонид Егорович, а пора бы угомониться.

— А ты не трогай меня, не задевай!

— Но ты же не попка-попугай, чтобы повторять когда-то заученные слова и формулы. Ты умный человек, ты развиваешься… новая среды и новые обстоятельства по-новому развивают тебя. Ты жил в застое, пока руководил своей дурацкой ячейкой, а сейчас ты весь в движении, в борьбе… Мы оба боремся. Но за что? Я для того постоянно и задеваю тебя, тормошу, чтобы ты осмыслил прошлое и прояснившимися глазами взглянул на наше с тобой настоящее. Неужели ты до сих пор не понимаешь, что лежит в основе всех этих красных идей? Сейчас ты уже должен понимать, сейчас, когда ты беден и для поддержания жизни вынужден унижаться на сцене, работать на подлеца, который нещадно и нагло тебя эксплуатирует.

Красный Гигант вытаращил глаза.

— А ты, ты-то сам? — вскрикнул он болезненно. — Разве не ты заманил меня в этот притон, не ты заставляешь меня здесь страдать от унижения, от того, что мне, такому грузному, тяжело сделать лишний шаг, а постоянно приходится? Не твоя это идея?

— Моя, — вздохнул Голубой Карлик. — Но я хотел как лучше, надеялся поправить наше финансовое положение. И мне жаль, что так вышло… Но ведь я о другом. Скажи, чего стоят все твои теории, все тома классиков твоего учения, когда ты видишь толстую пачку денег в руках этого Макаронова и у тебя текут слюнки, ты исходишь в зависти, в бессильной злобе, в тоске? Ты понимаешь, что это очень далеко — устраивать революцию с последующим шаганием к светлому будущему, зато близко — вырвать из загребущих рук ту пачку, купить ящик водки и пакеты с закуской, явиться на лоно природы и пить и закусывать, закусывать и пить до посинения…

— Это не мои идеи и чувства, — угрюмо возразил Леонид Егорович. — Но для человека, доведенного до отчаяния, чаще всего только обрисованный тобой путь и остается. А кто виноват? Тот, кто лишил пролетария и крестьянина истинного образования, не открыл ему глаза на возможности честной и культурной жизни…

— Оставь… насчет образования и честной жизни — об этом не надо, — с досадой прервал друга Антон Петрович. — Не вам, сгубившим Россию, говорить о честности и культуре.

— Но ведь и ты, со своими идеями полной демократии, свободы слова и совести, приходишь к тому, что, с одной стороны, балом правит разнузданный торгаш, хапуга, а с другой, мается нищий и униженный труженик. И ты не нужен ни тому, ни другому, потому что для первого вся демократия и свобода в его деньгах, а для второго нет ничего более заманчивого, чем экспроприация.

Артист в голубом, откинувшись на спинку стула, даже зубами заскрипел, так мучительно было для него признать правоту друга. Но он был честен. И сказал:

— Это верно. Ты прав, Леонид Егорович.

Артист в красном просиял, довольный, как мальчик, получивший в подарок дорогую игрушку. Голубой Карлик презрительно усмехнулся на это его простодушие.

— Значит, — сказал он, — мы оба приходим к одному и тому же. Вот что меня озадачивает и мучает: где же выход? в чем спасение? существует ли воистину чистый и справедливый путь? До сих пор всегда даже самые верные, гуманные, человеколюбивые идеи оборачивались кровью, насилием, войнами, ложью, лицемерием. Тупик? Ты бьешься головой об стенку, размышляя обо всем этом?

— Мне достаточно того, что ты колотишь меня на эстраде.

— Все подводит нас к тому, что мы должны искать третий путь. Люди, подобные нам, говорили и говорят о том же. Но в чем этот третий путь и где он? Мы с тобой, дружище, рационалисты и прагматики, но те, что говорили о нем до нас, они идеалисты. Искомый путь, конечно же, в честности и справедливости, но как только заходила речь о достижении этой честности и справедливости, эти прозорливцы, словно бы не зная, как выкрутиться и что придумать для скорейшего осуществления их начертаний, ударялись прямо-таки в безудержный идеализм, в головокружительные мечтания. Они талдычили, например, о Золотом веке человечества… раз он был некогда, он должен быть и в будущем. Но это чистая фантастика! Где, когда и кем по-настоящему доказано, что этот век когда-то имел место? Что проку во всех этих ссылках на некие загадки древности, на тайну Атлантиды? А даже если та Атлантида и была земным раем, которого люди оказались в конечном счете недостойны, то где же гарантия, что в будущем люди снова сумеют построить рай? Я думаю, Леонид Егорович, мы с тобой должны искать такой третий путь, который заведомо исключит проявления зависти, злобы, отвратительного честолюбия, жестокости, страсти к обогащению.

Оппонент долго размышлял над словами Голубого Карлика, выискивая в них противоречия и неувязки, и наконец произнес с холодным, ироническим удивлением:

— Мы с тобой?

— А почему бы и нет? Разве мы не связаны с тобой одной цепью, а если уж на то пошло, то и дружбой?

— Но где мы будем искать этот третий путь? Здесь, в «Гладком брюхе»? В перерывах между выступлениями?

— Да, да, здесь, в «Гладком брюхе»… везде, где бы мы ни оказались! — с жаром подтвердил Голубой Карлик, его глаза, стесненные белыми мясистыми выпуклостями, засверкали. — Мы будем искать его в наших душах. Мы вынуждены потешать сытую и глупую публику своим гнусным номером, но у нас не отнят разум, не отнято еще понимание справедливости… Разве мы имеем право отбросить это понимание, не развивать его, не искать для него выхода, воплощения в действительности?

Леонид Егорович снова погрузился в размышления. Он не мог не признать правоту своего друга и не заразиться его энтузиазмом. Но для легкости подъема он был все-таки слишком грузен, ему мешал лишний вес. Красный Гигант с горечью вымолвил:

— Мне надо сначала похудеть…

— Может быть, — согласился Голубой Карлик. — Но может статься и так, что ты никогда уже не похудеешь. И тогда твои слова, что сначала-де надо похудеть, напомнят другие, печально знаменитые: потерпите, товарищи, вот построим сначала социализм, общество разума и справедливости, а потом и станет хорошо, потому что мы начнем строить общество безусловного благоденствия и когда-нибудь будем жить в нем. Нет, время не терпит, Леонид Егорович. Наша жизнь становится все меньше. Да и нужно ли, чтобы ты похудел? Я, напротив, склоняюсь к мнению, что как раз нынешние наши скорбные обстоятельства как нельзя лучше способствуют развитию идей и поискам третьего пути.

Леонида Егоровича слегка задело за живое карликово рассуждение, и он собрался было возразить, что обстоятельства, в которых они действуют и мечутся в поисках выхода, гораздо труднее и обременительнее для него, чем для его друга Антона Петровича, а это уже само по себе не совсем справедливо. И потому будет лучше, если Антон Петрович, его соперник на эстраде, но друг в жизни, взвалит на себя основное бремя поисков третьего пути. Такую отповедь намеревался дать Леонид Егорович, но ему помешало внезапное появление Питирима Николаевича, который, без церемоний присвоив себе права как бы третьего члена их маленького кружка, направился прямиком к их столику и с пьяной неспособностью координировать движения грубо плюхнулся на стул. Голубого Карлика интересовал ответ друга и предполагаемого соратника, и он, не то пренебрегая неуместным присутствием писателя, не то в смиренном познании его неотвратимости, сразу обозначившейся, решив и его подключить к беседе, словно бы рассеянно и немного вяло проговорил:

— А мы тут говорим о третьем пути… Третий путь, знаете, надо искать… третий путь — это когда ни левых, ни правых…

Красному Гиганту было неприятно, что Голубой Карлик внезапно привлек и пригрел этого человека, с которым их связывало, в лучшем случае, шапочное знакомство, и скорее всего посадил опять же ему на голову, если принять во внимание, что в его, Красного Гиганта, обязанности входили большие трудности и страдания, чем в обязанности чересчур прыткого Голубого Карлика. И он уже собрался запретить Антону Петровичу говорить на эту тему, выдавая их маленький секрет, но Питирим Николаевич и тут опередил его.

— К черту третий путь! — вдруг развязно выговорил он и махнул на Антона Петровича рукой. — Мне теперь плевать и на левых, и на правых! Мы же друзья, ребята. Так угостите меня стаканчиком!

Артисты, опешив, смотрели на этого господина, который не иначе как ложно истолковал их социальное положение и дошел в своей плебейской наглости до того, что запанибрата навязывал им свою дружбу. Хотя Питирим Николаевич пытался говорить с оживлением, с каким-то намеком на поэтическую фантазию в быстро сменявшихся выражениях лица, явно не знавшего сегодня мыла, и держаться с уверенностью завзятого гуляки, который и в годину напастей и личных неурядиц способен оставаться душой самого изысканного общества, у него был вид опустившегося человека. Он сидел перед едва знакомыми людьми в мятом костюме и с сомнительным запахом изо рта и выпрашивал не что иное как подачку, милостыню.

— Я сказал что-то вас удивившее? — продолжал он в том же тоне. — Ну-ну, перестаньте, мы действительно друзья и к тому же повязаны, да, я позволю себе так выразиться, именно повязаны… надеюсь, вам понятно, о чем речь? Я в бедственном положении, но и ваше положение, сдается мне, не краше. С каких пор вы на сцене? Кажется, припоминаю… Но началось-то все с того рокового вечера у вдовы, не правда ли? О, как я радовался, что попал к ней, я ведь был голоден, друзья мои… я и сейчас не сыт, отнюдь… но тогда у меня просто кишки переворачивались и слюнки текли при виде осетрины… Если бы я знал! Я бы не притронулся к ней! Я бы превозмог себя, свой голод, вопли своего возбужденного желудка! Вот тогда все и началось… А теперь мне на все плевать! На ваш третий путь в особенности! Даже если вы скажете мне, что от содержимого того стаканчика, который вы мне сейчас поднесете, у меня вырастет ухо в самом неподобающем месте, я не остановлюсь, я осушу его до дна, у вас на виду! Но я жду, други! Я весь внимание, я готов аплодировать вашей беспредельной доброте!

Артисты тревожно переглянулись. Питирим Николаевич нес околесицу, опускался все ниже, терял человеческий облик, но он был в каком-то особом роде опасен, и они это чувствовали. У него было горящее, воспаленное лицо человека, которому не надо называть свой путь третьим или десятым, настолько он для него единственно возможный и правильный. В его глубоко запавших, обведенных черными кругами глазах мерцали гибельные огоньки, и в них проглядывала душа разбойника, нигилиста, который если уж задумает преступление, убийство — задумает просто оттого, что ему станет невмоготу жить без преступления! — то убьет не первого подвернувшегося прохожего и даже не подлого негодяя торгаша вроде Макаронова, а человека чистого, интеллигентного, хитро рассчитав в извратившемся уме сладость такого убийства. Красный Гигант и Голубой Карлик потому и испугались, что преступность писателя была нацелена именно на них, искавших истинный путь, путь гуманизма и любви. Они желали хорошего, а Питирим Николаевич и намеревался сгубить нечто хорошее. Так что не дать ему водки нельзя было, если они хотели избежать опасности или хотя бы на время притупить ее. Леонид Егорович почувствовал эту опасность острее и пухлой рукой сделал официанту жест, чтобы тот принес требуемое, но Антон Петрович, стыдившийся капитуляции без всякого боя, все же пробормотал:

— А вам разве мало тех напитков, которые выдают сегодня бесплатно на улице?

— Выдают на улице? — страшно удивился Питирим Николаевич. — Бесплатно? Вы, наверное, шутите? Мы что, уже загремели в коммунизм?

— И не думал шутить, — сухо возразил Антон Петрович, — да и никакого коммунизма. Мэр объявил праздник города, и по этому случаю гражданам предлагается пить хоть до упаду… Странно, что вы этого не знаете.

Писатель заволновался:

— Но я с улицы… И ничего не знал… Вот это да! Но я еще непременно воспользуюсь своим правом на дармовую подзарядку… неужели в самом деле бесплатно?.. а пока… — Он оживился, заметив, что официант приближается с графином на подносе. — Я уверен, что вы не откажете себе в удовольствии сделать доброе дело!

Питирим Николаевич схватил графин, наполнил рюмку и залпом ее осушил, занюхав водку скопившейся на рукаве пиджака пылью и грязью, а затем попросил сигарету.

— Мы не курим, — с достоинством возразил Антон Петрович.

— Не курите? Какая досада! Ну ладно, перебьюсь… пока перебьюсь! Или этот холуй, что так своевременно прибежал с графином, он, может быть, принесет и пачку сигарет?

— Теперь вам лучше уйти… — начал Голубой Карлик.

— Слушай, голубой, друг ты мой ситцевый, я что, не вписываюсь в интерьер этого шикарного заведения? — перебил писатель с нехорошим смехом. — Это вы хотите сказать? Мое место на улице? Тем более что там бесплатно поят и кормят, если верить вашим словам… Я воспользуюсь случаем, непременно, но не надо меня торопить… Не надо меня гнать! Я конченый человек, согласен, но вам ли, добрым и жизнерадостным артистам, не знать, что любой человек заслуживает внимания. Прошу обсудить со мной ситуацию… впрочем, согласен только присутствовать при обсуждении, ибо ничего так не желаю, как услышать ваше мнение. Надеюсь, вам не надо объяснять, что это свинство? Я о мэре и его празднике… Свинство! И убожество! С одной стороны, свинство власть предержащих, а с другой, убожество наших верноподданных граждан! Праздник? Но позвольте спросить, какой же праздник у тех, кто встречает его в страданиях, на которые их обрекли именно эти делатели праздников? Вот вы, любезный, — Питирим Николаевич, наполняя новую рюмку, пальцем свободной руки ткнул в грудь Леонида Егоровича, — не скрываю изумления, видя, как вы раздобрели. Но не по моей вине, правда? Очень надеюсь, что не по моей. И, кажется, не ошибусь, если скажу, что по вине все тех же господ, которые нынче призывают нас что-то там праздновать. А мой мальчик, мой бедный мальчик, который взял на себя все недоумения, возникшие у меня в связи с обретением клешни вместо вот этой здоровой и прекрасной руки? — Он выпил с горестным, страдальческим выражением на небритом, осунувшемся лице. — Но молчу… бесплатная водка и закуска… это хорошо, если, конечно, вы не лжете, не сочиняете, чтобы вытурить меня на улицу. Я непременно воспользуюсь! Отлично проведу время. Но не надо меня подгонять, тем более гнать, друзья мои, гнать взашей. Мне больше не к кому идти, я не зря прибежал сюда, я знал, где искать тех единственных, кто еще сохранил каплю сочувствия ко мне… ко мне в моем горе и сомнении и прочих нехороших вещах… Я остался один, бросил все, почти не бываю дома, да и что мне там делать? Сумасшедшая мать, нищий брат… однако эти на скорую руку выписанные характеристики можно без ущерба истине поменять местами, так и сделайте! В любом случае вы увидите неприглядную картину… Разумеется, друзья мои, это картина человеческого горя! Я от нее убежал, в какой-то момент решив, что лучше повеселиться в меру возможностей, чем с обливающимся кровью сердцем наблюдать всякие безобразные сценки. Да и деньги в тот момент у меня еще были, их украли позже, когда я сладко спал в канаве… помогите кто чем может, помогите бедному писателю, ребята! Одну из ночей я провел на улице, на лавке в парке, накрыв голову газетой, — весьма здоровый и освежающий отдых, но проснулся я все-таки с головной болью. Не исключено, что накануне мне надавали затрещин и оплеух, почему бы и нет, так бывает со скользящим по наклонной плоскости типом. Другую ночь я задумал провести у матери моего бедного мальчика, в подвале, где он обретался до своих тюремных будней. Я как мог объяснил старой перечнице, что полон дум о ее чудесном сыне, всегда был к нему расположен и обращался с ним на редкость благосклонно, в силу чего он и нашел во мне второго, а по сути первого и несравненно лучшего отца. И даже если она, преклонных лет мегера, не желает придавать особого значения изложенным фактам, она все же должна почувствовать своей грубой душой, что дело тут, как ни верти, из ряда вон выходящее, светлое, прекрасное, а потому ей и следует пустить меня для ночлега, который я намерен устроить себе на опустевшем ложе нашего сына. Но эта паскуда совершенно не пожелала меня понять, напрочь отвергла и подняла дикий шум, словно я резал ее. Она визжала, и я невольно обратился в бегство. Но вы бегали когда-нибудь в темноте, в чернильном мраке, в который по ночам погружаются подвальные помещения некоторых наших домов? Занятие, которого не пожелаешь даже врагу. Я очутился в незавидном положении, благо еще, что мегера не стала меня преследовать, заперлась в своей конуре и умолкла. Я просто прилег на пол в той темноте, у меня не было другого выхода… там отличный испытательный полигон для тех, кто ищет третий путь, рекомендую… Крысы, пауки, какие-то неопознанные твари, так и норовящие заползти на твою бренную плоть. А утром, при первых, неизвестно откуда проникших бликах солнца, меня разбудила тяжелая и грубая поступь какой-то основательной супружеской четы, собственно, они наступили на меня своей поношенной и вонючей обувью, стопами своими, попрали меня, считая это за свое право, поскольку обитали где-то в том же подвале… И, разумеется, тоже подняли шум, но с уклоном не на освобождение от моей персоны, а на ее захват с последующим препровождением в участок. Дескать, я что-то украл… Это я-то! Барахтаясь на полу, я растолковал им, что не опустился еще до такой степени, чтобы воровать в грязных и темных подвалах, а затем в них же устраивать себе ночлег. Мы расстались друзьями, во всяком случае у меня осталось такое впечатление — очевидно, просто потому, что мне вдруг посчастливилось ловко вскочить на ноги, увернуться от их хватающих дланей и унести ноги в жизнь вольного города Беловодска… А теперь я здесь, среди друзей… Питаю надежду, что вы не будете возражать, если я немного задержусь.

Оба артиста, на которых Питирим Николаевич взглянул испытующе и насмешливо, одновременно пожали плечами.

21. Праздник

Утром этого праздничного дня, первого августа, случилось одно происшествие, слух о котором распространился по городу, но слух как бы легковесный, не превращающийся в основательную быль и связный рассказ. При всей своей поразительности он тут же выветривался из памяти пускающихся во все тяжкие граждан. Таким образом, следует говорить, скорее, о легкомысленности самих граждан, а не о незначительности слуха. Впрочем, кому охота в день, который должен был быть обычным днем, а обернулся своего рода манной небесной, внимать печальным новостям?

А дело было так. Соня Лубкова, по своему обыкновению пребывающая в качке, которая бросала ее по необозримым просторам житейского моря, проснулась в гостиничном номере. Взглянув на лежащего рядом Шишигина, она демонстративно надула губки, хотя тот, возможно, и впрямь спал, а не подсматривал за ней в щелочки между веками, как Соне показалось. Уж как она вчера ни упрашивала литератора пригласить ее к себе домой, чтобы она наконец могла увидеть жилище человека, которым восхищена до глубины души, Шишигин остался непреклонен и взял номер в «Москве», как делал всегда, когда ему взбредало на ум провести ночь с подругой. А ему именно взбредало, иначе не назовешь, во всяком случае большим преувеличением было бы утверждать, будто им движет страсть. Правда, потом, в постели, он бывал неизменно великолепен, его сила потрясала Соню до самых основ. Но в его отношении к ней сквозило голое, неприкрытое потребительство, и это обижало девушку, а уж его нежелание показать ей свое жилище и вовсе выводило ее из равновесия. Ведь она рассчитывала со временем поселиться в этом жилище, обрести в нем покой и все необходимые женщине блага, а в лице Шишигина — человек ли он, демон ли — получить верного супруга и надежного исполнителя ее капризов.

Ну как еще надуть губы, чтобы он увидел и понял? Соня вытянула их в трубочку, в общем, она удлиняла и удлиняла их до невозможности, и со стороны это уже выглядело так, как если бы она заглотила половину копья и остановилась на мгновение перевести дух. Ноль внимания! Соня, создав на узкой полоске своего лба борозду надменной скорби, отправилась в ванную принять душ, а когда вернулась оттуда, Шишигин уже сидел, в полном параде, за столом, пил кофе и читал газету. Он едва взглянул на Соню, и в его взгляде сквозило пренебрежение. Буркнув приветствие, он снова уткнулся в газету, — можно было подумать, что они прожили вместе добрую сотню лет и до смерти надоели друг другу.

— Но ты даже не умылся, — укоризненно заметила Соня, присаживаясь к столу.

— Я брызнул себе в лицо водой из графина, — с едва уловимой иронией ответил писатель.

— И откуда взялось кофе?

— Горничная принесла…

Равнодушный ответ, шуршание газеты. Могло быть и так, как он говорил, но Соня Лубкова осталась при подозрении, что он не умывался вовсе, а кофе взял прямо из воздуха, и не думая звать никакую горничную. Хотя Шишигин не рассказывал ей фантастических историй и не творил на ее глазах чудес, та атмосфера таинственности, которой он себя окружал, появляясь словно из пустоты и в пустоте же исчезая, укрепляла ее убежденность в его нечеловеческом происхождении. В последнее же корнями уходит и его незаурядный литературный талант, и это в особенности восхищало девушку, полагавшую, что нечеловеческий гений стоит неизмеримо выше того, какой иногда игра случая вкладывает в двуногого. И она изо всех сил тянулась к мастеру, отдаваясь ему с жаром, казавшимся ей полыханием какой-то потусторонней страсти, и с воодушевлением, которое заставляло ее верить, что она и сама через эту физическую близость становится причастной высшему. А обижало и возмущало ее то, что Шишигин, явно догадываясь о ее желаниях, вкусах и мечтах, пренебрегал ими как чем-то для него незначительным, не посвящал ее в свои тайны, не то чтобы не доверяя или опасаясь ее болтливости, а просто как бы ленясь.

— Мы пойдем на этот праздник? — спросила она и, поскольку Шишигин не спешил с ответом, продолжила: — Что за праздник, я не пойму. С чем он связан? В чем его истоки? Бог с ним. Скажи лучше, чем мы займемся.

— Займемся любовью, — ответил Шишигин.

Соня с изумлением посмотрела на него.

— Зачем же ты оделся как на парад?

— А долго ли раздеться?

— И ты, ты… хочешь этого… хочешь меня? — смущенно, страдальчески пробормотала девушка.

Шишигин скомкал газету и бросил ее на пол. Он был в черном костюме какого-то эстрадного фасона, как будто собирался музицировать в филармонии, в лакированных штиблетах, как всегда прилизанный, выхоленный и пустой. Он устремил на девушку взгляд выкаченных, словно лишенных век глаз и с медленной улыбкой на бескровных губах проговорил:

— Ты ясновидящая, сама говорила. Вернее, тебе говорили люди, открывшие твои завидные дарования. Ты поверила и посвятила меня в свою веру. У тебя феноменальные способности, сверхъестественные.

Острая жалость к самой себе охватила Соню Лубкову. Он произнес эти слова так бездушно, — мало того, что он не верил в ее феноменальные способности, он ни в грош не ставил и те скромные дарования, которые признавал за ней.

— Почему ты смеешься надо мной? — пролепетала Соня со слезой в голосе. — Ну да, мы, люди, бываем смешны… мы выдумываем себе всякие утешения, а эти способности, о которых ты упомянул, для меня большое утешение… даже если они не так уж и сверхъестественны… А что я могу поделать, если есть нечто, чего я не в состоянии разгадать и постичь? Гадать на кофейной гуще, вертеть столы и вызывать духов все-таки проще, чем иметь дело с чем-то по-настоящему необъяснимым. Но я восхищаюсь… Понимаешь ты это? Я не могу постичь, но я восхищаюсь, преклоняюсь! И я читала тебе свои стихи…

— Хорошие стихи, — вставил литератор.

— Ну не надо, ты шутишь, опять твои насмешки! Даже если ты действительно находишь мои стихи хорошими, ты все равно не признаешься в этом, не скажешь об этом серьезно… А они о высоком… Я и стремлюсь к высокому! Но ты… ты обрываешь мне крылья, как мотыльку, который летит на пламя, на огонек фонаря…

Шишигин с некоторым нетерпением перебил:

— Почему же ты не видишь, при твоих-то дарованиях, чем ты рискуешь?

— А чем я рискую?

— Знаешь, эти полеты к высокому, на пламя, на огонек, они далеко не всегда кончаются благополучно. И если тебе недостает мудрости, чтобы понимать это, то должны были по крайней мере помочь разобраться в ситуации твои сверхъестественные способности…

— Послушай, ты меня пугаешь, ты как-то странно, как-то загадочно говоришь. К черту сверхъестественные способности! Может, у меня и нет их, как нет мудрости.

— Ты даже не сказала нет, когда я предложил тебе заняться любовью…

— Ну и что? — воскликнула Соня. — Что из этого? Не сказала нет… А разве ты предлагал заниматься любовью? Ты сообщил мне, что мы займемся ею, вот и все.

— А ты не сказала нет.

— Я непременно должна была сказать нет? Но почему?

— Я не говорю, что ты должна была сказать нет. Я просто констатирую факт. Я предложил тебе заняться любовью, и ты не сказала нет. Таков факт.

— И что из этого факта следует?

— Очень многое. И прежде всего то, что ты сейчас сидишь напротив меня и думаешь: скоро займемся любовью, он предложил мне…

— Начнем с того, — с досадой перебила поэтесса, — что ты не предлагал, а только объявил…

— Но я объявил так, что это можно было истолковать как предложение.

— В таком случае, то молчание, которым я обошла твое предложение, можно истолковать как отказ, как нет.

— Ты не хочешь меня? Меня, своего возлюбленного?

— Я хочу, чтобы ты относился ко мне серьезно. Хватит с меня дурака Макаронова, этого клоуна… Я хочу, чтобы ты любил меня.

— Почему же ты отказала мне, сказала нет?

— Но послушай…

— Ты произнесла это роковое нет, не подумав, просто наугад, из каприза, а не потому, что тебя постигло озарение и ты прозрела будущее.

До подобных издевательств над ней он еще не доходил, и в сердце девушки закралось беспокойство. Как всегда отчужденный, бездушно распущенный и исполненный презрения, Шишигин все же вел себя в это утро немного по-новому, словно бы на что-то намекал или втягивал ее в некую игру.

— Ты что-то скрываешь от меня? — спросила Соня.

— Всему когда-нибудь приходит конец, — ответил он с тонкой усмешкой. — Не исключено, что литературная слава Шишигина будет греметь в веках, но сам Шишигин исчезнет, канет в лету, словно его и не было никогда.

