Гарри Стейн

Серебряная пуля

Чарльзу и Эйбу, которые одинаково ценят прошлое и будущее

Первые изменения были очень незначительными — мутация в единственном ядре единственной клетки в глубине ее правой груди. Невозможно сказать, чем это было вызвано, но больная клетка появилась и продолжала оставаться единственной в своем роде среди нескольких триллионов клеток ее тела.

Ей было семнадцать лет.

Следующие десять лет клетка вела себя совершенно автономно, выйдя из-под контроля соседних клеток. Она приобрела неправильную форму, структура ее ядра изменилась, ее метаболизм увеличился.

Процесс развивался бурно.

Через восемь лет в клетке вдруг начали происходить разительные перемены.

ДНК внутри нестабильных ядер меняются ежечасно. Вся энергия клетки направляется на рост и размножение. Сигналы, дающие команду прекратить рост и размножение, игнорируются, иммунная система нарушается. В течение месяца клетка размножается, и число дочерних приближается к сотне.

Иногда она думает, что живет в каком-то фантастическом мире — двое детей, работа, муж, и она шутит: времени на проблемы не остается.

Еще четыре года приносят большие изменения. Больные клетки плодятся сотнями тысяч, но, даже если их сгруппировать, они все равно не больше булавочной головки. Некоторые, однако, уже поселились и на поверхности груди.

Однажды днем, купаясь в бассейне Белого дома, она почувствовала тупую боль в нижней части спины, но не обратила на это внимания — незначительный спазм в мышце. Но боль в спине не отпускала двадцать четыре часа, а потом исчезла так же внезапно, как и появилась.

* * *

Даниэл Логан лежал в тускло освещенной комнате отделения неотложной помощи нью-йоркской больницы Клермонт. Лежал уже час, один, в полутьме, кажется, забытый медсестрами, сновавшими по коридору всего в нескольких шагах от него. Время от времени ему казалось, что он слышит отдаленные раскаты грома, очевидно, буря, налетевшая на город в этот воскресный вечер, не собиралась утихать. Что же касается персонала неотложки, все, наверное, думали, что его просто нет.

Доктор Логан улыбнулся. Хорошо. На это он и надеялся: услышав по дороге в больницу прогноз погоды, он понял, что дел будет немного. Только Бог знает, как ему нужен отдых! Дэн не выспался из-за этого проклятого приема, длившегося всю ночь, почти до рассвета. Но он должен явиться на работу как руководитель медицинской бригады, состоящей из молодого врача, нескольких медсестер и полдюжины разных помощников. Доктор доверял весьма циничному наблюдению медиков — болезнь отдыхает в плохую погоду.

Вдруг Логан резко поднялся — в коридоре стало излишне оживленно. Свесив ноги с топчана, он выглянул. Двое охранников удерживали в стельку пьяного здоровяка.

— Эй, док! — позвал один. — Будете с ним что-нибудь делать?

— Сейчас, секунду.

Отделение неотложки в Клермонте — такое же, как и в любой больнице большого города. Пациенты, ожидая, сквозь стеклянные перегородки могли разглядывать кабинет доктора и его самого в нем, как в аквариуме, а врачи и медсестры — наблюдать за вновь прибывшими и оценивать, кому нужна немедленная помощь. В то время как кривые ЭКГ на большом мониторе, подвешенном к потолку, вычерчивали работу сердца уже поступивших, Логан пересек приемный покой и привычно глянул на монитор. Ничего особенного. По другую сторону стеклянной перегородки в одиночестве сидел молодой испанец. Взгляд его был полон ненависти.

— Что с ним? — спросил Логан сестру Клэнси, больше известную как Амазонка, так ее называли даже в глаза.

— Выделения. Доктор Ричман уже взяла на анализ.

— Хорошо.

Она хмыкнула.

Ничего себе, заявиться в такую ночку.

Уверен, подумал Логан, направляясь по коридору, если бы из тебя текла такая зеленая слизь, ты бы тоже примчалась сюда.

Пьяный растянулся на топчане, его распяли, привязав за руки и за ноги, чтобы не дергался. Каждое такое подобие больничной палаты было рассчитано на двоих: один больной — в горизонтальном положении, другой — в вертикальном. Логан подошел к столпившимся в коридоре, медсестра брала кровь на анализ.

— Вы здесь, док? — спросил дежурный Рубен Перес.

— Не могу такое пропустить. — Осмотрев пациента, Логан бросил четверть доллара в ведерко, служившее им банком. Там уже валялось с полдюжины монет.

Логан гордился своим умением угадывать уровень алкоголя у пациентов. Буквально неделю назад привезли молодого китайца, подобного, пожалуй, они не видели давненько. Коллеги предлагали разное — от четырехсот миллиграммов на децилитр до восьмисот. Но умереть можно и при семистах на децилитр. Всех развеселило, когда Логан сказал: двести семьдесят пять, а компьютер выдал двести девяносто пять. Он знал одну особенность — у восточных людей невероятно низкий порог терпимости к алкоголю.

Теперь Логан повернулся к Джанис Ричман, молодому дежурному врачу. Застенчивая, скромная, она обладала блестящим диагностическим даром, и сегодня у Логана было настроение сразиться.

— О’кей, Ричман, угадайте вы.

— Пятьсот двадцать.

Логан кивнул.

— Четыреста тридцать.

Через пять минут медперсонал, а точнее, больше половины дежуривших собрались у терминала, ожидая ответа компьютера. Четыреста тридцать пять.

— Черт побери! — воскликнула Ричман, чему Логан страшно удивился, никогда раньше она не проявляла такого азарта.

— Логан, — воскликнул Рубен Перес, — у тебя собачий нюх!

Он рассмеялся, кладя в карман деньги, — пустячок, а приятно.

— Ну, у каждого должна быть своя специализация. Я — так уж вышло — пьянолог.

Он улыбнулся Ричман.

— Джанис, посидите, присмотрите? Я пойду чего-нибудь съем.

— Да-да, — кивнула она. — Идите, раструбите о своей победе.

— Я тоже поем, — сказал Перес, — после моего перерыва уже прошло два часа.

— Голоден как зверь, — признался Логан по дороге к лифту. — Сегодня утром открыл холодильник и нашел только засохший кусочек сыра и бутылку пива. Знаешь, если бы пациенты увидели, как я живу, они бы близко ко мне не подошли.

— А я думал, вы все, юппи[1], умеете готовить.

— Нет. Это новые такие способные, а я из старых. Но я не жалуюсь, я выживаю на китайских полуфабрикатах.

В кафетерии работал единственный автомат, в углу. И, пока Перес с жадностью поглощал какое-то подобие куриного супа, Логан ковырялся в своей тарелке с желе.

— Что ты делаешь, старик? — улыбнулся Перес. — Не знаешь, как к этому подступиться?

Логан пожал плечами.

— Кстати, — сказал санитар, — я хотел спросить, как старина Фридман?

— Это который?

— Господи, ну вы и доктора! — Он покачал головой. — Жар? Боли в брюшной полости? Низкий гемотокрит? Да я же привез его около трех часов, у него что-то вроде сепсиса.

Как правило, санитары редко интересуются своими подопечными. Но Рубен был исключением, он вообще разбирался в медицине. Когда в неотложке начинал толпиться народ, доктор всегда мог его отправить к пациентам, которые больше других нуждались в уходе. Перес родился в Доминиканской Республике, вырос в Южном Бронксе и был всего на несколько лет старше Логана. Молодой врач понимал, как, впрочем, и сам Перес, что, если бы его образование не ограничивалось средней школой, из него бы вышел прекрасный медик. И хотя они редко виделись вне больницы, успевали многое обсудить на работе, и взаимное уважение постепенно переросло в крепкую дружбу. При Пересе Логан становился самим собой. Защитная маска безразличия, так свойственная многим из его персонала, здесь была лишней.

— Я прописал ему интенсивное лечение.

— Он хороший парень, как думаешь, выкарабкается?

Логан на секунду задумался, потом покачал головой.

— Нет. — И сделал паузу. — Ты прав. Со временем перестаешь думать о них, просто как о людях. Так ты говоришь, он хороший парень, да?

Перес кивнул.

— Он в числе первых высадился в Нормандии. Можешь поверить? Господи, какие истории он рассказывает! Знаешь, что он сказал мне, когда я его вез? «Это все, что я поимел за восемьдесят семь лет своей дрянной жизни».

Логан улыбнулся.

— Перед уходом я его посмотрю. Обещаю.

Перес помешал суп.

— Ну так… расскажи про вечеринку.

— Да нечего особенно рассказывать…

— Нечего рассказывать, — как эхо, саркастически повторил Перес, — человек посетил главное мероприятие сезона, а я должен читать об этом в «Дейли ньюс»?

— Слушай, для меня это была работа. — Логан улыбнулся. — Я пошел просто из вежливости.

Событие, о котором зашла речь, — празднование тридцатипятилетия служебной деятельности доктора Сиднея Карпэ, общепризнанного светила в мире медицины. И приглашение Логана — хороший знак для молодого доктора. Карпэ — человек-оркестр. Он писал книги, давал медицинские комментарии программам новостей, список его пациентов-знаменитостей был таким же длинным, как у Уильяма Морриса. И хотя, в сущности, — а коллеги Карпэ знали доподлинно — юбиляр был всего лишь доктором средней руки, это было скрыто от окружающих. В чем он был поистине гениален, так это в умении подбирать помощников — «вспомогательные мозги». Соперники-завистники называли их именно так. Именно благодаря этим винтикам и болтикам столь прочно держалось здание его славы.

Вот куда был приглашен Дэн Логан, талантливый молодой врач из медицинской элиты города, он идеально подходил Карпэ по уровню подготовки, по темпераменту, по характеру, по опыту. Уже несколько месяцев подряд великий Карпэ его обхаживал, предлагая, например, начать с зарплаты в сто семьдесят тысяч долларов. Этот доход, по его мнению, должен уложить наповал парня, выходца из среднего класса Мидвеста. Он соблазнял его вечеринками на яхтах в выходные, регулярными поездками в Лондон, Париж и Мидлист. А вчерашний прием должен был стать решающим: Карпэ, в окружении кинозвезд, политиков, финансистов, представлял им Логана как человека, который вскоре станет партнером великого Эскулапа.

Но Логан не собирался про все это рассказывать, во всяком случае, Пересу, навсегда приклеенному к Клермонту и не надеявшемуся выбраться отсюда. А деньги, которые предлагал Карпэ, слишком хороши, такая приманка смущала.

— Прекрасно, — сказал Перес. — Ну и как работенка подобного рода, понравилась?

Логан улыбнулся.

— Некоторые женщины, — признался он, — были очень даже ничего.

— Ну вот, уже ближе.

— Но ты же знаешь, я человек робкий.

— Да, верно.

— Честно. Эти женщины не из моей стаи. Знаешь, пока одна из них не стала жаловаться на здоровье, я не знал, с чего начать.

— Логан, ты из тех парней, о которых пишут в женских журналах.

— «Как встретить подходящего холостяка?»

Перес рассмеялся, удивившись, насколько точно.

Логан уловил суть.

— Мужчины, которые никогда не связывают себя обязательствами.

— Во всяком случае, — сказал Логан, как бы подводя черту, — я чувствовал себя ужасно неловко во фраке. Это не по мне.

— Так ты сходил, куда я тебе советовал? И все подошло?

— Да. Все впору. Я же не собирался выставлять себя круглым дураком.

На самом деле Логан понимал, что редко выглядел лучше. В свои двадцать девять лет он походил на мальчишку, и ему казалось, что у него подпрыгивающая походка, слишком длинные волосы, живая улыбка — этакий взрослеющий подросток, старшеклассник. Очаровательный, но не воспринимаемый всерьез ни в профессиональном плане, ни в личном. Именно этого он хотел избежать. И в прошлый вечер, кажется, все удалось.

— Так ты согласился работать на Карпэ? Дал обещание?

— Нет еще.

— А почему нет?

Почему нет? Суть заключалась в том, что Логан страстно желал достигнуть всего сразу — и обеспеченности, и положения в обществе, не расставаясь при этом со своими идеалистическими настроениями. Но он понимал — расскажи об этом, и большинство коллег сочтут его наивным. Пожалуй, неплохо бы стать предметом чьей-то зависти, ему бы это понравилось. Но как достичь самоуважения?

Кроме того, а это самое важное, был и спортивный интерес. Для Логана медицина в своем наилучшем виде включала мастерство, как в игре в баскетбол, и азарт, как в высоких ставках в покер. Интересно ставить диагноз в необычных условиях, лечить самых трудных больных. Ничто не сравнимо с тем возбуждением, когда интуиция и каторжный труд дают результат, вызывающий восхищение у других докторов. Довольно монотонная работа молодого врача в одной из крупнейших в стране больниц. А такие вот именно случаи дарили ему минуты профессионального удовлетворения и истинной радости.

Логан прекрасно понимал, что в работе с Карпэ будет гораздо больше цинизма и меньше возможностей для творчества.

— Я думаю, — начал он, запинаясь, — что работа в клинике в данном случае… — он покачал головой… — то есть я хочу сказать, мы оба понимаем, как это эмоционально выбивает из колеи. Вот тот пожилой человек, как его фамилия, повтори еще.

— Фридман.

— Ты не поверишь, но было время, когда я переживал за каждого человека очень сильно. — Он улыбнулся. — Когда учился в колледже, я часто плакал в кино.

— Слушай, никто тебя не обвиняет. Великие плакальщики не внушают доверия пациентам.

— Ты же знаешь, как мы говорим здесь о смерти. Обрати внимание, у нас никто не умирает в больнице.

Перес улыбнулся.

— Да, правильно. Мы говорим: сыграл в ящик.

— Или загнулся, — добавил Логан. — Или аннулировал подписку. — Он замолчал. — Я часто подумывал, что хорошо бы заняться чем-то другим.

— Ну, например?

— Чистым исследованием.

Перес удивленно посмотрел на него.

— Черта с два. Ты собираешься к Карпэ, а это фабрика денег.

Все так же бессмысленно водя вилкой по тарелке, Логан поднял глаза.

— Я хочу тебе кое-что показать. — Он полез в карман белого пиджака и вынул мятый конверт. — Сегодня утром я достал из почтового ящика. — Он протянул письмо Пересу.

Тот вынул листок, надел очки и стал читать. Это было несколько больше, чем официальное письмо, хотя и написано холодно-безлично, правда, имя Логана красовалось в нужном месте в тексте, набранном на компьютере. Этакий полуфабрикат, который отправляли по разным адресам:

«Дорогой доктор Логан! Спасибо за Ваше заявление, присланное в Американский институт рака. Как Вам известно, мы набираем новую команду. Рад Вам сообщить, что Вы попали в число тех, кто отобран для последнего собеседования. А потому надеемся вскоре увидеть Вас в нашем институте. Свяжитесь, пожалуйста, с доктором Шейном, ответственным за программу набора, по телефонам, указанным ниже, и договоритесь об удобном для Вас времени.

До скорой встречи».

Подпись внизу принадлежала доктору Кеннету Маркеллу, директору Американского института рака (АИРа), одному из величайших в мире светил в этой области.

Перес присвистнул.

— Впечатляюще. Сохрани для внуков. — Он сложил письмо и засунул обратно в конверт.

— Я не для этого тебе показал.

— Что, неужели ждешь от меня совета? Откуда мне знать, что тебе делать? Могу сказать одно — ты должен быть польщен.

— Ну конечно! Официальное письмо, они послали таких сотню.

Перес усмехнулся.

— Хочешь сочувствия? Ну да, ты прав. Наверное, они так и сделали.

Логан встал.

— А не пора ли нам немного поработать?

Они вернулись в отделение скорой помощи, где уже началась обычная круговерть. Четыре пациента ожидали осмотра, один — хронический астматик, у остальных боли в груди.

— Где Ричман? — требовательно спросил Логан медсестру Клэнси, сидевшую за столом.

Она кивнула в сторону очереди в комнату для осмотра.

— С симулянткой.

Логан заглянул за ширму. Ричман осматривала женщину лет тридцати, блондинку, очень хорошенькую.

— Простите, доктор Ричман.

Ричман извинилась и вышла к нему в коридор.

— Что с ней?

— О, вы интересуетесь? — Она усмехнулась. — Разведенная, двое детей, адрес — Парк-авеню, возможно, при больших деньгах.

Логан перебил ее.

— Какие у нее проблемы?

— Не знаю. Кашель, жар, все остальное в норме.

— Ладно, не задерживайтесь, они уже косяком пошли.

Логан пригласил пациента с болью в груди и астматика в приемный покой и велел медсестре взять обычные анализы. Он обратил внимание на миссис Зарецки, у которой три дня не прекращается понос. Внезапно раздался резкий стук в дверь приемного покоя — это Клэнси. «Скорая» привезла пациентку. Сорок один год, явная ремиссия болезни Ходкина. Она проснулась от острых болей в желудке. Логан посмотрел на ее диаграмму, склонился над носилками: лицо желтоватого цвета, дыхание поверхностное. Именно за последние пятнадцать минут дыхание тревожно участилось.

Логан понял — женщина тяжело больна. Инстинкт подсказывал, что состояние не связано с раком, потому что для болезни не типичны такие отчетливые признаки. У нее боли в желудке, поражены органы кровообращения. Она на стероидах, и, скорее всего, это сепсис.

Муж ее стоял рядом.

— Что с ней, доктор?

Логан отвел его в угол.

— Я не уверен, хочу посадить ее на антибиотики. Все указывает на сепсис.

— А что это такое?

— В кровь попала инфекция, и надо найти ее источник. А пока мы ищем нужные лекарства, которые не позволят инфекции распространиться.

Мужчина побелел.

— О Господи, мне надо было привезти ее еще три дня назад.

Он был прав, но все равно его надо убедить в невиновности.

— Возможно, не было бы разницы. Ухудшение наступило внезапно.

Сама пациентка была в полном сознании и до смерти напугана. Логан дотронулся до ее руки.

— Хелен, все в порядке. Мы вам поможем.

— Мне так трудно дышать.

— Я знаю. Мы дадим вам кислород, и сразу станет легче.

Потрепав ее по руке, Логан направился к медсестрам. Надо было выяснить, сколько у больной кислорода в крови.

Но медсестер не было.

— Сестра Клэнси! — раздраженно позвал он. И долго ждал. — Черт побери! Клэнси!

— В чем дело, Дэн? — спросил Рубен Перес. — Я могу помочь?

Он кивнул.

— Давай прибор для измерения уровня кислорода и кислородную маску.

Вдруг появилась сестра.

— В чем дело?

Логан кипел, но было ясно — сейчас не время для пустяковых споров между врачом и сестрой.

— Просто перевезите пациентку из неотложки в палату.

Но она уловила раздражение в его тоне.

— Я была в туалете, в конце концов.

— Рубен, мне нужен рентген, и постоянно следи за ее давлением.

Логан по дороге перехватил Сент-Пьер, другую ночную медсестру.

— Позвоните на второй этаж. Срочно нужен хирург. Введите ей соляной раствор, дайте тройную дозу антибиотиков и грамм стероидов.

Через десять минут ее уже вывозили в хирургическую. Логан был точен: прободная язва двенадцатиперстной кишки, сепсис и шок. Испарины не было, но через час, если не принять меры, она не выдержит.

Нельзя терять ни минуты. Когда он возвращался в отделение неотложной помощи осмотреть пациента с болью в груди, то столкнулся с Джанис Ричман.

— А, вот и вы. Вы могли бы взглянуть на мою?.. — Она едва скрывала панику.

— Что с ней?

Ричман торопливо шла по коридору впереди Логана.

— Та женщина. Я оставила ее одну несколько минут назад… — Она подошла к двери и распахнула ее.

Женщина, которую он видел совсем недавно, странно изменилась. Дико блестевшие глаза, светлые волосы, взмокшие от пота, она пыталась перелезть через металлические прутья кровати, от этого голубой больничный халат сполз вниз, оголив ее по пояс.

— Как ее зовут?

— Бетси Морс.

Логан рванулся к кровати.

— Ну ладно, Бетси, спокойно. Скажите мне, в чем дело.

Она смотрела на него диким рассеянным взглядом, а потом замахнулась.

— Бетси, спокойно, давайте в постель. Мы здесь, чтобы вам помочь.

Он схватил ее за плечи, пытаясь уложить. Ее тело горело.

— Детка, ну расслабься. — Ричман стояла в дверях, потрясенная, наблюдая за этой сценой.

— Ричман, мне нужна ваша помощь. Ради Бога!

Но чем больше они старались ее удержать, тем сильнее она сопротивлялась. Она совершенно не владела собой. Люди в бреду, лишенные рассудка, часто становятся удивительно сильными. И единственное, что они могли сделать, — удержать ее в постели.

Она начала завывать, потом стала выкрикивать бессвязные слова, лицо ее исказилось еще больше, когда она попыталась ударить ногой доктора.

— Клэнси! Сюда! — завопил Логан.

На этот раз сестра появилась немедленно.

— Привяжите ее. — Ее привязали за руки и за ноги.

— И посадите охрану. Измерьте температуру в прямой кишке. У нее жар. И лекарство. — Он сказал какое. Медики уступили место охране.

— Надо сделать ЭКГ.

Это был случай, которого всегда боится любой хороший доктор, — ничего невозможно объяснить. Оцепеневший от всего увиденного, Логан вернулся в комнату врачей.

ЭКГ молодой женщины уже появилась на мониторе. Сильная синусовая тахикардия, сто пятьдесят ударов в минуту. Мгновение спустя появилась из-за угла Клэнси.

— Сорок два градуса.

— Охладите ее водой, только не ледяной, — велел Логан. — Шестьсот пятьдесят миллиграммов ацетоменофена через прямую кишку.

Висящий перед ним монитор показал вентрикулярную тахикардию — хаотически скачущая кривая говорила об очень больном сердце. Дэн побежал к ее кровати, с ним Ричман и две сестры. Он простукал грудную клетку. Давления не было. Не было пульса в сонной артерии.

— Наложите манжету. Измерьте давление. Положите доску под спину. — С яростью Логан пытался воскресить сердце и легкие.

— Все сюда! Вызовите бригаду кардиологов и дайте респиратор.

Уже через несколько секунд по громкоговорителям прогремело:

— Бригада кардиологов! Отделение скорой помощи! Кардиологическая бригада! Отделение скорой помощи!

В это время, подумал Логан, они появятся не раньше чем через десять минут. Он приказал готовить примочки на грудь.

От электрического шока больная подскочила в кровати, разнесся запах обожженной плоти.

Логан посмотрел на монитор. Прямая линия.

— Продолжайте качать! — кричал он. — Где, черт побери, этот проклятый респиратор?

Один за другим с заспанными лицами прибежали кардиологи.

Логан и Ричман отошли. Теперь уже другие отчаянно боролись за жизнь молодой женщины всеми известными способами, но…

— Итак, — заговорил Логан, притворяясь спокойным. — Есть идеи?

Молчание.

Логан выключил ЭКГ.

— Спасибо всем.

— Еще одна сыграла в ящик, — сказал кто-то из бригады тихо, пытаясь сохранить спокойствие.

Пересекая комнату, Логан перехватил взгляд Рубена Переса. Опустил руку в карман и нащупал конверт.

* * *

Когда Дэн Логан въехал на территорию Американского института рака, миновал узкий мостик, перекинутый над извилистым ручейком, выводя арендованный «таурус» на длинную спускающуюся по склону дорогу, обсаженную хвойными деревьями и кленами, он понял, почему это место называют кампусом. «АИР кампус». Вылизанные лужайки, элегантное здание в стиле правительственных учреждений — все дышало достоинством и сознанием собственной важности.

Как и в других подобных местах, здесь все предусмотрено и все должно вызывать благоговение, производить на посетителей гораздо большее впечатление, чем сейчас на доктора Даниэла Логана. Важным политикам, финансировавшим фонды этого заведения, исследователям, которых институт хотел переманить к себе, все должно было говорить о серьезности и значимости ведущейся здесь научной работы.

И действительно, такого исследовательского института больше не было ни в США и вообще нигде в мире. Ни один даже отдаленно не напоминал Американский институт рака. Основанный в 1937 году, он был детищем нового политического курса Франклина Рузвельта, суть которого заключалась в безграничности возможностей. АИР — это пятнадцать отдельных зданий, это небольшая группа докторов философии, медицины, идущих к одной-единственной цели — найти способ лечения рака. Здесь же собственная больница, медицинский центр Эйзенхауэра, в котором работают лучшие онкологи мира.

Проехав мимо нескольких небольших зданий, которые, как предположил Логан, были лабораториями, он заметил невдалеке небольшой лесок. Невольно подумалось — работай я здесь, действительно смог бы чего-то достичь.

Дело не в том, что он тешил себя какими-то иллюзиями. Так, из интереса и из любопытства, отправился он сюда сегодня днем. Ему хотелось обернуться за два часа и к пяти быть в своей больнице.

И все-таки… За окнами он видел людей немногим старше себя. Интересно, что за проблемы они здесь сейчас решают? Сколько раз он слышал по телевидению сообщения, произносившиеся почему-то нараспев: «Исследователи Американского института рака сегодня объявили…»

И вот теперь, когда он подъехал к внушительному административному зданию, где ему предстояло пройти собеседование, он вспомнил колледж… Более десяти тысяч секретарей, техников, ученых, администраторов, работающих здесь, шли по аллеям, пересекали лужайки в это раннее мартовское утро, одни — не спеша, другие торопливо, точно опаздывали на очень важный экзамен, причем многие несли кожаные папки, и большинству из них на вид было лет двадцать — тридцать.

Припарковавшись на стоянке возле административного здания, Логан посмотрел на часы — пять минут в запасе до встречи с Реймондом Ларсеном, главой медицинского отделения.

Он, конечно, знал это имя. Дэн встречал его в престижном журнале «Хроника отечественной медицины», ежемесячнике с плотными и глянцевыми страницами, название которого набрано внушительным черным шрифтом на светло-зеленой обложке. В Клермонте все, кто претендовал на серьезную карьеру, штудировали каждый номер от корки до корки, и не только из-за ценности содержания, но и для самозащиты — если ты ссылался на «Хронику», ты ссылался на Библию.

Так вот Ларсен — один из авторов этой Библии.

В офисе секретарша Ларсена, совершенно бесцветная пожилая дама, спросила его имя и велела посидеть. Но, прежде чем он успел опуститься в кресло, Ларсен торопливо вышел в приемную. Высокий и прямой, как шомпол, он чем-то напоминал Ли Марвина. Босс остановился и бросил взгляд на секретаршу.

— Он ко мне?

— Доктор Логан, — ровным голосом сообщила дама. — Кандидат в команду по новой программе.

Ларсен смерил его быстрым взглядом. Ясно — ему не понравилось то, что он увидел. Ни слова не говоря, он протянул руку и взял у секретарши папку Дэна.

— Пойдемте.

Несмотря на благоговение, Логану тоже мало понравилось увиденное. Ларсен был похож на сержанта морской пехоты и вел себя немногим лучше. С какой-то грубой нетерпеливостью, глухим, рычащим голосом он отдавал команды. А внешность? Стрижка, как в фильмах пятидесятых годов. Интересно, этот парень ладит со своими пациентами?

У себя в кабинете Ларсен сел за стол, показав молодому человеку на стул напротив. Пока он листал дело, Логан осматривал кабинет. Стены совершенно голые, только дипломы из Принстона и Гарварда. На большом столе красного дерева лишь телефон и аккуратная стопка бумаги. Никаких безделушек, никаких фото дорогих и любимых, если вообще такие существуют, в природе.

Но были книги. Полки, полки, полки с книгами по всем аспектам раковой медицины. Логан узнал некоторые. Том, написанный директором АИРа Маркеллом, причем все четыре издания. «Гинекологические злокачественные образования» Соерхавта. Был том самого Ларсена «Желудочно-кишечные заболевания». Книга зажата между двумя другими, переплеты которых, некогда чистые и скрипучие, уже потрескались и поблекли. Музейные книги. Логан даже удивился: для чего это он держит их здесь?

— Я смотрю, у вас рекомендации от Л. Д. Грейнера, — вдруг проговорил Ларсен.

— Да, сэр.

Логан знал этого Нобелевского лауреата, химика, по Стэнфорду, по факультету молекулярной биологии. После защиты докторской диссертации Дэн поменял свой предмет и перешел к медицине. Отношения его со знаменитостью были исключительно теплые. Тот вел себя с ним по-отцовски. Именно после яркого доклада Грейнера Логан и принял окончательное решение уйти в медицину.

Неожиданно он понял, что Ларсен воспринял это с неудовольствием.

— А могу я узнать, почему вы бросили молекулярную биологию буквально через шесть месяцев после защиты докторской? Это не свидетельствует о вашей преданности делу.

Логану надо было собраться с мыслями.

— Я любил свою работу, — сказал он, — в лаборатории с доктором Грейнером было ужасно интересно и с интеллектуальной точки зрения, но чего-то не хватало. Связи между тем, что я делаю, и практическим применением этого. В то время как медицинские исследования…

— Да, этим вы могли помочь людям, — закончил Ларсен его мысль. Логану показалось, что тот насмехается над ним.

— Да, что-то в этом роде, — согласился он.

— Вы понимаете, конечно, что у нас много заявлений от перспективных ученых и всего несколько мест.

— Да, понимаю.

— Хорошо. Я не хотел бы порождать у кого-то иллюзии. — Он захлопнул папку. — У вас есть вопросы?

На самом деле у Логана было много вопросов, начиная с того, какого рода исследовательские возможности могли у него быть как у новичка, но предложение Ларсена звучало формально, и казалось, его вопросы только вызовут у него раздражение.

— Нет, сэр, я много прочел об Американском институте рака.

— Скажите мне, доктор Логан, вы женаты?

Вопрос застал врасплох.

Какое это могло иметь отношение к делу?

— Нет, сэр, не женат.

— Понятно. — Ларсен встал и протянул руку. — Ну что ж, спасибо, что вы пришли. Мы вам сообщим о нашем решении.

Беседа, которая, как предполагалось, займет полчаса, длилась всего десять минут. И у него оставалось сорок минут до следующей. Потрясенный, Логан даже не был уверен, хочет ли он идти на нее.

Поднимаясь по ступеням своей карьеры, он невольно узнал, что такое зависть, двуличие, подлость. И уже прекрасно понял, что серьезная медицина почему-то влечет к себе людей с трудным характером. Но никогда раньше он не испытывал столь полного презрения к собственной персоне.

Как мог человек с репутацией Ларсена — врача, учителя — вести себя так?

Сев на скамейку возле здания, он вынул из кармана номер «Вашингтон пост», купленный в аэропорту. Он смотрел на текст и никак не мог сосредоточиться на нем. Он чувствовал тупую тяжесть внутри черепа, что предвещало головную боль. И он подумал, даже не заметив иронии ситуации: «Где здесь можно взять аспирин?»

— Привет! — Логан вздрогнул и поднял глаза.

Перед ним стоял невысокий лысый мужчина лет сорока с небольшим. Его глаза ярко блестели, небольшие темные усики почему-то придавали ему комический вид. Дэн заметил бы все это, будь он в другом состоянии.

— Привет! — коротко ответил он.

— Я здесь работаю, — сказал усатый и указал на свой белый лабораторный халат на случай, если Логан усомнится. — Я видел, как вы только что вышли из кабинета Ларсена. Что, ослиная задница, да? Точно? Не против, если я сяду?

И он плюхнулся рядом. Дэн в нерешительности подыскивал ответ.

— Да я бы так не сказал, — ответил он наконец.

— Разве нет? И что? Неужели зуд в его заднице сегодня прекратился? — Он хмыкнул. — Вы работаете в Клермонте? Держу пари, там полно пациентов из сената.

На лице Логана отразилось удивление. Но собеседник показал на карточку больницы Клермонт на лацкане пальто Дэна.

— О, у меня полно талантов. Читать мысли других — один из них.

Впервые Логан позволил себе улыбнуться.

— Вы преувеличиваете. — Логан помолчал. — Да, мы, конечно, с этого кое-что имеем.

— Вам нравится Нью-Йорк? Это же не ваш родной город?

— Нет, но он мне нравится. — Он никак не мог понять, в какой манере говорить с этим парнем. — В общем-то, я из Декейтера, Иллинойс.

— А я здешний. — Он снова хмыкнул. — Вы бы никогда не догадались, правда? А вы ели солонину в Карнеги-Дели?

— Нет.

— Нет? Так какой смысл тогда жить в этом городе? Скажите мне, как вы попали в Клермонт?

Итак, а почему бы и нет? Дэн пробежался по всей истории своей жизни в медицине, мучительные первые два года в медицинской школе, где главное, что он получил, если не считать необременительных знаний по анатомии и медицинского жаргона, каких-то элементарных сведений о биологии клетки, так это умение точно исполнять то, что ему говорят. Радость освобождения началась, когда он на третий год пришел работать в больницу. Собственно говоря, врач начал рождаться в утомительные восемнадцатичасовые дежурства, когда и работаешь и живешь в больнице. В это же время у него возник и интерес к онкологии.

— А почему онкология? — спросил собеседник. — Что такого важного в лечении рака? Вы потеряли мать или кого-то еще?

Логан понимал, что тот не собирался быть жестоким по отношению к нему. Хотя это и смахивало на насмешку.

— Нет.

— Хорошо. Я вдруг подумал, что вы вполне укладываетесь в определенный стереотип.

Логан взглянул на часы.

— Господи! — Он вскочил. — Я же должен идти. Я на десять минут опоздал на встречу. — Приятно было с вами познакомиться. Правда.

— Секунду, Логан. — Дэн повернулся. Они не представлялись друг другу. — Вы не опоздали на собеседование. Вы как раз посередине него.

Логан потерял дар речи.

— Доктор Шейн? — выдавил он наконец.

Тот кивнул.

— Зовите меня Сеф. Прекрасный день, у меня сегодня полно свободного времени, и я решил, что сам выйду навстречу вам.

Невольно Дэн улыбнулся. День-то был пасмурный и противно холодный. Как у руководителя клинической онкологической программы Американского института рака у Шейна, возможно, было меньше свободного времени, чем у того типа на другой стороне реки в овальном офисе.

— Ну, так что теперь? — спросил Логан.

Шейн поднялся и кивнул в сторону административного здания.

— Вон туда.

Его кабинет оказался огромным, не таким, конечно, как лаборатория на первом этаже в больнице в Клермонте, где Логан работал вместе с двадцатью коллегами, но Шейн, казалось, заполнял его целиком.

— Итак… — сказал он, опускаясь в старинное крутящееся деревянное кресло и закидывая ноги на стол. — Расскажите мне о работе с Грейнером.

Логан нерешительно сел в старое, с потертой обивкой, кресло в конце стола и утонул в нем. Он оказался так низко, что кипа бумаг и журналов на столе заслонила Шейна и он едва видел его макушку.

— Ну, — начал он, пытаясь устроиться так, чтобы лучше видеть собеседника, — мы пытаемся выявить гены, которые самовыражались бы в глиобластоме.

— Да не суетитесь, ради Бога. Чертово кресло, прямо как венерина мухоловка, знаете, есть такое растение.

— Да, не слишком удобное.

— Да вставайте вы, садитесь вот сюда. — Он махнул на обычный деревянный стул возле себя. — Итак?

— Итак, — продолжал Логан, — проблема заключалась в том, чтобы взять ДНК, расщепить с помощью фермента и соединить с вирусом. Тогда можно получить…

— Правильно, — прервал Шейн, — тогда вы можете получить этот проклятый вирус, инфицированный бактерией, и так далее и тому подобное. — Он замолчал и кивнул в сторону кипы журналов на столе.

— Я читал все это несколько лет назад в «Трудах Национальной академии наук». Просто хотел услышать это от вас. Хорошо.

Логан посмотрел на него с любопытством.

— Вы удивились бы, узнав, как много народу пытается меня обмануть. — Он хмыкнул. — Можете себе представить — меня?

Но Логана не удивило, что Шейн так кичится собственным «я».

Определенная надменность всегда присуща преуспевающим ученым, он это знал. Он также понимал, что в данном случае это оправданно. Шейн считается одним из самых одаренных исследователей в своей области.

— Итак, — добавил он, — на улице вы успели рассказать, как научились четко выполнять все указания еще в медицинской школе.

Дэн кивнул.

— Боюсь, что так.

— Боюсь, что так. Ну и что вы имеете против этого? Что, по-вашему, кроме дисциплины, способно заставить функционировать любую организацию?

Логан в нерешительности замолчал. Куда клонит Шейн? А что он, собственно, теряет? И чисто импульсивно Дэн выдал все, что столько раз обдумывал.

— Да, это так. Но медицина — не армия. И как исследователь разве вы должны все время подчиняться и уступать тому, кто стоит выше? А если он… ну, знаете…

— Дрянь, вы хотите сказать, Логан, или дерьмо?

— Я не хочу сказать…

— Да хотите. Я бы сам предпочел — дерьмо. Для чего осторожничать? — Он помолчал. — У вас, наверное, было немало хороших предложений? Не так ли?

И Логан снова решил играть в открытую.

— Несколько.

Шейн кивнул.

— Правильно. У Карпэ хорошая практика. И большая. Со временем ваше имя появилось бы в статьях о медицине.

Дэн пристально посмотрел на Шейна. Интересно, есть хоть что-то, что ему неизвестно?

— Знаете что? — Это был не то вопрос, не то вызов.

— Что?

— Вы пойдете не к Карпэ, а сюда. Вы будете помогать нам лечить рак.

— Что?! — Логан даже не был уверен, правильно ли до него дошел смысл. — Я… принят?

— Мне не нужны те, кто лижет задницу, Логан. Какого черта? О какой работе может идти с ними речь?

— Но, доктор Шейн…

— Сеф.

— А вы имеете право… — он запнулся. — Я должен вам сказать, что доктор Ларсен…

— Ларсен дурак. Так ведь? Он вас наверняка спросил, женаты ли вы?

Логан кивнул.

— Да, спросил.

Шейн усмехнулся.

— Вы не черный, не еврей, не женщина. Голубые тоже, сами понимаете… — Он вдруг заговорил с немецким акцентом: — Это сохранит рейх.

— Я не голубой.

— Послушайте, Ларсен как раз знает, что вы — тот парень, что мне подойдет, и поэтому делает все, чтобы защитить свои интересы. Вы сами все увидите.

Логан растерялся.

— Похоже, атмосфера для работы не слишком…

— Не слишком? — Шейн умолк. — Ну, это зависит от взгляда. По мне, так о человеке лучше судить по его врагам, чем по друзьям.

Логан кивнул. Теперь, когда шок, кажется, прошел, он ощутил нарастающее возбуждение и с большим трудом пытался подавить его. Хотелось обсудить, обговорить все это.

— Послушайте, — начал он ровным голосом, — я не могу даже выразить, как это почетно…

— Не надо так легко поддаваться на лесть, — отрезал Шейн, который, очевидно, чувствовал себя обязанным заканчивать каждую начатую фразу. — Вы любите бейсбол?

— Да. — Логан попытался не показаться растерянным.

— Тогда вам повезло, потому что у АИРа есть ложа на стадионе. — Он помолчал. — Итак, речь идет о проекте, ясно? И вы всего лишь кандидат для участия в нем. Хороший кандидат. Но пока только кандидат. Я даже не могу обещать, что вы доберетесь до испытательного срока.

— Слушайте… — Логан попытался начать все снова. — Но я уже почти согласился работать на Карпэ. И там прекрасные возможности для научных исследований.

— Правильно. Болезни богачей. Бьюсь об заклад, будет полно страдающих хроническим переутомлением и геморроем. Хорошая работа — заглянуть кому-нибудь в задницу и вытащить две сотни баксов.

— Ну, в общем-то, там на самом деле много больных раком.

Шейн запыхтел.

— Сказать, почему вы туда не пойдете? Потому что достаточно умны и знаете два главных секрета рака. Первый: когда дело доходит до лечения, мы находимся на уровне средневековья. Второй: даже известнейшие онкологи — это всего лишь жирные мартышки. Они только и ждут, когда мы, что-то понимающие, творческие люди, подкинем им ну хоть какой-то инструмент для лечения.

Он был прав, и Логан это понимал. И потому не ответил.

— Вы начнете с пятидесяти одной тысячи.

Логан с трудом проглотил слюну.

— Карпэ предложил мне втрое больше. У меня есть еще предложения, и тоже с хорошими деньгами.

— Не может быть никаких разговоров. Это правительственное учреждение. Не забыли?

Логан удрученно замолчал.

— Что, — подхватил собеседник, — вы думаете, это не достаточный импульс для развития вашей карьеры? А знаете, что значит даже пара лет в АИРе для вашего роста? Вы говорите о деньгах, а крупнейшие компании по производству лекарств присылают сюда ведущих исследователей со стипендией три сотни плюс доля того, что перепадает от патента!

Логан долго взвешивал услышанное.

— Так я буду госслужащим?

— Да, со своим разрядом. Меня, черт побери, сделали каким-то вице-адмиралом общественного здравоохранения, с собственной охраной и всем прочим. Мне даже выдали форму. И изредка я вынужден ее надевать.

— А зачем вам нужна охрана?

Шейн отмахнулся от вопроса.

— Да вы что, смеетесь? Вы знаете, какие важные персоны, — он кивнул куда-то в направлении Вашингтона, — прибывают сюда для лечения? Они ведь хотят, чтобы это держалось в секрете. И догадываетесь, кто их лечит? — Он улыбнулся своей собственной осторожности. — Вы здесь можете собрать хорошую коллекцию автографов. Так что отнеситесь к этому месту как к доходному.

Вдруг Шейн вскочил и направился к двери.

— Пойдемте, я хочу вам показать главный лабораторный комплекс. Самое большое нежилое кирпичное здание во всей стране.

Логан пошел за ним, голова его кружилась.

— Потом я хочу, чтобы вы посмотрели подсобные лаборатории. Мимо них вы проезжали. Давайте не забудем и медицинский центр Эйзенхауэра. — Он улыбнулся. — Там вы будете проводить большую часть времени. Понятно?

Поздно вечером в своей скромной квартирке Логан, не в силах заснуть, встал и включил свет в гостиной. Он нашел, что искал, в верхнем ряду книжной полки. «Охотники за микробами». О пионерах микробиологии. Эта книга ошеломила его еще в детстве, выпущенная в 1938 году, через двенадцать лет после первого издания. Потертый переплет… Он открыл ее наугад на середине. Старомодные гравюры, старинные фотографии гениев смотрели с глянцевых страниц. Напряженные серьезные портреты мужчин, черные костюмы, мрачные выражения лиц.

Все, кроме последнего, Пауля Эрлиха, победителя сифилиса. Стройный, бородатый, в очках, лет шестидесяти, он смотрел с насмешливым, почти детским выражением. На столе перед ним лежала рукопись, над которой он работал. В руке — сигара.

Рассматривая снимок, Логан улыбался. Ребенком он носился с Эрлихом, как другие дети с Джоном Кеннеди или Рэгги Джексоном. И даже теперь эта личность глубоко его трогала. Этот невысокий, казалось, озорной человек больше десяти лет трудился, чтобы найти «серебряную пулю»,[2] которая бы вылечила древнюю болезнь, ставшую повальным бедствием.

Логан вернулся к титульной странице. Да, вот здесь две дарственные надписи. Первая — от деда отцу на девятилетие, краткий совет прочесть эту книгу в летние каникулы. Вторая — от его отца ему самому, в одиннадцать лет: «Прочти эту книгу с любовью, Дэн, и извлеки из нее больше, чем я».

* * *

Легкий ленч Сефа Шейна в его доме в Арлингтоне был задуман как дружеский прием — несколько супружеских пар, несколько значительных людей. Никаких кричащих туалетов. Но Дэн Логан прекрасно понимал: повестка дня — преддверие будущей карьеры. Буквально через 48 часов новички, которым предстоит работать в Американском институте рака, приступят к делу. Этот июньский день — первый, когда состоится встреча лишь с некоторыми из сильных мира сего. И первая возможность самому произвести впечатление и оценить других, в то время как они будут пытаться сделать то же самое.

— Проклятье! — выругался Логан, стоя перед открытыми дверцами шкафа в своей новой квартире. Обычно он совершенно не обращал внимания, как одет, чистота — это главное. Но сегодня не тот случай, к приему у Шейна нельзя отнестись с подобной беспечностью. Каждая деталь, даже штрих, могут работать на тебя, подчеркнуть твою индивидуальность.

Шорты он отверг сразу — слишком обыденно. Потом попытался влезть в мешковатые итальянские со складочками брюки, которые его уговорила купить последняя подружка, затащив в один из шикарных магазинов Манхэттена. Глядя на себя в зеркало, Дэн старался объективно оценить увиденное. Если честно, то выглядел он как-то по-дурацки.

Это смешно, подумал он уже не в первый раз. Я же, в конце концов, врач, а не супермодель.

Примерно после часа раздумий он решил, что данному случаю более всего соответствует нейтральный стиль. Как-то подсознательно вспомнилась статья в одном из мужских журналов — брюки цвета хаки и голубой блейзер годятся для любого случая.

Сеф Шейн с пластмассовым стаканчиком виски в руке приветствовал его у двери своего впечатляющего дома в стиле Тюдоров. Он был в шортах и экстравагантной гавайской рубахе.

— Не слишком ли вы вырядились, Логан? Это же всего-навсего выпивка у бассейна.

Логан был потрясен.

— Да, похоже, так и есть.

— Правильно мыслите. Но вы соответствуете.

На самом деле, хоть и было восемьдесят с чем-то градусов[3] и прием был действительно возле бассейна, все, кроме двух, из семерых молодых мужчин явились в костюмах, а большинство при галстуках. Что касается женщин, их наряды шли под девизом — что угодно, лишь бы обеспечить успех.

Кстати, по одежде можно было отличить новичков от тех, кто провел в АИРе уже год, — все, кроме одной пары, были в шортах. Шейн провел Дэна в патио, представляя гостям. Дэн плохо запоминал имена и решил быть более внимательным. Он поразился, что Шейн не только знал всех новичков в лицо, но и имел сведения о личной жизни каждого, о его специальности. Мало того, его интересовали даже увлечения, хобби вновь прибывших.

— Аллен Атлас, — сказал он, подводя Дэна к высокому молодому человеку, со впалыми щеками, в голубом приталенном пиджаке.

— Логан.

Дэн и Атлас крепко пожали руки, с интересом оглядывая друг друга.

— Аллен учился в школе в Вандербилте, — заметил Шейн, неожиданно заговорив с утрированным южным акцентом. — В Теннесси-и-и. Но мы ничего против этого не имеем, так ведь?

Высокий молодой человек казался пораженным, теряясь в догадках, что имеет знаменитый Шейн против его альма матер.

— А Дэн, — добавил Шейн, подчеркнуто сравнивая, — учился в Принстонском университете, а потом докторскую защищал в Стэнфордском. И был вторым в своем классе в Принстоне. Так?

Логан кивнул. Шейн пожал плечами.

— В классе был и первый ученик. Но мне сказали, что он подался в юриспруденцию.

— Да, — подтвердил Дэн и поправил: — Она ушла в юриспруденцию.

— А, — рассмеялся Шейн, хлопнув его по спине. — Этот парень любит точность и превосходно чувствует ее. Что ж, хорошо — мне это очень даже нравится.

— Рад познакомиться с вами, — буркнул Аллен Атлас, окинув Дэна холодным взглядом.

— Я тоже, — ответил Дэн. — Будем работать вместе.

— О, Сеф…

Они столкнулись лицом к лицу с женщиной средних лет. Она несла кувшин чая со льдом. Несколько взволнованная и небрежно одетая, она оказалась неожиданно хорошенькой.

— Извини, что прерываю, дорогой. — сказала она, — но тебя к телефону.

Шейн засмеялся.

— А чего ты извиняешься? Что ты еще можешь сделать? Послать кого-нибудь вместо меня, что ли? — Он быстро чмокнул ее в щеку.

— Дэн Логан, Аллен Атлас, моя жена. Вечный пациент и все еще прелестная Элис Шейн. — Он направился в дом.

Наступила неловкая пауза.

— Ну, — сказала она, — надеюсь, молодые люди, что вы будете счастливы в АИРе.

Они поблагодарили ее, и, когда она уходила, Логан невольно обратил внимание на явную хромоту. Он удивленно посмотрел на нового знакомого.

— Она одна из последних детей в семье, перенесла полиомиелит, — вежливо сообщил Атлас и без дальнейших объяснений удалился.

Подойдя к столу с выпивкой и закусками, Логан налил себе белого вина и огляделся. Новенькие, казалось, были полностью поглощены друг другом, даже разбились на группы. Помедлив, он подошел к одной. Три женщины, двое мужчин у дальнего конца бассейна. Одного он уже знал: Джон Рестон из Клермонта. Они не были даже приятелями, но Логану он всегда нравился.

— О! — воскликнул Рестон, сияя, — посмотрите, кто здесь, леди и джентльмены! Даниэл Логан, парень, бежавший из ада больницы Клермонт.

Когда Рестон представил его таким образом, Дэн постарался угадать, кому принадлежит какое имя. Эми — ну, возможно, нет необходимости в фамилии, — она не включена в программу, просто подруга Рестона. Барбара Лукас, маленькая, не больше пяти футов[4], оживленная, получила степень в университете Дьюка. Пол Бернстейн — быстрая улыбка, вкрадчивые манеры. Казалось, он уже положил глаз на Сабрину Комо — потрясающую молодую итальянку с копной черных волос, большими зелеными глазами и невероятным акцентом, из-за которого Логан сам вдруг заинтересовался ею и захотел произвести на нее впечатление.

Внезапно, будто из ниоткуда, возник Сеф Шейн.

— Ну, перезнакомились?

Все кивнули.

— Это хорошо, вам предстоит вместе работать. — Он улыбнулся. — А косточки лучше перемывать начальству, а не друг другу. — Все неловко засмеялись. Дэн начал подозревать, что виски уже подействовало на Шейна.

Позднее эта догадка подтвердилась. Улыбаясь Сабрине Комо, Шейн заявил:

— Мы принимаем иностранцев только за их научный потенциал, внешность роли не играет.

Сабрина бесстрастно посмотрела на него, но Дэн заметил, какой недобрый взгляд бросила на Шейна Барбара, хотя и оказалась достаточно мудрой, чтобы промолчать. Кстати, как и все остальные, Логан, Рестон и Бернстейн переминались с ноги на ногу, неловко улыбаясь.

И только светловолосая маленькая подруга Рестона Эми нарушила молчание.

— Я уверена, что к женщинам в Американском институте рака относятся очень хорошо, — весело заявила она. — Независимо от внешности.

От неожиданности все разом повернулись к ней. Но искренний смех Шейна снял напряжение.

— Здорово! — Он продолжал смеяться. — Я как раз это и имел в виду. Надеюсь, вы тоже будете в нашей программе.

Это прозвучало так неожиданно, что Эми не знала, что ответить.

— Понимаете, — начала она после неловкой паузы, — я не очень уверена, что могу оказаться полезной. Мне, право, лучше оставить вас, чтобы дать возможность как следует познакомиться.

И она отошла к столу. Рестон беспомощно пожал плечами.

— Извините.

— Не извиняйтесь, Рестон, — сказал Шейн. — Она из породы бунтарей. Поверьте мне, уйдя с головой в работу, вы забыли, что такое люди с сильным характером. — Усмехаясь, он отошел от них. Все четверо молчали.

— Знаете, — сказала Сабрина, — а я на подобное не обращаю внимания.

— А должны бы, — резко возразила Барбара Лукас. — Когда начальник отпускает похотливые замечания, в наш ей стране это называется сексуальным домогательством.

— Да? — Она едва заметно улыбнулась. — Ну, наверное, это потому, что я не из вашей страны.

— Вы должны чувствовать себя оскорбленной. Как женщина. Мы все это почувствовали.

— Потому что он сказал, что я хороший ученый, да к тому же и очень привлекательная?

— Точно. Но, черт побери, не его дело комментировать вашу внешность или кого-то другого.

— Да, да, — снова повторила итальянка и задумалась. — Значит, я должна научиться понимать, что такое оскорбление.

Логан подавил улыбку и посмотрел на нее с еще большим интересом. Но Лукас, подумавшая, не смеются ли над ней, быстро повернулась к Рестону.

— Она ваша жена? — кивнула она в сторону Эми.

— Подруга, — ответил Рестон. — Она юрист и работает в Федеральной комиссии связи.

— Она в порядке. С характером. Я бы сама сказала что-то в этом духе.

— Подозреваю, вам еще представится случай, — усмехнулся Рестон.

— Ну, — начал Бернстейн, — не знаю, так ли уж необходимо говорить то, что думаешь. Не все такие терпимые, как Шейн. Вчера вечером я говорил с одним знающим человеком: здесь полно тех, с кем надо быть начеку.

Барбара Лукас пристально посмотрела на него.

— Назовите имена.

Склонив голову, Бернстейн указал на лысеющего молодого человека в очках в роговой оправе возле стола.

— Видите его?

Другие тоже уставились на незнакомца.

— Питер Кразас. Ларсен номер два.

— Ларсен беседовал со мной, — сказал Логан, — ну, если это можно так назвать. Я вошел и вышел, все заняло десять минут.

— У меня то же самое.

Все повернулись к Сабрине.

— Я так долго добиралась сюда, а он держался со мной так холодно.

— Расскажите, — сказал Бернстейн. — Я слышал, что Кразас еще хуже. Но чего вы действительно должны опасаться, так это его манеры общения. Всегда готов поболтать о спорте, о старых фильмах, будто он твой лучший друг.

Барбара Лукас округлила глаза.

— Это чтобы вы подумали, что он на вашей стороне, а он сразу все донесет Ларсену?

— Вы правильно поняли, — кивнул Бернстейн.

— О ком нам еще следовало бы знать? — спросил Дэн.

— Вы хотите сказать: кого еще нам не следовало бы знать?

Наблюдая, как Бернстейн смакует ситуацию, Логан вдруг почувствовал, что он не случайно, а намеренно все драматизирует.

— Ну так о ком еще? — не отставала Барбара.

— Грег Стиллман.

Все удивленно замолчали.

Имя это не нуждалось в комментариях. Доктор Грегори Стиллман — известный специалист по раку груди, гордость института.

— Ну да, — усмехнулся Логан. — По-моему, кое-кто слишком преувеличивает.

Бернстейн запыхтел.

— Я же о характере, а не о достоинствах его как медика. Поговорите со старожилами — этот парень не пытается скрыть свой дурной нрав. Он думает, что другие его за это уважают. — Он сделал эффектную паузу, потом закончил: — Что они и делают.

Несколько минут спустя Логан вместе с Рестоном отошли к столу.

— Ты веришь его россказням?

Рестон пожал плечами.

— Трудно сказать. Может, парень просто старается произвести впечатление на красивую женщину. — Он улыбнулся. — Кто его за это осудит?

— Да и вообще, — сказал Логан, — если мы выжили в Клермонте…

Эта ремарка не требовала дальнейшего пояснения. Место, которое они только что оставили, являло собой своего рода минное поле, известное даже верхушке медицинских кругов тем, что молодые готовы были беззастенчиво заискивать перед старшими, но, когда доходило до дела, могли перерезать друг другу глотку. Еще гнуснее было то, что начальство в случае чего не гнушалось все свалить на подчиненных.

— Черт побери, да, — согласился Рестон. — Вряд ли найдешь местечко похуже. В Клермонте определяющий фактор — жадность, все живут ради денег, ради этакого горшка, набитого золотыми. А здесь…

— Здесь — ради науки, — закончил Логан его мысль.

Рестон рассмеялся.

— Я хотел сказать, что здесь единственный горшок — тот, в который мы справляем нужду.

— А чего ради ты сюда явился? Зачем тебе исследовательская работа? Ты не похож на книжного червя.

— Я? Я не переношу вида крови.

Логан рассмеялся.

— Думаешь, шучу? Когда я впервые увидел, как вскрывают труп, как электропилой бедняге снесли верхушку черепа, я понял — надо срочно искать что-то получше.

— Правда? А мне всегда было интересно на вскрытии.

— И еще, — сказал Рестон, оставив без внимания реплику Дэна, — я думаю, что, если долго заниматься клиникой, твоему мужскому «я» конец. Я люблю женщин, но если взять даже самую красивую в мире, о которой мечтаешь, обрядить ее в этот чертов больничный халат, высветить ярким светом каждый ее изъян, то, простите, вся любовь уйдет. Особенно если ты потом увидишь ее в прозекторской. После этого неделю не вспомнишь о сексе.

— Ну… — Дэн не знал, что на это сказать, но искренне оценил прямоту Рестона. Это было редким качеством, в особенности для тех, кто прошел Клермонт.

— Я уверен, здесь не придется страдать от вскрытия трупов. Похоже, это не входит в обучение.

— Надеюсь. Если задаться вопросом, для чего так много их вскрывали в Клермонте, — да для того, чтобы задницы сволочей администраторов были прикрыты!

— А разве это не главная задача Клермонта — прикрыть задницу? Каждый хочет выбраться оттуда без потерь.

Рестон кивнул.

— И как это тебе удалось?

— Сам не знаю. — Он подумал с минутку. — Понимаешь, ты там вынужден быть хорошим, а многообещающих обычно не трогают. На этом и держится их репутация…

— Я понял. То есть к тебе никто не цеплялся — ведь все видели, какой ты талантливый.

Логан улыбнулся. Этой фразой Рестон не собирался его обидеть, и Дэн это понял.

— Я хочу сказать, что и самому не надо нарываться. Можно быстро понять, кто главный, и стараться быть с ним в нормальных отношениях, помогать лечащим врачам. А не ходить и не сплетничать администрации.

— Да, пока не поймешь, что тебя уже обскакали. Видишь, теперь мы подошли к другой стороне вопроса. Это называется подобострастие.

— Нет, это осторожность. Есть разница.

— Не забывай о пациентах и никогда, даже на миг, не оставляй Элдриджа Грампа III в одной комнате с бывшим проводником спального вагона в коматозном состоянии. — Он помолчал. — А вообще, больница Клермонт хороша тем, что она годится для проверки, — я всегда могу проследить за пациентами по некрологам в «Таймс». Боже упаси, чтобы кто-то из них умер в еврейском Бруклине!

— Прекрасно, — согласился Логан. — Очень осторожно. Я, конечно, не претендую на бескорыстие, это было бы похоже на самоубийство. Но я не думаю, что когда-то насиловал свою совесть.

— Ну, хорошо, стратегическое подобострастие. Подобострастие с достоинством, — закивал Рестон, ухмыляясь. — Я тоже не делаю этого, не иду против совести.

Логан рассмеялся. Парень оказался задушевный.

— Ну что ж, тогда, надо сказать, здешняя учеба будет весьма ценной.

Рев мотоцикла прервал их беседу. Водитель надавил на клаксон, потом резко затормозил и остановился. Затянутый в черную кожу, в черном плексигласовом шлеме, он слез с сиденья и широким шагом направился в самую гущу собравшихся.

— Что за черт? Кто это? — прошептал Рестон. — Ничего себе — произвел впечатление.

— Стиллман! — позвал Сеф Шейн из патио, будто отвечая на заданный вопрос. — Убери эту проклятую штуковину с моей лужайки!

Стиллман снял шлем. Свекольного цвета лицо, густые черные волосы, слипшиеся от пота. На вид лет сорок, одутловатые щеки похожи на расплывшиеся куски теста, глаза с опущенными уголками выражают лень и спокойствие.

Несколько старших сотрудников немедленно окружили знаменитого онколога.

— Вас, ребята, я уже знаю, — объявил он громогласно. — Давайте посмотрим, есть ли у нас здесь свежие силы.

И началось шоу Стиллмана.

Он по кругу обходил новеньких, представляясь и обмениваясь с каждым несколькими словами. Вспомнив предупреждение Бернстейна, Логан удивился — этот человек совсем не похож на того, о котором ему рассказывали.

— Я читал ваши рекомендации, — сказал он, когда очередь дошла до Дэна. — Мы надеемся на ваш успех.

— Спасибо, сэр, — проговорил польщенный Логан. — Я попытаюсь не разочаровать вас.

— О’кей, не разочаровывайте. — Неожиданно его лицо осветила улыбка. — Если что-то нужно, я…

— Грег, цыпленок? — предложил Сеф Шейн, внезапно возникая рядом с ними и протягивая Стиллману тарелку с жареным цыпленком. Он улыбался. Но теплоты в улыбке не было.

Стиллман подцепил ножку.

— Почему бы и нет? — И начал жевать. Что-то неожиданно изменилось в нем. Глаза засветились каким-то особенным блеском, свойственным разве что молодым энергичным людям.

— Грег, а почему не грудку? Разве это не твоя специальность?

— Нет уж, не после того, как ты поимел с ней дело, Сеф. После тебя пациент обычно безнадежен.

Сеф посмотрел на гостя.

— По крайней мере, я не проводил экспериментов с риском для жизни.

— Да, конечно, — кивнул Стиллман, — только какой от них прок?

Логан был ошеломлен. Конечно, Шейн много выпил, но эти двое так откровенно ненавидели друг друга! Пожалуй, даже войны в Клермонте не подготовили его к такой схватке. И все это в открытую, на глазах у всех.

Стиллман с улыбкой повернулся к Дэну.

— А вам, доктор, не жарко в вашем наряде?

— Отстань от него, — резко сказал Шейн.

— А? — повторил вопрос Стиллман, не обращая внимания на Шейна.

Не зная, что делать, Логан осторожно кивнул.

— А мне жарко. — Стиллман быстро расстегнул кожаную куртку и швырнул ее к ногам Шейна. Потом туда же полетели сапоги и кожаные штаны. Он остался в трусах.

— Первое правило медицинского исследования, — объявил он, подняв, брови, — правило, которое все присутствующие здесь должны выучить: никогда не стесняйтесь поступить неправильно, опасаясь, что скажут люди. — Он бросил взгляд на Шейна. — Вы обнаружите, что большинство людей, включая и ваших коллег, — идиоты. — Он нырнул в бассейн и яростно поплыл к противоположному бортику.

— Вам, — прошипел Шейн Логану, — придется сделать выбор. — И вдруг, не раздеваясь, тоже бросился в воду, яростно пытаясь догнать Стиллмана.

* * *

Двумя днями позже, в свой первый рабочий день, Логан приехал в институт к семи утра. И, хотя вводное заседание для новеньких было назначено на восемь тридцать, он боялся опоздать даже на минуту, чтобы не нарваться на замечания.

Встреча двух ведущих ученых произвела на него отвратительное впечатление. Конечно, объяснение можно найти всему — он так и сделал. Причиной стычки послужило неудачное стечение обстоятельств: непрекращающаяся вражда, излишки алкоголя, присутствие новеньких — все это пробудило самые дурные инстинкты соперничества. Логан нередко видел одаренных людей, в стрессовой ситуации ведущих себя, как избалованные дети. И понимал, что увидит такое еще не раз. Личность с обостренным восприятием собственного «я» и незащищенность всегда идут рядом. Снова и снова прокручивая в голове ту нелепую сцену, Дэн все настойчивее спрашивал себя: какого черта я влезаю во все это?

Ко всему прочему сегодня обещали ливень. И хотя он старательно изучал карту кампуса, все же чертовски плохо ориентировался, а значит, ему понадобится лишнее время, чтобы найти нужное здание.

Логан решил действовать мудро и осторожно. По пропуску, полученному по почте, он проехал через главные ворота. Но, когда попробовал поставить машину в подземный гараж административного корпуса, охранник в форме завернул его. Естественно, ведь нужно было официальное удостоверение личности. Что ж, его подержанный «форд» припарковался на стоянке для посетителей — в нескольких сотнях ярдов от гаража. Вот тут-то небеса и разверзлись.

Ругая себя за то, что забыл взять зонтик, Дэн рванул к зданию, прикрываясь «Вашингтон пост», но пока добежал, вымок насквозь.

— Вот черт! — пробормотал он, глядя на свои спутанные волосы в зеркале мужского туалета. И надо же случиться, чтобы автомат для бумажных полотенец оказался пуст. И вообще туалетная комната оказалась удивительно бедной — просто какой-то школьный туалет, а ведь здесь — ведущее медицинское учреждение страны. Он попытался промокнуть волосы туалетной бумагой, потом поспешил в близлежащее кафе выпить чашку чая. Усаживаясь в угол, чтобы подсохнуть, он развернул промокшую газету и увидел Джона Рестона, шедшего к нему с полным подносом.

— Как я погляжу, — заметил Рестон, — ты, наверное, без пропуска, да?

Логан кивнул.

— А у тебя есть?

Тот поставил поднос и вынул карточку из кармана пиджака.

— Ну, чтобы ты знал, где его взять, поговори с помощницей Шейна. — Он улыбнулся. — Или с самим Шейном, если осмелишься.

— А ты как узнал?

— Некоторые из нас появились здесь на несколько дней раньше и все разузнали. — Садясь, он указал на тарелку с омлетом и ломтиками бекона. — Надеюсь, ты ничего не имеешь против, если я нажрусь как свинья?

— Давай, это же твое тело.

— А я очень люблю его обижать. — Рестон набил полный рот. — А ты как, нормально себя чувствуешь? Ты как будто расстроен.

— А ты разве нет, после того дня?

— He-а. Слушай. Мы едва ли попадем в поле зрения этих типов. Во всяком случае, они и так уже уничтожили до основания наши финансы, ну и что еще они смогут сделать?

Логан невольно улыбнулся.

— А кто устраивает сегодняшнюю встречу?

— Ларсен.

— Правда? — Логан почему-то вздрогнул. — Он меня ненавидит.

— Ну, тогда добро пожаловать! — Он быстро вытер губы салфеткой. — Слушай-ка, что я тебе скажу. Не принимай все это близко к сердцу. Научные сотрудники не такие важные персоны, чтобы Ларсен кого-то из них ненавидел. Слишком сильное чувство.

— Возможно, ты и прав.

— А ты не собираешься ничего поесть? Зачем ты накачиваешь чаем пустой желудок?

— А что?

Он пожал плечами.

— Да просто добрый совет. По-моему, Ларсену не очень-то понравится, если ты будешь бегать туда-сюда во время собрания.

Ларсен вел себя точно так же, как и при первой их встрече. Он восседал во главе большого стола, предназначенного для подобных заседаний. По одну сторону от него — заместитель Кразас, по другую — угрюмая секретарша с тоскливым лицом. Глава департамента медицины вел заседание сухо, без всякого юмора.

Открыл он его, указав на два толстых блокнота в переплете, заранее положенных перед каждым новичком.

— Ваше первое задание — изучить материалы в этих тетрадях. Никаких оправданий, никаких исключений.

Вот так. Ни слова приветствия, шутки или хотя бы попытки изобразить коллегиальность.

— А теперь, — продолжил Ларсен, — вы все знаете, кто я такой и для чего мы здесь собрались. Мы предоставляем вам возможность принять участие в разработке новой программы, потому что мы сочли каждого из вас способным внести посильный вклад в лечение рака. Моя задача — проинформировать вас, что, по крайней мере, в течение первого года, ваша работа будет заключаться в том, чтобы обеспечить поддержку старшим сотрудникам. Вы должны будете делать то, что вам скажут, и никакой самодеятельности.

Для Логана и других это явилось новостью. Конечно, они знали, что в институте действует строгая иерархия и первогодки обязаны заниматься не исследованием, а вести пациентов.

Интересно, подумал Логан, совпадает ли его впечатление от услышанного с реакцией остальных. Он быстро поднял глаза от блокнота — все строчили за Ларсеном, не поднимая головы.

— Каждый из вас будет наблюдать за ста двадцатью пятью — ста пятьюдесятью пациентами и фиксировать ход развития болезни, — продолжал Ларсен. — Двадцать будут находиться в определенном месте в определенное время. Насколько вы понимаете, наша цель заключается в том, чтобы разрабатывать и проводить испытания новых методов лечения рака. Каждый пациент в институте дал согласие участвовать в четко контролируемом эксперименте. Одна из ваших главных задач — следить, чтобы пациенты ни в коей мере не нарушали инструкции, чтобы они понимали — если не будут им следовать, их исключат из программы. — Он помолчал. — Некоторые воспринимают это как жестокость. Но как ученые мы лучше знаем. Мы понимаем, что в программе, тщательно разработанной исследователями, правила должны строго соблюдаться.

Помолчав, он кивнул в сторону Кразаса:

— Некоторые из вас уже знакомы с доктором Кразасом. Он сделает краткий обзор проводимых сейчас испытаний. Все, что вы услышите, — закрытая информация. Разглашение ее без разрешения явится основанием для незамедлительного увольнения.

Произносить подобную угрозу не было нужды — это бессмысленное оскорбление молодых высококвалифицированных специалистов, собравшихся здесь. Однако Логан чувствовал, что это не намеренная грубость, просто отражение сущности натуры Ларсена.

— Доктор Кразас, предоставляю вам слово.

Кразас вдруг обворожительно улыбнулся. И добился желаемого эффекта — холодная атмосфера, воцарившаяся в комнате, мгновенно потеплела.

— Во-первых, — начал он, — я хотел бы вас поприветствовать, уверен, что могу сказать от имени всех старших сотрудников: мы ваши коллеги и друзья.

Логан посмотрел на Ларсена, тот уставился прямо перед собой с каменным лицом. «Конечно, — подумал он, — этот парень будет тем еще другом».

— А теперь, — продолжал Кразас, — возможно, некоторые уже знают, что я страстный поклонник кинорежиссера Альфреда Хичкока. И для этого есть причины. Я верю, что Хичкок мог бы стать прекрасным исследователем раковых болезней. Почему? Потому что он благоразумен, он аккуратен и изобретателен. Качества, которые вы должны в себе культивировать. И он знает, что такое отчаяние и страх. И не только знает, но и умеет обходиться с ними. — Судя по тому, как он многозначительно посмотрел на сидящих за столом, Логан понял — это была дежурная фраза Кразаса.

Кразас снова улыбнулся и дотронулся до блокнота на столе.

— Я уверен, вы знаете, что наш курс экспериментального лечения включает в себя три фазы. Первая — новая, совершенно новая форма лечения. Злокачественные образования в данном случае находятся на продвинутой стадии, и мы, без сомнения, понимаем, что шансов на успех мало. — Он помолчал, отпил воды из стакана. — Поэтому, разумеется, и наше понимание успеха меняется. Нас интересует уровень токсичности и определение дозы лекарств, которую человеческий организм в состоянии выдержать. А действие лекарств на злокачественное образование является только второстепенной заботой.

Он поднял блокнот.

— Читая эти материалы, вы заметите, что мы ведем только две протокольные записи по первой фазе. Это означает, что никто из вас не будет иметь дело более чем с двумя-тремя пациентами, участвующими в этом исследовании. Поскольку у пациентов весьма запущенное заболевание, они требуют к себе значительного внимания. — Он помолчал, взглянув на Ларсена. — Само собой разумеется, мы не обманываем больных. В нашем институте к этике относятся серьезно. Но, когда пациент в отчаянном положении, не всегда следует сообщать ему всю правду. Вспомните о Хичкоке: у пациентов, теряющих надежду, пропадает и стимул оставаться в рамках программы. — Он откашлялся и выпил еще воды. — Далее — только небольшое количество лекарств, использовавшихся на первой стадии, процентов десять, используется во второй фазе. Там проводятся сложные исследования, цель которых — определить эффективность воздействия соединений на злокачественное образование в определенном органе. В свою очередь, не более чем десять процентов этих лекарств, точнее, один процент в общей сложности, проходит испытания в третьей фазе, на которой опробуется новое лечение, отличающееся от самых последних терапевтических методик. Когда пациент ставит свою подпись о согласии, он не знает, будет ли он получать официальное лечение или экспериментальное. Но могу вам сказать, что наша политика заключается в том, чтобы никогда не давать больному раком нейтральные лекарства для его успокоения. Это — мошенничество самого жестокого свойства.

Он помолчал.

— Мы знаем, что все участники эксперимента — а это и наши пациенты, и их семьи, — как правило, настроены более или менее оптимистично. Они пришли сюда не просто потому, что здесь все бесплатно. Они надеются на излечение. Но мы — ученые, наши надежды велики, но ожидания вполне реалистичны. И, если исследования третьей фазы дают результат чуть выше обычного стандартного лечения или заметно улучшают состояние больного, это достижение. Но не думайте, что успехов не бывает. Я допускаю, что вы все знакомы с таким лекарством, как кисплатин?.. — Он помолчал, оглядев серьезные лица за столом, и, казалось, ждал ответа.

— Используется при лечении тестикулярного рака, — сказал Рестон.

— Да. Но это еще не все. Я думаю, вы слишком молоды, чтобы помнить фильм «Песня Брайана», он шел с огромным успехом, когда я был в вашем возрасте. Его сюжет основан на истории одного футболиста, умершего от тестикулярного рака очень молодым.

— Брайан Пикколо, — тихо сказал Логан со своего места рядом с секретаршей Ларсена.

Ларсен быстро взглянул на него.

— Это не всеобщая дискуссия, доктор. И не телевизионный конкурс.

— Так вот, — продолжал Кразас, — в те годы, в начале семидесятых, уровень излечивания рака составлял порядка тридцати процентов, а сегодня какой?

Молчание.

Сабрина Комо, итальянка, наконец ответила:

— Я думаю, семьдесят пять процентов.

Кразас кивнул.

— В настоящее время, с кисплатином, уже ближе к восьмидесяти.

Он поднял один из блокнотов и со стуком уронил его на стол. Некоторые вздрогнули.

— Тяжелый, да? В нем и конспект ведущихся сейчас протоколов. Их тридцать шесть. Вы должны познакомиться с ними к среде. В этот день вы примете под свою ответственность всех ваших пациентов.

Даже в годы интернатуры никто из молодых врачей не слышал о такой нагрузке.

Через два дня каждый из них получит более полусотни больных раком. Пациентов, лечащихся лекарствами, которые до сего дня совершенно не были известны.

— Для вашего удобства, — сказал Кразас, — старшие сотрудники надиктовали историю каждого случая. Сегодня днем, попозже, вам объяснят, как оформлять аналитическое предписание. Эти предписания нужны, когда пациент или выписывается, или по другим причинам выбывает из программы.

Логан едва сдержал улыбку. «Выбывает из программы» — этот эвфемизм был для него новым. Даже после Клермонта.

— Точность этих предписаний должна быть стопроцентной, — монотонно продолжал бубнить Кразас. — Овладейте формой! К среде вы должны получить полную команду компьютерной системы.

Логан оторвался от записей и быстро улыбнулся Рестону. Все это было настолько ошеломляюще, что, кажется, ничего больше не оставалось, как улыбнуться.

— Что касается ваших обязанностей в больнице, один из вас всегда должен быть на этаже пациентов, круглосуточно. Вы можете распределить время и, если захочется поспать, найдите пустую палату.

Он повернулся к Ларсену.

— Ну, теперь, думаю, все.

Ларсен сухо кивнул.

— Вот что еще я хотел бы подчеркнуть. Каждый врач несет ответственность перед своими пациентами. Но его главная ответственность, первейшая — перед институтом. Это ясно?

Жуткий взгляд Ларсена прошелся по сидящим за столом. Потом робко поднялась рука. Барбара Лукас.

Разумеется, ей нелегко было обращаться к Ларсену, и ее голос слегка дрожал.

— Одна деталь. Произнося слово «врач», вы все время говорите — его ответственность, его приоритет. Мне просто интересно, здесь все же есть несколько женщин, не могли бы вы хотя бы иногда учитывать этот факт?

Наступила напряженная тишина. Лицо Ларсена побагровело. И Логан увидел, как начала пульсировать жилка на его виске. От страха большинство присутствующих женщин тупо уставились в стол, словно не желая иметь ничего общего со столь отчаянным камикадзе.

Невероятно, но казалось, Ларсен сохраняет спокойствие.

— Что, — процедил он сквозь сжатые губы, — что вы предлагаете?

Лукас, похоже, обрела уверенность.

— Ну, может, употреблять слова «он» и «она» или что-то в этом роде. Это было бы немного поточнее.

Он забарабанил пальцами по столу, казалось, обдумывая услышанное.

— Нет, доктор Лукас. Нет! — И вдруг его кулак с грохотом опустился на полированное дерево. — Может, молодым людям в Гарварде и удаются такие штучки, но здесь это не пройдет!

Он помолчал, потом вернулся к прежней теме и прежнему тону.

— После того как закончится ваш первый год работы с пациентами, на второй год вы перейдете уже в число сотрудников, если вы нам понравитесь. — Он бросил острый, как кинжал, взгляд в сторону Лукас. — Тогда вас прикрепят к какой-то лаборатории, где вы займетесь интересующей вас специфической темой.

За дверью конференц-зала резко зазвенел звонок. И тотчас, словно приказ командира, из громкоговорителя раздался женский голос.

— Шифр голубой. Двенадцатый этаж. Комната тридцать восемь.

— Не обращайте внимания. — Это были первые слова, которые произнесла секретарша, почти шепотом, но Логан их услышал.

Ларсен наклонился к ней.

— Это миссис Конрад.

Он поколебался, нахмурился, потом встал.

— Доктор Кразас, — сказал он, быстро направляясь к двери. — Надеюсь, это все?

* * *

— А кто такая миссис Конрад? — отважился спросить Логан несколько часов спустя.

Рич Левитт, старший сотрудник, чей список пациентов должен унаследовать Дэн, взглянул на него через свой аккуратно убранный стол.

— Жена сенатора Конрада… — Он поднял бровь, ожидая, когда сказанное дойдет до Логана. — Северная Каролина. Сенатский комитет по ассигнованиям.

— А…

— А что?

Логан пересказал ему эпизод во время встречи.

— Только не рассказывай мне, что ты впервые столкнулся с действительностью. А каким образом, ты думаешь, это место финансируется?

Дэн кивнул. Ну, конечно, ясно, у каждого медицинского учреждения, каким бы демократичным оно ни задумывалось, при всеобщем равенстве существует еще как бы равенство внутри равенства. Что его смущало — прямота, с которой здесь говорили про это. В конце концов, АИР — правительственное учреждение. И все, работающие на программу, подчиняются одним и тем же правилам.

— Ну, мне казалось, что АИР выше политики, — признался Дэн.

— Знаешь, давай скажем так: просто этой даме уделяется больше внимания, чем другим пациентам. И запомни — это не твоего ума дело. Миссис Конрад нет в твоем списке больных. — Он улыбнулся и покачал головой. — Выше политики, говоришь? Да эти ребята живут и умирают в конгрессе. Некоторые проводят там, на Холме, полжизни, пытаясь вытрясти деньги на свои любимые проекты.

— А в нашем списке пациентов есть очень важные персоны?

Левитт протянул Дэну список, в котором стояли галочки.

— Два конгрессмена. Помощник по административным вопросам человека номер два в сенатском комитете по вооружению. Супруга одного чиновника из Министерства труда, супруга какого-то деятеля из Министерства обороны. — Он потер лоб и улыбнулся. — В случае чрезвычайной ситуации совсем неплохо. Но все-таки наши пациенты ни в какое сравнение не идут с миссис Конрад. Да ты и сам видел, если даже Ларсен из-за нее подпрыгнул.

Логан не совсем понимал, как относиться к Левитту. Он редко сталкивался с такой несовместимой смесью самоотверженности и потрясающего цинизма. Ему пришло на ум, что именно в нем и есть отражение самой сути института.

— Так миссис Конрад сейчас здесь самая главная персона?

— Безусловно. — Он помолчал. — Ну, насколько мне известно.

— А что это значит?

Левитт вздохнул.

Нет, он совсем не против того, чтобы дать ответ на любой вопрос новичка, глаза которого округлились от удивления, но все же главное — передать ему своих пациентов, а самому заняться делами поинтереснее.

— Иногда, точнее, довольно редко здесь появляются люди, с которыми имеет дело только руководство института. Их могут даже регистрировать под вымышленным именем.

— Ты шутишь?

— Нет, тем более что это не такая уж тайна для окружающих. — Он взглянул на часы. — Слушай, думаю, самое время посетить моих пациентов, которые скоро станут твоими.

— Хорошо, — сказал Логан, — по крайней мере, это мне более знакомо.

— Может быть, хотя здешние пациенты не такие, к каким ты привык.

Логан опять смутился.

— Ну, у меня вообще-то была большая практика в Клермонте, и я имел дело с последней стадией рака…

— Нет, — прервал его Левитт. — Существенная разница. Тех пациентов ты лечил индивидуально и в зависимости от меняющихся обстоятельств мог импровизировать. Так?

— Конечно.

— Ну так вот. Я не могу объяснить более доходчиво, Логан, но здесь у тебя будет нулевая возможность такого варианта лечения. Вообще никакой. Твоя работа — четко следовать предписаниям. В точности сохранять цикл. Иногда ты вынужден будешь действовать вопреки своему мнению, каким бы верным оно ни казалось.

Логан молча воспринимал услышанное.

— Да, придется психологически перестраиваться, чтобы приспособиться.

— А что будет, если пациент начнет задавать вопросы о лечении?

— Это все время происходит. Твоя же задача — проследить, чтобы пациент не отступал от курса. Иначе ты спутаешь звенья цепи исследования и не будет возможности узнать, как пациент реагирует на лечение и какова длительность этой реакции. Когда пациенты начинают покидать АИР, то утверждают, что работа делалась небрежно или что лечение слишком токсичное. — Он помолчал. — Поверь, если пациент, лечащийся по курсу, уходит от тебя, то старший, ведущий исследование, способен на все. Некоторые из этих ребят просто убийцы.

— Да, мне тоже так показалось.

Левитт кивнул.

— Я слышал о таком случае недавно у Шейна. Ну что ж, добро пожаловать в АИР.

— Некоторые из этих ребят… — Логан на секунду умолк, кажется, готовый взорваться в любую минуту.

— Ну, к этому ты скоро привыкнешь.

— Я хочу сказать, одно дело младшие сотрудники. Они ведь просто ненавидят друг друга.

— Точно, — улыбнулся он. — Когда я впервые сюда пришел, один парень показал мне диаграмму, в которой он отразил взаимоотношения между главными соперниками: каждый из старших был обозначен кругом, линии, обозначающие нормальные взаимоотношения, — черными чернилами, а линии ненависти — красными. — Он сделал эффектную паузу. — Так что я тебе скажу, диаграмма походила на спутанные провода телефонной станции.

— Но ведь в этом нет никакого смысла. Даже в Клермонте…

— А ты вообще имеешь понятие о том, какое жуткое соперничество идет за фонды? Это как игра — каждый раз кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает.

Левитт объяснил Логану, что у Шейна и Стиллмана давняя вражда. Когда-то давно Шейн поддержал молодого исследователя, подошедшего очень близко, вернее, даже разработавшего новое лечение рака груди. Он использовал выстрел шприцем с моноклоновыми антителами прямо в кровь с биохимической целью — найти и уничтожить злокачественную клетку. Стиллман яростно воспротивился (и победил), уверив, что данные для выводов неполные. А вскоре после этого он разработал способ лечения на той же самой основе. В общем, все просто — Стиллман считал лечение рака груди своей сферой. И то, что вокруг его темы крутился Шейн, сделало их врагами на всю жизнь. Причем Шейн нажил не одного врага — у Стиллмана в союзниках полдюжины ключевых фигур института. Один другого стоит. Оба ненавидят друг друга. А Ларсен, может, ненавидит Шейна даже больше, чем тот его.

— А здесь в чем дело?

Он пожал плечами.

— Да ничего такого. Как вода и масло. Для Ларсена Шейн — средоточие всего самого отвратительного не только в науке, но и в жизни. И наоборот.

Логан уже многое стал понимать.

— А Ларсен со Стиллманом ладят?

— Ладят? — спросил тот удивленно. — Ты хочешь сказать — друзья?

Он остановился, словно ища нужные слова.

— Слушай, я попытаюсь упростить. У каждого наверху есть свое маленькое феодальное владение и свои собственные верноподданные. Конечная цель каждого — победить или повергнуть остальных. Но иногда из стратегических соображений они выбирают разных союзников для борьбы с общим врагом. Дошло?

— То, что ты говоришь, похоже на средневековье.

Логана едва ли можно было считать наивным, но он удивился такой откровенности.

Левитт улыбнулся.

— Да, но мне никогда не приходилось слышать, чтобы здесь использовали булавы и кипящее масло.

Логан сдержанно кивнул.

— Значит, судя по твоим словам, мне лучше держаться одинаково ровно со всеми.

— Тебе лучше приготовиться к тому, что можно ожидать от пациентов…

— Ну, с этим я знаком. Дрянным отношением меня не удивишь.