— Но всех нас ждет такая участь…

— Однако то, что Соня Лубкова принимает с должной покорностью, заранее воображая себя мраморным скорбным ангелом на собственной могиле, Шишигина, непокорного и самолюбивого, возмущает как гнусная несправедливость.

— Да, но посмертная слава… это же великолепно! Чего еще желать писателю? Ты весь уйдешь в нее, будешь жить в ней… Да и почему ты вообще заговорил об этом? Ты не исчезнешь без следа… как это может быть? Ты, которого я называю другим…

Шишигин встал, приблизился к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отображение.

— Учащается пульс… холодеет кровь… немеют члены… развивается необузданная сила…

— Тебе плохо? — с тревогой спросила Соня, вдруг ощутив какую-то скрытую серьезность происходящего.

— Я — первый! Буду примером… — Он вернулся на прежнее место за столом.

— Разреши мне сесть тебе на колени, — попросилась Соня вставая. — Я успокою тебя. Ты вбил себе в голову какие-то странные мысли. Почему именно сегодня? — Шишигин не уклонялся, и она, сев на его колени, положила руки ему на плечи. — Сегодня тебе что-то не по-душе? Скажи правду… Я сегодня нравлюсь тебе меньше? Знаешь, Макаронов, считая своим долгом унижаться предо мной и разыгрывать из себя клоуна в моем присутствии, тем самым вполне определенно держал меня за дурочку. А я такая… ему и не снилось… моя серьезность, мой романтизм, моя глубокая философичность… все это я отдам тебе! Девушки всегда ждут своих принцев, я ждала тебя. Ты пришел, мой принц… О, видел бы ты, какой у тебя сейчас глупый вид! Что же тебя мучит? Глядя на тебя, невозможно угадать, сколько тебе лет. Но все равно ты мой, я все отдам тебе, тебя не отдам никому…

Так лепетала Соня Лубкова, а Шишигин молчал, смотрел на ее шевелящиеся губы и ничего не видел. Это и навело Соню на мысль, что в неизвестных ей страданиях ее друг оскудел разумом. И в самом деле вид у него был довольно глупый, странные изменения произошли в его лице, но объяснялись они отнюдь не упадком умственной деятельности, а гораздо более значительными причинами. Ни привычного лоска, ни мыслящей и чувствующей интеллигентности не осталось на том лице, все вдруг с бредовой суетностью и шероховато, с унылым скрежетом посыпалось в клочья и крошки, между которыми залегли глубокие и страшные трещины, морщины безводной пустыни, истощившейся, усохшей жизни. Среди этого вымирания еще только невидящие глаза Шишигина, устремленные перед собой на грудь льнущей к нему девушки, продолжали жить, они не видели Соню, но видели что-то большее и были полны какой-то жалобной детской грусти.

— Что с тобой? — с содроганием прошептала Соня.

Она хотела встать, собственно говоря отшатнуться, но Шишигин обхватил ее руками, привлек к себе, и в тесноте объятия Соня внезапно почувствовала холод могилы, так что нужно было поскорее отстраниться от этого существа, которое хватало и держало ее с жизненной силой, а обдавало духом смерти, и она забилась в его руках с печальной красотой последнего отчаянного усилия. Однако Шишигин держал ее куда как крепко, сжимал в объятиях, и у нее не было сил вырваться. Она ощутила, что вдавливается во что-то упругое, холодное, гладкое, лишенное выпуклостей и это что-то скользит между ее руками, переваливается через ее плечо и тяжело укладывается на спину, еще теснее притискивая к себе. А перед глазами стояла только темнота шишигинских объятий. Соня все же попыталась приподнять веки, и важно и сумрачно заколыхалось в ужасающей близости большое округлое тело цвета ночи, куда-то стремящееся, медленно текущее. Впрочем, секрета особого в этих перемещениях уже не могло быть, как и то, что перемещалось, не могло уже быть только Шишигиным, а может быть, и вовсе больше не было им. Всюду одновременно двигался и проявлялся этот переменившийся Шишигин, загадочный любовник, сверху, по бокам, и даже снизу, пролез между ногами и поднял ее над полом, как если бы она оседлала облако, а оно и понесло быстрее ветра. И тогда Соня увидела… Змей! Гад! Огромная, неспешно струящаяся тварь с черной кожей! Напряженно покачиваясь, на миг выставилась из оплетающего девушку живого узора узкая голова с горящими злобой глазками и разинутой пастью. Соня закричала, и если бы ужас не мешал ей слышать, она не узнала бы собственный голос.

Гостиница помещалась на набережной, близ мэрии, широкое окно номера, снятого вчера Шишигиным, выходило в тихий переулок, и в его чистой рамке вырисовывался этаж дома на противоположной стороне, лепной, розовый, с прихваченной половинкой какой-то мифологической скульптуры. Номер вдруг превратился в арену, где низко стелились грозовые тучи и дикой музыкой звучали вопли терзаемой плоти, правда, не Сониной поэтической, которую пока только охватывали змеиные кольца, а писательской, измученной пыткой превращения. Соня же кричала от страха, а не от боли, и окно, широкое и ясное, светлое, распахнутое в свободный ликующий мир, откуда доносилась настоящая музыка, окно с картинкой розового дома, лишь оно одно виделось ей еще путем к спасению. В страдающем гаде угасал человеческий голос, терялся, ослабевал, развеивался в завершающих трагических нотах, и пространство вокруг девушки наполнялось отвратительным шипением. Она рванулась; и выскользнула из беспорядка свивающихся вокруг ее нежного и слабого тела колец. До окна было рукой подать, не то что до двери, да и забыла она о двери, ее манила чистота окна, ясность неба за ним, приветливость лиц, которые не то мерещились, не то в самом деле мелькали за стеклами попавшего в рамку этажа. Прыгать, надо сказать, ей предстояло с третьего этажа. Соня крикнула сдавленным голосом: помогите! спасите меня!

Люди, которые шли по переулку, чтобы на набережной влиться в толпу, спешившую к мэрии, задрали головы и посмотрели в ту сторону, откуда донесся крик. Соня вспрыгнула на подоконник, она была готова броситься вниз, на разбитый тротуар и булыжник мостовой, это было лучше, чем снова оказаться в скользких и холодных объятиях пресмыкающегося. Но и тот не терял время даром. Хвост его захлестнулся вокруг ноги девушки. Эта живая черная лента — все, что осталось от писателя Шишигина, с молниеносностью ковра-самолета доставившего свое дарование в столицу и там снискавшего славу, — все разматывалась и разматывалась по комнате, ей не было конца. Злобная, с водопадами светящейся ядовитой влаги вместо глаз головка юркнула под стол и для укрепления придуманной гадом позиции повела гибкое тело вокруг узкой полированной ножки. Затем, едва змей закрепился, большая судорога пробежала по всему его вытянувшемуся на полу телу и пружинисто толкнула Соню с подоконника. Смотревшие с тротуара люди и те, что свесились из окон розового дома, увидели, как девушка полетела вниз головой, увлекая за собой нечто черное, обвившееся вокруг ее ноги. Стоявшие внизу бросились врассыпную, однако живой снаряд, не долетев и до первого этажа, внезапно изменил направление и уже не с быстротой свободного падения, а неторопливо, как бы балуя, упражняясь в какой-то головоломной воздушной акробатике, повлекся к окнам розового дома. И оттуда свидетели необыкновенного происшествия убрались, их словно ветром сдуло. Но остались же в конце концов и смельчаки, истинные очевидцы! Они стояли чуточку в стороне, показывали на летающую девицу пальцами и обменивались впечатлениями, а в иных случаях — т. е. это касается отдельных субъектов, а не всей группы наблюдателей в целом — даже не могли удержаться от смеха. Тот, чьи муки очевидны и вызывают безоговорочное сострадание, порой, случается, выглядит все-таки на редкость комически, особенно на трудном переходе к еще более изощренным пыткам, когда, казалось бы, надо уже остановиться, а вместо этого испытуемый получает новый удар. Впрочем, все искренне полагали, что храбрая представительница слабого пола демонстрирует великолепный, внушающий почтительный ужас и восторг трюк. И их можно понять. Иначе как трюком не назовешь то, что выделывала Соня Лубкова между домами, тем более что влекшаяся за ней лента представлялась страховочным средством, а то и особым механизмом, который носил и болтал ее в воздухе, останавливал и швырял в новые фигуры высшего пилотажа.

Правда, Соня кричала, ее призывы о помощи, ее ужас выглядели весьма правдоподобными. И самый резвый скорочтец не прочитал бы за один присест все, что можно написать о ее лице, каким оно явилось в ту роковую минуту во всей нескончаемости выражений, в небывалом богатстве и многообразии быстро, набегом, посетивших его чувств. У некоторых зрителей даже зашевелились сомнения касательно добровольности участия гимнастки в этом рискованном номере, и нашлись любопытные и дотошные мужчины, которые побежали в гостиницу, чтобы на месте окончательно прояснить ситуацию. Неожиданно Соня исчезла. Гад втянул ее назад в номер. Она была ни жива ни мертва и обессилено свалилась на пол, а тварь, как-то скверно раздувшись, едва не лопаясь, подхватила ее и стала переворачивать, вертеть, опять заключая девушку в свои мощные кольца. Сопротивление Сони было вялым и бесполезным.

— Что там у вас происходит? — раздался за дверью голос дежурного администратора. — Откройте! Вы слышите? Немедленно откройте! Я приказываю!

У Сони глаза вылезли из орбит, рот раскрылся в беззвучном вопле, и язык, бессмысленно виляя из стороны в сторону, вывалился наружу. Последним она осознала облегчение, с каким из ее желудка под тихие скорбные звуки потекло горячее жидкое дерьмо. Тварь же, вздыбившись в отчаянном рывке и поставив на ноги труп, мельчала и лопалась, во все стороны летели обрывки ее плоти, она рассеивалась, и затем лишь струйка темного воздуха пронеслась, извиваясь, над ковром, отыскала в углу щель и нырнула в нее. Когда люди ворвались в номер, труп еще держался на ногах. Однако он тут же с неприятным стуком рухнул на пол. Это дало повод к разногласиям, ибо одни уверяли, что увидели еще живую девушку, которая тут же по неизвестной причине свалилась, как подкошенная, а другие, более, конечно, наблюдательные, твердо держались первоначального мнения, что девушка была уже мертва, когда они вошли, и неизвестны прежде всего причины, по которым она продолжала стоять, как и природа того, что неким дымком носилось вокруг нее, а затем, скользнув над ковром, исчезло в подполье.

--

Это происшествие, имевшее новостью убийство, не произвело, как уже указывалось, большого впечатления на спешивших погулять людей. О, могли бы они прокрутить назад ленту да подслушать предшествовавший неслыханному и загадочному преступлению разговор, могли бы внять тому, о чем толкуют перед гибелью люди и даже ставящие себя выше людей, тогда, быть может, наполнились бы их сердца смятением и священным ужасом перед пустотой и, предохраняясь от этой пустоты, как от напасти, как от чумы или сифилиса, они всегда говорили бы уже о важном и сокровенном, как если бы смерть грозила им каждую минуту. Но этого не случилось, и они, потолкавшись и повздыхав в переулке, где разыгралась трагедия, посокрушавшись, а на всяких разгорячившихся создателей версий, которые тут уже развили бурную деятельность, пожав плечами, спокойно отправились дальше, влились в толпу, вообще ничего не знавшую о чудовищном злодеянии в гостиничном номере, и вместе со всеми поспешили на площадь.

Там народ еще толпился вокруг мэра, смотрел на него с тонко дрожащими от благоговейного, доходящего до телячьей трепетности и как бы неги, восторга губами, со слезой на глазах, с жгучим нетерпением высказать что-то необходимое, рвущееся из груди; однако от этого нетерпения слова только застревали в горле, раздирая его в клочья. Какой-то болезненный ком невысказанных слов распирал многих в той толпе. Мэр лишь приговаривал им в утешение: я понимаю, все понимаю…

Но пылкая привязанность к власти довлела уже, главным образом, над той частью народонаселения, в которую градоначальник вошел, спустившись с трибуны. Он образовал там уголок кипения, раскаленных углей, в сущности, это были как бы уже не живые люди, а опаленные края дыры, пробитой чем-то сверкающим и огненным, пораженные участки тканей, превращенные в лохмотья куски материи. Люди эти не могли уйти, потому что не уходил сам мэр, и они уже фактически не владели собой, все их содержание вылилось единственно в способность испытывать благоговейную любовь и выражать ее неразборчивым бормотанием, они были уже отбросами, отрезанными ломтями, они никогда не очнутся, не придут в себя, следовательно, заслуживали того, чтобы их либо изолировали от сохранившего здравомыслие ядра общества, либо вовсе пустили в расход.

Конечно, их вины в том, что происходило с ними, не было никакой, вся вина лежала на градоначальнике, который не понимал, что пора уйти, освободить личность этих несчастных от плена, в который он их вовлек, от ярма, которое он на них надел. Он продолжал стоять на площади как ни в чем не бывало, радуясь радостям народа и веря в свое единение с ним, и более чем несчастная душа этих узников уменьшалась в росте, корежилась, карячилась, уродовалась, бессмысленно и бесцельно гибла.

Оркестр играл в быстром темпе, и порождаемые им звуки разносились далеко. Был и другой оркестр, и третий. Их множество играло на обширной площади, и всюду у музыкантов были раскрасневшиеся лица, они смеялись оттого, что задавали празднику нужный тон и устраивали настоящее волшебство ритмов. Хорошее чувство перешло от музыки к людям, и они, обнявшись, переплетя руки, пустились в пляс, перебирали ногами и выгибали груди колесом. И в такую глубокую гармонию простерлись музыка и ответные добрые чувства слушателей, что танец этих возвеселившихся сердцем людей вышел за пределы моральных оценок, не мог быть плохим или хорошим, изысканным или развратным, он мог быть только исключительным и был таковым. Особенно хорош, дружен и ладен сделался танец тех, что пошли единым строем, как шеренга солдатиков, эти выплясывали даже с незаурядным мастерством, словно долго репетировали прежде, чем показать свое искусство остальному народу. По всей площади струились и причудливо изгибались такие шеренги бойко и впопад сучивших ногами танцоров; незамеченными оставались отдельные ошибки, поскольку оступившихся, слегка порушивших ритм плясунов несла общая сила. Не многим хуже выглядели и те, что решили попробовать свои силы в индивидуальном творчестве, добрые и отважные мужи, подхватившие очаровательно хохочущих дам и закружившие их в каком-то безумном вихре, или особи, вообще отказавшиеся от партнеров и вертевшиеся на мостовой как волчки.

— Вот оно… я понял! — воскликнул мэр пресекающимся от волнения голосом. — Вот ваша жизнь, ваша сила и мечта! Это я и хотел знать!

Наконец сподвижники уговорили его уйти, им нетерпелось начать собственный пир. Они боялись, что конец настигнет их прежде, чем они успеют в последний раз отвести душу, кроме того, оставаться на площади, среди простого народа с его грубыми нравами, им казалось скучным и унизительным. Утонченности их чувств и высокой духовной организации претило все, что бы ни делали беловодцы, и среди горожан никто не вызывал у них ни малейшего сочувствия. Они были надуты, как какие-то сказочные бароны, даже старичок Баюнков, который томился из-за невозможности вернуться в свою канцелярию и тихонько плакал в душе, зная, что уже никогда не сядет в подвале на стул, не уткнется в бумаги, никому, кроме него, не нужные, не отхлебнет на славу из припасенной бутылочки. Правда, Петя Чур, с утра пьяный и безудержный, уже вполне слился с теми самыми массами, которые внушали презрение его коллегам, он танцевал не хуже других, Петя Чур в буквальном смысле слова выделывал коленца, дрыгал ногами куда простанороднее, чем самый последний и гнусный из забулдыг. Шепот негодования проносился по свите мэра, старательно соблюдавшей дистанцию между собой и толпой. Увы, Петя Чур вел себя возмутительно, и это в день, когда их ждет переворот и путь в неведомое!

Петя непременно хотел, чтобы Кики Морова станцевала с ним, клялся, что не уйдет с площади, пока она не удовлетворит его желание. Коллегам было наплевать лично на Петю Чура, но их общая репутация вовсе не была им безразлична, и они в конце концов делегировали засмущавшуюся Кики Морову, вменив ей в обязанность подарить своему другу тур вальса. Смущалась секретарша, естественно, только для виду, чтобы и самой не угодить в разряд отщепенцев, тогда как в действительности ей больше нравилось быть с Петей, чем с надменными и чопорными коллегами, а к тому же она уже и договорилась с ним чуть позднее улизнуть в «Гладкое брюхо», где их ждал истомленный любовью Антон Петрович, посвященный. Петя Чур обещал подруге отменное приключение, а развивая весьма сомнительную философию, даже выдвинул гипотезу, что связь с простым смертным, возможно, решит личную судьбу Кики Моровой гораздо благополучнее, чем должна решиться нынче судьба всего их синклита.

Кики Морова не слишком-то доверилась этой философии, но охотно согласилась отправиться с дружком в увеселительное заведение, ибо втайне ее странным образом прельстила перспектива сгинуть не среди своих, а в одиночестве, может быть, даже и впрямь в объятиях простого смертного, что было бы весьма пикантно и оригинально. Она уже представляла себе ужас Антона Петровича, когда тот обнаружит рядом с собой не нежную возлюбленную, а какое-нибудь мерзкое созданьице, упырька, анчутку или вовсе пустоту. Знала она и о том, что для самого Антона Петровича такое преображение возлюбленной может обернуться гибелью, но столь простая угроза и маленькая, как бы игривая беда не могла, разумеется, остановить ее.

Вальс, на проходку в котором была делегирована Кики Морова, на площади популярностью не пользовался. И хотя коршунам и ястребам беловодского правительства в душе было все равно, каким маневром будет упразднена позорящая их клан деятельность пьяного чиновника, вопрос о вальсе они поставили категорически, ребром. Они стояли, суровые и злые, и требовали вальса, чтобы дамы могли пригласить кавалеров, но ни музыканты, ни танцоры, ни гогочущие и хлопающие зрители не слышали их в невообразимом гаме, в том хаосе звуков, который вулканным взрывом стоял над площадью. И захотелось им проклясть город, подвергнуть его разрушению и резне, какую знавал он в былые времена, обречь его на вечные земные муки, а мертвецов его, сходящих в царство теней, предать абсолютной безысходности.

Секретарша, видя неразрешимость проблемы и скучая от такого конфликта, превысила свои полномочия и, если позволительно так выразиться в данном случае, порвала выданный ей мандат, больше уже не заботясь от соблюдении лица. На глазах удивленных, раздосадованных и возмущенных коллег она задрала юбку и пустилась в пляс рядом с неугомонным Петей Чуром. Ее стройные смуглые ноги, обнаженность которых вдруг поднялась выше всяких допустимых приличиями пределов, мелькали и сновали как воплотившиеся, зажившие своей отдельной жизнью символы сумасшествия. С гиканьем она бросала то одну ногу, то другую на высоту, под которой свободно проносился увлекавший за собой прочих безумцев Петя Чур и даже успевала сотворить некие па комбинация из оседлавших друг друга вспотевших и совершенно потерявших разум танцоров. Неповиновение властям, желавшим вальса и приличия, было полным, наглядным, вызывающим, но когда иные из власть предержащих обратились к мэру с требованием прекратить безобразие, он только пожал плечами и вновь обратил на площадь ласково улыбающийся взор.

Когда мэр скрылся в дворце, Кики Морова повлекла туда же своего друга. Толпа не хотела отпускать их, а детишки повисли на секретарше и чиновнике, и Кики Морова, сладострастно улыбаясь, гладила их животики, перебирала хищными пальцами хрупкие члены, воображая, как хрустели бы на ее зубах их нежные головенки и косточки. Освободившись от этого груза, они вошли в мэрию, где в парадном зале был накрыт праздничный стол. Подбоченившаяся Кики Морова громко расхохоталась.

— Вы всегда начинаете с великолепия, а кончаете развалом и свинством! — крикнула она собравшимся, которые чинно прохаживались по зале или тихо переговаривались в ожидании сигнала к началу пиршества.

Никто не откликнулся, все постарались пропустить сатиру девицы мимо ушей, с одной стороны, увлеченные идеей последнего пира, а с другой, сознавая, что Кики Морова права, что так оно и есть, что они хороши, пока надо держать дистанцию от простого народа и томиться в ожидании зовущего за стол гонга, но за столом, после первой же рюмки, превращаются в настоящих бесов. Кики Морова знала и то, что сама отнюдь не стоит вне общей участи и с ней за столом происходит то же, что со всеми, так что смеялась она и над собой. Знал все свои слабости и мэр. Он печально опустил голову, посмотрел себе под ноги, на мгновение задумался. И он превратится в свинью и не заметит, как произойдет настоящее превращение, удаляющее его от власти, от Беловодска, с которым он чувствовал себя кровно связанным и который покидал с сожалением. Но обязанности хозяина звали его, и он ударил в гонг.

Сели за стол. Вино полилось рекой, и слугам приходилось бегать сломя голову, меняя закуски. Дамы декольтировались гораздо смелее, мужчины отшвырнули галстуки, расстегнули воротники. Некоторым дамам уже показались твердыми стулья, и они пересели на колени кавалерам, а те, смеясь, снимали с них туфельки, наполняли их вином и пили из них. Странное дело, мэр не хмелел, его голова оставалась ясной, он отнюдь не превращался в свинью, хотя не отставал от других в питье. Вот что значит сила воли! Да, воля берегла его, сила ее возносила его над убогими и смрадными. Он видел, как Кики Морова и Петя Чур поднялись со своих мест и, стараясь остаться незамеченными, выскользнули из зала, и не остановил их, пусть идут, пусть встретят свою судьбу там, где им хочется!

Но что же значит эта трезвость и ясность? Почему сила воли не возбраняла ему распущенности и непотребств раньше, но хранит от них сегодня? И он подумал, что еще, может быть, ничто не решено. Его гадание, его сон, они, возможно, не ведут никуда дальше его личной воли, озабоченной поведением сподвижников и требующей наказания для них, тогда как небеса и боги могут предполагать совсем другое. Эти пьяные, ненасытные, прожорливые, развратные существа, вообразившие себя властелинами человеческих душ, заслуживают кары, и не исключено, что лишь желание покарать, хотя бы приструнить, напугать, обескуражить их побудило его возвестить конец и крах. Может быть, смешно и думать о том гадании как о настоящем, заслуживающем внимания. Всего лишь шутка забавного Онисифора Кастрихьевича!

Так и есть. Да, пожалуй. Ну а если катастрофа все-таки разразится? Не будет ли это означать, что он усилием собственной воли погубил мнимых и дутых властелинов, а заодно с ними и себя?

--

Мечтам Макаронов в этот ажиотажный день принять, разумеется с прицелом на добрую наживу, в «Гладком брюхе» особенно изысканную и зажиточно-расточительную публику не суждено было сбыться. Благородные кутилы и их роскошные дамы еще отсыпались, когда в заведение повалили посетители более чем сомнительного пошиба, с возбужденной завистью к тем, у кого праздник каждый день, и зреющим бунтом в сердцах. Они уже давно косились и, так сказать, зарились на кафе, куда по бедности не имели доступа, и определенно решили, что в день города и оно открыто для них. Макаронов нахмурился, но промолчал, пока еще дремавших демонов народной гордыни и своеволия лучше было не тревожить.

Подвыпившие пролетарии и крестьяне из окрестных сел, наслышанные о неких бесовских игрищах, под видом борцовских состязаний проводившихся в «Гладком брюхе», переступали порог вертепа, озирались с любопытством и заведомым отвращением к буржуазным забавам и быстро затихали, видя внутреннее благолепие и ту вымученную любезность, с какой их принимал хозяин. Пришли некоторые из тех артистов, что творили на площади живой памятник беловодской славы. Фаталист, Пушкин и Горький пили водку за столиком у окна и о чем-то пьяными голосами бранились между собой. Заявлялись и вовсе обрюзгшие, побитые, неопределенного возраста субъекты, однако Макаронов распорядился не гнать их, а усаживать за столы и обслуживать так, как если бы и они имели право на услуги. Так налаживался компромисс. Праздник есть праздник! Посетители жаждали поглазеть на знаменитых борцов — пожалуйста, Макаронов пригласил артистов на эстраду, но сам, между прочим, вместе с ними не вышел, сочтя, что это бутафорское, для отвода глаз, выступление вполне обойдется без судейства. Борцы тоже отнеслись к своему номеру без должного профессионального азарта, лениво повозились по сцене, а как только почувствовали, что зрители утратили к ним интерес, переключившись на спиртные напитки, поспешили убраться в свой угол. Красный Гигант жадно набросился на еду, аппетит у него был волчий, и он не мог нахвалиться своим превосходным стулом.

Публика от души радовалась бесплатно подаваемым напиткам, но в душе Макаронова нарастал протест. Этак недолго и разориться. Он уже собирался поднять вопрос об оплате, прямо поставить его перед разлакомившимся на дармовую выпивку быдлом, когда в кафе вошли Петя Чур и Кики Морова. У Макаронова отлегло от сердца, ему казалось, что он будет понят этими благородными господами и его действия, только по видимости корыстные, а в действительности естественные для всякого разумного дельца, найдут у них полную поддержку. Воодушевленный и чуточку забывшийся, он даже не поздоровался с дорогими гостями и сразу пустился жаловаться им на распустившийся, вышедший из-под экономического, свойственного всем демократически цивилизованным странам контроля народ. Петя Чур быстро поставил его на место, заявив:

— Пусть гуляют, я плачу! — и толкнул владельца кафе в грудь.

Макаронов устыдился. Этот чинуша, естественно, всего лишь показывал гонор, шикуя перед дамой щедростью и широтой своего нрава. Но и Макаронов был широк.

— Да нет, я ничего… Мне не жалко… — пробормотал он, от смущения скрючивая пальцы, играя ими в воздухе. — Пусть пьют… я не против… Я люблю народ…

Петя Чур вдруг сунул ему натуральную охапку ассигнаций, прямо в его согнутые крючками пальцы. Макаронов и рад бы отпрыгнуть от этой позорящей его доброе имя демократа и честного предпринимателя охапки, оттолкнуть ее с презрением, отшвырнуть от себя, как нечто грязное и подлое, а не тут-то было! Бумажки ловко и туго уложились между скрюченными пальцами, и никакой силой уже невозможно было выковырять их оттуда, не то что с презрением отшвырнуть. И вот Макаронов, преуспевающий владелец кафе, предприимчивый малый, толстосум, одетый клоуном и с кучей денег в руках, пошел между столиками, рассказывая пьяным посетителям о щедрости чиновника мэрии, который всех угощает и даже дал ему, Макаронову, куда как знатные чаевые.

А Голубой Карлик сидел помертвевший, с остановившимся сердцем, с какой-то возней теней в душе. Кудесники шли через все кафе прямо к столику артистов, и Петя Чур смотрел серьезно, как человек, исполнивший чрезвычайно важную миссию, а Кики Морова, прекрасная, свежая и загадочная, добродушно улыбалась ему, Антону Петровичу. Приходилось верить в эту сбывшуюся грезу, в это чудо, иначе как объяснить слабость, обуявшую и раздавившую его, нежелание жить, нежелание встречаться и говорить с прелестной секретаршей? Оттянуть встречу, отодвинуть роковую минуту — чего другого он мог желать, видя эту соблазнительную и страшную женщину?

— Антоша! — торжественно и даже не без суровости провозгласил Петя Чур. — Я исполнил твою просьбу. Я привел ее, твою возлюбленную.

Красный Гигант не верил своим ушам. Чиновник говорил о любви Голубого Карлика, об исполнении его любовных мечтаний. Его возлюбленная здесь и, судя по всему, готова броситься в его объятия. И кто же эта возлюбленная? Да та самая особа, от злопыхательских чар которой они, и в особенности он, Красный Гигант, до сих пор терпят мучения, унижения, насмешки.

Голубой Карлик, опустошенный и беспомощный, потерявший желания и интерес к жизни, только издал неприятный клекот, ничем другим ответить на реплику Петю Чура и сам факт появления его так называемой возлюбленной он не сумел. Опустив голову, он ерзал на стуле, юлил, уворачивался от подарка судьбы, готов был провалиться сквозь землю, на его щеках проступил румянец. И это человек, который собрался искать третий путь! Красный Гигант прикрыл глаза ладонью, сгорая от стыда за своего приятеля. Еще один человек, Питирим Николаевич, был вовлечен в эту сценку, находился в кругу занятых в ней лиц, хотя выражалось это лишь в том, что писатель, так и не покинувший друзей, спал, положив голову на стол. Но именно он внес некоторую разрядку в напряжение, возникшее из-за того, что Антон Петрович ничего вразумительного не мог ответить заботливому Пете Чуру и как будто не только не воодушевился появлением Кики Моровой, но даже и вовсе не хотел ее видеть. Питирим Николаевич неожиданно проснулся и поднял голову. Держа, как вышколенный ученик, руки сложенными на столе, он обвел кафе, а затем и собравшихся за столиком мутным и недоуменным взглядом, наконец его выбор пал на секретаршу мэра, и он уставился на нее не то с надеждой, не то с восторгом, не то с затаенной тревогой. Он словно еще сам не решил, как ему относиться к девице, а может быть, просто гадал, и не без мучительности, откуда она здесь взялась и что лично для него означает встреча с ней. Эта неопределенность длилась с полминуты, все молчали и ждали. Кики Морова, продолжая, как и Петя Чур, стоять, отвечала пьяному насмешливым взглядом темных загадочных глаз.

— Милая, прекрасная! Чаровница! — вдруг выпалил Питирим Николаевич. — Мой друг… поймите, я не о себе, я о своем друге… Больше, чем друге… о своем бедном мальчике, моем сыне! Он в тюрьме — это злодейское деяние порочных и жестоких людишек. За что? Полная несправедливость! Он заслуживает иной участи. Но кое-кто счел, что он должен быть примерно наказан… за то, что слегка припечатал, знаете ли, издателя Плинтуса… можно подумать, что сей тип заслуживает лучшего обращения! И малость набедокурил в забегаловке, где мы с вами сейчас, кажется, находимся… Но в действительности изощренные, инквизиторские умы хотят наказать его за то, что у него образовалась клешня вместо руки… Да, клешня, как у рака. Но как за это можно наказывать? Какая же вина за человеком, если с ним происходит подобное? Сам человек не способен ни желать, ни сделать себе подобного, вы со мной согласны, милая красивая женщина? Это с ним сделали другие… не будем уточнять, но… Дорогая госпожа, я ведь помню нашу первую встречу, хотя вы, может, и не помните… Особняк вдовы Ознобкиной, где я вкушал — увы, было дело — великолепную осетрину… Пальчики оближешь! Надеюсь, вы вспомнили… И я не без оснований полагаю, что вы могли бы исправить положение, стоит вам этого пожелать. Я верю, что не без оснований полагаю, да, — стал вдруг как-то заговариваться писатель, — полагаю, что у меня есть все основания полагать и верить, что не без оснований… то есть нахожу небезосновательными моим предположения и даже некоторые догадки…

Петя Чур хотел было что-то сказать, но секретарша жестом остановила его.

— Я все сказал, — закончил Питирим Николаевич. — Возможно, вы уже поняли, что я к вам с просьбой… да, своего рода прошение… разумеется, и жалоба на следователей, газетчиков и издателей, которые ведут себя недостойно, вероломны, но это второе… Я прошу об одном: освободите моего мальчика! Ему не место за решеткой. Негодяи придумали, что он-де обязан взять на себя всю вину нашего города, сознаться в ней, покаяться со слезами на глазах. Его казнят, а город очистится! Но как это может быть? Помогите, гражданочка! Освободите ни в чем не повинного мальчишку!

— Вы полагаете, это в моих силах? — осведомилась Кики Морова, не тронутая мольбами писателя, но и не отвергающая общение с ним.

— Верю! Убежден! Восстановить справедливость? Да для вас это…

— А вот я как раз не уверена, — перебила Кики Морова. — Дело в том, что мои силы на исходе… Ну, так бывает. Как раз сейчас… Жаль, что вы не обратились ко мне раньше, я, возможно, помогла бы вам, если бы, конечно, находилась в добром расположении духа. Я почти уверена, что помогла бы. Вы мне нравитесь.

— Но почему вы не хотите помочь сейчас? Отдать распоряжение следственным органам…

— Я не распоряжаюсь ими, не в моей власти вмешиваться в их дела.

— Ах, перестаньте!

— Ну да, конечно. Я могла бы обратить на это дело внимание мэра, попросить его о заступничестве… это путь, но, боюсь, мы опоздали.

— Так почему бы вам не применить… нет, давайте уж начистоту! — закричал Питирим Николаевич. — Волшебство… давайте будем называть вещи своими именами! Чудо, мы его требуем, ждем… совершите чудо для моего мальчика!

— Но это, вероятно, будет стоить мне жизни, — возразила девушка спокойно и села на колени к писателю.

— Вы шутите? — спросил тот, нежно обнимая ее крепкие плечи. — Будет стоить вам жизни? Вы определенно шутите. Знаете что, давайте выпьем водки.

— Я вовсе не шучу. Кстати, от вас дурно пахнет, вы, похоже, не следите за собой. А впрочем, все равно… И этот ваш запах, и все прочее, и моя жизнь… Насчет водки — это да, налейте. Вы просите чуда? Я согласна!

Петя Чур встрепенулся:

— Но мы пришли сюда совсем для другого, Кики, а заниматься каким-то бедным мальчиком, сама понимаешь, слабое развлечение…

— Слушай, изыди, — отстранил его Питирим Николаевич. — Не лезь не в свое дело. У тебя слишком длинный нос, и я могу его укоротить… А вы, светлая и добрая красавица, сделайте все от вас зависящее сейчас, я прошу вас… я охвачен нетерпением, весь горю! Эй ты, жирная свинья, освободи место для дамы! — отнесся он к Красному Гиганту. — Чего расселся?

Питирим Николаевич был как в горячке и рассыпал оскорбления направо и налево, но окружающие сносили их безропотно, с пониманием его состояния. Ему нужен был простор, сильным движением он пересадил Кики Морову на место, послушно освобожденное для нее Леонидом Егоровичем, а сам непринужденно развалился на стуле в ожидании чуда. Антон Петрович смотрел на девицу словно зачарованный. Судьба мальчика, о котором твердил пьяный писатель, была ему в сущности неизвестна и безразлична, но он вдруг ужасно пожелал, чтобы у Кики Моровой получилось то волшебство, которое она, судя по всему, собиралась совершить.

Все столпились возле красавицы секретарши, не спуская с нее глаз, даже за соседними столиками уже проявляли любопытство, а некоторые из тех, кто еще держался на ногах, встали и влились в круг, образовавшийся вокруг чародейки. Наступила тишина. Изумленный ею, Макаронов подошел поближе узнать, в чем дело, да так и замер на месте с разинутым ртом. Кики Морова сидела, немного откинув назад голову и широко раскрыв глаза, ее нижняя губа приоткрылась, обнажив ровные белые зубы. Она смотрела, казалось, в глаза зевакам, каждому в отдельности и никому в частности, по существу не видя никого.

Ждали, что произойдет нечто необыкновенное, но ничего особенного не произошло. Разве что по лицу Кики Моровой заструился пот да прошла легкой волной судорога.

— Вот и все, — сказала она вставая.

— Правда? — вспыхнул и засуетился писатель. — Нет, действительно? Вы это серьезно? Но как же…

— Если вы поторопитесь к тюрьме, вы еще успеете встретить возле ее ворот вашего мальчика, — перебила волшебница с холодной усмешкой.

Пьяный Пушкин выступил вперед и, в порыве поэтического воображения разметав полы черного плаща, принялся неистово бить в ладоши. Сначала неуверенно, а затем распаляясь, его поддержали остальные. Макаронов оттеснил Пушкина и стал работать ладонями на износ. Горький плохо понимал происходящее и шумел просто потому, что шумели все вокруг. Он выпячивал узкую цыплячью грудь, воздевал руки к потолку и, закатывая глаза, сладострастно блеял «браво», а Фаталист взобрался на стол и, по-прежнему воображая себя отлитым в бронзе, утвердился в глубокомысленной позе. Единственный настоящий в этом вихре лицедеев писатель, Питирим Николаевич, засуетился пуще прежнего:

— Бегу, бегу! Я вам верю, прелестница! Вы освободили его! Дайте водки! — хрипло крикнул он. — Это такой момент в моей несчастной жизни… радость-то какая!

Кто-то подал ему полный до краев стакан, и Питирим Николаевич с жадной торопливостью его осушил.

— Я совсем спился, я конченый человек! Но мальчик свободен… я верю, мальчик на свободе, и это главное…

Наконец он подался к выходу. Из всех, кто гадал, действительно ли Кики Морова совершила чудо или только избавилась от назойливого писателя, сыграв с ним злую шутку, один лишь Антон Петрович присматривался к ней без задней мысли, каких бы чудес попросить и для себя. И он осознал, что Кики Морова после того, что она проделала, сидя на стуле с отвисшей нижней губой, сильно изменилась, как бы осунулась, отчасти даже подурнела, истончилась. Выходит, ей стоило огромных усилий… но что именно? Стало быть, она действительно совершила чудо! У Антона Петровича голова пошла кругом. У него и раньше была возможность убедиться в сверхъестественных способностях девушки, он видел ее в деле, но никогда не видел он, чтобы она, во-первых, употребляла эти способности во имя благой цели, а во-вторых, чтобы это настолько лишало ее сил. Было отчего закружиться голове. Антон Петрович медленно, превозмогая слабость в коленках, встал, приблизился к секретарше и тихо произнес:

— Я восхищаюсь вами…

Она посмотрела на него с улыбкой.

— А, это ты… И что же, ты все еще любишь меня?

— Он начинает любить! — вмешался иронический Петя Чур. — Начинает понимать и ценить тебя, милая!

Зеваки, подуставшие было, вновь оживили свои силы и захлопали с удвоенной энергией.

— Кики Морова! Я люблю вас с каждой минутой все больше и больше, — твердо дал отчет в своих чувствах Голубой Карлик. — Я люблю вас больше собственной жизни, больше всего, что мне дорого, что я только могу представить и вообразить… больше матери…

— Что говорит этот человек! — с тоской воскликнул Красный Гигант.

Его приятель как бы огрызнулся:

— Я и сам не понимаю, что говорю, откуда это все… Я не знаю! Но я люблю, и это правда!

— И ты хочешь быть со мной? — лукаво прищурилась девица.

Антон Петрович готов был рухнуть перед ней на колени, сейчас, при всех, на глазах у сотен, у тысяч свидетелей. Нежная, горячая слабость плескалась в нем.

— Еще бы… я могу надеяться?.. быть с тобой… когда? смею ли я в самом деле надеяться?..

И как Голубой Карлик уже почти не сознавал, что с ним и что такое он говорит, так и Красный Гигант, глядя на его муки и необычайные, едва ли не завидные подвиги любви, если что и сознавал, так прежде всего то, что почва уходит из-под его ног. Надо же было этому человеку пройти долгий путь дивных приключений и невероятных страданий, из подающего надежды политика превратиться в без пяти минут знаменитость арены, чтобы в конце концов заплясать на цыпочках перед сомнительной особой, к тому же повинной во многих его несчастьях! Леонид Егорович не понимал этого, сомнения раздирали его, ему казалось, что он видит сон. Антона Петровича не иначе как опоили приворотным зельем! В его-то положении, в его годы, ему, семейному человеку, которому только и осталось думать, как бы вырваться из унизительного состояния, вдруг взбрело на ум упадать вокруг девицы, словно он безусый юнец, чья голова начинена романтическими бреднями. И Леонид Егорович, тоскуя, страшась втайне, что его друг, может быть, проведал что-то и делает именно то, что следовало бы делать и ему, но что он делать никогда и ни под каким видом не сумеет, вскричал:

— Схаменись, Антон Петрович! Эта женщина опасна, она погубит тебя!

— Все, молчи, теперь помалкивай, Леонид Егорович, — ответил влюбленный, сверкнув в сторону друга сердитым взглядом. — Молчи… не понимаешь… вот и молчи! — А затем, ласково и сладко усмехнувшись Кики Моровой, дал дополнительное разъяснение: — Он не понимает, несчастный… А я свою участь решил!

Это более всего пугало Леонида Егоровича — вдруг он действительно чего-то не понимает? упускает некий шанс? Он смотрел на происходящее чуточку плача.

— А что, если он прав и я тебя в самом деле погублю? — вполголоса спросила Кики Морова приблизившегося к ней артиста. — Или ты меня совсем не боишься?

— Я с вами ничего не боюсь… мы вместе… чего же мне бояться?

— Вместе… — Девица покачала головой. — А не надо бы. Твой друг прав, я опасна. Это очень опасно, парень, ты рискуешь. Или тебе по душе риск? Может быть, хотя… В общем, ты сам должен решить. Здесь есть комната, где мы могли бы уединиться? Мне надо отдохнуть, а ты побыл бы рядом… Если, конечно, склонен рискнуть. — Заметив, что «парень» собирается заговорить, и сообразив, что ничего, кроме патетических речений, от него теперь не услышишь, она властно зажала ему рот рукой: — Давай без лишних слов. Как насчет комнаты? Это единственное, что меня сейчас интересует.

— Есть комната, в которой мы с Леонидом Егоровичем переодеваемся перед выступлением… это здесь, недалеко… Вас устроит? Ах, скажите, вам плохо? — воскликнул Антон Петрович, и тревога исказила его лицо.

— Ладно, отведи меня в эту комнату. — Но уже у служебного выхода возле эстрады Кики Морова внезапно остановилась и, положив руку на плечо своего спутника, с неожиданным волнением воскликнула: — И все же подумай, еще есть время, это впрямь опасно!

— Я готов… — ответил мужественный артист.

Они перешагнули порог.

— Что же происходит? — едва слышно пробормотал совершенно сбитый с толку Красный Гигант.

Петя Чур, присев напротив, насмешливо посмотрел на него.

— Любовь, приятель, молодость берет свое… Эй, человек! — крикнул он стоявшему поодаль Макаронову. — Вина!

— Слушаюсь! — рявкнул Макаронов и бросился исполнять распоряжение.

— Любовь? Но вы сказали — молодость… Это верно в отношении вашей… спутницы, а что касается моего друга — это он-то молод? Он ничуть не моложе меня, смею вас заверить… Значит, и я мог бы? Но для чего? И я, вы видите, не делаю этого. Более того, я не понимаю, зачем он…

— Не будьте таким скучным, серым, тоскливым, — прервал артиста Петя Чур. — Порадуйтесь за них!

— А вы радуетесь? Да, возможно… Но я не уверен, что и в самом деле есть повод для радости… Хотя, если у него что-то получится… в таком романе, в таком сложном переплетении судеб и весьма фантастическом приключении… Нет, в каком-то смысле я за него рад, но более всего я, разумеется, удивлен… ведь мы намеревались подзаняться совсем другим… Скажем, поисками третьего пути… Но это вас вряд ли интересует.

— Совершенно верно, нимало не интересует.

Леонид Егорович взял со стола ломтик хлеба и нервными пальцами скатал шарик.

— Впрочем, раз уж мы начали говорить обо мне, так давайте и продолжим… — сказал он. — У меня ведь тоже имеются претензии… ну, пожалуй, следует выразиться помягче, назвать это просьбами, а чтобы вас не утомлять, просто одной-единственной просьбой. Наверное, вы понимаете, о чем речь… то есть это нечто в том же роде, что и у Питирима Николаевича, писателя, которому ваша подруга… теперь подруга моего друга… помогла. Простите, я немного путаюсь, но я вовсе не пьян, как может показаться, это от волнения… Я волнуюсь… Вы видите мою непомерную толщину? Вряд ли ее можно найти естественной, хотя она, разумеется, в некотором роде способствует моим успехам на сцене, если начистоту, то и создала их… Но это противоестественная толщина, нездоровая… я был бы счастлив от нее избавиться! И вряд ли я открою вам большую тайну, если скажу, что повинна… ну, не повинна… да и никакой смертельной беды тут нет, так что никоим образом не повинна… тут что-то другое… в общем, эту шутку со мной сыграла ваша подруга! Веселая шутка, спору нет, хотя правда и то, что я еще не нашел времени посмеяться над ней, все дела да дела… жизнь завертела, и все именно после того, как ваша подруга проделала со мной этот фокус. То же было и с моим другом Антоном Петровичем, но… посмотрите на него, он строен и приударяет за слабым полом, как желторотый юнец! А я…

— Я устранил лишний вес, который мучил вашего друга, — важно заявил Петя Чур.

— Правда? Вы? Неужели? Это так интересно! А я ничего не знал! Но почему у него? Почему у него — да, а у меня — нет? Тут что… между вами состоялся торг?

— Не завидуйте ему.

— Почему? Как же, как не завидовать? Он обрел истинную форму, а я…

И снова чиновник не дал ему договорить.

— Он рискует жизнью, — сказал он.

— Откуда вы знаете? Ну, этого никто не может знать, и вы сказали это лишь бы сказать… Или ему что-то угрожает? Какой-то заговор вокруг него? Я хотел бы внести ясность в этот вопрос. Но я не должен забывать и о своей просьбе, которую до сих пор не высказал… Вы уже, конечно, догадались… Я прошу вас помочь мне, снять с меня этот груз, убрать эту ужасную мясистость!

Высказав главное, Леонид Егорович поднял голову и взглянул на собеседника. Страшная пропасть пролегла тут между ними, близко сидящими и обменивающимися репликами. Петя Чур смотрел на вспотевшего от собственного многословия артиста как в пустоту. Казалось, он уже не слышал обращенных к нему слов, восклицаний, мольб, во всяком случае не услышал главное. Леонид Егорович напрасно ждал ответа. Прибежал Макаронов с вином.

А что же происходило в это время с Русланом, бедным мальчиком, столь неумеренную, доходящую до болезненного заботу и тревогу о котором выказывал писатель Греховников? С ним происходили довольно странные вещи. Однако он и сам впоследствии не мог вспомнить, как очутился за воротами тюрьмы, впрочем, все те, кто его в ту тюрьму упек, потом не могли уже вспомнить и понять, что побудило их сделать это. Так что юный герой очутился в более выгодном, нравственно более высоком положении, нежели его гонители, ибо сохранил, по крайней мере, некие серьезные и глубокие впечатления от своего пребывания за решеткой, т. е. поднабрался важного житейского опыта, тогда как всякие там следователи, свидетели обвинения и сокамерники, не простившие ему безобидного свиста, отчасти как бы впали в детство, в своего рода слабоумие. Зрелые, сообразительные и деятельные во всем прочем, эти господа высокого и не очень ранга навсегда приобрели «пунктик» (можно сказать, Русланов комплекс), при вступлении которого в действие начинали ужасно путаться, стыдиться самих себя, не могли ничего объяснить, краснели и трусили, подозревая, что за этим темным местом кроется нечто позорящее их.

Как уже сказано, Руслан в последующие времена не мог вспомнить своего исхода из тюрьмы, но это не мучило и не смущало его, напротив, казалось ему доброй, чудесной сказкой, которую он, правда, подзабыл, но когда-нибудь непременно восстановит в памяти. Поэтому приходится в описании его непредумышленного, громом с ясного неба грянувшего бегства опираться на обрывочные, невнятные и порой несомненно восходящие к жанру фантастики рассказы очевидцев. Из этих рассказов явствовало, что Руслан внезапно выкарабкался из-под нар, куда его затолкала воля камеры, шагнул к двери и прошел сквозь нее прежде, чем сокамерники, потрясенные таким святотатством, успели произвести нечто большее, нежели нечленораздельные возгласы изумления и протеста. Так же легко и беспрепятственно миновал узник охранника, дежурившего в коридоре, спустился на первый этаж к выходу, где без малейших затруднений пересек полосу заграждений в виде решеток, прошагал по тюремному двору и вышел за солидные, достойные украсить экспозицию иного музея ворота. По словам очевидцев, парень продвигался вперед как сомнамбула, как зомби, в общем, как человек, которого ведет таинственная сила и который сам не сознает всей необычности происходящего с ним, и это поражало их, уязвляло, повергало в задумчивость. Тут что-то не так, дело нечисто, был общий их вывод, изречение застигнутого врасплох ума, едва ли вообще подготовленного к подобным казусам. Эти очевидцы в один голос утверждали, что в какой-то момент не скрывающий своих намерений беглец внимательно посмотрел на то, что сделало его имя известным всей тюрьме, и они посмотрели тоже. Что бы это могло быть? В этом месте своего рассказа очевидцы улыбались чуточку снисходительно, с видом некоторого превосходства. Разумеется, знаменитая клешня! И тут впору было протереть глаза: никакой клешни, парень шел, задорно помахивая целехонькими здоровыми руками.

Но что же такое поведение самих очевидцев? Никто из них не сумел противопоставить по-своему величавому шествию арестанта, на глазах становящегося бывшим, ничего, кроме сбивчивого лепета и судорожных и бесплодных попыток вырваться из тенет какого-то колдовства, парализовавшего их. И эти очевидцы постарались забыть случившееся, так что происшествие, о котором в первую минуту было много шума, словно вдруг потускнело, каким-то образом утратило в их глазах всякую остросюжетность и привлекательность и отнюдь не стало легендой. Бывшим сокамерникам Руслана не нравилось вспоминать это событие потому, что они, мнившие себя всесильными по отношению к жалкому уроду, были очень уж поражены и оскорблены его своеволием и тем превосходством над ними, которое ясно выразилось в его прохождении сквозь железную дверь. Охранникам, проявившим столь нелепую беспомощность в поимке опасного преступника, что никакого намека на эту самую поимку и не было, забыть о случившемся приказал начальник тюрьмы, ибо не мог допустить, чтобы несостоятельность его подчиненных стала достоянием гласности. А следователю, который занимался делом Руслана, и недосуг было помнить: он неожиданно получил повышение. Никто не знал причин, заставивших этого следователя держать в тюрьме Руслана, тем более что составленное на того досье бесследно исчезло, однако всем представлялось, что следователь в этой странной ситуации вел себя на редкость достойно и заслужил поощрение. Поэтому он, не раскрывший ни одного мало-мальски серьезного преступления, стал начальником над коллегами, иные из которых имели баснословный послужной список, благородно убеленные сединой виски и целую кучу свинца в различных частях не раз подвергавшегося невероятным опасностям тела. Если заглянуть в еще более отдаленное, но вполне обозримое будущее, то вот она, возможность полюбоваться нашим следователем в еще более отрадные, цветущие, успешные минуты его существования: он уже судья, напустивший на себя чрезвычайно строгий вид, который отнюдь не обманчив, ибо к беспрерывному вынесению суровых приговоров этот господин приступил с неутолимой жаждой поскорее покончить со всякими проявлениями зла.

22. Событие

Единственный из смертных, кто в чудесном вызволении Руслана имел не смутную озадаченность, не ущемление амбиций или явное стремление спрятать концы в воду, а определенную и великолепную цель, был Питирим Николаевич. Он все знал, тайна вызволения лежала перед ним как на ладони. Это именно он добился справедливости, он воззвал к человеколюбию девушки, которой, в общем-то, скорее всего нет никакого дела до людей, и она, восхищенная смелостью и вдохновением его обращения, сотворила для него чудо. И ничего так теперь не желал Питирим Николаевич, как поскорее добраться до ворот тюрьмы, заключить Руслана в крепкие мужские объятия и отправиться с ним в ближайший кабачок, дабы отметить освобождение бедного, перенесшего столько незаслуженных страданий мальчика. Это и было его целью.

Питирим Николаевич достиг в эту минуту столь тонкого чувственного возбуждения и вместе с тем такой простоты, незатейливости, что меньше всего думал о самом Руслане, предпочитая отдаваться грезам о том, как они всласть отведают вина. Что очень существенно — на дармовщинку. Сознание, сильное предощущение этой сладости, как бы уже отчасти находившейся у него во рту, одолевало писателя. Его не занимало, как и почему в городе вдруг стали бесплатно угощать вином, он не ставил вопрос, чьи это щедроты и чем они вызваны, главное, что они в наличии, они есть, так уже устроено на городских улицах, и это хорошо. Он поведет Руслана по этим улицам, широким жестом приглашая его к лоткам с дармовой выпивкой и закуской, и, окруженный аурой таинственности и некоторого изысканного легкомыслия, предстанет перед своим юным другом и сыном творцом этого изобилия, создателем рога, из которого безвозмездно сыплются роскошные блага, за что он не требует себе ни награды, ни даже славы. Он сделал это для Руслана. Он дарит славному мальчугану празднично убранный, беззаботно веселящийся город.