— Это ты так думаешь. Здесь люди другого полета. Многие сделали все возможное и невозможное, чтобы сюда попасть. Своим врачам они уже заявили: «Больше я не буду принимать то дерьмо, которое вы мне даете». Им пришлось пройти длительный курс лечения, который ничем не кончился. И институт — зона риска, немногие стыдливые мимозы способны здесь адаптироваться. Да, они борются. Ничего удивительного.

Левитт кивнул.

— Правда в том, что если у тебя рак, то лучшего места для лечения нет. И со стороны пациентов должно быть полное подчинение, это их часть сделки, и иногда за это заставляют тебя платить.

Он пошел к выходу, Логан следом.

— Я пытаюсь тебе объяснить, что конфликты между нами и пациентами неизбежны. Потому что, по сути дела, у нас разные цели. Мы заинтересованы в том, чтобы найти, как лечить рак, они хотят, чтобы их рак был вылечен. Никто из них никогда не употребляет термин «подопытная свинка». Но многие пациенты в конце концов приходят к мысли, что, дав подписку, согласились именно на это.

— Понял, — мрачно констатировал Логан.

— Нет еще, но уже близок к пониманию. — Завернув за угол, они подошли к лифту со светящимися огоньками. — Давай пойдем посмотрим Рочелл Боудин.

— А что у нее?

Логан прочитал несколько десятков историй болезней, оставленных Левиттом.

— Массивная средостения болезни Ходкина. Она одна из пациенток Ларсена.

— Ах да, правильно. — Как всегда, Логан запоминал людей по их болезням, а не по именам. — Она в группе для опробирования новой лекарственной комбинации против болезни Ходкина. И она сейчас на экстракте коры надпочечников, на химии.

Речь шла о третьей фазе. АСЕ — химиотерапия из трех комбинаций, используемых в лечении, которое двадцать пять лет назад начал доктор Кеннет Маркелл, ныне глава АИРа. И это лечение если и не давало стопроцентного эффекта, то значительно уменьшало опухоль в восьмидесяти процентах случаев.

— Так в чем проблема? Разве в отчете не говорится, что все у нее идет хорошо?

— Проблема в том, что эта женщина — мать всех проблем. — Он помолчал. — И отец тоже есть.

Это, как скоро понял Логан, относилось к мужу пациентки, Роджеру, который, казалось, проводил большую часть времени в больнице вместе с женой. Он все время находился рядом, вероятно, взяв на себя роль человека, подвергавшего сомнению каждое движение доктора.

Через две минуты после их появления Логан никак не мог решить, кто из них ему нравится меньше — бесконечно жалующаяся Рочелл, воспринимающая свою болезнь как заговор против нее с целью подорвать ее счастье, или надменный Роджер, поставивший перед собой задачу служить постоянным упреком. И Логан в этой ситуации решил отойти в сторону и понаблюдать, как Левитт будет справляться с этим.

Сегодняшняя проблема заключалась в том, что Рочелл должна была начать новый цикл химиотерапии. Конечно, у большинства пациентов химия вызывает страх, но они, подавив его в себе, все же принимают лекарства.

Но не Рочелл.

— Это надо отложить, — сказал Левитту ее муж. — Она еще не готова.

— Я очень сожалею, — захныкала женщина.

— Боюсь, это невозможно, миссис Боудин. Мы уже договорились.

— Вы, доктора, делаете все, что вам взбредет в голову, — резко сказал Роджер.

— На самом деле, — ровным голосом сказал Левитт, — вы знаете, что нет. Мы следуем только предписанию.

— К черту предписания! Посмотрите на нее. Она великолепно выглядит, прекрасно себя чувствует, зачем ей опять глотать лекарства?

— Я чувствую, что больше уже не могу, — простонала Рочелл, и ее нижняя губа задрожала. — Нечестно доводить меня до такого состояния. От одной мысли об этом мне уже делается дурно.

— Они просто пользуются твоей добротой. Другим пациентам выдают куда меньше лекарств.

— Это неправда.

— Ну конечно, вы можете так говорить, вы же не разрешаете нам с ними общаться.

— Мы обязаны сохранять их анонимность, как и вашу. — Левитт шумно выдохнул, пытаясь держать себя в руках. — Я понимаю, лечение чрезвычайно неприятное, и, слава Богу, опухоль действительно уменьшилась. А то, что мы делаем, так на это есть основания. Мы тщательно изучили лабораторные данные…

— Мы тоже, — отрезал Роджер. — И мы думаем, что незачем принимать лекарства. По крайней мере, мы настаиваем на снижении дозы.

— Сожалею, но это невозможно.

Роджер Боудин покачал головой, будто не верил в очевидную тупость врача.

— Я не хотел бы этого говорить, но мы проконсультировались кое-где, чтобы получить объективную оценку.

— Что вы сделали?

Если он хотел завладеть вниманием Левитта, ему это удалось, вне сомнений, на миг Логану показалось, что коллега лишился рассудка. Но профессионализм возобладал.

— Миссис Боудин, — сказал он вежливо, повернувшись к пациентке, — ваше право получать информацию. И также ваше право в любое время отказаться от лечения. — Он уставился в пол и откашлялся. — Если вы выбираете такой вариант, будьте добры сообщить мне как можно скорее, чтобы я успел приготовить соответствующие бумаги.

Левитт играл с огнем. И Логан это понимал. Действительно ли он может ее отпустить? Или просто убежден, что они блефуют?

Все верно. Почти тут же Роджер пошел на попятную.

— Я не имею в виду это. Нет, ничего подобного. Тот человек, мой кузен, и мы с ним просто поговорили.

Левитт холодно смотрел на него.

— Я повторяю. Вы можете выбирать. Вам известны наши правила. А теперь мне нужно к другим пациентам.

Он повернулся и направился к выходу. Логан за ним.

— Доктор!

Они повернулись. Глаза Рочелл повлажнели.

— А вы могли бы зайти ко мне позднее? — Она была похожа на девочку. — Может быть, завтра? Я бы просто хотела вас кое о чем спросить.

Он кивнул.

— Конечно.

Как только они вышли в коридор, Левитт сцепил руки.

— Понял? — добавил он, широко улыбаясь. — Ведь это ты скоро пойдешь к ней.

* * *

Злокачественные клетки уже исчислялись десятками миллионов. Мигрируя из груди, они успешно осваивали новую среду. Они прекрасно приспосабливались в костном инфильтрате.

Она изо всех сил старалась не обращать внимания на ноющую боль. Она терпела. Она годами утверждала, что у нее нет никакой болезни. Но тиленол в ящике ее стола все же лежал, принося временное облегчение.

Болезнь развивалась. Злокачественные клетки вели себя не так, как нормальные. Каждая из них становилась профессиональным убийцей, поглощала питательные вещества, необходимые для жизни здоровых клеток. И тем самым выказывала презрение к физиологическому равновесию, необходимому для организма. Опухоль появлялась каждые три недели. Каждое новое поколение злокачественных клеток становилось еще агрессивнее.

Муж знал ее лучше, чем кто-либо еще. Перед сном он замечал, к сожалению, не впервые, что она все время трет поясницу. И, отмахиваясь от ее самоуверенности, он все же настаивал на том, чтобы показаться врачу.

* * *

Логан в ту ночь почти не спал, но это его мало беспокоило. Подоткнув под себя подушки, он сидел в кровати среди кучи блокнотов, пил черный кофе из кофейной чашки, некогда подаренной подружкой. На чашке красовались фотографии докторов Франкенштейна, Килдера, Менгеле и было написано: «Медицина — стра-а-анный бизнес». Он так увлекся записями, что почти до зари не смотрел на часы.

Это непростое задание надо выполнить во что бы то ни стало. Описания исследований, ведущихся в институте, не просто захватывали, они вдохновляли. Вот главное, что происходит в АИРе, а не стычки между сотрудниками, бюрократия или другие маневры. Такое есть везде, но только здесь можно заниматься увлекательнейшей работой.

Протоколы — душа и сердце института, его сущность и предмет гордости. Для молодого врача, изучившего записи, это шанс познакомиться с работами величайших умов в этой сфере, открывших перед ним будущее раковой медицины.

Все тридцать шесть протоколов, страниц по двадцать пять каждый, были полны непонятных терминов, скрытого подтекста, которые могли бы свести с ума неспециалиста. Но для Дэна каждый протокол — героическая детективная история. Потому что в каждом предлагался новый подход к лечению древней таинственной болезни: внушающая доверие теория роста и мутации злокачественных клеток, смелые гипотезы о том, как то или иное лекарство способно подействовать даже в, казалось бы, полностью безнадежных случаях.

Логан не удивлялся количеству экспериментов, проведенных против злокачественных опухолей в лабораторных условиях или на трупах. Он был готов и к тому, что возникнет множество проблем, остававшихся почти в каждом случае и в основном связанных с токсичностью. Примерно треть исследований концентрировалась на том, как нацелиться на клетки опухоли, чтобы не затронуть окружающие здоровые. Его несколько смущало то обстоятельство, что он никак не мог вычислить, сколько же наиболее эффективных лекарств стало известно ученым в течение десятилетий. Сотни тысяч вполне доступных соединений, их число росло день ото дня, но их потенциал так и не был определен, не говоря уж о том, чтобы он был использован. Во всяком случае, на сегодня все это оставалось тайной за семью печатями.

Логан настолько увлекся, что уже обдумывал, как производить отбор пациентов, какие методы лечения использовать, как строить статистический анализ. За холодными цифрами он видел реальных людей и понимал — увеличение числа выживших даже на несколько процентов будет означать благополучие множества семей.

Наутро Рестон увидел, как Логан бодро шагал к административному зданию.

— С кем это ты спал?

Логан рассмеялся.

— У меня теперь такое ощущение, что я ни с кем не смогу спать очень долго, по крайней мере, до тех пор, пока не найду кого-то, кто случайно знает метод лечения болезни Ходкина.

— А, значит, ты прочитал протоколы…

Логан кивнул.

— Боже мой, какую же здесь делают работу!

— Да, — улыбнулся Рестон. — Ты удивлен?

— Я хочу сказать, что когда читал, то все время думал: какого черта, для чего я нужен этим людям?

— Только вчера Ларсен поведал нам всем об этой отвратительной работе. — Джон фыркнул. — Ну не пудри мне мозги ложной скромностью. Ты думаешь о том, о чем и я: скоро ли я сам смогу писать такие протоколы?

Логан улыбнулся.

— Я? Да я смиренный младший сотрудник и знаю свое место.

— Черта с два!

— Ну, по крайней мере, для публики. — Он огляделся, вестибюль был битком набит народом. — Послушай, серьезно, такие разговоры не приведут нас ни к чему хорошему. Всем известны наши амбиции. Амбиции — одна из причин, почему они нас и пригласили сюда.

— Ну, может, контролируемые амбиции. Они могут послужить делу.

Рестон кивнул.

— Ты прав. Но первоначально, — он понизил голос, — необходимо выяснить, кого из старших стоит попробовать сделать своим крестным отцом.

— Рестон, по-моему, ты выжил из ума.

— А ты слепой, глухой, немой или прикидываешься? Думаешь, ты сумеешь разобраться сам?

Логан покачал головой.

— Нет. Я — нет. Я держусь подальше от всего этого. Я хочу со всеми остаться в хороших отношениях.

— Это невозможно. Поверь. Они нас оценивают, изучают, а мы их. Каждый из них присматривается, из кого сколотить для себя бригаду получше.

— Прекрасно, — раздраженно бросил Логан. — И кого ты хочешь?

— Я? Маркелла. А почему не ухватиться за главного?

Они оба рассмеялись — ну что такого на их счету, чтобы положить глаз на августейшего директора АИРа?

— Доброе утро, джентльмены.

Они обернулись. И почувствовали себя неловко — перед ними стоял Грегори Стиллман, держа под мышкой мотоциклетный шлем. Что он слышал из их разговора? Блуждающая полуулыбка не говорила ни о чем.

— Здравствуйте, доктор Стиллман.

— Рад вас снова видеть, сэр.

— Логан и Рестон, не так ли? Клермонтские близнецы.

— Вообше-то, сэр, — сказал Дэн, — там мы были едва знакомы.

— Не обращайте на меня внимания, просто у меня такая игра, чтобы запомнить имена. Испытываю на практике кое-что из того, что почерпнул из книги по тренировке памяти. — Он слегка сощурился. — Я хотел бы знать каждого младшего сотрудника лично. Скажите, у вас есть минута прямо сейчас?

Оба молодых врача обменялись быстрым взглядом. Логан прекрасно понимал, что Шейн воспримет это как предательство, и он также подозревал, что Стиллман именно этого и хочет. Рестон быстро решил за обоих.

— Конечно, мы собрались что-нибудь перехватить в кафетерии.

Через десять минут они сидели в офисе Стиллмана и слушали рассказ о его головокружительной карьере в АИРе. Пятнадцать лет назад, как он беспечно заметил, он тоже был таким же младшим сотрудником-первогодком.

— Сегодня восемнадцать человек работают на меня. — Он улыбнулся. — Собираюсь довести их количество до тридцати. В последнее время мы, к счастью, привлекли значительные фонды для финансирования работы по раку груди.

Блестящая карьера Стиллмана, как уже хорошо знали молодые люди, была построена на том, что он первый начал работу в области теории молекулярного источника страшной болезни. И, пока предыдущие исследователи сосредоточились на хирургическом вмешательстве и химиотерапии, Стиллман нацелился на источник болезни. Он исследовал возможные отклонения от нормы в молекулах ДНК, изучал, каких протеинов в опухолях груди избыток, а каких нет вовсе, состав химических веществ внутри раковых клеток, способных самовоспроизводиться с такой смертоносной эффективностью.

— Хотите знать, над чем я собираюсь работать? — спросил он. — Еще один великий прорыв!

Лица гостей засветились. Они чувствовали себя так, будто их пригласили снять покрывало с очередного шедевра Да Винчи.

Стиллман медленно встал.

— Вы любите оперу?

— Я люблю, — сконфуженно признался Логан.

— Есть какая-то любимая?

— Моцарт. «Женитьба Фигаро».

Стиллман усмехнулся, как показалось, снисходительно.

— А доктор Рестон?

Тот колебался.

— Пожалуй, «Томми». Чья — не знаю.

Стиллман повернулся к Логану с сердитым лицом.

— Очевидно, доктор Рестон не разделяет нашего с вами почтения к прошлому. Очень плохо. А ведь именно там мы собираемся найти многие ответы на сегодняшние вопросы.

Стиллман взял компакт-диск с нижней полки и включил проигрыватель.

— Это «Нерон» Бойто. Возможно, посложнее, чем те, к каким вы привыкли. Но, надеюсь, вам понравится.

Первые аккорды заполнили комнату, он сел на свое место за столом. Открыл ящик и вынул большую папку с металлическими застежками.

— Это началось год назад, — сказал он. — Пришла пациентка и попросила меня обследовать ее сиськи.

Этим словом, казалось, он хотел шокировать молодых людей. Реакцией Логана он остался доволен.

— Это же моя работа, — объяснил он ровным голосом. — Я здесь один из самых главных специалистов по сиськам. — Перехватив улыбку Рестона, ухмыльнулся. — Кстати, я не скромник, как Ларсен. Они мне нравятся и здоровые.

Застигнутый врасплох таким эпатажем Стиллмана, Логан ничего не ответил.

Что здесь происходит? Если Стиллман решил расположить их к себе, то делает это, пожалуй, весьма любопытным способом. Он снова принял деловой вид.

— У нее было раковое образование в худшем варианте — диффузная опухоль, а не в форме уплотнения. Но суть в том, что я заметил нечто совершенно необычное. Когда я потерял всякую надежду, к моему удивлению, некоторые из опухолей, не все, вдруг исчезли. — Он многозначительно замолк. — Вот вам урок, джентльмены, всегда быть настороже и допускать возможность самых невероятных исключений из правил. Именно здесь хранятся секреты. Оказалось, эта женщина в то же самое время пила витамины, причем совершенно для других целей.

— А можно узнать, для каких? — прервал доктора Рестон.

Стиллман бросил на него быстрый раздраженный взгляд.

— Конечно. Но после того как я получу патент. — Он снова вернулся к профессиональному тону и сменил тему разговора. — И вообще, мы работаем над целым рядом интересных проблем в лаборатории.

Он вынул из папки две черно-белые фотографии восемь на десять.

— Вот, обратите внимание на эти микроснимки со злокачественными клетками в груди, прорастающими в питательной среде.

Было совершенно ясно, что клетки расположены хаотически и это характерно для злокачественных образований груди. Некоторые соединились вместе, как звезды на ночном небе Ван-Гога. Другие, слишком большие, уродливой формы. Некоторые просто сгрудились в кучу.

— И вот, — сказал он, показывая второй снимок, — те же самые клетки после шестинедельного применения одного из новейших химиотерапевтических веществ, которые мы разрабатываем. — Он помолчал. — Могу сказать, что в нем новый микотоксин, один из тех, которые специалист в этой области привез в прошлом году с Амазонки.

Перемена невероятная. Больше половины клеток умирали, их ядра съежились, и ни в одной из секций на снимке не оставалось живых отвратительных клеток.

— Невероятно! — воскликнул Рестон.

Стиллман сдержанно кивнул.

— Да, невероятно. — Он встал, давая понять, что беседа закончена. — Я рад, что вам было интересно.

Он пропустил Рестона вперед и повернулся к Дэну.

— Конечно, мы прекрасно сознаем, что до успешного клинического лечения еще долгий путь.

— Да, сэр.

— Наверное, вы уже поняли, я — трудный человек, доктор Логан, и вообще плюю на тех, кого оскорбляю. — Логан почувствовал неловкость, молча расплылся в глупой улыбке. Но Стиллман и не ждал ответа.

— Просто имейте это в виду. У меня протоколов гораздо больше, чем у кого-то еще в АИРе. И почти вдвое больше, чем у Шейна.

У Логана почти не было времени чему-то удивляться. Он провел всю вторую половину дня в компьютерном центре института, пытаясь изучить систему, которая оказалась сложнее, чем он думал. Он не мог отойти от компьютера, не добившись результата. Каждая процедура, начиная от назначения антибиотиков до слежения за лечением пациента, — все пропускалось через эту машину.

Лишь в начале девятого Дэн выключил компьютер и заставил себя подняться на двенадцатый этаж в комнату Рочелл Боудин.

— Извините, что задержался, я здесь еще новенький.

— А где доктор Левитт? — Роджер давал понять, что недоволен.

— Он на дежурстве. — Логан помолчал. — Я уверен, что время от времени вы будете его видеть, но в основном вы теперь будете иметь дело со мной.

Боудины переглянулись.

— А что вы знаете о состоянии моей жены? — требовательно спросил Роджер.

— Ну, я-то буду работать под руководством старших врачей, но хочу, чтобы вы свободно обсуждали со мной все проблемы.

Рочелл впервые оглядела его с ног до головы.

— Я не уверена, что любой доктор способен понять мое самочувствие.

— И все же попытаемся.

И так, мягко подталкивая, Логан заставил ее рассказать историю болезни, начиная с диагноза, поставленного пять месяцев назад, разочарования местными докторами в Цинциннати и до бурных отношений с сотрудниками института. Роджер внимательно слушал, изредка вставляя едкие замечания о тех, с кем у них были особые проблемы.

Когда Рочелл кончила, Логан задал несколько вопросов. Чем больше всего они недовольны в институте? Им не нравится назначенный курс лечения или, может быть, дело просто в отношении к ним?

— И то, и другое, — сказал Роджер. — Речь идет о жизни Рочелл, но, кажется, никто в этом проклятом месте не может этого понять!

Логан кивнул.

— Я слышал, вы раньше говорили, что у вас такое чувство, будто вы теряете над собой контроль. Я понимаю это. И думаю, мы оба должны постараться быть чуткими. Со своей стороны я обещаю, что буду стараться.

Логан объяснил, что он тоже рассчитывает на помощь с их стороны. Если изложить коротко, они не должны доставлять ему проблем по выполнению протокола.

— Ну ладно, мы уже согласились на химию, — быстро проговорил Роджер. — Вам этого мало?

Логан постарался не показывать раздражения. Именно это беспокоило его больше всего.

— Ну что вы, — спокойно ответил он, — спасибо.

Во всяком случае, на данный момент так оно и было.

— Я буду вас вести и приду завтра.

Рочелл благодарно посмотрела на него.

— Спасибо, доктор Логан, — сказала она тихо.

Итак, подумал он, позволив себе улыбнуться, выходя из ее палаты, может, вот так и надо ладить с этими двумя? Разделять и властвовать.

Он все еще продолжал улыбаться, когда увидел Шейна, выходившего из палаты напротив.

— Вы производите впечатление весьма удовлетворенного человека, а не такого, что трудится без сна и отдыха.

Логан понял с облегчением, что Шейн не знает о его визите к Стиллману.

— Но на самом деле, сэр…

— Сеф. Я же хороший парень, вы забыли?

— На самом деле, Сеф, мне правда это нравится.

— Услышать такое от человека, только что вышедшего из комнаты ужасов, — он кивнул в сторону палаты Боудин. — Она, кстати, на попечении Ларсена.

— Стараюсь делать все, что от меня зависит. Я придерживаюсь теории, что в каждом человеке есть что-то хорошее.

Шейн похлопал его по плечу.

— Ах, какой оптимист! У нас здесь таких немного. — Он помолчал. — Итак, значит, дела у вас идут хорошо? Но я не давал вам списка доброжелателей.

— Нет.

Шейн засиял.

— Ну что ж, продолжайте действовать согласно своей ненормальной теории. Я собираюсь вас принять.

* * *

Логан всегда удивлялся, когда его называли трудоголиком. Хотя в кругах с колоссальной конкуренцией, где он работал, такая характеристика могла оказаться полезной. И он никогда не пытался изменить столь неверное восприятие своей личности. Правда заключалась в том, что в нем, как и в других, могли разочароваться.

Карпэ, к примеру, был достаточно осторожным. Круг общения мэтра молодой врач находил весьма соблазнительным — взять хотя бы альбом с яхтами его пациентов. Этот альбом великий Карпэ вынул из стола во время одной из встреч. И Логану нетрудно было мысленно представить себя нежащимся на палубе чьей-то яхты в Средиземном море.

Прошло три недели, прежде чем у Логана наконец-то появились два свободных часа. Он собирался поехать в магазин и купить какую-нибудь мебель, так как, кроме кровати, старого стула, оставшегося еще со времен учебы в колледже, и пары книжных полок, в квартире ничего не было. Но его отвлекла очередная серия повторного показа сериала. Потом больше часа лежал в ванне, читая странную книжонку в мягкой обложке о летчиках-асах Первой мировой войны, которую нашел, распаковывая багаж. Вообще, какого черта, решил он, мебель может и подождать. Взяв воскресный выпуск «Вашингтон пост», он направился в маленький парк, через который проходил каждое утро по дороге на работу.

Как выяснил Логан, парк официально назывался Ричард Аллен Смит Парк и был именно тем местом, где лучше всего проводить такой ленивый летний день. Высокая трава, тенистые деревья, знак «Уберите за собаками», к которому, кстати, относились с уважением.

Он забрался в глубину парка, разделся, лег на траву, щурясь на пробивающиеся сквозь деревья солнечные лучи.

А со спортивной площадки в ста ярдах от него доносились удары по мячу, приглушенные крики, подбадривающие то подающего, то отбивающего, удары мяча о стенку и вопли радости.

А еще ближе, на закрытой игровой площадке слева, малыши на качелях, на горках, визги, крики радости, шум, возня. Казалось, все это было за пределами его понимания.

Логан оперся на локоть и стал смотреть на площадку. Он заметил, что множество малышей были с отцами. Он мог бы заключить безопасное пари с самим собой, что большинство из них — разведенные. Дети казались невероятно прелестными, но, Господи, как они назойливы! Неужели он тоже когда-нибудь будет отцом? Дэн всегда воспринимал это как должное, все равно рано или поздно придется. Но лучше позже, после того как он сделает все, что нужно в институте.

Он открыл газету и стал просматривать раздел новостей. Мелькнул заголовок «ВРАЧИ ЗАЯВЛЯЮТ О БОЛЬШОМ ШАГЕ ВПЕРЕД В ЛЕЧЕНИИ РАКА ПРОСТАТЫ».

Статья начиналась так: «Исследователи Ракового центра Мемориал Слоан-Кеттеринг в Нью-Йорке сообщают, что сочетание радиации с большой дозой химиотерапии дает потрясающие результаты у пациентов с тяжелой стадией рака простаты. Курс лечения докторов Джонатана Шрайбера и Кеннета Ротнера проходят тридцать восемь пациентов, считавшихся неизлечимыми. Мы потрясены полученными результатами, признался доктор Шрайбер, сообщив, что их группа планирует начать еще более сложное лечение».

И еще шесть или семь абзацев в том же духе, но Логану хватило и этих. Он лично не знал упомянутых врачей. Да ему это и не надо: их игра вполне ясна. Исследования по лечению предстательной железы — направление, по которому трудно выбить фонды. Ни организованного лобби, ни особой привлекательности темы. И, если бы они сами не звонили во все колокола, кто вообще бы вспомнил про это?

Суть проблемы — в самой прессе. Падкие на лесть и внимание известных врачей, журналисты чаще всего увязали в этой политике от медицины, ничуть не заботясь о точности фактов. Научатся ли эти ребята когда-нибудь работать? Сколько раз подобные писаки кричали о «крупных достижениях» и «близких победах»? Они никак не хотели понять, что чудеса в медицине, вроде пенициллина Флеминга или вакцины Солка, в лучшем случае выпадают на жизнь одного поколения.

Однако запущенная машина средств массовой информации продолжала взбивать пену. Можно ли забыть шумиху вокруг интерферона? А сколько раз пресса находила лечение от рака, правда, не со стопроцентной уверенностью. Когда же все убеждались, что очередное лекарство оказывалось халтурой, пресса все равно не унималась, а работяги-врачи, первыми поняв безрезультатность очередного «открытия», вынуждены были бороться еще и со взрывами отчаяния, увы, неизбежными в подобных ситуациях.

Дело в том, что истины, именно истины, и не было в отчетах журналистов: прогресс в лечении рака ничтожен, работа продвигалась безумно медленно. И вообще пресса предпочитала писать о медицине в духе высокой драмы, как обо всех сферах, где шло противоборство. «Война с раком», «Борьба против детских болезней, калечащих ребенка» или «Продолжается борьба против болезней сердца». И никогда никому не приходило в голову, что только одна противоборствующая сторона действует сознательно, а злокачественные клетки понятия не имеют, что они с кем-то борются.

Логан лежал на траве, закрыв глаза, и улыбался. Забавно, пресса почти всегда заставляла его чувствовать жалость к раку. Эти бесконечные поиски начал добра и зла только назойливо дразнили эту бедную, несчастную болезнь.

— Эй, простите! — Дэн открыл один глаз, прищурился, неясно видя чей-то силуэт. Парень с бейсбольной перчаткой склонился над ним.

— Да?

— Не хотите поиграть? — Он кивнул в сторону площадки. — Двое парней ушли.

Предложение показалось соблазнительным. В свое время Логан неплохо играл.

— Не знаю. — Он поднял босую ногу. — Я как-то не очень для этого одет.

— Да не волнуйтесь, мы же не профессионалы.

— А найдется для меня перчатка?

— Можете взять мою.

Логан оказался одним из лучших игроков на поле. Все держались очень напряженно, потому что играли мало, только по выходным, и было забавно смотреть, как они буквально готовы были вцепиться друг в друга при каждом неверном шаге или упущенной возможности.

При двух первых подачах они вообще игнорировали Логана и задвинули его в самый дальний угол, но, когда он наконец добрался до биты и сделал потрясный удар, его тут же возвели в сан героя. Чуть позже он сидел на шаткой скамейке рядом с Робби.

— Хороший удар, вы берете мяч так же здорово, как и бьете.

— Это зависит от того, трудный ли мяч.

— Я хочу вас передвинуть вперед.

— Согласен.

— Вы отсюда? Мы играем здесь каждое воскресенье.

— Я только что переехал.

— Да? Так вы работаете на правительство?

Никогда раньше вопрос не формулировался так честно.

— Да, похоже, что так. Я врач из института рака.

Это произвело впечатление на нового знакомого, и он присвистнул.

— Неплохо.

— А вы?

— Я — адвокат. У нас тут четыре или пять юристов. А также парочка помощников из конгресса и несколько бухгалтеров. Мы все здесь живем. — Он помолчал. Вдруг его осенило. — Да, у нас есть и доктор, Брюс Райан. — Он указал на длинного, как рельс, парня в очках, который тренировался на третьей линии. — Я вас познакомлю.

Во время подачи он выполнил свое обещание.

— Итак, — сказал Брюс Райан, — значит, вы в институте рака? — Логан заметил, что в этой фразе прозвучал мрачный вызов, а не тепло по отношению к коллеге.

— Да, а вы?

— Я просто рентгенолог, работаю в городской больнице Принца Уильяма в Манассасе.

— Там хорошие условия.

— Да, я делаю хорошие деньги.

Что можно сказать в ответ на такое?

— Рад слышать.

— Я знал одного парня из АИРа.

— Правда? А кого?

— Я встречался с ним как-то на приеме несколько лет назад. Он был первогодком, не могу вспомнить его имя. Купер, что-то в этом роде.

— Не слыхал. Наверное, он уже не работает.

— Кажется, Куперман. Очень энергичный парень. Он вел протоколы.

Логан снисходительно улыбнулся.

— Нет, это невозможно. Первогодки не работают на протоколах. У нас более неприятная работа.

Тот покачал головой.

— Нет, я хорошо помню. Потому что меня это тоже очень удивило.

— Ну, — пожал плечами Логан, — я не собираюсь с вами спорить.

— Во всяком случае, это неслабое местечко под девизом: «каждому свое». Парни вроде вас получают славу, а парни вроде меня делают деньги.

Логану уже не раз приходилось сталкиваться с подобной недоброжелательностью с того самого момента, как он решил перейти в институт рака. И главным образом со стороны врачей. Из Клермонта если и переходили куда-то, то туда, где можно делать большие деньги. И он понимал, что это своего рода самооправдание, зависть, маскируемая напускным нахальством. Логана это разозлило, захотелось ответить в том же духе и даже похлеще.

Но в голову ничего не приходило.

— Я воспринимаю это иначе. И никто вас не заставляет давать обет бедности.

Райан улыбнулся.

— Не относитесь так к моим словам. Возможно, некоторые считают, что это как раз очень хорошо.

Логан почувствовал, что этот парень ему не просто не нравится, а еще и удивляет его.

— Да, в самом деле, — сказал холодно Логан, — многие так считают. Вы правы, и они правы.

В это время подающий вошел в центр.

— Так как вас зовут, скажите мне еще раз? — спросил Брюс Райан. — Дэн Логан?

— Да, первые буквы «Д» и «Л». Написать?

— Не беспокойтесь. — Брюс повернулся, чтобы выйти на поле. — Я просто так, на случай, если когда-нибудь доведется снова услышать.

Логан, пошел за Робби.

— Слушайте, мне пора идти.

— О, правда? — Парень явно огорчился. — Ну что ж, смотрите, мы здесь каждое воскресенье. Так что знаете, где нас искать.

— Спасибо.

Когда Логан ушел с поля, он решил зайти в «Баскин Роббинс». И еще ему захотелось выяснить, кто это — младший сотрудник Куперман.

* * *

К концу лета Даниэл Логан ориентировался в институте как у себя дома. Он понял: от него требуется не более того, что он сам требовал от себя, — усердная работа, и чем больше, тем лучше.

— Это место, — сказал ему Сеф Шейн во время одной из бесед, которые проводились все чаще, — последняя стадия в системе отбора. Как и Бог, институт помогает только тем, кто сам помогает себе.

Распорядок жизни Логана был таким же, как у всех младших сотрудников: три дня в неделю — работа в больнице, два других — в клинике с протокольными пациентами, которые лечились амбулаторно, а в промежутках — отбор новых кандидатов на лечение. Однако из всех младших сотрудников только работа Логана обходилась без критики.

Все просто: он строго придерживался протокола, как святыни, добиваясь сотрудничества даже с самыми трудными пациентами. Он так тщательно следил за каждым пациентом, так тщательно изучал историю болезни каждого, что способен был заметить даже малейшие изменения во внешности или в результатах анализов, благодаря чему несколько раз сумел предотвратить возможный кризис.

Старшие коллеги были потрясены его работой в клинике. Чтобы попасть сюда, пациент должен точно соответствовать профилю установленного лечения. Работая с пробами биопсии предполагаемых кандидатов, присланными местными патологами, Логан уже не раз обнаруживал неверно поставленный диагноз.

Казалось, все годы его учебы и практики — да черт побери, всей его жизни! — он готовился именно к такой работе. Скептик по натуре, опытный врач, он никогда не принимал за очевидное то, что было на поверхности. Он всегда сомневался и тщательно изучал даже обычные данные. И в отличие от большинства коллег способен был находить неожиданные варианты решения проблемы.

Занимаясь своими делами, он не задумывался о том, как некоторые коллеги воспринимают его успех. На их месте он, вероятно, чувствовал бы то же самое. В институте, более чем где либо, успех коллеги воспринимают как собственное поражение. Поэтому Логан пытался принимать как неизбежное возникавшие словесные перестрелки и относился к ним с юмором.

— Эй, — окликнула его как-то Барбара Лукас. Было ранее утро. — Ты уже готов? Мы как раз собираемся на обход с Ларсеном.

— И?..

— Ну и кто знает, сколько задниц тебе придется поцеловать.

— Нет проблем, — улыбнулся Логан.

— Что с тобой, Логан, у тебя даже нет чувства самоуважения и тебе все равно, когда тебя оскорбляют?

— Нет, если сказанное тобой — лучшее, что ты можешь бросить в мой адрес.

Несмотря на то что она его поддела, Логану нравилась Лукас. Какая-то беззащитная, легко провоцируемая на гнев, но слишком прямая, она не была приспособлена к жестокой мужской игре, без которой нет успеха в институте. Эта маленькая воинственная девушка для наставников — головная боль, готовая перейти в мигрень.

Но Логан догадывался, что ее грубость — маска, скрывающая нежную, ранимую душу.

И потом он понял — она одаренный врач.

— Слушай, — чтобы увернуться от ее нападок, сказал Логан, — если ты ищешь себе наставника — только скажи. Я бы тебе, Барбара, посоветовал почаще улыбаться.

— Я постараюсь, Логан.

— Да, и может, разок стоит надеть мини-юбку, тогда тебе гарантирована победа над ребятами.

— Не смешно, — отмахнулась она, пряча улыбку.

Он пожал плечами.

— Да я просто пытаюсь тебе помочь.

— Спасибо, — сказала девушка, поворачиваясь на каблучках. — А тебе стоит поменьше улыбаться.

Итак, Логан начинал понимать, что оказался одним из избранных. Лукас была права. Удивительно, но ему удавалось со всеми, кто что-то значил, поддерживать хорошие отношения. Прямо или косвенно, но полдюжины ведущих специалистов уже дали понять, что, когда придет время, они не прочь включить его в свою команду.

И в общем-то Дэн уже начал думать о том дне, когда ему придется сделать выбор, последствия которого, к сожалению, предугадать невозможно. Наживешь непримиримых врагов — и конец карьере.

А сейчас даже Ларсен, казалось, пытался открыть в нем что-то новое для себя. Логан это понял, когда шеф медицинского отделения неожиданно сел рядом с ним в больничном кафетерии и завел одну из своих мучительных бесед.

— Итак, — начал Ларсен, — вы пришли к нам из Клермонта…

Он это знал еще за несколько месяцев до первого собеседования, но тогда Ларсена этот факт совершенно не интересовал. Логан был в недоумении.

— Да, сэр.

Ларсен закивал:

— Очень хорошо, очень хорошо…

Логан засунул кусок гамбургера в рот.

— Насколько я знаю, у них довольно много богатых арабских пациентов.

Логан кивнул. Действительно, одно время их больница стала приютом для половины королевской семьи из Саудовской Аравии.

— Да, сэр, правда.

Удивительное дело — Дэн даже несколько опешил — Ларсен рассмеялся. Смех был сухой, как шуршание тростника, можно даже было подумать, что он просто откашливается.

— Я думаю, они понимают, что к чему, и, когда дело идет к развязке, сразу бегут к еврейским докторам.

Он снова рассмеялся и, поднявшись, похлопал Логана по плечу.

— Продолжайте работать в том же духе, молодой человек, может, у нас будет шанс когда-нибудь потрудиться вместе.

— Я бы хотел, сэр.

Нельзя сказать, чтобы Логан хоть на секунду поверил Ларсену. Он знал капризный нрав главы медицинского отделения, способного отвернуться от него в любой момент. Если вызвать его недовольство, то этот человек становился не просто суровым, а опасным.

И об этом Логану пришлось вспомнить в то же утро, после встречи с Барбарой Лукас. Менее чем через час он и Лукас в числе пятерых первогодков, возглавляемых Ларсеном, пошли делать обход. Группа посетила четырех пациентов, Ларсен после каждого визита, выходя в коридор, разглагольствовал. Потом они вошли к конгрессмену Элу Марино.

У Марино был рак прямой кишки. Высокопоставленный член Комитета нижней палаты по науке и технологии, он один из немногих находился на предпротокольном лечении.

— Эл, друг мой? Как у нас сегодня дела? — зарокотал Ларсен, широко улыбаясь. Младшие незаметно переглянулись. С каждым из предыдущих пациентов он держался холодно, безразлично, а порой грубо.

Конгрессмен сидел на кровати, нацепив бифокальные очки на кончик носа-луковицы и обложившись документами.

— Хреново. А как у вас?

Ларсен придвинулся к нему.

— Да, я понимаю, последний курс был тяжеловат.

— Ага, — произнес тот равнодушно.

— А как Кэрол? Все в порядке? Я с ней недавно говорил по телефону, два дня назад.

— Она прекрасно.

Запас веселых тем был исчерпан, доктор вытащил стетоскоп и приступил к работе.

— Ну, ты знаешь порядок, Эл, — сердце, легкие и желудок. Ничего не меняется.

Проведя всю процедуру быстрее, чем за минуту, он потребовал историю болезни конгрессмена. Читая, хмурился.

— Доктор Лукас! — вдруг резко окликнул он. — Вы ведете это?

Она стояла в нерешительности, как заяц, ослепленный светом фар.

— Да, сэр. — И, как всегда, подобралась, полная решимости не показывать испуга.

— Не будете ли вы так добры сказать, почему лабораторные данные написаны карандашом? — На его левом виске задергалась жилка — первый признак зарождающегося гнева. — Это что же, лабораторные данные временные? Вы собираетесь вернуться к ним и их изменить?

— Нет, сэр. Я думала, что…

— Извините, доктор. То, что вы думали, мы называем в нашем институте некомпетентностью.

— Нет, сэр. Если позволите мне закончить…

— Нет, я не позволю зря тратить время конгрессмена Марино и мое.

И вдруг история болезни полетела через палату в ее сторону.

— Такую неряшливую работу, доктор Лукас, терпеть нельзя. Я очень настоятельно советую вам поучиться, как это делать, у доктора Логана.

Он повернулся к пациенту, который, казалось, равнодушно взирал на происходящее.

— Извините меня, конгрессмен, я надеюсь, вы не подумаете, что все здесь делается вот так.

— Да ладно, она еще ребенок. — Он кивнул в сторону Лукас и добавил несколько слов, которые на сегодня могли бы оградить молодого врача от дальнейших мучений и издевательств. — Чего бы вам не отстать от нее? Она вполне милашка.

Лукас смотрела прямо перед собой, не мигая, и Логан заметил ее взгляд — как у подстреленной лани. Он хотел дать ей понять, что он тоже задет…

Но в этот момент поймал себя на мысли о собственном будущем. Нравится ему Ларсен или нет, но он — сила, которой нельзя пренебрегать, не говоря уж о том, чтобы ее игнорировать. Короче, когда придется встать перед решением — кого из верховных выбрать, — надо будет думать, и думать серьезно.

* * *

К счастью для Логана, нашелся новичок, ставший лучшей мишенью для насмешек, нежели он. Аллен Атлас, молодой ученый из Вандербилта. Он оказался настолько откровенно амбициозным, что остальные первогодки в шутку организовали наблюдение за ним, фиксируя все случаи подлизывания и низкопоклонства.

Но что самое замечательное — насколько здорово это срабатывало. В последнее время он стал совершенно незаменим для Питера Кразаса. Он проводил все вечера в лаборатории этого человека и составлял таблицы для протоколов.

— Я действительно не могу выносить этого типа, Атласа, — как-то вечером признался Рестон Логану в своей квартире на Дюпон-Серкл. — Ты заметил, как он до мелочей подражает Кразасу?

Логан отхлебнул из бокала красного вина и улыбнулся.

— А мне кажется, Кразас это поддерживает.

— Да я серьезно. Вчера он заявил, что обожает фильмы Альфреда Хичкока.

— А ты посмотри на это с другой стороны — тем самым он завоевывает сколько друзей, столько и врагов.

— Ты исходишь из собственного опыта.

— Может, хватит? Я достаточно уже наслушался подобного от Барбары Лукас.

— Разница в том, что я не собираюсь тебя оскорблять. Я бы вообще поменялся с тобой местами.

Логан неловко рассмеялся, чувствуя искренность друга. Джон очень талантлив, но, казалось, никто в институте этого не замечает, вот почему в их отношениях возникла некоторая напряженность. Логан хотел бы как-то помочь другу, а вместо этого наговорил какой-то чепухи.

— Ты же просто выжидаешь благоприятный момент. Вот и все, — сказал Логан. И улыбнулся. — И, по крайней мере, у тебя есть замечательная женщина. — Но, если честно, в данных обстоятельствах Дэн был благодарен судьбе, что его личная жизнь протекала уныло, хоть это как-то сглаживало ситуацию. — Потом, не преувеличивай, я еще здесь не руковожу.

— Пока еще нет. Слава Богу.

Такой диалог был типичным для Логана и Рестона с самого начала их дружбы. Обоих, казалось, легко понять: один — строго подчинялся правилам, другой — этакий петушок, не лишенный мужского обаяния. Такие разные. Но в этом подшучивании друг над другом они давали выход накопившемуся напряжению.

— О, — ответил Логан шутливо-озабоченно, — я бы был счастлив вести какое-нибудь исследование. А ты бы руководил.

— Вот это лучше.

— Понятно. Теперь я все знаю о твоих личных устремлениях.

— Ты прав, — засмеялся он. — И вышвырнул бы тебя отсюда с треском, если бы ты начал вербовать людей по секрету.

Подруга Рестона Эми появилась из кухни с ножом и двумя помидорами в руках.

— Эй, Джонни, а разве ты не обещал приготовить ужин?

— Да-да.

Она повернулась, чтобы пойти на кухню, Рестон и Логан поднялись за ней.

— Послушай, Эми, надо бы Логана с кем-нибудь познакомить. А то он пытается использовать нашу дружбу, чтобы заставить меня ему сочувствовать.

Она остановилась и улыбнулась Дэну.

— Ты шутишь? Тысячи женщин на Холме хотели бы заполучить такого парня, как ты. — Офис Эми располагался в самом центре правительственного района. — И кто тебе нравится? Длинноногие помощницы из конгресса? Те, что сидят за компьютерами, с роскошной грудью, или умные юристки?

— А нельзя ли комбинацию из всех троих?

Смеясь, она перебрасывала помидор из одной руки в другую.

— Итак, мы говорим о великом сексе в сочетании с готовностью связать себя обязательствами на всю жизнь.

Рестон подхватил помидор и принялся умело резать его на дольки.

— А я думаю, что мальчика Дэни лучше всего ориентировать на секс. Жизненные обязательства — не для него.

Логан бросил на друга быстрый взгляд.

— Это неправда.

— Да не волнуйся, Эми не собирается тебя за это повесить, она все понимает. Во всяком случае, я думаю, у Дэни кое-кто уже есть на уме.

— Да ладно, Джон, кончай.

— А кто? — спросила Эми.

— Почему бы тебе не дать мне расправиться с одним из них? — Логан потянулся к помидору.

— Ох, — засмеялся Рестон, — он пытается плавно перевести разговор в другое русло. — Последовала пауза. — Сабрина Комо.

— Итальянская красотка? — Эми кивнула Логану. — У тебя хороший вкус.

Логан неловко улыбнулся.

— Я, право, не знаю, с чего ты вдруг…

На самом-то деле он прекрасно понимал: Рестон несколько раз видел, как в присутствии Сабрины он впадает в замешательство и становится неуклюжей пародией на себя. Он радовался, что его друг не оказался с ними во время обхода в то утро, когда Логан уставился на итальянку, тихо беседовавшую с разволновавшейся пациенткой, Сабрина наклонилась, чтобы обтереть ее лицо влажной салфеткой, мелькнула полная грудь в тонком кружевном лифчике. И это видение с тех пор преследовало Логана.

— Слушай, — продолжал он, запинаясь, — я в общем-то ничего не знаю об этой женщине, кроме того, что она прекрасный врач.

— Да, правильно. Извини. Ты уважаешь ее только как коллегу. Вот и все. Я не прав.

Эми хмыкнула.

— Да, Джону этого не понять, он сперва должен почувствовать уважение к телу женщины, потом, может, и заметит, что у нее есть еще и мозги.

Рестон засунул кусок помидора в рот.

— Гм-гм-гм. Ну и что, ты считаешь, она думает о тебе?

— Понятия не имею. И все, что я знаю, — у нее уже кто-то есть.

— He-а, нет. И я думаю, ты любишь много чеснока.

— А ты откуда знаешь?

— От Сильвии. Это больничный фармацевт и самая знаменитая сплетница.

Логан покачал головой.

— Знаешь, Эми, что я тебе скажу, если бы этот парень хотя бы половину своей энергии направлял на науку, он бы стал самой мудрой ученой задницей и управлял бы АИРом.

Через два часа они сидели в гостиной, потягивали амаретто, под итальянскую еду. Ужин приготовил Рестон на скорую руку.

— Смотри, — сказала Эми, уютно привалившись к нему, — от него есть польза.

Вино подействовало на Логана, и он еще острее почувствовал, как несправедливо этот человек остается в тени. Но он заставил себя улыбнуться.

— Я бы сказал, он прекрасный врач.

— Я потрясающий врач, — кивнул Рестон, уже слегка опьянев. — Просто эти сволочи не знают об этом.

Логан улыбнулся.

— Может, все дело в его скромности?

— Правильно, — сказала Эми. — Давайте постараемся ее уменьшить.

— Я скажу, в чем моя проблема. В той чуши, которую нас заставляют здесь делать! Почему они не хотят воспользоваться тем, что мы могли бы им предложить?

— Я бы назвал это уплатой долгов.

— А я бы сказал, что мы уже все заплатили в Клермонте. А теперь мы снова вернулись к прямой кишке.

Воцарилось неловкое молчание.

— Хочешь совет? — спросил Логан.

— Смотря какой.

— А ты перестань ворчать. Лучший способ расположить к себе человека, это почаще обращать внимание на его достоинства.

— Ты так думаешь? Притворяться, что мне все нравится?

Логан искренне переживал за друга.

— Совершенно верно, — сказал он серьезно. — Притворись, что тебе все очень нравится. Что ты не знаешь, как их отблагодарить.

— Великолепно. Ну прямо как ты.

— Посмотри на это, как на игру. Это единственный шанс парням вроде нас с тобой добиться своей цели. — Он нерешительно помолчал. — Может быть, мы сумеем завоевать доверие и нам позволят проводить свой собственный курс лечения.

Рестон мрачно посмотрел на него.

— Да о чем ты говоришь? Мы же первогодки.

— А здесь нет строгих правил насчет того, что нам этого нельзя.

— Верно, но даже ты не сможешь добиться такого.

— Ты когда-нибудь слышал о Рее Куперсмите?

Рестон помолчал.

— Что-то такое смутное.

— Не ходи вокруг да около. Почему бы не сказать, что нет?

— Потому что это дало бы тебе превосходство над ним, — улыбнулась Эми.

— Ну и что? — не отставал Рестон.

— Он был как раз первогодком в АИРе четыре года назад и сам предложил курс лечения.

— Черт возьми, это невозможно!

— Я видел документы. И обзор в институтском журнале, где это подтверждается.

Логан обнаружил документы в старинном, отделанном деревом кабинете рядом с офисом Ларсена. Туда редко заглядывали, хотя запрета на вход не было. Любой, интересующийся генезисом более ранних протоколов, мог без труда найти их там. Секретарь Ларсена Элейн привыкла к тому, что этот очень любопытный молодой ученый Логан постоянно копается в шкафах, и не обращала на него внимания, тем более в час после ленча. Он перебирал папку за папкой, и именно трех-четырехгодичной давности и на букву «К».

— Куперсмит? — спросил Рестон. — И что за протокол?

— А какое это имеет значение? Важно то, что у него вышло.

— Другими словами — какая-то халтура.

— Возможно. Я не знаю. Я нашел только формулировку, но не результаты. — Оба они знали, что в этом ничего необычного не было. Данные протокола могли занимать сотни страниц, и все они записаны на компьютерных дискетах. — Во всяком случае, что-то, касающееся впрыскивания каких-то антител в кровь, чтобы попасть в опухоль простаты, вместо химии. Идея интересная.

— Простата? А кто занимается простатой? Ларсен? — Сама мысль, казалось, находится за пределами вероятного.

Логан покачал головой.

— Да некто по имени Лок. Я думаю, у него теперь частная практика.

— Итак, что ты хочешь сказать? Ты собираешься начать работу самостоятельно? Ты?

— Мы. Может быть. Почему бы и нет?

— Почему нет? Потому что я не зарегистрирован на их радиолокаторах. И не пойми меня неверно, мой мальчик Дэни. Ты и сам не знаешь, чего ты стоишь. — Рестон остановился, ожидая, когда до Логана дойдет то, что он хотел сказать, и в какой-то мере наслаждался этим. — Так что, пожалуйста, не втягивай меня.

Ошарашенный Логан замолчал, потом начал с жаром:

— Так я просто стараюсь… И вообще, какого черта, почему ты думаешь? Что дает тебе право…

— Слушай, — резко прервал его Рестон. — Я просто говорю, что мне не нужны твои воздушные замки. У меня свои проблемы.

— Прекрасно, — не менее резко ответил Логан и покраснел. — Забудь об этом.

Рестон улыбнулся.

— Ну, не бесись. Серьезно я поговорю с тобой на эту тему, когда будет что-то определенное.

* * *

Логан думал об этом с того самого момента, как утром в его кабинете появился Ларри Тилли.

Ларри Тилли с его загадочной болезнью был потенциальным пациентом Грегори Стиллмана. Болезнь отказывалась проявлять симптомы, которых от нее ждали, и надо было привлечь дотошного исследователя, чтобы все выяснить.

Юрист из Канзас-Сити, тридцати четырех лет, голубой, Тилли проходил вторую фазу курса лечения от спида, при котором назначается комплекс лекарств — соединение Q. Как предполагалось, курс должен воспрепятствовать развитию вируса. Лечение вроде бы ни к чему не привело. Во всяком случае, до сих пор соединение не дало никакого эффекта.

Лечение вируса спида уже долгое время являлось источником особого разочарования для ученых АИРа наравне с наиболее сложными, ставящими в тупик разновидностями рака. Курс лечения спида настолько неэффективен и безрезультативен, что Шейн как-то раз со свойственным ему юмором висельника сказал:

— Когда одна из таких матерей собиралась рожать, то не обошлось без доброй сотни мужиков.

Как пациент, лечащийся по определенному курсу, Тилли ничего не знал об этом. Он приехал из Канзас-Сити на анализы. Результаты, как у большинства таких больных, нельзя было назвать хорошими.

Но в первые же минуты обследования пациент мельком упомянул о некоторых симптомах, и Логан сразу же заинтересовался. Тилли в последнее время испытывал головокружение и слабость, которые не были связаны с переутомлением на работе.

— Обычно такое со мной случается, когда я отдыхаю, а потом встаю с кресла. Я почти теряю сознание.

Логан, проверявший его лимфатические узлы, несколько минут молчал. С чем бы это могло быть связано? Он извинился и вышел в соседнюю комнату, где еще раз внимательно изучил историю болезни, присланную врачом Тилли.

Не в силах понять причин необычного развития болезни, его личный врач сначала поставил диагноз — панкреатит, что означает простое воспаление поджелудочной железы. Дня через два в больнице Тилли стало лучше, и его отпустили домой. Но уже через несколько часов все повторилось.

Логан вернулся к пациенту.

— Похоже, ваш личный врач в тупике.

Тилли улыбнулся.

— Да, они подняли лапки кверху, сказали, чтобы я отправлялся сюда и чтобы вы разобрались, в чем дело.

Логану Тилли сразу понравился. Никакой жалости к себе и готовность бороться.

— Хорошо. Давайте начнем разбираться. И почему бы не начать с самого легкого? Как вы себя чувствуете, когда встаете?

Логан выяснил, что каждый раз, когда Тилли поднимается на ноги, у него резко падает давление, а сердцебиение учащается.

— Так, ясно, это не игра вашего воображения.

— Отлично. Даже олухи из Канзас-Сити это поняли.

Логан рассмеялся.

— А ваши олухи интересовались: не испытывали ли вы жажду в последнее время?

Еще со времен работы в Клермонте Логан знал, что снижение давления и учащенное сердцебиение, происходящие одновременно, — симптомы чрезмерного обезвоживания организма, хотя в этот осенний холодный день казалось невероятным, чтобы человек, не занятый тяжелым физическим трудом, мог испытывать жажду.

К его удивлению, Тилли кивнул.

— Но ведь это связано с приемом лекарств? Разве нет?

— Хорошо, давайте разбираться дальше. Я хочу, чтобы вы прошли обследование.

— А это что значит? Я должен лечь в больницу?

— Не думаю. У нас есть договор с некоторыми отелями в округе Колумбия. Почему бы нам не устроить так, чтобы правительство разрешило вам отдохнуть несколько дней?

Тилли улыбнулся.

— Спасибо, доктор.

— Я могу попросить забронировать вам местечко в «Мэдисон Армз». Приходите завтра в восемь тридцать. И начнем.

— А на сколько мне придется остаться?

В обязанности Логана входило снимать страх с пациента, но он никогда намеренно не вводил пациента в заблуждение.

— Я не могу вам точно сказать, Ларри. Наверное, на несколько дней. Сейчас я собираюсь влить в вас литра два жидкости внутривенно и посмотреть, поможет ли это.

Казалось, как по волшебству, назавтра Тилли почувствовал себя гораздо лучше, чем в предыдущие несколько месяцев.

Но на следующий день слабость вернулась.

Одни анализы сменялись другими, и несколько дней в Вашингтоне растянулись для Тилли на две недели. Вместе с разочарованием росло и любопытство Логана. Когда Тилли появлялся в клинике, его накачивали соляным раствором и ему становилось лучше. Но было ясно: через два дня все станет по-прежнему и давление резко упадет.

Наконец бесконечные обследования дали результаты и объяснили причину постоянной дегидратации Тилли. Кора надпочечников перестала производить гормоны, заставляющие почки удерживать соль и воду. Для Логана стало очевидным, что предписанный курс лечения каким-то образом блокирует нормальную работу этого органа.

Изучив все, что предшествовало предписанию курса лечения соединением Q, он не обнаружил признаков побочного эффекта этого лекарства. Насколько ему известно, ни на какого другого пациента оно так не действовало.

В тот день, когда пришел срок получить результаты обследования, Логан ни о чем другом не мог думать. Так что же именно в организме этого пациента или в особенности его состоянии не так? А может, не принят во внимание какой-то побочный аспект действия самого лекарства? Что дает такой эффект?

Еще одна мысль все чаще занимала Логана: может ли его догадка иметь какое-то практическое применение?

Постепенно размышления стали оформляться в идею. Увидев секретаршу Шейна, он решил взять билет на вечернюю бейсбольную игру. Играла его любимая команда «Калифорнийских Ангелов», а он с детства болел за них.

Небольшой зал находился в полуподвале. Перед Логаном открывался внушительный вид на великолепный новый стадион. Он купил себе сосиску, пиво, и ему стало хорошо.

Перед четвертой подачей, когда «Ангелы» уже начали третий перебег, он полез в кейс и вынул историю болезни Ларри Тилли. Он собирался изучить ее с самого начала, даже с предварительных симптомов, приведших к постановке диагноза. Он искал ключ в прошлом Тилли, что-то такое, что могло бы…

— Дэн?

Он поднял глаза и с удивлением увидел Сабрину Комо с картонным подносом, полным еды. Она неуверенно улыбнулась.

— Я тебе не помешаю?

Он торопливо засунул бумаги обратно.

— Нет, конечно, нет… Просто я так удивился…

— Да здесь почти никого не бывает.

— Ага… — Он оторопело уставился на нее. — А ты любишь бейсбол?

— Да. Это игра чисел. А я люблю числа. Моя мама преподает статистику. — Она кивнула на табло со счетом в правой стороне поля. — У «Ореоли» дела не слишком хороши. Только три удара и уже две ошибки.

Он кивнул.

— Тим Салмон играет за «Ангелов».

С ума сойти. Откуда она знает, кто такой Тим Салмон?

— А Бо Джексон? Вот из-за кого я сегодня пришла, хочу посмотреть на человека со вставленным бедром, который способен бегать. — Она улыбнулась. — Настоящее чудо медицины. Правда? Разве можно сравнить с нашей возней?

Она снова неуверенно улыбнулась.

— Да, я знаю, но, к сожалению, он не играет.

— Да, не играет… И я знаю, что у него только двести тридцать три очка. Не так уж много. — Она посмотрела вниз на свою карточку со счетом, сверяя с числами на табло. — Сегодня вместо него играет Дэвис.

Логан не мог оправиться от потрясения. Ему бы во сне не приснилась такая женщина. Он напряженно думал, что сказать.

— Ну… А что ты ешь? — И тут же обругал себя. Почему-то при этой женщине коэффициент его умственного развития всегда падает на сорок пунктов.

Она взяла с подноса гамбургер.

— Да так, обычная еда.

— Ну, по крайней мере, здесь получше, чем в институте. — Он нерешительно помолчал. — А в Италии в больницах хорошо кормят?

— Да нет, тоже не очень. Но у нас врачи могут приносить еду с собой. Иногда я так делаю и здесь. Покупаю итальянские пирожные и шоколад. — Она полезла в карман и вынула конфету в золотой фольге. «Марачини». — Хочешь?

Он развернул конфету и сунул в рот.

— Вкусно.

— Это не глотают, Логан. Это же не «Поцелуйчики» Херши.

— А, извини.

— Я иногда угощаю своих пациентов в больнице.

— Угощаешь? — У Логана мелькнуло: а не нарушение ли это правил?

Она пожала плечами.

— Я так и дома делала. В больнице было много детей.

— В педиатрическом отделении?

Она кивнула.

— Но со взрослыми я тоже умею находить общий язык. Кажется, мелочь, но она помогает установить контакт с пациентом.

— Мне кажется, с детьми очень трудно работать.

— Пардон?

Он сказал так тихо, что она не расслышала.

— Я не знаю, но когда я вхожу в палату к детям, вижу маленькие столики и стульчики… — Он как-то слегка сгорбился. — Нет, я не могу даже читать литературу о раке у детей.

Сабрина не сводила глаз с Логана, с интересом рассматривая его.

— Тогда тебе сильно повезло, что мы в институте не лечим детей.

— Да. — Он помолчал, пораженный переменой в ее манере говорить. — Я понимаю, это непрофессионально…

Она отвернулась и посмотрела на поле.

— О, мистер Рипкен берется за биту.

Он почувствовал возбуждение. И тревогу.

— Значит, — подхватил он, — ты очень довольна работой в институте?

— Довольна? — Казалось, ее смутили слова Логана. — Да там, как в средневековом итальянском городе. И мне хочется от всего этого читать Макиавелли.

Логан понимающе рассмеялся.

— Правда.

— Некоторые люди просто ужасны! — Она помолчала. — Я надеюсь, ты с ними не дружишь.

— Нет, мое общение чисто профессиональное.

— Например, Ларсен и Стиллман. Величайшие эксперты по раку яичников и раку груди. Не так ли? А они терпеть не могут женщин. Не любят. Ну как такое может быть?

На поле команда «Ореоли» сгруппировалась, толпа взревела, когда мяч прошел между парой игроков слева.

Логан покачал головой.

— Сам не знаю.

Толпа стихла.

— Даже работа оказалась не такой интересной, как ожидала.

— Я думаю, большинство из нас разочарованы.

— Во Флоренции, где я училась, я специализировалась по эндокринологии, а здесь, — она пожала плечами, не скрывая своего разочарования, — какая польза от моей специализации?

— А я не знал, что ты эндокринолог.

— Да, и очень хороший, — засмеялась она. — К чему скрывать свой талант?

Она приятно смеялась. Он подался вперед.

— Слушай, у меня есть кое-что, что могло бы тебя заинтересовать…

Он вынул странички из кейса и изложил историю болезни Тилли, особенно подчеркнув, что пациент странно реагирует на лекарства, предписанные курсом.

Не отрывая глаз от поля, Сабрина внимательно слушала.

— А ты уверен, что в этом курсе не оговорен побочный эффект?

Он покачал головой.

— Абсолютно. Кто знает, может, это и не имеет никакого отношения к соединению Q? Может быть, это результат самой болезни.

— Знаешь, — сказала девушка, — у меня тоже несколько пациентов на этом соединении, и у одной женщины точно такие симптомы.

— Слабость, головокружение, резкая смена давления?

Она кивнула.

— Ну, может, не в такой степени. Ее врач в Нью-Джерси как-то справлялся с этим. — Она помолчала. — А ты был в библиотеке института? Проверил все по Q?

— Да я только начал. В архивах института собраны потрясающие данные по раку со всего мира. А то, чего нет в библиотеке, можно получить электронным способом. Единственные ограничения для исследователя только те, которые он сам себе ставит. К несчастью, — признался Логан, — я не силен в языках. Я знаю только английский и немного немецкий.

Сабрина покачала головой.

— Вообще-то стыдно для американца. — Потом, испугавшись, не задело ли его это, добавила: — Я не хотела тебя обидеть.

Он не мог удержаться и рассмеялся.

— Я понял.

— Но мой английский тоже несовершенен.

— Брось, Сабрина, ты его хорошо знаешь.

— Во всяком случае, — ее зеленые глаза заблестели, — я пошла в медицину именно из-за того, что мне интересен поиск.

— Хорошо сформулировала.

— А ты?

Он с минуту подумал.

— Да по той же самой причине. Но я думаю, стоит рассказать и об отце.

— А он тоже врач?

Дэн покачал головой.

— У него магазин канцелярских товаров.

— Так он хотел, чтобы ты стал врачом? Это его мечта?

— Чего он хотел от меня на самом деле — это чтобы я мог делать деньги. Я общаюсь с семьей раз в несколько недель, и отец никогда не забывает мне напомнить, что делать деньги я так и не научился.

Она засмеялась.

— Но это никак не связано…

— Он человек, который мог бы делать абсолютно все. Он достаточно умен. Когда умер его отец, он еще учился в школе, в старшем классе, и должен был помогать семье. Он пошел работать и уже никогда не вернулся к прежней жизни. Так что ничего особенного, у многих такая история.

— Я уверена, он тобой гордится.

Логан изобразил страдание на лице.

— Да нет. Скорее, он возмущается тем, что я делаю. — Логан умолк. Вдруг ему стало ужасно неловко. Он сказал слишком много этой женщине, и вся эта чепуха может ее только вспугнуть.

— А ты сама занимаешься каким-то спортом?

Сабрина заметила, что он сменил тему разговора, и отнеслась к этому с уважением.

— В Италии в старших классах я бегала. Но теперь даже хожу медленно.

— Так может быть… — он нерешительно помолчал… — может, мы как-нибудь пойдем поиграем в мяч?

Она кивнула.

— Да.

Он посмотрел на часы и нехотя поднялся.

— Боюсь, мне пора. Завтра ранним рейсом я лечу в Нью-Йорк.

— А зачем тебе в Нью-Йорк?

— Я был там в интернатуре, в Клермонте.

— У тебя там, наверное, друг?

Трудно поверить, или это его оптимистический настрой, но Логану показалось, что он услышал нотки ревности.

— Да, это одна из причин, почему я туда лечу. Он разводится.

— А, — сказала она ровным голосом, — ты хороший друг.

Он улыбнулся.

— He-а. Просто мне нужно оправдание, чтобы хоть на день удрать из института. Но это поддерживает мою репутацию хорошего парня.

— Что же… — Сабрина поднялась и протянула ему руку. — Я рада наконец познакомиться с тобой. Похоже, ты и не такой уж в конце концов плохой.

Она улыбнулась, и Логан пропустил мимо ушей небольшой нюанс в этой похвале…

— Спасибо, Сабрина, приятно слышать это от тебя.

* * *

Попав на восьмичасовой рейс, Логан был в Манхэттене еще до десяти утра. Он не собирался встречаться с Пересом раньше половины первого, хотя ради этого он и прилетел, а свободное время воспринял как греховную поблажку, данную самому себе. Он взял такси и поехал в музей «Метрополитен». Там провел час в любимых залах — египтологии и средневекового оружия. Потом направился в небольшой музей, на выставку по истории спорта. Потом — на 59-ю улицу, у него еще было немного времени, чтобы посмотреть на новые игрушки, технические новинки, всегда потрясающие его воображение.

Рубен Перес пришел вовремя и ждал его перед отелем «Плаза». Увидев Логана, поднял пакет.

— Я думал, что мы поедим в парке.

— Кое-кто совсем не меняется, — засмеялся Логан, крепко пожимая его руку. — И почему я все время считал, что ты предпочитаешь держать марку?

— Не у всех же докторские доходы.

— У меня их тоже нет. Я в институте, если ты не забыл.

— Вот поэтому я и не предлагаю идти в ресторан. Я не хотел тебя смущать.

Убедившись таким образом, что в их отношениях ничего не изменилось, они принялись рассказывать друг другу о своей теперешней жизни.

— Ты даже не поверишь, — говорил Логан, когда они шли пешком к Центральному парку, — но то же самое тебе сказали бы другие: в институте такая же противная рабочая обстановка, как и в Клермонте. А может, и похуже.

— А мне показалось, что тебе там нравится.

— Ну да, нравится. Но я ученый и даю тебе объективную картину.

Рубен яростно затряс головой.

— Эй, старик, кончай, ты, видно, забыл, что такое Клермонт. Ослиная задница США.

— Слушай, что я тебе скажу. Некоторые ребята в институте, не поверишь, натуральные бандиты. Только пересекись с ними, даже случайно, и можешь навсегда распроститься со своей карьерой.

— Ну и как ты выкручиваешься?

Перес сел на скамейку.

Казалось, такой простой вопрос, а задел за живое.

— Да просто пашу и пашу, и держусь от всех подальше.

— Ну и правильно.

— Так-то оно так, но тогда начинают говорить, что ты подлиза. А какого дьявола я должен делать? Стать героем?

Рубена смутила горячность Логана.

— Знаешь, старик, я же тебя не обвиняю. Я не говорю, что ты подлизываешься. Я думаю, ты и там так же много работаешь, как и здесь. — Он похлопал ладонью по скамейке. — Садись.

Логан сел.

— Прости. Я бы только хотел, чтобы можно было работать без всего этого дерьма.

— Мечты, старик, мечты. И не забивай мне ими голову, и не заводи. У меня у самого хлопот полон рот.

— Да, знаю.

— А проблемы вроде твоих — везде.

Логан не мог не улыбнуться.

— Да, замечательно. Теперь твоя очередь. — Он протянул руку. — Давай мне мой сэндвич и начинай.

Но, когда Перес стал рассказывать свою историю, все мысли Логана об институте улетучились. Нависший над Пересом развод был гораздо грязнее, чем он предполагал. Оказалось, что жена, которая с ним не живет, очень сильно пьет и — что хуже — не разрешает ему встречаться с дочерью. Значит, бедняге ничего не остается, как оформить опекунство. А это связано с проблемами.

У Дэна Логана не было опыта в такого рода историях, он ничего не понимал в детях, он знал о них только то, что успел усвоить во время изучения месячного курса по психологии детей в медицинской школе. Логан понимал, что ничего не может посоветовать Рубену. Он сидел и слушал. И, казалось, это вполне устраивает Переса.

— Чертовски трудно, — тихо закончил он. — И только потому, что я хочу развестись, все думают, что я кошмарный тип. — Он остановился и вдруг вытер рукавом повлажневшие глаза.

Логан неуклюже обнял друга.

— Ты знаешь, я сделаю все, что смогу. — До Логана дошло только сейчас, как искренно он привязан к этому человеку.

— Я хочу сказать: никто не знает, что на самом деле творится в моей семье. Какие отношения. Я пытаюсь спасти своего ребенка, старик. Я работаю три смены в неделю, только чтобы содержать семью.

Не зная, чем помочь Пересу, Логан улыбался.

— Восемнадцать лишних часов в Клермонте? Вот это да! — Но тут же пожалел о сказанном.

Но, как и следовало ожидать, Перес только улыбнулся.

— Я ведь понимаю, ты ведь не смеешься надо мной.

Через полчаса, когда Перес уже шел в сторону больницы, Логан почувствовал себя в растерянности. И что теперь делать? Мысль о том, чтобы провести день в одиночестве, вдруг показалась ему не слишком привлекательной. Он решил немедленно ехать домой, где полно работы, где его ждали пациенты, слайды, данные, которые надо ввести в компьютер, включая и результаты обследования Тилли, он не записал их накануне вечером.

Логан пошел в кинотеатр и провел там остаток дня. Стало полегче, и он решил поужинать в любимом тайском ресторане. По дороге, уже перед закрытием, он зашел в книжный магазин на Слоан-Кеттеринг, купил последнее издание книги Винсента Де Вита «Принципы и практика онкологии».

Книга оказалась такой интересной, что только после кофе он позвонил, чтобы узнать, нет ли ему каких сообщений.

Первыми шли обычные сообщения секретаря из госпиталя: протокольный пациент вернулся с обследования, старый друг по колледжу собирался приехать на Рождество в Вашингтон, а вот третье сообщение его поразило: «Привет, доктор Логан. Или, может быть, я уже могу называть тебя Дэнни? Ну, не важно. Это Сабрина Комо, и я хочу поговорить с тобой как можно скорее. Кажется, я нашла что-то весьма важное. Так что позвони, пожалуйста, поскорее, как только сможешь. (707) 555–4103. Чао».

Логан взглянул на часы. Было восемь шестнадцать. Он быстро набрал номер Сабрины и оставил ей сообщение, что надеется попасть на девятичасовой рейс. Потом еще раз попытался связаться с ней из дома.

И только когда сел в такси, торопясь в аэропорт, понял, что забыл книгу на столе.

* * *

Сабрина ждала его в аэропорту.

Даже если бы он ожидал ее увидеть, ему понадобилось бы время, чтобы узнать ее. Длинные черные волосы завязаны в хвост, вместо стильного модного костюма, в котором он привык ее видеть, джинсы и свитер.

Ошарашенный, он встал, почувствовав, как забилось сердце.

— Надеюсь, тебя больше никто не встречает? — спросила она просто.

— Нет, я собирался взять такси.

— Я на машине. — Она засмущалась от собственной смелости. — Может, мне не надо было приезжать, но у меня есть новости.

— Какие новости?

— Сегодня был не мой рабочий день…

— Выходной?

Они пошли рядом.

Она кивнула.

— Я посидела в библиотеке, кое-что нашла и хочу тебе показать.

— Но библиотека уже закрыта, Сабрина.

— У меня все на компьютере.

— А не слишком поздно?

По дороге на стоянку она рассказала ему о своем открытии. Все утро, до полудня, она читала отчеты, статьи, заметки на французском, итальянском, немецком и голландском языках и наткнулась на одну редакционную статью в старом немецком химическом журнале «Ангевандте Хеми». В ней упоминалось что-то близкое к соединению Q.

— А как называется то соединение? — спросил Логан.

— Название не упомянуто, просто говорится о его структуре. И еще упоминается полинафталенсульфокислота, она входит и в Q.

— Ну и что?..

— А то, что говорится в ней, весьма интересно.

Сабрина включила свет. Оглядев ее квартирку, Логан не мог не заметить, как точно она отражает сущность хозяйки. Никакой чепухи, все со вкусом. Какой контраст с его собственным жильем, в котором уже несколько месяцев нет даже мебели.

Она подошла к компьютеру, включила.

— Статья опубликована в 1924 году.

— В 1924-м? — Он едва мог поверить. Она собиралась отправить его в средневековье! В то время никто и понятия не имел о природе рака. Но он оставил при себе свой скептицизм.

— Ну и что там?

Сабрина вставила дискету, и на экране появился текст.

— Ты говорил, что знаешь немецкий, да?

В общем-то он знал его не так уж хорошо. Логан подвинул стул и, подавшись вперед, попытался перевести. Ему надо было сосредоточиться и не отвлекаться на присутствие Сабрины, сидевшей в нескольких шагах от него на полу с горящими глазами.

Больше всего его поразил тон этой статьи. Написанная вскоре после поражения Германии в Первой мировой войне, в условиях быстрого роста инфляции, статья, скорее, была не научная, а политическая. Смысл заключался в том, что немецкие ученые, несмотря на недостаток финансов, все-таки находятся на уровень выше ненавистных коллег из Англии и Франции.

Работа исследователя из бывшей лаборатории великого Пауля Эрлиха упоминалась в статье лишь мельком. О возможностях антиракового препарата просто рассказывалось, без всяких доказательств, вроде как еще одно подтверждение немецкого интеллекта.

«И пусть эта деятельность и дальше процветает, и пусть такие препараты составляют честь и славу немецкой науки!»

Он отвернулся от экрана.

— Не знаю, Сабрина, здесь одни лозунги. И никаких доказательств.

— Ты разве не видишь — они же пишут о раке.

Логан покачал головой.

— Этого мало.

— Но это ключ. А я ищу ключ к разгадке.

— Я знаю, но… — он поколебался, — трудно представить себе, чтобы те люди могли распознать антираковое вещество.

Неожиданно в ее голосе послышалось раздражение.

— Ты слишком надменный, Логан, для американца 90-х.

— Ну извини… — Он пожал плечами. — Я бы хотел поверить, но не могу. Во всяком случае, это соединение уже было отклонено как антираковое целой серией анализов.

Такие анализы, в которых лекарства испытывались против злокачественных клеток, выращенных в чашках Петри, это что-то вроде стенографического метода определения. Цепочки клеток возникают при многих видах рака, и соединение не выдержало испытания.

— Цепь клеток — это нехарактерно для человека, — горячо сказала она. — Как раковые клетки взаимодействуют со здоровыми, невозможно увидеть в лабораторной пробирке.

Она права, это он понимал.

— И все-таки…

— Жалко, что ты не знаешь французского, — резко бросила она.

— А что?

На экране уже появился другой документ, из трех или четырех страниц.

— Это из Пастеровского института в Париже. Их-то ты уважаешь?

Логан уставился на экран. Он знал лишь несколько слов по-французски и поэтому следил за цифрами. Это был 1937 год. Описание одного из исследователей, побывавшего в Африке.

— История болезни?

Она кивнула.

— Из одной французской колонии, Гвинеи. Этот человек там работал в клинике. И он рассказывает о необычных вещах, с которыми столкнулся.

— И?

Она указала на жирно набранный абзац.

— Дважды одно и то же. Две разные женщины. Обе с инфекцией спирохеты…

— Сифилис? Фрамбезия?

— Здесь точно не сказано.

— Точно не сказано? — переспросил Логан.

— Дело в другом. У женщины в груди были злокачественные опухоли. И после трех инъекций против инфекции — что удивительно! — опухоли стали уменьшаться.

— Что ты говоришь! Что-то похожее на соединение Q использовано против рака груди? Но это слишком притянуто за уши, чтобы оказаться правдой.

Она кивнула.

— Возможно. Во всяком случае, это вытекает из того, что здесь написано.

— Что именно говорится о соединении? Дается его состав?

Она опустила текст пониже, пока не нашла то, что искала.

— Основанный на органических красителях… включающих растворенные полисульфонаты. — Она улыбнулась. — Как, знакомо звучит?

Невольно Логан начал разделять ее волнение.

— А что-то еще, имена?

Она указала на сноску в конце последней страницы. Среди множества иностранных слов Логан сумел увидеть имя «М. Накано».

— Здесь говорится о неопубликованной статье этого человека, он писал об этом соединении, — сказала Сабрина. — Имя японское, так ведь?

Пока все было похоже на удачу.

— Накано… Пауль Эрлих любил приглашать японских химиков в свою лабораторию. И если память мне не изменяет, то главным помощником этого великого человека в исследовании препарата против сифилиса, что и принесло ему славу, был японец Хата. Он очень уважал их рабочую этику.

Сабрина пожала плечами.

— Это история, не наука. — Она умолкла. — Да… потому что в другой статье…

Он кивнул.

— Эрлих умер где-то в начале Первой мировой войны. И кто знает, может, Накано из его лаборатории и продолжил работу над этим соединением и после войны? — Логан остановился, глядя на нее. — Или это мы уже притягиваем за уши?

— Я не понимаю смысла этой фразы.

— Ты думаешь, в этих двух статьях ссылки на одно и то же исследование? На одного и того же человека?

Она посмотрела на него.

— Да.

Он долго молчал.

— Ну, давай не будем отвлекаться. Мы ничего не знаем о французе, сделавшем открытие и написавшем об этом. Достаточно ли он квалифицирован, чтобы делать такие заключения? И вообще, сам ли он обследовал женщин? Из того, что мы знаем, мы можем заподозрить обычный хронический мастит или какое-то другое воспаление в груди.

На самом деле он не мог скрыть растущего азарта. Вот на что он все время надеялся. Разве в случае с Тилли не показалось ему, что это соединение может быть чрезвычайно активным? Если в определенных обстоятельствах оно может задержать рост здоровых клеток, можно ли говорить, что оно не способно блокировать и рост злокачественных?

Они проговорили два часа, обсуждали, что способно исказить суть этой теории, могут ли они доверить кому-то свой секрет и, самое главное, зная реальную жизнь в институте, велика ли вероятность занятий этим исследованием. Логан разрывался между горячим желанием окунуться с головой в работу и сомнением. В какой-то момент, поддаваясь темпераменту, он готов был ответить на этот вызов, но потом трезвел и понимал: если они начнут подобное исследование, то ничего не получат, кроме неприятностей.

Ни к какому решению они не пришли. Сабрина зевнула, и Логан вдруг вспомнил о времени. Впервые за вечер он смутился.

— Уже поздно. И мне пора отправляться домой. — Он медленно встал. Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты этого хочешь?

Логан растерялся. Это предложение? Нет, он упрекнул себя, это скорее всего несовершенное знание английского языка Сабрины. Вот почему он не совсем верно понял вопрос.

— Хочу ли я? — повторил он.

Сабрина встала и подошла к нему.

— Ты хочешь, чтобы я отвезла тебя домой, или останешься со мной на ночь? — Она нежно погладила его по щеке. — Я хочу, чтобы ты остался, — добавила она, — я буду разочарована, если ты уедешь.

В этой испуганной тишине она вдруг поцеловала его в щеку и стала расстегивать ему рубашку.

— Я думаю, что не хочу тебя разочаровывать, — сказал наконец Логан, улыбаясь.

— А когда ты решила, что мы с тобой переспим? — спросил он ее через час, лежа рядом с ней в темноте.

Она рассмеялась.

— Не знаю. Но, если бы я ждала, когда ты сделаешь первую попытку, мы бы никогда не лежали, как сейчас.

— Я давно хотел. Сама знаешь.

— Знаю.

— И я просто не был уверен, колебался… Дело в том, что мы же коллеги. И это всегда сложно — роман на работе. Ты понимаешь?

Сабрина потянулась к нему и прижалась.

— Пожалуйста, Логан, перестань все анализировать, хоть раз. — Она нежно поцеловала его. — Пойми, это секс, а не наука.

* * *

Ничем не сдерживаемые злокачественные клетки начали действовать в поясничном позвонке. При каждом резком движении или при повороте нагрузка падала на ослабленную кость. Некоторые клетки опухоли проникли на миллиметры в корешки нервов, ведущих к спинномозговому каналу.

Личный врач успокаивал ее, хотя сам был озадачен — он ничего не находил, разве что некоторую мягкость на пояснице. Он прописал ей нестероидные противовоспалительные средства и велел побольше отдыхать.

И, хотя она не признавалась в этом даже самой себе, ее состояние начинало отражаться на повседневной жизни. Обычно ей хватало четырех-пяти часов сна, а теперь ее тело отчаянно нуждалось в силе, чтобы бороться с неугомонными пришельцами. Уже к девяти вечера она чувствовала себя в совершенном изнеможении. Быстрая и потрясающе восприимчивая, она с трудом сосредотачивалась на чем-то.

Врач не мог справиться с ее состоянием. Его знания и опыт подсказывали, что хотя и нет явных симптомов, но что-то не так. И он звонит ей, предупреждает, что записал ее на обследование в военно-морской госпиталь в Бетесде.

— Это невозможно. — Она смеется, но говорит уверенно. — Увольте меня от этого.

Ей оставалось жить четырнадцать месяцев.

* * *

На следующее утро Логан пришел в больничную палату на полчаса позже, чем собирался. Он никак не рассчитывал успеть съездить домой переодеться. Но семи еще не было, и если бы он поторопился, то заложил бы данные Тилли в компьютер до утреннего обхода.

Он быстро пересек вестибюль и пошел в маленькую комнату в конце коридора, служившую компьютерным центром для младших сотрудников.

Было тихо, как обычно в столь ранний час. Но вскоре после того, как Дэн уселся перед экраном, он услышал чьи-то торопливые шаги по коридору. Через минуту ночная сестра Леннокс просунула голову в дверь.

— Простите, доктор.

Он оторвался от экрана.

— Боюсь, у нас чрезвычайный случай.

— Но я сегодня не дежурю.

Она быстро кивнула.

— Я знаю. Но нигде не могу найти доктора Лукас.

— Ну хорошо. — Он вскочил. — А кто?

— Конгрессмен Марино.

— Боже ты мой! — Он вылетел из комнаты и понесся по коридору. Через пятнадцать секунд он уже стоял у кровати конгрессмена. Прошло меньше трех дней с тех пор, как он видел его в последний раз, но сейчас тот выглядел ужасно. Марино был в коматозном состоянии: лицо пепельное, дыхание поверхностное, хриплое, как при агонии, и каждый вздох происходил через семь-восемь секунд. Если бы Логан не знал о внезапных ухудшениях на последней стадии рака, он бы не поверил своим глазам.

Он наклонился и тихо заговорил.

— Конгрессмен… Конгрессмен Марино?

Ответа не было. Только еще один тяжелый вздох вырвался из пересохшего горла. Предсмертный хрип.

Логан посмотрел на сестру.

— Оживить невозможно, так? Такой код?

Дело не в том, что это имело какое-то значение. Это не его пациент.

— Можете связаться с семьей?

Она согласно кивнула.

— Ну так свяжитесь сейчас же.

Как только она ушла, он положил указательный палец на артерию, чтобы прощупать пульс. Пульс был едва заметен.

«Ну, спасибо тебе, Лукас, — с печалью подумал он. — Теперь нетрудно догадаться, на чью ответственность ляжет все это дерьмо».

Но, посмотрев на лицо умирающего, он вдруг застыдился.

Боже, разве он этого хотел?

Посмотри-ка, что это место с ним сделало?

В молчании, искренне раскаиваясь, он взял похолодевшую руку Марино в свою и глядел в окно, за которым занималось раннее свежее утро. Держал, пока не вернулась сестра.

— Они в пути, — сообщила она. — Я связалась с его помощником. — Она нерешительно помолчала. — Он умер?

Логан кивнул.

— Минуты две назад.

— Вы хотите, чтобы я что-то сделала?

— Просто побудьте здесь. А я пойду поищу Лукас.

— Скажите ей все что надо от моего имени.

Он прекрасно понимал, где она может быть. Поздними вечерами, когда молодые сотрудники хотели уединиться, они прятались в комнатенке в другом конце здания возле вентиляционных труб. Раньше это была комната для неожиданных вызовов, и там до сих пор стояла узкая кровать. Он и сам проводил там иногда время, но всегда предупреждал, где его искать. Комната была в дальнем конце длинного коридора, и, приближаясь к ней, он увидел полоску света под дверью. Намеренно резко он постучал.

— Лукас? Эй, лодырь, ты там? — Он повернул ручку двери и медленно открыл. — Слушай, у меня для тебя новости…

То, что он увидел, было полной неожиданностью. На миг он остолбенел. Ее тело безжизненно висело под потолком на длинной пластиковой трубке для внутривенного вливания, привязанной к трубе.