Между тем город, сохраняя еще праздничное убранство, веселился уже не вполне беззаботно. В развитии пира зазвучали тревожные нотки, яд влился в умы, и людям захотелось уже не сверкать спицами в некой нарядной триумфальной колеснице, а торжествовать на куда как более почетных местах и с твердой, последовательной и ничем не ограниченной непосредственностью. В какой-то момент им показалось, что праздник, в который они простодушно и доверчиво включились, не их праздник, а надувательство, карнавал, на котором их дергают за ниточки, чтобы они изображали беспечно пирующий сброд. И они подумали, что еще есть шанс превратить то, что было им навязано, в свой праздник, повернуть все по-своему, а на претензии устроителей усмехнуться холодно, презрительно и победоносно.

Им воображалось, как они восходят на высокую гору, или на какой-то гребень, нечто вроде вала, возникающего как из-под земли единственно по их желанию и требованию, или на высоченную волну, которая, опять же по их прихоти, в нужный момент пронесется через город, потопляя ненужных, а нужных вознося наверх. И с вершины они окинут затаившийся, враждебный мир, где столь многое долго возбуждало их мелкую, ничтожную зависть, тем самым холодно и презрительно усмехающимся взглядом, надобность которого с лихорадочным ожесточением вызревала в их сердцах. Само собой, и мечта эта должна была быть холодной, исполненной не мелочной злобы и ненависти, а беспредельного презрения, какого только и заслуживал мир удачливых, преуспевших, тех, что, бросая им кость, устраивает липовые праздники.

Но эта пронзительная мечта складывалась в головах людей, где мысли отнюдь не бегали с мышиной ловкостью, да и не были многочисленны, так что она, которую им почему-то хотелось видеть бездушной, ледяной, на самом деле происходила из горячки опьянения, из темного клубка глупости, невежества и раздражения, в котором алкоголь посеял быстрые плевелы. Они хотели скрестить руки на выгнутой колесом груди, выставить вперед правую ногу, принять гордый и неприступный вид, а в действительности забегали, засновали, глядя исподлобья и вообще как крысы. И оттого, что у них получалось так, а не возвышенно и величественно, они ненавидели друг друга даже больше, чем врагов.

Танцы на площади из прекрасной иллюстрации человеческого единения, девственного братства и чистого союза с весьма, по своему странному обыкновению, потаенной, но частенько рвущейся наружу, тоскующей страстью, которая, впрочем, не имеет точного, раз и навсегда определенного имени, превратились в дикое, первобытное неистовство. Теперь люди плясали безостановочно, исступленно, с непостижимым дрыганьем рук и ног, и это уже были не танцы. Воспаленным этим мученикам движения, претендующего на нескончаемость, представилось вызовом уединение мэра и его приближенных, их нежелание остаться на площади и до конца разделить с народом его простые радости. Раздались возмущенные возгласы: они пренебрегают нами! чистоплюи! спесивые, отвратившие взоры от родной земли, они гребуют нами, простонародьем! — и накал выражений быстро возрастал на вольтовой дуге, протянувшейся от языка к языку. В окна мэрии полетели камни. Толпа, потемнев и набычившись, шагнула к широким гранитным ступеням, поднявшись на которые, она достигла бы высоких дверей, за которыми и притаились их враги. Но как камни не достигали цели, натыкаясь на какую-то невидимую преграду, так не удался и штурм, ибо навстречу смельчакам уже бежали охранники и милиционеры, да и сама толпа в конце концов все-таки замешкалась, не решилась отчаянным и безрассудным броском преодолеть последнее расстояние. В воздухе замелькали дубинки, и на первый раз почти восставшее население было обращено в бегство.

Они рассеялись, побежали по улицам, ничего не соображая в горячке теперь уже бегства, а не бунтовщицкого вымысла. Бежали вместе со всеми купцы, скоморохи, ополченцы, святители и отшельники, кордебалетные девицы в купальниках. Из троих конных витязей двое в суматохе потеряли своих коней, свалившись с них во хмелю, и присоединились к пешему беспорядку, а третий доблестно удержался в седле и ускакал с площади вовсе не в забвении воинского долга, который обязывал его окидывать охраняющим взглядом дальние рубежи. Растекшись по улицам, эта пестрая публика стряхнула с себя панику и обрела героику грабежей и бесчинств. С предварительным, пока еще осторожным постижением открывающихся перспектив и только в стартовом запале, в начале замаха, сеятели хаоса удостоили вниманием лотки, у которых с незабываемой приятностью провели первые часы праздника и владельцы которых теперь отказывались обслуживать клиентов бесплатно. Лоточники помчались стремительно, спасая себя и, по мере возможности, товар, хотя в иных случаях последний они все же бросали, понимая, что налегке шансов спастись куда больше. И погромщики в иных случаях не накидывались на брошенные напитки и яства, а продолжали преследовать лоточников, настигали их и, повалив на землю, крепко били, сердито, но без ясной цели и смысла.

Разграбленные же лотки поджигали, и эти яркие костры полыхали уже во многих местах. Затем наступил черед машин, стоявших у тротуаров, их переворачивали, пинали и поджигали. Так было и на Кузнечной, и вдова Ознобкина, наблюдавшая за развитием событий в окно своего особняка, быстро пришла к выводу, что обещанный, напророченный Онисифором Кастрихьевичем конец света начался. Напрасно она посмеялась над старым ведуном и сочла его слова досужей выдумкой. Сила, которую воспел Шишигин, долгое время совершала лишь пробные вылазки, как было и в том случае, когда Кики Морова разорила ее гостиную и разогнала ее гостей, а теперь взялась за дело по-настоящему, склонив людей к одержимости насилием, — и что же может быть целью этой злой силы, как не гибель мира? и что такое происходящее за окном, на улицах, в городе, если не сумасшествие человеков, чреватое их погибелью? и если так здесь, в Беловодске, разве не так же повсюду? Это и есть конец света, и она, бедная вдова, одинокая женщина, рискует погибнуть в безумии, охватившем людей. Но она-то сохранила разум! Она помнит слова Онисифора Кастрихьевича и знает, что необходимо забыть о скарбе и позаботиться о душе. Только так она избежит вечных мук и обеспечит себе вечное блаженство.

В доме было тихо, а с улицы доносился грозный гул. Лезли, лезли на лоб глаза вдовы от ее великого и невыразимого изумления, от раздиравшего сердце трепета перед загадкой бытия, явившейся в образах, которые ни о чем ином как именно о конце этого бытия и свидетельствовали. Погибать ни за что ни про что, безвинно, за чужую вину чужого грехопадения, не хотелось, но этой неизбежности гибели, обреченности своей разделить со всеми общую судьбу Катюша как раз словно не ведала, не понимала толком и в точности, ибо на первый план выходила вполне живая забота о сохранении души, мысль о ее спасении для вечности. Надо было спасать душу. Проще простого погибнуть в такой ситуации, собственно, и действовать нет никакой нужды, сиди сложа руки да жди, когда за тобой явится костлявая, а для спасения души очень даже нужно было действовать, даже ловчить, и Катюша решительно ухватилась за эту нужность, распекая себя за то, что раньше ничем подобным не озабочивалась. Она вдруг забегала, засуетилась, лишь бы не сидеть сложа руки, не пялить вытаращенные глупые глаза в потолок или на улицу, где ужас взметывал к самому небу пыль, языки пламени и душераздирающие вопли. Нужность действия и отвлекала от сомнений, от печальных и опасливых дум, и радовала, и бодрила, хотя, конечно, нездоровой, жаркой, заходящейся бодростью. А как она, при ее неумелости и, в применении к вселенским масштабам катастрофы, неискушенности, могла действовать? Следует исчерпывающе, раз и навсегда ответить на этот вопрос, как и на все прочие сомнения: исключительно в согласии с резонами Онисифора Кастрихьевича, которые он привел ей на горе, в своем светлом и чистом домике.

Когда люди сердятся и режут друг друга где-то далеко, это смута, революция или война, имеющая научно объяснимые причины, а когда признаки бешенства налицо прямо у тебя под окном, это уже конец света. У вдовы Ознобкиной в одно мгновение ум зашел за разум, однако это выглядело так, как если бы она в высшем смысле «взялась за ум», больная, тяжелая наставлениями пророка. Сам же пророк, сидя на горе, оставался бесконечно удален от закипевшей внизу свары, он был необыкновенно прозрачен и пуст, неприхотлив и бездумен. Он стал как воздух и сквозь собственную прозрачность с задумчивостью сонного младенца смотрел вниз. В отдельном городке на склоне горы ничего не происходило, там властвовала тишина, а в большом городе, белевшем поодаль, поднимались кое-где кудреватые ленивые дымы. Пожар, размышлял Онисифор Кастрихьевич равнодушно, или кто балует как дитя малое, а то ведь, гляди-ка, больно много копоти и в разных местах, не иначе как запалили, пустили красного петуха, а может, костры жгут и через те костры скачут как бесы. Таким неспешным думам предавался мудрый старец. Праздник, объявленный мэром, не интересовал его, ему представлялось, что мэр бросил клич, люди тут же сбились в кучу, чтобы пить и танцевать, и эта куча подкатилась к самым его, Онисифора Кастрихьевича, ногам, а он склонился, поворошил ее палкой и, поморщившись, отвернулся: дерьмо! Сильно пришлось склоняться и, принюхиваясь, втягивать идущий снизу смрадный воздух, ибо далеки люди от проникнутой сознанием и духом пророка горы, от ее широко ступившей подошвы. Старик давно уже не спускался вниз, не хотел спускаться и знал, что никакая сила никогда не заставит его сделать это. Здесь, на вершине, у него все под рукой, все схвачено — и жизнь, и смерть.

Катюша вышла из дома, и коты, как бы чуя важность минуты, в дыбящей шерсть тревоге побежали за ней. Сама того не подозревая и ни на какую картинность не претендуя, вдова шагала как-то весьма эпически, хотя этому предшествовала жалкая лихорадка метаний в ставших чужими и ненадежными стенах, ничтожество последних сомнений и сожаление о вещах, которые приходилось покидать, отдавать на разграбление, тоска по исчезающему неизвестно куда и почему богатству, великолепию и сиянию. Но как только переступила порог, оставила его позади, мишурное откатилось в туман прошлого, и все в ней выросло и закруглилось, как в матрешке, правда, в особом аскетически-хмуром роде. Она широко и мощно переставляла ноги, скорбная и грандиозная, в старушечьем платочке, который неведомо как оказался на ее большой голове, и плавающая в болезненном огненном румянце как в томатном соусе, а четвероногие друзья, с их вздыбленной шерстью и неподвижно изливающими зеленую хищную злость глазами, в общем-то тоже не без солидности вышагивали рядом, предводительствуемые хозяйкой.

— Берите имение мое! — закричала вдова, восходя на какой-то пригорок, который красовался посреди мостовой как памятник вечной, неистребимой проселочности. — Не щадите моего живота! Да будет душа моя через то спасена!

Небольшие юркие люди, выныривающие отовсюду на Кузнечной, вносящие в самые неожиданные места свои острые личики и пухлые животы, испуганно оглянулись, заозирались, отыскивая источник этого сурового голоса, не зная, останавливаться ли из-за произнесенных соблазнительных слов. Это были прибежавшие с главных улиц добропорядочные, едва ли не почтенные граждане, отнюдь не думавшие пробавляться грабежом. Напротив, именно от насилия, от ужасающей бесноватости отдельных преступных элементов и примчались они сюда, на родную улицу, поближе к своим домам, норовя поскорее запереться в них, отгородиться от зачинающихся непотребств и злоупотреблений. Для них праздник, назначенный мэром, кончился, едва они уловили, куда дует ветер, и, они подталкивая впереди себя детишек и жен, кинулись прочь, побежали… Они не собирались, сколь ни был заразителен дурной пример, изобретать и утверждать собственный праздник, разве что-нибудь тихое, домашнее, за запертыми дверями и ставнями. Однако призывы Катюши звучали очень привлекательно и как-то на удивление понятно и обоснованно. Благоразумно не питая черной зависти к успехам и блеску сильных мира сего, ибо она по своей громоздкости могла бы завести их слишком далеко, они по-соседски испытывали известное негодование на вдову, которой определенно не по заслугам, не по уму привалило баснословное богатство. Они задумались, заколебались… Дети простерли к ним руки, не смея обратить к старшим слова поучений и напутствий, но всей своей страстной выразительной немотой умоляя их быть решительными. А ведь за ними воистину черным смерчем летит толпа варваров, чуждая моральных оценок и нравственных колебаний, и не яснее ли ясного, что орда эта не только сметет многое на своем пути, очень многое, может быть даже и дома их, в которых они спешили укрыться, но и непременно приберет к рукам то, что вдова сама почему-то предназначает в раздачу и что по праву, как первым услышавшим ее неожиданный и властный зов, должно достаться им. Время ли тут сомневаться, взвешивать все за и против, переминаться с ноги на ногу, тем более выяснять и уточнять побудительные причины странных действий толстушки?

Иные все же струсили, им вдова показалась непомерно чудной, взыскующей чего-то нечеловеческого, предлагающей нечеловеческое дело. Но многие жены тормошили многих мужей: бегите! берите! не разевайте варежку! нельзя упустить! — и даже ринулись к особняку, показывая пример, становясь во главе вторжения. В сердцах этих дам сотворилось Бог знает что, в их душах вздулось адское пламя. Катюша и коты стояли на пригорке. Коты опустились на упитанные зады, ничего не страшась рядом с хозяйкой и удостаивая поднявшийся переполох исполненным некоторой грусти вниманием. Эти нешумные красивые философы были откормлены, а теперь, когда их благодетельница вздумала расточить имение, их ждала впереди неизвестность, скорее всего бескормица и угрюмые скитания. Катюша смотрела на мелькающие в окнах особняка головы и конечности озабоченных людей, на их красными угольками вспыхивающие в тени и полумраке глаза. Там, внутри, все было мелко и остро, искаженно, головенки мародеров не превосходили размерами кулачок младенца, а взметывающиеся в рабочем порыве локти смахивали на наконечники стрел, — уж не в кривом ли зеркале видела эту картину вдова? Она усомнилась в реальности происходящего. Солнце миновало зенит и быстро пошло на убыль. Накатила лавина несущих огонь и разруху людей, смела усердных тружеников грабежа, первопроходцев, занимавшихся своим делом тихо, с претензией на безукоризненность, не оставляющую следов и сожалений, что она не нашла себе более достойного применения. У новых захватчиков работа пошла споро, они налетели и накрыли все как саранча, пировали за столом, круглясь и пылая искаженными злобным ликованием физиономиями, а кое-где уже пылали и занавесочки, занимались вещицы, разная там мебель, гардеробы с бесчисленными и после набега нарядами, и иное сгорало в мгновение, не успев распалиться по-настоящему, а что-то тлело, пускало вонючий дымок, стелившийся уже и на улице. Последними пожаловали те, для кого революция уже много часов была свершившимся фактом; теперь они занимались экспроприацией. Зрелище, открывшееся им на Кузнечной, вызвало слезы у них на глазах, ведь они опоздали к разделу имущества, к переделу собственности, в огне ничего уже не возьмешь, а за пиршественный стол их не пускали багроволицые смутьяны, не ведающие организованности и не подчиняющиеся ничьим приказам. Экспроприаторы, блюдя свою последовательную устремленность в будущее и считая, что дом в конечном счете завоеван ими, а не сбродом, пеной революции, вылезли на крышу особняка и среди дыма и кое-где уже проторивших себе путь языков пламени закрепили на шесте красный стяг, для гордого наличия которого сгодилась юбка одной из воинственных предводительниц этого организованного нашествия. Они победили. Дотошные, они бегали по крыше, резко нагибаясь в бесплодных, судя по всему, поисках, в погоне за чем-то не видимым Катюше. Оставшаяся без юбки особа с писком прикрыла руками тощий зад, защищаясь от лизнувшего его огненного ветра. Выпивка и жалящий сердце идейный гнев, обернувшись огнем, сыграли с ней злую шутку, заставили отплясывать на крыше в непотребном виде что-то из неизвестного и недоступного ей прежде репертуара. Пожарная машина словно огромным членом выстрелила в небо длинной лестницей, и суровые пожарники в серых комбинезонах устремились в огонь, расталкивая сгибавшихся под тяжестью тюков с награбленным добром мародеров. Катюша перестала чувствовать себя хозяйкой этого дома, который все еще гордо и мрачно высился перед ней. Конец света шел полным ходом, и женщина засмеялась сама не зная чему. Она захохотала, запрокинув голову, это был сомнительный, скверный, даже чудовищный смех, как бы издевательский, так смеются сошедшие с ума или те, кто надеется хотя бы вспышкой какого-то вымученного, мнимого безумия облегчить страдания души, унять смятение… А потеряла ли бедная женщина разум — это, пожалуй, глава уже другой истории.

Еще одним человеком, увидевшим спасение в бегстве, был издатель Плинтус. Когда он из своего уютного холостяцкого гнездышка наблюдал за катавасией, за хаосом и анархией, которые восторжествовали на улицах, ему сделалось страшно и противно. От страха его жирный зад взопрел и затрясся, как кисель, а от отвращения запершило в горле. Но бежал Лев Исаевич не от воображаемого конца света, что было бы для него нетрезвой, какой-то внеисторической выходкой, а из конкретно опаленного диким разгулом черни города, и не в рай со спасенной душой, а в живописные окрестности Беловодска, на дачу, со спасенной мошной. Он под рубахой закрепил кожаным ремнем два тугих свертка с ассигнациями, но в машине его объемистый живот не пожелал терпеть на себе такое дополнительное давление, так что ему пришлось передвинуть свертки на грудь, что увеличило ее до неприличия.

Лев Исаевич решил в затишном уголке переждать грозу. Но не проехал он, выбирая самые укромные закоулки, и двух кварталов, как его сухопутный корабль угодил в ужасную переделку. Словно из тумана, а вернее сказать, из бреда и галлюцинации, выплыл навстречу ему конный витязь, за которым нестройно валила орава пеших ратников.

— Боже мой, Боже мой, — застонал Плинтус, выпучив глаза на это сказочное видение, — этого еще только не хватало!

Конь нес одетого в металл седока неспешно, тяжело и важно переставляя свои могучие рыжие ноги, а тот держался в седле молодцом, он упирал правую руку в бок, а левую запустил в гриву коня, глаза на его каменном лице жутко блестели под низко опущенным шлемом, отыскивая даль, и было очевидно, что появление встречной машины значит для него не больше, чем если бы на его сапог села муха. В узком переулке свободно разминуться они не могли, и Плинтусу пришлось остановиться. Конь невозмутимо продолжал движение. Лев Исаевич, выглядывая из машины как из окопа, уже видел над собой мощную грудь этого чудовища, однако в последний момент пешие, опередив животное, окружили плинтусов ковчег и принялись с хохотом раскачивать его. Нехорошее дело делали они с обливавшимся потом издателем, болтая его как на качелях. Сердце Льва Исаевича уныло замирало, и душа его, когда он думал о своей бумажно-денежной «груди», уходила в пятки. Да к тому же и кое-какие дорогие ему вешицы, которые он в спешке бегства бросил в багажник и на заднее сиденье, о них тоже думал он внушительно и полновесно, тихонько скуля, от страха исторгши вдруг мерзкий звук и гнусное смердение, — а ведь не предвиделось, что качкой все и закончится! О нет, эти люди… да и люди ли они? Конь, обогнув толпу, унес богатыря навстречу новым приключениям. Толстяк, бесполезно хватаясь за руль, то взлетал вверх, то обрывался в пустоту, и ему казалось, что его накрывает соленая жесткая волна, и затягивает вонючее болото, и поглощает горячий песок и что его трудная жизнь приближается к бесславному концу. Погибнуть на грязной улочке, от рук обезумевших пьяниц, задохнуться в собственной вонище! Однако, на его счастье, прибежал отрок, счастливый гонец, быстроногий вестник, беловодский гаврош, активно участвующий в вакханалии, закричал, что неподалеку пошел на поток и разграбление особняк вдовы Ознобкиной с его сказочными богатствами, и Льва Исаевича оставили наконец в покое. Издатель достал носовой платок и стер с лица плевки, доставшиеся ему в заключительном акте этой маленькой уличной драмы. Оставалось только прибегнуть к счету, вычислить итоги происшествия и представить их в выгодном для себя свете. «Лифчик» уцелел, машина на ходу… Ковчег в действии. Не так-то просто сломить Плинтуса, сбросить его на обочину!

Лев Исаевич в задумчивости положил руки на руль, думая трогать, и в это мгновение дверца с треском распахнулась и на сиденье рядом с ним плюхнулся Питирим Николаевич. Еще не узнав его, от неожиданности Лев Исаевич пискляво вскрикнул, его чувства снова окрасились в тревожные тона, и он отнюдь не успокоился ни когда узнал своего автора, ни когда уяснил, что тот не угрожает, а всего лишь смиренно просит доставить его к воротам тюрьмы. Очень уж растрепанный, исступленный, сумасшедший вид был у писателя.

— Мальчик на свободе! — возвестил он с чувством. — Это важный день, счастливый день. Разве нет? Мы долго шли к чему-то подобному! Справедливость! Ура! И вы шли, Лев Исаевич, и вы тоже, дорогой, не отрицайте этого. Знайте же, вы спасены! Ваша душа не погибла! Поймите это, осознайте это, старый бандит, прохвост этакий… Милый мой, ведь вы хотели его утопить… а за что? за то лишь, что бедный мальчик по мальчишескому своему безрассудству, более того, по моей просьбе дал вам бутылкой по глупой вашей, косной вашей башке… и поделом, ей-богу! Хотели утопить его, ссылаясь на волю общества, на какой-то общественный бред, но не вышло… вмешались высшие силы, божественные силы, силы добра и справедливости… и триумф, полный триумф, натуральная гармония, сияние гуманизма! Мальчик наверняка на свободе, и вам не придется давать против него ваши отвратительные, подлые, бесчеловечные показания. Радуйтесь! Бог пожалел вас, сохранил, не допустил до греха, не знаю, впрочем, для чего ему понадобилось сохранять такого, как вы… но молчу, молчу, не мне судить… пути господни неисповедимы! Скажите, сукин сын, вы рады?

Лев Исаевич не испытывал ни малейшей потребности следовать этому горячечному призыву к торжеству и рукоплесканиям.

— Вы пьяны, — угрюмо ответил он.

— Не ваше дело! — взвизгнул писатель, а затем в недоумении уставился на грудь собеседника, которую тот поспешил прикрыть руками. — Гляжу и вижу: полнеете! Вы жиреете, я тощаю. А почему? Да потому, что вы пьете мои соки, мою кровь и почти что питаетесь моим мясом. Но освобождение мальчика искупает и эту вашу вину!

Плинтус кисло изобразил улыбку, надеясь потопить в ней вероятную серьезность и многозначительность рассуждения Питирима Николаевича. Он как будто и не понял, о каком мальчике идет речь, во всяком случае не прочувствовал его освобождение, как и то, что с него самого снята мучительная и подлая необходимость давать в суде показания. В действительности он предпочел бы дать какие угодно показания, только бы не сидеть сейчас в машине и не дрожать от страха, что пьяный и сумасшедший Греховников догадается о его умышленной эвакуации и бросит еще более пристальный и оценивающий взгляд на его экипировку.

Пришлось Плинтусу гнать к тюрьме. Питирим Николаевич просил поддать газу, требовал неистовства скорости и сердился на медлительность Льва Исаевича, а тот в оправдание себе говорил, что приходится выбирать тихие улочки, которых не коснулись беспорядки, пробираться окольными путями, чтобы избежать встречи с бесчинствующими молодчиками. А на тех улочках и тех окольных путях большую скорость не разовьешь, проезжая часть там оставляет желать лучшего; и Плинтус, воспользовавшись удобным случаем, полил грязью русские дороги, предал их анафеме. И пока он громогласно анафематствовал, беда словно обходила его стороной, тише и уютнее становилось на его сердце. Но писатель отметал все его разумные доводы, восставал на его благоразумие и плевал на его анафемы, требовал, угрожал… Он был сам не свой.

Лев Исаевич, не сомневаясь больше, что по Греховникову плачет психиатрическая клиника, уже не столько боялся своего неугомонного попутчика, сколько недоумевал: этот беспокойный малый и в самом деле не видит, что творится в городе? так-таки и живет в каком-то призрачном мире? Пафос Питирима Николаевича, бурно и весело, если верить его словам, празднично начинавшего новую жизнь, ничего не говорил Льву Исаевичу, не увлекал его, не раскрывал перед ним радужных перспектив, ибо он, как и подобает скорбному мыслителю и навсегда опечаленному мудрецу, ни в какую новую жизнь не верил, да и как поверить, вот живой пример: городские низы тоже полагают, будто начали нынче новую страницу своей истории. Не очень-то вдохновляющий пример. Лев Исаевич осуждающе покачал головой и скривил губы в саркастической усмешке. Но это было еще не все, мощная отповедь Плинтуса только брала разбег. Слепоту писателя, не замечавшего разразившихся беспорядков и погромов, он воспринял как личное оскорбление, ведь направлены эти беспорядки и погромы в конечном счете против таких, как он, интеллигентных, деловитых, обеспеченных. И писатель, совесть народа, не видит этого, не придает этому значения, умалчивает, не вздымает голос протеста? Все сметающая на своем пути волна возмущения стерла с головы Плинтуса лицо, уши, волосы и превратила ее в огромный, морщинистый, коричневый кукиш, который с назойливостью осы завертелся под носом у Питирима Николаевича. Но тот и этому перлу назидательности как-то не удосужился воздать должное. Он все напевал и напевал гимны высшим силам, способствовавшим освобождению его мальчика.

И тогда Лев Исаевич понял: Питирим Николаевич пьян до неприличия, как сапожник, как грубый мужлан, как бродяга без роду и племени. Он и есть такой бродяга, и есть человек толпы, один из тех, кто сейчас, может быть, уже ворвался в уютное холостяцкое гнездышко и, не обнаружив хозяина, не встречая ни малейшего сопротивления, крушит и поганит все в нем.

Но и в нынешнем подвешенном состоянии, на возможном краю возможной гибели Лев Исаевич не мог оторваться от того пятачка на необъятном брюхе жизни, к которому ему удалось присосаться, предварительно введя, чтоб кобыла не брыкалась, обезболивающее средство. Лев Исаевич не был идеалистом, не развлекался несбыточными грезами, не проводил досуг в возведении воздушных замков, он знал, что жизнь — кровавое пиршество, разгул плотоядия, только высасывается кровь из жертв не спьяну, не среди вопля резни и огня пожарищ, а культурно, в ходе продуктивной деловой деятельности, с обязательным соблюдением стерильности и желательным применением наркоза. Он готов был как мог постоять за эти бесхитростные мысли, особенно сейчас, когда Питирим Николаевич, назвав его кровопийцей, напомнил ему тем самым о приятном вкусе крови. Он ведь еще отнюдь не вытащил хоботок из кровеносного сосудца Питирима Николаевича, куда загнал его, едва сочинитель поставил подпись под первым договором между ними. Но что-то нарушилось в имевшей место доселе правильности организации труда и эксплуатации, Питирим Николаевич не то чтобы явно взбунтовался, но как-то все же отбился от рук. Лев Исаевич ненавидел чернь всей душой, а мысль о восставшей черни была настолько невыносима ему, что продумать ее до конца он решился бы разве что в страшном сне. И вот такой сон стал явью, и Лев Исаевич встрепенулся и ударился в бега. Однако страшная преследующая масса врагов вдруг воплотилась в одном-единственном лице, в Греховникове, и это было особенно мучительно, до того, что истомленный, чуточку уже затравленный Плинтус не находил в себе сил хотя бы напомнить плачущим голосом этому неблагодарному человеку, сколько всего он сделал для него. С некоторым даже мужеством он мысленно разъяснил самому себе, что одно дело бегать от возбужденной толпы, от этого как бы стихийного бедствия, фактически обезличенного, и совсем другое терпеть урон и унижение от конкретного человека, к тому же человека, которого давно знаешь и который многим обязан тебе. Подобная ситуация пропитана потом, запахами еды, естественных отправлений, интимных вожделений и услад. Ужасно! Тут уж Лев Исаевич, благородно не терпевший на себе никакой нечистоты, всегда брезгливо отталкивавший от себя неумытое, попахивающее животностью, должен был и впрямь хоть как-то постоять за свое достоинство, показать, что он вовсе не мальчик для битья и совершенно напрасно донельзя обнаглевший Питирим Николаевич игнорирует те страдания и недоумения, которыми внезапно заполнилась жизнь его работодателя. Лев Исаевич злобно покосился на распаленного собственным красноречием, неумолкающего, как будто даже благодушного писателя. Но это было благодушие для него самого, благодушие, приятное самому Питириму Николаевичу, а к Льву Исаевичу оно поворачивалось жутко оскаленной гримасой — Лев Исаевич видел это! Он многое видел. Он видел все. Он знал, что Питирим Николаевич всего за несколько минут оскорбил его дважды: тем, что не заметил хаоса на улицах, и своими россказнями о новой жизни, в которых Плинтус не находил себя, иначе говоря, готовности Питирима Николаевича и впредь работать на него. Ему хотелось бросить руль и вцепиться писателю в лицо, расцарапать его до крови, вырвать глаза. Я больше не могу, пронеслось у него в голове, не могу терпеть их навалившихся на меня потных грубых тел, я им не подстилка, не перина, черт возьми!

— Надо работать… — залепетал он. — Что за новая жизнь без работы? Без денег… а не работая, вы не получите денег, тут все взаимосвязано… работайте! Деньги, они как кровь, человек умирает, лишившись крови, и человечество не способно существовать без денег, которые его кровь… Ах, у нас договор, вы его подписали и взяли аванс…

Питирим Николаевич воззрился на него как на сумасшедшего, и издатель, почти уткнувшись лицом в руль, пронзительно заверещал:

— Вы непристойны… вы непристойны, когда не работаете! вам нельзя без работы!

Глаза беллетриста налились бешенством — этот ничтожный человек, преследующий лишь корыстные цели и озабоченный только наживой, смеет в счастливейшую минуту его жизни напоминать ему о работе, о каком-то нелепом договоре и авансе?

— Я вижу, вы не образумились! — загремел Питирим Николаевич. — Вы не хотите спасти душу! Вы не спасены! Наоборот, вам конец! Крышка! Это конец, придурок!

От боли, с какой ввинтилось в него оскорбление, Лев Исаевич просто открыл рот и беззвучно завопил, и не то мрак, переполнив его разум, выплеснулся наружу и поднялся преградой перед глазами, не то верхняя губа неостановимо поползла вверх и нашлепнулась вместо век, — несчастный больше не следил за дорогой, и машина мчалась по площади перед тюрьмой как бумажка, которую гонит ветер. Приехали, невозмутимо сообщил Греховников. Плинтус опомнился и затормозил.

Возле массивных тюремных ворот царило оживление, толпились и озабоченно бегали офицеры охраны, и Питирим Николаевич, сочтя нецелесообразным раскрывать всю меру своей любознательности, под видом случайного прохожего подкрался к одной из групп, надеясь добыть необходимые ему сведения. Вооруженные автоматами часовые прогнали его. Впрочем, не вызывало сомнений, что Руслан бежал.

Но и писатель вдруг забегал в недоумении: а как же он? ведь он надеялся встретить паренька в момент освобождения, заключить в объятия, повести по улицам, даруя праздник… что же теперь? Он как-то не мог сообразить, где ему искать Руслана, не дома же, домой беглецы попасть не торопятся. Но правильно ли считать Руслана беглецом? Это было непонятно, Кики Морова ничего на этот счет не сказала, и Питирим Николаевич не знал, что и думать.

Он стоял в замешательстве на тротуаре, а затем его взгляд упал на тушу как бы замурованного в машине Льва Исаевича. Тот не уехал до сих пор, хотел да не мог, болезненно, словно на исходе жизни, билось сердце в груди, и только-только пришел в норму рисунок губ. Вместе с тем он наслаждался, видя неудачу своего врага, видя его таким растерянным. В глазах Льва Исаевича затеплилась усмешка. Глуповато-беспомощный вид Греховникова и забавлял, и воодушевлял его, он вдруг остро, высоким голосом хохотнул и тут же, с должной иронией разыгрывая роль наставника, проговорил:

— Дорогой Питирим, похоже, вы нуждаетесь в добром совете, так вот он вам: бросьте-ка вы ваши глупости. От души вам это советую, а вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю… мы старые друзья, и вам известно, что если я говорю «от души», это значит «от всей души». Оставьте пьянство и эту вашу разнесчастную привязанность к какому-то никчемному мальчишке. К какому-то мальчишке, которому до вас нет дела… Ну что вы такое себе вообразили? На что вы себя растрачиваете? На что разбазариваете свои силы? Вы же отнюдь не бездарны, дорогой мой Питирим. Я бы даже сказал, что вы очень даровиты. У вас несомненный талант, я просто обязан отдать вам должное… хотя в конце концов должны мне вы, а не я вам. Но вы видите, я не мелочусь, более того, я справедлив! Я беспристрастен. Мой суд — самый гуманный в мире. И мой приговор гласит: не зарывайте талант в землю. Никоим образом! Вы скажете, что это больше похоже на совет, на назидание, чем на приговор. Но вникните в суть… подумайте, что будет, если вы все-таки зароете, вот возьмете по беспредельному своему безрассудству, по великой склонности своей к опрометчивым поступкам и зароете. Господи Боже мой, вы даже и представить себе не в состоянии, что будет! Ибо договор и аванс…

Лев Исаевич осекся, поймав на себе пристальный, а в глубине дикий и зловещий взгляд Греховникова. Улыбка наконец-то вошедшего в раж краснобая застыла на губах издателя, и стоявший на тротуаре писатель смотрел на него сверху вниз, внимательно изучал эту его улыбку, напряженно, обескуражено и мрачно постигал ее. Лев Исаевич вздрогнул, невольно потянулся к ключу зажигания, думая, что еще не поздно завести мотор, рвануть с места, спастись, оставить Питирима Николаевича с носом. Но Питирим Николаевич просунул левую руку внутрь машины и схватил Льва Исаевича аккурат за ремень, крепивший на его груди свертки с ассигнациями, а правой стал часто, лихорадочно наносить удары. Эта рука работала в кабине словно поршень набирающего бешеные обороты механизма, и голова затихающего, умолкающего, слабеющего Льва Исаевича болталась как боксерская груша, а вместе с ней болталась и робкая надежда, что ремень все-таки выдержит и драгоценные свертки не сделаются добычей взбесившегося писателя.

--

Антон Петрович прибился к Кики Моровой, он чувствовал, что отдается ей и выворачивается перед нею наизнанку, он плыл к ней как маленькое бледное облако плывет в великолепный и чудовищный размах заката, чтобы раствориться в нем без следа. И у него не было никаких объяснений тому, что происходило с ним. Он мог точно сказать, когда впервые увидел девицу, во всяком случае рассмотрел вблизи и в деле, — это случилось на роковом ужине в особняке вдовы Ознобкиной. Мог без зазрения совести заключить, что она вовсе не та его половинка, которую он всегда искал по свету для восстановления в полного, совершенного человека. И вместе с тем ему казалось, что слова о любви с первого взгляда в его случае ничего не значат, ибо он всегда, сколько себя помнит, знал и любил Кики Морову и роднее, ближе существа нет у него под этими небесами. А поскольку Кики Морова не была человеком и поскольку Антон Петрович, наблюдая несовершенство двуногих, с готовностью признавал превосходство ее природы над человеческой, то он чувствовал за собой некий подъем, с некоторым даже умствованием находил, что при всем том, что девица снисходит к нему, он и сам с должной расторопностью подтягивается к необходимому уровню и кое в чем бесспорно преуспел, сравнявшись с ней. В чем именно, влюбленный не уточнял.

Все эти рассуждения и громогласные тирады звучали в его сознании музыкой, не требующей комментариев и доказательств, и ужасно льстили его самолюбию, хотя в глубине души Антон Петрович отдавал себе отчет, что Кики Морова снизошла к нему в минуту собственной слабости, в какую-то необыкновенную, гибельную минуту и подняться до нее вполне за столь короткий срок он при всем своем старании вряд ли успеет. Даже если Кики Морова и в самом деле погибала, — а все сходилось на том, что так оно и есть, — ему все-таки не было жалко ее, существо высшего порядка, которое не пристало жалеть тому, кто стоит на более низкой ступени развития, он просто любил, даже без боготворения, и хотел только любоваться ею и что-то втолковывать и кричать ей. Им овладело чистое мальчишество, азарт спасателя, который сознает заведомую безуспешность всех своих усилий и все же мечется в поисках спасательного круга, чтобы бросить его утопающему. В то же время он, кривя душой, надеялся преодолеть на пути к совершенству ступеньку-другую, зарабатывая очки именно тем, что будет вести себя как невинный дурачок, святая простота, червь с проблесками сознания, униженно и потому плодотворно ползающий у ног своего кумира.

В артистической уборной, куда они удалились из зала, Кики Морова устало присела на кушетку, провела рукой по глазам, как бы отгоняя какое-то дурное видение, и с грустной улыбкой посмотрела на стоявшего перед ней влюбленного борца. Она сказала:

— Ну и вид у тебя. Ты комик? Почему ты встречаешь меня в этом дурацком трико, а не во фраке, не в приличном костюме?

— Мне скоро на сцену, — возразил Голубой Карлик.

— Надеюсь, меня ты любишь больше, чем свое нелепое ремесло. С прискорбием вынуждена сообщить, что нас слишком многое разделяет. — Девица помолчала, а затем, длинными тонкими пальцами легко отделив от головы свое правое ухо и небрежно швырнув его в угол комнаты, закончила: — Ты любишь меня, но это ни на йоту не приближает тебя ко мне.

Артист, опустив голову, пробормотал:

— Но вы отодрали ухо…

— Ах, — отмахнулась Кики Морова, — оно мне больше не понадобится. Так что же, насчет любви-то?

— Ухо… да! — выкрикнул Антон Петрович в каком-то тихом умоисступлении. — Ты сделала это… я не убежал, я тут, я стал ближе! На ухо твое я смотреть не буду, пусть лежит, мне нужна ты! Не потому же я тебя люблю, что ты другая… Я люблю тебя вообще, ну вот… смотрю на тебя и люблю, люблю…

— Нет, ты любишь меня за то, что я жестоко посмеялась над тобой, сделала тебя толстым. Ты полюбил мою жестокость.

— Скорее, твои удивительные способности, твою тайную силу, — с неожиданной твердостью заявил свою позицию комик.

— Вспомни, ты тогда опрокинулся на спину в больнице, на койке. Лежал и беспомощно дрыгал ногами, а в таком лежачем положении люди вроде тебя часто влюбляются. Что им еще остается? Любовь для них тогда как мечта об исцелении, избавлении, а если ты знал в те дни, что страдаешь по моей вине, как же ты мог влюбиться в другую, не в меня? Кто, кроме меня, — сказала Кики Морова, следя за своими ресницами, которые, выпав, с поразительной организованностью совершили в воздухе несколько фигур высшего пилотажа и исчезли из виду, — был тебе нужен? Мог ли ты отомстить мне, смыть с себя позор, унять обиду, не перековав все эти бесплодно воинственные чувства в смиренную любовь ко мне? Ты мечтал проникнуть в мою плоть, слиться с нею, разлечься у истоков волшебства, которое для тебя обернулось дурным сном…

Антон Петрович внимательно слушал и спрашивал себя, было ли так, как говорит возлюбленная, но ответа не находил. Как будто было, раз она говорит, но уверенности на этот счет он не имел. Кики Морова с улыбкой следила за его впечатлениями.

— Ты потому и принял условия Пети Чура, на которых он соглашался расколдовать тебя, что тебе вменялась обязанность служить нам. Ты тут же хитро прикинул: ага, им, как же! я буду служить ей, Кики Моровой! ей одной! И ты ради этой перспективы задушил в себе гордость, волю, все свои прежние политические воззрения…

— Неправда! — с неожиданной горячностью запротестовал Антон Петрович. — Это было не совсем так… я боролся, спроси у Пети, я далеко не сразу принял его условия, мне трудно было расстаться… да, именно так… трудно было расстаться с моими политическими воззрениями. Я до сих пор не вполне с ними расстался… то есть в той мере, в какой это не противоречит нашему с Петей договору… Я честно исполняю все пункты.

Кики Морова, глядя ему прямо в глаза, провела пальцами по носу, и он пропал, а вместо него торчала теперь между ее щеками какая-то сморщенная, длинная и острая морковка.

— Любимая, — сказал Антон Петрович тихо и взволнованно, — ты можешь лишаться кожи, отстегивать и выбрасывать конечности, но я… я…

— Почему ты замолчал?

Антон Петрович развел руками, показывая, что не в состоянии закончить свою мысль.

— А когда же ты меня полюбил? — спросила девица с усмешкой.

— Не знаю, — отрезал Антон Петрович.

— Твоя воля сломлена. Мы, — сказала Кики Морова с ударением, — мы сломили твою волю, но ты выбрал именно меня героиней своих кошмаров и сумасшедших грез.

— Это и есть кошмар! Это сумасшедший разговор! Зачем ты так говоришь? Может быть, мое чувство гораздо чище, чем тебе представляется!

Кики Морова нетерпеливым жестом велела ему умолкнуть.

Антон Петрович ждал, какой фокус она еще проделает, чтобы напугать его, а она сидела перед ним словно в некой нише, где было темнее, чем вообще в комнате, и он понимал, конечно, что она отнюдь не шутит и вовсе не пугает его. Но ему немного легче было, когда он думал о происходящем на его глазах ужасном разложении прекрасного существа, молодого красивого тела, как о чем-то нарочитом и анекдотическом.

Он не сомневался, что, сделав шаг к ней, он в то же мгновение потеряет ее и не то чтобы провалится сквозь землю в знак какого-то символического, художественного наказания за свое непомерное любопытство и влечение к запретному, а полетит в истинную безграничность, в бездну, неведомую и самой изощренной фантазии. И его притягивала эта бездна, он был готов сделать шаг. Насупившийся, в раздражительном нетерпении сжавший кулаки артист осознал, насколько его любовь и он сам смешны в глазах Кики Моровой и вместе с тем до чего же не смешным, а напротив, увлекательным и даже величественным был бы его полет в неизъяснимую пустоту. Так Кики Морова манит его, ее ли он любит или свое возможное проникновение в неведомое?

— Человек мал и ничтожен, — вела свою бесовскую проповедь девушка. — Его мысли скудны, а возможности ограничены. И ты такой же, как все люди.

— Нет, неправда! Человек не мал. Человек способен рискнуть многим, рискнуть головой, всем, самой жизнью… ради шага в неведомое!

— Когда мужчина отказывается от всех своих воззрений, идеалов и, главное, от своего мужского достоинства, когда он, полагая, что любит женщину, призывает ее поскорее выступить безжалостной мучительницей, палачкой, не ведающей сострадания, это означает одно: в той женщине воплощается его больная совесть.

— Совесть? — оторопел бедный артист. — Но как это может быть? Для чего нужно мужчине, чтобы женщина была его палачкой? Почему не просто любить ее?

— Да, совесть, — подтвердила Кики Морова, и в это мгновение ее волосы поднялись вверх как потревоженный ветром пук соломы, добрая их половина улетучилась, а те, что улеглись на прежнее место, представляли собой уже только условное изображение прически и какой-то бессмысленно-игривой всклокоченности. — Совесть! И это выше разумения описанного нами мужчины, но как бы то ни было, он любит в предполагаемой женщине своего судью и палача…

— Но послушай, послушай, — перебил Антон Петрович, — ты говоришь странные вещи, смеешься надо мной… Или угрожаешь. Что мне грозит? Я ведь не боюсь… Какая же это совесть? И как она может воплотиться в тебе, в ком-то из вас… после всего, что вы сделали с нашим городом? Разве это возможно? Даже если и есть какая-то правда в твоих словах, все равно, все равно они ничего не объясняют, не говорят всего… Нет в них, знаешь ли, доброго, нужного сердцу… Совесть… Совесть нужна, куда нам без нее! Но такой, как описываешь ты, совесть не бывает.

— Ты говоришь о мире видимом, а что ты знаешь о невидимом? Ты уперся в видимое, на твоих глазах шоры, ты знаешь только свой убогий мирок…

— Ошибаешься, невидимое я, разумеется, не вижу, но я знаю о его существовании, и я влекусь к нему. Положим, тайны, перед грандиозностью которых я действительно мал… но почему бы тебе и не посвятить в них меня, естественно, в пределах допустимого? Я уже чуточку посвящен, то есть Петей, да, как видно, недостаточно… Ты хочешь сказать, что твоя жестокость… ну, если бы ты сейчас и впрямь обошлась со мной жестоко… где-то в другом мире преображается, принимает гораздо более приличный вид и уже олицетворяет мою совесть?

— У тебя нет оснований думать, что твоя совесть имеет приличный облик. Она вполне может быть безобразна, уродлива, жестока…

— Это совершенно невозможно! — возразил Антон Петрович с полной убежденностью.

— Сегодня я уйду. Как и куда — не знаю. Но мы больше никогда не встретимся.

— Я посвященный, — Антон Петрович указал на свой помеченный синими кружочками лоб, — и, стало быть, навсегда связан с тобой, со всеми вами.

— Это чепуха, — Кики Морова пренебрежительно усмехнулась, — пьяные проделки Пети Чура. Когда ты проснешься завтра, твой лоб будет чист, как лоб младенца. А твой друг, страдающий из-за непомерной полноты, обретет былую форму.

— А как же наш номер? Нам нужно чем-то зарабатывать себе на хлеб. Что ни говори, а выступления в этом кафе все-таки кормят меня и Леонида Егоровича. И если он потеряет полноту, наша борьба перестанет интересовать публику.

— Вы придумаете что-нибудь другое… не пропадете! В городе не останется наших следов, и вы забудете о нас. Тебе покажется смешным, что ты говорил о любви с сумасбродной девицей.

— А что можно найти смешного в нашем разговоре? Да и не говори, что не останется никаких ваших следов… все со временем становится прошлым, но всякое прошлое оставляет следы. Если этого не происходит, жизнь прекращается.

— Тебе известны такие случаи, то есть когда жизнь прекращалась? Громкие и пустые слова. И это так похоже на вас, людей, произносить речи, за которыми ничего не кроется.

— Ничего не кроется? Ты ошибаешься! Кроется любовь, по крайней мере у меня… Я не в ответе за других, не знаю, как там у них будет с вашими следами… Но я… твой след, о нет, я так люблю, что для меня прошлое не может погибнуть без следа! Разве я смогу тебя забыть? Не буду тосковать? О, я хочу спасти тебя! Что я должен для этого сделать?

— Назови меня по имени.

— Зачем? — Антон Петрович подозрительно взглянул на девицу.

— Видишь, ты стыдишься моего имени.

— Ну, оно не кажется мне настоящим… Лучше скажи, что я должен сделать, чтобы спасти тебя.

— Ровным счетом ничего.

— Не может быть! Неужели люди так беспомощны? И я не в силах помочь тебе? Пойми, я готов, я сделаю шаг… я бы уже сделал его, но тут какая-то преграда, стена, я ее чувствую… Может быть, это запрет, но в твоей власти отменить его, и если это в твоей власти, так отмени! Я пойду за тобой…

Он говорил в тайном расчете и надежде, что, закрутившись вихрем слов, выпустит из себя жаркий пар, в который превратились его чувства, и у них с Кики Моровой еще останется время как-то устроиться в выпущенном на волю неистовстве. Они поздравят друг друга, увидев фейерверк той молодости, которая внезапно пробудилась и забродила в нем, стараясь заменить смутность и невразумительность его любви. И на смену будням придут чудеса вечной Кики Моровой. Он ведь не сомневался в ее вечности, и то, что она говорила о близком конце, подразумевало разве что некие изменения, но никак не конец бытия. И он тоже хотел бы иметь такую продолжительность, не нуждающуюся в помыслах о завтрашнем дне, в категориях добра и зла и мучительных поисках смысла и цели. Он позавидовал Кики Моровой, ее благополучной устроенности, ее перемещениям из неизвестности в неизвестность, которые, надо думать, оборачиваются всегда восхождением на более высокую ступень развития. Быть совершенной и жить в совершенстве, — вот что значит быть Кики Моровой. Так полагал бедный Антон Петрович, который не знал, что и думать, на что опереться, куда стремиться, после того как девица, особа, судя по всему, выдающегося ума, наговорила ему кучу совершенно неожиданных вещей, в сущности даже сделала выговор, была с ним предельно откровенна, но сказала нечто такое, с чем он при всем желании не мог согласиться.

Однако свободного времени для проявления горячих чувств и купания в любовных парах уже не оказалось. Все вышло! И с Кики Моровой, т. е. с ее совершенством, обстояло далеко не все так просто, как на миг почудилось ищущему своих путей к солнцу Антону Петровичу. В светлой комнатке на том месте, где сидела, пригорюнившись, красивая и велеречивая особа, усугубился вдруг неровный участок тьмы и в нем находилась уже не красна девица, хотя бы и оторвавшая себе ухо, не смуглая и жизнерадостная секретарша мэра, а взлохмаченная, невероятно костлявая старуха с тоненькими ручками и ножками, в каком-то ветхом платьишке. И это совесть? Это его, Антона Петровича, больная совесть? Ей он должен доверить свои душевные муки, позволить ей быть его вечным укором, неким духовным игом и даже источником физической боли? Мысль смешная, но Антону Петровичу было не до смеха, ибо внезапное преображение возлюбленной напугало его. Он понимал необходимость как-то выразить свое отношение к происходящему, проявиться, обнаружить сочувствие или смелость, доходящую до бесстыже откровенного бегства с места этих событий, которые, естественно, не должны были затронуть его. Но он стоял, как приросший к полу, смотрел на то, чем стала Кики Морова, еще минуту назад первая красавица Беловодска, и не мог пошевелиться. Старуха же смотрела на него чуточку кокетливо и насмешливо, словно спрашивая взглядом: ну, как я выгляжу? нравлюсь я тебе?

И все же он чувствовал, что до странности игривая улыбка, обозначившаяся между резкими скулами старухи, под длинным и острым носом, на тонких ниточках ее губ, приманивает, привязывает его даже сильнее, чем таинственный блеск смуглой кожи Кики Моровой и болотные огоньки в ее глазах. Нынешнее было гораздо ближе его состоянию, молодость, которая вспыхнула было, подзадоривая его к бойкому объяснению с девицей, была в сущности наигранной и вымышленной, а теперь он занял подобающее ему место. И оно, это место, было возле старухи, имени которой он не знал и которая взирала на него с благодушным коварством. Вместе с этой старухой они были моложе, звонче, свежее всякой молодости! Он и сейчас полнился желанием помочь ей, спасти ее, хотя еще отчетливее понимал, что это невозможно, по крайней мере в том смысле, в каком он понимает спасение. Вряд ли она и нуждалась в его помощи. Но что-то же должен он был сделать для нее! Антон Петрович вытянул руки, нацеливая дрожащие пальцы на старуху, всем своим съежившимся, как под кистью художника-карикатуриста, обликом умоляя ее сказать, что в его власти сделать.

— Кики! Кики! — закричал он. — Не бросай меня одного! Я твой!

— А-а, живи… — И она, оскалившись в язвительной усмешке, махнула костлявой рукой.

Антон Петрович затопал ногами, яростно выделывая свою драму, но словно опустился занавес, темная ниша исчезла, и свет снова равномерно распространялся по артистической уборной. Старуха пропала. Никакой Кики Моровой не было и в помине. Она исчезла, просто рассеялась в воздухе. Где она теперь, что собой представляет, Антон Петрович не понимал совершенно. У него мелькнула мысль, что Кики Морова, преобразившись в улыбчивую старуху, а затем и вовсе исчезнув, унесла с собой какое-то представление о нем, на своих тоненьких бойких ножках побежала по лабиринтам времени и пространства созданием, знающим о его, Антона Петровича, существовании. Где-то за пределами поддающегося познанию мира ведет свою жизнь создание, знающее о нем, и эта мысль служила ему немалым утешением, отнюдь не спасая, конечно, от горького одиночества. Но утешившись таким образом, он осознал всю невозможность любви к тому, что так или иначе оставалось Кики Моровой. Вся краска выжалась из его лица, бледный, пошатываясь, он вернулся в зал к друзьям и зрителям, что-то еще думая о предстоящем выступлении, веря в его неизбежность. Взглянув на него, Красный Гигант тотчас догадался, что происходят события необычайной важности, и его охватила досада, поскольку Антон Петрович был в этих событиях уже задействован, а он опять остался в стороне. С его уст сорвалось:

— Что случилось?

Антон Петрович поднял руку на уровень груди, провел ею в воздухе и ничего не ответил на взволнованный вопрос друга. Зато внезапно оживился Петя Чур.

— А то и случилось, любезный, — сказал он с живостью, словно и не сидел минуту назад перед Леонидом Егоровичем квелым и сонным, — что комедии пришел конец.

— Ну хватит, хватит! — взбеленился Красный Гигант, тяжело поднимаясь из-за стола. — Я не позволю так обращаться со мной, я вам не мальчишка! К черту ваши загадки, мне давно пора все знать! Вы, оба! Что вы затеваете?