Независимо от него помогла многолетняя выучка. «Боже мой, я должен ее оживить!»

Пошарив в нагрудном кармане, он нашел ножницы для бинтов и, перерезав трубку за затылком на шее, положил Лукас аккуратно на пол. Пульса не было. Тело холоднее того, до которого он дотрагивался несколько минут назад.

«Лукас, ну давай, сука, что же ты со мной делаешь?» Зажав нос, он набрал воздух и, открыв рот, припал к ее открытому рту.

Внезапно подступило тошнотворное ощущение холода, ему показалось, будто он поцеловал подтаявшее мясо.

На этот раз он сказал вслух:

— Ну давай, Лукас, давай.

Он ударил кулаком по ее груди и начал ритмично ладонью нажимать на грудину, пытаясь тяжестью всего тела давить на нее.

В отчаянии он кинулся к телефону, вызывая неотложку по 5–0–5–0.

— Голубой код, комната 212.

Через минуту стали врываться люди, вызванные по тревоге. Анестезиологи проталкивали трахеотомическую трубку ей в горло, две сестры прибежали с прибором ЭКГ, появилась вся остальная братия.

И только сейчас вдруг Логан заметил кучу бумаг — компьютерные распечатки на полу, на месте, над которым висело тело. Так вот как она сделала. Она встала на сложенные стопки бумаги и выбила их из-под себя.

Через двадцать минут появился ответственный за безопасность в институте, а местные полицейские уже докладывали руководству АИРа о случившемся.

Молодой рослый блондин с блокнотом в руке выслушал Логана. Когда они закончили, Логану разрешили уйти. Он устало поплелся к двери и почувствовал, что кто-то наблюдает за ним. Он нехотя остановился и оглянулся.

Стиллман.

— Печально, — заметил Стиллман, нарушая молчание.

Логан мрачно кивнул.

— А для вас так просто ужасно. Сожалею.

— Я не могу понять, — тихо вымолвил Логан, — зачем ей надо было это делать?

— Люди совершают странные поступки. А мы все здесь испытываем огромное давление.

— Мне казалось, я ее знаю, и не могу отделаться от мысли, что мог ей чем-то помочь. — Он кивнул в сторону двери.

— Нам предстоит рабочий день.

Логан стоял, точно приросший к месту.

— Ну просто не могу понять.

— Черт побери, Логан! — вдруг взорвался Стиллман. — Хватит кукситься.

Дэн, смутившись, уставился на него.

— Я просто не могу понять, — передразнил его Стиллман. — Вы думаете, только у вас такое тяжелое утро. Я пришел после встречи с семьей конгрессмена Марино. Вот где тяжело. — Он помолчал. — И поймите, Логан, то, что случается с младшим научным сотрудником, ничего не значит. А если что-то имеет значение, так это сам институт.

Логан стоял в замешательстве.

— Я думаю, она перенесла сильный стресс, — сказал он.

— Стресс? Проблема доктора Лукас — характер или сила воли. Она запуталась и не смогла противостоять трудностям.

Логан ошарашенно слушал.

Конечно, у него мелькнула мысль, наверное, она понимала, что в смерти Марино станет козлом отпущения, и это толкнуло ее на край пропасти. Но он отбросил эту мысль.

— Я не думаю, что она могла помочь ему, — ответил он с какой-то кротостью, от которой даже самому стало противно.

— Вы правы, и вообще едва ли она была одним из лучших врачей здесь.

Ужасное действо, разворачивающееся перед ними, подходило к заключительному моменту. Тело, закутанное в простыни, прикрепили ремнями к носилкам.

— Я думаю, это несправедливо, сэр. Такая потеря, она была хорошим врачом и хорошим человеком.

Неожиданно Стиллман снисходительно улыбнулся.

— Такая потеря? Да не преувеличивайте, Логан. От нее не было никакого толка.

Логан не звонил Сабрине до вечера, и прошло уже почти двенадцать часов. Они договорились, что все случившееся между ними надо держать при себе и в институте вести себя как обычно, строго. Они слишком хорошо представляли, где работают, и понимали, что если узнают об их отношениях, то все происшедшее могут использовать против них самих.

Но из-за недавних событий стало казаться, что вчерашнего вечера вообще не было.

— Ведь уже поздно, да? — сказала она, когда Логан позвонил и спросил, нельзя ли ему зайти.

Он был в нерешительности — уже почти девять.

— Ну…

— Я просто хотел поговорить. Извини.

— Логан, послушай меня, пожалуйста. Не относись к тому, что случилось прошлой ночью, слишком серьезно. Мы коллеги. Это прекрасно. Но я не хочу быть человеком, которому ты будешь звонить по ночам.

— Нет проблем, — мрачно ответил он. — Послушай, может, мы поговорим в другой раз?

Она шумно вздохнула.

— Да, ты прав, сегодня был тяжелый день и все обсуждают только это, но никто не говорит ничего конкретного.

Стоя в телефонной будке, Логан вдруг почувствовал надежду.

— Потому что никто не знает, как реагировать. Никому не приходилось сталкиваться с чем-то подобным.

— Да. И здесь кое-что еще. Все расстроены, но боятся, что кто-то это заметит, особенно Ларсен и Стиллман.

Он вдруг понял: Сабрина права.

— Ну ладно, пошли они все, — ответил он с внезапной горячностью. — Нельзя допустить, чтобы это событие сказалось на нашем проекте.

Девушка помолчала.

— Послушай, Логан, а сколько тебе надо времени, чтобы добраться до меня?

Закрыв за ним дверь, она страстно поцеловала Логана.

Он удивленно отпрянул.

— А я думал, что ты хотела узнать подробности.

Она указала на стул.

— Да, мы сперва поговорим, а потом займемся любовью.

— Тебя непросто понять, Сабрина.

Не обращая на него внимания, она уселась напротив и напряженно подалась вперед.

— Ты хорошо знал эту Лукас?

— Нет, не особенно. А ты?

— Нет. И я думаю, не очень нравилась ей.

— Да она со всеми так себя вела, разве нет?

— Расскажи мне все, что случилось. Все до деталей.

Он глубоко вздохнул и рассказал.

Выслушав, Сабрина посидела секунд пятнадцать, ее лицо ничего не выражало.

— И ты не заметил никакой записки?

Он покачал головой.

— У меня такое ощущение, что все произошло спонтанно. У нее были проблемы с деньгами, а к смерти Марино, вина за которую падает на нее, она должна была отнестись, как к концу карьеры. Ты это знаешь не хуже меня.

— Ты знаком с Рэйчел Мэйгс?

Рэйчел Мэйгс — еще один новичок, тихая, прилежная девушка из Сан-Франциско.

— Кажется, она ничего.

— Видишь ли, Логан, дело вот в чем. Рэйчел была лучшей подругой Барбары Лукас, и сегодня она говорила со мной. Но только потому, что я женщина.

— Ну и что?

— Она рассказала о некоторых деталях, о том, что они выделывали с этой Лукас. Каждый день они ее оскорбляли, унижали ее достоинство. Буквально вчера Кразас сказал ей, что она не подошла бы даже для того, чтобы заворачивать конфеты в фантики.

— Я знаю, они превратили ее жизнь в ад.

— Нет, гораздо хуже. Проблема в другом. Почему они так поступали?

Он пожал плечами.

— Давай разберемся. Лукас не была очаровательной девушкой. От нее что-то не то исходило.

Сабрина яростно покачала головой.

— Нет. Ты должен понять — это место, Логан, больное. Патологическое. И даже хуже, чем я думала. — Она помолчала. — Мне нравится твоя страсть к работе. У меня такая же. Но если мы начнем продвигаться дальше…

— Если?

— Мы должны понять, какими опасными могут стать эти люди.

— Конечно, — сказал он беспечно. — Ясно. — И успокаивающе улыбнулся. — Но давай не впадать из-за этого в паранойю.

— Нет, мы должны впадать в паранойю. И особенно ты, Логан.

— Почему же это?

— Потому что ты любишь доверять людям. И очень заботишься о том, чтобы им нравиться.

Этот разговор начал действовать Логану на нервы.

— Но в этом нет ничего плохого, Сабрина.

Она поднялась и протянула к нему руки.

— Пошли.

Он оказался рядом с ней, притянул к себе, улыбнулся.

— Ну хорошо, хорошо, я буду осторожным.

— Здесь не над чем смеяться, Логан. Науку ты знаешь хорошо. Но людей — вряд ли.

* * *

Их первые серьезные разногласия касались Джона Рестона. Сабрина была против того, чтобы доверить ему их секрет.

Чисто прагматически Дэн Логан понимал — у нее есть для этого основания. Он так же хорошо понимал, что стадия, на которой находится их идея, даже доброжелательному человеку, но постороннему, может показаться абсурдом. Не хватало солидных доказательств, по крайней мере, клинических.

Но возражения Сабрины насчет Рестона были связаны не только с наукой. Она вообще относилась к людям настороженно.

— Зачем? — требовательно спросила она. — Какая польза от еще одного вовлеченного в это человека?

— Послушай, Сабрина, давай будем реалистами. Мы не справимся одни. Если мы хотим выйти на свой курс лечения, мы должны иметь готовую бригаду. Рестон прекрасный врач. И я ему доверяю.

— А я нет. В нем есть что-то, что мне не нравится.

— Ну а кто тогда? Кому-то мы должны доверять?

Спор раздражал Логана. Вот почему он предпочитал конфликты, связанные с чистой наукой. В конце концов, там всегда можно разобраться с помощью конкретных данных. А что касается людей, то тут рискуешь вываляться в грязи.

Да, конечно, лучше всего было бы работать им одним. И с точки зрения личностной, и профессиональной. Между ними уже существовало взаимное уважение, которого любовники обычно добиваются годами, и они день ото дня, осторожно, все больше начинали искренне доверять друг другу. Зачем рисковать? Логан даже никогда не мечтал найти такую женщину. Такую, которая не только безумно влекла его к себе, но и испытывала бы такую же страсть к его специфической работе, как и он. Во время обхода в больнице он смеялся про себя, пытаясь решить, что в тот вечер возбудило его больше — секс или беседа после него?

Если бы в сутках было больше часов и они с Сабриной тратили их на работу, исследования, расстояние между ними и остальным миром увеличилось бы, потому что они все больше полагались бы друг на друга.

Иногда, лежа рядом с ней ночью, он не мог поверить, что они справятся с задуманным. Она считала, что успех обеспечен только в том случае, если они вдвоем будут заниматься проектом. Конечно, тогда они более строго контролировали бы происходящее и тщательнее работали бы над полученными данными. Но его прагматизм подсказывал другое, как бы он ни уважал научную проницательность Сабрины, он гораздо меньше верил в то, во что верила она, — в силу собственной интуиции по отношению к людям. Она с подозрением относилась к людям и мотивам их поведения, но ему казалось, она путает зло с добром, что могло погубить дело еще до его начала.

Собственный взгляд на коллег ему казался не таким уж добродушным, скорее, реалистичным. Конечно, есть и дураки, и тупицы, есть мелкие, ненадежные, самовлюбленные и жестокие. Проявлений таких качеств хватало. Но, в конце концов, кто мог сомневаться в том, что все они стремятся к одной и той же цели?

Все это прокручивалось у него в голове поздно вечером, когда он пересказывал свой разговор со Стивеном Локом, бывшим старшим научным сотрудником института, которого он наконец нашел в медицинской школе университета Бэйлор в Хьюстоне.

Правда, разговор его немного огорчил. Во-первых, Лок вообще не хотел с ним беседовать.

— Мне жаль, но я ничего не могу сообщить тебе. Что бы я ни сказал об институте, ничего хорошего ты не услышишь.

— Я просто хотел спросить про один курс лечения. Помнишь, был новичок, первогодок, Рей Куперсмит? — Последовавшее молчание он постарался заполнить и торопливо добавил: — Я сам тоже на первом году, и мне интересно.

— Куперсмит — это ужасно, да? Вот и все, что я могу сказать.

— Но почему, я не понимаю?

Лок вздохнул.

— Он подделал данные и тем самым подвел других. Конец истории. Слушай, у меня пациенты, и они ждут.

Логан на миг потерял дар речи.

— И ты понятия не имеешь, где мне его найти?

Лок хрипло рассмеялся.

— Какого черта? Почему я это должен знать? — Он повернулся и быстро зашагал прочь.

Но сейчас, спустя несколько часов, Логан чувствовал, что встреча не прошла даром.

— Знаешь, Сабрина, был скандал и несколько смертей. Но для нас это — ноль.

— Может, ты и прав, — ответила она с неожиданной легкостью. — Но Куперсмит тоже был на первом году. И вот еще один аргумент, почему нам не доверят самостоятельное дело.

— Это было давно. Так ведь? Четыре года назад? Четыре с половиной? А ты хоть слово про это слышала в институте?

И все же она выдвигала этот аргумент и дальше — не включать Рестона в их проект.

— Этот Рестон! Ну хватит тебе смотреть на него преданными глазами!

— Извини, но он и правда мой друг. И я его хорошо знаю как ученого. Потому и хочу его привлечь. У него есть способности, которые нам нужны.

— Какие способности? Его наглость? Это самое яркое, что я замечала до сих пор.

— Ты несправедлива, Сабрина.

— А что тогда? Назови его достоинства.

Глядя на нее, сидящую на краешке дивана в леггинсах и тонкой шелковой прилипающей к телу блузке, Логан почувствовал, что ему трудно сосредоточиться. И опять мелькнула мысль, как было бы хорошо, если бы разговор шел с уважаемым коллегой и ничто не мешало бы им в общении.

— Тебе трудно ответить на мой вопрос, Логан?

— Слушай, Сабрина, давай перестанем без конца пикироваться. Мы говорим о гигантском мероприятии — о разработке курса лечения. Надо найти для этого дела пациентов. Проследить за ними. Собрать и проанализировать данные. Мы здесь новенькие, мы еще и полгода не пробыли в АИРе. И все может рассыпаться из-за того, что у нас окажутся бестолковые головы, неумелые руки, такое случалось и раньше. Кто знает, может, у того парня, Куперсмита, была такая же проблема?

Он не был уверен, но ему показалось, что Сабрина заколебалась. Она указала на пачку бумаг высотой в шесть дюймов на столике. Некоторые материалы они уже собрали для изучения.

— Давай-ка работать. У меня осталось три часа, и мне надо вернуться в больницу.

Логан обнял ее за плечи.

— Ты хороша, даже когда меняешь тему разговора.

Она сняла его руку.

— Не сейчас. У нас нет времени.

— Ну ладно… Я думаю, мне следует начать с введения к плану…

— Хорошо.

Она целомудренно поцеловала его в щеку.

— Ты всегда знаешь, что именно следует сказать девушке, Логан.

— Да, писанина — не самая сильная моя сторона.

— По крайней мере, это твой родной язык. Извини, я не могу помочь тебе в этом.

— Знаешь, — он засмеялся, — а вот Рестон как раз очень хорошо пишет.

— Соединение Q? — повторил Рестон через три дня в ресторане Джорджтауна, куда Логан неожиданно пригласил его. — Соединение Q? Для рака груди?

Логан неловко кивнул. Он ожидал удивления, но уж никак не недоверия.

— Мы с Сабриной Комо провели некоторые исследования и получили данные, которые, похоже, могут выделиться в стройную теорию.

— С Сабриной? — Он ухмыльнулся. — Молодец.

— Она невероятно хороший врач.

— Ну правильно. Я знаю. Когда мужик хочет затащить бабу в постель, он всегда так говорит.

— Ничего смешного.

— О-хо-хо, не сочиняй, что у тебя ничего нет с этой красоткой.

— Слушай, мы встретились с тобой не для обсуждения подобных вещей. — Он покачал головой.

— Ну да. Разговор пойдет о настоящем чуде современной медицины.

— Мы поговорим о соединении Q.

Рестон хмыкнул.

— Соединение Q. Чушь. Об этом знает каждый врач в институте. Да, черт побери, и каждый дворник тоже.

— Может, его неправильно использовали. И не от той болезни.

— Я думаю, нам пора что-нибудь заказать. — Рестон взял меню и раскрыл. — Батюшки, да это не дешевое место. Давай сразу договоримся, кто платит.

— Я понимаю твою реакцию, — ответил Логан. — Надо, конечно, кое-что переварить.

Рестон снова хмыкнул.

— А я бы сказал, что это неперевариваемо.

Суть заключалась в том, что Логан смотрел на друга как на своего рода пробный камень. Возражения, которые выдвинут другие, будут точно такие же, если они попытаются запустить эту идею в институте. И существовало общее мнение, что соединение Q как антираковое средство не годится.

Но, поскольку дискуссия началась таким образом, никто из мужчин не форсировал события. И только после того, как принесли еду, они снова вернулись к теме.

— Хорошо, — вдруг сказал Рестон, — скажи мне, а почему ты считаешь, что от этого соединения есть польза?

— А где написано, что цепочки клеток — убедительная модель происходящего в живом пациенте? Могут быть сотни исключений из правил.

— Но пока это правило. Или ты хочешь переосмыслить его? Переписать?

— Делать выводы на основе цепочки клеток — все равно что, глядя на ноготь слона, думать, что видишь животное целиком.

Рестон посмотрел на него.

— Хорошо, я согласен. Что дальше?

— А то, что, если ты не принимаешь в расчет результаты, не полагаешься на цепь клеток, ты можешь смотреть незашоренно на возможные соединения.

— Прекрасно. Это аргумент.

— Едва ли я знаю, с чего начать. Потому что я действительно думаю — это направление гораздо более интересное, чем о нем думают. Просто оно несопоставимо с другими антираковыми.

— Давай доказательства. Я жду.

Логан привел случай с Ларри Тилли.

— Если лекарство действует так активно против здоровых лимфатических желез, то, по крайней мере, можно задуматься — не будет ли оно вести себя так же активно и против больного узла?

— Это разумно. Но рак при чем? И как это с ним связано?

Логан рассказал о находках Сабрины в архивах.

И опять Рестон отмахнулся.

— Ты суешь мне в нос данные двадцатых-тридцатых годов? — Он покачал головой. — Старик, эта баба здорово держит тебя в руках!

Логан уставился на него.

— Для меня это не шутки, Джон. И хватит сарказма. Договорились?

Рестон, сдаваясь, поднял руки.

— Извини. Я думал, ты хотел откровенной реакции.

Логан вынул из внутреннего кармана пакет с фотокопиями страниц. И передал ему.

— Попробуй сказать, что это старье.

Изучая страницы, Рестон понял, что они из журнала «Молекулярная биохимия» — одного из наиболее уважаемых учеными-биомедиками изданий в мире.

— А что это?

— Ты, наверное, пропустил этот материал, его представляли на одном семинаре в Клермонте. Посмотри на четвертую страницу.

Рестон полистал. Заметил места, которые подчеркнул Логан. Автор материала — профессор Энгел из университета Миннесоты, специалист по белкам, вызывающим рост всех клеток — нормальных и больных. Он доказывал, что некоторые опухоли, особенно в женской груди, способны укрывать возникающие новообразования, когда они начинают прорастать в ткани, где вступают во взаимодействие с окончаниями чувствительных нервов на поверхности соседних раковых клеток, давая тем самым толчок к воспроизводству этих клеток. И получается бесконечный круг сокрытия роста опухоли, происходящего беспрепятственно.

Однако Энгел почти случайно заметил любопытный феномен: иногда, неясно почему, лекарства, содержащие полинафталеновые сульфокислоты типа соединения Q и ему соответствующие, начинали блокировать сращивание уже имеющейся опухоли с другими опухолевыми клетками.

— А вот как насчет доказательств? — спросил Логан. — Если бы доказать, что это соединение способно хотя бы немного блокировать раковые клетки чуть больше, чем нормальные окружающие, тогда мы действительно имели бы антираковое средство.

Рестон расхохотался.

— Логан, ты сумасшедший. Самонадеянный мудак! Найти лекарство среди миллионов разных соединений — все равно что с первой попытки выиграть в лотерею. Люди гораздо умнее нас с тобой всю жизнь бьются над этим, и их даже близко не подпускают к проверке на пациентах. — Он покачал головой. — Ты с тем же успехом можешь предложить ввести соляную кислоту в вену больного, и уж конечно это убьет все опухоли.

— Я не говорю, что кто-то нам должен все это преподнести на блюдечке. — Логан задумался. — Слушай, Джон, ты, как и я, знаешь: того материала, что у меня есть, достаточно для начала разработки курса. Этот тезис вполне правдоподобен. Раковые клетки — как акулы. Если они не будут пожирать, они умирают. Прерви процесс их роста, прорастания, и ты убьешь опухоль.

Рестон задумался.

— А кто еще про это знает?

— Только ты, я и Сабрина.

Рестон кивнул.

— Скажи мне, а что твоя подруга Сабрина думает обо мне?

Логан не умел врать и притворился беззаботным.

— А что ты имеешь в виду?

— Она думает, что я просто мудак? Так ведь?

— Да нет. По крайней мере, она знает, что сейчас я говорю с тобой об этом.

— Знаешь, если у меня и есть какой-то талант, так это умение читать по глазам, как на меня смотрят такие симпатичные женщины. А эта прямо прожигает лазерным лучом.

— Поверь, это не так. — Логан отпил воды. — Но, в любом случае, какая тебе разница? Тебе же с ней не детей крестить?

— Это правда.

Невольно Логан улыбнулся.

Рестон заложил руки за голову, откинулся назад и посмотрел в потолок.

— Господи! Я думал, это будет приятный ужин.

— Ну извини.

Он снова подался вперед и тихо заговорил.

— Ты соображаешь, что собираешься организовать массовое убийство? Хозяин рака груди Стиллман. Он намерен запускать свой метод лечения.

Логана это беспокоило больше, чем его друг мог предположить, но остановить уже не могло.

Он попытался весело улыбнуться.

— Мы пойдем с ним одной дорогой ради блага человечества.

— И, если ты рассчитываешь хоть на что-то, ты должен найти поддержку у руководства.

— Я знаю.

— Если идти путем отсева непригодных, остается только Шейн.

Скрытый смысл был ясен обоим. Ведь Шейн из-за своего неукротимого характера обладал гораздо меньшей властью, чем большинство его коллег в институте.

Логан подался вперед.

— Итак, ты с нами или?..

Рестон покорно кивнул.

— Да, черт побери! Отчего бы не попробовать? Правда? — Он задумался. — Я хочу заказать еще бутылку вина и воды. А тебе бы лучше подумать, как привлечь Шейна.

Случилось так, что Шейн сам облегчил эту задачу. Через три дня после беседы друзей в конце рабочего дня он позвал Логана к себе в кабинет и закрыл дверь.

— Ты ведь говоришь по-немецки, да, Логан? — Заметив его смущение, добавил: — Я читал твое дело. Насколько хорошо?

— Достаточно, чтобы сдать экзамен.

— Это меня мало впечатляет. Так я и со своим идишем смогу.

— Но вообще-то я в последнее время им много занимался.

Шейн кивнул.

— Знаю. Ты брал материалы из архива.

Логан поразился. Есть ли что-то на свете, чего этот тип не знает?

— Что все это значит?

— Что все это значит? — насмешливо передразнил его Шейн. — Мы в церкви, что ли? Я собираюсь на десятую Международную конференцию по химиотерапии в следующем месяце, в Германию. Франкфурт. И хочу взять с собой кого-то из молодых. Там будет много тематических дискуссий, докладов с демонстрацией разных документов и диаграмм. И вообще мне нужна пара глаз и ушей. — Он кивнул в сторону Логана. — Твоих.

— Серьезно?

— Да, записывай. Декабрь, с пятнадцатого по восемнадцатое. Или тебя беспокоит, что останешься без рождественских покупок?

Логан покачал головой.

— И у нас будет шанс узнать друг друга получше. Можно поговорить о разном. О шахматах. О женщинах. О пикниках.

Только сейчас Логан понял, что обрадовался.

— Да это же прекрасно, доктор Шейн! Правда! Я даже не могу выразить словами, как я вам благодарен.

— Да-да-да, — отмахнулся Шейн. — Я уверен, мы получим удовольствие.

* * *

— Смотри, Логан, — прошептал Шейн, — указывая на блондинку в элегантном приталенном костюме, — присмотрись как следует. — Они стояли возле карусели с багажом в аэропорту Франкфурта, ожидая свои вещи. Женщина, само воплощение деловитости, сейчас казалась очень раздраженной. Нет, подобное не во вкусе Логана.

Он кивнул.

— Я заметил ее еще в самолете. Она летела первым классом.

Шейн смерил ее взглядом, более уместным в борделе.

— Не хотел бы?.. И снова почувствовал бы себя молодым.

— Доктор Шейн, я и так молодой.

Не обращая внимания на его слова, Шейн снова повернулся к карусели.

— Поверь, Логан, мы приехали сюда развлекаться. Если, конечно, наш проклятый багаж когда-нибудь приедет.

Первые восемь часов, проведенные вместе, в корне изменили представление Логана о данном мероприятии. Если он и собирался получше узнать своего наставника, то вполне преуспел в этом. Еще до начала полета, в аэропорту, начались перемены.

— Логан, теперь ты увидишь мою веселую сторону.

— А я и так думаю, что вы веселый человек, — сказал Логан.

— Не-а, — ответил тот. — Погоди, увидишь. Я и живу ради таких путешествий.

Следующие несколько часов в самолете, когда они летели над Северной Атлантикой и большинство пассажиров дремали при погашенном свете, стюард бесперебойно снабжал Шейна «Кровавой Мери», и тот, не закрывая рта, рассказывал о своих подвигах. До смерти уставший Логан едва мог поверить тому, что слышал.

Шейн встретил в Риме на конференции английскую врачиху, к которой почувствовал глубокую страсть еще в Токио: знойная проститутка, с ней он проводил все время в Рио…

В этом, конечно, была доля бахвальства, и несколько раз Шейн, поймав взгляд коллеги, прерывался и, ухмыляясь, спрашивал:

— Удивляешься, Логан?

Но, как ни странно, Логан все время улавливал глубоко запрятанное отчаяние. Казалось, в жизни человека, которому так поклонялись и так завидовали, была пустота, которую он никак не мог заполнить. И, даже по его собственным рассказам, не все свидания были удачными. После первой ночи у него, например, ничего не получилось с английской докторшей. Оказалось, что женщина просто хотела использовать его в чисто профессиональных целях.

Бразильская проститутка затащила его к себе в хибарку на окраине города, представила двум детям и сказала, что он обещал посылать ей деньги из Штатов. Что он и делал больше года.

Потом, уже к концу полета, Логан почти заснул, но Шейн локтем толкнул его и разбудил.

— Да, доктор Шейн? Вы что-то хотите?

— Готов держать пари, ты думаешь, что я мудак, да? — тихо спросил он.

Логан не знал, что ответить.

— Нет, отчего же. Просто мужчина.

— Да не подлизывайся, Логан. Ты ничего не понимаешь. Когда я думаю, что для меня сделала Элис. Она работала как проклятая бухгалтером, чтобы помочь мне закончить медицинскую школу, и терпела мои выходки… Я не знаю, почему она вообще меня выносит?

Вдруг Логан почувствовал не только сожаление, но и смущение. Шейн с его мозгами и опытом явно не заслуживал стольких житейских неприятностей, его жизнь могла бы быть куда интереснее.

Но уже через секунду Шейн забыл о жалости к себе и страшно разъярился.

— А эти сволочи все используют против меня. Я знаю, — прошипел он.

Логан не стал спрашивать, о ком он. АИР — возможно, один из оплотов Америки, где обвинение в супружеской неверности могло доставить неприятности в достижении карьеры. Даже несмотря на ненадежность политиков, им продолжают верить, возводя в фетиш их нравственное поведение. По крайней мере, в самом кампусе обычный сексуальный авантюризм якобы почти не был известен.

— Ну да, они сами будто ничего такого не делают, — добавил вдруг Шейн. — Ни один не упустит случая, ни один, черт побери!

Логан посмотрел на часы, он же еще не перевел их. Двенадцать сорок восемь. По франкфуртскому времени — довольно рано. Меньше чем через час они приземлятся.

— Доктор Шейн, может, нам лучше немного поспать?

— Ну разве что только Ларсен, да и то потому, что слишком глуп, чтобы понять, как это делается.

Логан больше не собирался спать. Голова его шла кругом. Вдруг он почувствовал себя не коллегой, пусть очень молодым, а скорее сопровождающим или сторожем. Этот тип такой переменчивый, он и представить себе не мог. Несколько часов назад Логан смотрел на это путешествие как на прекрасную возможность найти нужный момент и деликатно попытаться привлечь Шейна к их идеям насчет соединения Q. Теперь он беспокоился, как бы этот известный ученый не подвел институт, а заодно и его самого, между прочим.

Около багажной карусели Логан испугался, что Шейн намерен отправиться за блондинкой. Но, когда их багаж наконец выплыл, они пошли к стоянке такси и через полчаса уже оформлялись в отеле «Интернациональ».

Теперь на глазах молодого человека с Шейном произошла другая перемена. Спокойный, с сияющими глазами, он стоял в вестибюле, со вкусом отделанном, здороваясь с коллегами со всего мира, и, казалось, без всяких усилий вспоминал не только имена, но и мельчайшие детали их исследований.

Уставший до смерти и не желающий ничего больше, как плюхнуться на что-то мягкое, Логан извинился и тихо побрел в свою комнату. Минут через пять он отключился.

Открыв глаза, Дэн никак не мог понять — на часах в телевизоре было три ноль восемь. Солнечный свет вливался через окно. Середина дня. Полусонный, он подошел к телефону и попросил соединить его с номером Шейна. Ответа не было.

— Вам записка, доктор Логан, — сказал голос по-английски с сильным акцентом. — Переслать вам в комнату?

В записке, небрежно нацарапанной Шейном тем самым почерком, которым он делал свои предписания, было следующее: «Папа ушел на охоту. Не жди».

Сидя в тот вечер за ужином в отеле ресторана, Логан еще раз пытался убедить себя, что беспокоиться не о чем. Трехдневная конференция открывается завтра. Шейн должен выступать тоже завтра, но вечером. Так что утром…

Шейна не было на следующий день и за завтраком. И, как выяснил Логан, он даже не взял карточку члена делегации. На церемонию открытия Дэн отправился один, наблюдая за аудиторией, пока Иоахим Бруш Стифтунг, немецкий онколог, приветствовал делегатов. Логана не покидал страх. Что ему делать? Каковы могут быть последствия? Не обратиться ли во франкфуртскую полицию? А если выйдет еще большее недоразумение? Сеф Шейн — известный исследователь рака во всем мире. А если он сейчас развлекается в районе красных фонарей?

В конце концов Логан решил: не надо ничего предпринимать, просто нужно четко следовать указанию в записке. Кроме того, Дэн почувствовал себя обязанным повнимательнее отнестись к конференции. В отсутствие Шейна это становилось важнее, он станет глазами и ушами старшего коллеги.

Разве это не логично? Работы, обсуждавшиеся здесь, имели огромную важность. Никогда раньше, даже в институте рака, Логан не видел сразу столько талантов вместе. Самые выдающиеся специалисты по раку почти из всех исследовательских институтов мира. Листая программу конференции, Логан старался забыть о Шейне. Он чувствовал себя сейчас восьмилетним мальчишкой в Диснейленде с кучей бесплатных билетов на все аттракционы. Лекции по множеству вопросов, начиная от карциномы до олигодендроглиомы мозга, рабочие группы от многообразия химиотерапий до острых, на грани риска, исследований. Столько видов рака, и так мало времени!

Он решил из необъятного разнообразия выбрать то, что проще всего, сосредоточиться на злокачественных опухолях груди.

На втором этаже у лекционного зала висела табличка: «Прогностические факторы на ранней стадии рака груди. Докладчик — Серджио Феррати из Миланского национального института Тумори». Это имя сказало Логану о многом. Он сталкивался с ним еще в Клермонте. Доктор Феррати вынужден был говорить на английском, международном языке науки, но понять его было невозможно. Логан и не хотел. Это его не привлекало.

После перерыва на ленч в кафетерии Логан сразу пошел на лекцию Артура Макги из Хьюстонского ракового центра М. Д. Андерсена «Новые химиотерапевтические агенты для лечения поздней стадии рака груди». А потом, для разнообразия, на третью часть семинара, посвященного циклу развития злокачественной клетки рака груди.

К тому времени, когда часть семинара, состоявшая из вопросов и ответов, закончилась, было почти пять часов. Шейн должен выступать в восемь, сразу же после ужина. Ощущение надвигающейся катастрофы снова вернулось к Логану. Где этот тип? Что с ним? В течение дня Логан едва ли перекинулся с кем-нибудь словом. Кто он такой — молодой врач, у него никакого авторитета. Он хотел быть как можно дальше от этой сцены, где каждый сам себя выставлял. К тому же сейчас он почувствовал себя таким одиноким, отчаянно одиноким.

Чтобы как-то освободиться от мучивших его проблем, Дэн пошел вниз, в вестибюль, там исследователи вывешивали плакаты и таблицы.

Здесь многое походило на научную выставку старшеклассников, где смешались и уверенность, и отчаяние. Вдоль коридора развешены стенды с данными — шесть футов в высоту, столько же в длину. Сюда могли прийти все, даже самые скромные гости конференции, только что отучившиеся студенты с амбициями, молодые исследователи, признанные многообещающими, и пожилые, среднего уровня, ученые, все еще надеющиеся остаться в игре. Любой, у кого есть какие-то данные, которые можно предоставить, или конкретные результаты деятельности, которые можно продать, мог заглянуть в этот зал. Он или она просто писали от руки краткие сведения на плакате и стояли, ожидая, не заинтересуется ли кто их работой.

Хотя плакаты были весьма низкого уровня, они всегда присутствовали на подобного рода конференциях. Ученые приходили сюда только группами, как ответственные лица при посещении Гарлема. И Логан слышал — нередко они делали рекламу новой работе. Он шел вдоль ряда плакатов, читал темы — все в той или иной степени посвящены раку. «Роль р.53 в ретинобластоме» — Эдинорф и Бендер из Мемориального ракового центра Слоан-Кеттеринг, Нью-Йорк; «Мутации при панкреативном раке» исследователя из Мадрида.

Потом он увидел название темы, но без ссылки на базу, где делалось исследование. Молодая женщина стояла наготове у стенда.

Больше из вежливости, чем из искреннего интереса, Логан задержался и прочитал данные.

— Откуда вы? — вдруг спросила она.

— Простите? — вздрогнув, отозвался Логан. Ее акцент был европейским. Может быть, чешским.

— Американский институт рака.

Ее глаза засверкали.

— Здорово. Тогда это вас должно заинтересовать. — И, не ожидая ответа, она сразу кинулась объяснять: — Понимаете, мы пытаемся установить, что олигодеоксинуклеотидные конструкции можно использовать в клетках для подавления самовыражения генов. И, если нам удастся, это будет новый способ лечения пациентов.

«Забудь про это, — подумал Логан, — это никогда не получится».

— Извините, — сказал он, — моя специальность рак груди.

— А… — Она мрачно кивнула направо. — Тогда туда.

Следующая стена была отдана под исследования рака груди, и там было стендов пятнадцать.

Когда Логан медленно шел вдоль нее, один стенд привлек его внимание. «Ингибиторы роста связующих MCF-7 клетки рака груди».

Логан остановился. Хотя он пытался не показать особой заинтересованности, но почувствовал, как его сердце застучало.

Это было то, что он собирался попробовать сделать своим соединением Q! Неужели кто-то провел такое исследование? Неужели уже раскопали?

Он и мужчина возле стенда — на его карточке значилось Виллем ван Метер, университет Антверпена — смотрели друг на друга. Очевидно, Логан не произвел никакого впечатления, и ван Метер принялся изучать толпу, отыскивая более подходящего собеседника. Логан, бросив беглый взгляд на стенд, утвердился в своем страхе — это была настоящая наука, а не знахарство. Он читал слово за словом, оценивая выдвигаемые гипотезы, критикуя экспериментальную технику и пытаясь решить для себя, насколько убедительна вся теория.

Да, вполне может быть, мрачно заключил он.

— Интересная работа, — осмелился он сказать.

Ван Метер взглянул на него.

— Спасибо. — И снова повернулся к толпе.

— Это напоминает об одном исследовании профессора Энгела в Университете Миннесоты.

— Да, я о нем знаю.

Логан ждал развития темы. Но его не последовало, и он подумал: может, этот ван Метер и слыхом не слыхивал о профессоре Энгеле.

Но ван Метер оживился, когда минуту спустя подошел пожилой, довольно известный ученый, доктор Викерс из Лондонской больницы «Ройял Марсден».

— Так что у нас здесь? — спросил Викерс.

— Это красный поликарбоксилатовый полимер, — с готовностью ответил тот. — И нам кажется, что это очень интересно.

— А, полимер…

— Мы пытаемся определить активность в метастазирующем раке груди…

— Но, — повторил Викерс, подчеркивая главную деталь, — вы говорите — полимер?

— Да, сэр.

— Досадно. Такие прекрасные результаты, и ни разу нельзя будет проверить на пациенте.

Полимер состоит из связанных между собой повторяющихся соединений, меняющихся от молекулы к молекуле, и из-за этого нельзя ни предсказать химическую реакцию, ни добиться единообразия. В этой же самой группе могут находиться молекулы, которые отличаются друг от друга и по размеру, и по весу, одни активные, другие нет, а некоторые даже токсичные.

— Да, нельзя, — согласился ван Метер, — почему мы и далеки от практического применения.

— Да, я бы тоже так сказал. И управление по качеству пищевых продуктов и медикаментов при Министерстве торговли никогда такое не утвердит. Оно очень придирчиво к тому, что мы собираемся давать пациенту. — Англичанин засмеялся. — Ну что ж, я полагаю, во время исследований вы получили удовольствие.

— Естественно. Мне интересен был сам принцип, — как бы защищаясь, сказал ван Метер. — Но потом, конечно, нам нужны будут соединения более приемлемые, а пока…

Но Логан уже услышал больше, чем следовало бы. Вежливо раскланявшись, он повернулся и пошел дальше.

— Какого черта, где ты был?

Этот голос Логан узнал бы всюду. Более того, он никогда еще ему так не радовался. Он еле подавил желание кинуться на шею своему коллеге.

Хотя глаза того были красны, лицо не брито, а дорожный костюм (он так и не сменил его) далеко не первой свежести, Шейн, казалось, чувствовал себя превосходно.

— Так я был на конференции, доктор Шейн. — Логан помолчал. — И беспокоился о вас.

— Обо мне? А ты не получил мою записку? — Вдруг он подошел вплотную. — Мне надо переодеться перед этой чертовой речью. Пошли со мной, я тебе все расскажу. — Шейна распирало от новостей. — Помнишь женщину в аэропорту? — выпалил он, когда они ехали в лифте.

Логан неловко посмотрел на единственного, кроме них, пассажира. Это был мальчик-посыльный.

— Блондинку? — тихо спросил он.

— Ради Бога, у нее есть имя. Кристина. Логан, твоя беда в том, что ты не уважаешь женщин.

Дверь открылась, и Логан с облегчением вышел.

— Вы были с ней? Как вы ее нашли?

Шейн гордо улыбнулся.

— А ты уж не такой и умный, как кажешься. Я прочитал бирку на ее багаже. Оказывается, она переводчица. Представляешь? И говорит по-английски лучше, чем мы с тобой, вместе взятые.

Когда они шли по коридору, Логан посмотрел на часы. До выступления оставалось меньше двадцати пяти минут.

— Одно нехорошо. Она не будет спать с нами.

Хотя надо было что-то ответить, Логан в растерянности не знал что.

— Да, плохо, — кивнул он.

— Представляешь, хочет, чтобы я предъявил ей тест на спид. Это я-то? Можешь поверить?

Через пятнадцать минут, стоя в нижнем белье и нанося кисточкой пену на физиономию, Шейн продолжал:

— Я пытаюсь ей объяснить с точки зрения статистики. Ну, во-первых, мой возраст, мое положение, число моих сексуальных партнеров. Но с ней говорить, все равно что с Берлинской стеной, — засмеялся он. — Кстати, я ее так и назвал — моя маленькая Берлинская стена. Ей понравилось.

— Доктор Шейн, меня несколько волнует время.

А кроме этого, его волновал еще тот факт, что коллега, очевидно, ни на секунду не задумался о предстоящей речи.

— Что я тебе должен сказать, Логан, — печально качая головой, говорил Шейн, — действительно начинаешь понимать, как чертовски мало знают люди об этой болезни, если даже при одном упоминании о ней впадают в истерику.

Но у Логана не было причин волноваться.

Шейн оказался великолепен. Он обходился без бумажки, рассказывал о стимулирующих факторах, генетически воспроизведенных белках, способных заставить костный мозг быстро восстанавливаться, помогая таким образом поддерживать чрезвычайно высокую дозу химиотерапии. Переполненную аудиторию он держал все время в напряжении. И после этого отвечал на вопросы. Здесь он был в своей стихии, он рассказывал не только о технической стороне дела, но и об общении с пациентами, с их семьями. Несколько раз он рассмешил серьезных ученых мужей, и они хохотали так, словно перед ними был ветеран-комик одного из известных кабаре.

— Это было здорово, — горячо сказал Логан. — Даже не представляю, как вам удается.

Но, к его удивлению, Шейн казался унылым.

— Да Боже мой, так просто. У этих людей ты должен поднабраться скепсиса.

Логан внимательно смотрел на него.

— Слушай, Логан, ты понимаешь не хуже меня: все это обман. Уровень выживаемости при метастазах рака груди за двадцать лет не изменился. И все стимулирующие факторы, черт бы их побрал, не сдвинули ситуацию ни на йоту на этой планете.

* * *

На следующее утро Шейн снова исчез. Но Логан уже не беспокоился. Несмотря ни на что, этот человек способен сам о себе позаботиться, да еще получше других.

Сегодня у Логана было совсем другое на уме. В этот день он решил посетить место, где в свое время Пауль Эрлих боролся с сифилисом. Сейчас там Центр исследования рака. Его директора воспользовались конференцией и подготовили экскурсию и встречи.

Логан не очень интересовался темами дискуссий, он хотел совершить своего рода паломничество. Как турист, как истинный поклонник Эрлиха. Как другие у него на родине посещали Элвиса в Грейсланде. Он пытался представить себе, каким был великий человек.

Автобус привез Логана и еще человек двадцать любопытствующих к зданию Центра незадолго до одиннадцати. Тут же Логан почувствовал разочарование. Снаружи — обычный, массивный, затянутый вьюном куб, выходящий на улицу (переименованную после войны в аллею Пауля Эрлиха). К нему с каждой стороны пристроены другие здания. И только небольшая мемориальная доска на углу сообщала о славной истории этого здания.

Войдя, Логан и совсем загрустил — все заставлено ультрамодерновой мебелью, которая сразу напомнила больницы Парк-авеню, Сиднея Карпэ, обожающего производить впечатление. Правда, две большие, расписанные восточным орнаментом, вазы с павлиньими перьями, столь неуместные в новом интерьере, словно отдавали дань традиции. Еще портрет пожилой дамы, написанный на рубеже столетий, жены владельца этого дома и покровительницы Эрлиха. А также алебастровый бюст ученого на мраморном постаменте, внизу его имя и годы жизни (1854–1915).

Приехавших врачей и ученых приветствовал молодой сотрудник, помощник директора Центра. На безупречном английском он сделал краткий обзор ведущейся здесь работы, сообщив также, что верхние этажи перестроены менее чем два года назад. Пока ученые, разбредаясь по коридорам, заглядывали в лаборатории, молодой человек предупредил: после осмотра — ленч, во время которого директор Центра выступит перед собравшимися, ответит на вопросы и замечания выдающихся гостей.

Все это не имело никакого отношения к тому, к чему Логан так стремился. Судя по всему, люди, работавшие здесь, недооценивали святость этого места. Нет, они не чувствовали себя наследниками истории науки.

Наверное, лучше бы он вообще сюда не ходил, а сохранил столь дорогие ему иллюзии.

Часа через полтора, где-то в середине экскурсии, Логан уже готов был удрать, и удрал бы, если бы имел хоть малейшее представление, как в этом чужом скучном городе поймать такси. Лаборатории, которые им показывали, были точно такие, как та, в которой работал Логан. В АИРе кое-что из оборудования они собираются уже отправить на свалку.

Когда группа стала подниматься по лестнице наверх, чтобы посмотреть еще лаборатории, Логан отстал и свернул в приемную. Он выпил кофе. И отлично сделал…

— Простите, вы говорите по-английски?

Дама в приемной взглянула на него.

— Да, конечно.

— Подскажите, пожалуйста, где здесь туалет?

Она кивнула в направлении главного коридора.

— Пройдете по нему и вниз по лестнице. Потом прямо до следующей комнаты. Налево, потом еще раз налево и там на правой стороне увидите.

Он был уверен, что сделал все, как она сказала. Потому и смутился, оказавшись в узком коридоре, упирающемся в деревянную дверь.

Неужели это то, что он искал? Осторожно толкнул дверь и понял, что ее тут же следует закрыть, — вниз вела деревянная лестница. Поколебавшись секунду, Логан на всякий случай включил свет.

Перешагивая со ступеньки на ступеньку, он испытывал что-то вроде приятного возбуждения, затем перегнулся через перила и посмотрел вниз. То, что он увидел, убедило его — надо идти до конца. Старинное лабораторное оборудование, такое же как и на фотографиях, упакованое в старые, отделанные дубом, со стеклянными окошками ящики, стояло вдоль стен.

Подойдя ближе, он был смущен и заинтригован — музейные экспонаты, бесполезные для нынешних исследователей, ступка и пестик, большого размера бронзовые микроскопы, отполированные стальные весы, стеклянные конденсаторы с красивой спиралью охлаждающих колец. А также более прозаические бунзеновские горелки и прочее. Но на всем этом лежал толстый слой пыли, как если бы на весь этот замечательный мусор в последние несколько десятилетий никто даже и не посмотрел. Скептик по натуре, как, впрочем, и по воспитанию, Логан не мог отделаться от мысли — неужели всеми этими вещами когда-то пользовался Пауль Эрлих?

И вдруг в углу он заметил деревянные ящики, поставленные друг на друга. Осторожно снял верхний и поставил на пол. Внутри он увидел замечательные старые бутылочки с химическими реактивами, причем каждая аккуратно завернута в пожелтевшую от старости газету. Содержимое их частично испарилось; на некоторых он все-таки увидел надписи, например, гидроокись алюминия.

На других приклеены ярлычки, почерневшие от времени, с еле заметными буквами.

Вспомнив, что он здесь уже слишком долго, что начался ленч, Логан стал осторожно заворачивать бутылочки, но неожиданно задержался, заметив дату на газете — 7 июля 1916 года. Интересно, что связано в истории с этим днем? Может, в полном разгаре была какая-нибудь ужасная битва, может — позорное сражение на реке Сомме. И немецкий народ вынужден был пойти на еще более великие жертвы во имя своего кайзера и его прославленной армии?

Логан взял еще одну газетную страницу, но тут заметил листок разлинованной бумаги в углу ящика. Он взял и разгладил его. «25 ноября 1916 года». И очень убористая запись карандашом. Его внимание привлек рисунок внизу: два одинаковых шестиугольника с одной общей стороной и из них — отростки, как бы проросшие друг в друга, добавочные сульфонатные молекулы. Он глубоко вдохнул тяжелый, застоявшийся воздух. То, что он держал в руках, не поддавалось логике. Это примитивная версия соединения Q!

Очень осторожно Логан свернул страницу, сунул в карман и поставил бутылочки обратно в ящик. Через пять минут он присоединился к группе.

* * *

Сабрина всегда умела прекрасно скрывать свои чувства, и у Джона Рестона не было никаких оснований заподозрить, что она была против включения его в этот проект. Философия, на которой она строила свои отношения с другими людьми, была проста — не создавай лишних проблем. А в научном сотрудничестве гармония в группе очень важна, даже если, как это нередко случается, она вынужденная или искусственная.

Теперь Сабрина убедилась, что они на верном пути. Пока Логана не было, они с Рестоном почти всю субботу просидели как приклеенные у компьютера. Да, парень действительно был таким же умным, каким и старался казаться. И то, что раньше она считала эгоистичностью, теперь воспринималось как мужская уязвимость. Это даже подкупало, если отнестись к этому качеству по-доброму.

Они понимали друг друга с полуслова, отлично знали, что именно в их работе способно вызвать нарекания, — конечно же, молодость, и еще тот факт, что попытка использовать соединение Q при лечении спида провалилась. Серьезная оппозиция вполне вероятна, следовательно, их предложения должны быть почти безупречны. Надо тщательно проанализировать, чем отличается протокол, над которым они работали, от тех, что были раньше. И для его успеха продумать разумные убедительные аргументы.

Как и Логан, Сабрина нашла доказательства в пользу соединения Q, она мучилась несколько недель, но только теперь, когда Рестон заложил их в компьютер, увидела, что эти аргументы выстроены с максимальной эффективностью. Джон действительно одаренный редактор, а для врача это редкое качество. Сабрина понимала: Логан прав, участие Рестона могло сыграть решающую роль в их деле.

К середине дня они закончили проект в общих чертах, уместившийся на шести страницах.

— Ты здорово владеешь словом, Рестон, — сказала она, прочитав текст. — Все потрясающе ясно.

Он улыбнулся.

— Подобное услышать от тебя очень лестно.

— Мне кажется, такой протокол вряд ли кто-то не захочет поддержать.

— Это еще болванка. А теперь мы должны приступить к самой трудной части, к отделке деталей. — Он неловко умолк. — Слушай, у тебя нет ликера?

Она утвердительно кивнула.

— Но я предпочитаю не соединять ликер и работу.

— А я подумал, может, сделаем перерыв.

— Зачем? Скорее начнем, скорее кончим.

Рестон рассмеялся.

— Клянусь, иногда ты говоришь, как в ваших «спагетти-вестернах».

— Я не знаю, что это такое.

— Не беспокойся, ничего плохого. Ну ладно, может, стаканчик вина?

Она покачала головой.

— Потом.

— Слушай, я просто действую по плану. Через несколько минут у нас может возникнуть серьезный спор, так вот, я хотел, чтобы твой ум слегка затуманился и победа не далась тебе с легкостью.

Сабрина сдержала улыбку.

— Правда? Что за спор?

— Прежде чем мы будем работать дальше, нам надо обсудить, какие пациенты подошли бы для нашего лечения. У меня есть одна идея. Я представляю, как вы с Логаном относитесь к этому вопросу.

Сабрина смутилась. Вопрос о том, как серьезно должен быть болен пациент для испытания курса лечения, не представлял для нее особой сложности — они с Логаном целиком сходились во взглядах.

Для человека со стороны этот аспект касался лишь медицины, но для них это были еще политика и даже мораль. Подобно дельцам от бизнеса, многие амбициозные исследователи пытаются заранее обеспечить успех, обезопасив свой курс лечения пациентами с относительно хорошим здоровьем. Именно они дают цифры, определяющие успех.

Помолчав, она ответила:

— Как я отношусь к этому вопросу? Я сама еще не решила.

— Я думаю, ты захочешь иметь дело с пациентами примерно от пятидесяти до шестидесяти процентов по шкале Карновски.

Ссылка на стандартную таблицу состояния больных раком. Девяносто процентов или выше — те, которые вполне жизнеспособны, тридцать — прикованы к постели, а десять — умирающие. Если пятьдесят-шестьдесят, то здоровье пациента будет сдавать, амбулаторные больные быстро устают и постоянно теряют вес.

Она не могла спорить. Именно названные цифры — образцовые для того, чтобы понять эффективность соединения Q.

— А ты хочешь выше, шестьдесят — семьдесят?

— Восемьдесят пять и выше.

Она усмехнулась.

— Эти люди и так почти здоровы. Их вообще можешь приглашать на танцы. Или, — она хотела сказать кое-что покруче, — или вообще играть с ними в американский футбол.

— А что в этом плохого? Прекрасная игра.

Сабрина почувствовала, что краснеет. Сама в высшей степени разумная, она всегда терялась, оказавшись лицом к лицу с таким цинизмом.

— Послушай, Рестон, ты сам-то веришь в наше соединение? Мы с Логаном верим, и даже очень.

— Видишь ли, от этого зависит наша карьера. Надеюсь, ты понимаешь?

— Ну да, и лечение на столь объективной основе поможет твоей карьере?

— Не преувеличивай. Эти женщины и так больны раком груди.

Сабрина уже с трудом скрывала растущее презрение.

— При таком курсе, как наш, цифры, которые ты предлагаешь, просто смешны.

— Воспринимай мое предложение как повод для обсуждения. Мы можем пойти на восемьдесят процентов. Ну, может, чуть ниже.

— Не стоит обсуждать это сейчас. Мы поговорим, когда возвратится Логан.

Повернувшись к нему спиной, она с трудом пыталась взять себя в руки.

— И о чем мы тогда будем говорить?

— Не знаю.

— У итальянцев есть какое-то выражение вроде нашего — злость подчеркивает красоты?

— Что?

— Ну, что-то в этом роде.

Вдруг Сабрина почувствовала, как его руки обхватили ее талию, она ощутила его дыхание у себя на шее.

— Джон, что ты делаешь?

Он не двигался.

— Я думаю, конечно, может, и не самое подходящее время, чтобы попробовать. Я догадываюсь…

— Перестань немедленно!

— Ну, ты так хороша, что я просто не могу с собой справиться. Я целый день об этом думаю.

Она попыталась вырваться.

— Эй, не суетись. — Он поцеловал ее в шею. Она почувствовала его желание, когда он прижался к ней. — Ну, Сабрина… Ну что же такое — почему Логану можно, а мне нет?

— Хватит, сукин сын! — крикнула она по-итальянски, с силой вырываясь из его объятий.

Он поднял руки с непостижимой невинностью, как баскетбольный игрок, несправедливо обвиненный в нарушении правил.

— Ну да, я тебя не интересую. Но стоило хотя бы попробовать.

— Вон, Рестон! Немедленно!

— Ладно, не валяй дурака. Давай работать дальше.

— Немедленно вон отсюда!

Никогда он не слышал слов, произнесенных с таким холодом.

— Слушай, ну я же нормальный. Больше такое не повторится. — И он потянулся к стулу, на котором висела куртка. — Я действительно прошу прощения, Сабрина. — Джон застегнул молнию и отступил к двери.

— Пожалуйста, давай просто забудем все это, ладно? Это все только между нами.

Прошла половина конференции, прежде чем Логан понял, что вклиниться в личную жизнь Шейна совершенно невозможно, и он решил поговорить о соединении Q в самолете.

Самолет уже летел два часа, а он все пытался подыскать момент. Но, к его разочарованию, если не сказать — удивлению, он снова оказался пленником, вынужденным выслушивать все подробности похождений Шейна. Случилось так, что Кристина в конце концов оказалась на высоте. И, хотя она не стала выслушивать аргументы, что никак не может заразиться спидом, все произошло потрясающе неожиданно, они причудливо провели время — большую часть последнего дня читали вслух порнографические письма из журнала «Пентхауз».

— Несравненная женщина!

А потом, закончив свой рассказ, он спокойно задремал.

— Доктор Шейн, а есть ли какой-то специфический аспект конференции, который вы хотели бы обсудить? Я делал записи.

— Потом.

Логан немного поколебался.

— А со мной произошел очень интересный случай в здании, где работал Пауль Эрлих.

Шейн приоткрыл один глаз.

— О, знаю это место. Ничего заслуживающего внимания там не делают.

— Да нет, дело в другом. Просто я случайно спустился вниз по лестнице и нашел кое-какое оборудование. Очень старое. Мне кажется, оно из лаборатории Пауля Эрлиха.

Шейн сел и с искренним удивлением посмотрел на Логана.

— И какого дьявола?.. Что ты делал в этом подвале?

— Ну, я…

— Что-то прихватил? Сувенирчик?

Взволнованно Логан полез во внутренний карман пиджака и достал листок бумаги.

— Вот это.

— Ничего себе, парень! — Шейн протянул руку и взял листок. — Черт побери! А ты знаешь, что тебя могли бы арестовать?

Надев очки, Шейн быстро пробежал глазами листок.

— Я нашел его в ящике со старыми химическими реактивами.

— И?

— Ну, мне это показалось очень интересным.

— Почему? Какие-то каракули на пожелтевшем клочке бумаги.

— Вы правы. Но если присмотреться…

Шейн бросил на него тяжелый взгляд.

— Логан, когда, черт тебя побери, ты научишься выкладывать все начистоту? Мы оба понимаем — это самый первый вариант химической структуры, над которой ты работаешь со своей итальянской бабой!

Вот момент сам и представился. А Логан оказался к нему совершенно не готовым.

— Да, так оно и есть, — признался он.

— И что там написано?

— Что написано? — Он посмотрел на листок, будто впервые видел его. — Нужен перевод?

— Да, Логан. Мне кажется, это так называется.

— Хорошо, — заколебался Дэн. — Но самое главное — в рисунке.

— Полисульфонат ароматик.

— Язык очень странный, довольно высокопарный. Я подумал, может, это написал японец, один из сотрудников Эрлиха, для какого-то журнала…

Шейн отмахнулся.

— Давай-ка ближе к делу, Логан. Что значит для тебя эта находка? — Он помахал бумажкой. — Если что-то значит.

— Да. — Логан помолчал. — Да, она очень важна. — Я думаю, это соединение сперва разрабатывалось в Германии, еще давно. Найти бы этому подтверждение, вот было бы интересно.

— Логан, давай конкретно: важно или интересно? Ты ученый. И понимаешь, это не одно и то же.

Логан казался удрученным.

— Нет, не думаю, что находка много значит, во всяком случае, для научного определения…

— Правильно. Значит, ты развлекаешься, да? Или, черт побери, что-то другое? Я хочу узнать все, чем ты занимаешься. Все до мелочей.

Следующие два часа Логан рассказывал. Он начал с появления Ларри Тилли у него в кабинете. Шейн несколько раз нетерпеливо прерывал его резкими комментариями и откровенными вопросами. Но интерес его не угасал до самого конца рассказа.

— Соединение Q против рака груди? — сказал он в конце. — Что ж, должен признать, это кое-что новое. И на какой стадии вы сейчас?

— Я уверен, пока меня не было, Сабрина и Рестон уже изложили все на бумаге.

— Так вас трое? — спросил он подчеркнуто равнодушно.

— Пока.

Снова закрыв глаза, Шейн удобнее устроился в кресле.

— Похоже на вариант жизни втроем, если, конечно, после работы вы занимаетесь этим.

Логан прореагировал резче, чем собирался.

— Доктор Шейн, я не хочу слышать ничего подобного. Мы потратили слишком много времени на этот проект. И мы думаем о его реальном потенциале.

Шейн удивленно раскрыл глаза и пожал плечами. Было похоже, что он подумывал — не извиниться ли.

— О, ну прости меня, я же не сказал, что ты ее трахаешь. И вообще, почему ты со мной не так откровенен, как другие?

— Я просто пытаюсь вам объяснить, как много…

Но Шейн прервал его, успокаивающе пожав ему руку.

— Хорошая идея. На меня она произвела впечатление. Но я, конечно, хочу посмотреть ваши данные. И увидеть, что вы предлагаете.

— Значит, вы заинтересовались? Вы нам поможете? — спросил потрясенный Логан.

— А как ты думаешь, для чего я вообще взял тебя в это проклятое путешествие?

* * *

21 сентября 1919 года

Франкфурт

Своего рода юбилей — прошло ровно шесть лет с тех пор, как мы начали работать в лаборатории профессора Эрлиха. Кажется, как давно это было! И каким я был наивным. Я думал, что вот-вот мы найдем ответ! А теперь уже столько дней я в полном отчаянии, и мне кажется, результата не будет никогда.

В конце войны мы думали, что хуже быть не может. Но сейчас ясно, как мы ошибались. Голод. Нищие. И, естественно, то, что необходимо для работы, достать невозможно. Когда охотимся за крысами для лабораторных опытов в подвале, мы шутим — обнаружив, что мясные кладовые пусты, они разбежались.

Но я все еще делаю попытки. Сегодня утром закончил последний вариант соединения 74 — получились красивые белые кристаллы, они слегка темнеют, если их вынести на солнечный свет. Надеюсь, у них активность выше. Может, ответ заключается в размере молекулы.

Более чем когда-либо мне не хватает поддержки доктора Эрлиха и его совета.

* * *

Как и все из ее поколения, она до сих пор чувствовала себя молодой. Возможно ли, что прошло уже восемнадцать лет с тех пор, как она жила в Сакраменто, писала о местной политике для «Би»? Иногда, закрыв глаза, она видела себя такой, какой была в то время, — волосы до плеч, в смешных широких брюках, сидит перед старым тяжелым «Ундервудом», пытаясь успеть вовремя сдать материал.

Но сожаления редко посещали ее. Свой выбор — поступиться многообещающей карьерой — она сделала сама. И дело не только в изменившихся обстоятельствах, но и в том, как она стала себя ощущать. Четырнадцать лет назад, когда родился Чарли, ей захотелось остаться дома, и она была ужасно счастлива, что может себе это позволить. Она будет наблюдать, как растут ее дети, будет рядом с ними. Через семь лет, когда Элисон, ее второй ребенок, пошла в школу, прежняя жизнь казалась уже невозможной. Естественно, на первое место вышла карьера Джона. Сакраменто остался в приятных воспоминаниях. На месте их старого дома выстроен другой, огромный. И теперь, когда она заходила в редакцию, ее поражала тишина — грохочущие машинки заменены компьютерами. И всякий раз она появлялась там с мужем.

Честно говоря, иногда ей было обидно — нелегко жить в тени восходящей политической звезды. Ей не очень нравилось, что, когда он выходил на публику, его взгляд становился тяжелее, а на лице непроизвольно появлялась деланная улыбка. Его частые разъезды плохо сказывались на детях.

Но она все еще утверждала, что ее брак удачный, и в отличие от большинства супружеских пар она и впрямь так думала. Может, он не был таким крепким и солидным, как у ее родителей, но времена изменились, стали труднее, и разве отчасти не амбиции Джона явились причиной, по которой она вышла за него замуж?

И, кроме того, она его уважала. Только она одна знача, как серьезно он относится ко всему и как близко к сердцу принимает компромиссы, на которые вынужден идти. И как часто, даже в самой трудной ситуации, он изо всех сил пытается остаться верным самому себе. Тому лучшему, что в нем есть. Она воспринимала себя как важную составную часть происходящего, как его партнера, друга. И он ей полностью доверял, может, даже больше, как она теперь понимала, чем она доверяла ему. Почти целую неделю после первой ноющей боли в пояснице она не говорила ему ничего, и доктор продолжал ее успокаивать. Он из предосторожности предлагал сделать биопсию. («Предосторожности для кого? — подумала она несколько непочтительно. — О чьем будущем НА САМОМ ДЕЛЕ он беспокоился?»)

Наконец она согласилась сделать биопсию — это легче, чем продолжать сопротивляться. И потом она перестанет думать об этом.

Но она решила пока ничего не говорить Джону. Неподходящее время — его голова забита другими проблемами. Она расскажет ему потом, когда станут известны результаты. И когда она отбросит свой страх и все прояснится.

Биопсию назначили на послезавтра. Посмотревшись в зеркало, она снова успокоилась. Оттуда на нее смотрела не больная женщина, а такая, какой она себя ощущала. Невероятно молодая.

* * *

Глядя на текст, безумно уставший, Рестон вдруг расхохотался. Логан и Сабрина, сидевшие в другом углу комнаты, подняли на него глаза.

— Не знаю, как вы, ребята, но я читал это обоснование столько раз, что уже ничего не соображаю, словно оно написано на древнегреческом.

— Мы все устали, Рестон, — резко проговорила Сабрина. — Но это не причина для того, чтобы прекратить работу.

— Я хочу сказать, — Рестон пропустил мимо ушей ее фразу, — знаете, как я уже читаю: вместо «обеспечить подходящее лечение» — «обеспечить подходящую проститутку». И еще удивился: не могли же мы вставить что-то этакое, уж совсем пикантное.

— Бьюсь об заклад, как раз эта фраза заинтересовала бы их, — сказал Логан.

— Особенно Шейна, — кивнул его друг.

Логан рассмеялся. Он рассказал им все до мелочей о своих беседах со старшим коллегой.

— Не над чем смеяться, — резко бросила Сабрина. — Я не думаю, что Шейн хочет получить протокол, над которым можно хохотать. Тем более комитет, которому этот документ будет представлен.

Логан снова почувствовал неловкость. Что с ней? Отчего столь внезапная потеря чувства юмора? И эта устойчивая неприязнь, враждебность к Рестону?

Он ощутил это сразу после возвращения из Германии. В тот вечер за обедом Сабрина рассказала ему об их разногласиях по поводу пациентов.

— Это серьезное дело, — произнесла девушка ровным голосом. — Я знаю, тебе нравится Рестон, но я не думаю, что нам стоит принимать его в свою компанию.

Логан понимал не хуже нее, что здесь есть о чем подумать. Но когда он подошел к вопросу вплотную, то обнаружил, что Рестон рассуждает разумно. Действительно, он весьма убедительно изложил свои аргументы, данные статистики по успешным результатам работы с протоколами за многие годы, чем серьезно подкрепил свою точку зрения, высказанную Сабрине. Но когда Дэн понял, что не выиграет, то больше не делал попыток отстаивать свою позицию.

— Итак, — спросил Логан, — насколько я понимаю, ты хочешь остаться с нами, даже если мы не можем гарантировать успех?

— Эх, ну что мне еще остается? Я хочу сказать, ничего другого я и не ожидал. Но чтобы дела пошли лучше, надо подчиняться большинству, даже если большинство ошибается. — И, открыв кейс, он вынул шампанское. — Я думаю, и тост есть подходящий. — Он многозначительно посмотрел на Сабрину. — Ну что-то вроде: «Один за всех и все за одного!»

Прошло еще несколько недель, и научные разногласия свелись к минимуму. Но отношение Сабрины к Рестону оставалось прежним. И Логан чувствовал — он еще не готов говорить с ней об этом. Раза два он пытался, но она отказалась признаться, в чем дело.

— Слушай, — воскликнул Логан, — мы все волнуемся насчет реакции Шейна. Так почему бы нам всем не попытаться расслабиться?

— Но я не нервничаю так, как ты, потому что Шейн лично от меня ничего не ждет.

— Ну спасибо, — усмехнулся Логан. — Очень здорово узнать, что ты всегда рядом со словами поддержки.

С тех пор как Логан привлек Шейна в советники по работе над проектом, тот смотрел на него как на многообещающего ученого. И Логан, конечно, рисковал больше своих коллег. Сперва Шейн держал его на расстоянии — пусть трое молодых сами разработают весь проект. И пусть воспринимают это разрешение как любезность. И теперь, уже изучив их работу, он даст им знать, готов ли он их поддержать.

— Ну что ж, — вздохнул Логан. Он посмотрел на часы. — Как вам нравится — этот сукин сын опаздывает!

— Что касается меня, — пожала плечами Сабрина, — я не беспокоюсь. Работа хорошая.

Вздохнув, Логан закрыл свой экземпляр протокола из пятидесяти пяти страниц плюс перепечатки шести статей и других данных. Все это вместе походило на солидный годовой отчет.

Конечно, это лишь часть дела. Даже с поддержкой Шейна их задача остается не из легких. Произвести впечатление на скептиков из отборочного комитета, убедить их, что, несмотря на молодость и неопытность, они целиком отдались своей идее, что они изобрели новый метод, что работают над чем-то очень перспективным, — дело трудное. Да еще подать это так, чтобы их цели воспринимались как вполне реальные и достижимые, но в то же время чтобы надежда на успех не казалась скромной.

Они придумали такое название: «Вторая фаза клинического лечения метастазирующего рака груди с помощью соединения Q», тем самым придавая своему предложению оттенок вычисленной осторожности, как если бы авторами являлись опытные, знающие ученые, уверенные в том, что мир никогда не выдает всех своих секретов.

В то же время они горели желанием получить разрешение. Поскольку с соединением Q не проводились клинические опыты как с антираковым агентом, то можно было только предполагать, как пациент прореагирует на этот курс. Но это, считали они, дело времени. Надо выяснить токсичность, короче, сделать то, чем другие исследователи иногда с готовностью пренебрегали.

Итак, упорная бригада внимательно относилась к каждому аспекту курса лечения, над которым работала. После принятия трудного решения относительно пациентов, подходящих для курса, осталась техническая сторона лечения. Например, доза и расписание приема лекарств. Поскольку соединение Q не абсорбировалось, если его принимать внутрь, то возможно только одно — внутривенное вливание. Только оно могло быть эффективным. Причем возможны два варианта — через капельницу или путем сильной дозы разового впрыскивания.

После долгих вечеров бесплодных размышлений они выбрали капельницу. В конце концов, с этим вариантом меньше гадания на кофейной гуще. Способны ли раковые клетки погибнуть от поддержания постоянного уровня лекарств в крови? Или они могут быть разрушены только в случае перебора токсинов — случае, при котором могут подвергнуться риску и здоровые клетки?

В конце концов, возможно, именно это и определило их выбор: капельница — дело более осторожное, значит, и решение, принятое ими, будет более ответственным. К такому выводу они пришли, ухлопав уйму времени в нескончаемых спорах.

— Извините, — сказал Шейн, наконец появившись в квартире Логана с опозданием на сорок минут. — Парень из службы здоровья зашел ко мне, и я никак не мог от него избавиться.

— Все в порядке, доктор Шейн.

— Эти ублюдки-бюрократы, наверное, никогда не отдыхают. Требуют описания каждого проклятого клинического курса в институте. Можете поверить? А сами ни черта не понимают, что там написано.

Логан нетерпеливо кивнул.

— Правильно. — Интересно, до какой степени Шейн намерен им доверять?

— Ну что же. Рад видеть вас всех. Мне нравится — немножко таинственно, секретно, и я уверен, что нет хвоста.

— Ваше пальто, доктор Шейн?

— Логан, я Сеф. Ну сколько раз тебе про это напоминать?

Логан решил, что это хороший признак.

Он улыбнулся.

— Ваше пальто, Сеф?

— Нет. Меня дома ждет Элис, и я в конце концов должен уделить ей внимание. И то, что я собираюсь сказать, не займет много времени.

Это прозвучало, как удар в солнечное сплетение, но Логан не подал вида.

— Неплохое местечко, — огляделся Шейн.

— Спасибо.

— Ну так что, ты меблировал квартиру через Армию спасения или даже через «Гудвилл»?

— В общем-то, доктор Шейн, извините, Сеф, через «Икеа».

— Что с тобой, Логан? У тебя совсем плохо с чувством юмора?

— Да, это не самое сильное его качество, — заключил Рестон.

— Я думаю, — ровным голосом сказала Сабрина, — сейчас нас всех волнует только одно — что вы думаете о нашем предложении.

Шейн засиял, взглянув на нее.

— Хоть у одного из вас хватило духу заговорить прямо! — Он расстегнул пальто и бросил его на стул, а из внутреннего кармана мятого твидового пиджака вынул экземпляр этого самого предложения. Листки были в таком виде, как будто над ними хорошо поработали.

— А у вас есть что-нибудь выпить?

— Пожалуйста, доктор Шейн…

Шейн мрачно посмотрел на Логана.

— Это хорошо. Очень хорошо.

Теперь Логан снова смог вздохнуть. Потом, переведя дух, спросил:

— Вы действительно так думаете?

Шейн посмотрел на Рестона, потом на Сабрину, на их лицах отразилось удовольствие или просто облегчение.

— Подождите минутку. Это совсем не значит, что вы обойдетесь без критики. — И тотчас, как бы раскаиваясь, что позволил им испытать краткий миг радости, начал: — Мне не нравится капельница. Нужно впрыскивание.

— Мы много думали, — осмелился вставить Логан. — Почему вы считаете…

— Да потому, что ваше дело — рисковать, — нетерпеливо бросил Шейн. — Идти не на безрассудный риск, а на стоящий того. Какой уровень воздействия вы собираетесь получить?

— Очень низкий, — тихо ответил Рестон.

— Не давайте мне тех ответов, которые я хотел бы услышать. Скажите мне то, чего я еще не знаю. Какой уровень токсичности даст это лекарство?

Рестон покраснел.

— Высокий.

— Черт побери, правильно. При лечении вашего приятеля Тилли, как вы знаете, его надпочечники полетели. Так чего вилять? Рак его все равно убьет. Так почему не ударить по раковым клеткам как следует?

— Мы как раз стараемся свести опасность к минимуму, — пояснил Логан. — Мы хотим завершить работу с живым пациентом.

— Да бросьте. Когда приступаешь к лечению такой болезни, ты невольно стоишь перед реальностью фатального исхода. Вы ведь все равно травите людей, причем больных, которые на волосок от смерти. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

Наступило молчание.

— Доктор Шейн, мы говорим о терапевтической основе, мы хотим пробить брешь в лечении. Доза, ядовитая для раковых клеток, ядовита и для здоровых.

Он согласно кивнул.

— Вы понимаете задачу. И грань очень тонкая… Даже для самых хороших лекарств. Так вот, наша задача и состоит в том, чтобы найти эту грань. И что отличает великих врачей от болтунов, так это желание идти до конца и не дрогнуть. Конечно, легко сказать, да трудно сделать.

Шейн изучающе оглядел слушателей. Сабрина ухватила суть. И Рестон, если с ним вести дело по-хорошему. Но Логана, казалось, он не убедил.

— Слушай, — продолжил Шейн, обращаясь к Логану. — Дело не в том, что я не понимаю твоего порыва. Ты даешь пациентке внутривенно менее токсичную дозу, и она тебя готова любить до смерти. И всем говорит: «Мой доктор — гений. Он дает мне химиотерапию, и никаких побочных эффектов». — Он многозначительно замолчал. — Но ты знаешь, что ты делаешь? Ты убиваешь ее своей добротой. — Он умолк, и лицо его стало таким серьезным, каким Логан его никогда не видел. — Твоя работа — найти лечение. Вот и занимайся этим. И не важно, кто ты — святой или дерьмо. И можешь не волноваться о своей популярности.

Логан спорить не стал. За такую прямоту он еще больше начал уважать Шейна. Этот тип не только умен, но и с характером, что не менее важно.

Но все же Логана что-то беспокоило. Не важно, насколько добрыми намерениями был продиктован совет Шейна, не важно, как все убедительно звучало, но… Шейн ничего не теряет. Логан и его команда, работающая над соединением Q, не может пойти дальше без его благословения, но если их постигнет крах, то это крушение для них, а не для него.

— А как насчет надпочечников? — не унимался Логан. — От дозы, которую вы предлагаете, у каждой пациентки они выйдут из строя, как и у Тилли.

Шейн пожал плечами.

— А ты в качестве профилактики давай им гидрокортизон. Он нейтрализует токсичность лекарств и обеспечивает выработку гормонов.

Логан уже думал об этом.

— Но это, может, только для начала. Нам, видимо, придется иметь дело с разрешительной комиссией, и кто знает, сколько еще вопросов возникнет. — Он помолчал. — Ну что же, я полагаю, это те мосты, которые нам предстоит перейти.

Шейн улыбнулся. Он понял, что Логан склонился к его варианту.

— Но, слава Богу, у вас есть я, который посоветует, как это сделать.

— Так мы можем на вас рассчитывать?

— Естественно. — Он встал и потянулся за пальто. — Кстати, когда вы будете переписывать обоснование, я бы вам посоветовал несколько смягчить текст, чтобы разрешительная комиссия сосредоточилась на главной задаче, а не на возможных побочных эффектах.

— Мы просто хотели быть честными и ответственными.

— Слушай, мне наплевать на то, чего ты опасаешься. Комитет в любом случае все понимает. И не забудь, Логан, теперь мы все по одну сторону баррикады.

* * *

В тот вечер, когда Рестон ушел, Логан вынул свою бутылку шампанского. «Редерер кристалл». Он отдал за нее сорок баксов. Все было продумано еще несколько недель назад. Просто удивительно, как быстро он почувствовал, что спадает напряжение.

— Что-то не так? — спросил он Сабрину, когда они пили по второму бокалу. И, поскольку он испытывал легкое раздражение, фраза прозвучала с другим оттенком. — Черт побери, что не так?

— Я немного устала.

Он обнял ее.

— Привыкай, настоящей работой еще и не пахло.

— Этот Шейн, — произнесла она, вымученно улыбаясь, — у него какая-то грязноватая мораль, но он не скучный.

— Все что угодно, только не это! Приставь к нему шарманщика, наряди в цирковой костюм, и он пройдется на руках по улице. — Логан помолчал. — Единственное, чего хотел бы я, чтобы он перестал отпускать эти свои непристойные реплики.

Она внимательно посмотрела на него. С самого начала лицо Дэна понравилось ей, это лицо порядочного человека. Глубокие морщины — свидетельство того, как она понимала, что у него есть характер.

— Но он не хочет оскорбить. Наоборот, его манера — свидетельство того, что ты ему нравишься.

— Да, но чуть больше такого дружеского расположения, и я готов застрелиться.

Несмотря на кажущуюся самоуверенность, Логан, как она убедилась, был легко ранимым человеком. Поскольку сама она вела налаженную размеренную жизнь, то не могла претендовать на глубину понимания других. Логан был ей симпатичен. И от этого она испытывала неловкость. Отдавшись своей карьере не меньше, чем он, Сабрина не хотела тратить время попусту, осложнять свою жизнь романтическим увлечением. Конечно, этот парень интересовал ее больше, чем кто-либо за последнее время, но она все отчетливее убеждалась в правильности его слов — смешивать личные и профессиональные отношения не стоит, это может обернуться ужасной ошибкой.

— Извини, Логан, — сказала Сабрина, — сегодня нам следует чувствовать себя счастливыми.

— А кто говорит, что я несчастлив? — Он улыбнулся. — Ты шутишь? Единственное, чего мне не хватает в данный момент, это большой гаванской сигары.

Она засмеялась. Но он понял, что расстояние между ними даже не начало сокращаться.

— Давай-ка посмотрим на это вот так. Мой крест — Шейн, а твой — Рестон.

Рестон! Конечно, он загвоздка в данной ситуации. Стоит ли ей открыться Логану? Несколько раз она была близка к этому, но удерживала себя прагматическим вопросом: а как это может отразиться на их работе? Что сейчас самое главное? Чтобы хорошо двигался их протокол. Рестон полезен в этом деле.

— Ну, — сказал он вдруг довольно весело, подумав про себя, что если она смутится, то пусть это останется шуткой. — Я думаю, пора отметить это дело. — И он кивнул в сторону спальни.

— Нет еще, Логан. Мы так хорошо сидим. — Однако Сабрина буквально разрывалась. Их отношения могли стать угрозой работе. Она не доверяла Рестону. А Логан, наоборот, полностью. Иногда она чувствовала, что едва ли способна довериться целиком и своему любовнику-коллеге. Даже в научных делах.

Она потянулась к шампанскому.

— Я тебе кое-что покажу. Мы сможем это оставить между нами?

— Ну что еще? Животное, овощи или минерал?

— Я серьезно, Логан. Я нашла статью. О Накано. Ничего особенно важного, но я бы не хотела, чтобы Джон Рестон про это знал.

Ах, Господи. И когда она успела так невзлюбить Рестона?

— Согласен. Но что за черт! Джон вообще не интересуется историей. Он думает — это просто бессмысленно.

— Так ты обещаешь?

— Да, если хочешь.

Она поднялась, пересекла комнату и вынула из портфеля бумаги.

— Вот, — сказала она, протягивая ему листки. — Немного, но кое-какие новые детали.

Это был ксерокс газетной вырезки за 18 августа 1923 года. Три абзаца из немецкой газеты «Франкфуртер альгемайне цайтунг». Просто объявление. Доктор Микио Накано, директор отделения медицинской химии компании «И. Г. Фарбениндустри» завтра выступит на заседании франкфуртской лиги «Жены войны». Тема: «Успехи „И. Г. Фарбениндустри“ в борьбе против болезней человека». В заметке говорилось, что докладчик — японец, помощник знаменитого Пауля Эрлиха. И указан его возраст — тридцать четыре года.

— Где ты откопала?

— Я связалась со всеми крупными химическими фирмами Германии и просила сообщить, известно ли им что-нибудь об этом человеке.

— Но «Фарбен» больше нет…

Они оба знали об уроке, полученном гигантской химической монополией из-за неправильного использования научного потенциала, — эта фирма с энтузиазмом участвовала в программе геноцида Третьего рейха, вплоть до применения рабского труда в Освенциме. Союзники распустили ее сразу после войны, а директоров объявили военными преступниками.

— Да, ее нет. Но есть компания-наследница, «Хехт». Это хранилось в ее архивах, единственные сведения об этот человеке. — Сабрина улыбнулась. — Немцы мало что выбрасывают.

— Значит, мы были правы насчет этого парня. Он работал с Эрлихом. — Логан посмотрел на нее. — Ты знаешь, ты просто фантастическая женщина! Ты понимаешь?

— Да нет, я просто любопытная, как и ты. Но мы так мало знаем о его работе.

Но Дэн видел, что сейчас Сабрина стала сама собой. Ее привычная напряженность и осторожность сменились небывалой открытостью.

— И ты очень красивая, — вырвалось у него. — И, я думаю, ты заслужила еще шампанского.

— Нет, спасибо. — Она взяла его руку и нежно поцеловала. — Я думаю, теперь время подошло. И мы выполним всю программу нашего праздника.

* * *

18 августа 1924 года

Леверкузен

Зачем я согласился работать в «Фарбен»? Они используют меня как ученую мартышку. И мне пришлось всю вторую половину дня потратить на выступление с этой речью. Я — с моим немецким! Естественно, было тяжело не только аудитории, но и мне самому.

Вот еще одно доказательство, что «Фарбен» мало интересует проект. Герр директор Амброс, который когда-то поддерживал меня, сейчас говорит, что слишком много лабораторного времени тратится на мое соединение. И это задевает коммерческие вопросы. Сейчас труднее, чем когда-либо, получить время для работы в лаборатории.

Прошлой ночью не мог спать. Что для меня хуже? Потерять работу или сохранить ее?

Соединение 157 бесполезно. Оно не сохраняется при комнатной температуре и плохо растворяется в водной среде.

Завтра начну работу над соединением 158.

* * *

Логан чувствовал себя несколько неуверенно, когда на следующий день появился в больнице и начал утренний обход. Меньше всего сейчас ему хотелось иметь дело с Рочелл Боудин.

За последние месяцы Рочелл стала еще более трудной пациенткой. И, хотя Логан гордился умением справляться с такими больными, ему уже требовались физические усилия, чтобы сохранить обычную манеру поведения и держаться с ней ободряюще спокойно. Почти каждый день, даже когда ему не полагалось быть в больнице, Логану передавали желание Рочелл видеть его. Если она не жаловалась на дозировку лекарства, то плакалась на больничную еду или хотела обсудить с ним телепрограмму об исследованиях в области рака, которую видела накануне вечером: ей показалось, что это имеет отношение к ее курсу лечения.

Логан понял, хотя и поздно, что сам виноват — разве не он приложил такие усилия, чтобы выказать особое расположение к ней? И больная восприняла это как должное, считая себя вправе претендовать на исключительное отношение. Теперь едва ли она захочет иметь дело с каким-то другим врачом в институте.

Истинная причина ее капризов заключалась в том, что ей хотелось иметь друга. Особенно в последние несколько недель. Муж Рочелл, Роджер, поначалу проявивший полную преданность, совсем исчез из виду. Логан заметил: в ее голосе все меньше убежденности, когда она говорит, что муж занят делами.

Да, такой сценарий развития всегда горек. Серьезная болезнь — истинная проверка связи между людьми, выявляющая, действительно ли они любят друг друга. И, будь на месте Рочелл другой человек, Логан проникся бы откровенным сочувствием и к нему.

Его отношение к Рочелл диктовалось протоколом и частью курса лечения, которым руководил этот отвратительно непредсказуемый Ларсен. Со стороны Логана требовались четкость и исполнительность, потому что на карту было поставлено его будущее.

Смывая холодной водой остатки сна, Дэн вдруг почувствовал, что кто-то наблюдает за ним. Сестра Леннокс.

Он повернулся и угрюмо посмотрел на нее. Эта женщина всегда приносила ему дурные новости.

— В чем дело?

— Мне бы очень не хотелось беспокоить вас из-за этого, доктор…

— Боудин?

Она кивнула.

— Она спрашивает про вас со вчерашнего дня и сегодня, как только проснулась, снова. Ее беспокоит число лейкоцитов в крови по результатам последнего анализа.