Петя Чур достал из кармана зажигалку, пощелкал ею, задумчиво глядя на огонек.

— Для кого-то конец света, — сказал он, поднося зажигалку к свисавшей над головой Красного Гиганта бумажной гирлянде, — для вас же, славный мой шут, всего лишь пустячок, небольшая встряска…

Толстяк, вытаращив глаза, с глухим собачьим ворчанием отскочил в сторону, а пламя побежало по гирлянде, пожирая ее, разрастаясь, веселея. Красный Гигант, хотя и выбежал из зоны, где Петя Чур затеял пожар, не чувствовал себя в безопасности. Он, не зная, как выразить свое недоумение, принялся сосать палец. Одновременно он медленно накалялся от гнева, но и сознавал себя беспомощным, жалким, глубоко несчастным. И такую его беду наглый болтун из мэрии называет пустячком?

— Но это, это… — толстяк задыхался в тупиковом поиске слов, — я не понимаю… что вы делаете, молодой человек?

Петя Чур был на редкость беспечен.

— Гори, гори, веселое заведеньице! — Легко порхая между столиками, он поджигал и в других местах. — Мы здесь недурно проводили время, правда, ребята? Но всему когда-нибудь приходит конец!

Посетители, до этой минуты заядлые пьяницы, а теперь сумрачные и неказистые люди невдомека, повскакали со стульев, они шарахались от вооруженного зажигалкой молодца и наконец сбились в темную кучу у дверей, толкая и давя друг друга, с тревогой озираясь на быстрые траектории огня. Антон Петрович, с отвлеченной невозмутимостью, не проявляя никакого интереса к занимавшемуся пожару, проследовал к выходу, а за ним потянулся и Петя Чур. Пламя вдруг резко и страшно полыхнуло по всей зале, открыло жуткую пасть, оскалилось, выпустило когти, забило бесчисленными хвостами, среди которых, с замечательным проворством подбрасывая тонкие ноги и повизгивая, метеорно нес к выходу свое невероятное брюхо Красный Гигант. Макаронов тоже завизжал. Он ринулся было в огонь, но охранники, предчувствовавшие нечто подобное, были начеку, споро подхватили его и силой, не внимая хозяйским протестам, выволокли на улицу, на тротуар, где уже стояли в своих артистических нарядах Красный Гигант и Голубой Карлик. Владельца кафе потрясло их равнодушное бездействие, их неземная, нездешняя отстраненность. У него осталась большая сумма денег в кабинете, там же хранились кое-какие важные документы, и он не мог отделаться от мысли, что огонь еще не перекрыл туда доступ. Петя Чур, склонившись к уху Макаронова, вкрадчиво шепнул:

— Смелее! Огонь только и ждет, когда ты бросишься в него, чтобы разыграться по-настоящему!

Визгливо, по-бабьи, голосил Макаронов и рвался из крепких рук охранников, а те, зная, что поджег Петя Чур, из какого-то инстинктивного или суеверного страха не указывали на него. Услышав, что он сказал хозяину, эти дюжие парни взглянули на чиновника робко и почтительно, а Макаронов завертел головой на тонкой, как стебелек, шее, страшась, что сейчас вновь нанесут удар — энергетический, психологический, предназначенный индивидуально ему — вольют яд в кровь и мозг, заставят броситься в огонь. Он уже подпал под чары, бился в немыслимых тенетах, пищал в силках, как пойманная птица. Благообразный, подтянутый, прилизанный чиновник Петя Чур стоял рядом с артистами и любовался делом рук своих, — пламя выбивалось наружу из окон и дверей длинными языками, и это зрелище как будто гипнотизировало поджигателя, а вместе с ним и зрителей. Охранники на мгновение ослабили хватку, Макаронов вырвался и бросился к двери; в последний раз мелькнул его клоунский костюм; бумажный колпак на его голове вспыхнул, и Макаронов исчез за стеной огня.

Артисты бросились вдогонку за уходившим Петей Чуром, и Красный Гигант сопел и как будто всхлипывал. Антону Петровичу казалось, что Петя Чур торит путь к исчезнувшей Кики Моровой, к тому же он был тем, кто сделал его посвященным, и таким образом тоскующий и ошеломленный всем пережитым актер нуждался в этом расторопном чиновнике, к которому его приятель по-прежнему обращал мольбы сотворить чудо, снять с него колдовство.

— Нет, господин, постойте, постойте! — взывал Леонид Егорович жалобным голосом и на ходу стирал ладонью пот, обильно струившийся по его лицу. — Я прошу вас! Не убегайте, мне трудно угнаться за вами, я не такой уж поворотливый, не такой, как вы… Но я очень прошу! Выслушайте меня!

Григорий Чудов и летописец Мартын Иванович, которые прогуливались по улицам, занятые наблюдениями и беседой, с удивлением посмотрели на этого странного, смешного человека в красном, словно бы возносившего молитву небесам. Да и катившийся с ним рядом Антон Петрович выглядел забавно в его голубом трико. Григорий узнал, конечно, артистов из «Гладкого брюха», но их появление на улице, даже в такой из ряда вон выходящий день, появление в сценическом облачении, производило впечатление какого-то удручающе грубого, надуманного гротеска.

Перед тем московского гостя и беловодского хрониста обогнала еще более удивительная компания, состоявшая из Пушкина, Горького и великого поэта из Кормленщикова. Они спасались от огня, шатались и напевали. Григорий Чудов неожиданно воскликнул, указывая на комедианта, изображавшего Фаталиста:

— Я мог быть на месте этого паяца!

— Но я-то настоящий летописец! — громко и запальчиво выкрикнул Мартын Иванович. — Вы до сих пор не оценили по достоинству мою деятельность, молодой человек! Я пишу! Ничто в этом городе не ускользает от моего внимания!

Петя Чур, заслышав обращенные к нему слова Красного Гиганта, не обернулся, но замедлил шаг, давая артисту возможность изложить все его просьбы. Впрочем, и слушая, молодой человек занят был исключительно собой, прислушивался к температуре в самых отдаленных уголках тела, к току крови и даже прикладывал с задумчивым видом палец то к голове, то к груди, проверяя их сохранность. Осмыслив добытые в этих исследованиях данные, он грустно кивал в подтверждение, что дела его плохи. Почва уходила из-под ног Пети Чура.

— Люди добрые, — изливал душу Леонид Егорович, апеллируя не только к чиновнику, но также к Антону Петровичу и даже к следовавшим за их пестрой компанией московскому гостю и летописцу, как если бы и от них зависело его будущее, — войдите в мое положение! Допустим, я заслужил это наказание… но на время, я хочу сказать, что оно должно носить временный характер, и я вправе это сказать, глядя на моего друга, пережившего подобное… Испытательный срок, да? Допустим, но я его выдержал, не так ли? Все мыслимые сроки вышли, я уверен! Или вы так понимаете свою демократию, что я должен ходить с этим пузом до скончания века? Ждать, пока вы перестанете мутить воду? Но ведь я отлично зарекомендовал себя за это время. Укажите на мои ошибки… вряд ли вы их найдете! Я держался молодцом, ничуть не хуже моего друга, но он уже давно в норме, а я все еще постыдно, невероятно, безобразно толст! Почему? Был отвратителен в роли политика… Я признаю это! Связал свою судьбу с грязнейшей из партий, с мракобесами, ненавистниками людей, и поделом поплатился за это. Но наказание исчерпано! Я другой уже! Был и артистом… Разве я мало потешил вас, кувыркаясь по сцене?

— Зачем же ты унижаешься, Леонид Егорович, — не удержался, вставил наконец Антон Петрович. — Нельзя, это нехорошо… держи себя в руках!

— Держал! Больше не могу! Я тоже человек! Я требую снисхождения и милости!

Леонид Егорович, которого просто заклинило на ужасной мысли, что с ним поступили крайне несправедливо и что у него едва ли остались надежды на лучшее будущее, причитал и дальше, но Антон Петрович уже не слушал его. Из его памяти как-то ускользнул прогноз Кики Моровой, что уже завтра его друг проснется нормальным человеком. Он даже, пожалуй, знал наверняка, что Леонид Егорович действительно лишился всех шансов вернуть себе былой облик и что связано это с происходящими в городе переменами, с исчезновением Кики Моровой и стоящим теперь на очереди исчезновением Пети Чура, а также, очевидно, и всех остальных пособников мэра, не исключая и самого Волховитова. Кому в подобной суматохе до маленькой обиды какого-то дурацкого Красного Гиганта? Антон Петрович жалел друга, но его плач и жалобы, его униженные просьбы были ему неприятны, сам он вел себя куда достойнее, когда соглашался в больнице на сделку с Петей Чуром, хотя о самом этом факте предпочитал не вспоминать. Сейчас он думал о том, что будет завтра с ним, когда он проснется не просто в новом городе, потерявшем своих правителей, а в городе, где он уже никогда не встретит Кики Морову.

И это пробуждение представлялось ему немыслимо отдаленным, пунктом на столь дальней дороге, что и конца ей не было видать, она терялась не то в тумане, не то в какой-то паутине, по странной прихоти видения символизирующей время. И сам он проснется уже не сегодняшним человеком неопределенного возраста, полным сил и готовности влюбляться, прожигать жизнь и жить в свое удовольствие. Его будущее, неизбежное и, невзирая на всю дальность дороги, близкое, именно в усеченности и высыхании, в том, что он станет субъектом смехотворных размеров, без определенных занятий и заметного лица, тщедушным, нервным, бесполезным, с поредевшими волосами, с мхом в ушах и вечной щетиной на щеках, с прошлым, о котором никто, кроме него, ничего не будет помнить. Возможно, он уже стал таким человеком. И что же он помнит о своем прошлом? Вопрос лучше поставить так: что из его прошлого достойно упоминания? Что он расскажет своим внукам? Что когда-то был режиссером театра, потом политиком, стал эстрадным борцом, клоуном? И любил фантастическую женщину?

Странным образом он ощущал, что все это уже действительно в далеком прошлом и что воспоминания о таком прошлом не способны ни в ком пробудить никаких ярких ассоциаций. Даже в нем самом, для него это тоже довольно-таки тусклые страницы каких-то незавидных событий. Впрочем, для окружающих — вообще ничто, как если бы он потерял свое поколение, современников и очутился среди людей далекого будущего, в которых его рассказы не отзываются хотя бы эхом чего-то прочитанного в книгах или в учебниках истории. Неужели Кики Морова сказала правду: люди начисто позабудут короткую эру правления Волхва?

Но как такое возможно? И все же дело не в окружающих, среди которых он, может быть, только по случайности заблудившийся человек, а в нем самом, в том провале, которым стало для него самого время его страданий и любви. Он помнит это время, но оно не мучит, не прожигает его, он не вздрагивает и не просыпается среди ночи, внезапно вспомнив что-то из той поры. Оттого ли так, что он внезапно состарился, оскудел, растерял взволнованность и не обрел ничего, кроме безразличия?

Нет, повинны в этом забвении, а следовательно и безразличии, все-таки именно окружающие. Он что-то помнит и этим лучше их, не помнящих ничего. Благодаря этому он неизмеримо выше их. Но в высшем смысле достигнутое все же никакая не высота, оно возвышает его над толпой беспамятных, безмозглых, фактически безголовых, но не возвышает его лично, не возносит его дух, не позволяет дотянуться до совершенства, которое погрезилось ему, когда он мечтал погибнуть, исчезнуть вместе с исчезающей Кики Моровой.

Антон Петрович не хочет быть таким. Ему стыдно жить в пыли забвения, в этой пустыне, где зной высушил всю влагу и все превратил в песок, в этом провале, где смутные тени неких обитателей мнят непознаваемым провалом собственное недавнее прошлое. Антон Петрович находит зазорным для себя с такой тусклой ленью, с такой бесцветной тоской припоминать происходившее с ним вчера, жить настоящей минутой, жить не для чего иного, чтобы только жить, не иметь живого отклика в душе на воспоминания, которые по праву следует назвать светлыми. Какой стыд, позор и мрак! И если он лишен возможности быть другим, если быть нынешним его заставляет собственный одряхлевший, поизносившийся организм, в котором душа едва держится и служит разве что бесполезным придатком, он предпочитает убить себя.

Решение созрело мгновенно, по правде сказать, была прямая дорога в пропасть, а не мысль с ее хрупкими и призрачными построениями. Антон Петрович запищал тонко, словно комар, подбежал к гранитным перильцам набережной, перемахнул через них и кинулся в реку. Быстрое течение понесло его. Он отнюдь не попал сразу в объятия избавительницы смерти, а если и рассчитывал, что умрет от одного соприкосновения с водой, то этим надеждам не суждено было сбыться, как и тем, что он разобьется о кстати подставившееся дно. До дна он не достал вовсе, какая-то сила легко, играючи вытолкнула его на поверхность, и он поплыл, не прилагая почти никаких усилий, в серых сумеречных водах, мутных и грязных. Но оставшиеся на берегу понимали грозившую ему опасность и не отрывали глаз от его головы, стремительно превращавшейся в точку. Леонид Егорович умолк и застыл, как изваяние, а Мартын Иванович закричал, замахал руками, призывая помощь. Григорий же развел руки в стороны, давая понять, что летописец знатно ошибся, если вздумал адресовать ему свои человеколюбивые кличи.

Вдруг нечто широкое и плоское, с маленькой хищной головкой и каким-то подобием крыльев по бокам, мясисто шлепнувшись на тротуар, вышмыгнуло у них из-под ног, перевалилось через перила и целеустремленно помчалось по воде вслед за самоубийцей. Безусловное отсутствие Пети Чура на набережной заставляло предполагать, что именно его настигло это умопомрачительное превращение и не кто иной как он затем порадовал взоры очевидцев сверхскоростным движением по воде как посуху в образе некоего крылатого ската. Нагнав Антона Петровича, это быстро освоившееся с водной стихией чудище нырнуло под незадачливого утопленника, бережно объяло его, облепило в точном соответствии с контурами тела и уже с какой-то властностью повлекло на себе, но не прямо и тем более не ко дну, а принявшись с игривостью выписывать на реке причудливые зигзаги. Антон Петрович, даром что ужаснулся, цепко запустил пальцы в мягкое тело спасителя, чтобы удержаться на нем при той невероятной гонке, которую новоиспеченный скат затеял явно в свое удовольствие. Артиста заставила содрогнуться от отвращения вдруг возникшая над поверхностью воды и замаячившая перед ним носом его удивительного корабля птичья головка этого чересчур подвижного существа. Но, стыдясь своего страха, смущенный тем, что на виду у своих спутников предпринял попытку самоубийства, однако не разбился насмерть и теперь плывет Бог весть на чем по речной глади, он только засмеялся, словно от щекотки, и с упреком вымолвил, нервно хихикая:

— Ну перестань! Что ты делаешь? Оставь меня…

Бывший Петя Чур, сподобившийся великого таланта к маневрам на водных просторах, еще немного повальсировал, а затем с обескураживающей внезапностью свернул к берегу, на котором стоял кремль, и, непостижимым образом спружинив, выбросил на него Антона Петровича словно из пращи. После этого деяния он нырнул в воду и больше не показывался. А кричащий от ужаса Антон Петрович, не имея ни малейшей возможности своевременно выйти из горизонтального положения, пропахал носом пляжный песок, заехал в густые заросли у кремлевской подошвы и прекратил вынужденное движение лишь тогда, когда древние стены поднялись у него на пути непреодолимой преградой.

________________

Убедившись, что жизни Голубого Карлика больше не угрожает опасность и помощи Красного Гиганта, побежавшего к мосту, чтобы перебраться на противоположный берег, будет с него довольно, Чудов и Шуткин продолжили свою прогулку.

— Вы видели все собственными глазами, — вдруг закипятился Мартын Иванович, сбился с шага и стал продвигаться на манер раненого таракана. — На ваших глазах этот молодой человек… а его принадлежность к штату мэрии, полагаю, не подлежит сомнению… превратился в… в… в… одним словом, в ископаемое, в нечто такое, во что мы с вами… никогда, никогда! — Летописец потряс кулачками. — Я подчеркиваю, не вызывает никаких сомнений, что превращение произошло именно с ним… Иначе как вы объясните его исчезновение и одновременное появление того самого существа, назвать которое точно и определенно, даже в мифологическом смысле, я не берусь? Так какие же еще доказательства нужны вам, Григорий?

— Доказательства чего? — откликнулся Григорий с показным простодушием.

— Того, что в мэрии имеется, по крайней мере, один молодой человек… этот самый, который на наших глазах… молодой человек, который на самом деле и не человек вовсе, а существо неизвестной породы или вообще нечистая сила. Но я думаю, что он не один там такой, я убежден в этом! Вся мэрия сверху донизу… ужас, ужас! И вы требуете еще каких-то доказательств?

Григорий не питал к старику недобрых чувств и вовсе не думал оскорбить его. Но когда сейчас он усмехнулся, Мартын Иванович, если бы он не был сосредоточен целиком на изобретении убедительных слов и приглядывал за своим молодым другом, непременно и не без оснований истолковал бы его улыбку как высокомерную и недоброжелательную. Это иногда получалось у Григория само собой, независимо от его воли и чувств.

— А я никаких доказательств и не требую, — возразил Григорий. — Вы зря волнуетесь, Мартын Иванович. Поймите меня верно, я не только интересуюсь ходом вашей мысли и уважаю ваше мнение, я люблю вас всей душой, как никого в этом городе. Я много думал о тех словах, которые вы сказали в прошлый раз в защиту жизни… в защиту каждого листочка на дереве и самого убогого на вид дождевого червя… кажется так? Я почувствовал одиночество и печаль вашей старости, мой дорогой!

— Ну-ну, не будем об этом… — смутился старик. — Я, может быть, наговорил тогда лишнего… так, отчасти разошелся…

— Я давно уже понял, — сказал Григорий, — что беловодская власть ведет свою родословную хоть и из тьмы веков да не от известных нам исторических лиц.

— Если бы только это! Если бы! И вот вы говорите, что я зря волнуюсь… Нет, я волнуюсь не зря! Мне не безразлична судьба моего города.

— Но и мне она тоже не безразлична, — ответил Григорий.

— Однако вы всегда спорили со мной, никогда не соглашались… Вы всегда… у вас… как бы это выразить… вы всегда были себе на уме… Я, может, не совсем точно выразился…

Григорий перебил со смехом:

— И тем не менее я готов признать вашу критику справедливой. Только что проку ворошить мои прошлые грехи? Посмотрите, что творится в городе сегодня. Перед этим бледнеют все мои проступки и прегрешения.

— А мы как раз к этому переходим! — подхватил Мартын Иванович. — Как раз это мы сейчас и будем обсуждать! Не знаю, как на вас, а на меня увиденное произвело гнетущее впечатление, очень гнетущее, я должен сделать на этом ударение… Какие еще нужны свидетельства тлетворного влияния наших властей на население, простых граждан и толпу, чтобы вы забили тревогу?

— А что мне ее бить? Я здесь человек пришлый, меня не услышат. Похоже, — задумчиво произнес Григорий, — власть больше не контролирует положение…

Старик вскинулся с натужным беспокойством:

— Начинается революция?

— Ну, революция не революция, это было бы слишком… Так, беспорядки, и инспирированы они мэрией, то есть в определенной степени… Но тот самый штат мэрии, о котором вы упомянули, я думаю, покидает нас… как бы эвакуация. Вы сами видели, что сталось с одним из сотрудников…

— Но вы готовы гарантировать, — торопко перебил Мартын Иванович, — что этот сотрудник не объявится где-нибудь в другом месте да еще заделавшись чиновником более высокого ранга?

— Нет, не готов.

— О, посмотрите! — воскликнул старик и схватил Григория за руку.

Они как раз приблизились к мэрии, где опять толпился народ, разогнанный было блюстителями порядка. Пограбив лотки, случайных прохожих и некоторые дома, люди снова потянулись на главную площадь, поскольку лишь здесь могли по-настоящему сознавать свое единство и силу. Здесь они собирались в огромный, страшный кулак, а им это и нужно было, ибо, припрятав награбленное и наскучив беготней по затаившимся от них улицам, они не знали, на что бы еще направить свою могучую энергию. Даже в мыслях не покушались они на жизнь мэра, и вдохновляло их незлобивое, вполне естественное желание поговорить по душам, с кем угодно и не в последнюю очередь с Радегастом Славеновичем. Но уже на площади, обретя снова единство, которое само по себе еще не обладало каким-то определенным содержанием, они опять задумались, куда же толкать всю эту колоссальную махину их братства, и как бы независимо от сделанных, или не сделанных, ими выводов, но очень гладко и натурально махина повернулась против мэрии. Весь город, как им представлялось, уже подчинился их власти, трепещет перед их мощью, и только мэрия все еще держится вызывающе независимо, следовательно, возникает необходимость разобраться с ней, не исключено, что даже и пограбить, а затем пустить красного петуха. Творческая мысль билась в пьяных головах, металась от одной крайности к другой, и вопрос о грабеже вовсе не стоял принципиально, все могло закончиться и полюбовным соглашением. Мятежной была только подзахмелевшая гордость, которая вдруг разбухла до невозможности и превратила рядового гражданина со слабо выраженными криминальными дарованиями в жупел, в машину террора, для красоты и содержательности снабженную вяло струящимся и частенько вовсе вытекающим из памяти благородно-разбойничьим мотивом народного мщения. Это опасное благородство заговорило на особой стадии опьянения, когда человек движется фактически уже без опознавательных знаков принадлежности к человечеству, но непременно хочет, чтобы его признали и отметили в каком-то высшем смысле. И в столь возвышенном порыве, в годину могущества и славы было постигнуто, что стыдно, недостойно обижать и насиловать слабых и пора браться за сильных, схлестнуться с ними, как и подобает героям, в открытом бою.

С бандитским бесчеловечным лукавством и юморком щурясь и снисходительно посмеиваясь, они поглядывали на окна мэрии, и хотя шли вполне мирные переговоры с охранниками, которые пытались убедить их не делать ничего дурного, было очевидно, что в конце концов они не устоят перед искушением штурма. Мы дурна не творим, уверяли они стражей власти и свято верили в собственные слова. Но понимание «дурна» менялось с каждой минутой и после очередной выпитой бутылки заметно расширялось. Мартын Иванович пальцем показывал молодому другу на все то, что не мог считать всего лишь безобидными выходками пирующих, маленько уже перебравших людей. Сам факт устроения какого-то становища, а то и, прямо сказать, военного лагеря на главной площади города возмутил его до глубины души, а к тому же ведь эти расхрабрившиеся великовозрастные гавроши развели еще и костры! Тут Мартын Иванович как бы не шутя принял сторону власти, забыв на минуту о ее инфернальном происхождении, и объявил эти костры грубой и навязчивой фамильярностью, панибратством, которая толпа вздумала завести в своих сношениях с власть предержащими. А никакого панибратства быть не должно! Власть не должна отворачивать лицо от народа, но и народу нечего мозолить глаза власти. Костры Григорий и сам отлично видел, как и сидящих или пляшущих вокруг них пьяных людей, но Мартын Иванович в каждый педантично ткнул пальцем, как если бы поименовал и тем самым уже внес в свою любовно и тщательно творимую летопись. В общем, старик показывал, Григорий послушно смотрел. Почему бы и нет?

— А что будет, когда стемнеет? — с каким-то новым, особым волнением прошептал летописец.

Он не договорил, но Григорий понял его мысль, его опасение: в ночную пору эти пятнышки огня на главной площади Беловодска приобретут, конечно же, в высшей степени зловещий оттенок, иными словами, характер весьма сомнительной романтики, воспевать которую горазды необузданные в мысли и мечтаниях поэты, но никак не добросовестные и трезвомыслящие историки. Григорий ничего в ответ Мартыну Ивановичу не сказал. Он подумал, что до наступления темноты ситуация, скорее всего, разрешится и костры будут погашены, а толпящийся вокруг них воинственный люд разогнан, либо сама мэрия превратится в большой костер.

Тем временем в парадной зале мэрии, где ставшие объектом столь пристального внимания извне власть имущие закатили свой последний пир, веселье тоже достигло опасного предела. Но как все странно было здесь! С улицы невозможно было разглядеть, что творится в этой огромной залитой ярким искусственным светом зале, поскольку были предприняты определенные меры безопасности и маскировки, зато пирующие, подойдя к окну и слегка раздвинув шторы, вполне могли насладиться зрелищем народного гуляния. И они ликовали, видя пожары, пьяные драки и те самые костры на площади, которые так возмутили летописца Шуткина. Волховитов не разделял с ними этого ликования и, сидя во главе стола, частенько пожимал плечами. Он удивлялся дикости, с какой его соратники поглощали пищу и питье, отплясывали и выражали любовное томление, и его удивление ничего не значило, ничего не выражало с аналитической окончательностью, он просто думал долгую думу, не приводящую ни к каким результатам. Перед ним вертелись, кувыркались, завывали пьяными голосами, гоготали его враги, они, матохи, которых в давние времена он не иначе как по недомыслию подчинил было своей воле, однажды уже повлекли его к Нию на суд и расправу, — как будто он заслуживал казни! — а ныне, увязавшись за ним, возродившимся, окружив его, опутав сетями интриг, погубили его начинание, его обещавшую превосходные плоды карьеру. И представить страшно, до чего же это несправедливо. Радегаст Славенович сознавал не столько себя, сколько лучшие из своих отражений в неутомимо сменяющих друг друга снах долгой жизни. Он словно уже не помнил, что вернулся в Беловодск и взял кресло мэра с праздной целью, всего лишь от избытка сил, напротив, сейчас ему с достойной иных картин ясностью представлялось, будто цели у него были самые благовидные, многообещающие и за короткий срок правления он принес городу неслыханную пользу.

Убывающий градоначальник хотел спокойно посидеть и грустно поразмыслить над изменчивостью, подлой вертлявостью фортуны, однако его постоянно отвлекали.

— А что, Радегаст Славенович, — закричал господин внушительной комплекции, в расстегнутой до пупа рубашке, с наглой ухмылкой на лоснившихся от жирной снеди губах, — верным ли было твое гадание? Ой, Радегаст Славенович, миленький! Я же за свое будущее беспокоюсь, дорогой князе! Точно ли прилетала к тебе птичка Гамаюн поведать об моей участи?

Этот развязный и неугомонный белобрысый субъект с веснущатой рожей и квадратным затылком широкими скачками пересекал залу из угла в угол, катая на могучих плечах хохочущую ядренную бабенку.

— Что ты такое, чтобы ради тебя прилетала птица Гамаюн? — с презрением вымолвил мэр.

Белобрысый не унимался:

— А кружки деревянные вверх бросал для полноценного прояснения вопроса? Куда языки пламени от пророческого ветра гнутся, смотрел ли, за указующим течением воды следил? Золото в ту воду лил?

Шкодливая бабенка сидела на его плечах, задрав для удобства юбку, и сжимала толстыми голыми ляжками его шею.

— Да ничего он этого не делал! — гнусаво завопила она. — Пальцем о палец не ударил! Все вранье! Как же, станет он тебе золото в воду лить! Он его по карманам своим рассовывал, истинно вам говорю! Обкрадывал нас, доверчивых и неискушенных, а вон сидит беднота! — Бабенка указала на парочку доходяг, глаза которых от неуемной жалобности разлились чересчур широко, заняв у каждого добрую половину бледного изможденного лица. — Много они нажили, слагая оды в честь нашего драгоценного начальника?

— Нет, мы насчет жирования претензий не имеем, отвели душу, — как бы в слабоумии заметил один из этих придворных поэтов. — А что скудны обликом и неказисты, так мы ж из болота и нынче туда возвращаемся, в истинную свою ипостась. Мы по части испарений, и золото нам без надобности, хоть с головы до ног нас им залей, так что на предмет правления достохвального Радегаста Славеновича…

— Ты еще учить меня будешь, урод! — осерчала бабенка, продолжая кататься по зале на плечах своего моторного дружка. — Говорю тебе: вранье все!

— Как есть вранье, — подтвердили доходяги. По их плоским физиономиям разлилось сияние новой веры, и, вскочив на ноги, они принялись подобострастно кланяться всем углам, где мелькала баба.

— Живем, ребята! — крикнула она. — Город был, есть и останется нашим!

И все заговорили наперебой, не оставаясь в стороне от торжества правды, подали голос за продолжение удачно наладившейся у них в Беловодске жизни и за исключение Радегаста Славеновича из списка тех, кому можно доверять. Старику Баюнкову, который осунулся и заметно сдал на тяжкой канцелярской службе, протекавшей в отнюдь не благоустроенном подвале, велели не мешкать с оформлением документа, гласящего, что мэр снят с довольствия. Шум поднялся невообразимый. Одна молодая особа, давно уже клевавшая носом, проснулась в некотором ужасе, сгоряча решив, что началось обещанное светопреставление, выскочила из-за стола, подбежала к стене и пустилась с завидной ловкостью покорять ее. Она карабкалась, используя рисунок обоев как складки и выступы, естественные для горных пород, благополучно миновала абстрактные пейзажики в золоченных рамах, добралась до лепного потолка и, дрожа от страха всем телом, зависла на нем подобно летучей мыши. Дочь пресловутого Ирода, чье отцовство в данном случае вызывало у здравомыслящих исследователей седой старины большие сомнения, она привыкла проживать в сумрачных подземельях, вечно испытывать голод, быть уродливой и злой и даже не иметь рук. При таком житейском опыте и навыках явиться вдруг в Беловодск довольно приятной и добродушной на вид девчушкой, поселиться в светлых хоромах, где все располагало к ленивому сытому существованию, и заиметь руки стоило ей в свое время суровой душевной борьбы, что не мудрено, поскольку смахивало на беспримерную измену ее истинному предназначению. Понятно и то, почему пророчество Радегаста Славеновича напугало ее до крайности: она не без оснований ожидала при возвращении в родное подземелье изрядной взбучки от сестер и подруг, которые по темному своему невежеству и жестокой зависти считали ее выскочкой.

Некто Любим, первый заводчик всяких непристойных забав и произвола в амурных делах, скорчил на своей кошачьей физиономии игривую гримаску и, с комическим драматизмом простирая к трепетно повисшей в воздухе малютке руки, заблажил:

— Лихоманка сердца моего, славная трясучка и знобуха, Глядея ненаглядная, глаз не смыкаю, аппетит и сон потерял, покоя не ведаю — вот что симпатия к тебе со мной сделала! Добруха безымянная, что ж ты, лихачка, с моими нежными потрохами вытворяешь? Куда и пошто забралась, летучка? Спустись, Гнетея, не мучь утробу мою, подари ей долгожданное наслаждение! Лихорадничаю наяву, зову тебя неуступчивым своим заклинанием, права имею на твою кусучую ласку!

Та, к которой он обращал эту пылкую и вызывавшую общий смех речь, как будто заслушалась своим наивным сердцем и была не прочь спуститься к котообразному вралю. Но она стала уже каким-то отвратительным тощим созданьицем величиной с телефонную трубку, с черными и прозрачными, как у стрекозы, крылышками и могла больше не цепляться за потолок, а просто висеть под ним, чуточку расправив орудия своей пернатости. Осознав это, Любим с переходящим в завывание мяуканьем бросился наутек, однако не проделал и двух шагов, как вдруг, распластавшись на полу, обернулся полным котом, шевелившим от недоумения и, может быть, обиды фантастически большими ушами. Лихорадка молниеносно спикировала ему на загривок, ее призрачное, словно нарисованное личико зажглось сладострастным нетерпением, и, поднося к мягкой, густой шерсти кота узкую щель рта, она обнажила в ядовитой ухмылке острые зубки. Пушистый затейник встал на задние лапы, а передними попытался сбить ее, яростно вертя головой, но лишь бесполезно цеплялся за уши и в судороге неприятия той концовки, которую неожиданно получил устроенный им роман, без всякого смысла теребил их. Затем он, повизгивая от боли и возмущения, устремился к двери.

— Такую делаю тебе острастку, — возвестил напрочь угоревший в винных парах господин, приближаясь к неподвижно сидевшему в кресле Волховитову и выгибая колесом средний палец на большом в намерении выдать лбу начальника оглушительную щелкушку. Но тут же в панике отступил, так и оставшись, впрочем, с выставленной для физического воздействия рукой, тогда как вместо носа у него внезапно вырос поросячий пятачок, а ноги преобразовались в копыта наподобие козлиных. Его помятая и заблеванная одежда испарилась, как не бывало, и, почесывая когтями не занятой в прежнем, еще человечьем упражнении лапы мохнатую грудь да потрясая рожками, он с тоскливым воем поскакал в том же направлении, где скрылся неудачливый ухажер обитательницы подземелья.

И тогда все, кроме Волхва, подались к выходу, не имея уже ничего общего с людьми, и многие в страхе выблевывали на ходу только что принятую пищу и выпускали газы, опорожняли желудки, слегка отводя в сторону или приподымая хвосты. Белобрысый гигант и бабенка, катавшаяся на его плечах, поменялись, между прочим, местами, разумеется с сопутствующей переменой и внешности, и теперь какой-то гнусный коротышка с редко торчащими волосками и бесчисленными бородавками на зеленоватого оттенка теле злобно щерился и пронзительно свистел, сидя верхом на смехотворно суетной образине, которая была не иначе как курицей запредельного мира и неслась точно оглашенная, исторгая из глотки режущее слух кудахтанье. Но по контрасту с другими картина этих метаморфоз была далеко не самой неприглядной, с некоторыми из прочих недавних штатных единиц мэрии обстояло еще похлеще и доходило даже до абсолютных несуразиц с точки зрения здравого смысла. Эти существа словно позабыли, как принято себя вести в их мире, можно было подумать, что за короткий срок пребывания в чужой шкуре они утратили все естественные для них привычки и повадки, а потому бесновались в какой-то абсурдной растерянности, и выходило так, что многие на перегоне к двери кружились сумасшедшей метелью, с клацаньем зубов ловя собственный хвост. Радегаст Славенович равнодушно, без всякого сожаления проводил взглядом шумную компанию своих выбывающих из игры сподвижников.

Он посидел, подождал, убедился, что с ним явных изменений не происходит, а тогда встал и вышел из парадной залы, где ему больше делать было нечего. Но теперь, когда он лишился команды (или должен был объявить таковой свору бесов, что было заведомо невозможно), точно также не оставалось у него никаких дел ни в мэрии, ни в самом городе Беловодске. Пробил час уходить, а куда и зачем, Радегаст Славенович не знал; понимал только, что уйти лучше незаметно. Он все еще ожидал, что перемена участи настигнет его здесь, на месте, может быть, в роде некоего наказания или даже поучительного примера для всех потенциальных захватчиков власти. И если бы он знал наверняка, что это действительно так, а его попытки скрыться незамеченным позорны, он тотчас же отказался бы от мысли о бегстве, но поскольку такого знания у него не было, Радегаст Славенович хладнокровно готовился к уходу, не забивая себе голову догадками о каких-либо более героических и назидательных вариантах конца. В своем кабинете он достал из шкафа соломенную шляпу и надел ее, надвинув низко на глаза, чтобы его лицо, и без того не самое запоминающееся в городе, вовсе потеряло всякую приметность. Радегаст Славенович замаскировался.

В это время на машине к мэрии подъехал с приспешниками Герман Федорович Затейщиков, знаменитый предприниматель, близких друзей просивший называть его Кащеем, а в наилучшие моменты общения с человечеством отзывавшийся и просто на Яшу. И сейчас передовой буржуа Яша был настроен весьма благодушно, мурлыкал себе под нос и жаждал теплого общения. По чистому недоразумению, иначе не скажешь, его никто никуда не пригласил в этот торжественный день, но Яша как будто и не заметил этого упущения, а с другой стороны, он совершенно не нуждался в приглашениях и просто шел, когда на него находил стих, куда ему вздумывалось, в уверенности, что ему нигде не откажут в сердечном приеме. Нынче он решил почтить своим присутствием мэрию, где, как донесла ему разведка, развернулся пир горой. Поездка через погрузившийся в хаос город заставила еще ярче сиять и шире разливаться его доброе расположение духа.

— Люди отдыхают… — обронил Яша снисходительно, и приспешники, раскинувшие свои могучие телеса на мягких сиденьях огромной оборудованной внутри словно бы на манер первоклассной каюты океанского лайнера машины, радостно закивали небольшими, не могущими содержать много серого вещества головами.

Когда собравшиеся на площади бузотеры увидели уверенное и беспечное продвижение Яши к мэрии, их решимость взять последнюю штурмом и отстоять свое право на паритетное общение с сильными мира сего окончательно укрепилась. Чем они хуже какого-то Яши, наглого жулика? Почему Яшу охрана и не думает задерживать, а у них на пути встает ощетинившейся дубинками стеной?

Яша потряс над головой сцепленными руками и сказал толпе несколько приветственных слов. Он умеет находить общий язык с простыми людьми, тружениками полей и заводов, столовых и шахт. Легким мановением руки он превратил свой строгого покроя белоснежный костюм в несомненную тогу и, смеясь в полном удовлетворении от удачи этого ловкого фокуса, сложил из пальцев знак, символизирующий грядущую победу его, Кащея, и примкнувшего к нему народа. Сказанных им слов никто не расслышал, зато Яша очень скоро отчетливо внял, что в угрюмом молчании, которое служило ответом на его доброжелательное обращение и цирковые трюки, жутковатым прибоем нарастает и, может быть, уже подбирается к его ногам угрожающее рычание. Недоуменно передернув плечами, Яша, вновь уже в костюме, проскользнул в мэрию, пожал руки двум-трем подвернувшимся охранникам и с прежней беззаботностью зашагал по пустынному коридору к парадной зале.

Люди с площади сердито придвинулись к лестнице, в массовом порядке преодолели одну ступеньку, другую, и никто не выбежал заградительно им навстречу, ибо командир охраны сообразил, что глухое недовольство бунтовщиков, сей огонь, в который некстати подлило масла неожиданное появление главного беловодского толстосума, обернется слепой яростью и жаждой разрушения, если он предпримет попытку войти с ними в открытое столкновение. Он приказал забаррикадироваться в холле и приготовить оружие: два-три выстрела поверх голов, а если понадобится, так и по живым мишеням, усмирят толпу, — таков был план этого полководца, которому не суждено было осуществиться. В предгрозовой печали присев перед горой оружия, глядя на валявшиеся у него под ногами открытые и недоеденные его солдатами банки с тушенкой, седовласый, в качестве фигурного монолита одним махом высеченный из циклопического куска гранита командир задумался о глубинном смысле обороны, которую ему предстояло держать. Если мятежников не остановить здесь, их не остановит уже никто, они дойдут до самой Москвы, а чем чреват такой исход дела, должен понимать всякий провинциальный полководец, чья армия волею судьбы очутилась на передовой. И старый воин решил быть беспощадным, каким еще не был никогда. Из кармана своей защитного цвета куртки он достал носовой платок не первой свежести и обвязал им нижнюю половину лица. Он сделал это для того, чтобы выглядеть более устрашающим, чем давала к тому основания его красная смешная физиономия завсегдатая пивной, и не быть узнанным, если ему случится во благо отечества подстрелить десяток-другой чересчур уж настырных, лезущих под пули дебоширов.

Его подчиненные запирали двери и подтаскивали к ним массивные деревянные столы, превращая мэрию в неприступную крепость, когда один из них заметил бешено несущегося по коридору бизнесмена Яшу. Не намного отстали от него простодушно скачущие в подражание кенгуру телохранители, и только что на пятки им не насаживалось катившееся следом маленькое мохнатое существо с короткими задними лапками и совсем крошечными передними, которые оно трогательно пыталось согнуть в локтях, чтобы работать ими в соответствии с правилами для заправских бегунов. Крик вырвался из глотки ужаснувшегося солдата. Все новые и новые существа, а среди них виднелись и практически исполинские, выныривали из полумрака коридора и через холл лавиной летели к выходу. Стража бросилась врассыпную, некоторые в страхе забились под столы, но большинство ринулось на улицу. Нападавшие, приняв этот рывок за внезапную контратаку, в нерешительности остановились, тесно прижавшись друг к другу, однако Яша и думавший оборонять подступы к Москве командир, беспрерывно вопя, трубя, как попавшие в беду корабли, затруднились пронестись сквозь их ряды не больше, чем если бы бежали по шелковистой траве газона. Тут и для праздных гуляк прояснилась причина этого массового панического бегства их врагов: словно из выраставшей в тяжелый бархатный бутон тьмы — и, конечно же, этот невиданный цветок был каким-то образом воплотившейся тьмой неведомого, тьмой ушедших веков и неразрешимых загадок прошлого — наступала орава невозможных, фантастических, давно брошенных прогрессирующим человечеством на страницах полузабытых книг и полотнах чудаков древности страшилищ.

Герман Федорович бежал, как в задорном детстве или в пугающей мешанине сна, и в его сердце тоже свила гнездо тьма, не оставившая места ни для человеколюбия, ни хотя бы для ужаса, от которого он, собственно говоря, и уносил ноги, и трудно было уже узнать в нем прежнего Яшу. Этот прославленный человек бизнеса вдруг как-то уныло и жалко исхудал лицом, на котором резко обозначились скулы, заострился и выдвинулся далеко вперед словно в гербарии высушенный нос, прожекторами запылали округлившиеся и на манер юлы завертевшиеся глаза, а из подбородка, в твердости переставшего уступать железу, жидковато, но с симптомами увеличения и грядущей густоты потекла как бы стальными прутиками рыжая борода. Герман Федорович и сам чувствовал, что стал жертвой каких-то нежелательных явлений, а потому, не прекращая бега, в глубочайшем изумлении ощупывал свое тело и даже бил себя руками по творящему чудеса лицу. Однако изменение вида внезапно прекратилось, и Яша был этим чрезвычайно доволен. И здесь надо со всей определенностью сказать, что его приближенные в этой удивительной и, пожалуй, из ряда вон выходящей ситуации, когда вокруг все пребывало в невиданном развитии, в гонке к далеким неведомым горизонтам, в буре становления и роста, предпочли бы полное и убедительное преображение Кащея, а видя какую-то недоразвитость своего шефа, не знали, что и думать.

Не стало ни атакующих, ни обороняющихся, все обратилось в бегство, в беспорядочное сокрушение дистанции, неизвестно кем отмеренной и преподанной беловодцам в качестве взыскующего скорейшего исполнения урока. Чудовища уродливо скакали, с кряхтением изувеченных ползли, летели низко над асфальтом, с мрачной замогильностью шелестя крыльями, они никого не трогали и не преследовали, решая собственные проблемы, но большой страх заставлял массу народа постоянно оказываться у них на пути и сломя голову бежать впереди без резонной догадки, что надо бы свернуть в сторону. Среди этих охваченных экстазом людей был и Мартын Иванович, которого внезапно нахлынувший ужас оторвал от Григория и принудил с шальной для его преклонных лет прытью засверкать пятками. Иные из чудищ, как рассказывали на следующий день очевидцы, вскоре рассеялись в воздухе, многие же попрыгали с набережной в реку и исчезли в толще воды, прочие шмыгнули в траву, в заросли разных сквериков или в подвалы домов, в общем, от них, гнусных монстров, не осталось и следа, а люди — и этот факт подтверждался всеми, без исключения, свидетельствами — ошеломленные, насмерть перепуганные, долго еще бежали по улицам, каким-то несуществующим чувством улавливая за спиной погоню.

Мой страх велик, но улепетывать не буду, решил Григорий Чудов. Застывший в тени дерева, он смотрел на парадный вход мэрии, на лестницу, где лежали в давке сбитые с ног или как бы окопавшиеся, пережидающие грозу люди. Одни медленно, тяжело вставали и отряхивались, другие ворочались, ползали по ступеням в недоумении от своих ран и ушибов. Поднявшись, они дико озирались по сторонам и быстро скрывались в улицах, казавшихся спокойными. Долгожданная тишина повисла над площадью как заключительный аккорд грандиозной драмы, который продлится неизвестно сколько и которому вовсе не обязательно внимать. Из мэрии вышел высокий грузный человек в соломенной шляпе, и Григорий узнал Волховитова, фотографии которого ему случалось видеть в беловодских газетах.

Соломенная шляпа, сидевшая на голове градоначальника, была как диво-дивное, нечто из комедии переодеваний и ошибок, и Григорий обоснованно колебался: не опечаткой ли значится теперь на скрижалях истории его скоропалительное опознание? Момент, конечно же, значительный, впрямь исторический, а незнакомец выглядел так чудно, истинно пейзанин, по недоразумению забредший в царские палаты. Но московский гость нутром чуял, что видит феноменального победителя беловодских выборов, и ему казалось уже, что иначе быть не могло, что нынешние события, с самого начала получившие странный оборот, к тому и клонились, чтобы в конце концов по всем статьям иррациональный, немыслимый, непознаваемый мэр явился из своего сховища в комически-хамелеоновой личине, в самом нелепом и карикатурном камуфляже, какой только смогла придумать для него сатирическая сила истории.

Радегаст Славенович торопливым шагом обогнул здание, где протекли месяцы его правления, и скрылся в узком переулке. После минутного колебания и таинственной усмешки, скользнувшей по его лицу, Григорий, прихваченный болезненным любопытством, ступил на тропу сыска. Переулок был пустынен до одури, там шли только московский гость и мэр в соломенной шляпе. Тишина здесь сосредоточилась еще более мертвая, чем на площади, деревья и серенькие, поникшие дома стояли в оцепенении, на перекрестках светофоры работали в пустоту. Радегаст Славенович уже не спешил, для большей приятности самочувствия он выпростал из-под ремня свою нежнейшей белизны и эластичности рубаху и свободно пустил ее поверх брюк, а волшебством добыв из ничего что-то смахивающее на веер, принялся загребать на себя воздух посвежее. Бросает бразды правления, черт возьми, экий легкомысленный парнишонка, подумал Григорий и с досадой искушенного в житейской прозе человека покачал головой на столь удручающую безответственность. Минута выдающаяся и вместе с тем на редкость глупая, как одиноко сгнивший в лесу, изъеденный червями гриб.

Григорий ускорил шаг, и ему почудилось, будто его нога увязла в чем-то расползшемся гнилой жижицей; должно быть, раздавил тот самый обидно и бессмысленно погибший гриб. Он недовольно поморщился. Да, мэр тайком, как вор, покидает свой пост. Сейчас никто не интересовал Григория так, как этот господин, который в сущности и был вором, самозванцем, узурпатором власти. Но коль уж ты взял эту власть, так держи ее и делай, полемически воскликнул Григорий, правда, лишь мысленно. Увы, господин в соломенной шляпе меньше всего задумывался о своей ответственности перед поверившим ему народом, это чувствовалось по его удалявшейся спине. Капитан, слишком рано, в нарушение долга, покидающий капитанский мостик тонущего корабля. Григорий поднял руку и сжатым кулаком погрозил прямой, широкой спине прохвоста. Но его гнев быстро миновал, ведь мэр был уже не властелином города и еще не тем, кем представляли его народное воображение и поэзия, а всего лишь беглецом, нуждающимся в помощи, в возможности спокойно, без помех покинуть свои недавние владения.

Как ни хотелось Григорию выразить грандиозную мысль, осуждающую Радегаста Славеновича или, по крайней мере, проливающую свет на его личность, это ему не удавалось, мысль создавалась и работала, но как-то отдаленно, выбирая окольные пути. Он уже не испытывал к удаляющейся фигуре в дурацкой шляпе ни малейшей неприязни, и не потому только, что Волховитов так и остался здесь, в Беловодске, пришельцем и не научился принимать близко к сердцу местные беды. Может быть, виной тому было одиночество, которым веяло от оставленных мэром на тротуаре следов. Одиночеством уже был пропитан воздух переулка, окраины, где они очутились. Говорят, Радегаст Славенович копил, прибирал к рукам, грабил народ. Но уходит он налегке.

Впрочем, сколько ни присматривался и ни прицеливался Григорий, имея в виду завлечь беглеца в зону своего внимания и пристального изучения, некоего исследования, его мысли то и дело сворачивали на собственную персону. Он появился в этих краях с жаркой и неутолимой жаждой бессмертия, с великим ожиданием и надеждой, в восторженной уверенности, что возьмет вечность чуть ли не нахрапом, а куда она, эта надежда, завела его? Немудрящий вопрос стучит теперь молоточками в голове: чего он добился? какие плоды сорвал с древа познания? Ведь главным было даже не ожидание жизни после смерти, а мысль, что уже сейчас, на земле, хотя бы и в Беловодске, необходимо что-то строить ради этого будущего немеркнущего бытия. И что же он построил?

Неправильно, задумывая столь великое дело, говорить о надобности что-то строить. Но в Беловодске все его существо только и делало, что вертелось вокруг того или иного «что-то». Наверное, здесь иначе нельзя. Нет места абстрактному и надмирному, и неудачу терпит замах на монументальность.

Это не его родной город, и он уже истосковался по Москве, но ведь и здесь он не перестает быть самим собой. Так в чем же причина поражения? Того исключительного унизительного поражения, какое ему едва ли довелось бы испытать в родных стенах?

Можно ли свалить вину за провал на особое стечение обстоятельств, на то, скажем, что удивительный вихрь событий, закруживший беловодцев, подхватил и его, отвлек от насущнейшей для него задачи, замутил и захламил идею, свел ее в конечном счете на нет?

Надо выкручиваться. Надо, не обеляя себя, поставить Беловодск перед фактом его вины в крушении благого начинания.

Григорий до боли, до хруста вывернул шею, высматривая, где он, этот самый виноватый, подсудный Боловодск. И застонал. Но видел он только обмахивающегося фантомным веером пешехода. Ему представилось, что время пребывания в Беловодске, отданное Коптевым с их священным Кормленщиковым и беседам с местными мудрецами, он провел, между прочим, в горизонтальном положении, будучи большим, даже пухлым и округлым как глобус, и так нужно было для того, чтобы через него, сквозь него текла и текла беловодская действительность — неприглядная, прямо скажем, действительность — а он впитывал ее и свободно пропускал дальше, впитывал и, по возможности, не отравлялся. В таком случае, вероятно, жить, а не умирать, и работать ради будущей жизни на далеких небесах означало прежде всего вытерпеть этот странный эксперимент, а после встать, с облегчением размять затекшие члены и преодолеть в себе все его последствия, очиститься.

Но дыма без огня не бывает. Положим, эта действительность, после треска и гама обернувшаяся могильной тишиной, только чахлое отражение бытия как такового, и таинственная, великая, потрясающая воображение возможность, из которой она чудесным образом выплеснулась на землю, далеко не то же самое, что более или менее случайная беловодская жизнь. Но разве случайно это отражение? Могло ли оно быть другим?

Все то бессмертие, с мечтой о котором путешественник вырвался из холодных объятий ночной лужи и подался в утренний Беловодск, подразумевало некое возвращение из действительности к возможности, скачок в нее с последующим переходом к абсолютно новой яви. Но теперь он заглядывал в лабиринт времени, слагающего однотонную песнь о вечности, в ответвления и тупики, и не сомневался, что всюду видит одно и то же, и подтверждением этого изначального мирового единообразия служила с затуманенной грустью маячившая впереди натура Радегаста Славеновича. По-человечески Григорий жалел добровольно подавшего в отставку мэра, но тайная сила, сидевшая в том и с тупой последовательностью заставлявшая его блуждать в повторениях жизни, стала внушать ему страх и отвращение.

Вопросы оставались без ответа. Волховитов шел спокойно, прогулочно, не оглядываясь, и Григорий печально вздохнул. Он не был ни храбрым, ни трусливым и потому как-то не думал об опасности, которую мог представлять для него бегущий с тонущего корабля капитан. Да и точно ли, что корабль тонет? Догнав мэра в уверенности, что знает, как обращаться к богам и их знатным пленникам, Григорий проникновенно спросил:

— Куда вы, Радегаст Славенович?

23. Исход

Волхв обернулся, безмятежно, хотя и с неизбежной проницательностью, посмотрел на поспешающего за ним человека, в душе которого волна отвращения выточила зуб на самые основы бытия, и, не останавливаясь, ответил:

— Не знаю. Наверное, просто гуляю. А вы не хмурьтесь и не напрягайтесь так, супостатов здесь нет. Вечерок отменный!

Григорий умолчал о посещавших его догадках насчет смысла этой неурочной прогулки, не лишенное лукавства соображение, что у его неожиданного спутника своя жизнь, могущая иметь собственные недоумения и трагические стороны, оказалось выше совести, призывающей его к защите человеческого рода от подобных Радегасту Славеновичу субъектов. Надо же, супостатов здесь нет, так и сказал… острый язычок у беса! Он приноровился к шагу отнюдь не торопкого беглеца, и тот не возражал против этого вмешательства в его одиночество. Улица словно вымерла и покрылась плесенью, шум города давно отступил за кулисы, и в голове Григория мелькнуло: нас провожают подчеркнутым молчанием.