— О Господи! — Вообще у него никогда не возникало этических проблем, он разрешал пациентам смотреть их истории болезни. Но Боудин злоупотребляла этим, требуя показывать ей результаты анализов раньше, чем врачам. И очень часто толковала их неверно. — А что там?

— Сорок две сотни. У меня здесь, с собой.

Она протянула Логану листок, и он быстро просмотрел его.

— Ага… Я думаю, она снова захочет снизить дозу. Так ведь?

Сестра кивнула.

— Да, именно этого она и хочет.

— Господи! Что за!..

— Желаю удачи!

— Да. Если бы дело было только в ней. — И он понуро пошел по коридору к палате Боудин, моля об одном, и это стало уже привычным: свести разговор к пяти-десяти минутам, причем с наименьшими эмоциональными потерями.

— Доктор Логан?

Логан был так занят своими мыслями, что почти не обратил внимания на голос за спиной.

Или это, может, потому, что голос звучал непривычно сдержанно?

— Доктор Логан.

Он повернулся и с испугом увидел… Стиллмана.

— Доктор Стиллман, — заикаясь, произнес он. — Простите, я не слышал.

Старший коллега подошел к нему, протягивая руку и улыбаясь.

— Нет проблем. Я просто хотел узнать, не найдется ли у вас нескольких минут для разговора.

Логан колебался.

— В общем-то я иду к пациентке. Но если это займет…

— А к кому?

— Рочелл Боудин.

— Счастливчик! Да, надо быть поосторожней, если хотите, чтобы Ларсен не вцепился вам в задницу. — Он еще раз улыбнулся, давая понять, как хорошо он понимает коллегу.

— Ну а потом загляните ко мне.

Входя к Рочелл, Логан надел привычную маску любопытства и взволнованности.

— Доброе утро, Рочелл, — с искусственной живостью приветствовал он больную. — Мне передали, что вы хотите меня видеть.

Она сидела на кровати, обложившись подушками, и смотрела по маленькому телевизору, свисающему с потолка, передачу «Доброе утро, Америка».

— Где вы были вчера?

— Рочелл, — сказал Логан с подчеркнутым терпением, — вы же знаете, у меня по средам не больничный день. Я был в клинике для обследований.

— Я имею в виду вчера вечером. Обычно вы навещали меня по вечерам.

Он не мог этого отрицать. Раньше он проводил время с пациентами и в свои нерабочие часы. И это так выгодно отличало его от институтских боссов. Но с тех пор, как он начал работать над соединением Q, об этом не могло быть и речи.

— Послушайте, Рочелл, мне жаль, но сейчас у меня очень напряженное время. — Он откашлялся. — Мне сказали, что вы хотели поговорить со мной.

— Вы видели результаты моих последних анализов?

— Да, они со мной. — Он попытался изобразить симпатию, какую только мог. — Я знаю, вам кажется низким число лейкоцитов, но, уверяю вас, это не опасно.

И правда, после того как семь месяцев подряд химия разрушала ее костный мозг, Боудин держалась отлично.

— Я не просто хочу уменьшить дозу, я настаиваю на этом.

— Рочелл, вы прекрасно знаете, что согласно курсу лечения…

— Я и так уже достаточно больна, — оборвала она его. — Почему вы не можете дать мне перерыв?..

— Рочелл, пожалуйста, вы знаете, что я, что мы все… думаем только о ваших интересах.

— Правда?! — вдруг по-детски воскликнула она. — Иногда я этого не замечаю.

— Послушайте, вы подумали о том, о чем мы с вами говорили в последний раз?

Речь шла об имплантации специальной метки под ключицу. Дело в том, что у пациентов, долго принимавших химию, сосуды, близкие к поверхности, сужаются и становятся почти невидимыми. Внутривенные вливания от этого очень болезненны, а при наличии метки процедура стала бы очень простой, все равно что вставить вилку в розетку.

— Не знаю, — сказала она. — А это больно?

— Рочелл, мы уже говорили, боль будет минимальная. Хирургу понадобится всего пятнадцать минут, он сделает все под местной анестезией. А когда вы закончите химиотерапию, эту штучку легко удалят.

— Вы думаете, мне стоит это сделать?

В другой раз к этому вопросу Логан отнесся бы вполне нормально, но сейчас он почувствовал раздражение.

— Да, конечно.

— Ну, если вы так говорите… тогда я согласна.

— Хорошо. Я думаю, вы правильно решили. Я скажу хирургу, доктору Рудману, чтобы он пришел. — Он посмотрел на часы. — Рочелл, сегодня у меня тяжелое утро. Может быть, вы поговорите еще с кем-нибудь из врачей?

— Я больше ни с кем не хочу говорить.

— Ну хорошо, мне надо идти. — Он повернулся и направился к двери.

— А попозже вы навестите меня?

Но Логан притворился, что не слышит, и, не останавливаясь, пошел к Стиллману.

— Ну, как дела? — спросил коллега, и голос его по-прежнему звучал ласково, что насторожило Логана.

Логан покачал головой.

— Это не женщина — кошмар.

Стиллман рассмеялся.

— Ну что ж, садитесь, расслабьтесь. — Он указал на стул у стола. — Кто знает, может быть, мы все так устроим, что вам больше не придется иметь с ней дело.

Логан улыбнулся. Какого черта, куда он клонит?

— Это было бы здорово.

— Я почти не видел вас в последнее время. Чем занимаетесь?

Логан пожал плечами.

— Да ничем особенным. То одно, то другое.

— То одно, то другое? Звучит так, что вы могли бы тратить свое время с большей пользой. — Он умолк, подавшись вперед. — Нет смысла ходить вокруг да около. Я хочу взять вас в свою бригаду.

— В свою бригаду? — Логан был ошарашен. — Это правда?

— Лекарство, о котором я говорил с вами и с этим, как его там?..

— Джоном Рестоном.

Стиллман кивнул.

— …Так это лекарство почти готово, чтобы начать курс. И я собираюсь сформировать бригаду.

— Бог мой! Невероятно!

Если Стиллман и не почувствовал в голосе Логана должного энтузиазма, то не подал виду.

— Я знаю, мне не надо вас уговаривать, Логан, но должен сказать, это будет потрясающее лекарство, и все, кто станет работать с ним, получат свою долю славы.

— Невероятно лестное предложение, спасибо.

Стиллман отмахнулся.

— Да ладно, речь не о том, я хочу взять вас, потому что вы профессионал. Я видел, как вы работаете в клинике и в палатах с пациентами. Отбор пациентов, кстати, очень важен для лечения.

Стиллман ждал ответа, но Логан просто кивнул, а тот продолжал давить на него.

— Нет необходимости говорить, что работа идет хорошо и что ваше имя появится в газетах. — Он засмеялся. — Ну, конечно, не как ведущего исследователя, но, во всяком случае, оно там будет.

Логан понимал, какое это необычное предложение. И в других обстоятельствах оно бы много значило для его карьеры. Логан понимал, нужна весомая причина для отказа.

Но он снова кивнул. Потом решил рискнуть.

— Сэр, а вы можете рассказать мне про ваше лекарство?

Вопрос молодого исследователя звучал весьма дерзко. Но Стиллман, уверенный в себе ученый, воспринял его великодушно.

— Что ж, как я уже говорил, главная задача лекарства — помешать росту опухоли. Но более детально я не готов рассказать.

Еще не готов? Логан удивился. Не готов, а лекарство, кажется, накануне представления комитету? Что-то не вяжется.

— Сэр, но, если я соглашусь участвовать в проекте, я хотел бы знать несколько больше.

— Ах, вы хотели бы! — Стиллман откинулся на спинку стула. — Ну, для начала — лекарство будет самым новым, самым свежим, ни на какое другое не похожим, и пресса просто проглотит его.

— Великолепно.

— Вы, — добавил он, — будете дураком, если не воспользуетесь шансом.

И вдруг, пока он сидел там, его осенило: он мог поклясться, дать голову на отсечение, что Стиллман со своим лекарством на нуле! Это один из вариантов старого лекарства, вот почему он ничего не может толком рассказать.

Так что курс лечения Стиллмана ничуть не угрожал соединению Q. Стиллман думал только о завтрашнем дне — как бы сделать рекламу и получить фонды под лекарство.

— Могу я немного подумать? — тянул время Логан. — Я хочу сказать, это очень серьезное решение.

Во взгляде Стиллмана блеснуло раздражение. Но он справился с собой.

— Конечно, — ответил он. — Безусловно. — Он поднялся, протянул ему руку. — Я и другим говорю, что одно из ваших качеств, которое мне нравится, Логан, — отсутствие импульсивности.

* * *

Логана и его помощников с самого начала заботило одно — прежде чем их протокол предстанет перед комитетом, его должен просмотреть человек, который меньше всех будет рыдать от счастья, подписывая такой проект. Реймонд Ларсен.

А все очень просто — как глава медицинского отделения Ларсен руководил системой, в которую включался каждый новый курс лечения. Он расписывал койки, клинический курс, решал, будет ли лечиться пациент амбулаторно или стационарно, он распределял и повседневную работу между исследователями-первогодками.

Но то, что могло постороннему человеку показаться препятствием, Логан воспринимал как простое неудобство. На его взгляд, Ларсен никак не мог остановить их проект — ни один здравомыслящий ученый не станет выступать в роли человека, блокирующего разумную идею. И, что еще важно, соединение Q поддерживает Сеф Шейн. А Шейн в фаворе у самого Кеннета Маркелла, величественного предводителя Американского института рака.

Если что-то другое Ларсен и не понимал, то реальность институтской политики — несомненно.

Конечно, Логан ни на секунду не сомневался, что Ларсен воспримет такую новость с распростертыми объятиями. Незадолго до этого Шейн изложил последний аргумент, почему Ларсен не будет против:

— Знаешь, почему он вынужден цепляться за способных людей? Потому что у него самого нет ни грамма таланта.

Для главы медицинского отделения соединение Q являло собой двойное унижение: молодые ученые отклонили его попытки подружиться и, более того, прилепились к его заклятому врагу Шейну.

Само собой разумеется, Логану предстояло, по крайней мере, контролировать себя. И, идя по аллее к административному зданию в офис Ларсена, прижимая к себе пакет, в котором лежал окончательный проект с протоколом, Логан снова и снова репетировал про себя, что скажет старшему коллеге: как давно он трудится над этой идеей и как Шейн заинтересовался этим проектом, и он, Логан, очень надеется, что Ларсен тоже даст свою оценку их курсу.

Но он обрадовался, узнав, что того нет на месте.

— А можно это оставить у вас? — спросил он Элейн, секретаршу Ларсена.

Она посмотрела на него с любопытством.

— А что это?

Во время долгих сидений над курсами лечения прошлых лет у Логана и Элейн завязались дружеские отношения, теплые и искренние. И он решил сказать правду.

— В общем, это новый курс лечения.

— Твой? — И она посмотрела на него не то с удивлением, не то с недоверием. Логан не смог бы сказать точно. — Правда?..

— Да, мой и еще двух коллег. — Улыбаясь, он замолчал. — Я хотел даже принести цветы, чтобы расположить тебя к нашему делу, но подумал — уж слишком откровенно.

— А вообще-то мог бы.

— Когда, ты думаешь, появится доктор Ларсен?

— А что, ты и ему собираешься принести цветы?

Улыбка Логана получилась вымученной.

— Я просто хотел поговорить с ним, рассказать о нашем проекте…

— Я уверена, — сказала она, — ему понравится. — Она подвинула пакет на край стола и с подчеркнутой серьезностью вернулась к своим делам.

Когда Логан еще раз зашел в конце дня, Ларсен оказался на месте, а по его лицу Дэн сразу понял — прочел.

Но этот человек являл собой образец самообладания.

— Добрый день, доктор Логан, — кивнул он, выходя из своего кабинета.

— Добрый день, доктор Ларсен.

Повисло молчание. Разве не ясно, зачем пришел Логан?

— Сэр, может быть, у вас найдется несколько минут?

Ларсен посмотрел на часы.

— Боюсь, это совершенно невозможно. Через пять минут я должен быть в лаборатории.

— Понятно.

Ларсен пошуршал бумажками на столе секретарши и поднял на Логана глаза.

— Мы заняты одной очень интересной работой по формированию злокачественного генотипа. Очень интересное дело.

Логан молчал. Никогда раньше, ни разу, он не слышал, чтобы Ларсен заговорил о своем исследовании. Или выразил такой энтузиазм, как сейчас, вообще по поводу чего-то.

— Прекрасно, сэр, — наконец проговорил он.

— Да, ну что ж… так прошу прощения…

Логан вышел следом за ним в коридор.

— Доктор Ларсен…

Ларсен, ускорив шаг, не отзывался.

— Сэр, а в другое время я мог бы поговорить с вами?

— Я очень занят, молодой человек.

— Но я просто хотел сказать пару слов о…

Ларсен вдруг резко остановился и посмотрел Логану в глаза.

— О чем?

Логан вздрогнул от отчетливого гнева в голосе Ларсена. Но пути назад уже не было.

— Я просто подумал, может, вы прочитали то, что я оставил для вас.

— Да, я посмотрел. И что вы хотите услышать от меня?

Логан очень старался, чтобы его тон показался заискивающим.

— Ну, вообще-то, сэр, я был бы очень благодарен за совет, как сделать лучше…

— Совет? — улыбнулся Ларсен, внезапно зло усмехнувшись. — Очень хорошая работа, Логан. Мои поздравления вам и вашим друзьям. И доктору Шейну, конечно.

— Хорошо… Но, может, какие-то рекомендации?

Ларсен стоял и молча смотрел на него холодным взглядом.

— Я опаздываю, Логан. — И, повернувшись, широкими шагами пошел прочь.

Наутро весть о новом курсе лечения разнеслась по институту. Она была интереснее любой сплетни, даже о какой-нибудь любовной связи. Кто эти трое? Как они сплелись с Шейном? Действительно ли добьются успеха?

Логану казалось, что большинство из тех, кто был на его уровне, относились к новости с симпатией, а если и завидовали, то умело скрывали за теплыми словами поздравлений.

— Это, наверное, здорово для всех нас, первогодков? — спросил кто-то. — А может, нам надо всех вас ненавидеть?

Но больше всего Логана беспокоила реакция Стиллмана. И она не заставила себя долго ждать. Во второй половине дня он увидел Стиллмана.

— Итак, — резко проговорил Грег, прежде чем Логан успел открыть рот, — как я догадываюсь, вы дали ответ на мое приглашение.

— Доктор Стиллман…

— Заткнись, гаденыш, твои объяснения меня не интересуют.

Логан уставился в пол.

— Я просто хочу, чтобы ты знал: я могу превратить твою жизнь в ад. Ты всадил мне нож в спину и теперь берегись!

— Ну, — вздохнул Рестон, — могло быть и хуже.

— Куда уж хуже!

— Он мог тебе сказать, что на самом деле думает.

Логан улыбнулся Рестону. Он знал, друг потрясен не меньше него самого.

— Спасибо. Твои слова вдохновляют.

— Слушай, Логан… — Сабрина, как всегда, мыслила практично. — Итак, мы просто узнали то, что и раньше было ясно, — Стиллман не будет рыдать от счастья, так ведь? И Ларсен тоже. Ну и кое-кто еще. И что они могут нам сделать?

Логан пожал плечами.

— Я не думаю, что уж очень много гадостей, особенно если нам удастся провести наше предложение.

— Совершенно верно. Я тоже так считаю.

— Я просто беспокоюсь, не навредят ли они нашему курсу с помощью комитета. Вообще у них было шесть недель, и если бы они хотели, то устроили бы нам веселую жизнь.

— Помнишь, ты мне говорил, что у меня легкая паранойя? Так вот, настала очередь то же самое сказать и вам. — Она перевела взгляд с одного на другого. — Наш курс сильный, и комитет это увидит. В конце концов, — она чисто по-итальянски закатила глаза, воздев руки к небесам, — в конце концов, от нас сие не зависит.

— Она права, — с жаром согласился Рестон, глядя на Сабрину. — Абсолютно права.

— Да, — снисходительно кивнула девушка. — Я права.

— Ну что ж, — сказал Логан, — сейчас мы ничего не можем сделать, кроме как следить за каждым своим шагом. Кто знает, на что они способны.

Мелкие неприятности посыпались сразу же. Внезапно сотрудники лабораторий, главная медсестра, фармацевты стали держаться с ними холоднее, не торопились выполнять обычные просьбы. Рестон как-то обнаружил, что без всякой видимой причины код, по которому он звонил из клиники в город, изменился. А нового пока нет. Следом за этим научный сотрудник второго года работы упрекнул его за то, что он выпил воды из графина в палате пациента. В резком тоне ему напомнили, что количество воды, выпиваемой пациентом, строго контролируется, будто эти несколько глотков имеют для статистики огромное значение.

А через неделю Сабрину вызвали к Питеру Кразасу и запретили угощать пациентов шоколадом.

— Он заявил мне, что у них строгая диета, — отчитывалась она в тот вечер. — Это, мол, исследовательский институт, и в нем разрешено использовать только исследовательские материалы. И к ним относится даже еда! Говорит, а сам улыбается, будто это очень остроумно.

— А так оно и есть, — кивнул Логан. — Потому что семьи тащат какую угодно еду больным. — Притянув Сабрину к себе, он почувствовал, как напряглись ее плечи. — Что же ты ему сказала?

— А что я могла сказать? Он — босс.

Этот эпизод больше других дал понять, какие намерения у недоброжелателей — подавить профессиональную веру в талант обращения с людьми, который и есть дар врача.

— Да брось ты, — отмахнулся Логан и снова подумал, как бы не забыть по дороге домой захватить аспирин, голова раскалывается. — Ну что мы можем сделать? Это все преходящее. Ну еще недели две — и мы предстанем перед комитетом.

Главное заключалось в том — и они все это знали, — по своей сути, работа с курсом шла хорошо. И, если бы недруги могли добраться до них, они бы не ограничились уколами по мелочам.

— Тебе легко говорить, Логан. — Она улыбнулась. — У меня в шкафу четыре фунта перуджинского шоколада. Там скоро заведутся мыши и тараканы.

— Мне легко говорить? А кому пришлось отдать свое место на парковке парню из Эстонии? И кто теперь полмили топает пешком от общей стоянки каждый день? — Он помолчал, голова болела, но ему удалось улыбнуться. — Я не рассказал тебе еще кое-что. Вот отгадай, кому теперь надо иметь специальное разрешение, чтобы получать тиленол из больничной аптеки? А?

Через десять дней, в воскресенье, то есть за пять дней до долгожданного заседания комитета, они проснулись от резкого телефонного звонка.

Это был Рестон.

— Уже принесли «Пост»?

— Ага, — ответил Логан.

— Так возьми ее, страница шестая, второй раздел новостей.

Он раскрыл и увидел заголовок: «Финансирование рака под вопросом». В статье плач по нехватке бюджетных денег на медицинское исследование самого высокого уровня. Но опытному глазу было ясно, что стоит за этим. Позиция Стиллмана. Сам он был подан как «всемирно известный», как «один из мировых специалистов в области рака груди», более того, как «человек, который стоит на пороге открытия нового лекарства с потрясающим потенциалом». А раз так, его работа должна получить соответствующую финансовую поддержку. А все другие лекарства не имеют никакого шанса для практического применения и лишь отвлекают деньги от чуда Стиллмана.

«Меня беспокоит спасение жизни реальных женщин, — сказал Стиллман репортеру, — а правительство слишком часто вкладывает деньги в разные фантазии. И мы удивляемся, почему у нас нет искомых результатов».

Логан позвонил другу.

— Я не думаю, что это предмет для беспокойства. Просто этот ублюдок выпускает пар.

— Неужели? — Рестон был в отчаянии и не очень верил словам Логана. — Ты правда так думаешь?

— Джон, еще раз прочитай, и повнимательнее.

На чем Логан сосредоточился, так это на вполне ясной цели атаки. Соединение Q. Оно не называлось, и никто бы даже не предположил, что недовольство Стиллмана вызвало лекарство, имеющее отношение к АИРу.

Логану стало совершенно ясно, что руки Стиллмана связаны. Он не мог рисковать имиджем института, который якобы так далек от мелочности, склок, он — бастион вдохновения и надежд, где мужчины и женщины выполняют волю Господа. В конечном счете, именно этот имидж института обеспечивал отличное финансирование, а значит, это касалось и всех них, занятых в этом деле.

* * *

Пока команда соединения Q ожидала за дверями конференц-зала на третьем этаже административного здания, уверенность Логана росла. Обмениваясь приветствиями с членами комитета, входившими в зал, молодые ученые чувствовали, что попали в общество пэров.

Они даже побеспокоились о внешнем виде. Под руководством Сабрины купили ради такого случая новые костюмы, традиционного покроя, но и не самые дешевые, почти как ее итальянский, темно-серого цвета в тонкую полоску.

Логану доверили представлять всю команду, и он должен был изложить членам комитета основные положения документа, только что ими прочитанного.

Из семи человек, входящих в комитет, с четырьмя Логан уже был накоротке — доктором Лореном Ростокером из хирургической онкологии, доктором Бренданом Херлихи из медицинского отделения, доктором Манелло из радиационной онкологии и с Мэрилин Леннокс, представлявшей службу медсестер. Остальные трое не были медиками, но представляли те сферы, с которыми медицинские учреждения должны сотрудничать. Среди них биоэтик из университета Джорджтауна, священник епископальной церкви из Анандейла, штат Вирджиния, и некто по имени Мэрион Уинстон из службы заботы о пациентах. И ему показалось хорошим предзнаменованием, что эта женщина приятного вида представилась им и каждому пожала руку, пожелав удачи.

Комитет заседал за закрытыми дверями не более пятнадцати минут, обсуждая в общих чертах курс лечения, потом молодых исследователей пригласили войти.

— Ну что ж, — начал Херлихи из медицинского отделения, он председательствовал, сидя во главе стола, — я сразу же должен сказать, что в этой идее много интересного. — Он остановился, ожидая, пока приятные слова дойдут до слушателей. — Однако, как вы понимаете, мы можем одобрить весьма ограниченное количество протоколов, и только отвечающих самым строгим критериям не только с точки зрения науки, но и с точки зрения этики. — Он кивнул в их сторону. — Ну а теперь, я полагаю, доктор Логан выскажется от имени бригады?

— Да, сэр.

Логан пересел на стул у противоположного конца длинного стола и улыбнулся.

— Дамы и господа, от имени моих коллег и от меня лично я хотел бы поблагодарить вас за время, которое вы нам уделили, и за ваше внимание. Я мало что могу добавить к тому, что вы уже знаете. Мы предлагаем использовать соединение Q для метастазирующего рака груди во второй фазе лечения. И, чтобы получить достойную статистику, мы полагаем, что нам нужны сорок пациентов на двенадцать месяцев…

Он как бы повел слушателей по тайнам соединения Q, чтобы каждому члену комитета, даже не медику, стало ясно, что это за лекарство.

— Я не претендую на то, чтобы заявить: мы знаем о действии этого лекарства больше, чем нам известно на самом деле, — сказал он, завершая свою речь, считая, что выбрал правильный тон — почтительный и искренний. — Но то, что мы уже наблюдали, — бесспорно. Совершенно очевидно, что лекарство способно блокировать чувствительные окончания на поверхности клетки и тем самым не давать опухоли прорастать дальше. Но самое удивительное то, что это лекарство существовало, но его никогда не использовали для тщательно контролируемого клинического лечения именно против этой болезни. Вот ситуация, которую с вашей помощью мы хотели бы исправить. Спасибо за внимание.

— А что насчет вашего документа?

Это была Уинстон, представительница службы заботы о пациентах.

— Простите?

— Ваша позиция зиждется на том, что документ отвечает нуждам женщин, которых вы намерены подвергнуть лечению? Он что, хорош для них?

Логан колебался. К чему она клонит?

— Мы думаем, что этот документ демонстрирует то, что и должен продемонстрировать, — наконец проговорил он. — То есть он дает сценарий развития нашего дела.

— Разве? Доктор Логан, как вы сами признались, лекарство очень токсично. Я не врач, но из достоверных источников знаю, что вы и близко не подошли к тому, чтобы рассказать нам обо всех возможностях побочных явлений. Вы не упомянули о возможности кровоизлияния в мозг, сердечного приступа.

Итак, эта женщина показала свое невежество. Из всех возможных побочных явлений вероятность названных ею была бесконечно мала. Однако Логан заволновался, что она может своим вопросом подстегнуть других. Ведь, следуя инструкциям Шейна, в последнем, окончательном варианте проекта предложения они лишь слегка коснулись возможных побочных явлений. Ему вдруг стало жарко.

— Мисс Уинстон, я не думаю, что возможно то, о чем вы говорите.

— Суть в том, доктор, — заговорил биоэтик, — что многие из нас отлично понимают — чем менее скрупулезны исследования, тем менее изучена отрицательная сторона лекарства.

В его тоне Логан услышал надменность, взбесившую его. Какого черта, откуда этот человек, который никогда в жизни не прикасался к больному, может знать о тщательности исследования? Он чувствовал, что почти готов кинуться через стол и вцепиться ему в горло.

— Что ж, — его голос звучал ровно, — все, что я могу сказать вам, так только то, что мы очень много над этим работали. Конечно, мы могли бы продолжить и перечислить другие побочные явления, но лишь чисто абстрактно. Суть в том, что надо как можно больше узнать об этом лекарстве.

— Понимаю, — сказала Уинстон, — и вы намерены использовать пациентов в качестве подопытных кроликов.

— Нет, я этого не говорил, это нечестно. — Логан остановился и внутренне собрался. — Ведь некая степень неопределенности всегда присутствует при испытании нового лекарства?

Он с надеждой посмотрел на медиков вокруг стола, на хирурга, радиолога и медсестру. Конечно, они на его стороне, но никто не произнес ни слова в его поддержку.

— Доктор Логан, — продолжала Уинстон, и ее голос звучал угрожающе, — мы ведь этот вопрос поднимаем не в вакууме. Всех нас должно беспокоить то обстоятельство, что наше общество за последние несколько лет уже не раз сталкивалось с такими врачами, которые больше заботились о своей репутации, чем о здоровье пациентов. Честно говоря, в вашем случае нас бы меньше волновали эти вопросы, если бы не некоторые аспекты вашей личности, привлекшие внимание собравшихся.

Он попытался улыбнуться.

— Мисс Уинстон, право, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Вас хоть как-то заботит Рочелл Боудин, пациентка института?

Логан почувствовал, как в животе у него что-то напряглось и его затошнило. Он тайком взглянул на Леннокс, но та смотрела вниз, делая какие-то пометки в блокноте.

— Да, я один из врачей, которые помогают лечить Рочелл Боудин.

— Из вашего ответа я уяснила, что вы прекрасно понимаете свою ответственность.

— Да. Я бы сказал, что даже слишком понимаю.

— Если честно, то пациентка не разделяет подобного мнения. Я лично беседовала с миссис Боудин. — Уинстон с мрачным триумфом потрясла записной книжкой. — Может быть, вам интересно узнать, что она говорит о вас? Вот послушайте. Она описывает вас так: «Самый равнодушный врач, которого мне довелось встретить в институте». Она говорит, что вы хронически безразличны к ее нуждам. И еще, снова цитирую: «Я чувствую, что он только хочет меня использовать». Она также полагает, что вы редко, а может, вообще никогда не говорите ей полной правды. — Она закрыла книжку. — Я могла бы продолжить.

Никогда в жизни Логан не сталкивался ни с чем подобным. По своей сути он просто не создан был иметь дело с такими интригами.

— Я бы тоже мог кое-что сказать о Рочелл Боудин, — запинаясь, проговорил он.

— И что же?

— А то, — добавил он, — почти каждый, кто имел с ней дело, знает, что это за пациентка. — Он посмотрел на Леннокс. — Я думаю, медсестра Леннокс подтвердит это.

Леннокс подняла глаза от своего блокнота и покраснела.

— Иногда она бывает слишком трудной.

— А вы знаете, что миссис Боудин проходит по одному из протоколов доктора Ларсена?

— Да, знаю.

— Ну что ж, я должна вам сказать, что доктор Ларсен полностью разделяет ее мнение относительно ситуации. Не собираетесь ли вы сказать нам, что доктор Ларсен некомпетентен и что он не способен иметь свое суждение?

Так вот в чем дело! Значит, Ларсен!

Логан почувствовал полную беспомощность. Все кончено. С этим невозможно бороться.

— Мисс Уинстон, я не знаю, что вы хотите от меня услышать, но я делаю все, что могу, для Рочелл Боудин, как и для всех остальных пациентов. Я…

— Послушайте, — вдруг прервал его знакомый голос, — это же абсурд. Здесь идет разговор не о том. — Логан безошибочно узнал голос и резко повернулся, чтобы убедиться. Конечно же, на пороге стоял Шейн. Трудно сказать, сколько времени он уже был здесь. — Вы хотите обсуждать документ? Прекрасно. Можете обвинять меня. Это я велел им укоротить его и подсластить. Но, Боже мой, вы же не выплеснете вместе с водой ребенка?

Все, находившиеся в комнате, понимали, а Шейн лучше других, никто не сможет его остановить. Он подошел к столу и встал рядом с Логаном.

— Для чего мы все здесь, черт возьми, собрались? Я имею в виду не эту комнату, а институт. В нашей стране рак — серьезнейшая проблема. И особенно рак груди. Так ведь? И я не думаю, что мы идем семимильными шагами к победе над этой болезнью. Смертность от нее на том же уровне, что и двадцать лет назад. Кто хочет, чтобы все так и продолжалось? Самое ужасное, что мы до сих пор не понимаем механизма болезни. И вот наши друзья предлагают идею, кажется, они нашли путь, как ударить по ней в самый корень. На мой просвещенный взгляд, основанный на двадцатилетием опыте, это новая рациональная идея, очень тщательно продуманная, она дает реальную надежду женщинам, которым уже не на что надеяться. — Помолчав и оглядев сидящих за столом, ожидая, когда же наконец они оценят всю важность сказанного, он добавил: — Поэтому я прошу вас отбросить в сторону политику, интриги, слухи, предположения, все это сейчас не важно. Мы знаем — никто из заболевших не думает ни о чем другом, как о попытке встать на ноги, и у них только один вопрос, они смотрят в глаза врачу и спрашивают: «Мне надо пройти этот курс лечения?» И, если тот уверен, что пациентка подходит, она идет на этот курс. Вот истина. Может быть, она не совсем укладывается в теорию из учебников, но именно так это и происходит. — Он перевел дыхание. — И я скажу вам еще одно. Если, Боже упаси, этой пациенткой была бы моя жена, я бы хотел, чтобы она прошла этот курс лечения, даже если бы мне не были известны рамки его токсичности.

Комитет заседал при закрытых дверях не больше получаса и принял решение. Соединению Q разрешили более мягкий протокол, сократили его размах, определили более строго контролируемую версию предложенного.

Надпись на бутылке шампанского, появившейся у дверей Сефа Шейна, не претендовала на оригинальность. Сделал ее Логан, и все трое подписались: «Мы никогда не сможем выразить вам свою благодарность».

* * *

Согласно указаниям комитета команда соединения Q должна была нанести удар — добиться положительных результатов на первых же пятнадцати пациентах. Это означало, что масса опухоли должна уменьшиться наполовину.

Задача пугающая. Но, несмотря на это, несколько дней после заседания Логан буквально летал. Наконец они получили возможность доказать, что лекарство и активно, и относительно безопасно.

Они знали, что их идея уязвима с точки зрения токсичности. Допустим, лекарство на пациентов не повлияет, конечно, это неудача. Но и она стоила их усилий. Но, если от лекарства пациентам станет хуже или вообще оно убьет их, — это катастрофа. И для врачей такая же страшная, как и для больных. Еще до Гиппократа в медицине утвердилась истина: жизнь пациента — святое. И если кто-то из врачей, несмотря на лучшие намерения, подрывает веру пациента в себя, может встать вопрос о его профессиональной непригодности.

Начиная исследования, они были полны решимости сделать все возможное, чтобы избежать подобного несчастья.

А это означало — на первое место надо поставить отбор пациентов.

— Легко, — сказал Шейн. — погубить хорошее лекарство плохим лечением. Наилегчайший путь — набрать тех пациентов, у кого вообще мало шансов на успех.

К сожалению, почти каждый потенциальный кандидат входил в эту категорию. Потому как после установления диагноза их уже лечили химиотерапией или облучением. А после этого, как правило, у пациента появляется сопротивляемость одной терапии, и она сохранится при применении другого лечения.

Таким образом, самое большее, на что они могли надеяться, — отобрать пятнадцать женщин, принявших минимальное лечение.

Отбор кандидатов затрудняло то обстоятельство, что Ларсен отказался выделить команде Q отдельный офис. Это означало, что им не могут звонить напрямую. Они должны полагаться на свои пейджеры, а потом перезванивать. Сами же они могли звонить только из общей комнаты, в которой обычно все больше отдыхали, чем работали.

Но Ларсен не мог помешать звонкам. Не мог он отказать им в доступе к общей системе телекоммуникации, связывавшей онкологический мир с внешним. Как и любой институтский протокол, он в виде краткого обзора работы по соединению Q был заложен в систему, доступную любому врачу, который мог напрямую соединиться с институтом.

Заложенное в систему описание курса лечения завершалось призывом: нужны подходящие кандидаты. По настоянию Рестона — в их трио ему лучше всех удавались формулировки, — этот призыв получился кратким и заманчивым. Для эксперимента нужна небольшая группа женщин с метастазирующим раком груди, без нарушений в крови или сердечных приступов. Контактный телефон Даниэла Логана из Американского института рака: 1–800–555–2002

Они ждали шквала звонков и были озадачены, когда в первые несколько дней поступил всего один запрос. И, когда Логан услышал сигнал на пейджере, он сразу направился в комнату молодых ученых, чтобы поскорее перезвонить.

Звонил врач по имени Жилетт из Браунсвилла штат Техас. По его голосу и вежливой манере говорить Логан решил, что это человек в возрасте. Его пациентка — миссис Мэри Дрэди.

— Она очень милая дама, — объяснял доктор, — и очень жаль, что с ней такое происходит.

Не имевший опыта в подобных беседах, Логан не знал, как себя вести. Может ли он задавать вопросы и если да, то какие? Насколько убедительно должны звучать его собственные высказывания о курсе лечения?

— Я очень сожалею, — сказал он. — Вы можете немного рассказать о больной?

— Да, ей сорок восемь лет, у нее два мальчика — подростка. Они играют в футбольной команде, хорошие такие мальчики, не из тех, которые доставляют слишком много волнений. Мы просто хотели сделать все возможное, чтобы ей помочь.

— Гм…

— И сегодня утром я позвонил в институт и обратил внимание на ваш новый протокол.

— Да, понимаю.

— А вы могли бы немного рассказать о нем?

Как же так, удивился Логан, его самого расспрашивают.

— Ну что же, он включает лекарство под названием соединение Q. У нас есть основания надеяться, что оно будет иметь хорошее действие на метастазирующий рак груди. Но я должен подчеркнуть, пока это чисто экспериментальное лечение. Мы находимся в самом начале.

— Ну, если честно, я уже почти отчаялся. Мы сделали все, что могли, и я не знаю, что дальше.

— А вы можете сказать, как давно поставлен ее диагноз?

— Конечно… Передо мной история болезни. — Он помолчал. — Первый раз у нее обнаружили уплотнение четырнадцать лет назад, в тридцать четыре года. Насколько я помню, это случилось во время ее второй беременности.

— Ага.

— Мы ждали. Но после родов произошли радикальные изменения, и ей сделали иссечение подмышечного лимфатического узла.

— Но это повторилось?..

— Да, пять лет назад. С тех пор мы пытались справиться с помощью стандартной химии. Но, как я уже говорил, дела стали отчаянно плохи…

Логан уже услышал больше, чем надо. Но он не знал, как сообщить плохие новости этому врачу на другом конце провода.

— Я думаю, отсутствие протеина, необходимого для покрытия клетки эстрагеном, — разрушительный фактор в таких случаях, — подчеркнул он, надеясь, что тот поймет намек.

— Да, боюсь, это так. — Доктор Жилетт помолчал. — Мы даже пытались давать ей вещество, производимое из коры хинного дерева, что растет в странах Тихого океана. Ее семья настояла на этом, когда газеты подняли шумиху относительно столь удивительного лекарства. Но никакого толка.

— Очень жаль. Это несчастье.

— Так что же делать, доктор Логан? Не хотите ли вы, чтобы я послал вам историю ее болезни?

Логан колебался.

— Доктор Жилетт, правда заключается в том, что мы не в силах ей помочь. — Он объяснил, какие им нужны пациенты.

— Ну доктор, пожалуйста. — Тот почти умолял его. — Я же не собираюсь диктовать вам, как лечить. Но я уверен, у себя вы можете сделать для нее гораздо больше, чем мы. И потом, у вас будет еще четырнадцать пациенток, так что же вы теряете? И что она теряет?

— Я искренне сожалею. — Это все, что он мог сказать. — Поймите, мы должны брать пациентов, подходящих для этого курса. Если нет, то мы ставим на грань риска весь эксперимент.

Этот звонок поверг Логана в замешательство на весь остаток дня. Да, об этом раньше он не задумывался — о степени жестокости в отборе, требовавшейся от него. Ему все время будут напоминать об этом другие врачи, мужчины и женщины, умоляющие его от имени своих пациентов.

Через несколько недель звонков стало больше, и Логан с удивлением заметил, как высок процент врачей, обращавшихся к его протоколу, в возрасте шестидесяти — семидесяти лет. То есть это люди, чей научный опыт корнями уходил во время для него совершенно чужое, будто в другое, девятнадцатое столетие.

И для врача, предлагавшего пациентке лечение такого рода, это не просто измена, признание того, что подобное новшество может быть ценнее того, что он сам может предложить, но и акт самопожертвования. Для него это был отказ от легких денег. Потому что в тех случаях, когда у пациента еще была относительно ранняя стадия болезни, доктор мог заработать много денег.

Шли дни, желанные кандидаты находились с трудом. Уже три недели, как Логан и компания приступили к делу, и только небольшая группа женщин была тщательно обследована, заполнены истории болезни, включены результаты рентгена, слайды патологии, но ни одна из них еще не была принята на курс лечения. Наконец лед тронулся, это произошло к концу дня в пятницу. Сабрина уже готовилась отправиться домой, когда медсестра сказала ей, что Рэйчел Мейгс, дежурившая в клинике для обследований, хотела бы немедленно встретиться с ней. Мейгс была одним из нескольких соратников, которые, казалось, искренне заинтересованы в их протоколе.

Как натура прагматичная, Сабрина поспешила на встречу.

— Я думаю, это как раз подходящий для вас вариант, — сообщила Мейгс и кивнула в сторону комнаты ожидания. — Я закончила обследование полчаса назад.

Сабрина посмотрела через стеклянную перегородку, там не было никого, кроме молодой женщины.

— Вот эта? — спросила она с сомнением.

Неужели Мейгс думает, что беременная женщина может даже предположительно годиться для такой программы? Или она просто решила пошутить?

Мейгс кивнула.

— Да, она. Я думаю, она вам подойдет.

Теперь все стало ясно — если не смотреть на огромный живот больной, она была явно истощена, кожа не розовая, а болезненно бледная.

И женщина вовсе не беременна, ее живот заполнен опухолью! Ну, конечно, неделю назад или еще раньше Сабрина изучала ее рентгеновский снимок и слайд опухоли в груди, метастазирующей в печень. Фамилия больной была Новик, и тогда коллеги одобрили ее кандидатуру для последующего обследования. Взглянув на нее, Сабрина подумала, что, наверное, сравнительно недавно эта женщина была очень хорошенькой.

— Вы, наверное, устали, да?

В общем-то процедуры, которые пациентке пришлось пройти, вряд ли можно было назвать трудными. Рентген груди, ЭКГ, анализ крови, пальпация опухоли. Но больная чувствовала себя так, будто провела дюжину раундов с чемпионом в тяжелом весе. С трудом поднявшись на ноги, она едва сохраняла равновесие.

— В общем да. Очень. — Джуди Новик благодарно улыбнулась. — Такой трудный день.

— Пошли, — сказала Сабрина, уводя ее в кабинет. — Давайте устроимся поудобнее.

История болезни подтверждала то, что можно было сказать и по виду пациентки. Рак разрушил ее тело. Но, с точки зрения протокола, ее состояние подходило для лечения. До сегодняшнего дня она приняла всего лишь курс терапии вспомогательным лекарством. Новик жила в Бедфорде, штат Пенсильвания, это немногим более двух часов езды до института.

— Ну, теперь, — сказала Сабрина, когда пациентка легла на кушетку, — я уверена, у вас есть ко мне вопросы. А у меня — к вам.

— Итак, — начала Новик и остановилась, — я не знаю, что сказать. Я здесь потому, что мой врач посоветовал поехать сюда. И семья.

Сабрина молча кивнула. Дело в том, что отбор кандидатов надо делать очень осмотрительно, и она прекрасно понимала, что если пациент махнул на себя рукой, то шансы на успех уменьшаются.

— Первое, что должна вам сказать, — лечение будет амбулаторным. Вам нужно полежать в больнице только вначале. А после этого — дома.

— А что это такое? Что это за… — Она умолкла на середине фразы. — Я даже не знаю, о чем мне спрашивать. Я не очень сильна в науке.

— Какое будет лечение? — Сабрина придвинулась ближе и заглянула ей в глаза. Тон ее стал откровенным и сочувствующим. — Я могу сказать вам только о наших надеждах. Это лечение совершенно новое. Но мы верим в него. Я не обещаю, что это легкое дело.

— А какой процент успеха можно ожидать?

— Я должна вам сказать, что наш курс в самом начале. Совершенно новая идея.

— А на скольких пациентах вы его испробовали?

Сабрина колебалась с ответом.

— Вы будете первая. Номер один. — Она улыбнулась. — Это своего рода честь, не так ли?

Женшинп отвела взгляд.

— Уж и не знаю, чувствовать себя польщенной или испугаться.

Как и Логан, Сабрина никогда не могла представить, что эта часть работы окажется такой сложной. Вдруг она почувствовала, что должна отстоять протокол перед пациенткой, которую, она была уверена, хочет взять.

— Я понимаю, — начала она, — и я бы хотела сказать что-то более определенное…

— Но в общем, вы считаете, для меня это единственный шанс…

Это было нечто, чего ни один уважающий себя врач не позволил бы сказать пациенту. Даже если бы, как сейчас, он так и думал.

— Просто вы мне кажетесь подходящей кандидатурой для этого лечения, — спокойно произнесла Сабрина. — А такое я могу сказать далеко не каждому больному.

Новик долго молчала.

— Джуди, могу я вас так называть?

— Да. Я думаю. Нелегко решить.

— Я бы тоже хотела вас спросить.

— Давайте.

— Вы говорили о семье. Вы замужем?

Как понимала Сабрина, крепкая семья могла бы серьезно поддержать в такой ситуации во всех смыслах. Надо иметь в виду, что придет время, когда пациент не сможет сам есть, не говоря уже о том, что дело может принять совсем серьезный оборот.

— Да, я замужем. И он ведет себя прекрасно.

— Хорошо. И это очень важно.

— Но я хочу лечиться не ради него, — резко, с внезапной горячностью сказала Джуди. — Я не хочу, чтобы вы так думали.

— Нет, я так не думаю.

— Я это делаю потому, что считаю — так надо.

— Конечно.

Сабрина внешне не проявила своих чувств. Но внутреннее волнение нарастало. Не значит ли это, что женщина уже согласилась участвовать в эксперименте?

— Потому что это ведь мое личное дело, разве нет? Я не из тех, кто лжет самой себе.

Сабрина могла позволить себе расслабиться — моральная сторона в этом случае не станет проблемой.

— И все-таки, — ровным голосом произнесла Сабрина, — прежде чем мы придем к согласию, вам надо еще подумать. Я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели документ, поговорили с семьей и доктором. Я должна рассказать о вас коллегам.

Больная кивнула.

— Прекрасно, но если делать, так делать. Я хотела бы начать. — Может, бессознательно она провела рукой по своему раздувшемуся животу. — И чем скорее, тем лучше.

* * *

3 октября 1927 года

Франкфурт

Какой прекрасный день! Долго сидели с Эммой в парке. Все еще не могу поверить в свою счастливую судьбу. Во всяком случае, семья не осуждает ее! Конечно, нельзя сказать, что одобряет. Конечно, глупо было бы ожидать этого. Теплота отношений придет позже с пониманием. Я горжусь, но стараюсь оставаться реалистом. Японский зять — не простое дело для немецкой семьи.

Но самая настоящая реальность — это то, что я узнаю в лаборатории. Однако версия соединений 284 и 285 и (особенно) 286 продолжают давать надежду. Температура плавления состава определена аналитическим способом. Нет ничего лучше химии.

Кроме Эммы.

Должен написать своим в Японию. Как они отнесутся к немецко-еврейской невестке?

* * *

Команде соединения Q скоро стало ясно, что отношение Джуди Новик — смесь скептицизма и надежды — станет нормой для всех, проходящих этот курс. Большинству пациентов с такой формой рака свойственна бравада, но в конце концов физическая слабость и эмоциональное истощение берут свое и они смиряются с неизбежным. И только немногие понимают, с каким риском все это связано и как долго придется ждать успеха. Они готовы подвергнуть себя опасности экспериментального лечения.

И именно по этой причине Логан смотрел на пациенток с обожанием и благодарностью. В списке уже было пять женщин. Они дали согласие к концу марта, второго месяца с начала работы. Информация о протоколе распространялась, в некоторые дни поступало до полдюжины серьезных запросов, и иногда в течение недели клиника обследования поставляла им трех-четырех достойных пациентов.

Вообще-то сейчас появилась другая забота — анализы, особенно когда Логан узнал, что Аллен Атлас в свое дежурство в клинике пытался подтасовать анализы женщины, тестируемой на лечение соединением Q, которая во всех отношениях казалась прекрасным кандидатом.

— Убирайся отсюда! — резко бросил Атлас, когда Логан поймал его на этом. — У женщины высокое давление.

— Не делай из меня дурака, мы оба знаем, чем ты занимаешься.

— Ага. Ты не ошибся. Это моя работа, и дай мне ее сделать.

— Ты же делаешь ее для Ларсена и Стиллмана.

Лицо Атласа покраснело, и Логан подумал, что зашел слишком далеко, потому что при всей извращенности политики института младшие коллеги стремились держаться вместе и обвинение в намеренном саботаже лечения весьма серьезно. Если это дойдет до начальства, можно ожидать серьезных неприятностей. Взбешенный Атлас не стал отрицать этого.

— По крайней мере, — парировал он, — эти ребята хотя бы знают, что делают.

Когда он успокоился, Логан постарался быть осторожнее. Вся троица решила, что, если на дежурстве в клинике кто-то из противников будет обследовать их кандидата, один из команды должен наблюдать за происходящим. Им приходилось выдерживать красноречивые молчаливые взгляды, зато они могли быть уверены, что их не обманут.

Именно поэтому в тот день Логан был в клинике. Внезапно его пейджер на поясе запищал.

Женщина, с которой он в данный момент разговаривал, некто Салли Кобер, в результате аварии еще подростком потеряла почку. Сейчас ей 66 лет, и этот факт уже не имел значения.

Когда запикал пейджер, Логан выключил его и улыбнулся пациентке.

— Я соединюсь через несколько минут.

— А вы не должны сделать это немедленно? Может, что-то неотложное?

— Нет, просто звонит врач о ком-то еще, кто интересуется курсом. А вы уже здесь.

— И в отличной компании, — улыбнулась она, оглядывая всех.

Хотя Логан всегда старался сохранять дистанцию, сейчас он ничего не мог поделать с собой — эта женщина поразила его. Двадцать лет назад ей уже было сделано иссечение, но сейчас над ключицей появился новый узел — чрезвычайно угрожающе развивающийся, но она воспринимала это с удивительным спокойствием.

— Теперь, поскольку я знаю, что со мной, — сказала она, — я понимаю — положение отчаянное.

— Да, я хотел бы, чтобы новости были получше, — ответил он ровным голосом.

— Ну что ж, тогда, похоже, вы в большинстве.

Бессознательно она провела рукой по седым, стального оттенка волосам.

— Вы любите футбол?

Он сконфуженно кивнул.

— Да, я болею за «Далласских ковбоев».

— О, ради Бога! Вы меня поразили, такой здравомыслящий человек! Я люблю «Гигантов».

— Это понятно, вы же из Нью-Джерси.

— Готова держать пари на первую игру «Гигантов» и «Ковбоев» в следующем сезоне.

— С моей стороны, было бы просто неприлично лишать вас ваших денег.

Она засмеялась.

— Это называется честность. Да, заключить такое пари — это отличный способ удержать меня здесь.

— Я вас знаю пятнадцать минут, но на такое пари я готов согласиться.

Она махнула рукой.

— Ради Бога, хватит льстить. Лучше вспомните о том телефонном звонке.

— Миссис Кобер, много ли вам известно о нашем курсе? Вы уже прочли информационный документ?

— Мне порекомендовал его мой врач. И вы мне кажетесь в полном порядке. Я не вижу причин, почему бы не согласиться.

— Боюсь, этого мало. Я бы хотел, чтобы вы все внимательно прочли.

Она протянула руку.

— Давайте. Я прочту, пока вы будете звонить.

Набирая номер, он с удовольствием хмыкнул: 804 — это код центральной части Южной Вирджинии. Удачно с точки зрения перевозки, если придется.

— Привет, — отозвался мужской голос.

Логан смутился. Обычно в клинике или в больнице ему отвечал женский голос регистратора.

— Надеюсь, я верно набрал номер. Это говорит доктор Логан из Американского института рака. Мне дали этот номер, но не назвали имя.

— Да, доктор Логан, вы правильно набрали номер.

— Вы звонили? Вы врач?

— Да, я врач. Но, боюсь, у меня нет пациентки, которую я мог бы предложить вам. Меня зовут Рей Куперсмит.

* * *

Как только Логан вошел в отель «Джефферсон» в Ричмонде, он сразу понял, почему Куперсмит выбрал это место для встречи. Оно, похоже, осталось со времен гражданской войны на Юге, все эти цветочные горшки, выгоревшая обивка на мебели — все так далеко от современно оборудованной напряженной жизни института. Логан, два часа гнавший машину на юг, ободрился: шанс, что их здесь кто-то заметит, равен шансу найти лечение от рака в раковине или в унитазе.

Было начало субботнего вечера, но в холле почти никого. Логан хотел было сесть на пузатый стул, но посмотрел наверх и увидел там человека на втором этаже, и человек ему кивал!

— Хорошее место, а? — сказал Куперсмит, когда Логан поднялся по лестнице. — Я подумал, что вы не заметите меня. — Он протянул руку. — Рей Куперсмит.

— Дэн Логан.

— Да, очень рад.

Логан сам не понимал, чего ждет от этой встречи, и все-таки это было что-то не то. Возможно, Куперсмит был старше него на несколько лет, он явно среднего возраста, высокий, худой, со впалыми щеками, с проницательными глазами и жидкими, давно не стриженными волосами. Вид у него был рассеянный, у Логана он почему-то ассоциировался с мошенниками или наркоманами.

Когда они сели за плетеный столик, Логан с жалостью отметил, что Рей был в поношенном пиджаке и брюках, не соответствующих пиджаку.

— Хотите выпить?

— Конечно, спасибо.

— Я тоже. — И Куперсмит подозвал официанта.

Куперсмит заказал джин с тоником, а Логан — пиво.

Они долго смотрели друг на друга, Логан понятия не имел, с чего начать разговор, а Куперсмит, казалось, не собирался ему помочь.

— Вы здесь часто бываете? — спросил Логан, запинаясь.

— Нет.

— А вы живете в Ричмонде?

— Нет. Местечко называется Уимз. Примерно в двадцати милях отсюда.

— А что вы делаете, чем занимаетесь?

— Ничего, живу, — сказал он с внезапной злобой. — Не беспокойтесь обо мне. Занимаюсь медициной. Практикую.

— И где это?

— В клинике. В Хоупвеле. А вы что, собираетесь меня проверять?

Логан это замечание пропустил мимо ушей.

— Я читал ваш протокол, и он произвел на меня большое впечатление.

Официант принес напитки, они замолчали.

— Вы, видимо, одаренный исследователь, — сказал Логан. Неизвестно почему, но Куперсмит сдавленно усмехнулся.

— Может, со временем я и ваш прочитаю. — Он пригладил волосы и улыбнулся. — Рак груди. Остроумно. Шикарная болезнь.

Логан не знал, то ли ему рассмеяться, то ли обидеться. Замечание было отпущено с явным намерением обидеть. Но человек, который это сказал, был достоин жалости, а не презрения.

— Мы здесь не для того, чтобы…

— Ну нет, конечно же, нет! Я, гений, занимался простатой. А попробуйте на это выбить деньги!

Вот начало того, что искал Логан.

— Я слышал, причина ваших неприятностей состояла не в недостатке финансирования.

Как-то судорожно голова Куперсмита дернулась влево, потом вправо.

— А кто это сказал?

— Стивен Лок. Он сказал, что вы подделали данные.

— Ложь! Они не давали мне нужных источников. Людей. Денег.

— Похоже, что не…

— А что я должен был делать? Было слишком много данных, и я не мог их все контролировать. Я ученый и ничего не приукрасил.

Логан кивнул.

Какой смысл спорить с ним?

— Данные были хорошие. Но они утверждали, что это ни о чем не говорит.

— И кто это они?

— Ларсен. Стиллман. Кразас. Вся компания. Эти ничтожные люди восстали против меня с самого начала. Чего бы я только не дал, чтобы добраться до этих мудаков!

Логан смотрел на него. Так вот почему этот парень пригласил его сюда!

— Слушайте, Рей, я ценю ваше предупреждение. Но вы, по-моему, несправедливы к этим людям. Они стараются решить наши проблемы.

— Вы даже не понимаете, о чем говорите. Вы не знаете половины всего.

— В общем-то я понимаю, о чем вы, но мы сейчас не в том положении, что вы в свое время. Нас трое, и у нас всего пятнадцать пациентов.

— С вашей надменностью вы как раз там на месте!

Логана смутила злобность нападок.

— Что вы хотите этим сказать? — резко спросил он.

— Надменный, самовлюбленный и тупой. В общем дерьмо, — выпалил Куперсмит с неприятной ухмылкой. — Держу пари, вам ни от кого не приходилось такого слышать!

Логан посмотрел на часы.

— Мне надо возвращаться.

— Прежде чем вас кто-то увидит со мной?

— Просто я не думаю, чтобы из этой встречи кто-то из нас извлек что-нибудь полезное.

— Я-то как раз извлек. Я выяснил, какие отвратительные лизоблюды работают там сегодня.

В общем-то, как ни неприятна была встреча, Логан тоже счел ее полезной. Было ясно, что он имеет дело просто с неуравновешенным типом. И именно это, несмотря на все обвинения и жалобы, было сутью всех проблем.

— Подождите минутку, — сказал Куперсмит с внезапным раскаянием. — Не уходите. Я еще не успел поговорить о серьезной науке.

— Простите, но я действительно не могу.

— Да ладно, еще по пиву.

Логан поднял кружку, он выпил меньше половины.

— Нет, я за рулем.

— Ты же будешь осторожен? — Он вдруг как-то сдавленно засмеялся, чем удивил Логана. — Ты такой козел, Логан!

* * *

— Ну что ж, — сказал врач, — по крайней мере, ей хоть в чем-то повезло. Не придется делать общий наркоз, чтобы взять биопсию, хватит местного, и скоро она уже будет дома.

— Правда? — спросила женщина с некоторым облегчением. — А я думала, все будет гораздо сложнее. — Она спрашивала обо всем слишком бесстрастно, будто речь шла не о ней, а о ком-то другом. Она подумала: наверное, это репортерская выучка. Или просто форма защиты.

Дело в том, что, когда проводили предварительное обследование, выяснилось, что у нее слегка увеличен лимфатический узел у позвоночника, примерно там, где ее и беспокоили боли. Оттуда можно взять кусочек ткани, не вторгаясь в кость. В противном случае процедура оказалась бы гораздо сложнее и потребовалось бы участие хирурга-ортопеда. С мягкой тканью всегда легче работать, чем с костной, брать на анализ и делать снимки под микроскопом.

У нее возникли новые вопросы, в частности, о происхождении этого лимфатического узла. Но она промолчала. В кабинете было трое медиков — анестезиолог, его помощник и медсестра. Все оказались достаточно приятными, и она почувствовала к ним доверие. Сам кабинет находился в изолированном крыле здания, и сюда не доносился привычный для больницы шум из коридора, даже звуки шагов.

Маленькая игла ввела ксилокейн, эта доза, предполагаюсь, анестезирует кожу. Потом уже трехдюймовая игла должна пройти в мышцу.

В комнате говорили о разном, о телевидении. Она призналась, что любит медицинские программы, и поинтересовалась мнением медиков, насколько правдивы эти передачи.

— Не очень, — заявили они. Только медсестра отметила, что довольно точно изображены отношения врачей и медсестер. Завязался спор о том, как по-разному мужчины и женщины смотрят на мир, и вдруг она подумала о сыне и дочери.

Совсем не о том, что происходило.

Ей надо было подождать пять минут, чтобы анестезия подействовала, потом ее уложили для сканирования.

Она подумала, что, наверное, многим пациентам не нравится этот закрытый цилиндр, способный вызвать клаустрофобию.

— А вы знаете, мне здесь даже нравится, — неожиданно признаюсь она им. — Будто находишься во чреве. — Но теперь ей надо было молчать. Процедура требовала абсолютной тишины.

Экран, за которым наблюдали врачи, показывал все ее нутро, структуру скелета, но их внимание было приковано к игле, которая медленно шла по направлению к узлу. Шесть сантиметров она прошла за несколько минут.

— Вот, — тихо проговорил врач.

Шприц вонзился и втянул кусочек ткани не больше булавочной головки. Этого достаточно.

Через пять минут ее уже вынули из цилиндра, оставив на два часа на кушетке, чтобы понаблюдать. Дай она согласие, ее продержали бы и подольше.

— Нет-нет, — настояла она, — у меня полно дел.

Она почувствовала, что анестезия сотворила чудо.

Уже несколько недель она не чувствовала такого облегчения, боль отступила.

Результаты биопсии будут готовы не раньше чем через двадцать четыре часа.

* * *

Фэйт Берн понравилась Логану с первых минут знакомства.

— Итак, доктор, — приветствовала она его, когда он вошел в кабинет, намереваясь обследовать ее. — К кому тут мне надо подлизываться, чтобы все пошло хорошо?

— Вы имеете в виду, чтобы попасть в программу? — засмеялся он. — Боюсь, ни к кому.

— Ага, значит, другими словами — к вам.

Эта шестидесятидвухлетняя вдова из пригорода Бостона была несколько толстовата, лицо — в ореоле седых волос, ясные голубые глаза. Похоже, она заставит его ходить на цыпочках.

— Ладно. Немного подхалимства не повредит. Но я сейчас должен приступить к обследованию.

Логан уже захотел, чтобы она подошла для протокола. В конце концов, где записано, что он не может гореть желанием найти своего пациента?

Ему нравились ее чувство юмора, прямота. Логан всегда хотел, чтобы пациенты говорили не таясь, что у них на уме, что их беспокоит.

— Во-первых, я хочу вам сказать, что я сюда явилась по собственному желанию, познакомиться с вами, — сообщила она ему через пять минут. — Мой доктор закормил меня всем этим старым вздором. И я ему сказала: «Хватит, не морочьте мне голову».

— Почему?

— Послушайте, ну я же не девочка. Этот рак мне еще не проел мозги. Я прочла соответствующую литературу и кое в чем разбираюсь. — Она открыто посмотрела в лицо молодому врачу. — Вы сами увидите, что я сильная, независимая женщина, а не размазня.

Логан улыбнулся.

— Не думаю, что кто-то может подумать о вас по-другому.

— И к тому же я за словом в карман не лезу.

Во время первого этапа обследования Логан узнал о Фэйт Берн гораздо больше, чем о некоторых людях, с кем был знаком всю жизнь. Ему стало известно, что ее муж Бен, коммивояжер, умер от болезни сердца пять лет назад. Да, у них были проблемы, но у кого их нет? Брак их был удачным. И все же только после его смерти, работая почасовиком-корректором в местной еженедельной газете, она по-настоящему почувствовала, кто она такая. У нее две дочери, одна замужем, школьная учительница, живет в Миннеаполисе, другая — социальный работник, лесбиянка, живет в Нью-Йорке.

— В общем-то, сказать по правде, — заключила она, — я бы предпочла женщину Элен моему зятю. И, если мне придется когда-то стать бабушкой, я думаю, что скорее заполучу внука от Элен и Фрэнсин, чем от Джойс и Рона из Миннесоты.

Логана очень заинтриговала специфика болезни Берн. Проявление злокачественности было необычным: сотни маленьких розовых узелков воспаленной полосой опоясывали грудную клетку, убегая на спину. И отдельные опухоли появлялись на том месте, где лет пятнадцать назад у нее была мастектомия…

— Когда я смотрю на это, — заключила Фэйт, — мне кажется, их не остановить. А если я в очень подавленном состоянии, то просто кидаюсь на разные мази — от угрей и вообще от чего угодно, что попадется под руку.

Ее случай был нетипичным, но молодой врач решил, что это не мешает включить ее в группу. Главное, злокачественная опухоль не внедрилась в жизненно важные внутренние органы. К тому же она почти не лечилась — только давняя мастектомия.

И еще кое-что. С помощью Фэйт можно было вставить перо Стиллману. В бумагах пациентки он обнаружил, что у нее была возможность пойти на протокол Стиллмана, но она отказалась.

— А почему? — Он почувствовал, что удобно задать такой вопрос. Ведь пациентка искала новое лечение и — неслыханное дело — отказалась от прославленного Стиллмана!

— Почему? Вы смеетесь надо мной, да? Я с ним встречалась. Можете назвать меня чудачкой, но мне больше нравится, когда ко мне относятся чуть-чуть иначе, чем к куску мяса.

Логан расхохотался.

— Думаю, вам не следовало бы смеяться, доктор. Он же ваш коллега.

— Вы правы, простите.

— Да, я догадываюсь, что вы ничего не могли с собой поделать. Вы ведь тоже с ним знакомы.

Обследование подходило к концу.

— Ну что ж, — сказал Логан, — я бы хотел осмотреть вас более тщательно. И, естественно, обговорить ваш случай с коллегами. Но я думаю, вас ждут хорошие новости.

Берн засияла.

— Отлично. Я так и думала, что здесь выйдет.

Логан почувствовал секундную неловкость. Может, она ждет слишком многого? Поняла ли она как следует, насколько призрачен успех, когда речь идет об экспериментальном лечении? Короче говоря, был ли он с ней так же откровенен, как с другими?

— Фэйт, — начал он ласково, как проповедник в церкви, — очень важно, чтобы вы точно знали, на что идете. Это не утвержденное лекарство Существует вероятность побочных явлений. Я хочу, чтобы вы очень внимательно прочли документ. Обсудили с вашим врачом и задали мне все вопросы, которые у вас возникнут.

— Конечно, конечно, — быстро закивала она, все еще улыбаясь. — Только сделайте мне одолжение. Скажите коллегам, чтобы они не беспокоились. У нас с ними будут самые замечательные отношения.

Через пять дней Фэйт была официально зачислена на курс, восьмой в списке. В очереди еще стояли шесть человек. Набор начался в феврале, шла первая неделя апреля, и, кажется, дела продвигались успешно.

Пришло время назначать лекарство.

Обычно пациенты получали его по очереди, и это означало, что первой будет Джуди Новик.

Логан понимал — это не самый хороший вариант. За первыми пациентами, и особенно за самыми первыми, старшие коллеги будут наблюдать очень внимательно, а из всего списка Джуди как раз была наихудшим вариантом.

Но, поразмыслив на эту тему, Логан оставил при себе свои сомнения.

И именно Рестон в одно дождливое воскресное утро, сидя в квартире Логана, заговорил об этом.

— Послушайте, — сказал он, — надо постараться начать с кого-то другого.

— Нет. — Сабрина тяжело опустила руку на стекло, покрывавшее стол. — Это неприлично! Об этом не может быть и речи!

— Почему? — Рестон повернулся к ней. — Мы можем делать все, что хотим. Это наш протокол. И к тому же это наша судьба. Мы должны об этом думать.

— Эту женщину надо лечить. Она рассчитывает на это.

— Но начать с Новик — пустить под откос всю программу.

— Джон, — парировал Логан. — не преувеличивай.

— Новик была уже на слишком серьезной стадии, когда ее брали, — сказал Рестон. — А с тех пор ее состояние ухудшилось. Мы не можем привязываться к какому-то пациенту.

Сабрина бросила на него убийственный взгляд.

— Мы заключили контракт с Джуди Новик. И ничего нельзя поменять.

— Честно говоря, я никогда не горел желанием ставить ее в списке первой.

— Это ложь. Она была нашей первой пациенткой. И мы были счастливы, когда нашли ее. — Сабрина посмотрела на Логана. — Во всяком случае, какое имеет значение, кто сильнее болен, кто слабее? Наша главная задача — уровень токсичности. Соединение Q может быть одинаково токсично как для человека с незначительной опухолью, так и с огромной.

В этом был смысл. По крайней мере, на первой стадии их главной задачей являлось доказательство того, что это лекарство не приближает смерть больного. Если рак убивает пациента, особенно на такой запущенной стадии, как у Новик, вряд ли летальный исход станет убедительным аргументом против самого лекарства.

— Во всяком случае, — произнесла Сабрина на полтона ниже, — если у Джуди все будет хорошо, для нас это шанс. Так ведь?

— Сабрина… — Рестон снисходительно улыбнулся, — послушай, я, конечно, восхищен твоим состраданием к больному. Вероятно, я тоже мог бы отдаться такому чувству, но я вижу только одно — когда Джуди Новик умрет, мы лишимся одного из объектов эксперимента. И ты, черт побери, знаешь это не хуже меня. Она слаба. И токсичность будет действовать на нее сильнее, чем на других.

Он ждал ответа, но его не было, и Рестон осмелел, полагая, что выиграл. Повернувшись к Логану, он широко развел руками, будто его аргументы были неотразимо разумны.

— Слушай, Дэн, почему мы не можем переставить ее в списке? Какая разница? Заменим ее одной из стойких старых дамочек. Кобер. Или Берн.

— Джон, миссис Кобер в списке под номером пять. А Берн — восьмая.

Рестон пожал плечами.

— Прекрасно. Готов уважать ваши сомнения. Давайте начнем с номера второго. С миссис Саттон.

Логан посмотрел на Сабрину, потом снова на Рестона.

— Итак, я должен решать? Правильно?

Никто не ответил на его вопрос.

— Ну что ж, начнем, как и запланировали.

Рестон вскочил. Деревянный стул грохнулся на пол.

— Дерьмо! Что за власть у нее над тобой, в конце концов?

— В твоих словах, конечно, есть смысл, — спокойно ответил Логан. — Я просто боюсь, что, если мы сейчас внесем изменения в список, это привлечет внимание ко всем нам. Нельзя допустить, чтобы мы показались им сомневающимися в соединении Q.

Рестон схватил пальто и кинулся к двери.

— Катитесь вы оба ко всем чертям вместе с вашим проектом!

Логан и Сабрина долго сидели молча.

— Он вернется, — наконец сказала она. — Ублюдок.

— И почему ты его так ненавидишь?

Она внимательно посмотрела на Логана.

— Просто, с моей точки зрения, он не слишком хороший ученый, Логан. Ты и сам увидишь.

Через две недели, утром, Джуди Новик давали первую дозу лекарства. Рестон вместе со всеми стоял возле ее койки. И если он еще не слишком смирился с происходящим, то держал это при себе. Все были напряженные, серьезные, важность момента обязывала. Технически это была простая процедура, но по сути — их дебют. Выход на Бродвей. И они должны были забыть обо всех своих разногласиях.

Пациентка сидела в кровати, обложенная подушками, бледная, а раздутый живот казался еще больше под тонкой тканью больничной рубашки. Сканер определил размеры опухоли, и потом, в процессе лечения, они будут сравнивать ее параметры. На вид опухоль казалась гораздо больше, чем десять на десять сантиметров.

Накануне Новик не разрешили есть твердую пищу, и, похоже, она не спала ночь.

— А вы уверены, что не будет больно? — спросила женщина, глядя на Сабрину.

— Сама процедура? Обещаю, что нет. — Она взяла пациентку за руку. — Мы очень волнуемся, вот почему мы все здесь.

— Мой муж спрашивал, нельзя ли ему присутствовать на процедуре. — Она кивнула. — Он внизу, в приемной.

— Дорогая, я думаю, это не самая блестящая идея, — сказала Седи Маккорвей, медсестра-ирландка, которой предстояло вводить лекарство. — Вы же прекрасно знаете, как мужчины могут на все это реагировать.

— Я возмущен! — засмеялся Логан.

— Доктор, в данном случае вы мой гость и возмущайтесь сколько хотите. Но отойдите от меня подальше.

Логан еще не знал, что это за птица — Маккорвей. Ее приставил к бригаде Шейн. Она новая сотрудница в институте, двадцать лет проработала в эндокринологии в больнице Джорджа Вашингтона, что неподалеку, и он все думал — годится ли она им. С другой стороны, ее серьезность и несколько саркастический юмор ему импонировали. Он чувствовал себя уверенно при ней. И, очевидно, она хорошо умела обращаться с пациентами.

— Не беспокойтесь, моя дорогая, — сказала она Новик, наклоняясь к ней, — все закончится скорее, чем вы думаете. — Быстрыми движениями она вставила трубочку в руку пациентки, закрепила в нужном месте. — Вот. И через несколько минут будем вводить лекарство. Сперва очень маленькую дозу — чтобы убедиться, что у вас нет на него аллергии.

Но вся медицинская аппаратура в комнате отнюдь не вызывала положительных эмоций. Это был аппарат ЭКГ с мерцающими лампочками и прибор на случай остановки сердца, передвижной центр — «аварийная тележка» с ящичками, заполненными разными лекарствами для подкожного впрыскивания. Изопретеренол для гипотензии. Атропин для стимуляции сердца. Эпинефрин, синтетический адреналин.

Новик так сосредоточилась на всех предметах, что не заметила, как Маккорвей передвинула зажим на трубке. Команда стояла молча, не отрывая глаз от жидкости в бутылочке над головой пациентки. Потом все внимание было переведено на Джуди — если бы у больной была негативная реакция, она дала бы себя знать в первые пять минут.

Прошло уже восемь.

— Ну что ж? — наконец спросила Джуди Новик. — Когда начнете вводить?

Сабрина рассмеялась и указала на бутылочку, из которой вытекала жидкость в трубочку.

— Видите, как все просто. Ну, теперь, я думаю, и ее мужу можно прийти. Правда? — спросила Сабрина.

Маккорвей пожала плечами.

— Я не возражаю.

— Давайте еще подождем минут десять, чтобы совсем увериться, — сказал Логан. — А готом пустим лекарство поскорее.

Если бы не эта чопорная профессиональная обстановка, он бы обнял Сабрину и поцеловал ее в губы. Но вместо этого он оглядел всех и сказал:

— И тогда уж позволим себе расслабиться. Правильно?

* * *

Сто раз за день, занимаясь повседневными привычными делами, он возвращался к мысли: неужели мы наконец это делаем? И совсем скоро узнаем ответ!

Раза три он заходил к Новик. Сабрина четыре раза. Даже Рестон забежал раза два. И всякий раз они видели — больная спокойно отдыхает, смотрит телевизор или читает, но к концу дня эти визиты врачей смутили ее, хотя внимание было приятно.

— Вы чего-то ожидаете? — наконец спросила она Логана, когда тот склонился над ней со стетоскопом. — Что-то не так?

— Да вовсе нет! — воскликнул он, чувствуя себя несколько глуповато. — Просто хотим еще раз убедиться, что все в порядке.

А вообще-то на самом деле все они хотели обнаружить одно и то же: свершившееся чудо. Однако даже при самом прекрасном стечении обстоятельств проходит несколько недель, прежде чем лекарство проявит свою эффективность. Очень редко, но случалось, что оно действовало на опухоль почти сразу.

Логан зашел на следующее утро, потом — в середине дня. Как и другие, он пытался убедить себя, что нечего быть таким назойливым, и они решили заглядывать к Новик по очереди — раз в два часа.

На третий день Джуди могла отправиться домой, и не было даже предлога, чтобы держать ее дольше.

— Прекрасно, — сказал Логан. — Передайте мужу, чтобы он завтра утром приехал за вами.

— Здорово. Я готова.

Он еще раз осторожно прощупал опухоль. Он знал ее слишком хорошо — не только размеры, но и очертания.

— В следующий раз вы должны приехать во вторник.

— Хорошо.

Неужели опухоль стала мягче? Нет. Игра воображения. Он знал, что такое самовнушение.

— Значит, как, все по-старому? Не болит?

— Все, как и утром. Все прекрасно.

— Хорошо. Это то, что и хотелось услышать…

В дверь резко постучали.

— Кто там?

— Извините, доктор, — сказала медсестра-стажер, заглядывая в дверь. — Миссис Берн на проводе, она говорит, что это очень срочно.

— Хорошо. Мы почти закончили. — Он улыбнулся Джуди Новик. — Продолжайте в том же духе, встретимся во вторник.

Он резко поднял трубку.

— Фэйт? — проговорил он озабоченно. — Это доктор Логан. Что-то случилось?

— Со мной ничего. Кроме рака. Но что с вами случилось?

— Не понимаю. — Голос в трубке был жестким, совсем не похожим на голос женщины, которую он видел две недели назад.

— Вы мне сказали подождать полтора месяца, чтобы начать лечение.

— Да.

— И как же так получается, что кто-то уже начал лечение? У вас есть любимчики?

— Кто вам сказал такое?

Именно поэтому в институте и старались, чтобы протокольные пациенты шли в общем потоке, сдавали анализы друг за другом, дабы не возникало никакого соперничества и до конца обследования очередность никак не отражалась на поведении пациентов.

— Не важно, кто сказал. Речь идет не о том.

— Фэйт, послушайте меня. У нас свой распорядок, и мы должны ему следовать. Лекарство назначается и выдается в том порядке и в той последовательности, в которой к нам на курс поступали пациенты.

— Мне плевать на это! — резко ответила она. — У меня рак! И я должна сама о себе побеспокоиться.

— Фэйт, — сказал он с преувеличенным спокойствием. — Мы обсудим это позднее. Сейчас я очень занят.

— Когда?

— После.

Через несколько минут, направляясь домой, Логан чувствовал смущение и раздражение, будто его предали. И он задавал неизбежный для каждого врача вопрос — вопрос, способный лишить уверенности в себе: как он мог ошибиться? Неужели он больше не вправе доверять собственной интуиции?

* * *

Нетрудно догадаться, кто стал источником информации для Фэйт. Мэрион Уинстон, представитель службы заботы о пациентах. Уинстон знакомилась с каждым пациентом, принятым на курс лечения. Ее цель, как она сама формулировала, — служить посредником между больными и медиками.

Логан утром вошел в ее кабинет, собираясь выяснить насчет звонка Фэйт Берн. Уинстон, увидев его, резко бросила:

— Да, мне звонила миссис Берн вчера вечером, домой. Очевидно, вы были не слишком внимательны к ней.

Логан решил держаться в рамках приличий. Он уже хорошо знал скандальный характер этой дамы.

— Послушайте, мисс Уинстон. Наша работа предполагает абсолютно равное отношение ко всем женщинам, включенным в курс.

— Хорошо, тогда давайте кое-что уточним. Я считаю, моя работа заключается в том, чтобы вызвать доверие больных. Чтобы они могли помочь нам решить, что такое равное отношение.

— Понятно. Значит, это вы предложили Фэйт позвонить?

— Она очень беспокоилась, и я дала ей понять, что следует известить вас об этом.

— Понятно, — повторил он тренированным спокойным голосом. Вот дьявол! Как теперь выкрутиться? — Мисс Уинстон… — начал он, — нам незачем притворяться, мы оба знаем, что вы с самого начала не были без ума от этого курса. Ну что ж, хорошо. Я просто надеюсь, что мы все же сумеем работать вместе, стараясь сводить до минимума трения.

— Конечно. — Она холодно взглянула на него. — Именно это всегда и входило в мои намерения. Здесь нет ничего личностного.

Он кивнул. Она произнесла это с убежденностью, внушавшей доверие.

— Ну так вот, я просто хочу, чтобы вы знали — лишняя информация может вызвать проблемы у пациентов.

— Доктор Логан, мне известно, что очень многие врачи предпочитают держать пациентов в неведении. Это дает им больше власти над ними. Для вашего сведения, моя работа состоит в том, чтобы просвещать больных, когда только возможно и где только возможно.

— Я просто говорю о том, что миссис Берн встревожилась напрасно. Мы никак не можем ее успокоить.

— Почему же нет?

— Потому что такова система работы. Во всяком случае, совершенно не важно, каков ее порядковый номер в очереди.

— Это для вас не важно.

— Именно для нее. Для ее шанса.

— Ну что ж, если это не важно, почему бы ее просто не передвинуть поближе? Мы оба знаем, что среди зачисленных на курс есть те, которым безразлично, какие они по счету.

— Но это было бы неправильно.

— Почему? Если это не имеет значения? — Уинстон сощурилась. — Вы понимаете, о чем я говорю? Ваше упорство бессмысленно. Просто поменяйте ее с кем-то местами. И закроем этот вопрос.

У Логана в голове все перепуталось. Он вздохнул.

— Я не знаю. Может быть. Надо подумать.

— Ну что ж, извините, мне пора идти, — сказала Уинстон. Она изобразила на лице что-то такое, что при других обстоятельствах можно было принять за дружескую улыбку. — Но я уверена, вы понимаете, как благодарны были бы вам Фэйт и я.

* * *

Когда Джуди Новик появилась в больнице в следующий вторник на вторую процедуру, перемен нельзя было не заметить. Хотя она еще не слишком крепко стояла на ногах и на первый взгляд ее опухоль не уменьшилась, цвет лица стал лучше, а сама она — бодрее.

— Я чувствую себя прекрасно. — подтвердила она. — Гораздо меньше устаю.

Стоя рядом с ней в кабинете для обследования, Логан и Сабрина обменялись быстрыми довольными взглядами.

И Сабрина решила тут же передать эту радость и пациентке.

— Хорошо, — сказала она. — Замечательно.

Хотя оба врача понимали: если и правда это воздействие лекарства, то оно может быть скоротечным, временным.

Но, проверяя опухоль, ощупывая ее, они не сомневались в том, что она стала податливее. А когда сделали замеры, то выяснили — она уменьшилась на три четверти сантиметра. Для статистики это, конечно, не цифра, но все равно ободряло.

В любом случае Новик явно ощущала прилив энергии.

— Вся неделя была просто замечательной, — заявила она. — Я снова встречалась с друзьями, муж водил меня в кино, а на днях я даже пробежалась по магазинам.

— Ну просто здорово, Джуди. Прекрасно. — Логан колебался, он не хотел, чтобы его слова прозвучали жестоко. — Но все же помните — не спешите, держитесь спокойнее, мы пока в самом начале процесса.

— Конечно, я понимаю. У меня нет никаких иллюзий. — Она вдруг улыбнулась, и ее лицо засветилось. — Но я могу откровенно признаться, я почти и не беспокоюсь. И я никогда не думала, что когда-то снова смогу себя так хорошо почувствовать. Хотя бы на один день.

* * *

15 мая 1929 года

Франкфурт

Результаты во время последней серии экспериментов улучшились. Версия 337 показала активность на лабораторных крысах. Некоторые опухоли уменьшились на двадцать пять процентов!

Может, это и есть победа? Но надо быть осторожным и не впасть в нездоровый оптимизм. Шестнадцать лет идет работа над этим проектом, а токсичность так же велика, как и сама проблема.

Это, безусловно, было верное решение — приехать в компанию «Кристиан Томас». Герр Томас внимательно следит за работой. Очень интересуется ее продвижением.

Эмма — самое большое удовольствие в моей жизни. Она помогает сохранять внутреннее равновесие, выслушивает мои жалобы. Хотел бы быть для нее таким же хорошим мужем, какой хорошей женой она стала для меня.

И, если даже когда-нибудь успех придет, это будет ее успех.

* * *

Фэйт Берн, лежа в кровати в ожидании процедуры, казалась спокойной, как и следовало предполагать.

— Это наша девочка, — ободряюще проговорила медсестра Маккорвей, прикрепляя трубку к ее руке. — Вы не ждете, что благодать немедленно снизойдет на вас.

С тех пор как Фэйт стала четвертой в очереди — раньше это место принадлежало Ханне Дитц, которая не имела ничего против отсрочки, — уже было сделано три процедуры. И они становились обыденным делом. И в общем-то Логан, стоявший в стороне, был единственным представителем троицы. Они решили, что «необходимость дежурств» можно поделить на троих.

— Правильно, — кивнула Мэрион Уинстон, — это дело — пара пустяков. — Представительница службы заботы о пациентах положила руку на руку Фэйт. — Вы так хорошо лежите, что я бы не прочь испытать такое удобство.

— Эй, — сказала Фэйт, натянуто улыбаясь, — не волнуйтесь, поменяться местами можно в любой момент.

Они впервые встретились накануне вечером, перед появлением Фэйт в институте, но было совершенно ясно, что Уинстон и Берн сразу поняли друг друга, и даже Логан вынужден был признать, что Мэрион обладает особым даром общаться с пациентами, нуждающимися в поддержке.

— Еще долго? — Фэйт потянулась, чтобы увидеть над головой бутылочку с соединением Q.

— Сейчас, минуточку, — сказала Маккорвей. — Вам сказать, когда начнется?

— Конечно. Это ведь моя жизнь.

— Ну, тогда готовьтесь, дорогая. Я дам вам знак. — Маккорвей подождала несколько минут и открыла зажим. — Ну вот, пошло.

Пациентка набрала воздуха и, уставившись в потолок, лежала неподвижно, очень стараясь расслабиться. Логан глянул на часы. Девять тридцать восемь. Ну, в десять он, наверное, сможет уйти.

Прошло две минуты. Потом еще одна.

— Что-то не так, — вдруг заговорила Фэйт. — Я как-то странно себя чувствую.

Логан подскочил к ней.

— Что, Фэйт? Что?

— Прекратите вливать лекарство! Пожалуйста!

— А в чем дело? Скажите! — Логан посмотрел на Маккорвей. На ее лице он увидел отражение собственной напряженной озабоченности.

— Мне холодно! И меня сейчас вырвет.

Логан подумал о худшем развитии событий: допустим, у нее анафилаксия — очень сильная токсическая реакция, похожая на ту, что возникает у очень чувствительного человека, аллергика, при укусе пчелы.

Но нет. Он отбросил такой вариант. Симптомы проявились бы сразу, с самого начала введения лекарства. В первые секунды пациентка начала бы тяжело дышать, потеряла бы сознание. А дыхание Фэйт не было тяжелым, цвет лица нормальный.

— Какое давление? — спросил он Маккорвей.

Та измерила.

— Сто двадцать пять на восемьдесят.

— Пульс?

— Семьдесят пять.

Тоже нормально.

Короче говоря, проблема в волнении. Логан кивнул в сторону тележки, стоявшей на случай экстремальной ситуации.

— Приготовьте миллиграмм лоразепама внутривенно. Вместо валиума.

Он склонился к пациентке и ласково заговорил:

— Фэйт, я почти уверен, что ничего серьезного нет. Мы дадим вам лекарство, и оно поможет вам расслабиться.

— Нет. Мне нужен эпинефрин!

В других обстоятельствах Логан бы просто рассмеялся. Требование больной означало, как мало она понимает в медицине. Эпинефрин больше известен как адреналин, он ускоряет сердцебиение, спастическое сокращение мышц, что может вызвать другие сердечные болезни, особенно в возрасте Фэйт Берн.

— Я в общем-то не думаю, что это необходимо, — сказал он. — Давайте подождем несколько минут.

— Доктор, женщина говорит, что ей плохо.

Вздрогнув, Логан посмотрел на Уинстон, стоявшую по другую сторону кровати.

— Мисс Уинстон, я контролирую ситуацию.

— Я в этом не уверена. Я бы хотела, чтобы вы вызвали дублера.

Черт побери! Что с этой сукой?

— Я вас уверяю, в этом нет необходимости, — ответил Дэн. — То, как миссис Берн описывает свое состояние, показывает, что ее жизни ничто не угрожает.

Если бы ему продержаться еще пару минут, он знал, что все само рассосется. И всем станет ясно, что волноваться не о чем.

— Послушайте, — добавил он, — я думаю, надо быть поосторожнее и не переусердствовать. Сестра Маккорвей!

Он перехватил взгляд медсестры, брошенный на Уинстон.

— Да, доктор?

Господи, неужели и с ней будут проблемы?

— Вы уже несколько раз делали эту процедуру, может, вы сможете подбодрить больную?

— Оставьте при себе ваши успокоительные речи, доктор. Фэйт нуждается в помощи.

— Мисс Уинстон, — проговорил он ровным голосом, стараясь выиграть время. — Эту процедуру мы делали уже несколько раз, и никаких побочных явлений не было.

Казалось, все более или менее успокоились. Но вдруг Фэйт Берн взвыла снова, приковав к себе взоры всех присутствующих.

— О Боже! Помоги! Не дай им убить меня.

Уинстон взяла ее за руку.

— Обещаю, этого не случится! Доктор Логан, я настаиваю на том, чтобы вы…

— Нет! — отрезал он. Сейчас ему приходилось прилагать физические усилия, чтобы не взорваться. — Но если это вам поможет…

Он поднял телефонную трубку и набрал номер медсестринского пункта.

— Это доктор Логан из палаты 314. Я хотел, чтобы кто-то из дублеров пришел сюда. — Положив трубку, он посмотрел на часы. Чтобы самому быть уверенным, что все в порядке, надо подождать тридцать секунд. — Я просто хочу сказать, что опасный момент миновал, и, как видите, у миссис Берн нет негативной реакции на лекарство.

Он почти рассчитывал на извинение. Но вместо этого Уинстон только крепче сжала руку Фэйт.

— Все в порядке. Не надо беспокоиться.

Теперь, когда волнение улеглось, Логан взглянул на Уинстон с холодным презрением.

— Мисс Уинстон, вы не из числа медперсонала. Я был бы очень вам благодарен, если бы вы отошли от больной.

— На вас ложится ответственность, доктор, за случившееся с ней. А я здесь выполняю свою работу.

— Да, и вам предстоит научиться понимать, что и остальные тоже выполняют свою работу. И не только понимать, но и уважать это.

— Что происходит? В чем дело?

В дверях стояла Сабрина.

— Доктор Комо! — воскликнула Уинстон. — Слава Богу!

Логан кивнул Сабрине.

— Боюсь, мы не поняли друг друга. Но, думаю, можно признать, что уже все в порядке. — Он посмотрел на пациентку. — Вам лучше, Фэйт?

— Не знаю. Кажется, да.

— Тем не менее, — сказала Уинстон, — я считаю, что миссис Берн будет чувствовать себя гораздо лучше, если ею займется доктор Комо.

Логан, не мигая, смотрел на нее. Твою мать, леди! Шла бы ты куда подальше!

— Это правда, Фэйт? Вы хотите этого?

Берн выпалила без колебаний:

— Да. Хочу.

— Ну что ж, пусть так и будет. — И твою мать тоже! — Доктор Комо, — сказал он, криво улыбаясь, — итак, теперь все это ваше.

— Да, — кивнула она совершенно бесстрастно. — Спасибо, доктор Логан.

И Логан большими шагами вышел из палаты, взвалив на любимую женщину всю неразбериху, а ведь сначала это было самой обычной процедурой.

* * *

В следующие дни Логан снова и снова прокручивал в голове случившееся. Эта женщина бросила ему серьезный вызов — может ли он вообще быть врачом. И это в его же курсе лечения!

Конечно, самое хорошее — сохранять хладнокровие. Он очень надеялся, что слух о происшедшем не расползется по институту. И через неделю он уже почти поверил в то, что такое возможно.

Но как-то днем в пустынном холле, где обычно толпились молодые сотрудники, к нему бочком подкатил Аллен Атлас.

— Итак, я слышал, одна из пациенток отказалась от тебя в твоем курсе лечения?

Логан повернулся к нему. Ублюдок широко улыбался.

— Разве это не подтверждает, что нужен другой метод? В протоколе доктора Стиллмана врач отвечает за все.

— Обо мне не волнуйся. И в нашем протоколе тоже. — Он сам не знал, как у него вырвалось: — Результаты пока весьма обнадеживающие.

— Ты полное дерьмо, Логан. — Но, несмотря на нарочитое презрение. Атлас не мог скрыть интереса.

— Очень обнадеживающие, — повторил Логан, чтобы не было пути назад. — Мы уже получили кое-какие результаты. Опухоль уменьшилась.

— Опухоль уменьшилась? Большое дело!

— Ты, конечно, можешь меня переубедить, если я не прав, но мне кажется, раньше ты не разевал так свой поганый рот. Что с тобой? Ты прямо копируешь тех ребят.

— Лучше поговорим, когда у тебя будут настоящие результаты. Когда опухоль уменьшится наполовину. Вот тогда это результат, Логан. Ты и сам понимаешь.

Да, он понимал.

— Хорошо, я учту, — проговорил он беспечно. — Это просто начало. Я что-то не слышал, что у Стиллмана дела идут лучше.

— О докторе Стиллмане можешь не волноваться. У него все прекрасно. — Внезапная улыбка осветила лицо Атласа. — Он также шлет тебе свои сожаления по поводу миссис Берн. Он ее знает.

— Да, я слышал. Она его в свое время категорически отвергла.

— Это она тебе так сказала? Что она от нас отказалась?

Логан посмотрел на него.

— Логан, ты еще доверчивее, чем я думал. Эта баба — с пограничным состоянием. И это записано в ее истории болезни. Стиллману хватило одного взгляда, и он послал ее.

— Не могу поверить.

— Твое дело.

Но он, конечно, поверил. И это все объясняло.

В классическом варианте больной с таким диагнозом воспринимает других только с полярных точек зрения — хороший или плохой, черный или белый. И, когда ожидания такого человека не оправдываются, независимо от того, насколько они нереалистичны, хорошее вмиг превращается в плохое. Вот Фэйт Берн и перевела его из героев прямиком в негодяи.

И никто, знающий о таком диагнозе больного, не включит его в эксперимент с лекарствами. Такой пациент приведет к полной катастрофе, он будет натравливать сотрудников друг на друга и Бог знает что еще.

— А я ничего такого не видел в ее истории болезни, — неуверенно проговорил Логан.

— Не видел? — Атлас улыбнулся еще шире. — Может, просто тебе эту часть не послали? Такое бывает.

Если он и ожидал сочувствия от Шейна, столкнувшись с ним в кафетерии на следующий день, то быстро отбросил свои надежды.

— Значит, эти ублюдки все же подсунули тебе ядовитую пилюлю! — воскликнул Шейн, выпучив глаза.

Логан кивнул.

— Я думаю, можно сформулировать и так.

— И много она может напортить? Как считаешь?

Логан и сам думал про это.

— Протоколу? Да ничего. Как кандидат она вполне годится. Моя единственная забота это…

Вдруг Шейн расхохотался.

— Неплохо. Иногда я тоже пытаюсь так… — он снял очки и вытер глаза рукавом. — Боже, Логан, ты, наверное, чувствуешь себя круглым дураком.

— Ну не мог я это поймать. Они мне послали не все бумаги.

— Но ты же сам ее осматривал? У тебя есть глаза и уши или нет? — Шейн снова рассмеялся. — Ладно, не такое уж страшное дело. Учись.

— Чему учиться? Тому, что кто-то все время пытается помешать работе?

— По мелочам? Конечно. Все время. — Он взял вилку и нацелился в воздух. — Расслабься, Логан. Это трудное дело. Привыкай.

— А вы слышали, чтобы я жаловался?

— А мне не нужны слова. — Он подхватил вилкой макаронину с сыром и засунул в рот. — В моей книге такой случай я формулирую как «приемлемую категорию». Они подтолкнули тебя к ошибке новичка. Но в общем большого урона не будет.

Внутри Логана все кипело, он надеялся, что внешне он хотя бы наполовину спокоен так, как Шейн. Ошибка? Черт побери, о чем он?

— Ты чересчур сильно жаждал вставить перо Стиллману. Так ведь? — спросил Шейн. — Ну, немножко утратил бдительность с этой, с… как там ее?

— Фэйт Берн.

— Ты воспринял ее как подарок, выигранный приз. Ты очень хотел ее заполучить. И ты не докапывался до мелочей! — Шейн помолчал, проглотил еще макаронину. — Стиллман не понимает людей так, как я, но он, как профессионал, всегда переигрывает любителя. В любой день недели.

Логан тешил себя не слишком серьезной надеждой, что Сеф подскажет выход. Может, посоветует заменить Берн другой, менее беспокойной пациенткой, или в самом крайнем случае постарается отстранить от программы Мэрион Уинстон. Может, хоть держать ее подальше. Но сейчас ему стало ясно — ничего такого не случится.

— Ну что ж, — сказал Дэн, делая все, чтобы голос звучал беспечно, — я просто подумал, что вам интересно про это узнать.

— Эй, Логан, погоди-ка.

Он повернулся, удивленный какой-то новой ноткой в голосе Шейна. Невероятно, но это было что-то похожее на сочувствие.

— Да?

— Я просто хотел сказать, чтобы ты не останавливался. Ты отличный парень.

Выйдя от Шейна, Логан никак не мог понять: чувствовать ли ему себя польщенным или, наоборот, оскорбленным.

Но главным утешением, конечно, была работа. И дел навалилось столько, что Логан был захвачен целиком, на посторонние проблемы просто не оставалось времени. Следующие десять дней выдались, особенно напряженными. Новые пациенты на курс лечения шли легко, и набор ускорился — они принимали по три человека в неделю. Что означало — очень скоро все пятнадцать женщин станут получать соединение Q. Половина из списка приезжали два раза в неделю — лечились амбулаторно. Обычно они появлялись после ленча и оставались до вечера. И, хотя сама процедура введения лекарства занимала меньше часа, каждый визит включал в себя тщательное обследование — анализ крови и рентген, консультацию с одним из трех молодых врачей, ведущих протокол.

Но сверх этого у Логана, Сабрины и Рестона были обязанности и в больнице.

При такой нагрузке их рабочий день длился за полночь и, как правило, кончался разговорами о курсе лечения. Однажды в четверг вечером у Логана зазвонил телефон как раз в тот момент, когда он прощался с Дэвидом Леттерманом. Сабрине нужно было сравнить данные обследования пациентки Шарон Уильямс. Это чернокожая учительница из Балтимора тридцати восьми лет, замужняя, весьма обещающий кандидат. Но что-то беспокоило Сабрину. Дело в том, что диагноз «рак» был поставлен после жалоб на продолжительные боли в спине. Анализы показали злокачественные образования в поясничном позвонке.

— Интересный случай, — сказала Сабрина. — Понимаешь, злокачественность в кости. И нет никаких утолщений ткани, поэтому будет трудно следить за изменениями.

— Да, — согласился он. — В таких случаях злокачественность просматривается только как затемнение на кости. И такое может длиться месяцами, даже при воздействии лекарства.

— В таком случае спрашивается, какой смысл брать пациентку на курс, если мы не можем проследить за результатом?

Вопрос Сабрины был серьезный, и Логан подумал, насколько прагматичнее она стала в последние несколько месяцев, с тех пор как они начали работать над курсом.

— Ты права, особенно если учесть, что у нас осталось всего одно свободное место.

Сабрина колебалась.

— В то же время она очень приятная женщина.

— Понимаю.

— Кто знает, — начала она рассуждать как бы сама с собой, — может, взглянуть на этот случай, как на еще одну возможность? На иную форму рака и на еще один аспект испытания лекарства?

— Да, может быть. Я думаю…

Он услышал в трубке сигнал ее пейджера. Ей звонили.

— Кто это в такой час? Подожди секунду, Логан.

Через минуту она снова была на проводе.

— Я должна позвонить. Это Мэрион Уинстон. Что-то случилось с Джуди Новик. Я тебе перезвоню.

Логану не пришлось ждать и трех минут, но ему показалось — все десять.

— Что? — выдохнул он, схватив трубку.

— Ужасные новости. Она упала и ушиблась.

— Как сильно?

— Перелом черепа. Она в коме.

— Где?

— В больнице Бедфорд Дженерал. В Пенсильвании, там, где живет.

Логан онемел.

А при чем тут Уинстон? Какая с ней связь?

Сабрина лучше других знала, как чувствительна для него эта проблема.

— Она же представитель службы, заботящейся о пациентах, — ласково сказала Сабрина, — и семья дала больнице имя и телефон.

Но, несмотря на потрясение, на озабоченность и сочувствие, оба они думали и о другом: как это отразится на протоколе.

Логана задело больше всего то, что Уинстон не сочла нужным известить его о случившемся, ведь он возглавляет бригаду соединения Q.

— Я думаю, надо позвонить ее мужу, — сказала Сабрина.

— В такой-то час?

— Уинстон только что разговаривала с ним, он в больнице.

— Скажи ему, что мы очень переживаем за нее.

— Да, конечно.

Через тридцать секунд Логан позвонил Уинстон.

Он почти увидел ее напряженное лицо при звуке знакомого голоса.

— Доктор Логан, уже поздно. Все, что надо, я сказала доктору Комо.

— Пожалуйста, не кладите трубку. У меня еще несколько вопросов. Можете вы точно объяснить, что произошло?

— Она упала. Это все, что известно.

— Дома?

— Нет. В магазине.

— В магазине?

— На ступеньках, ведущих к автостоянке.

— Господи! — воскликнул он тихо. — Какого дьявола! Что с ней случилось? ДЛЯ ЧЕГО ей надо было тащиться в магазин? Она потеряла равновесие! Черт! Я же ПРЕДУПРЕЖДАЛ ее, чтобы была осторожнее!

— Это все, доктор? Вы думаете, вы сумеете спасти свой курс?

Логан пропустил мимо ушей презрительную нотку.

— Мисс Уинстон, моя главная забота — ее состояние.

— Нет. Я думаю, вас больше всего беспокоит, как сохранить ее на курсе. Но, очевидно, вопрос сейчас об этом не стоит.

— Конечно. — Даже если это было возможно с медицинской точки зрения, все равно вводить пациенту в коматозном состоянии такое лекарство! — Я буду очень тщательно следить за ее состоянием. Может быть, если она достаточно быстро оправится…

— Я хотела вам сообщить: об этом не может быть и речи.

Господи, как враждебен ее ответ.

— Почему? Кажется, она уже поддалась лечению?

— Потому что, доктор, некоторые из нас не берут на себя риск такого рода. Мы не знаем, что случилось с миссис Новик, но, вполне возможно, это ваше лекарство привело ее к потере сознания. — Она молчала, ожидая, пока до Логана дойдет сказанное. — С моей точки зрения, данный случай можно рассматривать как влияние токсичности лекарства на пациента.

Наутро в офисе Шейна Логан и не старался произвести приятное впечатление.

— Что-то надо делать с этой Мэрион Уинстон, — заявил он. — Она просто патологически враждебна.

Шейн смотрел на него через стол, как всегда заваленный черт-те чем.

— По отношению к протоколу или к тебе лично?

— И то и другое. Да это не важно. Главное — результат один и тот же. Она пытается все свалить на токсичность. — Шейн промолчал, и Логан продолжил:

— Это ложь! И вы это знаете! Шанс — один на тысячу, что это воздействие лекарства. На десять тысяч!

— Брось, Логан, — отмахнулся Шейн. — Я не настроен глотать все, что ты говоришь мне. И не собираюсь ограничивать ее в чем-то.

— Послушайте, — не унимался Логан, — все, чего я хочу, так это неукоснительного выполнения правил, которые ограничивают допуск не медицинских работников к…

— Я тебе сказал, Логан, хватит. — Шейн стукнул по столу, и разбросанные листки разлетелись. — Что за черт? Что случилось? Чего ты хнычешь, как малый из медицинской школы? Думаешь, ты первый врач, имеющий дело с отвратительной бюрократией? Или с такой вот чиновницей, вцепившейся в задницу? Как-нибудь сам разберешься.

Логан ощетинился, но постарался не показать виду.

— Не волнуйтесь, справлюсь.

— Ну и хорошо. А теперь иди. Единственное, чего я не выношу, так это нытья.

Логан остолбенел.

Каким бы неуравновешенным ни был Шейн, он никогда не обходился с ним так откровенно пренебрежительно. Дэн повернулся к двери.

— Не понимаю, что это с вами?

— Со мной? Дай-ка я тебе кое-что скажу, Логан. Ты мне принеси результаты. Только в этом случае ты можешь ожидать от меня благосклонности.

— О чем вы говорите! Мы только начали давать лекарство! Всего пять недель назад. Джуди Новик была…

— О ней забудь. Той женщины нет! Ты что собираешься делать? Таскать за собой ее труп? И показывать, какую большую работу вы проделали?

— Доктор Шейн! Это не…

— А сколько, ты думаешь, у тебя времени? На всякий случай, если ты еще не слышал, — здесь люди известны не своими пациентами. Многие лекарства за такой срок уже проявили бы себя. Убедительно бы показали, как они активны.

— Так мы на той же стадии, что и протокол Стиллмана!

— А ты думаешь, ты Стиллман? Ты думаешь, у тебя такая же возможность выбора, как у него? Или такие друзья, как у него?

Логан посмотрел на шефа.

Так вот в чем дело! Шейн хотел оставить за собой два варианта. Один на случай, если соединение Q принесет успех, и запасной — если провалится. Он, конечно, всегда был таким, даже когда упивался ролью неукротимого, независимого, стоящего вне политики. Шейн такой же политикан, как и все остальные. Но никогда раньше он так не раскрывался.

Шейн заметил разочарование на лице молодого человека и взял себя в руки.

— Слушай, Логан, ведь дело не в том, что я не понимаю твоей проблемы. Конечно, Уинстон хочет добраться до тебя, и могу держать пари, любая злобная мыслишка, мелькнувшая в ее голове, безотлагательно обсуждается с теми ребятами.

— Согласен, — кивнул Логан, хотя такое не приходило ему в голову.

— Вот что я хочу сказать. Нет лучшего совета для тебя: сосредоточься на главном. Получай результаты. Добивайся их. И тогда никто не в силах будет тебя тронуть.

— Да, я буду об этом помнить. Мы лечим рак, и мы независимы.

— Отбрось весь мусор. Это жалкий мусор! И побольше воинственности, если вообще собираешься заниматься этим делом.

— Не волнуйтесь, — ответил Логан. — Я сам буду защищать наш курс.

— Ах так? — вдруг изумился Шейн. — Ну и как, например?

— Все контакты с этой Уинстон я замкну на докторе Комо. Ни Рестон, ни я не будем иметь дело с теми пациентками, на которых эта маньячка хоть как-то влияет.

— А много таких?

— По крайней мере, половина.

Логан надеялся, что, может, эта новость заставит старшего коллегу как-то включиться в дело. На Сабрину пал груз более тяжелый, чем на любого из них, и это могло нарушить механизм работы с курсом, в котором Шейн тоже — во всяком случае, Логан так думал — был заинтересован.

Но Шейн только улыбнулся.

— Так до тебя дошло, да? Что она может взять на себя некоторых пациентов?

Логан больше не собирался скрывать свой гнев.

— Знаете что, доктор Шейн…

— Сеф.

— Доктор Шёйн, иногда вы такое же дерьмо, как и все здесь!

— Ну что ж, огромное тебе спасибо. — Он ухмыльнулся. — На твоем месте я бы побеспокоился о том, чтобы это дерьмо было твоим.

* * *

2 октября 1930 года

Франкфурт

Версия соединения 452 ужасно разочаровала. Серая масса совершенно не способна рекристаллизовываться. Все модификации длины молекулы не удались/ Глубочайшее разочарование. Боюсь, герр Томас теряет терпение к этой работе.

Неужели после всего этого окажется, что комплексный подход неверен? Страшно подумать.

Эмма, как всегда, поддерживает. Но мое состояние не из легких. Как много клеветников! Как много мелочности и сплетен! Где же любовь к чистой науке?

Завтра начинаю работать над версией 453.

* * *

Логан решил не говорить коллегам о стычке с Шейном. Какой смысл? Не возникнет ли угроза стабильности команды, в ней и так уже есть трещины?

Во всяком случае, убедил он себя, этот старший коллега уж слишком раздул свои сомнения насчет соединения Q. А может быть, утрирование и есть суть стиля Шейна? Но куда он денется от правды — Шейн публично поддержал протокол, и его коллеги не дадут ему про это забыть, даже если бы он сам захотел.

Но почему он должен захотеть? Еще рано, и на лекарстве, как считал сам Логан, никак нельзя ставить крест.

Он вдруг подумал, а не опускается ли он сам до уровня подозрений, ощущений, склок… И все это ему навязывает наставник, чье поведение вообще непредсказуемо, как самого нестойкого лекарства. Неужели так всегда в среде великих? Работать в состоянии хронической незащищенности, постоянно опасаясь удара в спину?

Он понимал, что не может скрыть нарастающее волнение хотя бы от Сабрины, только надеялся, что она отнесет его за счет повседневных нагрузок или усталости, а может, затянувшейся реакции на случай с Новик. В конце концов, у нее своих проблем хватало. Ответственность почти за половину пациентов, внезапно свалившаяся на нее, не оставляла времени на размышления о постороннем.

Сабрина не задавала вопросов, но она чувствовала, что происходит что-то не то. Она заметила явное нежелание Логана — а может, даже неспособность — довериться ей. Их отношения, и личные, и профессиональные, всегда строились на полном доверии. Они — две сильные личности от Бога, разные, но друг друга дополнявшие. И у каждого было то, что один мог доверить другому. Это и делало их союз одновременно и драгоценным, и хрупким. А теперь ей казалось, равновесие находится на грани риска.

— Слушай, Логан, — предложила она ему днем в среду, — может, на этот уик-энд уедем куда-нибудь? Никаких соединений Q. Просто Сабрина и Дэн.

— Я тебе как-то уже говорил, как ты здорово умеешь фантазировать. Но я дежурю в воскресенье.

— Я знаю. И я подумала, что мы могли бы уехать в пятницу, а вернуться в воскресенье. Получится почти два дня.

— Куда?

— А ты знаешь Куперстаун? Деревня возле Олбани. Там музей бейсбола.

Он улыбнулся.

— Да, Сабрина. Он называется «Зал славы».

Дэн помолчал. После беспокойных зимних месяцев так хотелось весны. И оказаться с Сабриной за пределами института, наедине, это же по-настоящему революционная мысль!

— Давай так и сделаем.

От одного вида деревни Логану стало легко. Она расположилась на берегу озера. Это не традиционный туристический центр для жаждущих посмотреть поселение девятнадцатого века, и потому здесь тихо, спокойно. В первое утро после обязательного посещения музея бейсбола они молча шли рука об руку вдоль широкой, обсаженной деревьями улицы, разглядывая пряничные домики, вдыхая весеннюю свежесть.

— А я приезжал сюда давным-давно, — произнес Логан. — Но забыл, что здесь так красиво.

Сабрина изумленно посмотрела на него.

— Ты был здесь? А почему не сказал до сих пор?

— А я и сам не знаю. — Он беспомощно пожал плечами, как маленький мальчик, что ему очень шло. — Это было так давно, мы ездили всей семьей. И было неинтересно.

— Почему?

Фраза прозвучала не как вопрос, а как настоятельное требование ответа.

— Мать и сестра не хотели ехать. Они даже не пошли в музей со мной и отцом.

Она покачала головой.

— Это трудно понять. Там ведь так интересно.

— А мой отец… Помнишь таблички с именами великих игроков? Он почти все время продержал меня возле них, мучая вопросами, как на экзамене, — когда родился, каких успехов достиг. Отец проверял меня. А мне было лет восемь.

— А сейчас интереснее?

— Я бы сказал, да.

Она взяла его руку, и они молча пошли дальше.

— Расскажи мне побольше о твоем отце, Логан.

Он покачал головой.

— Сабрина, кое-что тяжело обсуждать. Понимаешь? Даже с тобой.

— Когда он звонит, что он говорит?

Несколько раз девушка замечала, как после разговора с отцом по телефону Дэн возвращался в комнату поникший.

— Да не знаю. Дело не в словах. В отношении. Все высмеивается, все принижается.

— Правда? — Она невольно улыбнулась. — На кого-то очень похоже.

Сощурившись, он посмотрел на нее. И вдруг до него дошло.

— Сеф Шейн. — Но тут же покачал головой. — Нет, не притворяйся психиатром-любителем.

— А я и не притворяюсь. Я просто слушаю тебя.

Он натянуто улыбнулся.

— Во всяком случае, было бы трусостью обвинять отца в своих собственных проблемах. Могу держать пари, что Стиллман и Ларсен делают то же самое.

— Нет. Такие люди даже не позволяют себе думать о подобном. Но в общем-то да. Их не особенно любят здесь. Совершенно очевидно, их недолюбливали в детстве. Иначе почему им без конца хочется слушать о том, каюте они великие. А все потому, что нутром они чуют цену своему величию.

— Я уверен, ты права. — Логан глубоко вздохнул, размышляя, как ее наблюдения проецируются на него.

Она сжала его руку.

— Но тут большая разница — у тебя хорошее сердце.

— Ты так думаешь?

— Прекрасная душа. Я знаю. — Она помолчала. — Может, ты это унаследовал от отца? Ты никогда об этом не думал?

В тот же день, позднее, они сидели на террасе превосходного отеля «Отесага», пили вино и смотрели на открывавшийся вид, напоминавший полотна импрессионистов: в отдалении на волнах сверкающего озера качались парусники.

— А как твой отец? — спросил Дэн. Она удивленно посмотрела на него. Впервые он задал такой вопрос. Его интерес к ее жизни был всегда очень поверхностным.

— Мой отец? О, я его очень люблю.

— Расскажи. Я знаю, что он преподает антропологию…

— Эхо хобби и моей мамы, — заметила Сабрина.

— А почему он для тебя такой особенный? Можешь считать, что я занимаюсь исследованием, вдруг я когда-то сам заведу детей.

Потягивая вино, она молчала, размышляя.

— Он всегда давал мне понять, что я — серьезная личность. Для девочки не может быть ничего важнее, чем чувствовать такую оценку со стороны отца.

— И не только для девочки. Для всех.

Она кивнула.

— Но, я думаю, для девочки особенно. Без этого она не может чувствовать себя… сильной в этом мире, понять, что способна делать все, что хочет.

— Сабрина, в этом случае нет разницы между мужчиной и женщиной. Поверь мне. Ощущение неуверенности или беспомощности не является исключительным качеством какого-то пола.

Она положила руку ему на плечо.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Вы, американцы, верите в равенство полов. Но это наивно. — Она помолчала. — Ты ведь знаешь, как эта Уинстон говорит о силе?

— Старая кляча!

— И да, и нет.

— Что ты хочешь сказать?

Она помолчала.

— Можно мне задать тебе один вопрос? Как ты думаешь, скоро ли президентом Америки станет женщина?

— Да! — с готовностью ответил Логан, радуясь, что она меняет тему разговора. — Возможно, лет этак через двадцать…

— А, вот видишь. А если этот же вопрос задать женщинам, даже преуспевающим, они ответят: нет. Это фантазия.

— Да это же сумасшествие! Ты только посмотри в лицо фактам. Да в наше время…

— Нет, — резко оборвала его Сабрина. — Я говорю о другом, дело не только в фактах. Важно ощущение самих женщин. А оно меняется только под влиянием извне. — Она помолчала. — И, кстати, очень важно иметь это в виду и для нашего курса лечения.

Логан внимательно посмотрел на нее.

— Как это?

— Ни один мужчина, даже самый внимательный, по-настоящему не может понять, как боятся этой болезни женщины. Это невозможно. Невозможно понять, какой уязвимой делает такая болезнь женщину.

— Сабрина, я понимаю.

— Да, возможно. Головой. Но я тебе объясняю, почему многие пациентки с меньшим доверием относятся к мужчине, чем к женщине.

Он молчал, обдумывая услышанное.

— Уинстон…

— Я не защищаю ее, — сказала торопливо Сабрина. — Она не понимает ни нашего курса, ни тебя. Но давай будем честными: ей доступны страхи пациенток. И эти страхи вполне реальны.

Он ничего не ответил, уставившись в пространство. И Сабрина решила, что зашла слишком далеко. Она хотела совсем другого — дать ему выговориться, а не причинять боль.

— Ты часто думаешь о Джуди Новик? — вдруг спросил он.

Прошло три недели после несчастного случая с ней, а она все еще была в коме. У нее гематома мозга и ущемление мозгового ствола, шанса на выживание почти никакого.

— Иногда.

— Порой мне кажется, что те ребята радуются. — Он помолчал. — А я все думаю, как это могло случиться?

— Не сходи с ума, Логан. Здесь нет никакой тайны — она упала. — Легонько погладив его по щеке, она подумала, что им пришлось поменяться ролями, и Сабрина не пыталась скрыть улыбку. — Я знаю, я говорила тебе, что надо быть слегка параноиком, но иногда стоит напоминать себе, дорогой, что рак — вот самый главный недруг, а совсем не коллеги-врачи.

— Я все время пытаюсь повторять себе это.

— Честно говоря, не думаю, что Стиллман и Ларсен вообще придают какое-то значение нашему курсу. Они не верят в его реальные возможности.

— Я и это знаю, — Логан помолчал. — Даже у Шейна, похоже, серьезные сомнения.

— У Шейна? А он тебе что-то говорил? — Она внимательно и напряженно смотрела на него. Так вот в чем дело! — Когда?

— Недели две назад. Он совершенно ясно дал понять, что махнул рукой на это невыгодное дело.

— Так почему ты мне ничего не сказал? Ведь это касается и моей жизни, Логан?

— Я не хотел тебя беспокоить.

— Не поступай со мной так. Никогда больше так не поступай!

— Слушай, я совершил ошибку. Я согласен с тобой, извини.

— Так расскажи мне теперь все.

Он выложил все, вплоть до слов, брошенных Шейном насчет Джуди Новик. Сабрина начала волноваться, а сам он почувствовал внезапное облегчение. Вне всякого сомнения, это давило, и он не должен был взваливать все на себя одного.

— Ну что ж. — Когда он кончил, ее голос стал холодным. — Теперь все зависит только от нас. Мы просто должны доказать, что его сомнения беспочвенны.

Он кивнул.

— И, больше того, давай-ка заставим его извиниться. За такое зрелище я бы и деньги заплатил.

— Знаешь, Логан, как много людей в институте, у которых совсем нет души. Я ничего не имею против того, чтобы в какой-то момент уйти отсюда. — Она смотрела на озеро. — А ты хотел бы здесь работать? Мне говорили, что поблизости прекрасная больница, недалеко от города, с учебным курсом.

— Я не знал.

— Как хорошо бы покончить со всей этой чепухой.

Он улыбнулся.

— Давай будем честными. Мы действительно уже не в себе. Что-то с нашими мозгами. — Он посмотрел на часы. — Скажу откровенно, я уже готов вернуться.

Чтобы избегать стычек с Мэрион Уинстон, Логан сделал еще один шаг для самозащиты. Визиты пациентов в институт они распределили так, чтобы больные не виделись друг с другом. Особенно осторожными им надо было быть с теми, кто больше всех любил жаловаться, и они по мере возможности ограничили их контакты с другими.

Система работала гладко. Но, конечно, было невозможно, да и вряд ли необходимо совсем изолировать пациентов друг от друга. В большинстве своем это независимые и изобретательные женщины. И, если бы они почувствовали, что от них хотят что-то скрыть, это лишь усилило бы их опасения и подозрения.

Конечно же, они нашли способ узнавать друг друга в приемной или на автостоянке — по одежде, по манере держаться, по учащенному дыханию и бледной коже. Тогда начинался разговор.

Они сравнивали свои ощущения, делали выводы. Похоже, никому не принесло вреда соединение Q. Это было хорошо. Ни у кого не наблюдалось от лекарства ни изнуряющих головных болей, ни потери аппетита, ничего из вероятных побочных явлений.

И, хотя никто из них не давал подписку на большее, чем прием лекарства, и как бы врачи ни уверяли, что это эксперимент и не следует ожидать чуда, все равно, как и любой больной, записавшийся на какой-то курс, именно этого они и жаждали — чуда.

А правда была в том, что лекарство, казалось, не дает вообще никакого эффекта!

Были и другие опасения и заботы. Пациенты с самого начала заметили, что врачи сравнительно молоды. И об этом говорили теперь все чаще. Действительно ли они знают, что делать? Есть ли у них опыт и достаточно ли они мудры, чтобы справиться с такой ответственной задачей?

Но чего они никак не могли знать, так это того, что Дэн Логан и его коллеги волновались не меньше них. Почему лекарство никак себя не проявляет? Да, они готовы были к тому, что возникнут непредвиденные побочные эффекты. Клиническая история соединения Q предполагала это. И уж какая-то активность лекарства должна была проявиться. Но теперь, не видя вообще никакого результата, они чувствовали, что напряжение, которое удавалось держать под контролем, стало прорываться.

В понедельник рано утром занятые своими больничными обязанностями, Логан и Сабрина услышали, что их вызывают по внутреннему телефону: немедленно явиться в амбулаторную клинику.

Там они увидели Рестона. Господи, как же зол он был.

— Ну вот, можем распрощаться со своей карьерой.

— О чем ты говоришь? — требовательно спросил Логан.

— Я обследовал одну леди. У нас теперь проблема токсичности.

— У кого это?

Он кивнул на комнату для обследований.

— Ханна Дитц. Клянусь, я даже не знал, что ей сказать.

— Сначала сам успокойся, — бросила Сабрина. — Что с ней?

Дитц, в свое время бежавшая из гитлеровской Германии, была пациенткой, которая охотно согласилась поменяться местами с Фэйт Берн. Она была любимицей Сабрины.

— Обильные кровотечения из десен, — сказал Рестон, — всякий раз, когда чистит зубы.

Наступило молчание. В других условиях такая жалоба вряд ли бы вызвала подобную озабоченность. Но Сабрина и Логан сразу поняли, что имеет в виду Рестон.

— Все признаки указывают на соединение Q, — добавил он. — А из-за чего еще может быть?

Сабрина зашла в комнату для обследования.

— Привет, Ханна, — обратилась она к седовласой тучной женщине. И тут же заметила в углу мужчину. Лысеющий, с жидкими неопрятными усиками. Ему пошел седьмой десяток, но он был на несколько лет моложе пациентки.

— Привет, Фил.

Фил — «компаньон» Ханны, он сопровождал ее в предыдущие два визита в институт.

— Привет, — отозвался он, едва поднимая глаза.

— Доктор Комо, — приятным голосом проговорила Ханна, с акцентом, заметным даже при этих простых словах. — О, я смотрю, здесь вся команда.

— Да, — кивнул Логан. — Доктор Рестон рассказал нам о вашей проблеме.

— Я не думаю, что это уж такая великая проблема. А ты, Фил?

Тот посмотрел на нее с нескрываемым обожанием.

— Надеюсь, нет.

— Просто немножко идет кровь, когда я чищу зубы. — Она бросила взгляд на друга. — Но Фил стал нервничать, потому что раковина делается красной.

— А вы не нервничаете?

— Я — да, но потому что он так воспринимает это.

— А если бы вы полегче нажимали щеткой? — спросил Логан.

Но было очевидно: лекарство разрушает протеин, обеспечивающий сворачиваемость крови.

Она пожала плечами.

— Нет, не замечала.

— Иначе говоря, — заметила Сабрина, — вы не чувствуете себя плохо?

Дитц улыбнулась.

— Не так уж плохо для женщины, больной раком.

— Хорошо, — решил Логан. — Я думаю, первое, что надо сделать, — взять кровь. И мы поймем, что происходит. Мы обследуем вас в ближайшие два дня.

Он повернулся к Филу.

— Боюсь, теперь вам придется подождать за дверью. Это недолго.

Он встал, и Логан увидел, как глаза мужчины повлажнели. Склонившись, он взял Ханну за руку, словно средневековый придворный, нежно поцеловал ее.

— Я буду рядом.

Результат анализа крови стал известен к концу дня. Он показал то, чего они и ожидали: время свертывания крови увеличилось. По крайней мере, один из протеинов работал плохо.

И это из-за соединения Q. Должно быть.

Когда результаты были готовы, они все трое ушли в пустой холл.

— Черт! — взорвался Рестон и пнул стул так, что он упал. — И что теперь?

— Ты как ребенок, Рестон, — с отвращением бросила Сабрина. — Эгоистичный ребенок. — Повернувшись к Логану, добавила: — Сейчас мы лечим миссис Дитц. Вот что мы делаем. Это легкий случай. Витамин К сократит время свертывания через несколько дней. И никакого риска.

— Не в этом дело! — взорвался Рестон. — Эта женщина — не проблема. Вы понимаете, что об этом случае будет доложено в комитет?..

— Да не преувеличивай, — прервал его Логан. — Я не думаю, что это ужасное препятствие. И, если мы быстро приведем в норму миссис Дитц, мы вернемся к тому, на чем остановились.

— Держи карман шире! — Рестон поднял обе руки. — Ее нельзя оставлять на протоколе. В следующий раз кровотечение будет внутренним, а значит — фатальным.

— Ты знаешь не хуже меня, что у нее нет другого способа лечения.

— Это не моя забота! Ясно? Не моя! Меня это, черт побери, не касается!

Логан долгим взглядом посмотрел на Сабрину. Та быстро посмотрела на него, а потом отвела глаза. Она решила — пусть с этим справляется Логан.

— Слушай, Рестон, — сказал он. — Эта женщина — наша. Она не жаловалась, когда мы попросили уступить ее место.

— Какое, черт побери, это имеет значение? — Он был в ударе. И едва мог выговаривать слова. — Ты что, Логан, самоубийца?

— Ты можешь вообще про это забыть. Я не собираюсь ее терять. Мы уже потеряли Джуди Новик. У нас и так осталось четырнадцать человек.

— Я был и против Новик! Это тоже ошибка! — Рестон покачал головой. — Что с тобой творится?

— Я просто пытаюсь быть честным и человечным.

— Я назначу витамин К, — сказала Сабрина, быстро выходя из комнаты. — И объясню им обоим, что происходит.

— Есть что-то новое о соединении «МС»? — хмыкнул Рестон, когда Логан сел напротив него в кафетерии на следующий день.

— Прекрати, Джон, — резко сказал Логан, указывая глазами на двух коллег неподалеку.

— А ты даже не хочешь знать, что это означает?

— Я знаю, что это означает.

— Ну да, но есть еще одно значение. Мастурбирующая Сабрина. Мне кажется, это единственная: цель, которой служит наше лекарство.

— Слушай, Рестон, ты мне надоел. — Логан быстро посмотрел в сторону коллег. Те, казалось (слава Богу), не слушали. — Ты у меня уже вот где сидишь.

— У тебя тоже с этим проблема? Ну так знай, что и мне осточертело, что вы тут оба около меня третесь.

— Дерьмо!

— Что, ты и впрямь еще думаешь, что лекарство сработает?

— Совершенно верно. Так я и думаю. — Логан взял поднос и встал. Было бессмысленно продолжать разговор, тем более что он мог перерасти во что-то посерьезнее.

Но Рестон поднялся следом.

— Хорошо. — На его лице появилась откровенно фальшивая улыбка. — Я чуть не забыл о великом уроке жизни, который преподала тебе твоя красотка. Держать улыбку!

— И ты думаешь, это смешно?

— Не знаю. По крайней мере, у меня есть некоторые преимущества. А это важнее, чем то, что ты можешь сказать.

— Все, о чем я хочу тебя попросить, — не срывай нашу работу. Черт побери, Джон, мы же, наоборот, должны сплотиться. И сейчас крепче, чем когда-либо.

— Когда это ваше лекарство провалится, будет совершенно не важно, насколько крепко мы сплочены.

— Прекрасно. Я просто надеюсь, когда положение станет исправляться, это все еще будет «это лекарство». — Логан на минуту прикрыл глаза. — А пока, прошу тебя как друга, пожалуйста, держи язык за зубами. Сможешь?

— Конечно, — беззаботно отозвался Рестон. — Я могу. Но скажи Сабрине, что я не собираюсь сдавать свои позиции.

* * *

— Что читаешь? — Логан поднял глаза на Сефа Шейна. Он специально выбрал скамейку в тихом углу за институтской библиотекой, чтобы никто не мешал. И уж меньше всего он хотел сейчас видеть Шейна.

Они едва ли перекинулись словом в последние несколько недель после той неприятной беседы в офисе Шейна.

— Да тут письмо.

— От кого?

— Оно имеет некоторое отношение к нашему курсу, — уклончиво ответил Логан. — Так, чепуха.

— От врача?

— От исследователя-пенсионера. Старика. Чепуха, в общем.

— Они выскакивают, как черти из табакерки, да? — приятным голосом проговорил Шейн. — Тебе вообще-то стоило бы познакомиться с некоторыми чудаками, о которых я слышал после начала лечения. Всем проигравшим есть что сказать.

— Да? — Ни за что в жизни Логан не смог бы понять, почему Шейн сейчас с ним так чертовски дружелюбен. И вообще, научится ли он когда-нибудь понимать этого типа?

— Старики — тяжелое дело. Они или скучны или любят забираться в дебри, советовать, ссылаясь на то, что давно ушло. Так какой это из вариантов?

Логан улыбнулся.

— Он хочет узнать о нашей работе. — Хуже всего то, что ему все время приходится отчитываться перед Шейном. Сабрина права, он похож на его отца!

— Дай посмотреть. — Шейн уселся рядом.

— Это личное письмо.

— Да ладно, давай. — Он протянул руку. — А я покажу тебе свое, если ты мне покажешь это.

Нехотя Логан отдал листок, Сеф начал читать, Дэн наблюдал за его реакцией.

«Уважаемый доктор Логан!

Примите мои наилучшие пожелания. Меня зовут Рудольф Кистнер. Сейчас я на пенсии, живу в Кельне. Пишу вам на английском, который учил несколько десятков лет назад в гимназии, в Первую мировую войну».

Шейн поднял глаза.

— А ты не сказал, что он немец. Логан, в конце-то концов, кончай это занятие — скрытничать.

— Скрытничать?

— Я шучу, Логан, Боже мой, и с каких это пор ты стал таким чертовски чувствительным?

«Раньше я был химиком-органиком. А пишу вам потому, что узнал о вашем курсе лечения в Американском институте рака. Мне стало очень интересно, потому что много лет назад я работал с соединениями сульфатных производных против рака. В те времена мы возлагали много надежд на эти лекарства.

Вы, конечно, очень заняты, но я был бы вам премного обязан, если бы вы нашли время написать мне о ваших лабораторных исследованиях. Я старый человек, и сейчас у меня полно свободного времени на размышления. Ведь этому даже старость не помеха.

С искренними пожеланиями, Рудольф Кистнер».

Шейн вернул письмо.

— Батюшки, да ему уже девяносто лет! Прямо как голос из средневековья!

— Как вы думаете, что мне надо ему ответить? — Это письмо разожгло любопытство Логана.

— Да пошли его куда подальше! — ухмыльнулся Шейн. — И всегда думай в первую очередь о репутации института. — Он задумался. — Очень жаль насчет протромбина у той женщины. Ты контролируешь ситуацию?

Логан колебался, обеспокоенный реакцией Ханны Дитц, хотя пока и умеренной. Но она могла повлиять на дальнейшую судьбу протокола.

— Полностью. Витамин К должен сделать свое дело.

— Хорошо. Вот это хорошо.

— Мы не спустим с нее глаз.

— Ага.

Ну и что дальше? Несмотря на кажущуюся заботу, Шейна проблема Дитц не очень волновала.

И через минуту Логан понял почему.

— Слушай, Логан… — он повернулся к Дэну лицом, — я должен тебе кое-что сказать. Это правда, что ты хочешь вставить перо этому мудаку в задницу?

Логану понадобилась секунда, чтобы понять, о ком он.

— Стиллману?

Шейн засмеялся.

— Он до смерти напуган — эти молокососы собираются его выставить…

— Мы? — спросил задумчиво Логан. — Почему?

— Почему? — Шейн понизил голос. — Потому что Стиллман наконец понял, что его курс лечения провалился. Вот почему. У него в руках очевидные данные, он знает, что его лекарство — пшик, и прекрасно понимает, что скоро об этом узнают все. — Он снова рассмеялся. — Бедный сукин сын!

Логану не надо было спрашивать, откуда это Шейну известно. У него повсюду осведомители. Во всяком случае, что для него имело значение в данный момент — так это возникшая снова близость.

— Как здорово, — неуверенно проговорил он. — Можно поздравить?

Шейн похлопал его по спине.

— Черт побери, пожалуй, Логан. Чем глубже его провал, тем больше мой успех. — Он встал. — Сейчас мне от тебя нужно одно — ты не должен расслабляться. Действуй так, чтобы твое соединение угодило ему прямо в сердце!

Сабрина, встретившись с Логаном в тот вечер после больницы, нисколько не удивилась.

— Не стоит слушать Шейна. У него семь пятниц на неделе.

— Да я знаю, Сабрина. — Хотя на самом деле он не мог не заметить, что в самое последнее время наставник изменил свое отношение к ним и, кажется, питает надежду. — Просто он меня совсем задергал.

— Да и меня через тебя. — Она засмеялась, но в голосе слышалось раздражение. Закончился еще один утомительный день, может, еще более утомительный, чем другие, — часа два назад пришло известие, что умерла Джуди Новик.

— Но ты же не против этого дерганья. Ты меня тоже дергаешь.

— Во всяком случае, что касается Стиллмана, то я сегодня тоже кое-что слышала. Но в связи с Рестоном.

— От кого?

— От Рэйчел Мэйгс. — Это его подруга, которая помогала Стиллману в курсе лечения. — Она говорит, что Рестон перед ними высмеивает соединение Q. Даже перед Атласом.

Молчание. Что тут скажешь?

— Он болтает и о Ханне Дитц. Кровотечение из десен он изображает как Бог знает что.

Логан мысленно представил эту сцену.

— Он просто пытается защитить свою несчастную задницу, — сказал он с горечью.

— Презираю этого типа!

— Не стану спорить, Сабрина. Ты была права.

— Да я не потому тебе сказала, что права. Важно знать это. И надо что-то делать.

— Да, по крайней мере, до тех пор, пока лечение не победит. Я знаю этого парня, и, если дела наладятся, Рестон к нам вернется.

* * *

Она была в своем личном кабинете, беседовала с двумя помощниками, когда ей сказали, что врач уже ждет. Дело в том, что она забыла о его приходе. Просто она была полна решимости во что бы то ни стало заниматься своими делами.

— Нам надо поговорить наедине, — сказала она, кивком отпуская двух женщин, — я надеюсь, это недолго, и почему бы нам не продолжить часов в пять?

Женщина помоложе, новенькая, старавшаяся произвести хорошее впечатление, мгновенно собрала вещи и направилась к двери. А другая, Беверли, ее шеф, задержалась и, сжав руку хозяйки кабинета, сказала:

— Желаю удачи.

Бросив курить почти пятнадцать лет назад, она редко с тех пор чувствовала потребность в сигарете. Но сейчас вдруг ей отчаянно захотелось затянуться.

В дверь постучали.

— Открыто!

Как только она увидела его лицо, сразу поняла: новости плохие.

— Итак? — сказала она, заставив себя улыбнуться. — Они сделали анализ быстрее, чем за сутки. Передайте им — я потрясена.

— Я передам. — Он тоже слабо улыбнулся. Это была улыбка врача. Не такая искренняя, как улыбка уверенного в себе политика.

— Миссис Риверс, я надеюсь, вы простите меня, что я позволил себе…

В комнату внезапно ворвался Джон. Лицо его было пепельным. Сейчас он был не политиком, а обычным мужем. Боже мой, подумала она, он уже знает.

Ни слова не говоря, он опустился на ручку кресла и поцеловал жену в щеку.

— Я люблю тебя, Элизабет, — сказал он.

— А что, так плохо? — спросила она. — Я к этому еще не готова. А почему не готова?

— Боюсь, что биопсия показала наличие злокачественной опухоли, — тихо проговорил доктор.

Так вот оно: смертный приговор.

— А могли бы вы немного подробнее?

Но, когда он начал объяснять на непонятном профессиональном языке, она почти не слушала.

— В общем, вы говорите, что это рак кости? — спросил Джон.

— Нет, сэр. Судя по тому, что мы видим, болезнь зародилась в области груди и дала метастазы в кость.

— Тогда о чем мы? Об операции на груди? Я не понимаю.

Доктор сочувственно покачал головой.

В глубине души он удивился — человек, известный своим широким кругозором, так мало знает о том, что считалось элементарным.

— Боюсь, сэр, в данном случае хирургическое вмешательство способно мало на что повлиять.

— Понятно. — Он резко повернулся к окну и посмотрел на широченную лужайку. — Это уже точно? Не могло быть ошибки?

— Нет, сэр. Боюсь, что нет.

Пытаясь ободрить, Джон положил руку ей на плечо.

— Ну и что делать? Можете ли вы нам дать какой-то реалистический прогноз?

— Я могу сказать только одно: предстоит долгий-долгий путь. Есть вариант очень эффективного лечения. В первую очередь, я бы посоветовал позвенишь доктору Маркеллу в институт рака.

— Как вы смеете! — вдруг взорвалась она.

Они оба удивленно повернулись к ней. Она была в гневе и зло смотрела на доктора.

— Это моя жизнь! Какого черта вы думаете, что вправе не принимать во внимание мои желания!

— Миссис Риверс, извините. Мне кажется, ваш муж имеет право…

— Не вы должны решать! Вы не вправе…

— Ваш муж имеет право…

— Чушь! Вы беспокоитесь только о себе!

— Элизабет, пожалуйста. У тебя нервы.

— Черта с два, нервы! У меня рак! А он думает только о том, как выглядит перед президентом!

— Миссис Риверс, уверяю вас, это не так. Мне очень жаль. Может быть, я плохо объяснил. — Он посмотрел на ее мужа, потом снова перевел взгляд на нее. — Я только могу сказать вам, что знаю многих пациентов с метастазами рака груди, которые вполне прилично себя чувствуют. Именно на этом вам сейчас надо сосредоточиться.

Гнев ее прошел. На глаза навернулись слезы, и через минуту она уже рыдала.

— Я не понимаю! Я делала все, что надо. Занималась самоанализом, делала маммограмму.

Муж обнял ее.

— Это не твоя вина, дорогая. Вообще здесь нет ничьей вины. Доктор прав. О чем мы должны думать — так только о том, как бороться.

Свободной рукой он взял телефон со стола и набрал три цифры.

— Дайана, отмени мои встречи на предстоящие два часа. Если что — я наверху, в жилых помещениях.

Доктор неловко заерзал.

— Я понимаю, вы хотите побыть наедине. Вам надо о многом поговорить.

— Да… — Президент Риверс поднялся и протянул жене руку. Медленно, устало она разрешила вытащить себя из кресла. — Ну, может, продолжим разговор завтра.

— Я просто хочу уверить вас, что есть все основания для оптимизма. — Он кивнул на окно в сторону института рака, который находился за рекой, в Вирджинии. — Там просто творят чудеса.

* * *

Их первый год в институте рака кончался в середине июня. В этот уик-энд Шейн устраивал свой ежегодный прием, чтобы посмотреть, каков урожай новичков.

Логан предпочел не ходить. Меньше всего ему хотелось полдня притворяться, изображая хорошее отношение к Ларсену, Стиллману и их сотрудникам.

К тому же он все больше беспокоился о Ханне Дитц. Соединение Q могло стать посмешищем. Если смотреть с медицинской точки зрения, то протокол не был окончательно скомпрометирован, потому что токсичность у Дитц проявила себя минимально и была вполне излечима.

Но это происходило на фоне смерти Новик. Как ни крути, но многие считали, что курс лечения находится под угрозой. Раньше оппоненты просто критиковали идею, говорили, что она ни к чему не приведет, что она опрометчива, но теперь недруги могли сказать нечто большее. И Логан почти физически ощущал, какое удовольствие они испытывают от этих слов, уверяя, что лекарство заставляет людей еще больше страдать. Более чем когда-то Логан понимал — время работает против него.

Ирония ситуации заключалась еще и в том, если Шейн говорит правду, что собственный курс Стиллмана провалился.

Но можно ли верить Шейну? Конечно, Стиллман и виду не подавал, что у него с курсом возникла проблема. Он держался так, будто все идет по плану. И то, что лекарство не проявляет активности, совершенно естественно, на раннем этапе главная задача состояла в том, чтобы увериться в его нетоксичности.

Более того, Шейн больше ни разу не заговаривал об этом при встречах, он держался так, будто и слова не сказал о курсе Стиллмана.

— Привет, — поздоровался Шейн. — Хорошо выглядишь, отличный цвет лица. Ты как будто загорел?

— Спасибо.

— Не думай, что это комплимент, Логан. Если бы ты работал побольше, то и результаты скорее бы дали о себе знать.

Шейн снова вернулся к уничижительному тону, а это плохо. Сейчас, когда появились новички, которые займутся обыденной больничной работой, они, второгодки, идут в лабораторию. Для Сабрины и Логана это означало — оба должны работать под непосредственным руководством Сефа Шейна.

И как будто ему открытого оскорбления было мало, он через десять минут, оглядывая собравшихся второгодков, произнес речь, которую можно было воспринимать как его личное обращение к группе соединения Q.

— Ну что ж, мальчики и девочки. Я знаю вас, вы знаете меня, и это поможет нам сэкономить время. Работа здесь не развлечение, и вы не будете купаться в лучах славы. — Он посмотрел на Логана и Сабрину. — Сочувствую, но придется возвращаться к реальной жизни.

Раздались смешки.

— Но есть еще кое-что, — продолжал он, — как вы все хорошо знаете, особенно некоторые из вас, я могу покровительствовать. Так что работайте усердней и постарайтесь завоевать мою благосклонность. И никогда не выставляйте меня в дурном свете.

Самое ужасное было то, что Логан уже не был уверен, вправе ли он обвинять Шейна. Если соединение Q провалится, на него, Сабрину и Рестона падет самый тяжелый удар — поражение. Они зарекомендовали себя надменными молокососами, чьи амбиции оказались больше знаний и способностей, и им просто перекроют кислород, будут держать на обочине. Но и самый горячий их сторонник Шейн тоже будет вынужден получить свою долю. И, конечно, он вполне мог думать о том, чтобы бросить это невыгодное дело.

К сожалению, именно сейчас, как никогда раньше, Логан нуждался в покровительстве.

В то время как у других молодых ученых, в том числе и у Сабрины, было мало опыта в органической химии, они знали ее только в объеме учебного курса, он получил научную степень в этой области. Его руководителем являлся лауреат Нобелевской премии. И если другие, занимаясь обыденной работой в лаборатории Шейна, воспринимали ее как учебу, то для него это была пустая трата времени. Он воспринимал ее так же, как работу в больнице на первом году в АИРе.

И дело не в том, что проект, к которому Шейн их приставил, не был особенно важным — они должны были определить, что происходит с геном, кодирующим протеин при преобразовании здоровых клеток простаты в злокачественные. Он чувствовал себя чернорабочим, вроде того, который трудится на строительстве Великой китайской стены — труд тяжелый, а степень участия настолько мала, что его личный вклад практически незаметен.

Молодые ученые на втором году должны были заниматься клонированием, их наставники получали материалы для своей работы. Логан день за днем выполнял указания, как по кулинарной книге: добавить фермент к ДНК, центрифугировать пятнадцать минут, охладить до четырех градусов Цельсия, добавить 300 миллилитров хлороформа и фенола, центрифугировать пять минут, удалить фенол и хлороформ, добавить 300 миллилитров молярного хлористого натрия и один миллилитр этанола, оставить на ночь при температуре двадцать градусов.

Очень скоро он стал смотреть на свою обычную работу с пациентами по курсу лечения как на отдых от всего, как на возможность, пусть хотя бы и небольшую, но делать все по-своему. Теперь часы, проведенные над анализом данных, полученных по курсу лечения, стали не тяжелой работой, а приятной переменой занятий. Изучение цифр, попытка разобраться в значимости даже самых незначительных изменений от недели к неделе стали единственным творческим делом для Логана. Однажды они с Сабриной оказались в хранилище таблиц, в подвале больницы. Логан рассматривал данные пациентки Марджори Роум. Он ни разу не встречался с миссис Роум, сорока восьми лет, помощником дантиста из Довера, Делавер. Уже месяц она была на их протоколе, и в каждый из трех ее визитов ею занимался Рестон.

История ее болезни, как и каждого пациента из протокола, была объемистой. Более сотни страниц распечаток, заметки медсестер, комментарии специалистов, делавших обследования в амбулаторной клинике. Каждый прием лекарства зафиксирован, результаты анализов собраны. Одних анализов крови было сделано тридцать три, она приезжала в АИР два раза в неделю.

Пятнадцать минут он сидел и листал историю ее болезни. Потом на четвертой с конца странице его внимание привлек анализ крови трехнедельной давности. Уровень креатинина, то есть то, что говорило о функции почек, был 1,7. Логан пролистал до последней страницы, где были указаны результаты анализа последней недели. Уровень подскочил до 1,8. А нормальный — 1,4.

— Сабрина!

Она сидела в полугора метрах от него и испуганно отозвалась:

— Что, Логан?

— Взгляни.

Она сразу поняла, в чем дело.

— Боже мой, — прошептала она.

Когда поднимается уровень креатинина в крови, это значит, что почки не работают как следует, что они не очищают организм и от более опасных веществ. Особенно от калия, избыток которого может привести к остановке сердца.

— Этот идиот, наверное, пропустил, — с горечью сказал Логан. Для Логана последним убедительным фактом, что Рестон, его бывший друг, отвернулся от их курса, стал его переход на лабораторную работу к помощнику Ларсена Кразасу. — Черт побери, ему на все наплевать. Для него это просто суета.

— Нет, — возразила Сабрина, которая теперь, когда уже и Логан разделял ее отношение к Рестону, готова была все же объективно взглянуть на это дело. — Здесь сотни лабораторных результатов, и любой из нас мог бы пропустить.

Следующий час они листали истории болезни всех пациентов на курсе, выискивая аналогичный синдром. И нашли его у Фэйт Берн — 1,8.

— Это уже проблема, Дэн, — напряженно проговорила Сабрина. — Настоящая.

— Ага, — кивнул он.

— Если уровень дойдет до 2 или 2,1…

— Им придется оставить курс. И, если уровень креатинина станет расти дальше, тогда придется говорить о наихудшем сценарии почечной недостаточности или постоянном гемодиализе. — Он покачал головой. — Почечная недостаточность — далеко не лучший результат.

— И на этот раз нет никаких магических решений.

Взглянув на девушку, Логан был поражен. Как она устала! И, хуже того, что на нее совсем не похоже, она была обескуражена.

— Пойдем, — сказал Логан, — надо поговорить.

С тех пор как у Ханны Дитц появилась токсичность, Логан постоянно думал об этом. Что еще может произойти?

Они укрылись в маленьком ресторане в Александрии, классическом месте встреч юппи, где на покрытых мрамором столиках стояли вазочки с одним цветком. Сюда, как они знали, сотрудники института никогда не ходят.

— Я действительно думаю, нам не следует удивляться тому, что произошло, — начал он. — При использовании новых терапевтических агентов всегда возникает неожиданная токсичность.

К ним подошел официант, и они заказали пиво.

— Логан, пожалуйста, — подхватила она. — Я знаю. Так это или нет, но как решить проблему с креатинином?

— Хм. — Он колебался. Для него это тоже было нечто ужасное. — Я вот о чем думаю. Наше лекарство мы должны доработать.

— Изменить соединение Q?

— Не совсем. Просто по-новому взглянуть на него и попытаться найти способ снизить эту чертову токсичность.

Сощурившись, она посмотрела на него. Он говорил о высшей химии, а в этом у нее совершенно не было опыта.

— Как вообще к этому подступиться?

— Да это нетрудно. Я не говорю о чем-то кардинальном. Я просто думаю немного изменить молекулу. И у меня есть кое-какие наметки.

— Но какой смысл? — спросила она. — Лекарство, которое мы используем, заявлено в курсе, и именно с ним мы обязаны работать. А если сделаем даже что-то лучшее, мы не можем его использовать.

Они умолкли, когда подошел официант и поставил перед ними пиво.

— Ты права, — сказал он. — Но я пытаюсь думать безотносительно к этой ситуации. Идея-то по своей сути нормальная. Ты это знаешь.

Она кивнула.

— Что-то есть в молекуле, отчего она токсична. И мы должны ее перестроить.

— И ты можешь это сделать?

Он посмотрел на нее.

— Логан, ты же знаешь, здесь я тебе не помощник.

— Ты? Неужели ты осмелишься бросить меня? Это не годится. У тебя есть ручка?

Она дала ему.

— Вот, смотри, — объяснял Логан, рисуя на салфетке. — Это соединение Q, которое у нас есть. — Он нарисовал две неуклюжие сферы, из каждой выходило по три усика, проникая друг в друга. — Они соединены толстой трубкой. В общем у нас есть три части, более или менее стыкующиеся друг с другом. Два нафталеновых кольца, каждое из которых соединено с тремя сульфатными группами. Эти усики, они соединены друг с другом органическим полимером. Это может служить модулем с более крупным сектором в середине.

Он поднял глаза, она кивнула.

— Но для меня это похоже на каракатицу.

Он засмеялся.

— Вообще-то ты должна была заметить, что я пытаюсь нарисовать обнаженную женщину. — Он помолчал. — Во всяком случае, для упрощения. Я думаю, наша проблема в том, что этот мост между двумя внешними модулями, вероятно, очень длинный. И, если бы мы смогли его укоротить, тогда…

Еще пять минут он продолжал объяснять, используя научные термины, как можно элементарно добиться изменений в течение нескольких дней.

— А как насчет лаборатории? — Типичный для Сабрины практический вопрос.

— Сперва о главном. Ты со мной?

Она слабо улыбнулась.

— Да, конечно.

— Хорошо. Мы уже работаем в лаборатории, и это неплохо для начала. — Он решительно продолжал. — Я думаю завтра кое-что выведать у Шейна.

Назавтра Логан дождался, когда большинство сотрудников пошли на ленч, и подошел к своему руководителю.

— Какого черта? Чего ты вертишься в лаборатории? — строго спросил тот. — Что, я мало загрузил тебя? Тебе нечего делать?

Когда Логан объяснил, что он намерен более внимательно рассмотреть молекулу соединения Q, тот пришел в ужас.

— Что с тобой, Логан? Тебе мало того, что с тобой творится?

Логан принялся оправдываться.

— Ну и что? Какая разница — неприятностью больше, неприятностью меньше?

Он увидел, как лицо Шейна расплылось в улыбке.

— Вот это парень! Этого я и ждал от тебя!

— Вы?!

— Отсутствие инициативы у молодых приводит меня в отчаяние. Ты думаешь, мне нравится нянчиться с вами и руководить каждым вашим шагом?

Лаборатория была им предоставлена с вечера следующей пятницы. По счастливой случайности, День независимости удлинил уик-энд, Логан подсчитал, что как раз хватит времени исправить молекулу.

Все было готово, даже дюжина лабораторных кроликов с опухолями, они ждали новой дозы нового лекарства. Единственное, что оставалось сделать, — исправить лекарство и ввести его.

Сейчас, когда дошло до дела, Логан почувствовал себя менее уверенно. Процесс, выстроенный в уме, предполагал цепочку из шести химических реакций. Если они пройдут успешно, появится слегка подправленное соединение Q-лайт. Так они называли его между собой. Но каждый шаг должен быть выполнен безупречно.

— Часть первая, — сказал он, чувствуя себя профессионалом, — включает создание двух модулей, каждый из кислоты аминонафталентрисульфатфонической, а чтобы получить ее, мы соединяем нафтален и…

— Ой, это то, что я ненавижу!

— Расслабься, Сабрина, не бойся. Это из химии девятнадцатого столетия. Викторианцы проделывали это перед завтраком. А может, даже вместо любовного акта. Поверь мне, это до идиотизма просто.

— Не учи меня, Логан. Это не урок. Незачем знать эти слова. Скажи, что налить, что смешать, чего нагреть.

И они приступили к работе. Это был напряженный, изматывающий труд, Господи, а сколько разочарования приносили неудачи, когда они ждали окончания одной реакции и начала другой, чтобы довести до конца это дело!

В первый вечер они сделали перерыв на обед и пошли в кино. Они смешали то, что полагалось, оставили нагреваться в течение четырех с половиной часов. Вернувшись примерно в час дня, Логан с одобрением заметил покоричневевшую студенистую жидкость, которая, пузырясь, выпаривалась при нагревании.

— Ты хочешь перерыв — давай! — Он указал на маленькую комнату рядом с лабораторией. Там стояла кровать специально для таких случаев. — А я возьмусь за следующий этап.

— Но ведь ты тоже устал.

Он расхохотался.

— Доктор Франкенштейн в своем амплуа.

— Я? Я просто развлекаюсь!

Сабрина подошла к нему и быстро поцеловала в губы.

— Хорошо. Спасибо, я немного посплю.

Он работал всю ночь, очередной этап процесса закончился, и на дворе было утро субботы.

— Доброе утро, Логан, — сказала она, возвращаясь в лабораторию. — Как дела?

Она выглядела посвежевшей, он и понятия не имел, что она взяла с собой смену одежды.

— Замечательно. — Он поднял над головой колбу с желтоватой жидкостью.

— Моя очередь. Я написал тебе инструкцию для следующего этапа. Просто, как пирог. Но, если что — ты знаешь, где меня найти.

Через шесть часов она тихонько разбудила его.

— Я все кончила.

Он мигом пришел в себя. Правильно — суббота, день, они все еще в лаборатории.

— Как работалось? Хорошо?

Она неуверенно кивнула.

— Иди посмотри.

В колбе была жидкость того же оттенка.

— Видишь, ты талант.

— Спасибо, — кивнула она, искренне польщенная.

— После того как жидкость выкипит и осадок рекристаллизуется, у нас получится горка белого порошка. Это материал, из которого можно составить модули.

— Что дальше? — спросила она.

Он потянулся.

— Сейчас мы будем готовить материал для проклятого моста. И начнем работать с тиофосгеном. Ты знаешь, что это?

— Другое название.

— Это жидкий вариант ядовитого газа, который использовали в Первую мировую войну. И надо быть очень осторожными.

Но, к его удивлению, она только улыбнулась.

— Ты прав, Логан. Опыты очень интересны. Раньше я этого не знала.

Работа заняла и следующие два дня. В общем, как Логан и говорил, разные элементы, которые они пытались приспособить друг к другу, были им чем-то вроде кусочков мозаики.

— Некоторые детали очень хорошо соединяются. А другие ни за что. Ты не сможешь сделать амид из карбоксилитовой кислоты и третичного амина. Однако при правильных условиях карбоксилитовая кислота и первичный амин подойдут друг к другу, как ключ к замку.

Они получили вторую горстку белого порошка, похожего по виду на первый. Прошло семьдесят пять часов с начала работы. Уже вечер понедельника, четвертое июля! Солнце начинало садиться. Логан устало посмотрел на Сабрину и позволил себе улыбнуться.

— Остался один шаг. Соединить их, чтобы получилась молекула Q-лайт.

— Как мы это сделаем?

— Проще простого. Смешаем с конденсирующим агентом. Час времени — и полный порядок. Хочешь отпраздновать?

— Очень. Только, Логан…

— Да?

— Тебе надо побриться. Просто необходимо.

Он провел рукой по щетине.

— Я тоже собирался…

Взяв ее за руку, он повел ее из лаборатории по тускло освещенным коридорам.

— Мы куда?

Логан посмотрел на нее и улыбнулся.

Они завернули за угол, прошли еще один коридор, потом резко повернули направо, в узкий, длинный проход. В конце виднелась внушительная дверь с медной пластинкой: «Директор».

— Логан, — зашептала она, — это же кабинет доктора Маркелла.

Но даже в тусклом свете он увидел, как ее глаза загорелись от возбуждения. Он толкнул дверь и нисколько не удивился, что она заперта. Но направо была другая, она была открыта.

— О, личная ванная доктора Маркелла.

Только сейчас у Логана появились в душе сомнения. За время длинного уик-энда во всем здании они видели только одного человека, и всего один раз — ночного сторожа, два вечера назад.

Но теперь Сабрина настаивала:

— Пошли, дорогой, — сказала она, таща его за руку.

Она включила свет и быстро заперлась изнутри. По высшим стандартам журнала «Форчун» ванную нельзя было назвать совершенной — не было сауны, золотистых покрытий на арматуре, не было даже телефона, но все равно оборудование было высокого класса — мраморная ванна, отдельный душ с тремя головками по бокам, вдобавок к той, что сверху. Раздевшись, Сабрина включила душ и встала под горячий поток. Через десять секунд Логан оказался рядом, обнял ее и тесно прижался, совершенно готовый.

Она слегка касалась губами его губ, и очевидность ее собственного возбуждения читалась по ее отяжелевшим векам, по тому, как напряглись соски и как нижняя часть тела вдавливалась в него. Но она немного отступила назад.

— Ш-ш-ш… — прошептала она, — не спеши, милый.

С полочки она взяла мыло и принялась намыливать его тело, грудь, живот…

— О Боже, как здорово, — застонал Логан, — я такой грязный.

— Ш-ш-ш… — снова прошептала она. Теперь она намыливала его лицо и длинными пальцами массировала челюсть, виски, голову и, выбрав подходящее лезвие на той же полке, стала брить щеки. Эту процедуру, превратившуюся в томительное наслаждение, он запомнит на всю жизнь.

Лишь когда Сабрина покончила с бритьем, они дали себе волю. И целых двадцать минут занимались любовью, забыв про все на свете — где они, почему они тут. Это был порыв страсти.

Они стояли обнявшись, со всех сторон омываемые теплой водой, и здесь к ним пришло ощущение реальности. Выключив воду, Сабрина выглянула из душа. Пол был почти сухой. Со смехом они принялись вытирать друг друга руками, а потом промокали хлопчатобумажной рубашкой Логана. Все еще мокрые, они вернулись в лабораторию. У Логана в кармане лежал предмет, который мог послужить уликой, — использованное лезвие.

— О’кей, — сказал он, — на чем мы остановились?

Она кивнула на два порошка в колбе на лабораторном столе.

— Сейчас мы должны соединить их, я думаю.

— Правильно.

Следующий процесс не требовал внешнего источника нагревания. Логан просто смешал два порошка в двухлитровой колбе с конденсирующим агентом, и при реакции выделилось тепло. В течение двух минут сосуд так нагрелся, что понадобился лед для охлаждения.

Теперь оставалось только очистить порошок, отделить продукты реакции, чтобы избавиться от отбросов. На это ушло меньше двух часов.

Итак, они сделали свое дело, соединение Q-лайт — реальность! Перед ними на столе лежало целых сто граммов этого вещества.

— Ну что ж, — констатировал Логан, — во всяком случае, мы установили рекорд скорости.

Он поднял трубку и позвонил в подвал, где содержались животные. Он удивился, когда служитель ответил ему после первого же звонка. В подвале был настоящий зверинец: мартышки, козлы, овцы, даже две ламы, а также мыши, крысы, кролики и собаки. И все они не знали о том, что сегодня национальный праздник.

— Добрый вечер, — сказал Логан, — это говорит доктор Даниэл Логан из лаборатории доктора Шейна…

— Да, сэр. Чем могу вам помочь, сэр?

Это был молодой бангладешский парень, один из четырех или пяти сотрудников, опекавших животных.

— Похоже, вас не балуют выходными.

— Да, сэр, — ответил он серьезно. — Но вы не беспокойтесь, у меня тут внизу телевизор. Так чем могу помочь вам, доктор?

— Сейчас мы с коллегой доктором Комо спустимся к вам. Я думаю, двенадцать кроликов с индуцированными опухолями?..

— Да, сэр, только, пожалуйста, минуточку. Я проверю в журнале.

Обычно Логан не терпел подобострастия, оно действовало на нервы и приводило к результатам, обратным ожидаемым. Но данный эксперимент — явно не стандартный, особенно если учесть, что его проводили молодые ученые, и в такой ситуации он ничего не имел против, чтобы постараться быть приятным.

— Да, сэр, — ответил служащий через секунду. — Я нашел. Вы хотите, чтобы я их подготовил?

— Да, пожалуйста, буду очень благодарен.

К тому времени, когда они спустились, животных перенесли в соседнюю лабораторию. Мистер Хасан махнул рукой в их сторону.

— Пожалуйста, сэр, дайте знать, если понадобится моя помощь.

Кролики сидели каждый в своей клетке и являли жалкое зрелище — совсем не такие, как в зоомагазине. В из глазах таилась невыразимая печаль. А как могло быть иначе? Шкурка каждого из них была испещрена опухолями, которые на ощупь были грубыми и твердыми. И, если не лечить, ни один из них не протянет и трех недель.

Логан повернулся к Сабрине.

— Ну, кто первый?

Она скорбно посмотрела на несчастных зверьков.

— Посмотри на них, Логан. Мне всегда становится так грустно.

— Ну что ж, выбирай. Это помогает стать более заинтересованным.

Он пожалел о том, что сказал. Он сам никогда не рассматривал лабораторных животных, кроме как с точки зрения академической, она же явно смотрела иначе.

— Вот этого, — указала Сабрина.

— О’кей. Вынимай.

Логан взял шприц с лекарством и всадил иглу прямо в брюхо кролика. Они повторили эту процедуру еще одиннадцать раз. Потом позвали Хасана.

— Можете нести обратно.

— Да, сэр, — кивнул он. — У вас есть какие-то специальные инструкции по уходу за ними? Может быть, диета или еще что-то?

Логан посмотрел на Сабрину и пожал плечами.

— Думаю, нет.

— Только скажите нам, если заметите что-то необычное в их поведении, — попросила Сабрина.

— Хорошо. Я запишу в журнал.

— Послушайте, мистер Хасан… — Логан улыбнулся, будто собирался пошутить. — Эксперимент, над которым мы работаем, немножко левый, и мало кто из коллег знает о нем.

Бангладешец подмигнул.

— Да, сэр, я понимаю.

— Очень хорошо.

Неожиданно мистер Хасан рассмеялся.

— Ой, вы, наверное, удивитесь, доктор, сколько народу просят меня о том же самом.

* * *

Из предосторожности новая встреча была устроена не в Белом доме, а через улицу, в старом административном здании. Мало кто в окружении президента опасался прессы. Один из ведущих участников встречи, Кеннет Маркелл, директор Американского института рака, был явно узнаваем — его фото появлялись время от времени в еженедельниках. И его младший коллега, тоже хорошо известный специалист по раку груди, Грегори Стиллман. Трое других в маленькой комнате, где проходила встреча, встали, приветствуя вошедших. Стиллман лично знал только одного из них.

— Привет, Пол, — сказал он, пожимая руку личному врачу президента.

Доктор Пол Берк коротко кивнул.

— Грег, рад, что ты пришел.

Берк представил двух других: Чарльз Малколм, специальный помощник президента по внутренним делам, и Роджер Даунс, личный адвокат первого семейства страны.

Стиллман был сдержан и осторожен. Ясно, что эти люди не настроены шутить. Маркелл заранее ничего не сказал ему, не назвал участников встречи и даже не сообщил, где она состоится. Верный признак того, что встреча важная. Но только теперь он стал понимать насколько.

Они разместились вокруг стола.

— Ну что ж, — начал Малколм. — Доктор Маркелл уверяет, что вы — лучший специалист в своей области. Лучший специалист в мире.

Стиллман ровным взглядом посмотрел на него и сказал:

— Я стараюсь.

— Доктор Стиллман очень скромный, — заметил быстро Маркелл, а коллега одарил его взглядом. — Уж слишком несвойственно это было для Маркелла. Эти ребята, похоже, запугали его.

— Насколько я понимаю, вам еще не объяснили причину, почему мы захотели встретиться с вами сегодня.

— Конечно, нет, — уверил Маркелл. — Я точно выполнял инструкции.

Малколм взглянул на доктора Берка, и тот пояснил:

— Речь идет о первой леди, Грег. Рак груди с широкими метастазами в костную ткань.

Стиллман с серьезным видом склонил голову.

— Понимаю, очень сожалею. — Но в душе уже зашевелились противоречивые эмоции. Невероятно, но, кажется, он выходит победителем, его карьера идет дальше, в гору. Это рывок к статусу суперзвезды!

Хотя вполне очевидно, что дело могло стать и очень трудным.

— А как обширны метастазы?

Берк передал ему большой конверт через стол. Молча Стиллман открыл его и вынул содержимое. Он поднял снимок к свету и потом отдал Маркеллу.

— Я уже это видел, — сказал тот. Тогда Стиллман обратился к толстой пачке листков истории болезни, быстро выудив результаты анализов крови. И заметил сразу два плохих с точки зрения прогноза фактора. Опухоль негативно вела себя по отношению к эстрагенам. И клетки опухоли уже сильно распространились.

— А сколько лет миссис Риверс? Пятьдесят — пятьдесят один?

— Сорок девять. — Малколм печально покачал головой. — Такая великолепная женщина, такая живая, и, как вы понимаете, для нас это очень важно.

— Да, — подхватил Берк. — Я… Мы надеемся, что вы возьметесь за это дело.

— Я не думаю, что здесь могут быть вопросы, — вмешался Маркелл. — Мы понимаем — это наша обязанность.

— Конечно, — подтвердил Стиллман.

Малколм невольно сделал гримасу.

Превосходный игрок на политическом поприще, он не терпел вранья со стороны кого-то еще.

— Хорошо. Я мало разбираюсь в этой области, но думаю, что вы хотите начать сразу.

— Я сегодня же поговорю с миссис Риверс, — сказал Берк. — Вы сможете подготовиться к утру пятницы?

Это был не вопрос, а приказ.

— Да, конечно.

— Очевидно, вам ясно, это совершенно секретное дело. И вы ни с кем не должны его обсуждать, в том числе и с членами семьи.

— Я понимаю. — Хотя такая степень секретности ошарашила его. Первая леди тоже человек, в конце концов, и может болеть.

— И я уверен, что вы понимаете, какие политические последствия может вызвать распространение этой информации. — Берк словно читал мысли Стиллмана. — Президент очень предан леди, очень, но в следующем году у него перевыборы. А в его партии есть люди, которые были бы счастливы использовать долгое отсутствие президента Риверса во время болезни его жены в своих интересах. И в прессе может даже быть высказано предположение, что заботливый муж должен отойти от дел.

Стиллман, конечно, понимал. Во всем институте лишь он один обладал столь богатым опытом в подобных делах.

Он улыбнулся.

— Вы можете полностью положиться на мое благоразумие.

— Я знаю, что мы можем. — Это был Даунс, адвокат, впервые подавший голос. — Мы навели о вас справки в ФБР. — Он посмотрел на Маркелла. — Никаких имен. Но тем не менее не все из ваших коллег одинаковы.

Стиллман бросил быстрый взгляд на своего босса. Значит, он предполагал и Шейна запустить сюда же? Однако почти тут же его раздражение перешло в спокойный восторг. Ублюдок-коротышка с его гримасами, его большим болтливым ртом, наконец-то он остался позади!

— Я не сомневаюсь, если каждый из нас достойно сыграет свою роль, мы преодолеем этот сложный период, — сказал Малколм. — Я не знаю, известно ли вам, но, случается, и президенты попадают в такие ситуации. Правда?

Интерес Стиллмана не был притворным. Он чувствовал, что его вовлекают в какую-то интригу.

— В начале второго срока президенту Гроверу Кливленду был поставлен диагноз — рак губы. Страна в это время была в экономическом кризисе, и, если бы о болезни стало известно, финансовые рынки могли бы рухнуть. Поэтому его отвезли под каким-то предлогом в Нью-Йорк, сделали операцию в День независимости на корабле на Ист-Ривер. Изобразили, будто он просто отсутствует по делам. А потом, вплоть до Дня труда, скрывали его от глаз людских.

— Июнь 1893 года, — подсказал Маркелл. — Корабль назывался «Онейда». Я просмотрел материалы об этом, после того как услышал ваш рассказ на первой встрече.

— Конечно, это произошло сто лет назад, — продолжал Малколм. — Ни радио, ни телевидения, и он был президент. А нам надо спрятать только первую леди.

— А нам не придется ее прятать, — ответил Стиллман, — лечение не должно быть сильнодействующим — во всяком случае, я собираюсь получить год на его проведение. И это позволит вам справиться с ситуацией.

— Прекрасно. Но, знаете ли, президент был бы более счастлив, если бы вы сумели вылечить ее. — Он снова посмотрел на Маркелла, и в голосе прозвучали холодные нотки. — И давайте не будем забывать кое-что еще, о чем я упомянул в тот день. Мы вложили почти одиннадцать миллиардов долларов в институт рака за последние десять лет. Теперь мы собираемся выяснить — не зря ли вы эти деньги получили.

* * *

Когда Шейн на следующее утро входил в лабораторию, Логан уже снова вернулся к реальности, как будто замечательный уик-энд был много лет назад. На доске объявлений висело предписание — чем ему заниматься сегодня, и задание, еще более утомительное, чем обычно: «Расщепление клетки». Так они прозвали скучную работу. Надо было почистить двенадцать колб, облепленных разными клетками, и он чувствовал себя солдатом, которому дали наряд на кухню. А если учесть, что всякий раз надо было их стерилизовать и класть новую питательную среду для клеток, на каждую колбу уходило полчаса. Но по сравнению с тем, что его ожидало в этот же день позже, ему следовало радоваться такому предписанию. В полдень — очередное посещение и обследование Фэйт Берн.

Через пять дней после того, как они с Сабриной столкнулись с креатинином, они держали это печальное открытие в секрете. В это утро Берн должны были сделать дополнительный анализ крови, и избежать разговора о креатинине было нельзя. Ибо результаты могли подвергнуть риску будущее всего курса.

— Я очень люблю наблюдать, как ты работаешь, Логан.

Он оторвался от колбы и посмотрел в веселые глаза Сефа Шейна.

— Ага. — Ему очень хотелось хотя бы раз достойно парировать удар шефа.

— Ну кто может меня упрекнуть в том, что я не натаскиваю своих подопечных? Ты мог бы теперь прекрасно трудиться в зоомагазине, чистить вольеры…

— Возможно, я этим и займусь…

— Или работать в собственном зверинце, необходимом для твоей темы.

— Где? — спросил Логан.

— Внизу. — И он кивнул головой. — У тебя там нет кроликов? Я слышал, что ты дюжиной уже воспользовался.

— А, да, правильно. — Как всегда, Логан не знал, как много стоит рассказывать Шейну.

Шейн улыбнулся.

— Так ты действительно переделал молекулярную структуру за уик-энд?

— Да, я думаю, нам удалось.

Потрясенный, Шейн покачал головой.

— Никакого обмана? Все вышло?

— Да. Нам повезло.

— И нашел время заняться с ней любовью? Здесь, в моей лаборатории?

— Нет, — сказал Логан, радуясь, что это правда. — Простите.

— А стоило бы. — Шейн помолчал. — Ну что ж, я потрясен.

Когда Шейн уже собрался уходить, Логан спросил:

— А могу я смыться днем? Мне кое-что надо проверить в лабораторной клинике.

Шейн остановился.

— Ну да. Появится та женщина? Так?

Логан неуверенно посмотрел на него.

— Миссис Берн.

— Ага, твоя лучшая подруга. Какие-то проблемы?

— Нет, обычное дело. — Он понятия не имел, купился ли Шейн на его ответ. — Доктор Комо ее осмотрит.

— Хорошо. Нет нужды тебе туда торопиться. Я все же хочу, чтобы ты закончил работу здесь.

Лишь в половине первого Логан смог пойти в клинику. Только он уселся в кресло в холле, как вошла Сабрина. По ее лицу он сразу понял — новости плохие.

— Логан, я тебя ищу.

— У тебя результаты анализа крови?

Она показала компьютерную распечатку.

— Ее креатинин — 2,0.

Он закрыл глаза и покачал головой.

— Ну, вот и случилось. — Он открыл глаза. — А она знает?

— Нет. Она все еще в комнате для обследований. Сперва я хотела поговорить с тобой.

— Я думаю, нам надо сказать ей. Теперь держать Берн на курсе опасно для ее здоровья. — Логан встал. — Я хотел бы пойти с тобой.

— Нет, Логан, — сказала Сабрина. — Для всех нас это будет лишнее беспокойство. Я сама.

— Ладно, — сказал Логан и снова сел. Он просидел пятнадцать минут, пока не появилась Сабрина.

— Логан, пошли. Это невозможно!

— Что? — спросил он, хотя прекрасно понимал, о чем она.

— Эта женщина все время спорит. И такая злая.

— Где она?

Она кивнула в сторону комнаты для обследований.

— Она хотела позвонить семье.

Он глубоко вздохнул.