Они шли по окраине, за которой вставали дремучие леса, издали рисовавшиеся горными склонами, и тянулись бесконечные унылые поля. Волхв не спрашивал Григория, кто он такой, откуда взялся и почему увязался за ним, не спрашивал имени и знает ли он, Григорий, с кем имеет честь шагать бок о бок по тихим и уродливым, грязным улочкам. Такой экскурсии в Беловодске у московского гостя еще не было. Отсутствие любознательности, которому Волхв без обиняков положил начало, сковывало Григория, однако он рассудительно подумал, что достигнет скромной правильности, если и сам сбавит интерес к фактам своей биографии, а равно и умерит пытливость до того уровня, на котором его спокойно и, в общем-то, добродушно поджидал сверхъестественный попутчик. И они шли молча, каждый по-своему подсчитывая возможные шаги до сбыточности счастья, какой-нибудь неожиданности или страшной катастрофы.

Странно было Григорию, что он вдруг так близко и крепко сошелся, даже как бы сплотился с человеком, который, известное дело, и не человек вовсе, во всяком случае продолжительностью существования далеко выходит за пределы человеческого разумения. Кто бы он ни был, этот господин, нарекшийся Радегастом Славеновичем, в каком бы обличии ни являлся в те или иные эпохи своего пространного бытия, он, а не его призрак или предшествующее жизни сновидение, ступал по этой земле еще во времена, когда никакого города здесь не было и в помине, а будущие беловодцы ютились в землянках и хижинах, охотились в лесах на дикого зверя и с первобытной страстью поклонялись идолам. Темная, словно бы олицетворяющая нечто запретное близость умершего времени волновала воображение Григория, но знать, увидеть, пощупать ему хотелось тогдашнего жителя этой земли, из плоти и крови, обреченного, как и он сам, смерти и тлену, а не колдуна и кочевника без роду и племени.

И надо же было судьбе устроить так, чтобы Григорий, вышагивая рядом со столь примечательным, необыкновенным существом, владельцем немыслимых тайн и исследователем баснословных бездн, не испытывал настоятельной потребности остановить его и, простирая к нему руки или даже простираясь перед ним ниц, взмолиться о даровании откровения! Он словно замкнулся в себе, в своей человеческой природе, и шел неведомо куда, преисполненный гордости оттого, что у него великолепный и небывалый попутчик, а он ни о чем его не просит и пестует свою сдержанность как святыню.

И в сущности не иначе у него было бы с любым, с Богом и дьяволом, с отцом, восстань тот из могилы. Жизнь ли это вне времени или преждевременная смерть?

Вот они уже в поле, бредут, не зная усталости, по проселочной дороге, впереди неподвижно зеленеет рощица, земля прислушивается к собственным шумам, которые не достигают поверхности. Ветер играет и проносится где-то за пределами этого мира.

В рощице пятна света и тьмы побежали, чередуясь, по невзрачному лицу Волхва, превратили его в реку, неожиданно стиснутую искусственными границами; она возмущенно забурлила, эта река, и, образовав воронку, безуспешно попыталась уйти вглубь. Но самого себя наизнанку не вывернешь. Путники вышли на открытое пространство и остановились на краю обрыва. Внизу под ними лежала, объятая какой-то пыльной зеленью, необработанная земля, покорно лившаяся к далекому горизонту, где раскрывалась, чтобы принять ее, чудовищная багровая пасть заката.

Волхв, поставив ногу на освобожденный от коры ствол поваленного дерева, посмотрел на резкие красные облака, которые из-за своих причудливых, нервных очертаний казались находившимися в беспрестанном движении к какому-то единому центру, и их отблески создали вокруг головы принявшего величавую позу зрителя подрагивающий алый нимб, а впрочем, и некую световую преграду. Горизонт и закат поспешили деликатно отгородиться от пришельца. Григорий не знал, происходит ли с ним то же самое, однако мог поручиться за себя: уж он-то от печального отставника никоим образом не отмежевывается. Не обнаружив и намека на благодарность столь доброжелательно настроенному спутнику, Волхв заговорил, но так, как если бы обращался исключительно к самому себе:

— Нас называют пророками, теми, кому ведомо и прошлое, и настоящее, и будущее. А я, сидя здесь, в этом городе, так по-настоящему и не восстановил в памяти прошлое, не разглядел толком настоящее, а чтобы узнать будущее, вынужден был обратиться за помощью к шарлатану. Я помню, что некогда был добродетелен и мудр, обладал исключительными способностями и владел знанием, которое позднее разные мудрователи, жаждущие любой ценой приобщиться высшему, стали называть тайным, намекая, что и они им в какой-то мере владеют. А мне не было нужды хитрить, надевать маску тайного повелителя стихий, продавать душу или честь за крохи чужой славы. Я умел делать и делал то, что вместо меня не сделал бы почти никто. Но теперь от моей силы остались лишь осколки. Я обломок прошлого с едва брезжащей памятью и выдохшимися стремлениями. Где я прежний? И если тот, давний, век был действительно велик и чудесен, как же он мог исчезнуть без следа? Куда все пропало? Почему я стал другим? Я пуст, похож на истощенного старика. Стоило ли возрождаться? И возрождение ли это, если я не вижу и не нахожу в себе своего истинного «я»? Никто не заставит меня поверить, что моя былая чудесная сила передалась вашей науке, изобретающей чудовищные бомбы, и влилась в мускулы вашей промышленности, чтобы она без устали создавала прелестные вещицы для удовлетворения женских капризов. По крайней мере, я никогда не признаю законным и благим такое наследование. Я не встретил здесь своих наследников и думаю, что их не существует вовсе. А если со мной все в порядке, если я, возродившись, и не имел права претендовать на большее, чем на свое нынешнее положение, то что же сталось с тайным знанием? Где и когда оно утратилось? Кто повинен в том, что оно теперь недоступно ни мне, ни, может быть, никому в этом мире?

Не похоже, чтобы произнесенная речь слишком взволновала Волхва, хотя в вопросах и восклицаниях не обошлось без некоторой пылкости. Конечно, зря бросать слова на ветер он сейчас не стал бы, но все-таки из кривоватого уважения к бедной гордыне слушателя очень поскромничал, если вспомнить слухи об удовольствии, какое он находил в волшебных кувырканиях в воздухе и на водах, да и сегодня виденное очевидное возникновение веера из ничего. Стало быть, подумал Григорий, втайне доволен и остатками былой мощи, не считает, что его дела совсем уж плохи. Для действительного современника изобретающей бомбы науки и служащей женским капризам промышленности было бы весьма даже недурно с такой легкостью добывать из воздуха веера, а иной раз и более необходимые вещи.

Высказавшись, отставник сел на поваленное дерево, на то самое место, где только что стояла его нога, и с прежней невозмутимостью посмотрел в глаза Григорию. И этот взгляд, а не простые и отчасти даже нелепые слова, брошенные Волхвом закату, уравнял их с естественной необходимостью. Ибо у Григория были свои жалобы и претензии и от них шла невнятица, какая-то заведомая несостоятельность всего, что он мог сказать своему собеседнику, этому вечному временщику. Определенность же сосредотачивалась в молчании, в исполненных глубокого смысла паузах, когда ему становилось ясно, что у него в запасе еще твердо отмеренный остаток жизни и это больше, основательнее, чем смутная тоска Волхва по былой, затерявшейся в веках мудрости, которую он не сумел пробудить ни пылкими воззваниями, ни каким-нибудь властным указом.

Может быть, Григорий был уже и не прочь отделаться от странного попутчика, который зачем-то привел его в лес, практически в неизвестность, но не мог же он отделаться молчанием! К тому же это было бы, пожалуй, несвободно, обязывало бы сознавать себя и собеседника двумя все познавшими мудрецами, которым при встрече нечего сказать друг другу. А ведь о мудрости понято, что она утрачена или даже вовсе погибла; и ничего тут уже не поделаешь, и притчи никакой не получается. Григорий сел на землю, поерзал, устраиваясь поудобнее. Ситуация в сущности нравилась ему, но он хотел бы неспеша распутывать ее хитросплетения, а закат, предвещавший скорое наступление ночи, явно торопил.

— Да, печально, — сказал Григорий. — Вы могли бы принести мне освобождение от узости… Ну, я не только о себе, но мне, понимающему, это очень необходимо. Свобода! О-о! Разве не могло статься так, что вы подарили бы ее мне? И не за ней ли я пришел в Беловодск? Дело не в веере, который вы этак мастерски извлекли оттуда, где он не существовал и в зачаточном виде, а в чем-то гораздо большем. Про других говорить все же не буду, может быть, они и не нуждаются в том, чего хочу я. Когда люди верили, что камни тоже живут, что небо дышит, а звери имеют душу, они были гораздо свободнее, хотя бы потому, что не могли воспринимать свою смерть как полное исчезновение. Раз всюду жизнь, абсолютное исчезновение невозможно. Если моя жизнь только часть жизни племени, которому я принадлежу, и это племя не только глазами своих членов, но и само по себе, как истинно живой и самостоятельный организм, видит то же, что вижу я, и даже гораздо больше, то как и куда я исчезну после смерти? Все это вы понимаете лучше меня, я всего лишь хочу обрисовать собственное понимание… Видимо, то и была мудрость, об утрате которой вы сейчас безутешно плачете. Скромная мудрость безвестного жителя, на которую вы опирались в своей могущественной мудрости. Возможность не думать о смерти, не думать просто потому, что ее нет, не может быть, поскольку будь она, тогда ничего не значили бы ни жизнь камня, ни дыхание неба, тогда вовсе никакой души не было бы у зверя. Но, к счастью, яснее ясного, что душа у зверя есть, а небо дышит. Глупо думать и видеть иначе. И это мудрость. Так было. Я не ошибаюсь? А потом каким-то образом все перевернулось, истощилось, деградировало, и звери лишились души, а небо перестало дышать, и думать, что это не так, стало признаком дурного тона, а то и сумасшествия. И разве не поиздевались вволю над животными, прежде чем дойти до отрицания их сознательности? А, вы сознательны? Значит, вы подлежите нашей юрисдикции! И их таскали в суд и приговаривали к смертной казни, пока не решили взяться за их истребление в массовом порядке, без судебных проволочек и гуманной уравниловки в праве на торжественно обставленную казнь, уже не приписывая им ни глубоких чувствований, ни тем более волшебных способностей. С первой же, еще бегло промелькнувшей у человека мысли, что он хоть чуточку, а выше окружающего, началось падение. Человек с удивительной быстротой сделался гол и убог, и оказалось, едва он остался наедине с самим собой, а вернее сказать, наедине со своей неминуемой смертью, что его душа серее и беднее мыши в ее щели. О чем же теперь мне думать, как не о своей грядущей кончине? И что я, ни во что не верящий, такого значительного в состоянии подумать и сказать о смерти? Магия и поэзия ушли, и строят нынче, главным образом, прямоугольные стены, среди которых мы умираем. Теперь вы видите, до чего узок мой мир, как он вял и скуден. Чтобы хоть чуточку разнообразить, приукрасить его и чтобы не иссушать свой мозг бесплодными размышлениями о костлявой, я выдумываю себе отвлекающие занятия и развлечения… Но это уже другая тема, на которую нам с вами едва ли интересно говорить.

Григорий вопросительно посмотрел на Волхва, и тот едва заметно кивнул. И это было его единственным ответом, который ни к чему не обязывал, а может быть, возносил хвалу прозвучавшей исповедальной критике или напоминал, что жизнь продолжается, и закат великолепен, и близится ночь, и молчаливый лес не налагает узду на слова. После небольшой паузы Григорий сказал:

— А с другой стороны, почему бы не поговорить и на эту тему? Ведь все дело в том, как ее осветить. Занятия и развлечения… Вот говорят, что человек — венец творения, что человек… простите, может быть, это некстати будет сказано, но так уж говорится… единственное разумное из всех земных созданий. И на что же тратит свой разум этот единственный и неповторимый? Да, он умнее коровы… по крайней мере это можно заключить на основании имеющихся у нас данных… но разве это дает нам право без конца поедать коров? Признаю, в первобытных условиях, когда речь шла только о выживании да и охота ради куска мяса сопрягалась с немалым риском ввиду несовершенства технических средств, тогда оно конечно… Но разводить и откармливать их с целью пожирания? И это разумное занятие? Почему же человек, вместо того чтобы заботиться о сохранении жизни, в том числе и коровы, занимается создание все новых, более усовершенствованных средств уничтожения? Какой же это разум? А если разум все-таки имеет место, почему же человек не нацеливает его на изобретение пищи, которая не затрагивала бы жизненные интересы других существ? Почему не задумывается, как бы устроить свое счастье не за счет жизни других? И где же, в чем якобы больная совесть человека? В том, что он за обедом, пожирая плоть еще недавно живого существа, утонченно рассуждает о добре и зле, о смысле и цели жизни? И какая, к примеру сказать, совесть наличествует в душонке дамочки, украшающей себя шкурой убитого ради этого зверька? Она, с ее глупо ухмыляющейся физиономией, и есть светоч разума? А наши развлечения? Тут я умолкаю, немею… Пусть меня проглотит земля, если я сгущаю краски, хватаю через край, но я уверен, ей-богу, нет более ужасающих свидетельств обмельчания и вырождения, чем наши забавы, даже изысканные на первый взгляд, даже самые что ни на есть интеллектуальные. Ну на что годится без конца разгадывающий кроссворды или тот, чья голова занята решением шахматных задач? Что он такое в смысле полноценности, по отношению к жизни как таковой, требующей от нас полнокровия? Не стоит и прикидывать, как выглядит подобный мудрец в свете истинной мудрости. Если таковая существует… Но должен, во всяком случае, существовать идеал, и мы не без оснований выдвигаем претенденткой на эту роль мудрость. Прекрасно! Но где же мудрецы? Уж не те ли это господа, что сочиняют головоломные романы для беспомощного недоумения дам и умственного удовольствия мужчин, хотя так часто смущает подозрение, что написаны они некими женоподобными, капризными, даже вполне жеманными существами? Я, как и всякий со склонностью подвизаться в конце концов в роли кладбищенского призрака-шатуна, упиваюсь этими творениями извращенных умов, но я в смирении склоню голову перед всяким, кто покажет мне пример истинной мужественности! Не в прозрении ли нашей гнилой сущности и нарекли древние мудрость женским именем? Мудрецам, а уж они-то предполагаются мужеского рода, остается только упадать вокруг нее и оплодотворять в ритуальном соитии, ну и чуточку пребывать под едва ли не сверхъестественными чарами, в божественном плену. Вот только мудрецов опять же не находится, и дама не беременна, пусто чрево ее! И приходится довольствоваться всякими заменителями, иногда на редкость дешевыми, чтобы не сказать хуже. Черт возьми! Чуть только независимей почувствует себя человек от трудных и опасных условий выживания, он тотчас же становится глупее, развратнее, ничтожнее. Чем большую свободу — свободу, разумеется, в своем небескорыстном понимании — он обретает, тем меньше думает и тем больше нуждается в дурацких зрелищах, в средствах, искусственно стимулирующих его так называемое духовное возбуждение. А поскольку вся работа науки и техники побочными путями, удаленными от магистральной линии создания средств полного взаимного уничтожения, направлена еще и на то, чтобы сделать условия нашей жизни как бы ничего не значащими по их легкости и безопасности, следовательно, дело и идет к устранению разума, к уничтожению культуры, созданной исключительно на трудностях и опасностях. И это путь того, кто мнит себя венцом творения? А может быть, и нет иного пути? Может быть, разум для того и придуман, чтобы завлечь человека в ловушку, в тупик? Боюсь, нам, людям, из этого не выпутаться, знаете, просто некуда деться… Мы клонимся вниз, заглядываем в черный омут, странным образом не догадываясь, что скоро свалимся в него. И больше мне нечего сказать. — Григорий развел руками.

Волхв не ответил, не кивнул, не моргнул и глазом. Он сидел спиной к закату, и там, в медленном кружении огненных колец, вдруг исчез какой-то луч. Лишь одно мгновение он, стекая в землю, скользил по губам, которые вочеловечившийся Никто плотно, скорбно и безнадежно сжимал, тонкой улыбкой или просто покривил их в последней судороге. И лицо Волхва как будто погасло после некой сильно разрядившейся молнии, а при новой вспышке, наверное уже случайной, показало исказившиеся черты, дрогнувшие и перепутавшиеся, наскочившие одна на другую, быстро сплетающиеся в хрупкую паутину.

— Вы где? — спросил Григорий в упавшей тьме, и слова не поднялись, как обычно, легким облачком над его губами. Они словно ударившиеся о неожиданно возникшую на их пути стену птицы испуганно зачирикали и дружно повернули вспять, туда, откуда прилетели. Уменьшаясь на лету для удобства возвращения, птички перебирали в воздухе лапками, на которых повисли вязкие обрывки ночи, как и на хвостах, и на мелко трепещущих крылышках.

24. Эпилог

Путешественник, не ощутив перехода от сна к бодрствованию, обнаружил, что смотрит в мрак бесполезно напрягающимися и растущими глазами. Далекая, слабо промелькнувшая между тучами луна выковала в них маленькие мечи и копья, защитно окружив ими зрачки, чтобы в надлежащий момент ударить по врагу, но все напрасно, потому что в небе ни звездочки, вокруг ни шороха и застигнутый врасплох, беспомощный путешественник ведать не ведает, чего ждать и где он находится. Деревья тонко и плоско чернели, горделиво возвышаясь над ним, и бесшумно выстреливали из крон все новые и новые порции тьмы.

Присвистнув от изумления, человек перевел взгляд вниз и увидел, что его ноги погружены в холодно мерцающее зеркало воды. Он инстинктивно пошевелил пальцами, проверяя их жизнеспособность, как они там, в глубине воды, где-то на мягком дне, в ужасно разбухших туфлях, и они с готовностью, может быть, даже с благодарностью ответили податливым движением, и это окончательно привело путешественника в чувство. Он вскочил на мокрые, отвратительно хлюпающие ноги и торопливо побежал от лужи на безопасное расстояние, как если бы она зарычала ему вдогонку, зафыркала, собираясь броситься в погоню.

Везде было тихо, но только не в душе путешественника. Он продолжал бежать, уже не мог остановиться, и из его сердца выкатилось большое яйцо, в котором, под скорлупой, изуродованной сетью трещин, не перестающей запутанно разрастаться, изо всех сил билась буря негодования. Можно не знать, как ты очутился в ночном лесу и почему словно в каком-то беспамятстве лежал, наполовину погруженный в лужу. В жизни всякое бывает, и далеко не все поддается объяснению. Но мог ли он, рассудительный и благонамеренный, не понимать, что это случилось более чем некстати, это нехорошо, не исключено, что и безнравственно! И может быть, он совершил что-то скверное, за что и поплатился этим неурочным холодным купанием, и еще должен благодарить небо, что отделался в сущности пустяком. Хотя, возможно, ничего плохого он не делал, а постыдность и безнравственность заключаются именно в том, что он, всегда живший и поступавший в соответствии с логикой, вдруг без всяких видимых причин, словно в горячке, забрел в эту неизвестную местность и, как последний бродяга, устроил себе ночлег где пришлось.

Как бы то ни было, случай, произошедший с ним, не из тех, о которых стоит распространяться; путешественник ударил себя в грудь кулаком и прошептал: клянусь, я сохраню все в тайне! — он обращался к тому, кем был сам в минуту, когда с непостижимой, давно, вполне вероятно, что очень давно, утратившейся целью шел сюда, приминая траву и ломая ветки, чтобы в конце концов распластаться в луже. Так, обращаясь к несуществующему, он думал восстановить память, а вместе с ней и весь свой образ, который у него были основания считать не то чтобы разрушенным, но все же несколько ущербным. Ведь возникли пробелы, которые ему нечем было заполнить.

Путешественник негодовал не на бездушную природу, хотя у него все-таки затаилась мыслишка, что это она сыграла с ним злую шутку. Вот этот промельк бледной луны, выстреливающие тьмой деревья и непроглядность с неведомо куда ведущими дорогами, — неужто они совсем не причастны к колдовству сна, завлекшего его в ловушку? И если он не выберется, если погибнет, если окажется, что смерть уже схватила его ледяными пальцами и, собственно, давно успела придушить, как цыпленка, кто будет в этом повинен, кто ответит?

Но сердился, однако, он на самого себя, на какую-то ошибку, которую не забыл совершить, а теперь, очнувшись, почему-то забыл как таковую, и, казня свою забывчивость, а вместе с ней и предположительную греховность своего промаха, путешественник очищался твердым обещанием, что ничего подобного с ним впредь никогда не случится. Зачем это? зачем подобное? зачем этот ужас и бег по лесу? И как это могло произойти с ним? Почему он здесь, а не дома, не в Москве, где у него хорошая работа и добрая, понимающая его жена?

Он стремительно, насколько это было возможно, побежал в зарослях, ибо надо было поскорее выбираться из этой странной, противоестественной потерянности. И одновременно с тем, как он начал движение, издалека донесся шум поезда. Слава Богу! Звезды исчезли из виду, а луна лишилась света, хотя бы и отраженного, не на краю мироздания, не в других мирах, где нет ничего человеческого, и это не сон. Путешественник плевком удалил накопившуюся во рту горечь, вдохнул полной грудью чистый воздух, и жажда безупречно, без досадных срывов, разумной, размеренной, деятельной жизни горячо полыхнула в нем, почти высушив промокшие в луже брюки, носки и туфли.

Лес расступился, и в серенькой кашице рассвета человек увидел ровную бетонную ленту платформы, отыскал лестницу, взбежал, и с помощью указателя ему сразу удалось определить, что именно на этой стороне останавливается поезд, направляющийся к Москве. А тот уже приближался, вдали из синей тьмы вынырнул луч света и заколебался на весу, подминая под себя отливающие тусклым блеском рельсы и какие-то белые столбики.

От желания согреться, а равно и от нетерпения — ибо ему хотелось как можно скорее очутиться в поезде, осмыслить случившееся с ним, привести в порядок одежду и осознать, с какой упоительной радостью он вернется домой, — путешественник затопал ногами в бетон. Вдруг к нему неверной походкой, как бы валясь с ног от усталости, подошел человек примерно одного с ним роста и, если это и впрямь можно было хотя бы приблизительно разглядеть в утренней мгле, возраста. Путешественник прекратил свой нелепый танец и настороженно замер, вглядываясь в подошедшего, а тот судорожно шевелился в своей неразличимости и размахивал руками, но так, словно разминался, а не жестикулировал.

— Знаете, — сказал он дрожащим не то от холода, не то от возбуждения голосом, — я что-то совсем заплутал, просто-напросто потерялся… А тут еще ночь! И хорошо, хорошо, что я вас встретил. Как мне попасть в Беловодск?

Чтобы беседовать с незнакомцем и смотреть на него, вернее говоря, присматривать за ним, ведь мало ли что, путешественнику пришлось повернуться спиной к приближающемуся поезду. И это ему не нравилось. Конечно, пропустить поезд он не пропустит, но уютнее становилось на душе оттого, что он наблюдал за его медленным, как будто торжественным прибытием. А незнакомец отвлекал от этого удовольствия и возвращал к холоду, одиночеству в ночи, к мертвому личику луны, выплывающему из-за туч, и ужасному блеску воды, в которую почему-то оказалась погруженной половина его, путешественника, тела.

Путешественник с сомнением и, кажется, немного свысока смотрел на спрашивающего. Не задаваясь вопросом, почему это так (а задайся он им, пришлось бы тут же доискиваться и до причин, по которым он оказался здесь и в луже), он чувствовал за плечами огромный опыт жизни и особое знание, должным образом упакованное и надежно покоящееся в душе. Правда, этот опыт, при всей его ясности и великом размахе, был не таков, чтобы называться определенным, и не вполне понятно было, как его применять, и знание было не тем, которое отвечает на все вопросы и твердо держит в раз и навсегда установленной колее. Путешественник видел в себе, что ему, владеющему этим большим знанием, легче сказать, чего он не знает, чем даровать окружающим, тем более посторонним, вроде этого малого, который обратился к нему за помощью на неведомой платформе, что-либо смахивающее на указание, совет или наставление. Например, он совершенно точно не знал ничего о Беловодске и был готов, поскольку поезд грохотал уже совсем рядом, за спиной, и следовало как-то вежливо отделаться от незнакомца, с неподкупной честностью расписаться в своем незнании.

— Никогда и не слышал даже ни о каком Беловодске, — просто ответил путешественник и для убедительности пожал плечами.

— Ну как же… — огорчился незнакомец. — Беловодск… город… большой старинный город… неужели не слышали? Мне туда позарез нужно!

Мимо покатились освещенные вагоны со скрипом и металлическими вздохами тормозящего поезда.

— Ничем не могу помочь! — прокричал путешественник в поднявшихся на платформе шумах.

Незнакомец понурился, а огорчивший его человек взошел на подножку остановившегося перед ним вагона. Из тамбура он посмотрел на своего случайного собеседника, до разлуки с которым остались считанные мгновения. На лицо незнакомца упал свет из вагонного окна, и оно мгновенно сморщилось от недоумения, выдавив из-за этого и отбросив все черты, определяющие его достоверность. Это была теперь рисованная маска растерянности, невразумительной обиды, какой-то маленькой драмы, и в нижней ее части подрагивали полоски губ, как будто несчастный заплутай все еще произносил приметы нужного ему города, которые могли бы полезно освежить память уезжающего от него путешественника.

— Что же мне делать? — уныло вдруг выкрикнул он по-птичьи раскрывшимся отверстием рта.

Путешественник улыбнулся и покачал головой.

— Возвращайтесь домой, — сказал он сквозь очередной вздох металла. — Больше я ничего не могу вам посоветовать.

Незнакомец тоже покачал головой, он не принял совет, отмел его. Какая-то нужда гнала его в Беловодск, может быть, не столь безусловная, как он, корчась и гримасничая, попытался внушить путешественнику, но и не такая, чтобы он отказался от своей цели только потому, что потерял ее из виду.

Дверь с громким стуком захлопнулась, и поезд тронулся, тяжело раскачиваясь, с натужным сопением набирая большую скорость движения.

Content

Михаил Литов
МОСКОВСКИЙ ГОСТЬ

1. Постижение истины

2. Рассвет

3. Калики перехожие

4. Салон Вдовы Ознобкиной

5. Ночная жизнь Беловодска

6. Тайные слова

7. Накануне круглой даты

8. Чья тень накрыла Солнце?

9. Неправда, что рукописи потеряны

10. Мы вышли из шинели фаталиста

11. Смерть ходит, где хочет

12. Демоническая девушка

13. Перелом

14. Вариант Януса

15. Люди набольшие и меньшие

16. Карнавал

17. Что такое загробный мир?

18. Беловодский лабиринт

19. Сон

20. Первое августа

21. Праздник

22. Событие

23. Исход

24. Эпилог