— Слушай, Сабрина, может, мне не стоит во все это влезать. Мои отношения с Фэйт Берн…

— Логан, пожалуйста. Она меня теперь так же ненавидит. Но это надо сделать.

Он нехотя поплелся за ней по коридору. Берн сидела на краешке кушетки в больничном халате.

— Привет, Фэйт, — начал Логан как можно более вежливо.

Она не ответила и недоверчиво смотрела на него.

— Доктор Комо говорит, что есть вопросы относительно результатов анализа крови.

— Так вот это она вам говорит? Теперь слушайте, что я вам скажу. Результаты — обман. Я чувствую себя прекрасно.

Он кивнул.

— Мы планируем провести вторую серию анализов, чтобы еще раз проверить. — В сотый раз он с горечью подумал: Берн не следовало даже близко подпускать к этому курсу! Но сейчас вдруг его поразила новая мысль. Может ли такое быть? Возможно ли, чтобы Стиллман заранее знал, что на нее надвигается креатининовый криз?

— Послушайте, — резко сказала Берн, — я пришла сюда почти три месяца назад. И до сегодняшнего дня никто ничего мне не говорил про мои проблемы.

Но нет, не может быть. Как он мог знать такое? В ее карте ничего похожего, в ее истории болезни — тоже. Да, а что с той, другой женщиной, у которой та же проблема?

— Вы меня слышите, Логан?

— Конечно. — Ее хмурое лицо вернуло его к реальности.

— Я вам еще покажу, прежде чем вы успеете меня вышвырнуть с этого курса.

Логан по привычке постарался изобразить самую теплую докторскую улыбку. Он понимал, ничто из того, что могла сказать или сделать эта женщина, не удивило бы его. Но угроза использовать результаты анализов как часть личной мести смутила.

— Может, я попытаюсь объяснить вам, в чем проблема? Уровень креатинина…

— Извините, Фэйт, я примчалась сразу, как только смогла.

Да, в комнату входила Мэрион Уинстон, что вовсе не удивило доктора.

— Мисс Уинстон, — сказал Логан, — я не уверен, что вы примчались, потому что…

— У меня есть идея.

— Может быть, тогда вы поможете миссис Берн понять, что, несмотря на наши разногласия в прошлом, мы по одну сторону баррикад.

— Неужели? А вы мне разве позвонили, как это сделала Фэйт?

Логан постарался скрыть улыбку.

— Нет, но я рад, что вы здесь. Я знаю, как вы стремитесь к тому, чтобы все было честно.

— Видите ли, — разумно добавила Сабрина, — в условиях протокола оговорено, что, если у пациента уровень креатинина поднимается выше двух, он должен уйти с нашего курса. Продолжать опасно.

— Нет, — вмешалась Берн, — все надо изменить. Для меня слишком опасно не продолжать. И я умру, если уйду с курса.

Уинстон решительно закивала.

— Честно говоря, я ничего не знаю об этом вашем эксперименте. И меня он не очень-то интересует. Меня беспокоит то, что вы пытаетесь сломить веру пациента. — Она повернулась к Логану. — Снова. Только на этот раз вы подставили вместо себя доктора Комо.

Потрясенный Логан всплеснул руками и поглядел на Сабрину, которая от неожиданности открыла рот.

— Я полагаю, она должна бы удивиться, — продолжала Уинстон, — зная о ваших отношениях.

— Совершенно неуместное замечание, — пробормотал Логан.

И она обратилась к Сабрине:

— Я подумала, что как женщина вы отнесетесь к пациентке с большим пониманием. Очевидно, я ошиблась.

— В данном случае совершенно не имеет значения, кто врач — мужчина или женщина. Почему вы так ставите вопрос? Чего вы добиваетесь?

— Да, пожалуй, вы правы, доктор. Это вопрос честности. И компетентности.

— Это вы ведете себя нечестно, — возразила Сабрина. Логан впервые увидел ее в таком бешенстве. — Мы только пытаемся сделать как лучше!

— Слушайте, — вмешался Логан, — мы собираемся еще раз взять анализ крови. И можем взять в третий раз, если хотите. Но, будучи в здравом уме, мы не назначим лекарства пациентке, у которой такие результаты анализа.

Он подождал ответа. Его не было.

— Ну что ж, Фэйт, насколько мы понимаем, обследование окончено. Вы можете одеваться.

Уинстон положила руку больной на плечо.

— Пойдемте, — сказала она ласково. — Мы поговорим у меня в кабинете.

Когда Берн отправилась переодеваться, Уинстон, как и следовало ожидать, задержалась.

— Вы все же хотите, чтобы за вами осталось последнее слово? — ровным голосом спросил Логан.

— Я просто хочу, чтобы вы знали: мы этого не потерпим. Я с вами еще не разобралась.

Ему захотелось как-то разрядить ситуацию, во всяком случае, выйти из нее в рамках приличия.

Логан улыбнулся.

— Знаете, у меня неодолимое желание сказать вам, что я о вас думаю.

— Ну так давайте! — ответила она запальчиво и вздернула подбородок.

Ему пришло в голову, что она вызывает его на это, чтобы обвинить в новых грехах. Но он повернулся к Сабрине, которая тоже была на грани взрыва.

— Но, к несчастью, у нас есть другие дела.

Появившись на следующее утро в кампусе, Логан не удивился, обнаружив в своем ящике записку с приглашением зайти в кабинет доктора Реймонда Ларсена.

— Ну что, достукались, Логан? — начал глава медицинского отделения. — Я полагаю, нет нужды в объяснениях.

— А как же вы тогда собираетесь поступить, сэр?

То, что старший коллега наслаждался сценой, лишь вдохновило Логана сыграть ее как можно хладнокровнее, насколько это в человеческих силах.

— Мне не нравится такое отношение, молодой человек. Будьте любезны проявить уважение, а не оскорблять меня!

— Да, сэр. Именно это я и намерен сделать, доктор Ларсен.

— Тогда — к сути. Уже пять месяцев прошло с тех пор, как был одобрен ваш курс. Но я ничего не слышал о нем, кроме дурных отзывов. Ничего! Все, что вы сумели установить, так это то, что лекарство слишком токсично.

— Меня это тоже беспокоит, сэр. Но рано делать выводы.

— И, — продолжал Ларсен, пропусти в мимо ушей замечание, — трудно вообразить, что говорят о вашем личном поведении, оно все хуже. Похоже, вы и понятия не имеете, как вести себя с пациентами.

Логан уставился на Ларсена. И такое слышать от человека, чья манера поведения у кровати больного, как у убийцы из сериала!

— Сэр. Я думаю, это нечестно. Кроме мисс Уинстон, с которой возник конфликт с самого начала, никто…

— Меня не интересует ваше мнение. И вообще я не думал, что результаты экспериментов с соединением Q так плохи.

— Но доктор Шейн…

— Или его мнение… Не доктор Шейн — главный исследователь в этом курсе, а вы.

— Конечно, я просто пытаюсь сказать, что наш курс ничуть не хуже, чем другие на этой же стадии. И наш не единственный, который пока не показал ярких результатов.

Хотя Логан не называл имен, намек был ясен. И вена на виске Ларсена начала пульсировать.

— Я не должен вам напоминать, что вы не доктор Стиллман! И вы не на том уровне, чтобы говорить в таком тоне о работе доктора Стиллмана!

— Да я просто пытаюсь…

— Доктор Стиллман понимает, что нельзя подвергать пациентов неоправданному риску. Он думает о репутации института. А вы, молодой человек, известно вам это или нет, как раз именно это и сделали. Вы понимаете, о чем я говорю?

Логан собрался было ответить, но передумал. Ларсен и не пытается изобразить, что хочет вести диалог. Он не слушает ответов.

— Да, сэр. Очень сожалею, доктор Ларсен. Так что вы теперь предлагаете нам делать?

— Я ничего не предлагаю. Вы должны сделать следующее. Сколько пациентов осталось у вас на курсе?

— Миссис Берн выпадает, я думаю… — Собеседник не сводил с него глаз. И он закончил: — Тогда остается тринадцать.

— И они регулярно появляются в институте?

— Да, сэр.

Логан подался вперед, навалившись на стол.

— Доктор Логан, не в моей власти окончательно закрывать курс. Но я могу предпринять необходимые шаги, чтобы спасти реноме медицинского отделения. — Он помолчал. — Я жду, что вы проинформируете всех своих пациентов в их очередной приезд в институт о чрезвычайном риске, которому, как мы теперь знаем, они подвергаются из-за этого лекарства. И каждая должна сделать выбор — оставить курс или продолжить. — Он покачал головой. — И я хочу каждой из них принести извинения лично.

Логан стоял потрясенный и онемевший. В общем-то Ларсен убивает программу. Неужели дело идет к концу? И у него даже нет возможности привести аргументы в защиту программы?

Он понимал, что слова ничего на значат. Да они и не шли на ум.

— Все, Логан, — сказал вдруг Ларсен воинственным командирским тоном, как бы разрешая мелкому служащему уйти. — Понимаете ли, некоторым из нас здесь еще работать.

* * *

10 августа 1934 года

Франкфурт

В последние дни жара стояла невыносимая. Мы все еще не решаемся покидать квартиру. В этой части города много беспорядков — избивают прохожих, закидывают камнями витрины магазинов.

Нам надо подумать о своих финансах. По новым законам Эмма может давать уроки только евреям. Ее отец боится, что потеряет магазин. Некоторые друзья вообще пытаются уехать.

С тех пор как моя работа в лаборатории герра Томаса свелась к двум дням в неделю, я могу заниматься своими делами в подвале. Так что мои исследования не прервались. Прежние испытания варианта 531 новой синтетической модификации показали прекрасные возможности. Но оборудование для исследований получать все труднее, как, впрочем, и остальное.

* * *

До сего дня опыт общения Логана с Марджори Роум ограничивался знакомством. Первую беседу с ней проводила Сабрина, она ее и вела по курсу. А потом ее обследованием в амбулатории занимались также Сабрина или Рестон.

Но оба подтвердили собственное впечатление Логана — она хорошая женщина. Любезная. Готовая сотрудничать. И самое главное — уравновешенная, что, как Логан узнал на основе тяжкого опыта, совершенно необходимо в таких ситуациях.

— Миссис Роум не нытик, — говорила Сабрина, — она… Есть какое-то выражение? Может посмотреть на вещи с чужой колокольни? Она знает, что, если что-то плохо, не значит, что кто-то виноват.

Логан вспомнил все это, чтобы ободрить себя. Марджори Роум — еще одна пациентка, у которой возникла проблема с креатинином, она должна была утром явиться на обследование, которое Логан собирался провести сам.

Даже до разговора с Ларсеном он с ужасом думал об этом — можно было предположить, что уровень креатинина дойдет до грани приемлемого и ее придется убрать из программы. Но даже слабая надежда на то, что уровень не поднимется до такой степени, вселяла мало оптимизма. Сейчас он должен выполнять приказ начальства и под давлением Ларсена душить собственное детище.

Сидя на скамейке во дворике в яркое летнее утро и глядя на прохожих, Логан не мог поверить в случившееся. Он пытался сформулировать, что чувствует. Неужели такое могло быть? Но нет, продолжая анализировать, он понял: его реакция — шок. И, что интересно, совсем другой уровень самозащиты. Ему повезло, что он испытал это на себе.

Сабрина другая, и не надо спешить рассказывать ей. Незачем наносить удар, это эгоистично и невеликодушно. Она все утро как приклеенная в лаборатории Шейна, и, видимо, ей потребуется время, чтобы осмыслить такую новость и найти убежище, где можно побыть совсем одной. И это даже не удар по перспективе ее карьеры, даже не вызов ее гордости. Просто страшная обида, нанесенная ее сильно развитому чувству справедливости.

Логан посмотрел на часы: почти полдень. И куда так быстро летит время?

Он решил постараться стряхнуть с себя тяжесть случившегося, которую ощущал чуть ли не физически. Это получилось, и он направился к амбулаторной клинике. Марджори Роум ждала его в комнате уже в больничном халате.

— Простите за опоздание, — извинился Логан, протягивая руку и изображая ободряющую улыбку.

— Ничего страшного, — отозвалась полная женщина с приятным круглым лицом и голубыми глазами. Казалось, она сама хотела его поддержать. — Я думаю, мы просто чуть раньше кончили.

На самом деле она уже была в кампусе довольно давно, у нее взяли кровь и сделали рентген.

— Хорошо, надеюсь, ничего неприятного они вам не сделали.

Дэн понимал, что произносит что-то заученное. Он как бы поставил себя на автомат.

— О да, все были очень приветливы. Как всегда.

— И вы чувствуете себя хорошо? Никаких болей или беспокойства?

— Нет, я действительно чертовски хорошо себя чувствую.

— Отлично.

И, хотя Логан продолжал улыбаться идиотской улыбкой, он понимал, что скоро ему придется приступить непосредственно к делу. К ее дальнейшему присутствию на этом курсе, точнее, к невозможности присутствия. Результаты анализа крови появятся вот-вот, с минуты на минуту. И ему надо дождаться их.

— Итак, — сказал он, — вы сядете на кушетку, и я начну осмотр.

— О’кей.

Прежде чем начать, он взял ее карточку и пробежал глазами. Да, он вспомнил. У миссис Роум были внутри узелки в легких, примерно дюжина. Опухоли в каждом легком. Так что ее прогноз очень плох.

Он перевернул страницы, нашел сведения о ней лично.

— Ну, как дети? — спросил он.

Ее лицо засветилось.

— О, прекрасно! Но с ними столько забот. Вы же знаете этих подростков.

— В общем-то только понаслышке.

— Конечно, вы сами еще слишком молоды.

Логан улыбнулся. Просто невероятно, что эта женщина способна продолжать хотя бы внешне вести нормальную жизнь.

— Мальчик и девочка. Так?

— Вы помните. Джен, моя дочь, недавно узнала, что будет капитаном футбольной команды в следующем сезоне. Правда, радость? — Она засмеялась. — А дома поднялось такое, но, я думаю, все равно несравнимо с тем, что творится здесь.

— Да, конечно. Это гораздо важнее. — Он придвинулся к ней. — А теперь расслабьтесь, дышите нормально. — Он коснулся шеи, и его пальцы побежали вниз, нащупывая узелки над ключицей. — Так, хорошо, они отчетливые.

— Я могу говорить?

— Да, я думаю. Я все равно не могу вас остановить.

— Ну так вот, я еще хотела похвалить своего сына. Он очень хороший, ласковый, и поэтому хочется быть справедливой к нему, даже если он и не слышит моих слов.

Логан улыбнулся. Он пытался вспомнить, на кого она похожа. И до него наконец дошло: Джейн Уитерс — ребенок-телезвезда. Причем не только внешнее сходство, а еще и безграничный оптимизм натуры.

— Продолжайте, мне интересно.

— Хорошо. Его зовут Питер…

— Угу. Миссис Роум, вы можете встать на ноги?

Она соскользнула с кушетки.

— Ему четырнадцать, и вы не догадаетесь, что он недавно объявил! Он хочет быть…

Логан знал ответ — он его уже один раз слышал.

— Понятия не имею.

— Врачом. И это с тех пор, как я хожу сюда.

«О Боже, — подумал он, — она собирается мне все осложнить».

— Не знаю, чувствовать ли себя польщенным или передать ему некоторые предостережения.

Она рассмеялась.

— Я думаю, даже вы его не переубедили бы.

— А теперь минутку — спокойно. Сделайте вдох.

Осторожно он стал щупать ее живот. Печень не прощупывалась. Тоже хорошо. Значит, не увеличена.

В дверь постучали.

— Доктор.

Это то, чего он со страхом ждал. Медсестра несла результаты анализов. Он взял их.

— Извините, миссис Роум, минутку.

— Пожалуйста, доктор. — Она села на край кушетки и, к его удивлению, стала напевать.

Он держал три страницы, но его глаза сразу выхватили цифру: креатинин — 1,9.

Он не знал, радоваться или огорчаться. С одной стороны, она еще не дошла до черты и формально могла остаться на курсе. А с другой — у него выбили почву из-под ног. Теперь он должен будет говорить ей об опасности лечения.

Она перестала напевать.

— Какие новости, доктор, хорошие?

— Все то же самое.

— Ну что же, из этого я всегда и исходила. Отсутствие новостей — уже хорошие новости.

Вот это пациент — мечта! Если бы только можно было лечить таких, учитывая специфику болезни!

Рассеянно Логан отложил в сторону результаты анализа и вынул из конверта рентгеновский снимок.

— Миссис Роум, я хотел бы кое-что обсудить с вами…

— Давайте.

Но он уловил нотки озабоченности в ее голосе.

— Вы знаете, что такое креатинин? Вам кто-нибудь объяснял?

— Ну, в общем-то нет. Конкретно — нет.

Он хотел посмотреть снимок на экране. Включил.

— Дело в том, что он определяет функции почек. — Он повернулся и посмотрел ей в лицо. — Это как раз то, что мы можем определять по результатам анализа крови.

— И что, у меня проблемы? Честно говоря, я хорошо себя чувствую.

— Ну, как сказать. И да, и нет. Я с сожалением должен сообщить, что мы вынуждены снять одну женщину с нашего курса из-за креатинина, он у нее поднялся до опасного уровня. Ваш еще не так велик…

Он остановился. Странно. Логан смотрел на снимок. Легкие совершенно чистые.

— Но вы говорите, что есть опасность?

— Это то, за чем мы должны наблюдать. — Едва пробормотав эту фразу, он впился в снимок глазами.

— Извините, миссис Роум, вы делали этот снимок сегодня утром?

— Конечно. Совсем недавно.

— А когда последний?

Она пожала плечами.

— Ой, не знаю, две или три недели назад.

— Простите, я отвлекусь на секунду, хорошо?

Он вынул снимок, повернул его и прочел сбоку ее имя. Роум.

Положил на место, снова стал рассматривать.

Вряд ли его перепутали.

— А что такое, доктор? — спросила она с беспокойством. — Я надеюсь, ничего серьезного?

— Нет-нет. Я просто кое-что рассматривал. Не о чем беспокоиться.

Он пересек комнату и взял папку с ее историей болезни. Нашел предыдущие снимки. Их было четыре, и они лежали в хронологическом порядке. Взяв самый последний, он прочел дату.

— Да, вы правы. Последний — две недели назад. Ровно. — И он поместил их рядом на экране.

Сомнений не было.

Это снимки Роум. На обоих никакой тени с правой стороны, где была мастектомия. Только на предыдущем — ясные, отчетливые узелки, в то время как на новом…

Только сейчас Логан почувствовал, как его сердце заколотилось.

— Доктор, вы можете мне сказать, что происходит? Я чувствую себя, как в потемках.

Он повернулся к ней со сверкающими глазами, отчаянно пытаясь сохранить строгий профессиональный вид.

— Миссис Роум, Марджори… Я увидел что-то очень интересное на ваших снимках. Потенциально интересное.

— Хорошие новости? — Несмотря на то что он очень старался, его горячность вылезала наружу, и женщина не могла этого не чувствовать.

— Думаю, что да. Возможно. Я хотел, если вы не против, чтобы вам еще раз сделали снимок. Чтобы убедиться…

— Хорошо.

— И я хочу вызвать коллегу, доктора Комо.

— Да, конечно. Она мне нравится.

— Так что простите, я отвлекусь на минутку.

Он взял трубку и набрал номер сестринской.

— Это доктор Логан из палаты обследований, — сказал он ровным голосом, — и я хочу, чтобы вы еще раз сделали снимок грудной клетки миссис Роум. Пошлите кого-нибудь за ней.

Он повесил трубку и повернулся к пациентке.

— Медсестра сейчас придет, а я выйду на несколько минут.

Закрыв дверь, Логан быстро пошел по коридору, к комнате отдыха, он схватил трубку.

— Логан? — Голос Сабрины звучал озабоченно. — Зачем ты мне сюда звонишь?

И, не ожидая ответа, она сама спросила о том, чего боялась в то утро:

— Ты насчет встречи в Ларсеном?

На самом же деле встреча с главой медицинского отделения, которая еще несколько минут назад была для Логана центром мироздания, сейчас отошла на самый дальний план.

— Нет-нет, я из амбулаторной клиники. Ты не могла бы сейчас прийти?

— Зачем?

— Сабрина, пожалуйста! Скажи им что угодно. И скорее сюда.

Она появилась через десять минут.

— Логан, что? Что сказал тебе Ларсен?

— Взгляни на это.

Он дал ей два снимка и наблюдал, как она рассматривает их на свет у окна.

— Это снимки миссис Роум…

— Да, и?..

Но она уже переводила взгляд с одного на другой, и он видел, как менялось ее лицо. Глаза оживились, ей все становилось ясно.

— А это не ошибка? Их не перепутали? Ты проверил?

— Абсолютно. Вне всяких сомнений.

— Надо посмотреть на экране.

— Ты увидишь то же самое. — Логан помолчал и тихо добавил: — Говорю тебе, Сабрина, это — чудо.

Она никогда бы не поверила, что Дэн Логан способен на такие слова. Как и она, как все исследователи в мире, он считал себя скептиком. В медицине чудес не бывает. Все должно иметь свое объяснение.

Но сейчас Сабрина только кивнула, соглашаясь.

— А что ей сказать? Она еще ждет.

— Так она не знает?

— Я сперва хотел поговорить с тобой.

Она села на край подоконника и снова подняла к свету последний снимок.

— Я думаю, надо сделать еще один, да? Ну, чтобы убедиться.

— Я уже сделал, Сабрина.

Она серьезно кивнула.

— И все-таки мы не должны предаваться ложным надеждам.

— Нет, конечно, нет.

Такой консерватизм был типичен для их сферы. У всех борцов с раком одна заповедь: самое главное — перспектива. К провалам относиться как к должному, а от успехов не терять голову. Достижения, какие бы они ни были, в конечном счете не излечивают от рака, они лишь более или менее эффективный способ держать в узде клетки-убийцы как можно дольше. И даже то, что показывали снимки Марджори Роум, означало, что все-таки среди миллионов клеток есть злокачественные и они в любой момент могут запустить процесс, который в итоге приведет больную к смерти.

Они постарались успокоиться, но все же не могли скрывать свои чувства. Полный восторг!

— Итак, — сказала Сабрина, — что мы ей скажем?

На лице Логана засияла улыбка.

— Вот проблема, да? Никакие слова не годятся. Они не произведут должного эффекта.

В конце концов решили позволить самой пациентке сделать открытие. Когда они к ней вернулись, Сабрина снова положила два снимка на экран.

— Не хотите ли посмотреть на то, что рассматривал доктор Логан? — предложила она.

Роум пожала плечами и подошла.

— Я не думаю, что для меня это какой-то перст судьбы.

Но, когда Сабрина показала на узлы на первом снимке, а потом на то же место на втором, совершенно чистом, Роум повернула к ней по-детски удивленное лицо.

— Это значит то, о чем я подумала?..

— Да, очень обнадеживающий признак. Очень.

— Это лекарство? Оно… сработало?

Ни Логан, ни Сабрина не могли произнести подобное вслух. Они не осмеливались. Но вот слово сказано.

— Да, у нас есть реальные основания надеяться, — подтвердил Логан.

На глазах Марджори Роум появились слезы.

— О Боже! О Боже! — И, раскрыв объятия, она притянула к себе Сабрину.

— Эй, — засмеялся Логан, — я ведь тоже имею к этому некоторое отношение.

Вытирая слезы рукавом халата, Роум потянулась к нему, желая обнять и его.

— Я должна позвонить домой, — сказал она. — Я должна рассказать семье.

— Конечно. Давайте-ка я выведу вас на городскую линию. И мы вас оставим.

Логан и Сабрина поспешили в комнату врачей.

— Вышло немного сентиментально, да? — Она повернулась к окну, а когда снова посмотрела на Логана, он увидел, что ее глаза увлажнились.

— О, Логан, — сказала она, обняв его, — я не могу поверить. Он обнял ее и крепко держал. Она расплакалась, и ее тело сотрясалось от рыданий.

— Тише, — успокаивал он девушку, крепко прижимая к себе. И улыбнулся. — Ну что такое? Это же хорошие новости, Сабрина. — Но она плакала, а он молча зарылся лицом в ее волосы. Он не хотел, чтобы она видела его слезы.

* * *

Грегори Стиллман подождал, когда автомобиль первой леди — последняя модель «шеви-каприс» — остановится возле радиационного лечебного центра института.

— Точно вовремя, — сказал он, помогая ей выйти.

— Это самое малое, что я могу сделать для вас за все то, что вы делаете для меня.

— Подождите за углом, — велел он шоферу и повел ее к обыкновенному кирпичному зданию.

Как во всех помещениях такого рода, наземные этажи были излишни. Ради безопасности все радиационное оборудование находилось глубоко под землей. Они прошли прямо к лифту, который должен будет спустить их вниз на пять этажей.

У миссис Риверс не было никаких иллюзий. При первой встрече доктор Стиллман объяснил, что в таких случаях, как ее, лечение почти всегда начинают с облучения. И какие бы ужасы ни рассказывали об этом методе, он дает мало побочных явлений. У нее может начаться диарея, заметил он, потому что будет выброс в желудочно-кишечный тракт. И, может быть, она почувствует усталость. Но через десять дней, когда она получит свою дозу в триста рад, ничего не будет заметно невооруженным глазом.

— А если это не поможет? — спросила она.

Стиллман нахмурился, как будто они говорили о неприятности, о которой даже думать не стоит.

— Ну что ж, тогда, — ответил он, — тогда есть выбор: химиотерапия и еще экспериментальные варианты. Итак, — сказал он ей теперь, когда они спускались в лифте, — а как ваши дети?

— Хорошо, спасибо. Они об этом, конечно, не знают.

— Да, я догадываюсь.

— Я говорила об этом с Джоном, и мы решили, что пока им не стоит рассказывать.

— Понятно.

Она посмотрела на доктора. Он уставился в потолок. Она всегда хорошо чувствовала людей, гораздо лучше, чем ее муж. Но в этом случае не надо быть особо тонкой натурой, чтобы понять — этому типу безразличны ее дети.

— А у вас есть дети, доктор?

— Хм, в общем-то да, есть.

— Мальчики, девочки?

— Два мальчика.

— Сколько им?

Он поколебался.

— Четырнадцать и двенадцать, я думаю. Они живут со своей матерью.

Он думает? После первой встречи она готова была как-то объяснить его манеру поведения, оправдать робостью или неловкостью из-за ее положения. Иногда, в последние годы, она ошибалась. Но нет, сейчас нет. Грегори Стиллман, возможно, талантливый специалист по раку, как его повсюду рекомендовали, но едва ли она выбрала бы его в друзья.

Они вышли из лифта в большой освещенный холл. Сегодня здесь никого.

Почти всех сотрудников отпустили на десять дней, объяснив, что надо подремонтировать оборудование.

— Но я надеюсь, никому не отказали в лечении из-за меня?

— Не думаю. Скорее всего, их просто направили в другое место.

Вдруг дверь в дальнем конце комнаты резко открылась, и невысокий смуглый человек в халате направился к ним, широко улыбаясь и протягивая руку.

— Извините меня, пожалуйста, — сказал он. По акценту она поняла, что он грек. — Я не ожидал вас так скоро.

— Миссис Риверс, — сказал Стиллман, — это доктор Андриадис, директор нашей радиационной терапии.

Он взял ее руку, улыбка не сходила с его лица.

— Я большой поклонник вас обоих — и вас, и вашего мужа.

— Спасибо.

— Доктор Стиллман уже объяснил предстоящую процедуру?

— Да, объяснил. — В конце концов, это несложно. Идея заключается в том, чтобы убить раковые клетки, поразив их радиационным лучом. Такие специфические детали, как то, что их источник радиоактивности — кобальт-60 и его луч, состоящий из питаемых энергией фотонов, ее не интересовали. Она знала одно: луч на своем пути здоровые клетки убивает так же, как и больные.

— Ну а теперь, первое, что надо сделать, — это нанести красные полосы на вашу кожу. И боюсь, они не смоются две недели. Но они необходимы, потому что по ним мы должны целиться в одно и то же место.

Она почувствовала себя бодрее от его уверенного тона.

— Я понимаю. Это я переживу.

— Я говорю пациентам, что в этом ничего плохого, если не ходить на пляж. — Он снова улыбнулся. — Но в такую жару, может, и правда это не так легко.

Он провел их в приемную, просторную комнату, где стояли четыре внушительных аппарата, отделенные друг от друга бетонной перегородкой. Здесь их ждали два медика, мужчина и женщина.

— Вот здесь мы и будем работать, — сказал Андриадис. — Но сначала я попрошу вас надеть халат. Раздевалка здесь.

И, только когда она оказалась в комнате за закрытой дверью, на нее навалился страх. В ужасе она думала, что отдала свою жизнь в руки этих людей! Она разрешила им нацелиться на ее тело аппаратом из научного японского фильма пятидесятых годов! Она больше не могла храбриться. Почему, ну почему она не настояла, чтобы Джон приехал вместе с ней?

Но нет, конечно же, нет. Это невозможно.

— Я готова, — сказала она через минуту, выходя из раздевалки.

Доктор Андриадис, казалось, почувствовал то, что она сейчас переживает.

— Незачем волноваться. Все будет прекрасно. Мы здесь для того, чтобы вам помочь.

Когда она прошла с ним к аппарату «Кобальт-60», то взглянула на доктора Стиллмана. Он равнодушно стоял в стороне. И вновь, еще сильнее, чем прежде, ей захотелось, чтобы на месте этого человека был кто-нибудь другой.

* * *

Когда Сабрина открыла в тот вечер дверь, Логан стоял на пороге с охапкой подсолнечников.

— Это чтобы ты не забывала, кто солнце твоей жизни, — объявил он. — Марджори Роум я послал розы.

Она засмеялась.

— И я тоже. — Из-за спины она вынула два больших пакета конфет. — Это чтобы ты не забыл, кто сладость твоей жизни.

Он разбросал цветы по полу в гостиной и обнял ее.

— Как всегда, у меня есть кое-что получше.

Не прерывая поцелуя, она ногой закрыла дверь.

— Знаешь что, Сабрина, — сказал Дэн, чуть отстранясь, — я почти весь день летал как на крыльях и с трудом сдерживался, чтобы не рассказывать всем подряд о том, что случилось.

— Я понимаю.

Он засмеялся.

— Мне тоже хотелось бросить им в лицо эту новость. А когда ты собираешься увидеться с Рестоном? — напомнила она ему.

— В девять у него. — Он посмотрел на часы. — Держу пари, тебе хотелось бы стать маленькой итальянской мухой и усесться на стене в его гостиной.

— Да, тогда бы я тоже его увидела. Хотя у мух очень узкое поле зрения. Может быть, в таком случае он бы мне больше понравился?

Вдруг он вспомнил.

— О, мне надо кое-что тебе показать. — И вынул из нагрудного кармана письмо. — Вот после этого и не верь в судьбу.

— А что такое?

— Вынул из своего почтового ящика днем.

Он передал Сабрине письмо. Она тут же узнала конверт — точно такой же, как тот, что пришел от немецкого старика-химика два месяца назад. На этот раз письмо было длиннее первого, почти целая страница исписана старательным старомодным почерком.

«Уважаемый доктор Логан!

Приветствия и наилучшие пожелания. Я был очень рад получить от Вас письмо тридцать первого мая. Работа, которую Вы делаете, мне кажется очень интересной. Пожалуйста, дайте знать о Ваших результатах. Или назовите публикации, которые я мог бы почитать.

Вы спрашиваете меня о работе, которой мы занимались очень давно. Она велась под руководством японца Микио Накано».

Сабрина посмотрела на Логана.

— Накано?

Он засиял.

— Представляешь, да?

«Накано приехал в нашу страну совсем молодым и работал у великого доктора Пауля Эрлиха. Это Эрлих поручил ему заняться раком груди.

Я познакомился с Накано в 1928 году, когда он стал работать во Франкфурте в компании „Кристиан Томас“. Он был главным химиком, а я просто молодым помощником. И у нас сложились хорошие отношения.

Я все еще очень хорошо его помню, очень умного, энергичного. У Томаса мы работали с химическими продуктами из нефтяного сырья. Но герра Накано больше всего интересовали эксперименты с производными сульфанатов. Он был уверен, что сумеет найти средство для борьбы с раком. Господин Томас сперва тоже в это верил, но соединение получалось весьма токсичным. И одни кролики от него слепли, а другие умирали. Поэтому через какое-то время Накано ушел от Томаса. Но, насколько я знаю, он не прекратил работу. Он был очень настойчивым. В конце концов, и сам Пауль Эрлих двадцать лет искал решение, как избавиться от токсичности в лекарствах против сифилиса. Шестьсот шесть соединений синтезировал Эрлих! И он же нашел одно-единственное решение!

Пожалуйста, сэр, напишите мне побольше о Вашей работе. Мне интересны все детали. Сейчас у меня много свободного времени и бывает скучно.

С искренними пожеланиями,

Рудольф Кистнер».

Сабрина осторожно вложила письмо в конверт.

— Видишь, — сказала она тихо. — Не мы первые. У этого человека тоже такие мысли.

— Я бы хотел, чтобы он увидел то, что мы сделали сегодня.

Сощурившись, она взглянула на него.

— Откуда мы знаем, может, он и видел?

Часом позже, когда Логан входил в парадное Рестона — впервые он был здесь несколько месяцев назад, — его охватили противоречивые чувства: как член группы Джонни Рестон имел право на эту потрясающую новость. И ему следовало сообщить ее еще несколько часов назад. С другой стороны, именно Рестон отстранился от проекта, и мысль, что теперь он разделит с ними славу, если таковая на них обрушится, было трудно переварить.

Даже сегодня первым порывом Рестона было дистанцироваться от курса.

— Ну что, Дэнни, мой мальчик? Что такое стряслось, что ты не мог подождать до завтра? — спросил он уже в прихожей. — Как будто я не знаю…

— Мы можем сесть? Это очень важно, Джон.

— Что, так плохо? — спросил тот, вводя Дэна в гостиную. — Боже мой, я уже начинаю тебя воспринимать как вестника дурных новостей. — Они сели в гостиной, в которой царил хаос. — Что, новый случай этой чертовой токсичности?

— В общем-то нет. Речь идет о Марджори Роум.

— А что с ней?

Логан вынул рентгеновский снимок.

— Эти снимки мы сделали сегодня. У нее все чисто.

Рестон привстал.

— Что ты такое говоришь?

— Взгляни.

Рестон не решался.

— Чисто? Ничего нет?

— Насколько можно видеть — ничего.

Рестон неуверенно улыбался.

— Правда? И ты меня не обманываешь? — Он встал. — Дай-ка взглянуть. — Он мигом посмотрел снимок. — Эми! — закричал он. — Эми, давай сюда!

— Что? — отозвалась она откуда-то из глубины квартиры.

— Детка, скорее!

Она влетела через минуту в махровом халате с полотенцем на голове.

— Что? — И вдруг увидела Логана. — О, Дэн, я не знала, что ты здесь…

Но Рестон уже обнял ее и закружил по комнате.

— Мы сделали! Лекарство действует!

— Что?

— Мы добились своего, Эми. Соединение Q существует!

Она остановилась и повернулась к Логану. Услышанное поразило ее как нечто невероятное. Было совершенно ясно — ничего хорошего она не слышала об этом лекарстве. Только плохое.

— Правда? Действительно правда? После всего того, что у вас было с этим лекарством?

Логан пожал плечами и улыбнулся.

— Ну, пока, кажется, все хорошо. Конечно, еще рано…

— Одевайся, — велел Рестон. — Мы идем отмечать это дело. И как следует! — Он повернулся к Логану. — Ты пойдешь с нами, Дэн?

Тот улыбнулся.

— Нет, спасибо. Я буду как пятое колесо в телеге. И потом мне надо еще кое-куда зайти.

Рестон протянул ему руку.

— Слушай, старик, я хочу тебя поблагодарить. Я думаю, тяжелые времена, которые мы пережили, стоили того? Правда?

— Ну что ж, каждый внес свою долю.

— Правильно. — Рестон засмеялся. — И не забудь про это.

На следующее утро Логан и обрадовался, и удивился: Сеф Шейн еще не знал о новости.

— Ну, — начал Логан, улыбаясь, — похоже, я первый. Я должен сказать вам кое-что важное, чего вы не знаете.

— И что это может быть такое? Только не рассказывай, что вы нашли еще одно средство травить пациентов.

Теперь Логан смотрел на снимки Марджори Роум как на талисман. Эффект, который они производили, был просто магическим.

— Вот, взгляните, — сказал он и через стол подал ему снимок.

Шейн посмотрел, но его лицо оставалось разочаровывающе нейтральным.

— Это вторая пациентка с креатинином? — спросил он наконец.

Логан кивнул.

— В общем-то да. Когда она вчера приехала на очередное обследование, именно это меня и беспокоило.

— И какой у нее сейчас уровень креатинина? Или, увлеченные триумфом, вы вообще забыли проверить?

— 1,9. Не блестяще, но пока можно оставлять на курсе.

— Хорошо. — Шейн задумчиво помолчал. — Это потрясающее достижение, Логан. Ты и сам знаешь.

— Да, сэр.

Что все-таки происходит? Почему Шейн такой мрачный?

— Меня заботит, — продолжал Шейн, точно прочитав его мысли, — как бы это вас не слишком увлекло. Мы еще не знаем, сумеем ли закрепить результат. Не так ли?

— Да.

— И мы еще не приблизились к решению проблемы токсичности.

— Да.

— Но я хочу сказать, что даже один ответ — уже хорошо. Но никакой гарантии успеха всего курса.

— Конечно, нет. Я понимаю.

Что-то происходит. Неужели Шейн недоволен?

Вдруг Шейн улыбнулся и развел руками.

— Поздравляю, Логан. Сказать по правде, я уже начинал опасаться, что ты меня подведешь.

Логан рассмеялся.

— Да, я так и подумал. Никогда не подведу. Не будет такого.

— Это убьет сволочь Стиллмана. Сразит наповал. — Шейн прямо-таки раскудахтался. — Ты подумал о том, как запустить такую новость?

Логан пожал плечами.

— Да нет, мне и в голову не приходило.

— Ну ладно, хорошо. Оставь это мне. — Он потер руки. — Запустим как слух. Ну, знаешь, вроде того, что получены какие-то результаты по соединению Q. Что-то в этом роде. Потом, дня через два-три, пускай просочатся какие-то крохи. Пусть все пострадают, помучаются.

— Может, все-таки немного подождать? Повнимательнее понаблюдать за миссис Роум? И посмотрим, как другие пациенты?

Шейн серьезно кивнул. Он был похож на кота, сожравшего целое гнездо канареек.

— Знаешь, я уверен, что ты увидишь результаты и у других теток.

— Правда? — Логан подскочил. — Почему?

— Ты ведь в последнее время не заходил к своим крольчатам? Слишком был занят, изображая большого человека в амбулаторной клинике.

— К кроликам? Да, со вчерашнего утра, после того как дал им вторую дозу.

— А лучше бы зайти. А?

Через некоторое время Шейн уже вел Логана вниз по лестнице к лифтам.

Едва переступив порог вивария, Логан заметил перемены. По крайней мере, половина животных выглядела здоровее, мех не такой свалявшийся, как в прошлый раз. Зверьки чувствовали себя увереннее и энергичнее. Но, только подойдя к клеткам, он увидел, как значительны перемены. Почти на всех животных опухоли заметно уменьшились.

— Бог мой! — воскликнул Логан. — Посмотрите-ка на них!

— Да, у них такой вид, что почти можно есть.

— Так быстро! Всего через четыре дня…

Шейн кивнул.

— Хочешь знать, что я думаю? Я думаю, что ваши с подружкой игры вокруг этой молекулы привели к чему-то весьма интересному: вы не изменили сути действия соединения Q, но существенно усилили его эффективность.

— Иными словами…

— У меня предчувствие, что вы добьетесь большего от соединения Q.

— Почему? Откуда такая уверенность?

— Эта штуковина, которую вы создали, как вы ее называете?

— Соединение Q-лайт.

— Ну и умная же ты шельма, а Логан? — Шейн улыбнулся. — Видимо, этот ваш новый состав усваивается организмом не так быстро, как соединение Q, но это означает, что и действует он дольше.

— То есть мы можем ожидать еще большей эффективности?

Шейн взглянул на него с привычным пренебрежением.

— Откуда мне знать, черт возьми? Мы имеем дело с людьми, а не с грызунами. — Он помолчал. — Но бьюсь об заклад: то, что вы получили, это не предел.

Логан долго смотрел на кроликов.

— Этого уже достаточно, — вымолвил он наконец.

* * *

Прошло чуть больше недели, и появился еще один результат. На этот раз его обнаружил Рестон. Вернувшись в группу и желая наверстать упущенное, он старался сам осмотреть каждого пациента, приходившего на регулярные обследования, надеясь приобщиться к успеху.

По иронии судьбы, именно Ханна Дитц, которую из-за токсикоза Рестон настаивал убрать с курса, оказалась его «счастливым случаем». И, поскольку Рестон не знал точно, известно ли ей что-либо о его прежних намерениях, он сперва готов был уступить Ханну любому из коллег. Но больная его тепло приветствовала, и он ободрился.

— Доктор Рестон, мы так давно не виделись.

Он улыбнулся.

— Не беспокойтесь, миссис Дитц. Я следил за каждым вашим шагом, и, насколько я понимаю, вам удалось усмирить ваши десны…

— Да-да. Больше не было кровотечения, слава Богу. — Она закивала. — Мой Фил такой хороший человек. Знаете, он мне все время твердит: «Мы справились с одним, справимся и с другим».

— Это очень важно, — солидно сказал Рестон. — И врачи, которые говорят, что настрой пациента ничего не значит, совершенно не правы.

— Да, я знаю. — Она улыбнулась. — Плохо только то, что другое, с чем надо справиться, — рак.

Случай Дитц отличался от других на курсе. Ее опухоль поддавалась пальпированию — гроздь твердых образований размером пять на четыре сантиметра. И эта опухоль легко прощупывалась. Поэтому сразу же, когда Рестон начал пальпировать, он поразился произошедшей перемене. Дело было не в том, что опухоль уменьшилась, она стала эластичной и как бы проросла в окружающие ткани, ее края не прощупывались.

Рестон даже не пытался скрыть свое возбуждение.

— Миссис Дитц! — объявил он. — Я думаю, у меня для вас потрясающая новость! Похоже, ваша опухоль почти исчезла.

Привыкшая к эмоциональной сдержанности, миссис Дитц не сразу прореагировала.

— Правда? — Это было единственное, что она отважилась спросить.

Он горячо закивал.

— Клянусь Богом, я едва могу прощупать эту сволочь! Простите этот мой французский…

Она засмеялась.

— В данный момент я ничего не имею против вашего французского, молодой человек.

— Хотите позвать своего друга? Как его зовут?

— Фил. Да, я бы очень хотела.

— Ну, буквально на минуточку, сообщите ему новость.

— Ей лучше? — спросил Фил с сомнением. — Так, да?

Рестон поколебался.

— Давайте скажем так: сегодня ей гораздо лучше, чем вчера.

Сейчас, когда первый порыв эйфории прошел, он упрекнул себя — не надо было с такой определенностью формулировать вывод. Потому что диагноз с помощью пальпации может оказаться неточным. До получения солидных подтверждающих данных все это лишь медицинские предположения.

— Слушайте, Фил, боюсь, сейчас вам придется нас оставить. Мы намерены провести анализы.

— Это долго?

— Нет, совсем нет. Может быть, минут сорок пять. — И Рестон начал подталкивать Фила к двери. — И пока никому не рассказывайте. Ладно?

— А почему?

— Это несколько преждевременно. И не в интересах Ханны. Ну а теперь, — сказал Рестон, закрывая дверь и поворачиваясь к Дитц, — сейчас мы сделаем биопсию.

Она съежилась.

— А это больно?

— Нет. Вы даже не почувствуете. И никуда не надо идти. Вам сделают прямо здесь.

И правда, самым трудным была местная анестезия. Цитолог, который должен был взять ткань на биопсию, хороший друг Рестона, управился со своей работой меньше чем за две минуты. Современнейшим инструментом он изъял из опухоли два крошечных кусочка розоватой ткани.

В обычных условиях понадобилось бы несколько дней, чтобы получить результаты анализа. Рестон обратился к цитологу:

— Слушай, Роджер, — он понизил голос, — ты можешь сделать поскорее? Леди просто горит от нетерпения. Я хотел бы сообщить ей хорошие новости.

Тот немного подумал и кивнул.

— Да я и сам не хочу тянуть. И она как будто приятная дама.

Результаты были готовы к середине следующего дня. Материал, изъятый из нижнего внешнего сектора груди Ханны Дитц был не чем иным, как жировой тканью. И ни одной злокачественной клетки!

Изучив данные, Рестон завопил от радости и бросился через кампус. Задыхаясь, он вбежал в лабораторию Сефа Шейна, его лицо было красным как помидор.

— Черт побери, что с тобой? — оторопел Логан.

— Новости! — задыхаясь, прохрипел он. — Иди сюда! — Он повернулся к Сабрине. — И вы тоже, синьорина.

Он совал им листок.

— Ханна Дитц… — начал Логан.

— Там чисто. Ты держишь результат ее биопсии. Надо позвать Шейна.

Логан широко улыбнулся.

— Номер два. Невероятно! — Он остановился. — Подожди минутку. А когда ты ее осматривал?

— Вчера, — бросила Сабрина, пробежав глазами листок.

— А почему ты до сих пор молчал?

— Он хочет славы, — заявила Сабрина, понизив голос и пренебрежительно поворачиваясь к Рестону. — Рестон не меняется.

— Да я хотел убедиться, — возразил он. — И не отнимать ни у кого время понапрасну. И у пациентки тоже.

— Я думаю, — поинтересовался Логан, — ей-то ты сказал, прежде чем прибежать сюда?

Рестон поколебался.

— Нет еще.

— А где она?

— Там, в клинике, со своим приятелем.

— Ну что ж, — произнес Логан с некоторым раздражением. — А не думаешь ли ты, что именно это тебе следует сделать?

Рестон холодно посмотрел на Логана.

— Конечно. Но сначала я хотел сообщить Шейну.

— Это мы можем и сами.

— Да я не сомневаюсь, что вы можете. — Он хмыкнул. — Уверен, вы бы вообще хотели меня выкинуть из всего этого дела. Как и с самого начала.

Логан покачал головой и вздохнул.

— Да ладно. Я сам скажу Ханне.

— И я тоже, — кивнула Сабрина.

Посмотрев на него с несрываемым презрением, Логан низко поклонился, как мушкетер, желающий подчеркнуть, что сопернику не хватает артистичности.

— Ну что ж, вперед, доктор! — сказал Логан, указывая рукой в сторону лаборатории Шейна. — Он весь к вашим услугам!

* * *

Рестон, конечно, заблуждался. Все, кто в институте интересовались делами курса, знали, кто несет главную ответственность по соединению Q и по лечению им: Логан и Комо. Это они выполняли самую важную работу и в равной степени делили все тяготы, они защищали его перед критиканами, порой откровенно высмеивавшими их. И, если сейчас и впрямь достигнут какой-то успех, без сомнения, это их заслуга.

Мельница слухов уже заработала в институте, и внезапно о возможности успеха группы заговорили на всех перекрестках. Деталей не знали — мало кто следил за курсом достаточно пристально, и почти никому не было известно, сколько пациентов принимают соединение Q, а уж об особенностях лечения и говорить нечего.

Но вдруг характер рассуждений о протоколе начал качественно меняться. Если раньше все говорили, что это напрасный труд, что токсичность не победить и пациенты станут выпадать из программы один за другим, то теперь обсуждались лишь положительные результаты. Говорили, что даже Сеф Шейн не смущался формулировать свое отношение к курсу как прорыв, успех в лечении.

На публике Шейн помалкивал. Истинный специалист по запуску слухов, он это дело закрутил, а потом отступил и от вопросов отмахивался с видом святой невинности.

— Да не видел я никаких результатов! Вы думаете, я только тем и занят, что заглядываю через плечо этих ребятишек?

Но Логану он объяснил стратегию своего поведения.

— Ты делаешь великое, невероятное! — заявил ему Шейн дня через два после второго результата. — И я просто хотел подождать, пока успех наберет побольше оборотов, и вот тогда мы ударим по ним!

Логан сощурился.

— Ударим по ним?

— Я подумываю о том, — развивал мысль Шейн, — чтобы выпустить тебя на научную конференцию. Как, справишься?

Логан не верил своим ушам. Выступление на конференциях, проходивших каждый вторник утром в главной аудитории института, похожей на пещеру, было самым престижным делом. Докладчиками были видные ученые — американские и иностранные, они сообщали о самых заметных достижениях.

— Я думаю, тебя лучше выпустить после Дня труда. — добавил Шейн. — Они будут в хорошем настроении, за праздники прожарив на солнышке свои толстые зады.

— Вы думаете, я готов для такого?

— Ах ты лицемер, — покачал головой Шейн. — А то нет! — Он помолчал. — Я хочу, чтобы ты рассказал о соединении Q и Q-лайт. Получится очень интересное сопоставление. И самое главное, ты доложишь о реакции на лекарство.

— Об обоих случаях, — уточнил Логан. — Их всего только два.

— Пока. Два из четырнадцати — не так уж плохо. А я уверен, на этом пирожном появится еще больше глазури.

Теперь Логан уже достаточно хорошо знал, что не стоит сомневаться в сверхъестественной интуиции Шейна. И правда, третий результат они получили дня через два. Милая старая миссис Кобер, у которой был узелок над ключицей… Он исчез, как и злокачественные опухоли Марджори Роум.

Сабрина, проводившая обследование, принесла эту новость Логану вместе с запиской от пациентки.

«Доктор Логан, не забудьте… Мы заключили пари — „Гиганты“ против „Ковбоев“ в следующем сезоне.

Салли Кобер.

P.S. Я вдруг почувствовала себя гораздо лучше и надеюсь на свой шанс. Спасибо».

На следующий день Логана снова вызвали в кабинет Ларсена.

— Я ожидал, что вы доложите мне, — начал руководитель медицинского отделения, — вперив в него холодный взгляд. — Я думал, это ясно из нашего предыдущего разговора. Меня должны держать в курсе дел вашего протокола.

Логан ничего такого не помнил.

— Простите, сэр, — заикаясь, произнес он. — Вероятно, возникло некоторое недопонимание.

— Ну конечно, — хмыкнул тот. — Как вам угодно.

— Но мы сделали все, что нам было велено.

— Как велено? Разве? — Его брови поднялись дугой. — Я полагаю, вы ждете, что я поверю вам на слово?

— Доктор Ларсен, я вас уверяю — каждая наша пациентка предупреждена о токсичности лекарства.

Он говорил правду. Проблема с креатинином упоминалась как само собой разумеющийся факт, но Логан не сказал ему, что лекарство дало и весьма впечатляющий результат.

— И сколько же пациенток решили прервать лечение? — спросил Ларсен.

— Ни одна, сэр.

— Ни одна? И вы думаете, я поверю, что вы им сказали всю правду? Вы что, Логан, считаете меня дураком?

— Простите, сэр, я вовсе не намекал, что…

— Вы лжец, молодой человек! — вдруг завопил Ларсен. — Я знал это с момента знакомства с вами! Вас нельзя было принимать на эту программу.

Но, сидя напротив него, Логан чувствовал что-то вроде удовлетворения. Он видел перед собой отчаянно уязвленного человека, бившегося над решением проблемы, которая ему не по зубам. Ларсена беспокоило растущее внимание к соединению Q, и он ничего не мог с этим поделать.

— Я очень сожалею, что именно так вы это воспринимаете, сэр, — ответил Логан. — Мне действительно жаль.

— Избавьте меня от своих извинений! — резко парировал Ларсен. Он колебался: его беспокоили результаты, которых добились с помощью этого лекарства. Если слухи верны, то уж пусть лучше не сам Логан сообщит ему об этом. — Лучше молитесь, — добавил Ларсен, — чтобы все, что вы говорите и делаете, оказалось правдой.

— Да, сэр, — кивнул Логан примирительно. Все его существо ликовало. Этот сукин сын побит! Посмотрите на него! Он весь скукожился, как сгоревший клочок бумаги!

— И вы ни в коей мере не должны скомпрометировать этот институт. Потому что некоторые из нас относятся к подобным вещам весьма серьезно.

— Да, сэр.

Ларсен резко встал.

— Я не думаю, — бросил он презрительно, — что мы можем что-то еще сказать друг другу.

Четвертый результат появился через неделю. Его носителем явилась Шарон Уильямс, у которой опухоль проникла в костную ткань.

Ее случай был менее показательным. Четко установить поведение опухоли в кости почти невозможно — сканирование кости потребовало бы нескольких месяцев. Логан мог судить о положении дел, основываясь на ощущениях самой миссис Уильямс.

На очередное обследование в клинику она приехала сияющей.

— Со мной что-то произошло! — объявила она. — Просто потрясающе.

— Откуда вы знаете?

— Откуда я знаю? — Она положила руку на бедро и задиристо ответила: — Дорогой, я знаю каждую клеточку своего тела. Я чувствую. — Она помолчала. — Или, вернее сказать, я не чувствую. Ничего.

— Вы хотите сказать, что боль стала меньше?

Она рассмеялась.

— Доктор! Боли нет. Полтора года я каждые три часа принимала кодеин, чтобы как-то двигаться. Но на прошлой неделе перестала. И не вспоминаю о нем с тех пор.

Без обычных подтверждающих данных Логан и Сабрина сначала не были уверены, относить ли этот случай к реакции на лекарство. Хотя был еще факт, который подтверждал — показатель болезни, антиген IV-32, обычно присутствовал в большом количестве у пациентов с раком груди. И он вдруг совсем исчез из крови Шарон Уильямс. Правда, анализ на IV-32 тоже был экспериментальным, но в данном случае он хорошо вписался в ряд других факторов и казался вполне достойным внимания.

— К тому же, — заметил Логан с улыбкой, — это будет здорово для выступления на конференции. Чем больше вариантов болезни мы сможем предъявить, тем лучше.

Откровенно говоря, по мере того как приближался их великий день, волнение Логана нарастало. Иногда, вечерами, лежа в постели, не в силах заснуть, он видел себя на вершине триумфа, как герой его любимого классического фильма о медицине «История Луи Пастера». Пораженная аудитория вскакивает с мест в едином порыве, отдавая должное ученому. Но страх говорил свое: предстать перед столь значительной аудиторией, где большинство — записные скептики и достаточно цинично настроенные люди?

Шейн, естественно, чувствовал, что происходит с Логаном.

— Боже мой, да что с тобой творится? — спросил он его за неделю до выступления. — Я имею в виду, в каком дерьме ты себя купаешь?

И, как всегда, Логан не был уверен — воспринимать ли его слова как насмешку или как желание подбодрить. А может, Шейн и сам не знал.

— Я думаю, это просто нервы.

— Какого дьявола? Чего тебе бояться, Логан? Ты же сделал дело.

— Вы забываете, что никогда раньше мне не приходилось выступать. — Он помолчал. — И о чем я больше всего беспокоюсь — намерен прийти доктор Маркелл.

— Правильно, он будет, — кивнул задумчиво Шейн. — Ясно, что ты хочешь сказать. Тебе надо блестяще подготовиться.

— Спасибо. Мне нужна поддержка.

— Бог мой, Логан! Нечего бояться Маркелла. Я тебе точно говорю. Никто не знает его лучше, чем я.

Логан прекрасно понимал чрезвычайную сложность отношений Шейна с надменным главой института рака. И, хотя по существу и по манере они являли собой противоположности, в интеллектуальном смысле они были на равных. Они оба умели уважать талант и презирать всех, у кого его не было.

Поэтому вполне понятно, что бывший руководитель Шейна Маркелл, известный в институте как «убийца в схватке на ближней дистанции», превратился в покровителя Шейна. И именно поэтому ни один враг не мог тронуть Шейна.

Но к тому же Шейн, всегда кичившийся свободой собственного духа, ненавидел это качество в других. Он раздражался, оттого что его считали мальчиком Маркелла. Логан был как громом поражен, обнаружив, что Шейн, боясь Маркелла, всеми силами старается доказать, что презирает его.

— Я еще кое-что тебе скажу, — беспечно добавил он. — Маркеллу самому пришлось немало перетерпеть.

— И вы хотите сказать, что он поймет, если я буду слегка мандражировать?

— А разве я тебе такое сказал? — осклабился Шейн. — Он терпелив в отношении себя, а что ему твои дела?

То самое утро приближалось, и Логан старался делать свои обычные дела, как и всегда перед подобным броском. Главное — тщательно подготовиться. Он использовал каждый момент для создания логической картины всего, прошедшего за восемь месяцев. Он внимательно прочел свои заметки о болезни Тилли, статьи, раскопанные Сабриной. Он снова и снова вчитывался в объемистые истории болезни кандидаток на свой курс лечения, всех пятнадцати. Он подбирал слайды для показа разных аспектов работы во время выступления.

Логан планировал подробно изложить историю соединения Q, как сагу, в хронологическом порядке, объясняя факты, рассказывая о предварительных исследованиях, о новых данных, даже о просто догадках, которые привели их к важным ключевым решениям. Таким образом ему удастся держать зал в напряженном ожидании. И только в последнюю четверть часа он раскроет им потрясающий результат действия нового лекарства на четырех пациенток.

Трудно было предположить, как его встретят слушатели, и он хорошо понимал, что институтские стены слышали и раньше подобные заявления. Мало кто из аудитории поверит, что реакция на лекарство некоторых пациенток автоматически приведет к утверждению заслуживающего доверия лечения, не говоря уже о том, что это воспримут как величайшее открытие.

Но все же реакция на лекарство была потрясающая. Лекарство повело себя почти так, как они и ожидали. По крайней мере, он чувствовал, что можно запускать соединение Q.

Чтобы облегчить выступление, Логан написал речь на карточках. Не стоило рисковать и импровизировать — оговориться перед такой аудиторией нельзя.

Подготовка заняла большую часть выходных, и только к вечеру в воскресенье он все отложил в сторону и почувствовал, что выжат как лимон.

— Что за черт, — сказал он вслух, выходя на кухню за пивом. — Все равно все в руках Божьих.

Меньше чем через тридцать шесть часов Дэн Логан стоял на сцене большого зала, раскинувшегося амфитеатром, а один из сотрудников, Фоллансби, с удивительной легкостью представлял его собравшимся.

— Дамы и господа, — начал он, — сегодня с нами молодой доктор из медицинского отделения, который, насколько я понимаю, собирается познакомить нас с тем, как старое соединение может быть использовано в новом качестве…

Но Логан, с прыгающим сердцем глядя на седевших перед ним, едва слышал, что говорят. Примерно треть плюшевых старых кресел в зале была занята, но это означало, что собралось, по крайней мере, четыреста человек. Логан узнал с десяток лиц, но он никак не мог отвести глаза от троих, сидевших прямо перед ним, в середине второго ряда. Реймонд Ларсен, Аллен Атлас и Грегори Стиллман.

Шейн, засунув руки в карманы, стоял в отдалении. Сабрина, сидя в первом ряду слева, улыбнулась Логану и быстро отвела глаза. Она почти так же нервничает, как и я, подумал Логан. И, обведя взглядом зал, не нашел Маркелла.

— Итак, — закруглился Фоллансби, — передаю слово доктору Даниэлу Логану.

Логан вышел на сцену под хлипкие аплодисменты и почувствовал, как задрожали колени, сел голос, когда он произносил слова благодарности. Ну прямо старшеклассник, сдающий экзамены в колледж.

Первые несколько минут он не отрывал глаз от карточек и в зал не смотрел. Но постепенно страх стал рассеиваться, а когда на экране появился первый слайд — давнее фото Пауля Эрлиха в окружении Монблана журналов, он успокоился.

Его уверенность росла, и он стал посматривать на аудиторию. Собравшиеся вежливо слушали. Логан заметил, что и Сабрина расслабилась, что лучше всего свидетельствовало: все идет хорошо. И еще один явный признак — казалось, Ларсен готов выскочить на сцену и разорвать его на части.

Кеннет Маркелл вошел в зал в середине речи Логана, в тот момент, когда Дэн объяснял структуру молекулы соединения Q. Директор был невысокого роста, с белым венчиком волос вокруг лысины. Что-то напоминало в нем Цезаря. Он слушал стоя, скрестив руки на груди.

Сеф Шейн подошел к нему и бессознательно принял такую же позу.

Когда Логан достиг кульминации доклада, прекратились даже покашливания.

— Я хочу рассказать об одной пациентке, — объявил Логан.

Он кивнул помощнику, представляющему слайды, и на экране возник слайд — опухоль Марджори Роум в то время, когда ее брали на курс.

— Вот то, что мы увидели, когда пациентка к нам поступила. — Он коротко объяснил ее случай, а потом кивнул помощнику. — А это снимок груди той же пациентки после восьми циклов лечения соединением Q.

Логан услышал — или ему показалось? — странный шум в зале. Он мгновение помолчал.

— Это наш первый результат. После него последовали еще три.

Для выступления Логана они были менее показательны, и он не принес слайдов по ним. Случай Шарон Уильямс показался собравшимся несколько неубедительным. Но если даже в этот момент он и утратил внимание части слушателей, то не заметил этого.

Когда он заканчивал речь, в зале раздались весьма уважительные аплодисменты.

Логан широко улыбался, пока не взглянул на второй ряд. Дурные предчувствия сразу вернулись. Все трое сидели, скрестив руки, Логан поймал взгляд Стиллмана, который на что-то указывал.

Логан не слышал его вопроса, но догадался по артикуляции.

— А токсичность, черт побери! Что насчет токсичности?

* * *

— Ну и ну! Ура победителю Логану! — приветствовал его Шейн через полчаса после речи, когда тот вернулся на свое место в лабораторию. Несколько молодых ученых улыбнулись. Логан заметил, что Сабрины здесь нет.

— Спасибо, — сказал он.

Шейн обнял Логана за плечи и отвел в угол.

— Я думаю, все прошло хорошо.

— Правда? — спросил Логан. Он все еще видел перед собой перекошенное злобой лицо Стиллмана, не хотевшего верить ни собственным глазам, ни собственным ушам. И ему уже стало казаться, что он не сумел толком объяснить проблему токсичности, и это могло погубить все остальное.

— Давай посмотрим на дело так: несколько недель назад все это мертвым грузом лежало в воде. Так ведь? Теперь, — Шейн помолчал, — не будет преувеличением сказать: оно живое и к тому же хорошо плавает.

— Спасибо.

Шейн отмахнулся.

— Позволь мне раскрыть один секрет, птенчик. В данном случае, я думаю, это был сильный удар. Я имею в виду, что так мог подумать Маркелл.

— Маркелл? — спросил Логан возбужденно. — А что он сказал?

— Я с ним не говорил, я за ним наблюдал.

Логан не знал, как это воспринять.

— Слушай, обычно он сматывается с таких посиделок. — Шейн помолчал. — И, если ты правильно воспользуешься ситуацией, ты можешь заполучить даже свою собственную лабораторию.

Логан стоял словно громом пораженный.

— Нашу собственную лабораторию?

— Маленькую, конечно, потому что сегодня ты заставил некоторых скептиков поверить…

— Нашу собственную лабораторию? Вот бы здорово!

— Не увлекайся, Логан. Я сказал, что это только возможно. — Он кивнул на дверь. — Я сказал доктору Комо, что сегодня она может отдохнуть. И ты тоже. Вы заслужили.

— Спасибо, доктор Шейн…

— Сеф.

— Правильно. — Логан пошел к двери.

— Эй, Логан…

Он повернулся.

— Тут тебе послание от индийского парнишки, снизу, из крольчатника.

— Ох, — засмеялся Логан. — Он из Бангладеш.

— Да откуда бы он ни был. Загляни туда.

Радость испарилась сразу, как только Логан вышел из комнаты.

Парень не вызывал бы его, если бы не что-то серьезное. Ну почему в этом треклятом месте ничего не бывает просто? Почему не может быть ни единой минуты чистой радости?

Но то, что Логан увидел, войдя в виварий, превзошло самые плохие ожидания. Все кролики, которым они ввели соединение Q-лайт, лежали мертвыми в своих клетках.

Все до единого!

Через минуту вошла Сабрина, которую тоже вызвал Хасан.

— Бог мой! — выдохнула она.

Никто не мог произнести слово, витавшее в воздухе: токсичность.

Логан медленно двинулся вдоль клеток, пытаясь сосредоточиться.

— Когда это случилось? — спросил он Хасана, встав возле его шаткого столика.

Тот пожал плечами.

— О, сэр, я точно не знаю, это я увидел утром.

Беззаботность Хасана подействовала на Логана успокаивающе.

— Похоже, вы не удивлены?

— О, сэр. Я столько такого видел. Знаете, никто ведь и не думает, что эти животные проживут долго. — Он улыбнулся. — Я очень сожалею, если это помешает вашим экспериментам.

— Не беспокойтесь, — солгал Логан. — Это уж не такая неожиданность. Скажите, а кто-то еще из медицинского отделения знает про это?

Хасан пожал плечами.

— Не знаю, доктор Логан. — Он снова пожал плечами. — Люди все время приходят, уходят. Многие, как и вы, имеют дело с животными. Скольких мне убрать?

— Дайте подумать.

— Хорошо, хорошо. — Он встал и пошел к двери. — Мне надо накормить свинок, если понадоблюсь, я там.

Логан повернулся к Сабрине.

— Ну, что теперь? — спросил он, стараясь придать голосу самый нейтральный тон. Как будто это не несчастье, а еще один шаг в процессе научного исследования. — Мы должны уменьшить дозу и запустить новую группу кроликов.

Но теперь, конечно, возникла проблема политическая. Если изъять соединение Q-лайт из их обихода, будет похоже, что они расписались в своем поражении. И это после того, как лекарство дало такой впечатляющий результат. Да как быстро! Но, конечно, было ясно — если продолжать эксперименты с соединением, придется загубить еще больше кроликов. А если новость разнесется — это катастрофа!

Сабрина подошла к столу Хасана, сняла трубку.

— Первое, что надо сделать, — получить результаты вскрытия. Мы должны узнать, что с ними случилось.

Через несколько минут доктор Керри Шнайдер, друг-патолог, вплыла в комнату.

— Ого! — Она оглядела поле ботвы. — Понятно. Чем это вы ребят накормили? Мышьяком, что ли?

Логан покачал головой.

— Хотел бы я пошутить на эту тему.

— Извини. Просто у нас тут такой патологический юмор.

Она заглянула в одну клетку.

— Скольких надо обработать?

— Не знаю. По крайней мере, трех-четырех.

— Четырех, — сказала Сабрина.

— Под микроскопом или в общем?

— Знаешь, мы хотим выяснить, что их убило. И как можно скорее.

Она кивнула.

— Если в общем, то результат получите к концу дня. Я их просто разрежу и загляну. Если микроскопический анализ, то придется подождать.

— О’кей.

— Эй, Логан.

Внезапная перемена в ее тоне заставила Логана пристально посмотреть на нее.

— Извини, что я не смогла прийти на конференцию, я слышала, ты здорово выступил.

В тот день они были у Сабрины. Уже поздно вечером раздался звонок.

— Я не могу совершенно точно утверждать, — сказала Кэрри Шнайдер, — но у вас проблема с печенью. И причина смерти — печеночная недостаточность.

— О-хо-хо.

— У меня нет еще отчета о токсичности, но я могу сообщить, что все три печени, мною осмотренные, испещрены, переполнены кровью и очень воспалены.

Логан поблагодарил ее.

— Ну, — он повернулся к Сабрине, — по крайней мере, мы знаем, что с кроликами.

Она не ответила.

— Ну Господи, это лекарство сильнодействующее. — Он помолчал. — И я думаю, совершенно ясно, что мы должны его отменить.

— Да. Сосредоточиться надо на соединении Q. И разве можно сомневаться при таких результатах?

— Четыре из пятнадцати.

— Сейчас было бы сумасшествием беспокоиться о Q-лайт.

Дэн кивнул.

— Но я не могу не думать о первых результатах по Q-лайт. Что-то в этой молекуле срабатывает!

Он замолчал.

Прошла неделя, а о выступлении Логана еще не забыли. Стало ясно, что звезда молодого ученого никогда не сияла так ярко. Несколько ведущих и среднего уровня исследователей, раньше не замечавших его существования, старались представиться ему. Они горячо обсуждали его сообщение, приглашали зайти к ним, желая узнать о его работе побольше.

— Вы даже не представляете, никогда не узнаешь, какой талант могут прятать в этом месте, — заметил один из старших научных сотрудников по имени Франк Бекман, с легкой гримасой. — Кто мог догадаться, что у нас в институте работает один из наследников Пауля Эрлиха?

Что еще важнее, Сеф Шейн опять с готовностью вернулся к идее их собственной лаборатории.

— Но не забудь работать и на меня, — насмешливо заявил он Логану, как гордый отец, выталкивающий любимого птенчика из гнезда. — Я, конечно, уверен, что ты и сам можешь вести дела.

— Да, вы правы. Разве можно довольствоваться только грязной работой на вас? — ответил Логан, неожиданно почувствовав себя с ним на равных. — Но не беспокойтесь. Я думаю, все будет в порядке.

— Ты не собираешься взять Рестона?

Логан удивленно покачал головой.

— А почему? Вы думаете, нам не надо его брать?

— Нет, если его участие действует разрушающе.

— Да, разрушающе. Я вообще не хотел бы его больше знать. А доктор Комо всегда его терпеть не могла.

Шейн щелкнул пальцами.

— Это ответ. Работа — это все. И, если что-то ей мешает, надо разойтись с человеком или избавиться от него.

Пусть кому хочется думают, что это бессердечно, зато правильно, думал Логан.

— Я учусь, Сеф. У меня же в учителях мастер.

Шейн, довольный, засмеялся.

— Не забывай. И, если станешь известным, постарайся помнить хотя бы, как пишется мое имя.

* * *

В последнее время было столько хороших новостей, что этот утренний телефонный звонок заставил немедленно взять себя в руки.

— Доктор Логан? — Мужской голос был не очень знаком.

— Да.

— Это говорит Фил Лестор. — Он подождал, желая убедиться, что его узнали. — Я познакомился с вами, когда приезжал с Ханной Дитц, — добавил он уверенно.

— О да, конечно. Чем могу служить?

— Извините за беспокойство, доктор, Ханна не просила меня об этом.

— Ну что вы. Для этого мы и существуем.

Логан насторожился. Что случилось? У Ханны ведь все было нормально. И почему звонит не она?

— Я немного волнуюсь, — продолжал Фил. — Мне кажется, с ней происходит что-то не то.

— Что случилось?

— Прошлой ночью ее стало тошнить, и она неважно выглядела.

— И сколько раз была рвота? — Голос мужчины был сдержанным, и было трудно поверить во что-то серьезное.

— Сколько? Я бы сказал, шесть или семь раз. Пока вообще в ней ничего не осталось, что могло бы выйти.

Боже праведный! Эту женщину надо срочно в больницу!

— Она так истощена, доктор, — продолжал Фил. — И она так сильно потеет, постоянно мокрая.

— Вы очень правильно поступили, что позвонили. Ее надо осмотреть.

Голос Фила потеплел от похвалы.

— Да я сразу понял. Это плохо, да?

— Я не могу сейчас сказать, Фил. Может, и нет.

— Но ведь ей же было лучше! И я думал, что уже все хорошо!

— Может, и не о чем беспокоиться. Небольшой регресс.

— Мне отвезти ее в больницу?

Черт побери? А где они сейчас? Где-то в Нью-Джерси. Слишком мало шансов, что там сразу поймут, что с ней.

— Слушайте, если есть возможность, хоть какая-то, я бы хотел, чтобы вы доставили ее сюда. — Мысли путались от отчаяния. — Может, я смогу вам перезвонить?

Вертолет! Ее можно было бы привезти сюда меньше чем за час. Институт иногда пользовался вертолетом, но в самых экстремальных случаях. И на это нужно разрешение директора.

Через несколько секунд Логан звонил Шейну. А меньше чем через минуту Шейн сам звонил ему с официальным разрешением.

— Вертолет организовали через Национальную гвардию Нью-Джерси. Звони своему мужику и скажи, чтобы держался.

— Спасибо, доктор Шейн.

— Будешь благодарить, если все образуется. А иначе — держи меня подальше от всего этого. Мы оба хорошо потратились, Логан.

Примерно через полтора часа вертолет приземлился во дворе института, и миссис Дитц вынесли на носилках.

Логан и Сабрина уже ждали. Рестон уклонился от участия в лечении.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как серьезно состояние пациентки. Она была белая как бумага и совершенно не понимала, где она. Больше всего беспокоило то, что белки ее глаз пожелтели. Это свидетельствовало — печень не в порядке.

Как и договорились, Сабрина взяла пациентку на себя, а Логан пошел беседовать с сопровождающим.

Фил в гавайской рубашке и оранжевых брюках одиноко сидел на диване, согнувшись и опустив голову. Логан мягко коснулся его плеча и удивился, обнаружив, что тот не плачет.

— Фил, — тихо сообщил ему Логан. — Мне сейчас же нужно вернуться обратно, я просто хотел вам сказать, что мы должны сделать некоторые анализы.

— Анализы?

— Да, чтобы определить общее состояние. Я хочу, чтобы вы просто знали, что мы про вас не забыли. Если вам захочется поговорить со мной, скажите сестре.

Он кивнул.

— Я понимаю. Спасибо, доктор.

Сабрина с помощью медсестры и санитара уже подсоединила к миссис Дитц прибор, указывающий уровень ее дегидратации. Монитор над головой отражал работу сердца, давление было совсем низким. Но самое главное, она стала энцефалопатичной, а это еще один признак печеночной недостаточности.

Сабрина склонилась над больной и ласково спросила:

— Эй, Ханна, вы меня узнаете?

Старая женщина улыбнулась.

— Как вы, доктор Комо?

— Хорошо. Прекрасно. Можете сказать мне, как вы себя чувствуете, Ханна?

— Мне уже лучше. Спасибо. — Она помолчала и обвела взволнованным взглядом комнату. — А где мой Фил?

— Он за стенкой.

— С ним все в порядке, Ханна, — заговорил Логан, подойдя поближе. — Он просто беспокоится о вас. Как и все мы.

— Он хороший человек, правда?

— Правда, — согласилась Сабрина. — Так что вы очень счастливая женщина. Такого мужчину трудно найти. — Она помолчала. — А теперь я хочу вас попросить кое о чем.

— Да?

— Вы могли бы прямо вытянуть руку?

Она показала, как надо.

Это был самый простой тест на гепатитную энцефалопатию. Если пациент не в порядке, его рука сперва немного дергается назад и потом идет вперед.

Именно так и вышло у миссис Дитц.

Сабрина посмотрела на Логана, их взгляды встретились.

Комментарии были излишни.

— Могу я опустить руку?

— Да, конечно. — Сабрина постаралась улыбнуться и погладила ее по голове. — Так, ничего страшного!

— Вы очень добрая. Вы это знаете? Очень милая.

— Спасибо. Это настоящий комплимент.

Глаза Дитц широко открылись.

— Сейчас я умру.

Сабрина хотела возразить.

Но миссис Дитц не желала, чтобы ее переубеждали. Она как будто сделала заявление.

И, хотя в этом было что-то от мистики, врачи, долго проработавшие в — больнице, верили, что когда пациент говорит, что он умирает, то, как бы факты ни противоречили этому, так оно и случалось. И сейчас никто из врачей не сомневался, что это правда.

Когда Ханна забылась сном, Сабрина осталась у ее постели, глядя на красивое старое лицо.

Она коснулась руки Логана.

— Тебе стоит позвать Фила.

Через несколько минут он вошел, она уже впала в гепатическую кому. И в тот же вечер спокойно отошла.

Первый отчет аутопсии пришел через два дня. И от того, что там было написано, Логан вздрогнул.

Переполненная кровью и сильно раздувшаяся печень. Скоротечный гепатический некроз. Черт побери! Это почти точь-в-точь то, что у этих проклятых кроликов!

* * *

Быстрота, с которой наступило улучшение, испугала ее. Через три дня после начала радиационной терапии боль в спине стала утихать. А через неделю она вообще ее не чувствовала.

— Я даже забыла думать об этом, — восхищенно призналась она мужу в тот вечер. — Я чувствую себя как Железный Дровосек из «Волшебника Страны Оз» — меня смазали из масленки, и я в полном порядке.

Муж-президент обнял ее.

— Ну просто отлично, дорогая. Может, самое худшее уже позади.

— Я надеюсь. Говорят, очень важно, как пациент сам относится к лечению. Так что я собираюсь проверить эту теорию. Превзойти меня в этом никто не может!

Грегори Стиллмана, конечно, не одурачить. Они ведь убили единственную локализованную опухоль. Симптом, а не саму болезнь. Теперь все — дело случая. Раковые клетки, рожденные в груди, могут выскочить в любом месте и в любое время. И через тридцать лет, и через тридцать месяцев, и через тридцать дней.

И последний вариант был реальнее всех.

Но сейчас нет оснований лишать пациентку оптимизма. Тем более такую пациентку.

— Дела идут очень хорошо, — сказал он ей через десять дней после окончания курса радиации. — Лечение сделало все, на что я надеялся, и даже больше.

— Ну и теперь?

— Теперь я собираюсь тщательно следить за вами. Ведь болезнь все еще существует.

— Не значит ли это, что теперь мы должны вырвать с корнем остатки болезни?

— Это все не так просто. — Он открыл портфель и вынул экземпляр своей книги «Основные принципы злокачественных болезней груди».

— Прочтите. Я буду рад обсудить с вами любые вопросы, которые у вас возникнут.

Она посмотрела на него, не веря. Как же это? На происшедшее она смотрела как на маленькое чудо, а он…

— Я предлагаю вам приходить на обследование раз в две недели. Но, пожалуйста, сразу же позвоните, если появятся симптомы физического характера. Любые.

Первые три обследования прошли нормально. Потом она пришла на четвертое. И снова ничего необычного. Но нельзя было не обратить внимание на ее кашель.

— А как давно вы кашляете?

— Да несколько дней. Я часто простужаюсь.

Но других симптомов простуды не было. Кашель был сухой и резкий. И именно в нем нельзя было усмотреть явную причину для беспокойства: у кашля могут быть тысячи причин, девяносто восемь из них — незначительные. Но, когда он сделал рентген груди, ему все стало ясно.

Через пять дней он позвонил ей в Белый дом.

Просто насчет кашля. Проверить.

Прежде чем она успела ответить, он уже услышал.

— Подумаешь, великое дело, — отмахнулась она. — Я чувствую себя здоровой как лошадь.

— Как вы себя чувствуете, меня не интересует. Я хочу, чтобы вы завтра же приехали.

— Нет! — Завтра действительно невозможно. Весь день расписан: встреча с ирландским премьер-министром в городе, вечером официальный обед, но больше всего ее возмутила безапелляционная манера Стиллмана. — Это может подождать до следующей недели. И, честно говоря, доктор, если мы собираемся продолжать работу вместе, я бы хотела, чтобы вы держались более любезно.

Она нажала на верную кнопку. Как большинство грубиянов, он реагировал на угрозу.

— Извините, миссис Риверс, — тут же сказал он, — я не хотел, чтобы это прозвучало именно так. Меня просто беспокоит ваше здоровье.

— Поверьте, доктор, меня оно тоже беспокоит. Но кашель, безусловно, может подождать несколько дней. Во всяком случае, до следующей недели.

— Конечно.

Но кашель не утихал, и на следующей неделе стал заметно сильнее. Но она отказалась от еще одного рентгеновского снимка.

— Послушайте, я сделала его только на прошлой неделе. Я знаю, как это вредно для здоровья.

Он снисходительно улыбнулся, презрение переполняло его. Эта идиотка схватила дозу в три тысячи рад. А теперь волнуется о двенадцати!

— Миссис Риверс, — произнес Стиллман приятнейшим голосом, исполненным заботы, — я серьезно думаю, что это очень важно.

Новый снимок показал все совершенно четко: уплотнения, как перистые облака, слоились в левом легком. Изучая снимок, пока больная ждала в соседней комнате, он признал наихудшее. Опухоль проросла внутрь стенок лимфатических сосудов в легком. Радиация протолкнула ее так далеко, как могла. И он должен начать курс химиотерапии. Быстро. Немедленно.

— Миссис Риверс. Я хочу предложить вам сделать бронхоскопию. Просто как меру предосторожности.

— А что это?

— Ну… — Объяснить это иначе, кроме как запуск извивающейся трубки вниз по трахее в легкие, едва ли возможно, но он постарался. — Я думаю, что это надо сделать обязательно.

— Я бы хотела обсудить процедуру с доктором Берком. Я ценю его мнение.

— Обязательно. Конечно. — Ему не нравилась эта женщина. Он эксперт, а Берк — ничтожество. — Если бы вы могли так устроить свои дела, чтобы прийти сюда послезавтра?

— Хорошо, — вдруг согласилась она. И в ее глазах появилась боль. — Кажется, вы считаете, что это нельзя откладывать.

Она была очень больна. Он это знал. Теперь и она тоже знала.

По крайней мере, сейчас он почувствовал — она не станет доставлять ему много хлопот.

Первые несколько дней после смерти Ханны Дитц Логан чувствовал, что есть хоть какие-то основания если не для оптимизма, то хотя бы для надежды. Некоторые коллеги выразили сочувствие, что события так повернулись, и хотели узнать — почему. И еще их интересовало, как решится судьба протокола, который казался таким многообещающим.

— Насколько я понимаю, пока мы еще жизнеспособны. Пациентки приходят на лечение, и у нас в руках все еще три положительных результата.

Но он был достаточно честным, чтобы признать — все изменилось еще до того, как умерла Ханна. После того, как он четверть часа пытался успокоить рыдающего Фила, он позвонил Шейну в офис. Логану самому нужна была какая-то поддержка. Он, конечно, не ожидал ее от Сефа, но надеялся хоть на какой-то совет.

Естественно, Шейн уже все знал. Он получил от дежурившей главной медсестры полный отчет о Ханне Дитц.

— Сожалею, — посочувствовал он Логану. — Вот невезение.

Но голос его был бесцветным, будто говорил совершенно посторонний человек.

— Знаете, — сказал Логан, — я бы хотел, чтобы мы вместе собрались и поговорили, как это может повлиять на наш курс.

— Да-да, конечно.

— Хорошо. Спасибо. Завтра подойдет?

— Не знаю, — нерешительно ответил Шейн. — А почему бы тебе не позвонить мне завтра в офис?

Он повесил трубку, и все, что осталось в памяти Логана — отстраненность Шейна. Дэну было бы легче, если бы тот осыпал его оскорблениями.

Когда Логан позвонил утром на следующий день, Шейн ужу не видел причин для их встречи.

— Послушай, — произнес он привычным для него тоном, — а что я могу тебе сказать? Ничего не поделаешь. Держись.

— Просто я подумал, может, с точки зрения перспективы мы должны что-то предпринять…

— Оживить тетку, да? — Он безжалостно рассмеялся. — Но, что бы ты ни собирался делать дальше, не требуй больше вертолет. Знаешь, во сколько нам это влетело? В шесть тысяч долларов!

Логан понятия не имел, как ему реагировать. Шесть тысяч долларов — это всего лишь полцены машины третьего класса. Но, конечно, во всем этом он слышал и кое-что еще. Не деньги раздражали Шейна, а то, что он позволил уговорить себя просить администрацию. И заставил его это сделать Логан.

— Ведь все случилось мгновенно. Я подумал, что ее надо было привезти как можно скорее.

— Да. Хорошо. Но я думаю, ты был не прав. — Шейн закашлялся. — И я, черт побери, простудился. Так что до свидания, Логан. У меня нет сегодня на тебя времени.

И только с Сабриной ему стало легче. И он не чувствовал давящей угрозы надвигающейся катастрофы.

В ту ночь они лежали в постели, крепко обнявшись, даже не подумав заняться любовью. Она рассказывала, как в детстве проводила лето в Лугано с давнишней лучшей подругой Мариссой. И о своей первой дикой любви к поп-звезде Джо Дассену. Он рассказывал об учебе в Принстоне и о своей семье.

— Мне так интересно, — говорила она.

— Ну конечно, слушать гораздо занятнее, чем жить.

Она теснее прижалась к нему.

— Скоро рассвет. Надо хоть немного поспать.

— Сабрина…

— Да?

Всю ночь он избегал этого вопроса.

— А кто-нибудь тебе говорил что-то о миссис Дитц?

Вполне возможно, что никто и не говорил. Но как член команды соединения Q она испытывала ту враждебность, которую Логан встречал у окружающих, как нечто само собой разумеющееся.

Она помедлила.

— Аллен Атлас.

— О Боже. И что?

— Он был счастлив, шутил. Он сказал мне: «Так это и есть ваш успех?»

— Нравятся мне эти парни. Они ничего не имеют против, чтобы выставить себя злобными ублюдками, но не лицемерами.

— В Италии есть одно выражение. Lupo affamato. Голодный волк.

В темноте Логан мрачно кивнул.

— Примерно то же самое есть в английском.

Через три дня Логану позвонили. Доктор Эдвард Рид из Холи Нэйм Хоспитал в Довере, штат Делавер. Шарон Уильямс поступила на его попечение.

Шарон Уильямс! Хотя и не было убедительных аргументов в ее пользу, Логан все же считал, что ее реакция на опухоль, проросшую в костную ткань, — одно из удивительных достижений протокола.

— И что за проблема?

— Ее только что привез муж, и, я боюсь, она плоха.

— Вы могли бы подробнее?

— Очевидно, дома она начала жаловаться на плохое самочувствие. А когда ее привезли, она уже стала энцефалопатичной. Мы ее поместили в интенсивную терапию.

О Боже! Еще одна печень!

— Вы не сможете привезти ее сюда на «скорой помощи»? — Это могло занять чуть больше часа.

— Не думаю. Женщина в очень тяжелом состоянии для перевозки.

— Да, вы, видимо, правы, — согласился Логан. — Но вы бы не стали возражать, если бы я приехал?

Холи Нэйм Хоспитал, подумал Логан, весьма современная, хорошо содержащаяся больница, там превосходные условия для лечения.

Миссис Уильямс лежала в комнате, с трех сторон огороженной стеклянными перегородками. Монитор показывал данные ЭКГ, ее кровяное давление было восемьдесят пять на пятьдесят. Работал вентилятор, помогая легким, а катетер был пропущен через ее вену под ключицей и легочную артерию прямо в легкое.

Буквально в секунды Логан понял: Шарон Уильямс умирает.

— Доктор Логан… — Он повернулся и увидел невысокого человека со светлыми волосами, юного, будто подросток. — Эд Рид.

Они пожали друг другу руку.

— Больно видеть, — сказал Логан. — Еще меньше недели назад она была совсем другая.

— Мы взяли анализы крови. Хотите посмотреть результат?

— Скажите мне.

— Все плохо. Печень не работает.

— Вы дали ей фентанил? — Лекарство для пациентов, которым предстоит долго и неподвижно лежать.

— Кажется, нет необходимости.

— Да, — вздохнул Логан. — Спасибо, что позвонили, что разрешили приехать. Присутствие постороннего врача не вызывает положительных эмоций.

Коллега широко улыбнулся.

— Да нет, я с удовольствием. Я ваш большой поклонник, всех, кто работает в институте рака.

Если бы ты знал, малыш! Если бы только знал!

— Спасибо! А здесь есть библиотека, где я мог бы немного побыть?

— А вы собираетесь дождаться конца?

— Хотел бы.

Рид указал на коридор.

— Там ступеньки вниз, налево, через комнату ожидания. Но выбор невелик, не тот, к которому вы привыкли.

— Я так был занят в последнее время, что посмотрел бы даже журналы.

Проходя через комнату ожидания, Дэн заметил большого темнокожего человека с девочкой семи-восьми лет. Точнее, они одновременно увидели друг друга. Логан сразу узнал — муж Шарон Уильямс. Они встречались в институте в день приезда жены на первую процедуру.

Саймон Уильямс пошел к нему навстречу.

— Мистер Уильямс, — сказал Логан, протягивая руку. — Дэн Логан из Американского института рака. — Вблизи он увидал напряжение в глазах Уильямса.

— Я знаю, кто вы, — сказал Уильямс и медленно, словно нехотя, пожал руку доктору.

— Я приехал сразу, как услышал о Шарон.

— Да.

— Она сильная. Мы все надеемся на лучшее.

Он почувствовал сожаление от своих слов сразу, как только они вылетели. Есть люди, которые хотят, чтобы их обманывали. Но этот человек уже знал правду. Он посмотрел на Логана тяжелым взглядом.

— У меня только один вопрос.

— Да.

— Я прочитал протокол вашего курса, и там нет ничего о чем-то подобном.

— Мистер Уильямс, я очень сожалею. Мы действительно не могли знать.

— Видите маленькую девочку? — Он указал на дочь. — Почему вы не скажете это ей? Или ее трехлетней сестренке?

На это Логану нечего было ответить. Было немилосердно так думать, но Логан спросил себя: а жаловался бы этот человек, если бы, как и было совсем недавно, воздействие лекарства оказалось целебным? Да, он понимал его страдания и гнев. Но врачи — тоже люди, а медицина несовершенна.

— Я очень, очень сочувствую вам и вашей семье, — произнес он вежливо, желая скорее уйти отсюда. — Я только надеюсь, что вы поймете: мы сделали все, что могли…

Следующие несколько часов он просидел в библиотеке, ее устроили в небольшой палате, поставив полки и пару кресел. Он взял новый английский журнал по медицине и «Протоколы современной медицины». Но читал он рассеянно, как бы впадая в сон наяву. То, что ему надо было узнать, он не найдет ни в одном журнале. Почему лекарство подразнило их и так обмануло? Почему смертельные побочные явления обрушились на каждого пациента?

Был ранний вечер, когда Логан услышал шаги в пустом холле.

В дверях появился Рид.

— Она умерла, — сообщил он. — Несколько минут назад.

Логан встал.

— Так… Спасибо, что сказали.

— Мы ничего не могли сделать. У нее совсем не было шансов.

— Я знаю. — Он посмотрел на часы. — Думаю, мне надо отправляться домой.

— Эй, послушайте, может, мы где-нибудь пообедаем вместе?

Застигнутый врасплох столь бодрым голосом, Логан посмотрел на него, прищурившись. Рид улыбался.

— Может, и не самое хорошее время, — добавил он, — но я подумал, что вы мне посоветуете, как связаться с институтом рака?

Логан только хмыкнул в ответ.

— Ну что, я могу вам сказать только одно. Мне кажется, у вас есть потенциал для такого института.

Когда Сабрина открыла дверь, Логан понял — опять плохие новости.

— Что, Сабрина? Что не так?

— Позвонили из Пенсильвании. Несколько минут назад. Сегодня умерла миссис Роум.

Он почти не отреагировал. И она так же отнеслась к его новости из Делавера. Автоматически, инстинктивно они продолжали работать.

В конце концов, было что-то жизненно важное, на чем следовало сосредоточиться. Если соединение Q убивает каждую женщину, кого разрушил рак, все еще оставалась одна, которую он не погубил.

Когда миссис Кобер не ответила на их звонок, Логан заподозрил наихудшее.

— Расслабься, Логан, — сказала Сабрина. Хотя думала так же, как и он. — Может, ее просто нет дома. Мы бы уже что-то услышали.

— В десять вечера? Где она может быть?

— Ты оставил ей сообщение, и когда она его получит, позвонит.

Но звонка не последовало, и они оба в беспокойстве провели ночь, Сабрина проснулась, когда еще не было шести утра, и снова позвонила.

— Если бы она была в больнице, то нам бы позвонили. Без сомнения, — говорила она.

— Если бы они знали, что должны позвонить.

— Но так же было с миссис Уильямс и миссис Роум.

— Но у них была семья. А миссис Кобер одинока.

* * *

1 ноября 1937 года

Франкфурт

Все больше и больше я думаю о том, что моя профессия так же плоха, как и все остальные. Даже хуже! Почему эти люди должны быть привержены правде больше других?

Сегодня я узнал, что в Берлине арестован Айзенштадт. Один из наших величайших химиков. За что? Но причины, увы, и не нужны. И ни слова протеста!

Однако результаты варианта 612 наилучшие. Токсичность маргинальная — уменьшается энергия и слегка пропадает аппетит. Может, основание для надежды? Надо как-то достать побольше кроликов!

Эмма чуть не заболела от страха. Осуждать ее за это нельзя. Кто будет следующем?

* * *

Мысленно оборачиваясь назад, Логан больше всего удивлялся не столько тому, что поддержка, которую они почувствовали, растаяла как дым, а тому, как легко некоторые сотрудники изменили свое поведение. Но в то утро, появившись в институте, он понял, что стал парией.

Люди, после выступления чуть не задушившие его в своих объятиях как близкого друга и коллегу, теперь спешили пройти мимо с каменным лицом. И это не просто пренебрежение, а намеренно демонстрируемое неприятие, означавшее, что иллюзии Логана насчет того, что между ними существуют какие-то взаимоотношения, должны улетучиться.

Логан понимал, что удивляться не стоит.

После пятнадцати месяцев работы здесь? Что это с ним? Но тем не менее он удивлялся больше, чем позволял себе.

В тот день он нашел у себя в ящике записку и понял, что Сабрина и Рестон их уже получили. На бланке директора медицинского департамента было написано в витиеватом старомодном стиле Ларсена.

«В свете последнего развития событий вокруг клинического лечения соединением Q метастазирующего рака груди и из-за проблем в связи с этим курсом, как и других проблем, вы приглашаетесь на встречу с представителем медицинского отделения. Встреча состоится завтра, в пятницу, 14 октября, в три часа дня, в конференц-зале административного корпуса».

Логан заметил, что на этот раз Ларсен расписался каким-то особенным, веселым росчерком.

Хорошо, что ждать оставалось недолго. Опытные врачи знают особенность человеческой натуры — почти все, у кого много времени на раздумья и волнения о том, что может произойти, начинают сосредоточиваться на худшем. Логан сам не раз имел дело с пациентами перед серьезными операциями. Если вначале они сохраняли оптимизм, то, когда срок отодвигался, их дух шел на убыль.

Ну а, поскольку до совещания оставались сутки, а у них полно дел, разгуляться воображению было некогда. Еще раз прочитать записи о пациентах, просмотреть результаты аутопсии и как следует подготовиться к защите своего курса.

В конце концов, их положение куда хуже, чем просто плохое. Ларсен наверняка собирается устроить им нагоняй, и, возможно, он сумеет закрутить мозги всем участникам предстоящего совещания и, уж конечно, попытается закрыть курс соединения Q административным приказом.

И что потом?

Если реально посмотреть на вещи — а что он может сделать? До конца их двухгодичного контракта оставалось десять месяцев. И, несмотря ни на что, вряд ли кто может отрицать, что они весьма обещающие исследователи-онкологи. Даже в институте рака, вероятно, мстительность имеет свои пределы. Возможный сценарий — строгий выговор каждому. Начальство института на всякий случай постарается оградить себя от возможных затруднений. Пациенты на их курсе умирают. И если пресса раскрутит это дело, то институту нужна хотя бы видимость, что какие-то меры принимались.

Во всяком случае, именно так представлял себе Логан положение вещей. Даже Сабрина, кажется, уже законченный прагматик, предпочитала видеть положительный исход этой болезненной стычки. Конечно, их группа свое получит. Но, во всяком случае, диалог даст возможность высказать все, что накипело и лежало под спудом, и доказать свою точку зрения.

Целый день, до глубокого вечера, они работали в библиотеке. И им стало казаться, что дела складываются не так уж плохо. Хотя, да, трудности есть, и немалые. Но разве не они больше всех переживают из-за смертей, связанных с соединением Q? Конечно, больше. Они же знали этих женщин, а двух — просто полюбили.

И те люди, с кем предстоит завтра встреча, сами знают, какое трудное дело — поиск лечения рака. И не стоит забывать, что их курс задумывался и запускался как экспериментальный. А первоначальная задача заключалась в том, чтобы установить: их соединение способно действовать. И только потому, что они зашли слишком далеко, продвигаясь к цели, их результаты можно рассматривать как разочаровывающие. С чего-то вдруг соединение Q стали судить по стандартам безопасности и эффективности лекарств третьей стадии лечения.

Может ли кто-то сомневаться даже сейчас, что было бы ошибкой отказаться от соединения Q?

Подобная логика казалась неоспоримой, и поздно вечером Сабрине страшно захотелось, чтобы завтра наступило скорее.

— Предстоит тяжелая ночь, — вздохнула она, когда Логан притормозил возле ее дома. — Нет ничего хуже, чем ждать.

— Ну еще бы. Боже мой, как я ненавижу этих сволочей!

Она провела его к себе.

— Поздно, — сказала Сабрина. — Давай только по стаканчику вина. — Потом она вышла в другую комнату, проверить, что на автоответчике. — Логан, — сказала она, появляясь через минуту. — Иди сюда!

— Что?

Молча она взяла его за руку и провела в спальню. Усевшись на край кровати, нажала кнопку автоответчика. После короткой паузы — знакомый голос: «Что за суматоха? — строго и явно озабоченно вопрошала миссис Кобер. — Я вернулась от сестры, а на автоответчике целых три послания. Если я вам все еще нужна, сегодня вечером я дома. Если нет, то на следующей неделе мой очередной визит в институт. — И она засмеялась. — Ура! Последний!»

— Хорошая новость. Правда? — спросила Сабрина. — А может, и хорошая примета?

Логан улыбнулся.

— Ты думаешь, ей надо позвонить?

Полистав записную книжку, Сабрина набрала номер.

Оказалось, миссис Кобер немного приболела.

— Простудилась. Понимаете? Вот сестра и возилась со мной.

— Сейчас все прошло?

— Это была общая простуда. Чуть-чуть мутило. Теперь порядок. — В ее голосе они уловили желание спросить. И она спросила: — А что? Что-то происходит?

— Так сейчас у вас все в порядке?

— Ничего не скрывайте от меня, доктор Комо. Мне что-то надо знать?

Логан увидел, как Сабрина пожала плечами.

— Некоторые пациентки на курсе сильно приболели. Вот мы и проверяем остальных. Но, похоже, вы в порядке.

— Я действительно хорошо себя чувствую, дорогая. И, если будет что-то не так, обещаю, вы узнаете первая.

Сабрина положила трубку и улыбнулась Логану.

— Я думаю, что у нее лекарство сработало.

— Выбрось из головы.

— Ты прав. Завтра мы должны быть в агрессивном настроении.

Он потянулся к ней через кровать.

— А почему это ты на меня так действуешь, когда говоришь вот таким тоном?

— Потому что я почти никогда не действую. — Она улыбнулась и нежно сжала его руку. — Но не сегодня, Логан. Я хочу, чтобы ты поехал домой. Завтра надо быть в форме.

Беспокойства не было. Как только они вошли в конференц-зал, стало ясно, что все организовано и предрешено.

Ларсен восседал во главе стола. Вокруг него — откровенные враги курса: Стиллман, Мэрион Уинстон, Питер Кразас и Аллен Атлас.

Джонни Рестон с несчастным видом сидел у другого конца стола. Когда Логан и Сабрина подошли к нему, усаживаясь рядом, он кивнул, это не ускользнуло ни от кого, и отодвинулся на пару дюймов.

Ларсен торжественно оглядел всех.

— Спасибо, что все так пунктуальны, — начал он. — Вежливость — то самое, о чем мы должны почаще вспоминать в нашем учреждении. Ну а теперь перейдем прямо к делу, из-за которого мы сегодня собрались. Вы все, я знаю, обеспокоены тем, что несколько пациенток из протокола соединения Q умерли. Я уверен, вы понимаете и мою чрезвычайную озабоченность. — Он помолчал, слегка подался вперед, и тяжелый взгляд его серо-голубых глаз устремился к группе соединения Q. — Я должен сказать, что намерен исправить положение.

Только сейчас с абсолютной ясностью Логан понял, как плохо может повернуться дело. Все эти люди не дадут им и рта раскрыть. Вердикт уже вынесен, и остается только соблюсти форму.

Ларсен повернулся к представительнице службы заботы о пациентах.

— Мисс Уинстон, я думаю, у вас есть некоторые предварительные наблюдения.

Логан украдкой взглянул на Сабрину. Лицо ее ничего не выражало, но по тому, как перекатывались желваки, он понял, что внутри у нее, как и у него, все кипит.

— Да, — ровным голосом произнесла Уинстон. Она открыла папку и зашелестела листками. — Не слишком для меня приятное занятие. Но мой долг — помогать людям, и лишь поэтому я вынуждена вмешаться. Я вовсе не собираюсь мешать чьей-то карьере. — Она подняла глаза и оглядела всех, сидящих за столом. — Но, я боюсь, у меня есть явные свидетельства того, что, по крайней мере, один из членов группы, а именно главный исследователь доктор Логан, чрезвычайно небрежно относится к своим пациентам. Я выражала озабоченность по этому поводу еще до того, как начался курс. А в свете происшедшего беспокойство уже не покидает меня. Я бы хотела представить вам двух женщин, испытавших эмоциональное разочарование от лечения у этого доктора.

Логан вспыхнул и поднял руку.

— Извините…

— У вас еще будет время высказаться, — бросил Ларсен. — Пожалуйста, позвольте закончить мисс Уинстон.

— Я только хотел сказать, — упорствовал Логан, — что я мог бы привести сколько угодно пациентов, которые…

— Может, вы и могли бы, — отрезал Ларсен, — но мы здесь не занимаемся игрой в числа. Пренебрежительное отношение даже к одному пациенту неприемлемо.

Логан сел поглубже в свое кресло.

Этими женщинами, конечно, были Рочелл Боудин и Фэйт Берн.

Заняв место за столом, Боудин принялась перечислять все мыслимые и немыслимые грехи Логана. Она говорила, что он лечил, но не обращал никакого внимания на ее состояние.

— Он всегда как бы давал понять, — подвела она итог тихим жалобным голосом, — что мой рак — это большое неудобство для него.

Логану пришла в голову горькая мысль. Ну разве не смешно? Если бы я так плохо лечил тебя, как бы ты тогда вылечилась?

Берн после Боудин говорила еще хуже. Драматизируя детали, она рассказала о начале лечения соединением Q. Она подчеркивала, что он нисколько не заботился о ней, давал ужасное, опасное лекарство.

Но опять-таки — разве не лучшее доказательство оценки работы Логана то, что она сидит перед ними живая? К жалобам обеих все собравшиеся отнеслись очень серьезно. Сидящие за столом сочувственно кивали.

— Но, пожалуй, наихудшее, — снова вступила Уинстон, — только силой своей власти и против ее желания доктор Логан снял миссис Берн с курса. Лично я рассматриваю это как акт мести.

Логан улыбнулся. Эти люди готовы сказать что угодно: он — чудовище, сознательно подвергающее пациентов действию опасного лекарства, он — чудовище, не позволяющее принимать это лекарство.

Но сейчас собравшиеся за столом напрочь забыли о том, что такое логика.

— Я бы хотел кое-что добавить, если можно, — подал голос Аллен Атлас, как только Берн вышла. Всегда подобострастный, он со значением посмотрел в сторону Стиллмана и Кразаса. — Я не знаю, подходящий ли сейчас момент поднимать этот вопрос. Но его следовало бы обсудить. Доктора Логан и Комо разработали второе лекарство. И назвали его, насколько я знаю, соединение Q-лайт.

Питер Кразас хмыкнул.

— Довольно умно, — заметил он с сарказмом.

Но Логан был слишком напряжен, чтобы обращать на это внимание. Откуда Атласу известно о варианте их лекарства?

— И, когда его испробовали на кроликах, — продолжал Атлас, — соединение сначала показало очень высокую активность, а потом — чрезвычайно сильную токсичность.

— Я думаю, доктор Атлас клонит к тому, — впервые вступил Стиллман, — что именно его использовали на больных пациентах. Очевидно, сейчас это можно только предполагать. — Он сощурился, и на лице его появилась странная полуулыбка. — Но, похоже, вполне возможно допустить такую вероятность. Видимо, эти доктора подменили свое первое лекарство, одобренное для использования на курсе, вторым.

Логан вскочил.

— Это ложь! Соединение Q-лайт было частным экспериментом! Мы не нарушали протокол!

— Доктор Логан, сядьте! — заорал Ларсен.

— Логан прав! — выкрикнула Сабрина и, указывая пальцем на Стиллмана, проговорила: — И вы знаете, что мы этого не делали! Так почему вы бросаете такое обвинение?

Ситуация почти вышла из-под контроля, и, казалось, даже Ларсен растерялся.

— Доктор Комо… Пожалуйста.

— Нет, это нельзя оставить просто так!

— Хорошо, — вынес вердикт Ларсен, обретя решительность, — сделаем перерыв. А когда продолжим, я надеюсь, что вы оба, — он посмотрел на Логана и Сабрину, — возьмете себя в руки. Такими выходками вы себе отнюдь не помогаете.

Выйдя в коридор, они ушли в дальний угол. Оба кипели.

— Я собираюсь пригласить миссис Кобер, — спокойно сказал Логан. — Мы должны как-то защитить свое лекарство.

— Они тебе не дадут.

— Нам надо привезти ее сюда, и пусть они только попытаются нас остановить. — Он горько покачал головой. — Атлас, сукин сын! Откуда он узнал о тех проклятых кроликах?

— Ах, вот вы где! — Изумленные, они увидели Грегори Стиллмана. — Простите за вторжение. — Стиллман говорил самым располагающим тоном. — Я понимаю, каково все это. — Он кивнул в сторону кабинета. — Тяжеловато приходится.

Сабрина посмотрела на него с нескрываемым отвращением.

— Что вы за человек, доктор Стиллман? — спросила она таким резким голосом, будто металл царапнул по стеклу.

Стиллман изобразил улыбку.

— Слушайте, я отлично понимаю, как вы себя чувствуете. Действительно понимаю. Я могу вам сказать только одно. Лично я ничего не имею против вас. Мы соперники. Но мы стремимся к одной цели. — Он помолчал. — Доктор Логан это знает, не так ли?

— Я? Откуда вы взяли?

— А вот ваш друг Рестон — да. — Он снова улыбнулся. — Я только что говорил с ним.

Логан и Сабрина обменялись взглядами. Но промолчали.

— Слушайте, — продолжал Стиллман спокойным голосом. — Никто не отрицает, что вы получили интересные результаты. Но есть некоторые вполне законные вопросы насчет методологии. И мы обязаны говорить о них.

Логан вдруг сообразил, о чем речь.

— Вы хотите забрать наше лекарство, не так ли?

— Это, пожалуй, звучит как обвинение, — пожал плечами Стиллман. — Давайте скажем иначе: как свидетельствует история курса, совершенно ясно, что вам требуется опытная руководящая рука. — Он посмотрел на Логана, потом на Сабрину. — Я бы даже сказал, что без этого соединению Q — конец.

— Нет, — отрезала Сабрина. — Мы не хотим с вами разговаривать.

Стиллман резко повернулся к ней.

— Вы не хотите со мной разговаривать? Видимо, вы не понимаете, в каком вы положении.

— Вы говорите все это только потому, что ваш собственный курс не дает никаких результатов. И все это знают!

Логан заметил, каких усилий стоило этому человеку сохранить хотя бы видимость спокойствия. Никто еще не говорил с великим Грегори Стиллманом таким тоном!

— Ну что ж, — хмыкнул он, — почему бы не дать возможность вашему милому другу, главному исследователю, самому ответить?

— О, меня еще держат за главного? — ровным голосом спросил Логан.

— Естественно. Это же ваше дитя. Я ни секунды не льщу себя надеждой, что смог бы вытащить лекарство без вас.

Удивительное признание. Этот тип очень хочет добиться своего.

Но интерес Логана к предложению Стиллмана был так же фальшив, как его кажущееся спокойствие. Намерения этого гада яснее ясного, и если бы он даже в административном здании повесил объявление, вроде: «Соединение Q становится проектом Стиллмана», то это бы ничего не прибавило. Их упорная работа с соединении Q не даст им ничего, их просто включат в длинный список младших сотрудников. И то в лучшем случае. И никто не может усомниться в том, что, если Стиллман запустит свою лапу в их исследования, он тут же отсечет от него самих авторов.

— И Рестон уже, конечно, согласился с вами работать? — спросил Логан.

— С радостью. В конце концов, и его цель, и моя — добиться успеха лекарства.

Логан молча смотрел на него.

— Ну что ж, тогда, я надеюсь, вы поработаете с Джонни Рестоном с таким же удовольствием, как и мы в свое время.

Лицо Стиллмана потемнело.

— Вот как? И это все, что вы можете мне сказать?

— Да, — кивнула Сабрина и взяла Логана за руку.

— Прекрасно, — резко ответил Стиллман, поворачиваясь на каблуках. — Увидимся в зале.

* * *

Хотя они испытывали некоторое чувство удовлетворения после разговора со Стиллманом, оно тут же улетучилось при входе в зал. За столом, на месте Боудин и Берн, сидел… Рей Куперсмит.

У него было такое же беспокойное выражение лица, какое Логан запомнил после встречи в отеле «Джефферсон». Когда это было? Девять месяцев назад? Десять? Только сейчас он аккуратно подстрижен, в сером костюме в тонкую полоску, новом, с иголочки.

— Доктор Куперсмит, — начал Ларсен, — нам известно, что несколько месяцев назад вы встречались с доктором Логаном.

— 14 ноября. — Он оглядел комнату и широко улыбнулся. — В четверг.

— Это была ваша инициатива?

— Нет. Его.

— Еще одна ложь, — подал голос Логан.

— Доктор Логан, я готов вести дальнейший разговор без вашего присутствия.

— А вы полагаете, что я не вправе высказать свою точку зрения?

От голоса Ларсена повеяло холодом.

— Вашу точку зрения? У вас был почти год, чтобы вы сообщили мне о встрече с доктором Куперсмитом. И вы предпочли этого не делать. Хорошо еще, что не отрицаете вообще сам факт встречи.

Логан ничего не ответил. Ларсен повернулся к Куперсмиту.

— Обещаю вам, больше нас не прервут. А теперь, может, вы сообщите, какое отношение вы имели к институту?

Куперсмит драматически вздохнул.

— Я был младшим научным сотрудником пять лет назад. И тоже подавал надежды.

— Мне кажется, это вполне честная оценка.

— И проштрафился. Я занимался лечением рака простаты. — Он опустил глаза. — И подменил некоторые данные.

В зале стало тихо.

— Это было глупо. И теперь я стараюсь загладить свою вину.

— А как вы думаете, почему доктор Логан захотел с вами встретиться?

— Я понял это сразу, как только увидел его. Он из тех сукиных сынов, которые рвутся к славе.

Все ждали, когда он продолжит. Но вместо этого он уставился на стол.

— Да?..

— Он хотел узнать, как такое можно сделать. Так, на всякий случай.

— Он вам это говорил?

— Ну конечно. Как переделать данные, которые не работают на его идею. Как избавиться от показателей токсичности. Ну, в общем, всякое такое дерьмо.

Логану показалось, что разговор идет не о нем. О ком-то другом. И все так бессмысленно. При других обстоятельствах он бы почувствовал смущение за этого парня. Ну кто в здравом уме может на все это купиться?

— Вы что-то сказали о том, как снизить токсичность?

— Я сказал, что не так это легко. И надо иметь кучу честных данных, чтобы плохие в них просто растворились. А для этого нужны люди.

— И что ответил на это доктор Логан?

— Он сказал: нет проблем.

Ну что такого они могли ему предложить, чтобы вытащить сюда? Восстановить в правах? А может, ничего, просто несколько добрых слов?

Куперсмит вдруг улыбнулся, как помешанный.

— И еще. Он хотел поговорить о вас, доктор Ларсен. И о вас, доктор Стиллман.

— О докторе Стиллмане и обо мне?

— Он сказал, что вы придираетесь к нему при каждом удобном случае. — Улыбка Куперсмита стала еще шире. — Он сказал, что ненавидит вас, что вы сидите у него в печенках. Он сказал, что вы ни на что не годитесь.

Ларсен посмотрел на Логана. Несмотря ни на что, последний испытывал удовольствие.

— Он назвал вас дырявой задницей.

Куперсмит неудержимо импровизировал, невероятное удовольствие исходило от всего его существа.

— Проклятые ослиные задницы! Он сказал, что хотел бы вывести вас на чистую воду. И что я как раз тот, кто может подсказать, как это сделать.

— И как же это сделать? — серьезно спросил Ларсен, будто человек, сидевший перед ним, не был сумасшедшим.

Логан физически почувствовал, как что-то нависло над ним. И он инстинктивно обернулся. Сеф Шейн!

— Он сказал, что ему известно, какие вы мудаки, и он промоет вам мозги, вам обоим.

Шейн в недоумении посмотрел на Куперсмита. Логан увидел, как улыбка расплывается по лицу Шейна. Он тоже улыбнулся.

Наконец-то. Хоть кто-то на их стороне.

— А делал ли он какие-то замечания относительно старшего персонала в институте?

— Ага, — резко вклинился Шейн, — он сказал, что все вы придурки. — И он начал тыкать пальцем в каждого сидящего за столом. — Вы, вы, вы и я. Все! И все мы, конечно, слышали, что Логан только так и изъясняется. Разве нет? — Он с презрением посмотрел на Ларсена. — Черт побери! Чем вы здесь занимаетесь?

Но Ларсен только улыбнулся.

— Доктор Шейн, очень рад, что вы смогли присоединиться к нам. Не будете ли вы так добры сесть?

— Мне и здесь хорошо.

— Доктор Куперсмит, мы благодарим вас. Вы нам очень помогли.

— Мне уйти? — неуверенно спросил тот.

— Пожалуйста. Спасибо.

Подойдя к двери, Куперсмит оглянулся и посмотрел в сторону Логана.

— Итак, вы находите, что все рассказанное доктором Куперсмитом проливает свет на ситуацию? Да брось, Ларсен. Ни для кого не новость, что ты задница. И ты думаешь, что кто-то и впрямь поверит тому, что он тут наговорил?

Ларсен начал багроветь. Логану захотелось вскочить с места и обнять Шейна.

— Дело в том, что… — заикаясь, произнес Ларсен, — есть некоторые обстоятельства. Доктор Логан имел вполне определенные намерения сфабриковать данные. Мы только что слышали, что…

— Мы слышали сплошную ложь. Все, что мы слышали, — ложь!

— Давайте забудем, — вмешался Стиллман. — Все это не имеет никакого значения. Давайте прямо к делу. Суть в том, и доктор Шейн это знает, протокол стал трудной проблемой.

— Я это знаю? — выпалил Шейн.

— Извините, доктору Шейну следовало бы знать. — Он злобно посмотрел на коллегу. — Но, возможно, как человек, который позволил группе некомпетентных молодых врачей властвовать над жизнью и смертью нескольких женщин, он действительно и не знает.

Шейн посмотрел на него.

— В результате, — продолжал Стиллман, — разыгралась трагедия. — Он посмотрел в лицо своему противнику и указал на пустой стул у стола. — У меня к вам очень простой вопрос: вы действительно собираетесь продолжать защищать этих людей и их курс?

— У курса есть заслуги, Стиллман, — сказал Шейн, но уже с меньшей горячностью.

— И это ваш ответ? Значит, вы публично признаете ответственность за любую следующую смерть в результате лечения?

Шейн продолжал стоять, а его лицо отражало нарастающий гнев.

— Ну что ж, мы ждем, — нажимал Ларсен, с явным удовольствием впившись в жертву. Это заметили все. — Я должен сказать, что мы готовы пригласить и доктора Маркелла, услышать его точку зрения.

Шейн еще немного помолчал. Но потом выругался:

— Вашу мать, этот протокол, черт бы его побрал, лопнул.

Стиллман засиял.

— Может, вы потрудитесь развить вашу мысль?

Шейн посмотрел на него.

— Вы хотите, чтобы я все это произнес? Ладно. Этот молокосос Логан взялся за дело, которое ему не по зубам. — В мгновение ока Шейна как будто подменили. Решительность сменилась трусостью. — У Логана есть кое-какой талант, но он слишком самонадеян и не умеет слушать. Поэтому идет на глупый риск.

— Значит, мы все сошлись во мнении. — Голос Стиллмана звучал ровно. Он кивнул на стул. — Я ценю, что вы с нами. Пожалуйста, садитесь.

Логан и Сабрина как приговоренные посмотрели друг на друга, когда Шейн усаживался за стол.

— Вы трое можете уйти, — сказал Ларсен группе соединения Q.

Письма, которые в тот вечер получили Логан и Сабрина, были совершенно идентичны.

«Сообщаем вам, что действие вашего контракта с Американским институтом рака теряет сипу тотчас по получении сего уведомления».

* * *

— Ты знаешь, может, тебя можно было бы вытащить из всего этого, — вздохнул Логан.

Он внимательно наблюдал за реакцией Сабрины. Глядя в сторону бара, она, казалось, не слышала его.

— В каком-то смысле перемены мне пойдут на пользу. В больнице Регины Елены серьезная онкология.

— Они же хотят разделаться со мной, — продолжал Логан. — Если я возьму на себя всю ответственность, Стиллман и Ларсен разрешат тебе остаться в институте.

Она через стол посмотрела на Логана широко открытыми глазами.

— А почему? Почему я должна изображать, будто я не делала того, что делала? Почему я должна хотеть остаться?

Логан понял, и слишком поздно, что он ее недооценивал. Ему хотелось, чтобы она почувствовала трогательность его слов. Но она оставалась такой хладнокровной, что он готов был пожалеть о сказанном.

Хуже всего было то — но никто из них не хотел об этом говорить, — что они больше не будут рядом. Институт был их общей территорией. А если Сабрина уйдет из института, то за пределами своей Италии не найдет работу такого уровня. И между ними ляжет океан.

Логан глотнул «мартини». Впервые в этом году он заказал что-то покрепче вина.

— Не знаю, — покачал он головой. — Я думал, надо было так сказать.

— Нет. Не надо было так говорить. — Она протянула руку через стол. — Но я понимаю. Спасибо.

Он уже заметил, как для самозащиты она старалась отдалиться от него. Наверное, и ему стоило сделать то же.

— По крайней мере, в Регине Елене, — сказала Сабрина, — дали понять, что не прочь взять меня. Конечно, в Италии нет такого оборудования, как у вас, но там ценят людей.

— Когда они хотят, чтобы ты приступила?

— В конце октября. Но мне надо поскорее уехать. — Она тут же отвела глаза. — Чем скорее я уеду, тем лучше.

— Ты права.

— А ты, Логан?

Он пожал плечами.

— Еще не знаю.

— А ты не можешь вернуться назад в Клермонт?

— Нет, ни в коем случае. Ты когда-нибудь слышала выражение — из огня да в полымя? — Он помолчал. — Я думаю, на время мне стоит поехать домой и все обдумать.

— В Декейтер? — удивилась Сабрина.

— Да, на недельку-другую. Сосредоточиться.

— Понятно. — Она глотками пила пиво. — И твой отец будет рад тебе?

— А кто знает? Но, говорят, дом — это место, где тебя всегда ждут.

— Нет, я о другом. Он поймет, что с тобой случилось?

— Как тебе сказать? Конечно, было бы лучше приехать туда при других обстоятельствах. — Он с нежностью посмотрел на нее. — И с тобой.

Тут вдруг вся ее холодность растаяла. Сабрина нежно пожала его руку.

— Когда-нибудь, Логан. Я обещаю.

Логан выехал из города в то утро, когда Сабрина вылетела из аэропорта Даллеса в Рим. До Декейтера можно было доехать меньше чем за десять часов. Он переночевал в мотеле, потом остановился в Чикаго, где не спеша позавтракал. Позвонил отцу, сообщив, что собирается сделать перерыв в работе в институте, и спросил, не нарушит ли он их планов, если поживет в доме дней восемь — десять.

Он затормозил перед знакомым обшитым досками коттеджем во второй половине дня. Минут пять он сидел в машине и смотрел на него. Наконец дверь широко распахнулась и вышел отец.

Почти три года Логан не видел его и поразился, как тот постарел. Отец был сухой как жердь, ему уже под семьдесят. Лицо избороздили глубокие морщины, а косматые волосы совершенно побелели.

— Ну так ты выйдешь или как?

— Привет, отец, — улыбнулся Дэн, вылезая из машины. — Я тоже очень рад тебя видеть.

— Не хами. Или это то самое, чему вас учат в этих ваших заведениях?

— В общем-то, да. Полезно для самозащиты.

— Держу пари, тебе просто необходимо.

Все, как прежде, подумал Логан.

— Да. Это одна из причин, почему я захотел уехать оттуда.

— И когда ты собираешься возвращаться?

— Не знаю.

— Ты собираешься возвращаться?

Он поколебался.

— Нет.

Вот и все. Логан, как в детстве, глядя на отца, ждал разочарования или презрения.

— Великолепно! Это великолепно! Так какого черта там случилось?

— Может, я сперва могу войти и поздороваться с мамой?

— Все кончено, да? Какого черта, почему ты не займешься частной практикой, как я тебе советовал?

Вопреки своему обещанию — он поклялся, что не даст вовлечь себя в споры, — Логан почувствовал, как все его тело напряглось.

— Это сложно.

— Всегда было сложно.

— Знаешь, я очень устал.

Отец фыркнул.

— Что ты наделал? Оскорбил кого-то в той конюшне? Или ошибся?

Вопрос требовал ответа, но Логан и не пытался. Он просто сказал:

— Я ни в чем не ошибся, папа.

Отец изучал его с минуту.

— Ну пошли, расскажешь нам подробно.

Праздничный ужин, устроенный матерью, быстро превратился в то, из-за чего несколько лет назад Логан так рвался отсюда.

— Як этому не притронусь, — заявил четвертый член семьи, старшая сестра Кэти, как только на столе появилось главное блюдо. — Ты же прекрасно знаешь, я не ем мяса.

— О, дорогая, я действительно знала, — забеспокоилась мать, всегда старавшаяся сохранить мир в семье, — но Дэнни так любит утку. Не можешь ли ты хотя бы на этот раз сделать исключение?

— Нет, мама. Никаких исключений. Это не игра. Речь идет о моем теле.

— Господи, глупейшая идея, о которой мне когда-то приходилось слышать, — хмыкнул отец.

— Ну что ты, отец, ничего нового. Кэти уже десять лет вегетарианка, — сказал Логан.

— Даниэл, я предпочитаю, чтобы теперь меня называли Кэтрин.

Если бы психолог давал заключение о детях Логанов, которые были ориентированы на отца, то внутренний протест Кэти был более сильным. Это была непрекращающаяся борьба против отношений и ценностей, навязываемых ей в этом доме. Дэн, к примеру, разделял глубокое уважение отца к традиционному обучению, а Кэти с легкостью отдавалась всякой чепухе. Дэн всегда подпитывался из большого мира, сестра же уходила в себя. У нее был магазин, где продавались поделки местных умельцев. В друзья она выбирала допотопных ветеранов. Отец говорил, что у них мозги гремят, как сухой горох.

Но в одном она больше была похожа на старика, чем даже Дэн мог себе представить, — так же несговорчива и самоуверенна, как он. И не случайно, что Кэти сохраняла тесную связь с домом и ради вот этих баталий. По крайней мере, два раза в неделю она непременно навещала родителей.

— Ну что ж, Кэтрин, — ответил Логан, удивляясь, что позволяет снова втянуть себя во все это. — Тогда настаиваю, чтобы ты звала меня доктор Логан.

— Откровенно говоря, — заявила она надменно, — я не знаю, как человек, претендующий на знание человеческого тела, может это есть.

— Мы все равно когда-нибудь умрем, — заметил отец.

— Слушай, Кэтрин, — сказал Логан, — нет абсолютно никаких данных, подтверждающих, что человек умрет от того, что иногда съест мясо. Ну ни единого факта! Человеческая психология гораздо сложнее.

— Я сомневаюсь в вескости такого аргумента, — ухмыльнулась она.

— Что ты хочешь сказать?

— Все ваши сомнительные данные собирают люди, в голове которых уже есть определенное решение. Врачи просто в сговоре с фармацевтическими компаниями. И ты это прекрасно знаешь.

Отец рассмеялся.

— Вот она и посадила тебя.

— Ты и против лекарств тоже?

— Абсолютно. У моей подруги Люси рак груди. И ее пичкали химией. После каждого раза ее рвало по четыре часа. И волосы вылезли. И ты хочешь сказать, что это естественно?

Это был нелепый разговор. Вроде того как если бы игрок в бейсбол из высшей лиги объяснял тонкости техники плавного скольжения человеку, который понятия не имеет, куда бросают мяч.

— Вот поскольку я кое-что знаю про рак груди, — не отставал Логан, — скажи мне, что ты можешь предложить взамен лекарств?

— Коренные жители Америки используют растение юкка.

— Правда? И у тебя есть данные по результатам?

— Кэтрин заваривала чай из юкки. Для моего артрита, — вставила мать. — И мне показалось, что очень помогло.

Отец поднял руку, давая понять, что разговор окончен.

Этот победный жест Логан видел уже тысячу раз.

— Так, — уронил он, поворачиваясь к сыну, — я хочу услышать о твоих дальнейших планах.

Логан отвернулся. Ему нужно подготовиться к ответу.

— У меня есть несколько вариантов, — уклончиво проговорил он.

— Какие?

— Ну, одно предложение.

— Где?

— В Нью-Йорке.

Отца, казалось, это не слишком интересовало.

— Частная практика? Больница?

Фактически предложение еще не было окончательным. И не частная практика, и не больница. После того как палач опустил топор, первый, кому он позвонил, был Рубен Перес. Перес сейчас работал в маленькой компании в Нижнем Манхэттене, почасовиком. Это была исследовательская лаборатория, занимавшаяся лекарством против спида. Он был уверен, что там могли бы взять врача с такими данными, как у Логана.

Работа, конечно, была малоинтересной и не слишком престижной. И денег не густо. Логан скорее бы удавился, чем согласился на нее.

— Я не хочу начинать сразу, я уже говорил, я хочу поспрашивать в округе, а на следующей неделе позвоню кое-куда. Не беспокойся, я возмещу расходы за телефон.

— А я и не волнуюсь. Я знаю, ты так и сделаешь.

— Я не понимаю, как ты можешь защищать врачей, — сказала резко Кэти, — после всего, что они с тобой сделали.

— Это нечестно, Кэтрин. Это действительно нечестно.

В наступившей тишине Логан налил себе второй стакан вина.

* * *

— Я посмотрел последние данные по Элизабет Риверс. — Кеннет Маркелл показал на папки, громоздившиеся у него на столе. — Я просидел над этим два часа.

Рассеянно он снял верхнюю и открыл. Как и на других, на обложке стояло: «Э. Кливленд». Это кодовое имя Стиллман выбрал еще за три месяца до того, как история болезни попала к нему в руки.

— Этот сукин сын Малколм из Белого дома трезвонит почти каждый день.

— Ничего удивительного, — ровным голосом отозвался Стиллман. — Наша проблема — это их проблема.

— Но по тому, как они смотрят на это дело, получается наоборот, их проблема — это наша проблема. — Маркелл помолчал. — И, честно говоря, Грег, я тебе скажу со всей прямотой: насколько я понимаю, наша проблема — это твоя проблема.

Правильно, подумал Стиллман, если все всплывет и политики начнут охоту за скальпами в институте рака, в первую очередь они станут гоняться за его, Стиллмана, головой.

Маркелл еще раз прошелся по папкам, будто мог найти в них что-то для собственного успокоения.

— Итак, общий итог. Стандартная химиотерапия ничего не дает.

— Но прошел только месяц. И она приняла всего два цикла. Я бы хотел попробовать еще один.

В курс лечения включено три лекарства: доксорубицин, циклофосфамид и флуороусил — самые активные агенты против злокачественных клеток груди. За многие годы они оба использовали их с весьма заметным успехом.

— Я вижу кое-что положительное. Она выдерживает такую комбинацию достаточно хорошо. Почти никаких побочных эффектов, достойных внимания.

— Боже мой, Стиллман. Опухоль растет, и, если бы я ничего не соображал в этом деле, я бы подумал, что именно химия кормит эти злокачественные клетки.

Стиллман кивнул.

— И насколько такое положение беспокоит их, в Белом доме?

— Они же не идиоты. Ты тоже не такого уж высокого мнения о Берке, как и я. Но он доктор медицинских наук и разбирается в рентгеновских снимках.

Последний снимок заставил их обоих напрячься. Дело не только в том, что опухоль слегка выросла, теперь в ней появились узелковые уплотнения.

— Ну что ж, ведь не могут же они ожидать чуда, — возразил Стиллман с тихим бешенством.

— Именно этого они и ждут. Они смотрят на тебя так, как будто ты можешь вылечить ее, взмахнув волшебной палочкой. — Маркелл встал. — И пришло время попытаться дать ее им. Я хочу пойти на эксперимент. Поговорим о результатах твоего протокола.

Застигнутый врасплох, Стиллман попробовал собраться с мыслями.

— Ну, — улыбнулся он, — по крайней мере, я никого им не убил. — С благодарностью он отметил, что Маркелл улыбнулся в ответ.

— Ну, это не то, конечно, чего я жду.

— Может, и нет, но в экспериментальном лечении рака груди в последнее время это случай уникальный.

— Я согласен. В этом смысле ты оказался проницательным. Это как раз то, что надо было бы иметь нашим друзьям в Белом доме в связи с шумихой насчет какого-то молодого врача.

— Да, по раку груди.

— А где, кстати, Логан сейчас?

— Понятия не имею. Один из их компании все еще здесь. Рестон, он вышел чистеньким. Как будто обещающий. Может, дать ему возможность прорваться?

Маркелл посмотрел на него с внезапным раздражением.

Какого черта! Этот Стиллман, что, насмехается, бравируя своим показным великодушием?

— Мы уже говорили с тобой на эту тему, Грег. Сейчас я хочу услышать от тебя о дирониумнитрате. Расскажи мне о твоих результатах.

— Слушай, я верю в это лекарство.

— А почему, на основании каких данных?

— Мы еще не собрали всех данных. Но есть некоторые обнадеживающие результаты. Значительного уменьшения опухоли нет, но у семнадцати из тридцати восьми женщин на курсе наступил значительный период стабилизации.

— Насколько значительный?

— В некоторых случаях — шесть месяцев.

Маркелл устроился в кресле поудобнее. Он, казалось, весь ушел в абстрактную картину, висевшую на противоположной стене его большого кабинета.

— Я знаю, как хочется стать героем, Грег, — произнес он. — Я знаю, ты хочешь ее вылечить.

— А разве это не то, чего дни хотят?

Маркелл кивнул.

— По-моему, как раз пришло время подумать о прорыве. Давай испробуем на ней твое средство. Может, ей и не станет лучше. Но сейчас твоя задача — проследить, чтобы ей не стало хуже.

* * *

Через три дня после пребывания в родных пенатах, утром в понедельник, Логан закрыл дверь маленькой каморки и уселся в широкое кресло на двоих с выцветшей зеленой обивкой, которое он помнил столько же, сколько и себя. Рядом на маленьком столике стоял все тот же черный дисковый телефонный аппарат. Открыв желтую телефонную книгу, он поднял трубку. Его план был достаточно прост. В Соединенных Штатах всего двадцать семь раковых центров общего характера. Каждый из них именно так определялся Американским институтом рака, в соответствии с исследованиями в этой области и курсом клинического лечения, проводившегося в них. До конца недели он собирался дозвониться до каждого из этих центров.

Логан понимал, что не стоит быть большим оптимистом. Опыт последнего времени научил его, что, на первый взгляд, даже нечто безусловно стабильное способно рассыпаться прямо на глазах. Но что он мог поделать? Дэн знал одно: да, он представляет определенную ценность как специалист по биомедицине. Разве не он буквально полтора года назад оказался среди тех, кого искали, выбирая из множества по стране? И, несмотря на неприятности, постигшие его, вполне можно предположить, что работа в институте рака увеличивала его ценность на рынке труда.

Для начала он позвонил в раковый центр Вашингтона в Сент-Луисе, и все, о чем он думал, подтвердилось. Здесь, как и в нескольких других институтах страны, Логан знал кого-то из руководителей, в данном случае — блестящего онколога по имени Брэдли Меррит, прежде он сотрудничал с Клермонтской больницей.

С дискового аппарата трудно было дозвониться, и Логан потратил несколько минут, чтобы соединиться с его офисом. Но, когда он дозвонился и назвал свое имя, секретарша тотчас получила указание соединить его.

— Дэн Логан, — сказал Меррит с сердечностью, которой Логан никогда раньше не замечал, — какой сюрприз!

— Брэд, я вот решил поприветствовать тебя, — произнес он, пытаясь держаться с такой же любезностью.

— Хочешь верь, хочешь нет, а я как раз говорил о тебе — сколько лучших и умнейших людей ушло из Клермонта. — Он засмеялся. — Возможно, таких, как ты, просто недооценили.

Они еще немного поговорили о Клермонте, о знакомых, прежде чем Мэррит резко перевел разговор.

— Я думаю, что ты мне звонишь не ради воспоминаний.

Логан рассмеялся.

— Нет, но с удовольствием. Честно говоря, я хотел бы узнать, как у вас дела. Какими исследованиями занимаетесь и каковы условия работы.

— Ты хочешь узнать, нет ли места?

— Да, я люблю держать ухо востро, — засмеялся Логан. — Чтобы был выбор.

— А что с институтом рака? У тебя ведь еще год или около того до конца контракта? — Никаких следов подозрительности в его словах не было.

— Ну, мы не всегда сходимся во взглядах на некоторые вещи, и там знают, что я смотрю на сторону. — Он придумал такой вариант объяснений.

— А когда ты мог бы приступить?

— О, я не знаю, — несколько удивившись, протянул Логан. — Может, даже и скоро. Но я должен тебе сказать, что ваш институт первое место, куда я звоню.

— Ты нигде не найдешь ничего лучшего. Прекраснейшее оборудование, квалифицированные люди… Главная философия нашего заведения — отбирать лучшее, наилучших людей, давать им лабораторию, полную свободу, и пусть они осуществляют все свои замыслы.

Логан не верил своим ушам: этот человек отчаянно его добивается! И Меррит не мог даже вообразить, что это значит сейчас для Логана.

Логан очень хотел получить лабораторию, где он мог бы заниматься независимыми исследованиями, и особенно по одному направлению.

— Ну что ж, звучит заманчиво, — вежливо согласился Дэн.

— Слушай, Дэн, сделай одолжение. Не звони сегодня больше никому. Дай мне поговорить с директором, мы посмотрим, что можем. Ты сделаешь это для меня?

— Ну, думаю, да. — Логан засмеялся. — Только чем же мне занять остаток дня?

— Ну спасибо, Дэн! Правда, спасибо. Просто сиди и все. Я перезвоню.

Он позвонил в тот же вечер, сразу после ужина. Логан сидел в той же каморке. Как только он услышал голос Меррита, уже не такой оживленный, понял — дела хуже некуда.

— Дэн, послушай, — начал тот, — я тут поговорил с нашим руководством.

— Так.

— Ну, похоже, у нас сейчас нет никаких возможностей. Мы сейчас вообще никого не берем.

— А, понятно.

— Слушай, мне ужасно жаль. Надеюсь, я тебя не очень напряг?

— Да что там, вовсе нет. — Для чего затягивать этот мучительный для обоих разговор?

— Хорошо. Я уверен, ты найдешь что-нибудь интересное.

— Да, конечно.

Но в животе у Логана появился комок, он подозревал, все это означает нечто другое. В каком-то смысле именно этого он и боялся…

В следующие два дня он обзвонил все оставшиеся одиннадцать институтов, где у него были знакомые в руководстве, с кем был на «ты». В большинстве случаев услышанное особых волнений не вызвало: сожалеем, туго с деньгами, сейчас никого не принимаем. Но в четырех центрах — от Скриппс-Морган на юге Калифорнии до Бостон Ривер Хоспитал — вариант с Сент-Луисом повторялся с небольшими вариациями: сперва энтузиазм, который странным образом через сутки улетучивался.

Потом Логан понял, что происходит. И надо смело посмотреть этому в глаза. В каждом из институтов кто-то связывался с Американским институтом рака.

— Слушай, Ник, просто скажи мне, что происходит? — взорвался Логан, когда последний из его списка знакомый человек ответил отказом. — Кто на вас так действует?

— Да нет, ничего такого, — услышал он уклончивый ответ. — Ты знаешь ведь, как принимают решения.

В чем дело? Логан и сам знал в чем. Только в один офис института рака могли обращаться с такими запросами: офис Реймонда Ларсена.

В четверг утром, взявшись за вторую группу институтов в списке тех, где слышали, если вообще слышали, о его хорошей репутации, Логан решил действовать так: в начале разговора он не станет упоминать о сотрудничестве с институтом рака и признается лишь в том случае, если вопрос поднимет та сторона. Конечно, это нелогично — как объяснить, что он делал в последние восемнадцать месяцев? И как подать себя исследователем рака достаточно высокого уровня без этого?

Очень скоро он убедился, что и здесь все не так просто. Пять звонков руководителям раковых отделений, а если точнее, то их секретарям и помощникам, показали — он никого не заинтересовал. Более того, раза два по тону, которым говорили с ним, он заподозрил, что его звонка ждали.

Неужели Ларсен, понимая, что он будет искать работу, внес его в черный список? Почему? Неужели эти сволочи настолько мстительны, что хотят заживо похоронить его?

…Или, и такое тоже возможно, он просто начинает исчезать из поля зрения специалистов? Звонить было очень тяжело… Опять насилие над его уже и без того ущемленным эго. Смотреть на себя как на жертву куда безопаснее. Или, во всяком случае, легче. Иногда Логан чувствовал, что на него накатывает волна полной безнадежности, и такая сильная, что в какие-то минуты он даже не мог заставить себя пошевелить рукой, чтобы снять трубку. Какой ужасный поворот в его жизни — вот так сидеть день за днем, глядеть на эти проклятые, отделанные сосновыми панелями стены с картинами, которые навешал отец, и выслушивать все это дерьмо от людей, которые вообще ничего, абсолютно ничего не смыслили в подобных вещах.

В четверг днем в один из таких приступов тоски и отчаяния он готов был позвонить доктору Сиднею Карпэ, известному практикующему врачу, который так усердно в свое время обхаживал его, до того как он пошел в институт рака. Но нет! Что он подумает? Карпэ тогда был взбешен, а сейчас доставить ему такое удовольствие? Да он полгода будет рассказывать всем о молодой сволочи, пытавшейся на брюхе приползти к нему, после того как его вышвырнули из института рака!

Вместо этого Логан снял трубку и набрал 011–396 — код страны и города — Италии и Рима. И дальше шесть цифр, написанные Сабриной. Институт Регина Елена. Через несколько минут ее позвали к телефону. Как и ожидал, он услышал больничный шум. Такой знакомый, такой особенный. Шаги по коридору, шум лифтов, их сигналы, когда они подходили и уходили, обрывки разговоров молодых женщин, скорее всего, медсестер, язык такой мелодичный, что казалось, они говорят стихами. Логан попытался вообразить оживленную сцену, но не слишком в этом преуспел. Все, что он мог себе представить, — мрачную обстановку больниц в итальянских старых фильмах, где все медсестры и санитарки в белом.

— Логан, это ты!

— А кто же еще! — Он думал об этом моменте уже несколько дней, а когда момент наступил, то Логан решил не показывать, как ему плохо. — Я скучаю по тебе, Сабрина. И очень.

— Я тоже, дорогой. — Она засмеялась, и ее голос был прекрасен. — Видишь, как мне легко сказать тебе это издалека.

— Похоже, у тебя все в порядке?

— Да, пожалуй.

Расстояние делало разговор тягостным.

— Я думаю, тебе пришлось долго приспосабливаться.

— Да нет, не очень. У нас здесь, Логан, и электричество есть, и даже некоторые современные лекарства.

— Да я в другом смысле. Это ведь не институт рака?

— Нет, слава Богу. — Она помолчала и, понизив голос, добавила: — Я должна тебе кое-что сказать, Логан. Ларсен позвонил директору нашей больницы и наговорил обо мне гадостей.

Логан не был удивлен.

— Вот сукин сын! И что тот ему ответил?

— Это она, ее зовут Антонелла Терруччи. Она сказала, чтобы он катился ко всем чертям. Что она не хочет его слушать. Она меня знает много лет и гораздо лучше, чем он.

Логан рассмеялся, представив себе реакцию Ларсена.

— Вот здорово. Хоть одна маленькая победа для человечества! — Потом у него невольно вырвалось: — Я завидую тебе.

Повисла неловкая пауза.

— А ты, Логан? Что у тебя?

— Я все еще ищу работу.

— Ты в порядке?

— Конечно.

Но она уже догадалась — это не так. Он ощутил пустоту и беспомощность. Опять молчание.

— Слушай, Логан, мне надо идти. Я на дежурстве.

— Я тебе скоро позвоню.

— Чао, любовь моя. — Он услышал звук поцелуя. — Любимый, — добавила она по-итальянски.

Логан сидел, уставившись в желтую телефонную книгу. Еще семь институтов в списке. Но теперь он не был уверен, стоит ли продолжать это дело.

Джон Рестон был разочарован, он не ожидал, что будет вот так. Разве он уже не полностью искупил свою вину? Они все еще не доверяют ему. Что надо сделать, чтобы отмежеваться от прошлого?

Принести им голову проклятого Логана на блюде с яблоком в зубах? Другие сотрудники, куда менее способные, работали у Стиллмана на курсе. Это прямая дорога к славе. А он все еще болтается в лаборатории Кразаса на черной работе.

Поэтому, когда ему сообщили, что его вызывают в офис Стиллмана, он прилетел туда через минуту.

— Закрой дверь, — распорядился Стиллман.

Рестон примостился на краешке стула.

— Я так ждал, что вы меня позовете. Я даже сам собирался прийти.

— Хорошо. Это мне нравится. У меня есть серьезные виды на тебя.

— Слава Богу. А то я уже просто с ума схожу там. — Рестон улыбнулся. Он приготовился было слушать о замечательном лекарстве Стиллмана. Наконец-то он войдет в приличный круг. Стиллман колебался, изучая его лицо.

— Расскажи мне о соединении Q.

— О соединении Q? — Рестон не просто недоумевал, он испугался. Неужели они никогда не дадут ему забыть об этом снадобье?

— И о другом. Как это вы назвали его? Q-лайт? Ты же участвовал в этом исследовании? Не так ли?

— Это было дитя Логана. Всегда.

Стиллман подался вперед.

— Но доктор Логан ушел. И доктор Комо тоже. Так? А ты остался здесь.

Рестон сидел с тупым видом.

— Все это оказалось таким несчастьем, — выдавил он из себя. — И больше всего на свете я хочу об этом забыть.

— Меня интересует твое честное мнение об этих соединениях. Как человека, лично принимавшего участие в работе.

— Я думаю, это просто чушь. Лекарство убивает.

— Нет, Рестон, — вспылил Стиллман. — Я хочу, чтобы ты был откровенен со мной. В чем их сила и в чем их слабость? Почему понадобились новые лабораторные исследования? Это во первых. И какие структурные проблемы возникли и обнаружены в молекуле?

Рестон колебался, и Стиллман поторопился подбодрить его.

— Я обещаю, если мы возобновим работу над этими соединениями, ты будешь играть ведущую роль. И ты можешь отнестись к моим словам как к личной гарантии.

Понадобилось время, чтобы все это дошло до Рестона.

— Вы думаете продолжить работу над соединением Q? Почему?

— Я не догматик. Я ученый. Лекарство показало свою активность.

Рестон неловко рассмеялся.

— Да, слишком уж, черт побери, активное.

— Да, конечно. — Из верхнего ящика стола Стиллман вынул лист бумаги.

Рестон увидел химическую структуру соединения Q.

— Естественно, вы обсуждали пути уменьшения токсичности. Я бы хотел знать, что это за пути.

— А разве вы не занимаетесь своим собственным протоколом?

Стиллман без запинки выпалил:

— Я могу делать и то, и другое.

И Рестон начал подозревать правду — лекарство у этого ублюдка не срабатывает.

Но и Стиллман тоже сделал неприятное для себя заключение и перешел на тон более официальный.

— Скажите, а вам хотя бы известна химическая структура соединения Q-лайт?

В вопросе прозвучала подспудная угроза. И Рестон ее уловил. Но он не знал, как обмануть собеседника.

— Я жил и дышал этим соединением Q почти год, — заявил он с некоторой бравадой. — И, если не считать Логана, я больше всех других знаю об этом лекарстве.

— Ага.

— Работа в лаборатории — не самая сильная моя сторона. Но я делал записи.

Стиллман не поверил ни единому слову Рестона. Но он подумал, о чем еще этот парень может проболтаться.

— Хорошо. Я просмотрю их.

— Да-да, они у меня где-то валяются. У меня куча разных бумаг по протоколу.

— Я понимаю. Плохая память и все такое, — благодушно улыбнулся Стиллман. — Я тебе уже сказал, что если мы займемся этим, то ты будешь главным.

— Хорошо. — Встреча окончена, и Рестон встал. — А до тех пор не подыщете ли мне что-то более достойное? Я имею в виду работу?

— Все понятно. Я посмотрю. Подумаю, — кивнул Стиллман. — А пока, конечно, никакого разговора у нас не было. Понял?

Во вторую половину недели у родителей Логан заметил, что отец — а на него это совсем не похоже — очень сдержан. После звонка из Сент-Луиса, который, кажется, поверг сына в удрученное состояние, он ни разу не поинтересовался, как идут поиски.

— Ну? — наконец спросил он Дэна утром в субботу, когда они катили вниз по Уэбстер-авеню, главной улице города, в его шестилетнем «шеви».

«Вот оно, — подумал Логан. — Начинается».

— Что ну?

Они ехали в библиотеку, выполняя один из еженедельных ритуалов отца. Ненасытный, хотя и неразборчивый читатель, он тащил домой по десять — двенадцать томов из такой поездки: от Геродота до Джекки Коллинз.

— Какие, черт побери, у тебя планы? Или ты собираешься делать карьеру, сидя тут и жалея себя?

Стиснув зубы, Логан промолчал. Он просто уставился в окно, на дома, еще более облезшие, чем раньше. Вне всякого сомнения, этот тип стоит самого Сефа Шейна.

— Отец, когда ты это прекратишь? Почему ты не дашь людям жить их собственной жизнью?

— Да не будь дураком. Ты копия своей сестры.

— Я собираюсь вернуться в Нью-Йорк. Может, соглашусь на работу, для которой моя квалификация слишком хороша.

Он решил это вчера вечером и позвонил Рубену Пересу, узнать, не занято ли место. Денег платили мало, всего 34 тысячи долларов в год, но уж лучше работать, чем ничего не делать.

— И кто виноват во всем этом? — спросил отец.

Логан устало вздохнул.

— Да никто, отец. Никто. Я думаю, дня через два я уеду.

— Ты знаешь, никогда не забуду тот никелекадмиевый аккумулятор, который ты соорудил для научной ярмарки. Вещь бесполезная, но интересная. Уже по ней было видно, что от тебя можно много чего ждать.

— Спасибо.

Долгие годы отец вспоминал про это, как будто все последующие достижения Логана бледнели на фоне детского успеха.

Изобретательство было давней страстью старика и постоянным источником разочарований. Сорок лет назад, служа на море, он создал очищающую жидкость для промышленного использования, но не сумел запатентовать свое изобретение. А через несколько лет оно широко применялось на фабриках и судостроительных верфях, и кто-то другой получал за это деньги.

— Держу пари, ты думаешь, что я в своей жизни делал много чего неправильного? — спросил вдруг отец.

Логан взглянул на него и снова уставился на дорогу.

Он-то? Да все.

— Слушай, нет смысла ворошить прошлое. Я уверен, ты делал то, что мог.

— Черт побери, так и было. — Отец прибавил газа. — Конечно, я знаю, что мог бы добиться большего. И ты думаешь, меня это не раздражает?

Логан удивленно посмотрел на отца. Никогда раньше он не слышал от него таких признаний.

— Я вот думаю об этом твоем институте рака, — продолжал он, — меня это просто выбивает из колеи. С тобой пытаются сделать то же самое, что со мной.

— Спасибо, отец.

— Я думаю, это просто гадость. Мир кишит несчастными ублюдками, способными на все.

— Ты прав, — кивнул Логан и почувствовал себя куда лучше, чем в предыдущие дни.

— Уж это точно.

— Ну что ж… Просто продолжай работать. Это единственное, что еще стоит делать.

Логан кивнул.

— Я знаю.

— Это лучший способ их одолеть. И мне надо было так делать. — Отец умолк на несколько секунд. — Но ведь ты еще побудешь дома? Твоя мать скучает без тебя.

С облегчением Логан обнаружил, что его будущий новый босс не просто жадный до денег циник. Кевин Северсон целиком верил в свою идею. В то, что с помощью его нового метода лекарство попадет только в зараженные клетки и не тронет здоровые. Запатентовав эту идею, молодой биохимик полтора года собирал деньги на новую биотехническую компанию.

Проблема состояла в том — и Логан понял это сразу, — что у парня был гораздо более развит талант организатора, чем ученого. Как и многие в подобных маленьких биотехнических компаниях, Северсон пытался идти наперекор природе, полагая, что лекарство, попав в организм, само найдет и разрушит какие-то особые клетки, не касаясь других. Как бы ни была привлекательна эта идея теоретически, какой бы правдоподобной ни казалась она неспециалистам-вкладчикам денег, Логан понимал: на практике это почти невозможно. И за свою короткую карьеру он бесчисленное множество раз видел, как подобные идеи рассыпаются в прах.

Да, положение было не из приятных. Логан не был уверен, будет ли он полезен в работе настолько, как этого вправе ожидать Северсон. И, честно говоря, его не радовала мысль работать под началом ученого со столь явно ограниченными способностями.

С другой стороны, Северсон отчаянно хотел заполучить Логана. Настолько, что молодой предприниматель был готов увеличить скромную зарплату с помощью акций, включив его в компаньоны, и, что еще важнее для Логана, отдавал в его распоряжение лабораторию.

— Я понимаю, вы человек творческий, — заверил его Северсон, — поэтому я и хочу взять вас.

— Скажу вам правду, — признался Логан вопреки своему желанию. — Я не уверен, что здесь хватит работы для нас двоих. — Он оглядел просторное помещение, приспособленное под штаб-квартиру «HIV-ЕХ», пытаясь подавить разочарование. Оборудования мало, и оно требовало ремонта. — А не будут ли наши усилия параллельными?

— Да нет, — отмахнулся Северсон. — Вы будете моим начальником по основному исследованию, а я положусь на ваш лабораторный опыт.

— А вы?

— А я президент, и меня вообще здесь не будет. Моя задача — добывать деньги.

— А как много вы уже собрали?

Северсон поднял два больших пальца.

— Девятьсот сорок тысяч.

Логан все больше начинал понимать, что в так называемом реальном мире расстояние между действительным и желаемым может быть удивительно незначительным. Северсон не просто сочинял небылицы — он верил в них сам.

Логан в общем-то понял, что Северсон обладал способностью самообольщаться, глядя на него как на престижного работника.

— Слушайте, — переходя на тон рекламного агента, продолжал Северсон. — Я знаю, каким хочет видеть это место человек вроде вас. Но мы не вбухиваем деньги в оборудование. Мы не покупаем какой-то прибор в трех экземплярах, если хватит одного. Но если вы способны и готовы к тяжелой работе, то здесь есть преимущество. Начнем с того, что вы сами себе хозяин. Можете вы такое сказать про институт рака?

Он улыбнулся и Логан подумал, не знает ли он чего-то о его недавнем прошлом. Да нет. Если бы так, его бы тут не было.

— Дело в том, что я в общем-то тот человек, на которого стоит работать. Вы работаете, а я счастлив. Все. Никаких проблем. Спросите Переса.

Без всякого сомнения, это предложение имело свои преимущества. Не говоря уж о шансе работать вместе со старым другом. Поскольку Рубен был единственным работником компании, он являлся мастером на все руки. И они постоянно будут вместе.

Когда Северсон ушел, Логан обнял друга за плечи.

— В общем-то, самая большая награда за пребывание здесь — твое общество.

— Да, восемь часов в день ежедневно. Только запомни, я старше по рангу.

— Прекрасно, — засмеялся Логан, — если ты собираешься играть в мяч, то уж я заставлю тебя слушать классическую музыку.

Перес хмыкнул.

— А я думал, что здесь уже хуже быть не может.

Логан осмотрелся, зацепившись взглядом за синтетическую обшивку стены, покоробившуюся в середине.

— Нет, не может.

— Ты прав. Но знаешь, здесь никому нет до тебя дела. И я в один прекрасный день оценил это место гораздо выше, чем Клермонт.

— Да уж…

— Работа в больнице на Ривер-Айленд была бы хуже. — В голосе Переса прозвучало раздражение.

— Потом, это все работа, а не карьера.

Работа, которую Перес приберег для него.

Логан кивнул.

— Я знаю, что ты прав.

Сабрине следовало поехать туда хотя бы ради удовлетворения своего чрезмерного любопытства.

Откровенно говоря, у нее не было ничего, кроме адресам Филлусштрассе, 29. Звонок в местный адресный стол не дал ей даже номера телефона. Но еще более настораживало то, что ее письма герру Кистнеру остались без ответа.

Но она все же не могла отказаться от своей идеи. В первую пятницу декабря, когда она была свободна от работы до воскресенья, Сабрина отправилась в аэропорт и купила билет до Кельна. Она прилетела утром и удивилась, что температура здесь на целых двадцать градусов ниже, чем в Риме.

— Довезите меня до собора, пожалуйста, — по-немецки попросила она таксиста.

На въезде в город перед ней возникло историческое здание, нарядное и сверкающее красками Рождества. Оно казалось сказочным среди «коробок» послевоенной постройки.

— Как он уцелел?

Водитель пожал плечами.

— Я слишком молод. Меня еще на свете не было. Но говорят, английским пилотам дали приказ не трогать собор. И люди очень скоро сообразили, куда бежать во время бомбежки. Вы пойдете внутрь?

— У меня нет времени. Не могли бы вы объехать вокруг него, чтобы я посмотрела?

Когда он остановился у края заполненной народом площади, она протянула ему клочок бумажки с адресом.

— Это очень далеко?

— Нет, фрейлейн. Это вот туда. — Он махнул рукой.

Они подъехали к кирпичному четырехэтажному зданию, и Сабрина почти не верила, что найдет его имя в списке жильцов. Но оно было, самое первое из восьми: «Р. Кистнер». Он жил внизу. Она нажала на звонок и слышала, как он заливается внутри квартиры по другую сторону стеклянной двери, но ответа не было. Она нажала еще раз. Ничего. Подавленная, Сабрина стояла в растерянности. Что теперь? Может, ей снять комнату в отеле и прийти позже? Или оставить записку?

Она вышла наружу, холодный порыв ветра налетел на нее. На скамейке через улицу громоздились фигуры. Дрожа от холода, она пошла туда.

— Простите, — обратилась девушка к пожилой женщине, сидевшей ближе всех. Та не двигалась. — Я ищу одного человека. Не можете ли вы мне помочь?

Женщина подняла на нее водянистые глаза.

— Вы не здешняя?

— Да, не здешняя. — Она помолчала. — Его зовут Рудольф Кистнер. Он живет в этом доме.

Женщина посмотрела на нее.

— Нет, не знаю.

— Может быть, — Сабрина с надеждой перевела взгляд на мужчину и женщину рядом с ней, — может, вы знаете?

Никто даже не повернул головы в ее сторону.

— Мы не знаем, — ответила женщина.

— Спасибо. — И, отходя от них, добавила: — Я оставлю ему записку.

Написав несколько слов на листе из записной книжки, она сунула его в почтовый ящик Кистнера и вышла из дома. Оглядываясь, нет ли такси, она обратила внимание на старика, поднявшегося со скамейки и идущего в ее сторону. Он опирался на палку, но шагал быстро. Отступив, она наблюдала, как он зашел в парадное, а потом, поймав ее взгляд, открыл почтовый ящик и принялся читать записку.

— Герр Кистнер? — спросила она, толкнув входную дверь.

Он оглядел ее долгим взглядом. Потом снова уставился на записку.

— Я могу сказать вам, кто я. Я из Американского института рака.

Если бы ее спросили, сколько ему лет, она бы сказала — девяносто. Лицо, испещренное сеткой глубоких морщин, белые как снег волосы.

— Американского?

Она кивнула.

— Я вам писала письма. Я занималась тем же исследованием, что и вы в свое время. С доктором Логаном. А почему вы не заговорили со мной там?

Он пропустил мимо ушей ее слова.

— А вы кто? Его помощница?

Сабрина была достаточна умна, чтобы не обидеться. Похоже, старику никогда не приходилось работать с женщиной на равных.

— В общем, да.

— Я очень стар. Я не люблю гостей.

— В своих письмах вы спрашивали о нашей работе. И поскольку я оказалась в Кельну, то подумала, что могу кое-что рассказать вам. — Не умея врать даже по мелочам, она заставила себя делать это, иначе ее могли просто выставить за дверь.

Его бледно-голубые глаза раскрылись шире.

— О да, я сделаю исключение.

Без слов он провел ее через прихожую в гостиную своей маленькой квартирки. Она вспомнила жилище своей бабушки в Ливорно. Такая же тяжелая мебель конца столетия, странный набор восточных ковров на полу, такой же удушливый запах пыли, исходящий от полок, уставленных тяжелыми книгами в коже.

— Извините, — сказал старик, поворачиваясь к Сабрине почти галантно. — Домработница приходит только раз в неделю. Может, чаю?

— Нет, спасибо.

Он сел на стул с жесткой спинкой. Она заметила на столе перед ним электронную шахматную доску. Партия была на середине.

— Вы играете?

— Немного.

— Хотите сделать ход? — Он повернул к ней доску.

Слегка покраснев, Сабрина изучила позицию. Она не была готова к такому испытанию. Но сделала ход.

Он улыбнулся.

— Хорошо. Очень хорошо. — Он посмотрел на Сабрину. — Теперь расскажите мне о вашем курсе. Ваш доктор Логан не сообщил никаких деталей.

— Мы получили, — ответила она осторожно, — очень обнадеживающие результаты. Лекарство действует. И в этом нет сомнений.

Он подался вперед так взволнованно, как отъявленный болельщик на соревнованиях.

— Так, понимаю.

— Но, к несчастью, очень высокая токсичность.

— Конечно. Как всегда. Сколько было женщин на курсе?

Итак, она начала с самого начала, широкими мазками нарисовала картину лечения соединением Q. Опустив лишь финал — уничижающий. Казалось, она намеренно давала ему понять, что эксперимент продолжается и что они с Логаном работают дальше.

— И вот поэтому я хотела спросить о Микио Накано, японском химике. Вы писали о нем с восхищением. — Ей показалось, что он испугался.

— Да? Может, и писал.

— Расскажите, что с ним случилось? И с его работой.

Он покачал головой.

— Нет-нет, я не знаю. После того как он ушел из нашей лаборатории, я его не видел.

Она с любопытством посмотрела на Кистнера.

— Ну, — напомнила она, нащупав в кармане ксерокопию письма, — вы же кое-что писали доктору Логану. Писали. — Она посмотрела на страницу. — «Я знаю, что он не прекратил работу над этой проблемой». Разве нет, господин Кистнер?

Он снова покачал головой.

— Это было очень давно. Извините.

— Но как вы узнали? — настаивала она. — До вас дошли какие-то слухи?

— Нет, ничего не слышал. Я очень старый. — Вцепившись в ручки кресла, он медленно заставил себя подняться. — Иногда я что-то пишу и сам не знаю почему.

Сабрина поняла: надо уходить.

— Извините, я вас утомила своими вопросами. Но мне это очень важно. Вы не знаете, что стало с этим человеком, Накано?

— Нет. Я очень извиняюсь, мисс. — Кистнер взяв палку, направился к двери.

Сабрина вынула свою визитную карточку.

— Пожалуйста, — она протянула ему, — еще одна просьба. Если вдруг что-то вспомните, будьте добры, дайте мне знать.

Он поднес карточку близко к лицу и сощурился. Потом удивленно повернулся к ней.

— Институт Регина Елена в Риме?

Она кивнула.

— С нашим исследованием вышли проблемы. Знаете ли, меня больше не захотели держать в институте. И доктора Логана тоже.

Настроение Логана слегка поднялось, когда он начал работать. По крайней мере, он пару часов в день должен был проводить с оборудованием Р-3, надежно изолированным от основной лаборатории. Здесь жил вирус спида. И надо было работать очень осторожно и тщательно. Любая ошибка грозила обернуться несчастьем. Не зря правила не разрешали держать острые предметы при себе, ничего нельзя вынести из комнаты без предварительной и весьма тщательной очистки. Так что его депрессия была непозволительной роскошью.

Да, он работал, но без малейшего элемента творчества. С тем, что делал Логан, мог справиться любой биохимик, образованный техник. По сути, его функция сводилась к приготовлению растворов, записи датчиками их действия на нормальные клетки и вирусы с целью установить, является ли разработанная здесь технология новым словом. Он не питал иллюзий, что обнаружит солидные данные, подтверждающие этот тезис.

Только после отработки положенных часов он мог заняться своим делом — соединением Q.

Однако примитивные условия смущали и стесняли его. Там, где он работал раньше, можно было в любой момент получить животных с опухолями. Здесь их надо было заказывать в специальной лаборатории в Массачусетсе. Причем их только разводили, но не обрабатывали. Плата, естественно, из своего кармана. Логан решил выбрать крыс с ослабленной иммунной системой по пятнадцать долларов за штуку (значит, девяносто долларов плюс перевозка минимальной партии из шести штук). Это составляло всего треть стоимости кроликов. Чтобы заразить их раком, нужна цепочка опухолевых клеток человека, их поставляло одно учреждение в пригороде Вашингтона — Американская коллекция тканей.

— Боже мой! — воскликнул Логан, заполняя бланк, — звучит так, будто речь идет об изящном нижнем белье для дам. Я даже не знаю, как вырастить опухоли у этих проклятых крыс. Никогда не делал такую работу.

— Я делал, — насмешливо бросил Перес.

— Ну что ж, значит, ты, — Логан старался смягчить ситуацию, — мне поможешь.

Перес хотя и не обладал дипломом по химии, но обладал здравым смыслом. Он ухватил главное — даже если теоретически возможно создать такое лекарство, то шанс, что это случится в этом несчастном подобии лаборатории, где он у Логана единственный помощник, практически нулевой.

— Правда в том, — с вызовом объявил он, — ты и сам не знаешь, что ищешь. Ты все это делаешь наобум.

— Нет, есть структура соединений.

— И сколько надо вариантов этой структуры сделать? Десять тысяч, сто тысяч? Даже в хороших условиях, в лучших лабораториях понадобились бы годы и годы. Ты ищешь иголку в стоге сена, а может, даже не в одном стоге, а на скошенном поле.

— Да, но у нас уже есть соединение Q-лайт.

— Дэн, это смертельное лекарство. Оно разрушает печень.

— Я в этом не убежден. — Он многозначительно помолчал. — Атлас крутился возле тех животных, Рубен. Клянусь жизнью.

— Ну и что, если так? Ты хочешь сказать, что он угробил подопытных животных? Ты так думаешь?

— Черт побери, именно так. Могу поклясться, дружище!

— Что ж, — сказал он, являя собой воплощенное спокойствие, — как раз это я и надеюсь выяснить.

Именно поэтому Перес начал опасаться за самочувствие друга. Неужели соединение Q принесло еще мало горя? Карьера парня сведена на нет. Личной жизни никакой. Логан губил себя. И это ясно каждому. Это его патологическое упорство продолжать начатое дело — доказательство тому.

— Слушай, Дэн, почему бы тебе все не бросить? По крайней мере, сейчас? Просто залечь на дно, расслабиться, поработать.

— Не могу, Рубен. И ты знаешь почему.

— Ну да, конечно. Потому что лекарство работает.

— Да, оно работает! Оно активное. И мы это доказали. — Он умоляюще посмотрел на Переса. — Ну давай, Рубен. Ты мне нужен. Я не справлюсь один.

Перес желал ему добра. Он хотел вернуть парня к реальности. Если Логан решил играть роль Дон-Кихота, он не собирался быть при нем Санчо Пансой.

— Слушай, — наморщил лоб Логан, — я понимаю, что ты говоришь. Правда. Неужели и ты думаешь, я не осознаю, каково сейчас мое положение?

— Нет. Расскажи мне.

Логан шумно выдохнул. Он неотступно думал об этом. Да, печально, горько, но не надо об этом вслух.

— У меня сейчас нет никакого веса в научном мире. Никакого. И, даже если мы чего-то добьемся с этим лекарством, у меня нет возможности его испробовать. Может, никогда и не будет. — Долгим взглядом он посмотрел на друга. — Ты знаешь, как эта сволочь Шейн всегда говорил об институтских?

— Как?

— Высшая лига. А я где-то там, на задворках. Доволен?

— Нет, — тихо проговорил Перес. И его сердце заныло от сочувствия. — Я не доволен. Мне просто жалко тебя.

— Хорошо. — Логан через силу улыбнулся. — Я не гордый. Принимаю сочувствие. Думай, что для меня это терапия, Рубен. Это удержит меня от падения.

И хотя Рубен никогда не давал официального согласия, но, когда через несколько дней появились крысы в картонных коробках с отверстиями и перегородками, Перес взял заботу о них на себя.

— Черт побери, что ты думаешь? Они же не могут так жить! Давай-ка иди в зоомагазин и купи несколько нормальных клеток.

Логан ухмыльнулся.

— Иду.

— И немного крысиной еды.

— Крысиной еды?

— Это подороже, но того стоит. — Он вынул крысу из коробки, почти лысую, ослабленную и жалкую. Даже еще более жалкую, чем ее сестры в канализационных трубах.

— Эти ублюдки обречены. Так что купи им еды недели на две.

Цепочки молекул опухолевых клеток груди, упакованные в сухой лед, были помещены в колбу. Через неделю Логан посеял их, смешав в солевом растворе. Потом его друг ввел по полмиллилитра в хвостовую вену каждой из шести крыс.

В течение недели первые опухоли стали заметны — маленькие шишки на коже. Через пять дней они все вырастут в довольно твердые уплотнения цвета жвачки.

— Ну что, гаденыш, — сказал Перес, разглядывая обреченную крысу, — поработаешь на науку, а?

Логан похлопал друга по спине.

— Давай смешаем новую партию соединения Q-лайт.

Процедура была идентична той, что Логан проделал раньше. Но на этот раз они не спешили.

Прошло пять дней. Из лаборатории они уходили каждый вечер не раньше половины одиннадцатого. Иногда после перерыва на ужин возвращались еще часа на два, на три. И вскоре вопреки своему желанию Перес увлекся работой. То, что для Логана было обыденным и нудным, для него стало ускоренным курсом обучения биохимии.

— А как с миссис Кобер? — спросил он как-то, когда они в последний вечер ждали, пока остынет их новое соединение. — Почему она выжила, а больше никто? Почему у нее сработало лекарство?

Логан и сам не раз думал про это, эта мысль не выходила из головы все последние пять месяцев.

— Не знаю. Я снова и снова просматриваю записи. Я даже звоню ей, чтобы убедиться, что у нее все хорошо. — Он пожал плечами. — Представляешь, у нее даже не болят уши, как раньше. Если бы я знал, в чем дело?..

— Значит, в этом что-то есть? Правда? Ведь такого не бывает без причины?

— Да. Не бывает. Но иногда причины так трудно понять, и от них отмахиваются, как от вызывающих идиосинкразию.

— Но не мы с тобой. — Он рассмеялся.

— Ты говоришь, как Сабрина. Снова как Сабрина.

— Это лучший комплимент.

— Ты думаешь, я слишком часто говорю о ней? — Логан озабоченно посмотрел на друга. — И выгляжу идиотом?

— Не-а. — Перес отмахнулся. — Я рад, если хоть немного заменяю ее тебе. — Он улыбнулся. — Ну, по крайней мере, в лаборатории.

— Ох, знал бы ты, в чьей лаборатории мы все это с ней сотворили. — Он помолчал. — Но я надеюсь, что ты так не привязываешься к животным, как она. — Он кивнул на клетки в углу. — Так, пора ввести дозы нашим друзьям.

* * *

Они не занимались любовью почти три месяца. Ей не хотелось, и Джон решил не настаивать.

— Эй, — сказала она, отложив книгу на столик у кровати и взяв его за руку, — это лучше, чем делать вид, что болит голова, правда?

— Ну, ты никогда не делала вид, — улыбнулся он с благодарностью за ее чувство юмора.

— А следовало бы. Тогда бы ты не задавал сейчас столько вопросов.

— Очень беспокоит? — тихо спросил он.

— Опять ты за свое.

Он погладил ее по лицу.

— Ну расскажи, что ты чувствуешь?

Делать вид перед другими, что она бодра по-прежнему и не падает духом, — это уже начало ее утомлять.

— Я чувствую себя так, как и выгляжу.

Ничего не надо было добавлять к этому ответу. Она уже не боялась, что облысеет, — два цикла стандартной химии лишь сделали ее волосы тоньше. Она никогда не могла подумать, что возможно испытывать такую непроходящую усталость. И не важно, сколько она спит: круги под глазами не исчезали. Они теперь такая же неотъемлемая часть ее изменившегося лица, как нос или губы. И солнечный свет не мог скрасить ее бледность и вернуть прежний цвет лица.

— Ну, значит, очень сильно ничего не болит?

— Только когда смотрю на себя в зеркало.

Она потянулась к мужу.

— О, Джон. Я так стараюсь не жаловаться. Пожалуйста, дай мне знать, если я начну напоминать тебе Камиллу.

Он улыбнулся.

— Не думаю, что такое может случиться.

— Ну, знаешь, мне столько раз хотелось пожаловаться. Я становлюсь сейчас сентиментальной. — Она помолчала, чувствуя, как поднимается раздражение, которое возникало всегда, когда она злилась на себя. Только сейчас это не забавляло, а мучило.

— Слушай, ну давай поговорим о чем-нибудь другом.

Ну конечно, в эти дни о чем бы они ни начинали говорить, все сводилось к одному и тому же. К примеру, даже последнее секретное официальное сообщение с Ближнего Востока о мирных переговорах обязательно кончалось замечаниями о медицинских свойствах перегноя. Или рассказ об упрямом лидере конгресса переходил на родственника законодателя, лечившегося в институте рака.

Правда, ей не надо было беспокоиться о другом. Ее состояние не охладило их взаимоотношений. Джон никогда не был особенно эмоционален даже со своей женой и не давал большего, чем требовала ситуация, но сейчас у него все чаще появлялись предлоги побыть с ней рядом.

— Хочешь, выключу свет? Может, ты поспишь?

— Да, пожалуйста.

Он потянулся и выключил лампу.

— Джон, — спросила она осторожно.

— Что, моя дорогая?

— Ты же не должен здесь спать.

— Да, я знаю. — Он помолчал. — А тебя могут побеспокоить звонки?

Он вообще не любил что-то откладывать на потом. И всегда давал указания горничным, чтобы его будили в любое время, если есть что-то важное. Он хотел быть в курсе всех дел.

— Нет. — Она тихо засмеялась. — Я просто хотела убедиться, что ты действительно испытываешь желание остаться здесь. Ты же знаешь, как я ненавижу просто жалость.

— Не волнуйся. Ты не вызываешь этого чувства. Ты вдохновляешь не на жалость.

— Я бы не хотела тебя смущать. Я очень боюсь подвести тебя.

Он повернулся на бок и посмотрел ей в лицо.

— Пожалуйста, Элизабет. Это мне надо беспокоиться, это я заставляю тебя быть все время на виду и в форме. Меня это возмущает. Иногда хочется сказать: все, хватит.

— Нет, я справляюсь. Просто старайся оградить меня от длинных пролетов лестниц, мне надоело объяснять, почему я задыхаюсь.

— Ты для меня важнее всего на свете, знаешь?

Она засмеялась. Но смех быстро перешел в кашель.

— Нет, не знаю. И, учитывая твое положение, я и не должна…

Он легонько поцеловал ее в щеку и обнял.

— Ну ты прямо не можешь иначе. Всегда скажешь что-то замечательно умное.

— Да нет, не такое уж и умное, честно говоря. Просто я пытаюсь не обманывать себя, Джон. И не обижаюсь на тебя тоже.

— А что насчет лестниц? Что говорит доктор?

— Стиллман? — Он не видел ее лица, но в голосе почувствовал отвращение. — Да о какой-то опухоли, которая мешает жидкости откачиваться из легких, она заполняет воздушные мешочки. На самом-то деле довольно интересно, если бы такое происходило с кем-то другим. И вообще мне бы не хотелось все это выдавливать из него по капле.

— Элизабет, он лучший в своей области. Все так говорят.

— Может быть.

— Нет, не может быть. Он специалист номер один в самом главном раковом институте мира.

— О’кей. Пока речь идет о науке.

— В каком смысле?

— Да в том, что, когда дело доходит до конкретных мешочков, он и понятия не имеет, как с этим бороться, и его коллеги тоже. Действует методом проб и ошибок. И это самый большой секрет, который они от всех нас скрывают.

Они долго лежали молча, просто держась за руки. Вдруг он почувствовал, что она плачет.

— Элизабет?

— Не обращай внимания. Это моя очередная глупость.

Он обнял ее. Лицо ее было влажным.

— Ты думаешь о детях?

Она закивала.

— Это так банально. Я хочу увидеть, как они будут жениться. Я хочу увидеть внуков. — Уткнувшись лицом ему в плечо, она откровенно разрыдалась.

— Ш-ш-ш… — успокаивал он ее и гладил по лицу. — Все будет хорошо.

Они оба понимали, что это ложь.

Но на этот раз, чувствуя себя в безопасности в его объятиях, хотя и испытывая уже ставший привычным страх, она пропустила это. Ну пусть.

* * *

Перес появился в лаборатории еще до Логана, и именно он обнаружил погром. Содержимое шкафов выброшено на пол, ящики перевернуты, мензурки и пробирки с реактивами разбиты. Через десять минут пришел Логан, его лицо стало пепельным.

— О, Бог мой!

— Да, ясно. — Перес разбирал обломки. — Не беспокойся, они не тронули вирус. И не тронули оборудование Р-3.

— А что с крысами?

— Никаких проблем. Лучше, чем когда-либо.

В общем-то уже через три дня после первой дозы эти животные показали замечательный результат. Опухоли стали уменьшаться и размягчаться. Все так, как и в первый раз.

Логан поспешил осмотреть крыс сам. Да, животные в порядке, клетки не тронуты.

Вернувшись в лабораторию, он тяжело опустился на стул.

— Даже не верится. Черт побери, я не могу в это поверить.

Перес, подметая, старался не смотреть на него.

— Слушай, это наркоманы. Такое случается, особенно в этом районе.

— Я знаю. — Логан старался, чтобы голос звучал как можно хладнокровнее. Он догадывался, что Перес воспринимает его как потенциального параноика.

— Ну, такова жизнь. Ничего не поделаешь. Даже в Клермонте раза два случалось подобное, несмотря на всю нашу систему безопасности. — Он опять принялся подметать. — Все можно восстановить, радуйся, могло быть и хуже.

Но Логан ничего не мог с собой поделать.

— Посмотрим.

— Что ты, черт побери, хочешь этим сказать? — Вопрос был лишним, Перес и так все прекрасно понимал.

— Слушай, старина, брось ты это. Здесь были наркоманы.

— А почему ничего не пропало?

— Просто нам повезло.

— Чтобы наркоманы ничего не взяли?

— Я не хочу с тобой говорить про это, Логан. Что-то во всем этом есть болезненное. Любую хорошую новость ты превращаешь в плохую.

— Может, ты и прав, — пожал плечами Логан. — Надеюсь, что так.

— Да ты просто не в себе.

— Посмотрим.

— Ты знаешь, почему я больше всего этого боялся? — спросил Перес через три месяца, держа в руках мертвую крысу.

Логан уставился на нее.

— Потому что я говорил: я был прав.

— Потому что ты принимал во внимание только сам факт — крыса сдохла — и неправильно его истолковывал.

— Здесь не было никакой диверсии, Логан. Посмотри правде в глаза. Лекарство убило животных. Как и раньше. Просто лекарство не работает.

— А почему тогда Стиллман в нем так заинтересован? Почему он хотел все простить, если мы согласимся работать на него?

— Но, Дэн, он исследователь рака и должен интересоваться лекарством.

— Почему они пытались погубить меня?

— Не преувеличивай, Дэн. Просто ты им не нравишься. А это другое. Может, на их месте ты делал бы то же самое.

— Неправда.

Перес отложил в сторону мертвую крысу.

— Все это бессмысленно. И ты хочешь потратиться на вскрытие?

Дэн утвердительно кивнул.

— Логан, спроси себя, ну что бы они выиграли, поступив так? Ты сам говорил мне, как лекарство, проявляющее активность на лабораторных животных, может быть таким же и в случае с людьми.

— Я хочу еще раз проделать этот эксперимент.

Перес всплеснул руками.

— Тьфу ты черт!

— У нас осталось еще немного этого соединения, я закажу новых крыс.

— Забудь про это. И знай, я больше в игре не участвую.

— Рубен, пожалуйста! Ты мне нужен. И нельзя их держать здесь. И у меня небезопасно.

— В своей квартире, Логан, я пытаюсь наладить нормальную жизнь.

— Рубен, пожалуйста, ради меня. Я тебя умоляю.

И он не преувеличивал.

— Ты переходишь все границы. Ты ненормальный.

Но Перес, говоря это, уже соображал, куда бы пристроить клетки, чтобы не слишком воняло.

Через десять недель после возвращения Сабрина получила письмо из Кельна. Даже если бы на конверте не была наклеена характерная по строгости немецкая марка, так непохожая на итальянские с птичками, цветочками, гончарными изделиями, она бы узнала адресанта по слегка дрожащему почерку, как бы воскрешающему элегантность начала века.

Рудольф Кистнер! Она закрыла дверь кабинета и разрезала конверт.

«Уважаемая доктор Комо! Привет и наилучшие пожелания.

Прежде всего я должен поблагодарить вас за вашу доброту, за ваш визит. Огромное спасибо за подробности, рассказанные о курсе доктора Логана. Я искренне надеюсь, что вы не сочли меня грубым. Сейчас я не принимаю гостей и, вероятно, разучился это делать. После вашего визита я много думал о том, о чем вы меня спрашивали. Да и сейчас я не знаю, смогу ли дать ответы, которых вы ждете. Это было так давно. В другом веке, когда люди думали совсем по-другому. Я надеюсь, вы это понимаете.

Господин Накано был великим химиком. Работа его была очень важной. Но я обязан сказать вам, что к нему в этой стране отнеслись не так, как следовало бы. И это позор для Германии.

Был ли господин Накано моим другом? В последние дни я долго думал над этим. Но, естественно, тогда я не воспринимал его так. Он был мастер, специалист высокого класса в области химии. А я — молодой поклонник, один из многих, работавших в „Кристиан Томас“. Я никогда не был у него дома. И даже до того, как его вынудили уйти из „Кристиан Томас“, я не знал, что фрау Накано была еврейкой. Все это было в 1936 году, и после я его ни разу не видел.

Поймите, я не поддерживаю взгляды национал-социалистов. Мало кто в нашей лаборатории их поддерживал. Мы высоко ценили профессора Накано, и его личные дела нас не касались. Некоторые даже переписывались с ним после его отъезда из Франкфурта, и поэтому я знал, что он продолжал работать над соединением Q.

Лично я не писал ему и был очень удивлен, получив от него письмо в ноябре 1938 года. Оно у меня сохранилось. Тогда он жил на Борнхаймерштрассе, 138. Письмо короткое, он просил помочь ему уехать из Германии. Не знаю, почему он выбрал именно меня. Конечно, может, такие же письма он разослал и другим людям. А может, вспомнил, что мой друг работал в шведской дипломатической миссии.

Конечно, я ничего не мог сделать. Понимаете, в то время это было невозможно. Моя последняя жена говорила, что, по ее мнению, это стало самым большим горем в моей жизни. Я так не думаю. Однако это до сих пор меня беспокоит. Работа профессора Накано была высокого класса. Вот почему я пишу вам теперь, как раньше писал доктору Логану. Может, еще не слишком поздно, и мне доведется увидеть, что его работу наконец признали».

Хотя в Нью-Йорке не было и пяти утра, Сабрина набрала номер Логана.

— Сабрина? — с трудом проговорил он, продираясь сквозь сон. — Что случилось?

— Логан, послушай. — Она прочитала ему письмо и умолкла, ожидая ответа.

Логан, все еще во власти сна, не знал, что сказать.

— И он ничего не написал об исследовании?

— Так ты считаешь, все это не важно? — спросила Сабрина.

— Я не знаю. А ты как думаешь?

— Я думаю, мне стоит поехать во Франкфурт. Сегодня же.

Успев на самолет в три сорок, вылетавший из римского аэропорта Леонардо да Винчи, она приземлилась в международном аэропорту Франкфурта почти через два с половиной часа. И в шесть тридцать стояла перед домом, в котором шестьдесят лет назад жил Микио Накано.

Как и соседние здания, этот трехэтажный, отделанный гранитом дом, казалось, знавал и лучшие времена. Тяжелый железный молоток у входной двери и медные перила лестницы, убегающие вверх, свидетельствовали о бюргерском вкусе девятнадцатого столетия. Сейчас углы дома были обшарпаны, несколько больших окон разбиты и неуклюже склеены, садовая дорожка заросла, и даже дверной молоток и косяк умоляли покрасить их.

Улочка тихая, узкая, не больше десятка подобных домов. Но в каждом наверняка несколько семей. Такси, привезшее Сабрину, помешало игре в футбол на проезжей части улицы, которую юные игроки считали полем. Сабрина окинула взглядом футболистов — с дюжину немецких и турецких мальчишек — и с удовольствием отметила, что одни ворота защищала девочка, и весьма вдохновенно.

Улыбнувшись, она повернулась к дому, поднялась по ступенькам и нажала кнопку звонка. Женщина средних лет с выкрашенными в соломенный цвет волосами ответила по-немецки:

— Да, пожалуйста.

— Простите, вы не знаете, где мне найти владельца этого дома?

На миг показалось, женщина смутилась — что могло понадобиться здесь этой элегантной иностранке?

— Хозяина? — наконец переспросила она.

Сабрина улыбнулась, давая понять, что не собирается беспокоить или смущать здесь кого-то.

— У меня был старый друг, он жил здесь много лет назад. И я пытаюсь узнать, что с ним случилось.

Женщина пристально оглядела незнакомку, потом оглянулась.

— Мам, пойди, пожалуйста, сюда! — Тишина. Она повторила громче: — Мама!

— Да?

— Тебя спрашивают.

Через минуту хрупкая пожилая женщина с добрым лицом шаркающей походкой приблизилась к ним. На ней был рваный халат, и Сабрина смутилась при виде чужой бедности. Она старательно объяснила, зачем пришла.

— Я — владелица, — наконец ответила женщина. — Скажите, что вы хотите?

Сабрина подавила волнение.

— Этот человек жил здесь очень давно.

— Когда?

— До войны.

Та покачала головой.

— Нет-нет, я владею им всего три года. После смерти мужа.

— А, понимаю. Извините. А не могли бы вы мне сказать, долго ли ваш муж…

— Только с 1969 года. Он купил его, чтобы вложить деньги. — Она улыбнулась. — Не лучшее, может быть, вложение, но я справляюсь.

Сабрина поняла — дело безнадежное.

— И вы не знаете, у кого он его купил?

— У господина Клауса. Он тоже умер, много лет назад.

— Ну что ж, большое спасибо, что вы уделили мне время.

Та кивнула.

— Война давно кончилась, и мы стараемся не думать о тех днях.

Ну и что теперь, подумала Сабрина, покидая дом. Она, конечно, не ожидала чего-то сверхъестественного, но считала, что, как только появится здесь, ситуация сама подскажет выход. Она понаблюдала за игрой в футбол, потом невольно обратила внимание на пожилую женщину, толкавшую перед собой детскую коляску.

— Извините, мадам. — Она снова отметила про себя — немцы определенного возраста пугаются незнакомцев. Женщина замедлила шаг и ничего не сказала.

— Вы не сможете мне помочь? — Сабрина пошла рядом с ней. — Я ищу одного японца, который когда-то жил здесь. В этом доме.

— Я не знаю, — последовал ответ, подчеркнуто холодный. И, не замедляя шага, женщина двинулась дальше.

У Сабрины не было выбора: она подходила к каждому прохожему, казавшемуся ей не моложе шестидесяти, и задавала свой вопрос.

С ее характером это был просто подвиг. Ей приходилось насиловать себя, держась так смело.

Ей стало легче, когда она решила притвориться студенткой-выпускницей, изучающей новейшую историю города. Она будто бы слышала, как трудно здесь жили люди во время войны, как наплыв турецких рабочих еще больше осложнил положение.

— Посмотрите вокруг, — сказала раздраженно одна женщина. Было восемь вечера, и в надвигающейся темноте Сабрина не могла разглядеть детали дома. — Когда-то все это выглядело очень респектабельно. Но эти люди понятия не имеют, что такое уважение к собственности. И мы за это должны расплачиваться.

— Но ведь и раньше здесь жили иностранцы? — заметила Сабрина.

Женщина покачала головой.

— Нет-нет. Только наши, немцы.

— А мне говорили, здесь жил какой-то японец, известный ученый, вот на этой улице.

Та смерила Сабрину удивленным и разочарованным взглядом.

— Не знаю. — И пошла дальше. — Нечего слушать всякую ерунду.

— Простите… — Сабрина обернулась. Рядом стояла девочка, которая только что играла в футбол. Ее хорошенькое личико обрамляли прядки грязноватых светлых волос.

— Вы хотите узнать об этом районе? Про тех, кто здесь жил?

— Да. Мне это очень интересно.

— Пойдемте. Мой дедушка все вам расскажет. Он живет здесь много-много лет. Всю жизнь. В этом доме.

Сабрина кивнула.

— А где он?

— Недалеко. — И она протянула ей маленькую ручку. — Меня зовут Агнета.

Сабрина подала свою.

— А меня Сабрина.

Девочка, ни слова не говоря, повела ее за угол, потом вниз, через несколько улочек, потом они вышли на широкую людную улицу. Скромные коммерческие заведения, все, кроме одного — маленького магазинчика с бамбуковыми шторами, были закрыты. И, только войдя внутрь, Сабрина поняла, что это, скорее, восточная кофейня, которую держали мужчины местной эмигрантской общины. В сигаретном дыму было только одно бесспорно немецкое лицо. К этому мужчине и подошла Агнета. Он встал, чтобы поздороваться с девочкой, и его лицо удивительно помолодело от улыбки.

— Что, пришла навестить своего старенького дедушку? Или захотела еще одно пирожное?

Его собеседник за столом, турок средних лет, широко улыбнулся, показав несколько золотых зубов.

— Дедушка, это Сабрина. Она хочет кое-что узнать об этом районе.

— Что ж, ладно. — Широким жестом он пригласил — садитесь. Его руки явно говорили о том, что он рабочий. — Вы пришли как раз к кому надо.

— Спасибо, — сказала Сабрина, садясь.

— А вы откуда? — спросил он, заметив акцент.

— Из Италии. Я итальянка.

— О, прекрасная страна. Очень теплый народ. — Он указал на маленькую чашечку черного кофе на столике перед ним. — Пожалуйста, попробуйте турецкий черный кофе. Он для меня уже стал дурной привычкой.

Он заказал кофе и пирожное для внучки.

— Теперь рассказывайте, зачем пришли. Мне семьдесят один год, а что было до того, найдете в книгах.

Он отнесся к Сабрине так доброжелательно, что она решила начать сразу.

— Мне говорили, что много лет назад, еще до войны, на вашей улице жил японец. Ученый.

Лицо старика сразу смягчилось.

— Ах, да. Профессор.

— Профессор Накано.

— Да, именно. Хороший человек. Конечно, я тогда был мальчишкой. Он жил здесь с семьей своей жены, они были евреи. В подвале он устроил лабораторию. Его тут все знали.

Сабрина держалась очень спокойно.

— Именно это я и слышала. Вот почему я пытаюсь выяснить, что с ним случилось. С его работой.

— А, понятно. — Он помолчал и отпил кофе из чашечки. — Но вы, конечно, знаете, какие это были плохие времена и какие трудные.

— Да, знаю.

— Мы, дети, очень любили профессора. Он часто угощал нас конфетами. — Он посмотрел на свою внучку. — В этом районе не так уж много национал-социалистов, мои собственные родители, то есть твои прадедушка и прабабушка, были социал-демократами.

— А они что-нибудь знали о работе профессора? — спросила Сабрина.

— Только то, что она очень важная и имеет очень большое значение.

— Насколько я знаю, в 1938 году он пытался уехать.

Старик медленно кивнул.

— Да, конечно. Они все хотели. Вы слышали о Хрустальной ночи? Когда банды нацистов устроили погром? Все об этом слышали, даже дети. Нам было очень жаль всех его трудов. Вот тогда-то он и отправил свои вещи.

— Извините? — Сабрина невольно подалась вперед. — Какие вещи?

— Да не только он. Многие евреи из этого квартала. Сразу же после той ночи они стали высылать свои ценности из страны и все, что осталось. Я знаю, потому что мой старший брат помогал перетаскивать чемоданы на пристань. — Он снова повернулся к девочке и добавил: — Это дядя Хельмут, он умер во время войны. Ты его племянница. Профессорские вещи отправили одними из первых, прямо на следующий день. Я прекрасно помню. Мой брат сказал, что японец был просто в бешенстве. А вообще он очень спокойный человек.

— На пристань?

Он кивнул.

— Да, за старым административным зданием. Бедные люди, они сами не могли выбраться, но спасали имущество.

— Наверное, сохранился список вещей?

Он снисходительно улыбнулся.

— Да нет. Центр города был полностью разрушен.

— А вы не знаете, профессору Накано удалось выбраться?

— Конечно, нет. — Он помолчал. — Не забывайте, его семья была еврейская, и он не тот, кому бы дали уехать.

От кофе голова Сабрины слегка закружилась. А может, от того, что услышала?

— Вскоре, — продолжал он, — многих евреев из квартала вывезли. И с ними профессора. Говорили, что в Дахау.

Ничего удивительного в сказанном не было, но Сабрина не была к этому готова. Она почти ничего не знала о Микио Накано, даже никогда не видела его фотографии. Но за последний год, работая над соединением, она ощутила какую-то тесную связь с ним. Позднее, вечером, думая о головорезах, разрушивших лабораторию, представив все это, она не могла удержаться от слез.

— Но сундук профессора уехал в Америку, — добавил старик.

— А вы уверены?

Он кивнул.

— Как я понимаю, кто-то из родственников жены выбрался раньше.

Она боялась задать вопрос, который сейчас интересовал ее больше всего.

— А вы случайно не помните фамилию жены профессора?

— Да вот я все время про это думаю, пока мы говорим с вами. Все было так давно, и я был так молод. Ну да, да, кажется… Фальцхайм. Что-то вроде названия города возле Штутгарта.

* * *

— Фальцхайм, — размышлял Логан. — Поверишь ли, эту фамилию назвал Сабрине бывший сосед Накано, который, оказывается, помнит его.

Рубен Перес и не пытался притворяться, что это хоть как-то задело его.

— Значит, у тебя есть имя какого-то из его родственников. Ну и что?

— Так это начало! Хорошее начало. Человек работал двадцать лет! Может, он чего-то добился. Реального.

— Правильно. Он все записал, и все это богатство лежит и дожидается, когда ты его найдешь. — Он пересек комнату и взял телефонную книгу. — Манхэттен. Не там ли в основном оседали немецко-еврейские беженцы?

Раздраженно Логан отобрал у него телефонную книгу и долистал до нужной страницы. Такой фамилии не было. Ничего удивительного.

— Я и не говорил, что это легко.

— Печально. Но ты еще кое-что можешь сделать — найти лекарство от спида. Я думаю, его рецепт, засунутый в бутылку, уже подплывает к Джоунс-Бич.

Самое плохое было то, что скептицизм друга отражал его собственный. Логан понимал, как все нереально. С другой стороны, он понимал и другое, и куда лучше Переса, — как невероятно трудно будет расшифровать это соединение. По крайней мере, это путь, по которому стоит идти.

— Ну, кто знает, — сказал Логан, захлопывая книгу, — может, в принципе ты и прав, но имя-то есть? — Он пошел к двери.

— Куда это ты?

— На 42-ю улицу, в главную библиотеку.

— Зачем?

— Там есть телефонные книги по всей Америке. Может, это окажется Детройт или Майами.

Теперь пришла очередь Переса взорваться от раздражения.

— Слушай, старик. Я и так везу одну с тобой повозку. Кончай с этим дерьмом. У тебя есть работа.

— Поговорим после. Я вернусь через несколько часов.

Надежды оказались напрасными. Ему хватило пятнадцати секунд на каждую страницу, чтобы убедиться — нужного имени нет. В лабораторию он вернулся через полтора часа.

— Вот черт, — сокрушался он, входя. — Видеть укор в твоих глазах еще хуже, чем явиться с пустыми руками. Давай посмеемся и все забудем.

Но, к его удивлению, Перес с серьезным лицом кивнул в дальний конец комнаты. Логан опешил. На стуле восседал Аллен Атлас.

— Привет, Дэн, — бросил он. Потом обвел взглядом жалкую обстановку, добавил: — Хорошенькое местечко.

— Чего тебе надо?

— Ничего. Просто поговорить.

— Извини, — сказал Логан холодно. — Мне надо работать.

— Я понимаю. Как раз про это я и хочу поговорить. Про работу.

Хотя парень источал искренность, Логан не мог не чувствовать насмешку в его тоне.

— Мне не о чем с тобой говорить. Не о чем. Так что давай не притворяйся, что ничего не было.

Атлас кивнул на Переса.

— Может, поговорим в другом месте?

— Не беспокойся, он все знает.

— Всего десять минут. Не больше. И ты не пожалеешь, Логан, не пытайся отрицать, что заинтригован.

Он посмотрел на часы. Чего хочет этот сукин сын?

— Десять минут.

— Ну что ж, хорошо, — взглянул на часы Дэн, когда они вошли в бар через две двери от входа в офис. — У тебя осталось шесть минут.

Атлас улыбнулся.

— Ты же не предупредил меня, что у вас самый медленный лифт во всем Нью-Йорке.

— Это твои проблемы.

Они сели в пустую кабинку бара.

— Ну, чего ты хочешь?

— Подожди секунду. Пожалуйста. Неужели ты не позволишь заказать нам что-нибудь выпить?

Через минуту он вернулся с двумя кружками пива, одну поставил перед Логаном.

— Пей. Это за счет института.

— Нет, спасибо.

— Давай, Логан, давай. Мне же не легче, чем тебе. Всего несколько минут поговорим и выясним, что хорошего мы можем сделать друг для друга.

— Пошел ты к черту. Атлас. Я тебя не искал. — Логан сделал глоток пива и постучал по часам. — Две минуты.

Атлас поднял вверх обе руки, показывая, что сдается.

— Ладно. Ты прав. Ты меня не искал. — Он помолчал. — Я просто хочу сказать, что в институте еще раз вернулись к тому, что с вами произошло. Доктор Стиллман, например, признает, что мог бы поправить ситуацию.

Логан подался вперед и сощурился.

— О чем ты говоришь, Аллен? Они же нас затрахали, они мне перекрыли кислород, когда я искал работу!

— Это плод твоего воображения. Мы не имели к этому отношения.

— Ну извини, время истекло.

— Подожди. — Атлас схватил его за руку. — Стиллман готов заключить с тобой мир. Ты хочешь работу получше? Институт тебе поможет.

— С чего это, Атлас? Они что — теперь выращивают совесть, а не опухоли?

— Мы делаем то, что делали всегда. Лечим рак. Доктор Стиллман хочет, чтобы ты знал — у него есть шанс изучить твои данные более внимательно. Он думает, твое соединение Q кое-что обещает. И он хотел бы с тобой поговорить.

— Расскажи мне что-нибудь поинтереснее, Атлас. А ему передай: я был бы более тронут, если бы он попросил меня лично. И еще скажи: там, где я сейчас, я счастлив.

— Черт побери! Что с тобой случилось? — выпалил Атлас, и вся его притворная сердечность улетучилась. — Ты собираешься зарыть свой талант на этой свалке?

Логан встал, ему очень хотелось высказаться: «Слушай, ты, задница, не беспокойся за мой талант. Это вы пытались содрать с меня шкуру». Но вместо этого он просто вышел из бара.

— Эй, Логан! — Атлас побежал за ним.

Логан повернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Это все, Атлас. Никаких переговоров. — Он уже начинал чувствовать некоторое удовольствие, какого не испытывал даже от занятия наукой. — Но скажи ему, мне очень нравится, когда мне льстят.

— Я скажу. — Аллен снова улыбнулся. — Но еще одно. Мне очень жаль твоего друга Рестона.

— А что с ним?

— А ты не слышал? — Атлас многозначительно помолчал. — Его тело недавно нашли в его кабинете. Барбитурат. Наверное, он устал от жизни.

Логан повернулся и зашагал прочь.

Эми ответила на телефонный звонок сразу же. Едва услышав ее тусклый отстраненный голос, он понял, что она совсем плоха.

— Эми, это Дэн Логан.

— Привет. Как ты?

— Нормально. А ты как? — Он помолчал. — Я слышал о несчастье.

— Ничего. Мне уже лучше. Прошла ведь почти неделя. Завтра выхожу на работу.

— Мне так жаль, ты ведь знаешь, что и после всего, что случилось, он все-таки был…

— Да, я знаю…

— …моим другом. И я думаю, в том, что произошло у нас, ничего личного не было.

— Спасибо, — с трудом вымолвила она. — Слушай, Дэн, это хорошо, что ты позвонил.

Логан помолчал. Он не хотел кончать разговор. У него слишком много вопросов. Он отчаянно хотел вернуть к жизни эту молодую женщину.

— Мне рассказал Аллен Атлас.

— Атлас?

— Он был в Нью-Йорке по делу. Я даже не мог поверить… Это совсем не похоже на Рестона. Ты можешь как-то объяснить? Он оставил записку?

— Пожалуйста, Дэн, я не хочу об этом говорить.

— Я бы не расспрашивал, но это важно. Очень.

— Ну правда, Логан. Я сейчас не могу.

— Почему?

— До свидания, Дэн. Спасибо, что позвонил.

Повесив трубку, Логан повернулся к Пересу, подметавшему пол в дальнем углу лаборатории.

— Она ничего не сказала.

— Но это нелегко, если она его подружка. Может, и свою вину чувствует, что ничего не заметила.

— Ты так думаешь?

— Такого я навидался. Печальное дело.

Логан с минуту подумал.

— Здесь другое. Здесь что-то не так. Она не верит, что он покончил с собой.

Перес перестал подметать и скептически посмотрел на друга.

— Что ты такое говоришь? Она так сказала?

— Нет, но я ее знаю. И знаю его. — Он помолчал. — И Атлас сообщил мне про это как-то не так.

— Не так?

— Знаешь, как угрозу, что ли.

— Э-э, слушай, кончай. Твое проклятое воображение снова разыгралось. Прекрати, старик. Ты начинаешь меня беспокоить.

Логан помолчал. Слова Переса прозвучали убедительно.

— Ты так думаешь?

— Слушай, парень сам себя довел. Ты же лучше других знаешь, как это место перемалывает. Та, другая, которую ты нашел…

— Барбара Лукас.

— Что — тоже не сама повесилась? Ты думаешь, что там отправляют на тот свет всех, кто раздражает?

Логан улыбнулся.

— Ладно, я пошел домой. Может, на сей раз ты абсолютно прав.

— Что ж, это похоже на комплимент. Слушай, у тебя сегодня был тяжелый день, так что я все куплю на ужин.

— В другой раз. Все, что мне сейчас нужно, так это мир и покой. Или это тоже плод моего воображения?

Через двадцать минут, когда Логан пришел домой, ему уже было не до шуток. Еще перед выходом он вдруг так разволновался, что побежал в кабинет за таблеткой флуразепама, слабого транквилизатора. Мокрый как мышь, он пощупал пульс — 120. Что с ним творится? Может, это от голода? Логан схватил банку жареных бобов, поставил на плиту и принялся вскрывать пакет сосисок, как вдруг острый приступ боли в правом боку пронзил его.

Стреляющие боли появлялись через каждые пятнадцать — двадцать секунд, и такие сильные, что он сгибался пополам. Еле добравшись до кровати, он рухнул.

Его охватил ужас. Такая слабость, что нельзя двинуть рукой. Словно желая не утратить ясность мысли, он стиснул руками виски. Простуда? Нет. Слишком быстро, и симптомы не те.

Аппендицит? Нет, боль начинается в пупочной области и только через несколько часов опускается в правую нижнюю четверть живота. И потом, это же не тупая боль, а острая.

Может, отравление? А что он сегодня ел? Мысли плясали. На завтрак — чашку риса и стакан апельсинового сока. Ленч. Что на ленч? Немного вермишели и куриный суп, потом желе и чай. Сейчас он принял успокаивающее. А оно может так подействовать? Секундочку! Пиво с Атласом!

Вдруг его охватила паника, вытеснившая боль. Может быть, именно от этого у него появилось чувство тревоги? И успокаивающее лекарство подействовало как спусковой механизм? Или это снова мысли сумасшедшего? В голове все завертелось, он почувствовал, как теряет сознание. Надо добраться до больницы, чтобы выкачали всю дрянь. Опершись о кровать, он заставил себя встать на четвереньки, это отняло последние силы. Потом наплывающая чернота поглотила его.

Когда Логан проснулся, в комнате было еще темно. Часы на столике показывали три часа двадцать три минуты. Осторожно пошевелил рукой, головой. Сел. Потом медленно встал с кровати, ботинки были на нем, и направился в кухню. Там стоял запах гари — проклятая кастрюлька, наверное, дотла сгорела. Но, прежде чем он сделал пять шагов, ужас снова навалился на него. Такая сильная физическая травма навсегда оставляет последствия. Ну, по крайней мере, одурманенность или потерю ориентации. А он ничего не ощущал, кроме острых приступов голода, и чувствовал себя прекрасно. Лучше, чем все последние месяцы. Ну прямо как атлет в прекрасной форме.

И это пугало еще больше. Он всегда относился к своему телу, как к чему-то само собой разумеющемуся, но и оно, казалось, вне его контроля, словно отделилось от него.

Возникшая мысль не исчезала: это было только предупреждение.

* * *

Логан ничего не сказал Пересу. Зная, что его друг подозревает у него своего рода маниакальность в отношении института рака, Логан предпочел и не думать, как тот отнесется к его внезапному решению — отправиться в Вашингтон.

Взяв машину на стоянке на Одиннадцатой авеню, где он парковал ее, Логан спускался в Линкольн-туннель, когда всходило солнце. Летя на скорости 75 миль в час большую часть пути, он остановился только раз, чтобы заправиться, и поэтому доехал до пригорода Вашингтона меньше чем за четыре с половиной часа. Он поставил машину перед зданием Федеральной комиссии связи как раз в начале одиннадцатого.

Но слишком поздно. Тротуары, еще несколько минут назад забитые правительственными чиновниками, уже успевшими спрятаться в свои похожие на коробки невзрачные административные здания, были почти пустынными.

Логан завернул за угол и направился прямо к Пенсильвания-авеню, в Национальный архив. Ему нужен был том, где записаны все прибывшие из Европы в Нью-Йорк в 1890–1940 годах. За день до этого в библиотеке Нью-Йорка он с удивлением узнал, что это можно найти только здесь.

— Вас интересует что-то конкретное? — спросил молодой человек, протягивая ему толстый том.

— В общем-то, одно имя. Но я не знаю ни дату, ни точный год.

Молодой человек напряженно улыбнулся.

— Тогда, надеюсь, вы располагаете временем.

Поскольку в томе были данные только о прибытии и отправлении, а списки индивидуальных пассажиров можно было посмотреть на микрофильме, Логану оставалось надеяться на удачу. Евреи-беженцы уезжали из Германии через Гамбург, главный порт страны. Возможно, также, они покинули страну между январем 1933 года, когда Гитлер сделался немецким канцлером, и концом 1938-го. И, хотя несколько компаний обеспечивали связь между севером Германии и Нью-Йорком, Логан решил сосредоточиться на наиболее известной линии — Гамбург-Америка.

На ней одновременно работали три парохода — «Потсдам», «Бремен» и «Любек». И каждый из них за год раз пятнадцать ходил туда и обратно. Том почти рассыпался. Но еще хуже вышло с микрофильмом — на каждой странице помешался список из полутора тысяч имен, и не по алфавиту. Утомительно читать колонки фамилий час за часом. Отдельные личности, целые семьи — тысячи, десятки тысяч почти не отличимых друг от друга имен.

Он начал с «Бремена». Заметив, что несколько раз отвлекся — глаза смотрели, а ум не включался, — он заставлял себя начать список сначала. Он не мог позволить себе пропустить хотя бы одно имя.

Фальцхайм.

Просидев все утро, Логан ничего не нашел. Самое близкое имя к искомому, он его аккуратно выписал, было Пфальцштайн, Эрнст.

К середине дня Логан уже перешел к «Потсдаму». И добрался до августа 1934 года, когда сделал вторую пометку, имя Форсшайм показалось ему похожим, Леопольд. А сразу за ним — Форсшайм Хильда и Форсшайм Грета. Целый клан Форсшаймов, как он понял.

Через час с дурной от усталости головой Дэн позвонил в лабораторию.

— Ты в Вашингтоне? — воскликнул Перес. — Какого черта?

— Слушай, сделай одолжение. У тебя под рукой телефонная книга?

— Старик, Боже мой, и ты ради этого туда поперся?

— Я просто хочу проверить на тебе пару имен. Найди букву П. Пфальцштайн.

— Что?

Он продиктовал по буквам.

До Логана донеслось шуршание страниц.

— Ничего. Знаешь, надо было тебя запереть.

— А как насчет Форсшайм? На Ф?

Тот вздохнул.

— Есть одно.

— И где?

— Да тут, по-соседству. Вашингтон-Хейтс, 802, Запад, 190-я улица.

Логан записал.

— Хорошо, спасибо.

— Будешь искать?

— Думаю, да. Я позвоню, когда вернусь домой.

Была уже половина пятого. Логан вышел из здания и взял такси. Он не мог упустить шанс снова встретиться с ней.

Водитель подвез его к станции метро Фогги Боттом, на 23-й улице, и завернул за ближайший угол. С этого места ему было хорошо видно всех, шедших к станции из здания, где работала Эми.

Он ждал минут десять, как вдруг увидел ее. Она шла быстро и, как он и надеялся, была одна. Он медленно двинулся ей навстречу.

— Эми, — окликнул он ее, притворившись, что наткнулся на нее случайно.

Она испуганно улыбнулась.

— Привет. — Потом узнала, и, к его удивлению, ее улыбка стала искренней. — Я чувствовала, что ты появишься.

Взяв его под руку, она быстро пошла за угол.

— Куда мы?

— Я пытаюсь сообразить, где бы нам поговорить.

— А мне казалось, ты не хотела.

— Ты меня застал в плохом состоянии и дома. — Она оглянулась через плечо.

— Ты думаешь, за тобой следят?

— Не знаю. Может, нам надо просто подальше отойти. — Она неловко рассмеялась. — Я не очень-то большой специалист в этом деле.

— Эми, а что случилось с Джоном?

Она промолчала и ускорила шаг, повернув налево на 82-ю улицу, а потом, выйдя на 22-ю улицу, быстро оглянулась.

— А что тебе Атлас сказал?

— Что его нашли в кабинете и что он принял таблетки.

— То же самое и мне.

— И ты веришь?

— Пожалуй, нет. — Глубокая боль стояла в ее глазах. — Дэн, ты же знал Джонни. Разве он способен на самоубийство?

— Это меня и потрясло. — Черт побери, он мало знал людей, которые так удивительно спокойны, не мучаются сомнениями или угрызениями совести, даже когда следовало бы.

— Не знаю. Не знаю, чему верить. — Примерно полквартала они шли молча. — Эти требовали от него данных по соединению Q и сильно давили.

У Логана застыла кровь.

— Стиллман?

Она кивнула.

— Они хотели узнать, как работало соединение. А он не мог им рассказать. Потому что — давай называть вещи своими именами — он не был вовлечен в эту работу.

— Правильно. — Логан вдруг увидел: хвастливый, беззащитный Рестон, глупый, горящий желанием дать им то, что они хотят, отчаянно играющий роль знатока. И такой беспомощный. Он пытался задать вопрос так, чтобы он прозвучал безобидно.

— А для чего им это было нужно?

Она покачала головой.

— Очевидно, они думали про соединение Q куда больше, чем делали вид. И ты знаешь, как Джонни донимал их.

— Что ты имеешь в виду?

— Он как бы бросал им вызов, поддразнивал. — Она улыбнулась. — Ну, может, он преувеличивал.

Пройдя пять кварталов, поворачивая куда глаза глядят, они вдруг оказались на шумной Коннектикут-авеню. Теперь, выложив все, что могла, Эми расслабилась. И даже забыла о вероятном хвосте, увязавшемся за ними. Она кивнула на ближайший бар-ресторан.

— Я думаю, мне стоит выпить.

Но этот разговор на Логана подействовал иначе. Хотя за годы работы в медицине он научился сохранять внешнее спокойствие, во рту у него все пересохло, и он чувствовал какую-то невесомость в ногах.

— Нет, я, пожалуй, в другой раз.

— Не думай о нем слишком плохо, Дэн. Он, конечно, был негодяем, но намеренно никому не делал зла. — Девушка повернулась, готовая уйти.

Черт побери, что это могло значить?

— Ну, пока, Эми. Будь осторожней.

— Смешно, но я хотела тебе сказать то же самое.

Как только она скрылась в баре, Логан резко повернулся и окинул взглядом улицу, заполненную народом. Ничего такого. Но, с другой стороны, откуда ему знать?

Было начало вечера, здесь полно хороших магазинов. Парочки, свободные от работы, гуляли. Мужчины расслабили узлы галстуков, женщины переобулись в удобные туфли. Неожиданно для себя Дэн метнулся в книжный магазин.

По крайней мере, здесь он в полной безопасности. Но вдруг он вспомнил о Георгии Маркове, болгарском диссиденте, убитом кагэбэшниками в Лондоне. Он много читал об этом деле, про то, как на автобусной остановке его ткнули зонтиком. Они использовали в наконечнике рецин, выделенный из растения лектин, это практически невозможно определить традиционными методами судебной медицины. Что же, размышлял он, они могли использовать против Рестона?

И чем Атлас его накормил?

— Да всем, чем угодно. Токсины почти исчезнувших растений из флоры Амазонки, спасенные ботаниками, заключившими контракт с институтом для поисков антираковых лекарств, материал очень редкий и ядовитый настолько, что миллионная доля миллиграмма способна убить, не оставив малейших следов.

Он прекрасно знал, что для институтских шишек эти соединения доступнее, чем для службы разведки любого правительства на земле.

Логан быстро вышел из магазина, его машина все еще стояла в подземном гараже возле Национального архива, и, когда такси подбросило его ко входу в гараж, он быстро, не оглядываясь, побежал к машине.

Сев за руль, попытался собраться с мыслями. Сумасшествие!

Может, и правда — это состояние его ума? Но вдруг он понял, что делать.

Ему понадобилось не больше двадцати минут, чтобы доехать до дома Сефа Шейна в Арлингтоне. Остановившись перед большим Тюдором, он увидел красный «ренджровер» Шейна, машину, которая никак не подходила хозяину, но являлась источником его невероятной гордости.

Направившись к дому, Логан еще ничего не придумал. Зачем он сюда приехал? Для честного объяснения? Для какой-то поддержки?

Он все еще рассуждал об этом, когда Элис Шейн открыла дверь и застыла от страха.

— Сеф! — закричала она. — Сеф! Иди сюда!

— Черт побери, что случилось? — услышал Логан. — Я занят!

Через несколько секунд он появился в дверях в потрепанных брюках и рабочей рубашке с молотком в руке. Увидел Логана — отпрянул, но быстро пришел в себя.

— Логан, ты просто дерьмо!

Логан вдруг почувствовал сомнение.

— Мне нужно знать, что происходит, — сказал он, стараясь держать себя в руках.

— С тобой? — ответил Шейн. — Да судя по твоему виду, ничего особенного.

Он презрительно рассматривал своего гостя.

— Даже и не думай, что я приглашу тебя войти. Тебя никто сюда не звал.

С вызывающим видом Логан оттолкнул его локтем и прошел в дом. А потом повернулся.

— Что случилось с Рестоном?

— Ты злоупотребляешь гостеприимством, Дэн Логан, — мягко заметил Шейн. — И вид у тебя предурацкий.

— Что случилось с Рестоном? Что они ему дали?

— Рестон в конце концов понял, что он ничтожество и с этим ничего не поделать. Вот и все. Он принял меры. — Шейн хмыкнул. — Без него нам лучше, чем с ним.

— Почему вы убиваете моих лабораторных животных?

— Убиваем твоих лабораторных животных? — Шейн громко захохотал. — Ты ошибаешься, Логан! Ты сам убил их. Что у тебя с головой? Опять ты все усложняешь.

Логан взорвался.

— Твою мать! — заорал он. — Вы говорите, что ваша цель — помогать людям! Да вам никакого дела нет до людей. Только до себя!

— Ну и что? Ты лучше на себя посмотри. Тебе-то явно нет никакого дела до себя.

Шейн и его самодовольная улыбка — это уж чересчур. Логан сделал рукой выпад, выбив молоток у него из рук, и прижал к двери.

— Ты сволочь, — Логан тяжело дышал. — Ты губишь людей, не задумываясь ни на секунду.

Притиснутый к двери, Шейн все еще улыбался.

— Неправда. Я только гублю самых привлекательных. — Он посмотрел Логану прямо в глаза. — Что ты намерен делать, Логан? Избить меня? Ты потерял контроль над собой. Ты хуже, чем проигравший. Ты слабак.

Пальцы Логана впились в плечи Шейна. Тот поморщился. Но голос его не дрогнул.

— Да смирись уж, Логан. У тебя просто не хватило ума.

— Ты, сука, прекрасно знаешь, что соединение Q работает.

— Боже мой, — поддразнивал его Шейн, — я никогда не думал, что мое суждение может быть таким…

— А почему же ты тогда им так интересуешься? Почему Стиллман преследовал Рестона?

— Ты выжил из ума, Логан. Ты маньяк.

Логан сильно встряхнул его.

— Говори, черт бы тебя побрал.

— Отвали, — прошипел тот.

Логан отпустил руки.

— Давай катись отсюда, — сказал Шейн, потирая предплечье, — ползи обратно в свою дыру. А мне надо кое-что починить на кухне.

— Я никуда не уйду, пока ты не скажешь мне правду.

— Элис, — вдруг закричал Шейн.

Взглянув наверх, Логан увидел миссис Шейн, стоящую в ужасе на лестнице.

— Позвони в полицию, — велел Шейн. — Лучше в федеральную. Скажи, что тут один псих угрожает правительственному служащему.

Элис метнулась в другую комнату.

— Клянусь, — тихо произнес Логан, — ты не отвертишься.

— Конечно, отверчусь. Кто-то из нас победитель.

Вдруг Логан сильно ударил его кулаком в лицо.

Шейн рухнул на пол, и тонкая струйка крови потекла из носа.

— О’кей, — пробурчал Шейн, намеренно растирая рукавом глаз. — Нечестный удар. Ты и в бою так же честен, как в лаборатории. — И он снова закричал жене: — Элис, скажи, чтобы поторопились. И еще скажи, что у него белый потрепанный «форд», куча дерьмового железа.

Повернувшись, совершенно без сил, Логан вышел. Шейн остался лежать на полу, глядя вслед Логану, отъезжавшему от дома. Потом, с трудом встав на ноги, пошел в кабинет. Неужели в его адресной книге нет телефона институтского фармацевта?

— Да вот он! — Схватив трубку, Шейн набрал номер.

* * *

Кто-то преследовал его! В этом Логан не сомневался. Почти пятьдесят миль от начала шоссе Нью-Джерси, от Делавера до Трентона, фары держались все время на одном расстоянии. Преследователь перестраивался из ряда в ряд, как и он, точно так же переключая скорости.

Выехав на пандус и остановившись, он не вышел из машины, а просто сидел и ждал, глядя в зеркало. Ничего, кроме нескончаемого потока машин, выныривавших из ночи и снова нырявших в ночь.

Посидев минут десять, он дал задний ход и снова выехал на шоссе.

Он включил радио, чужие голоса успокаивали, хоть это и были репортажи об убийствах. Они хоть немного рассеивали одиночество.

Но, как только он выехал из Нью-Брунсвика, преследователь вернулся. Или — он уже не был уверен — это другая машина. Она ехала за ним десять или пятнадцать минут, но, когда Логан сбросил скорость, желая съехать с шоссе номер 8, тот, прогудев, пронесся мимо, семейный фургончик «вольво».

Господи, да неужели он действительно сходит с ума?

Внезапно Логана озарило: в последние два дня он спал по четыре-пять часов. И это просто реакция. Его охватила жуткая усталость.

Может, остаток ночи провести в мотеле? Ну уж нет. До города полтора часа. И потом — для чего облегчать им задачу?

Остаток пути он несся по правому ряду, выдавая пятьдесят пять миль в час. Оставив машину на стоянке, поймал такси и был дома в час тридцать.

Красная лампочка сбоку от кровати сообщала, что ему оставлено одно сообщение на автоответчике. Он не удивился, услышав голос Переса.

— Эй, Логан? Ну что ты со мной вытворяешь, старик? Дай о себе знать, как только вернешься. Немедленно. Не важно когда.

Скинув туфли, Логан упал на кровать. Интересно, который час теперь в Италии? Но, прежде чем успел вычислить, уже спал.

В этот самый момент Сеф Шейн, наоборот, пребывал в сильном возбуждении. Глаза его бегали от одной истории болезни к другой. На каждой аккуратно наклеен ярлычок и черным написано: Роум, Кобер, Уильямс, Дитц.

Он снова вчитался в результат вскрытия Дитц, почти идентичный Уильямс и Роум: «Скоротечный печеночный некроз… плевральное излияние… перикардиальная тампонада…»

Каждая из этих женщин умерла внезапно, за несколько часов перейдя от сравнительно нормального состояния к полной физиологической декомпенсации. Их печень вдруг прекратила работу, легкие перестали функционировать, сердце ослабело до безнадежности. А что с Кобер? У нее была позитивная реакция, как и у других? Но почему в ее случае не пошел такой разрушительный процесс?

Он улыбнулся про себя. Очень плохо, что она не умерла. Тогда бы у него был отчет о вскрытии и он мог бы сравнить.

Шейн внимательно изучил все истории болезни.

Все похожи. Кобер не пропустила ни одного вливания. У него было над чем поразмышлять, если бы она пропустила. И доза у нее не была меньшей: как и остальные, она получила полный курс соединения Q. Два грамма каждые две недели в течение четырех месяцев.

Лениво он листал историю болезни Кобер. Потом в третий раз вытащил снимок. Подержал на свету. Восемь снимков пациентки. Гомогенная печень занимала почти целиком один снимок. На следующем он увидел верхний полюс левой почки, ворота почки, выемку, куда входили и откуда выходили кровеносные сосуды. Потом… минуточку. А это что? А где же верхний полюс правой почки?

Быстро Шейн вернулся к заметкам, сделанным после первого обследования. Вот оно, подтверждение. У этой женщины только одна почка.

Шейн отложил историю болезни и откинулся на спинку кресла. На первый взгляд — ничего особенного. На самом деле — как раз наоборот. Как и многие лекарства, соединение Q очищалось почками. Поскольку одной не было, значит, Кобер получила больше лекарства, чем другие. А не меньше. И, если бы оно оказалось таким токсичным, как они решили, она умерла бы раньше других.

Он закинул руки за голову и закрыл глаза. Начиналось самое интересное.

Он еще не мог сформулировать ответ, но близко подходил к этому.

* * *

Логан проснулся, как от толчка. Телефон прозвенел у самого уха. В темноте он нащупал трубку.

— Боже мой, Рубен, дай же поспать. Который час?

Но на другом конце провода стояла тишина.

— Рубен?

И он услышал, как кто-то повесил трубку.

Сон ушел. Он набрал номер Переса и разбудил друга.

— Дэн? — прохрипел тот сонным голосом. — Ты вернулся?

— Очень поздно.

— А чего ты только сейчас звонишь?

— Рубен, слушай, творится что-то странное. — Неожиданно пришла мысль: а если телефон прослушивается? — Подожди, сиди на месте.

— А куда я денусь?

Логан швырнул трубку, побросал веши в дорожную сумку и выскочил за дверь.

— Рубен? — повторил он через десять минут из телефона — автомата.

— Логан, ты отравляешь мне жизнь.

— Сиди дома, я еду.

Он вскочил в отходящий поезд и поехал через Канал-стрит вместе с первыми утренними пассажирами, отгородившись от них газетой «Нью-Йорк таймс».

Поездка до 201-й улицы заняла у него не меньше получаса. Еще не было семи, когда он нажал на кнопку звонка в доме Переса и снова разбудил его.

— Слушай, Рубен, мне, конечно, жаль, — он глядел на друга, стоя в маленькой гостиной, — я знаю, какой это напряг для тебя.

В дальнем углу скреблись крысы в клетках. Недельные опухоли были видны даже с того места, где стоял Логан. Через несколько дней они должны ввести им лекарство. Перес в банном халате сидел в кресле и смешно тер глаза ладонями.

— Ну, что теперь?

Коротко Логан рассказал ему, что было в Вашингтоне.

Рубена беспокоил резкий эмоциональный спад Логана, происшедший буквально за два дня.

— Слушай, Дэн, — сказал он мягко, когда тот закончил, — я просто хочу, чтобы ты подумал, что такое ты говоришь. Ты только вдумайся. — Он помолчал, подыскивая слова. — Смотри, я тебя выслушал. То, что тебе наплела подружка Рестона, тебя испугало. Но вспомни, в каком она состоянии. Парень, которого она любила, покончил с собой.

Логан затряс головой.

— Нет-нет, ты не знаешь этих людей, Рубен.

— Так это же, черт побери, Американский институт рака, Дэн! Они ничего такого не делают. — Он умоляюще протянул ему руку. — Неужели ты не понимаешь, что натворил? Ты избил Сефа Шейна!

— Потому что он часть их. И такая же змея, как и все они.

Парень явно нуждался в помощи, лучше всего психотерапевта.

— Слушай… — Рубен со вздохом поднялся, — мне надо собираться на работу. И, кстати, тебе тоже.

— Не думаю, Рубен. Сегодня нет.

— Бог ты мой, Логан! Тебе же нужна эта работа! Даже у Северсона может лопнуть терпение.

Но Логан сидел как пришитый.

— Ты не против, если я останусь у тебя? Ну просто на несколько дней?

Перес исчез в спальне и вернулся с ключами.

Бросил их Логану.

— Твое дело. А шмотки?

Логан кивнул в сторону дорожной сумки.

— Я спешил, но прихватил кое-что.

— Старик, у тебя нет других друзей? — Рубен устало покачал головой. — Давай ключи от твоего дома. Я заскочу после работы, возьму все необходимое.

* * *

Прошло полчаса, как ушел Перес, и Логан решился. Пошарив в кармане пиджака, он не нашел листка бумаги со своими вчерашними записями. Но здесь есть телефонная книга. Форсшайм Г., 802, Запад, 190-я улица. Отсюда одиннадцать кварталов.

Логан принял душ, переоделся в джинсы и рубашку с короткими рукавами и решил пешком спуститься вниз по Бродвею, затем подняться по пологому склону. Он увидел здание в двенадцать этажей, напротив старый дом. Имена на пластинке у входа отражали, как менялось лицо микрорайона. Почти поровну немецких евреев и испанцев и лишь пара русских.

Форсшайм, квартира 3С. Он нажал на кнопку звонка, подождал.

— Да?

— Мисс Форсшайм?

— Да.

И что дальше?

— Меня зовут доктор Даниэл Логан. Я знаю, это может странно звучать, но я ищу…

— Пардон?

Чувствуя себя дураком, он закричал:

— Я пытаюсь найти одного человека по имени Накано…

Он услышал, как положили трубку и выключился домофон.

— Черт, — пробормотал он и скова нажал на кнопку. Еще раз. И еще.

Какая-то дама — обитательница дома, наблюдая за ним и слыша его бормотание, торопливо вставила ключ и быстренько скрылась за дверью из зеркального стекла, позаботившись, чтобы никто за ней не прошмыгнул.

— Черт побери! — сказал Логан громко и готов был уже уйти, как через стекло увидел открывшуюся дверь лифта.

К нему шла женщина лет шестидесяти с небольшим, в мешковатом домашнем платье, но такая красивая, каких он никогда раньше не видел. Смоляные блестящие волосы, гладкое лицо, черные, слегка раскосые глаза. Когда она подошла ближе, он вгляделся внимательно в эти удивительно яркие глаза.

Дэн понял все еще до того, как она открыла дверь.

— Он был моим отцом.

Через двадцать минут Логан сидел на стареньком потертом диване, перед ним на низком столике стояла чашка чая, а она рассказывала историю своей жизни. Ей было года два, когда она приехала в Америку с тетей и дядей, младшим братом матери. Предполагалось, что ее родители приедут позже.

— Но родители мамы, мои бабушка и дедушка, были слишком старенькие и не захотели ехать. И с ними кто-то должен был остаться. Я думаю, они не ждали ничего ужасного — ведь мой отец не еврей.

— И потому не так опасно оставаться?

— По-моему, никто и не думал, что может все так плохо обернуться.

Казалось, она вот-вот заплачет.

— Но мне в общем-то повезло. У меня были тетя и дядя. Они меня удочерили, и я не осталась одна.

Тетя умерла в прошлом году, я ухаживала за ней до последнего дня.

Логан оглядел комнату: занавески на окнах, много домашних растений, фотографии в рамках. Его взгляд задержался на маленьком портрете в металлическом обрамлении на подоконнике. Человек восточного типа, в очках, лицо серьезное.

— Это он?

— Да. — Женщина улыбнулась. — У меня есть и другие снимки, где он не такой строгий. А на одном он даже играет со мной. Когда стало ясно, что они не смогут выехать, они прислали альбом.

— Он был очень одаренный человек, — сказал Логан, пытаясь направить беседу в нужное русло.

— А вы хотите посмотреть фотографии?

— Конечно.

— Я держу их прямо здесь. — Она потянулась к полке и взяла альбом в выцветшем тканевом переплете.

Едва открыв его, Логан сразу же перенесся в другое время, во Франкфурт догитлеровской Германии. Утраченный мир служил фоном для многих черно-белых кадров. Маленькие изящные магазинчики, ухоженные скверы, мирные улицы. На первом плане — молодая семья. Иногда Микио Накано снимался в строгом костюме, деловой и серьезный, иногда — озорной и простодушный. А женщина, сидевшая сейчас перед Логаном, была упитанным младенцем. И еще — смугловатая хорошенькая молодая женщина.

— А как звали вашу маму?

— Эмма. Правда, красивое имя?

Было ясно, что для нее это важно до сих пор.

— Очень.

— Она давала уроки игры на фортепиано. Вы это знали? Кстати, так они и встретились. Несмотря на свою занятость, отец решил учиться музыке. — Она рассмеялась. — Я знаю все до мелочей. Моя мама прислала свой дневник. Хотите посмотреть?

— Посмотрел бы.

Похоже, любые мелочи из жизни этой семьи его привлекали.

— В общем четыре тетрадки. Мама записывала буквально все. — Она подошла к стенному шкафу и открыла дверцу.

Следующие четверть часа он листал страницы, исписанные летящим почерком. Она следила за ним.

— Замечательно, — сказал наконец Логан, осторожно гладя тетрадь. — Какая ценность. — Он помолчал. — А ваш отец не вел дневник?

— Отец? — Она покачала головой. — У него не было времени.

— Я имею в виду рабочий дневник.

— Ах, ну, в общем-то, есть что-то вроде журнала.

Она встала и снова подошла к стенному шкафу.

— Я в нем ничего не могу понять. Цифры, буквы. — Она привстала на цыпочки и сняла коробку с доверху забитой полки. — Думаю, здесь. Да-да. Вот.

Она держала тетрадь, похожую на те, в которых Логан писал в школе.

— Я надеюсь, вы извините меня за беспорядок. Но я всегда нахожу то, что ищу.

Она подала ему тетрадь. Осторожно, точно археологическую ценность, Логан открыл ее. То, что он увидел на первой же странице, заставило его задрожать. Точная формула соединения, с которым работал Логан.

— Надеюсь, вы найдете здесь что-то полезное.

Логан листал страницы, пробегая глазами короткие записи — три-четыре на каждой. Некоторые сопровождались химическими формулами, комментариями и датами.

В записях отражалась эволюция размышлений блестящего ученого, по мере того как он пробирался к своей цели. Более двух десятилетий! Он решал такую сложную проблему, которую трудно было даже представить.

Возбужденный, со страхом, Логан заглянул в конец тетради. Последние страниц двадцать оказались пустыми, но на той, где кончались записи, значилось: «Соединение получено!»

Логан быстро перевел с немецкого: «Оно работает!» Стояла дата — 26 октября 1938 года. За две недели до страшной ночи погрома. Хрустальной ночи.

— Вы не против, если я возьму тетрадь? — спросил Логан, пытаясь сохранить внешнее спокойствие.

На ее лице появилась озабоченность.

— Но она мне очень дорога…

— Я понимаю. Конечно. — (Как бы ей объяснить?) — Просто я думаю, вы должны знать, что ваш отец проделал замечательную работу.

— Правда? — Она вся засветилась. — Приятно слышать.

— Мне на день или два. Снять копию.

Он стал рыться в пиджаке.

— Я оставлю вам свои права, кредитные карточки…

Она вдруг рассмеялась, расслабившись.

— Да не беспокойтесь. Возьмите. Я просто никогда не думала, что кто-то когда-то может этим заинтересоваться.

* * *

Любого другого подобная конфронтация испугала бы, но Сеф Шейн ею наслаждался. За долгие годы работы в институте у него никогда не было такой потрясающей возможности и, он уверен, никогда и не будет. Ему надо вытянуть из нее все, что можно.

— Слушай, Стиллман, — сказал он, входя в кабинет противника без объявления, — что-то давно тебя не видел.

Грегори Стиллман поднял глаза от листа бумаги и невольно усмехнулся.

— Черт побери, кто тебя сюда впустил?

— Да вот просто стало интересно, чем это ты занимаешься.

Он заметил, как Стиллман торопливо прикрыл рукой лист.

— Поговорим как коллега с коллегой.

— Убирайся к чертям! — Стиллман нажал кнопку селектора. — Марта! — Ответа не было. — Марта, черт тебя побери!

— Мне кажется, она внизу, в кафетерии, — невинно сообщил Шейн. — Я только что ее там видел. — Он сел. — Итак… Не хочешь ли сказать мне, над чем ты сейчас работаешь?

Стиллман поднялся.

— У меня нет настроения терпеть твои идиотские выходки, Шейн. — Он направился к нему. — Убирайся отсюда!

— Ну, может, конечно, это не тот вопрос, но я хочу тебе его задать. Кого ты сейчас лечишь соединением Q?

Стиллман остановился, теперь он был не столько зол, сколько сбит с толку.

— Что?

— Да вопрос-то простой. Я внизу посмотрел фармацевтические отчеты. Ты как будто взял пятнадцать граммов этого лекарства? Для кого?

— Естественно, для исследовательских целей. — Но Стиллман не сумел произнести это достаточно убедительно. — Я же никогда не отрицал, что оно как-то действует.

Шейн хмыкнул.

— Не держи меня за идиота, — посоветовал он, и его голос приобрел опасный оттенок. — Ты можешь делать что угодно, понял? Но не делай из меня дурака. Мы говорим о пятнадцати граммах. Скольким же ты мышам собирался ввести эту дозу? Сотням тысяч, что ли?

— Шейн, это самое безответственное подозрение…

Шейн долго молчал, словно обдумывая что-то.

— А ты знаешь, что считает Логан, — начал он почти тоном заговорщика. — Он считает, что ты убил его лабораторных животных, что ты отчаянно хотел дискредитировать его исследование и отравил их!

— Ты что, Логана на меня вешаешь? Этого типа, подменившего данные?

Шейн решительно кивнул.

— В общем ты прав, не важно, кто убил подопытных животных. — Он улыбнулся. Невозможно было заподозрить, что он действует интуитивно. — А вот что касается женщин?

— Что? Какого дьявола…

— А ведь с новым ядом это так просто, Грег. Что это — хризантетоксин, разрушающий печень? Всего-то и надо было ввести тысячную долю микрограмма.

Стиллман вернулся на свое место, горько усмехаясь.

— Соединение Q убило тех женщин, Шейн. И факт этот установлен. — Он горько усмехнулся.

— Нет, Грег, соединение Q не обладает такой токсичностью. И ты это знаешь. Почему же ты тогда хочешь использовать шанс и накормить им кого-то еще?

Стиллман заколебался, лицо его вдруг утратило все краски.

В самую точку!

— Я даже не стану тебе отвечать, — вымолвил наконец Стиллман.

— А ты уже ответил. — Шейн уверенно улыбнулся. — Должно быть, оно для тебя много значит, если ты так беспокоишься. Насколько я понимаю, ничто из обычных средств не сработало, так? Эффективность твоего лекарства равна нулю. Соединение Q может и победить, и проиграть. С ним могут возникнуть проблемы. Но оно, по крайней мере, действует.

— И на кого ты хочешь вывалить весь этот мусор?

— А вот ты посмотри историю болезни Кобер, Грег. У женщины только одна почка…

— Какое мне до этого дело?

— Это значит, что ее организм получил соединения Q больше, а не меньше. И лекарство ее не убило. А может, и спасло. И оно помогло ей бороться с токсином.

— Ты псих, Шейн! У тебя бред. Ты понимаешь, что несешь?

— Ладно, Грег. Я знаю: у нас три покойницы, и не соединение Q отправило их на тот свет. У меня чисто профессиональный интерес. Ты тот же токсин использовал на Рестоне? Эта сволочь сильно хвасталась, правда?

— Боже мой! — И, всплеснув руками, Стиллман плюхнулся в свое кресло.

Шейн и вообразить никогда не мог, что придет время и он увидит своего противника таким беспомощным и уязвимым. Сейчас он решил добить его.

— Ну ладно. Не хочешь мне сказать. Но его похоронили совсем недавно. С неделю, да? И почему бы не эксгумировать тело и не провести исследование?

— Шейн, слушай. У нас столько проблем. И у тебя, и у меня. Ну что ты сейчас пытаешься со мной сделать? Мы оба занимаемся одним и тем же. Мы оба ищем способ лечения рака.

— Я думаю, сейчас ты теоретически рассуждаешь, да?

— А ты что собираешься сделать? Разрушить институт? Я уж не говорю, что не услышал от тебя ни слова правды. Все чушь! Но я уверяю тебя, если ты будешь продолжать начатое, именно этого и добьешься. Ты собираешься к чертовой матери отправить все то, ради чего мы работали. И позволь мне сообщить — ты занялся этим не в лучшее время.

Шейн подался вперед.

— Да? А почему?

Стиллман закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Ну что ж, Грег, давай, — мягко настаивал Шейн, — давай, выкладывай. Я же все равно все разнюхаю. Ты сам знаешь.

Стиллман смотрел на него с совершенно несчастным видом, потом взял со стола папку и протянул ему.

* * *

Вот уже четыре часа подряд в гостиной Переса Логан не поднимал головы от журнала Накано. Голова была ясной от возбуждения. Он никогда не отличался особенной религиозностью, но сейчас, кажется, мог бы сказать, что такое воспарение духа. То, что он держал сейчас в руках, являлось для него святыней. Это работа всей жизни самого замечательного ученого, чьи труды он когда-либо изучал. И данный труд бесценен для человечества.

Звонок телефона испугал его.

— Логан, надеюсь, ты еще не сжевал ковры?

— Рубен, где ты?

— Я у тебя. Что тебе захватить?

Но ему было все равно.

— Не знаю. Что-нибудь на несколько дней.

— Хорошо, — устало ответил друг.

— Да, привези мне немецко-английский словарь. Он на полке, рядом с диваном. — Логан спотыкался при переводе некоторых записей Накано.

— Зачем?

— Пожалуйста! Я тебе все расскажу, как только ты появишься.

— Да. Вот словарь. Он похож на беременную бабу. Логан, у меня и так рук не хватает, чтобы захватить твое барахло.

— Возьми такси, я заплачу. И, пожалуйста, скорее!

Логан положил трубку и вернулся к записям. Его интересовали все детали. Именно они давали полное представление о том, как совершенствовалось соединение, проходя путь от теории к практике. Он видел, как Накано шаг за шагом шел к успеху. И как неохотно расставался с идеями, являющими собой общеизвестный факт, как привносил новые, на первый взгляд, абсолютно невероятные.

Логан понял — Накано поначалу полагал, что токсичность связана с длиной полимерного моста. Он верил в это двенадцать лет. Но позже с разочарованием понял, что проблемы совсем в другом. В расположении частей молекулы. Но даже после этой догадки понадобилось десять лет, чтобы дойти до конца.

Логан изучил последнюю серию структурных формул особенно тщательно. Все, что требовалось, это слегка переставить сульфонатные группы в голову и в хвост модулей соединения Q. Соединение Накано в общем открывало изомер соединения Q. В его химической композиции было точно такое число атомов, но части организованы немного по-другому.

Суть заключалась в том, что если молекулу вообразить колодой карт, то при определенном трюке карты должны лечь в нужном порядке. Логан и сам вынужден был вынуть несколько карт из расклада. Он мог продолжать свое занятие сотню лет, а может, и тысячу, но так и не получить верный результат.

В замок вставили ключ, он поднял голову.

— Ну, — объявил Рубен, держа в каждой руке по сумке и словарь под мышкой, — можешь называть меня бродягой с Вашингтон-Хейтс.

— Рубен, иди сюда. Я тебе кое-что покажу.

— Может, ты дашь мне закрыть дверь, в конце концов?

Но только он захлопнул ее и направился к дивану, как раздался тяжелый топот и в дверь забарабанили.

— Какого черта! — воскликнул Перес и двинулся за бейсбольной битой, стоявшей в углу.

В панике Логан захлопнул тетрадь и сунул ее под диванную подушку.

Дверь отлетела, выбитая одним из четверых здоровенных верзил, ворвавшихся внутрь. Трое из них были с пистолетами.

У одного блеснуло что-то вроде бляхи.

— Федеральная полиция. Кто тут Логан?

— Покажите-ка нагрудный знак, — потребовал Перес. — Почему вы не в форме?

— Заткнись! — рявкнул тот. Логан заметил, что главарь держал в руке маленькую фотографию. Точно такую, как приклеена на институтском пропуске.

— Это я. — Он все воспринял, как неизбежность. — Это я.

— А это кто?

— Это мой друг, он посторонний человек.

— Он тоже поедет, — последовала команда.

— А с этими что? — Он ткнул пальцами на крыс.

— Забирай.

Обоих вытолкали из квартиры и повели вниз по лестнице к двум машинам с работающими двигателями.

— Я ошибся, старик, — крикнул Перес, прежде чем их запихнули в машину. — Я был идиотом.

Логан не успел ответить: Рубен в ту же секунду исчез в «вольво». «Нет, — горько подумал он. — Это целиком моя вина. Я идиот».

Его положили на пол машины, чтобы не было видно снаружи.

— Мой друг ни при чем, — повторил он. — Он ничего про это не знает.

Но он ничуть не сомневался — если они готовы прикончить его, чтобы украсть соединение Q, то и Перес попадет под перекрестный огонь, у него нет шансов.

— Не беспокойся об этом, — сказал старший. — Успокойся.

— А как вы меня нашли? — Он пытался убедить себя, что в этих людях есть что-то человеческое, что они способны поддержать разговор.

— Извините, доктор, никаких разговоров. Таковы указания.

Во всяком случае, ответ ясен. Он пытался догадаться, куда они едут.

Следующие минут тридцать пять — сорок все молчали. Пытаясь хоть что-то увидеть в окно, он определил, что они едут по мосту Джорджа Вашингтона и теперь направляются в Нью-Джерси. Машина остановилась, ему помогли выйти, и он удивился, оказавшись на краю сельского аэропорта. Его быстро подталкивали к самолету, по тропе, и через несколько мгновений они уже парили в небе.

И снова ему не разрешили смотреть в окно, и это поразило Логана своей полной бессмысленностью.

— Я знаю, куда мы летим, — заметил он тихо. Ответа не последовало. — Ну, по крайней мере, дайте мне получить удовлетворение от сознания собственной правоты.

Ни звука.

— К черту! — заорал он, собрав все остатки дерзости. — Пошли вы все к черту!

Они приземлились на таком же летном поле. Судя по ландшафту, понял Логан, это Вирджиния. Его снова заставили лечь на пол другой машины. «Бьюик-седан».

— Извините за неудобства, — сказал главный, впервые заговорив после Нью-Йорка. — Мы тут ни при чем.

Но теперь Логан, пребывая в полном отчаянии, отнесся к его словам, как к попытке оправдаться. Он никак не мог принять все происходящее как неизбежность.

— Знаешь, козел, меня везут черт-те куда, мне не до комфорта.

Следующие полчаса стояла гробовая тишина. А потом кто-то из них похлопал Логана по плечу.

— О’кей, теперь вы можете сесть.

С трудом Логан повернулся в тесноте машины, и две пары рук помогли ему устроиться на заднем сиденье.

— А почему, — спросил он, снимая с себя их руки, — вы не хотите, чтобы я увидел место, куда…

И тут он замер на полуфразе с отвисшей челюстью.

То, что возникло перед ним, привело бы в замешательство кого угодно.

Он ничего не мог понять. Они просто проехали в ворота и направились к дорожке, ведущей к впечатляющему зданию.

— Это?..

— Да, сэр, конечно. Белый дом.

Они остановились у Восточного входа и помогли Логану выйти из машины.

— Я еще раз прошу прощения за неудобства, доставленные вам, сэр, — повторил главный. — Поскольку было опасение, что вы можете уклониться от поездки, а наша задача была доставить вас сюда как можно скорее, пришлось прибегнуть к такому методу. Надеюсь, вы понимаете.

Он сел обратно в машину, и они укатили. Сейчас же другой мужчина возник рядом с Логаном.

— Вот сюда, пожалуйста, доктор. — Он повел его внутрь, а потом вверх по узкой лестнице.

— Извините, — сказал Логан. — Но здесь же…

Тот кивнул.

— Да, жилые помещения, сэр. Следуйте за мной.

Он провел его вниз по длинному коридору, постучал в дверь почти в самом конце.

— Войдите, — раздался знакомый голос.

Сопровождающий открыл дверь и отступил в сторону, пропустив Логана вперед.

Там, в гостиной, его ожидали Кеннет Маркелл, Реймонд Ларсен и Сеф Шейн!

Логан был более чем удивлен. Он молча уставился на них.

— Доктор Логан, — приветствовал его Маркелл, как будто присутствие всех здесь собравшиеся — самое обычное дело.

Вдруг в его сознании возникла мысль — он же все еще в майке и джинсах! Логан скрестил руки на груди.

— А что я-то здесь делаю?

— У нас возникла ситуация… — начал Маркелл.

Логан повернулся к Шейну.

— Зачем я здесь?

— Эй, — ответил Шейн с широкой улыбкой, почти располагающей, — меня не спрашивай. Я здесь просто работаю.

— Ситуация, — повторил Маркелл, — и нам пришло в голову, что вы могли бы помочь ее разрешить. У миссис Риверс рак, не поддающийся химиотерапии. И, боюсь, на очень плохой стадии.

— Первая леди? — Мысли Логана запрыгали. Похоже, да, конечно, его застигли врасплох. Ему нравилась Элизабет Риверс. Он голосовал за ее мужа. И то, что говорил Маркелл, означало, что она обречена. Они пытались использовать всю химию, какую могли, но ничто не сработало.

— Очень сожалею.

— Но она хотела бы попробовать какую-то альтернативную терапию, которую мы сочтем возможной. И президент согласен. Ситуация совершенно отчаянная.

— Мы понимаем, — добавил Шейн, — ты продолжал работать над соединением Q.

Логан переводил взгляд с одного на другого.

— А откуда вы знаете?

— Ну, вы же понимаете, доктор, наше дело — следить за такого рода вещами, — ответил Маркелл. — Это часть того, за что мы отвечаем.

Так вот оно что! Тут замешан не один Стиллман. Все эти сукины сыны! Эти чудовища! Однако вместо гнева, который, как он чувствовал, закипает, он испытывал сейчас чистую радость.

— Да, конечно, я же почти забыл, как ведется работа в институте.

Логан подождал реакции на свое провокационное заявление, а потом улыбнулся — все промолчали. Итак, это правда. Он им нужен. Сейчас он контролирует ситуацию. У него власть над ними.

— А где мой друг? Забрали и моего друга тоже.

— С ним все в порядке. Конечно, мы привлекли службу безопасности. Мы не хотели, чтобы полиция или пресса совали нос. Они ничего не должны знать.

Логан кивнул.

— А разве не должен здесь быть еще кое-кто?

— А кто? — спросил Маркелл, изображая полную невинность.

— Доктор Стиллман. Или он выступил против того, чтобы меня пригласили?

Маркелл кивнул на Шейна, который, казалось, тает от удовольствия, слушая такой вопрос.

— Доктор Стиллман оставил наш институт ради нового поля деятельности. Он принял предложение стать директором Юго-Западного регионального ракового центра в Финиксе. Это далеко, ведь правда, Логан? Доктор Стиллман сперва был лечащим врачом первой леди. К несчастью, он не согласился с нашим новым курсом. Но мы расстались на прекрасных условиях. Я не думаю, что это отрицательно скажется на нашем институте.

Все это время Ларсен сидел в углу с таким видом, будто ничего большего не хотел, как исчезнуть, раствориться в воздухе. И Логан намеренно повернулся в его сторону.

— А как насчет вас, доктор Ларсен? Вы согласны с таким поворотом дела?

Ларсен с тревогой посмотрел в сторону Маркелла.

— В общем-то я в этом деле человек новый. Но да. Я считаю этот вариант вполне приемлемым.

— Да неужели? Вы хотите сказать, что передумали насчет соединения? И насчет меня? И может, вы даже хотите извиниться?

С несчастным видом Ларсен заерзал на стуле.

— Я всегда за то, что на пользу Американскому институту рака, — ответил он сдержанно. — В этом заключается моя политика. Как всегда.

— Но это не то, о чем я спрашиваю. Вы разве забыли о наших отношениях?

— Доктор, — вклинился Маркелл, — разве это так необходимо? Бывает, иногда приходится отбросить в сторону личные чувства в интересах общего блага.

— Знаете что? — вдруг заговорил Шейн, обняв молодого человека за плечи. — В данном случае Логан имеет преимущества, и мы это понимаем. Вы, — указал он на Ларсена, — отнеслись к нему, как к дерьму. И, если он хочет, чтобы вы попресмыкались чуток, я, к примеру, не могу его осудить за это. — Он миролюбиво улыбнулся коллегам. — А почему бы вам не дать мне несколько минут поговорить с доктором Логаном наедине?

Маркелл кивнул.

— Ну конечно!

Шейн провел Логана в смежную ванную комнату и закрыл за собой дверь.

— Здорово! — Он засмеялся и большим пальцем ткнул в сторону комнаты, из которой они только что вышли. — Я наслаждаюсь не меньше твоего. — Он потер челюсть. — И уж гораздо больше, чем в последнюю встречу с тобой.

— А как это случилось? — холодно спросил Логан.

Шейн пожал плечами.

— Как? Разве я тебе не говорил, что я на твоей стороне? И вот теперь мы оба снова в седле. — Он понизил голос. — Ты знаешь, что в этом случае самое хорошее? Предложение беспроигрышное. Если она прореагирует на лекарство, мы, сам понимаешь, получаем дивиденды. Если она умрет, то Стиллмана загонят туда, где бизоны гуляют. И он будет виноват. Тебе надо осмотреть ее. Она так слаба, что едва может двигаться. Этот сукин сын напрасно потратил пять месяцев на совершенно бесполезное лечение.

— И Маркелл поддерживает наш курс?

— А какой у него выбор? Сейчас он в отчаянном положении.

Логан улыбнулся.

— Что ж, хорошо. Давайте вернемся и поговорим о деле.

— Ну как? — спросил Маркелл, когда они вернулись.

— Вы правы. Очевидно, мы должны сделать все возможное. — Логан помолчал и посмотрел на Шейна в упор. — И, конечно же, я сам хочу возглавить свою команду.

Шейн побледнел. Впервые за время общения с ним Логан увидел, что и он способен потерять дар речи.

— Понимаю, — согласился Маркелл.

— Я соберу своих людей, начиная с доктора Комо и Рубена Переса.

— Конечно. Кого захотите и кто вам нужен.

— А как насчет Управления по контролю за качеством? Мы же будем работать с соединением, которое еще не опробовано.

Маркелл отмахнулся.

— Это можно уладить. Просто скажите мне, что вам надо и какое количество соединения приготовить. У нас есть люди, которые завтра же его вам доставят.

— Хорошо. — Логан перевел взгляд с Маркелла на Ларсена, а потом на Шейна.

— Спасибо вам, джентльмены. Где я могу переодеться? Я бы хотел осмотреть свою пациентку.

* * *

Прошло почти десять месяцев. Логан присутствовал на приеме в зале большого отеля. Неожиданно чья-то рука легла ему на плечо.

— Миссис Риверс? — удивился он.

— Насколько я помню, вы обещали потанцевать со мной, доктор.

— Да, это один из трюков врачей, когда они хотят встряхнуть своих пациентов. — Он озорно улыбнулся, чувствуя, что несколько пар глаз смотрят на них. — Я не хотел бы вас смущать перед всеми.

— Ну вот, то же самое он и мне всегда говорит, — заметила Сабрина. — На нас никто и не смотрит. Этот парень совершенно не знает, как развлекаться.

— Ну что ж, меня не так легко смутить. Пойдемте. Медленный танец. Не беспокойтесь, я поведу. — Она взяла его за руку и увлекла к танцующим, гости расступались, давая им дорогу.

— А вам стоит потанцевать с ней, — поддразнила она его. — Она здесь самая красивая женщина.

— Итак… — Он решил переменить тему, оглядывая зал. — И как долго вы должны оставаться на каждом таком приеме?

— Кто знает. Я просто делаю то, что мне говорят. Поверьте, семь балов в честь инаугурации не я придумала.

— Во всяком случае, я тоже приношу свои поздравления.

— Спасибо, но мне кажется, и я вас должна поздравить. Похоже, вы сами добились большого успеха.

Он улыбнулся.

— Это правда. — Речь шла о его недавнем назначении директором базового исследовательского центра в престижном Нью-Йоркском раковом институте имени Рузвельта, в котором Сабрина стала директором лечебного отделения.

— Нам приходится довольно много работать.

— Надеюсь, к вам можно обратиться, если возникнет необходимость.

— Конечно.

Логан был рад слышать, как она это сказала. Выглядела она потрясающе. И он ощутил еще большую гордость, потому что ее снимки уже в течение пяти месяцев были идеальными. Но он понимал, как и другие, что с такой болезнью — только испытывать судьбу, думая, что наступило излечение. Через какое-то время ее надо будет очень тщательно обследовать.

— Уверена, вы планируете и дальше работать над этим лекарством.

— Да. Мы должны узнать о нем еще многое. Мне нужно пациентов двести.

— А вы уже оформили патент?

Он улыбнулся.

— Не беспокойтесь, мне можно доверять.

— Во всяком случае, три четверти дохода пойдет дочери Накано. Поверьте, деньги в этом деле не главное.

Элизабет Риверс посмотрела на него внимательно и кивнула.

— Я это знаю.

— Так это я не знаю, как развлекаться? — строго спросил Логан, открывая дверь в номер отеля. — Я? Вы меня с кем-то путаете, мадам.

Сабрина рассмеялась.

— Я согласна, этот способ развлечения ты знаешь.

Он смотрел на нее с нежностью и вожделением. В черном платье от Версаче она выглядела убийственно сексуальной и элегантной.

— Иди сюда.

— Подожди секунду, пожалуйста. Мне надо снять все украшения. Они же взяты напрокат.

Он сбросил пиджак, разулся и рухнул на огромную кровать. Лениво потянулся за дистанционным управлением и включил телевизор.

— Ну, ты готова? Ты сводишь меня с ума.

— А ты уже и так сумасшедший. Но именно за это я тебя и люблю.

Она сняла вторую серьгу и аккуратно положила на бюро.

— Ну вот, готово. — Потом подошла к кровати и упала в его объятия.

Они забылись в страстном поцелуе и уже не слышали сказанных с экрана слов:

— Из авторитетных источников, близких к Американскому институту рака, сегодня стало известно…

Примечания

1

Юппи (англ.) — молодые карьеристы. — Прим. ред.

2

Магическая пуля, отлитая из серебра и обладающая волшебными свойствами; она способна, например, поразить оборотня. — Здесь и далее прим. перев.

3

По шкале Фаренгейта. По Цельсию — примерно 23 градуса.

4

1 фут (треть ярда, 12 дюймов) — 0,3048 метра.

Content

Гарри Стейн
Серебряная пуля

Примечания