Алексей Иванович Слаповский

Поход на Кремль. Поэма бунта

1

У поэта Димы Мосина вышла первая в жизни книга, напечатанная тысячным тиражом в мелком канцелярском издательстве и оплаченная одним из богатых поклонников Димы, пожелавшим остаться неизвестным. Стихи давно были популярны в Интернете, а вот книги не было.

Друзья Димы решили скинуться и отметить это событие в шикарном ресторане «Три звезды»: уж гулять так гулять. Правда, быстро пожалели об этом выборе: заведение оказалось не по делу пафосное и дорогое. Ладно, наплевать, поэзия выживет везде. Забились в один из дальних зальчиков, поздравляли Диму, читали стихи и его, и свои собственные, если кто тоже сочинял. Читал и Дима. Голос у него был звеняще гулкий, несмотря на субтильную худобу, он закрывал глаза и выл, пел, выкрикивал – в полном самозабвении. Рядом сидела его подружка Тая, шевелила губами, повторяя любимые строки.

Компания выглядела довольно странно на фоне лепнины, позолоты, фальш-дубовых панелей, тяжеловесных портьер из гобеленовой ткани (на ней были наштампованы картинки из парижской жизни позапрошлого века) и розоватенькой кисеи, драпирующей стены там и сям. Дико звучали и слова, которых отродясь не слышали эти стены, им привычней было бы насладиться пением под караоке песен с рифмами «чудеса – небеса», «любви – зови» и «меня – тебя». Возможно поэтому друзья Димы и сам Дима так надсаживались – чтобы истинностью поэзии перебороть пошлость интерьера. Интерьер молчал с высокомерием лакея, вынужденного обслуживать загулявших оборванцев, но, казалось, чем-то, неведомо чем, усмехался, понимая, что победит все равно: вы-то уйдете, а я-то останусь.

А в соседнем зале восседало общество деловых, серьезных мужчин лет сорока-пятидесяти. Голоса Димы и его друзей мешали им вести важные разговоры. Они послали официанта, чтобы тот приструнил крикунов. Официант пошел, его послали обратно с просьбой не мешать празднику поэзии, а если кому не нравится, пусть идет в другое место.

Тогда человек по фамилии Пономарев, из разряда технических организаторов, вскочил, отправился к безобразникам распорядительными шагами.

– Кончай базар! – закричал он как можно грознее.

Дима осекся на полуслове.

Тая осмотрела Пономарева с головы до ног, а потом брезгливо сказала:

– Выйдите отсюда. Продолжай, Дима.

И Дима продолжил.

– Я вам пока нормально говорю! – пытался перекричать Пономарев, но на него зашикали, замахали руками.

Пономарев вышел и, оправдываясь, сказал:

– Молодежь!

– Они что, пьяные, обкуренные? – с социальной строгостью спросил Маркин, сотрудник важной госструктуры.

– Шут их разберет. Стишки читают! – хихикнул Пономарев. Дескать, были бы они нормальные люди, он бы их вмиг укоротил, а с этими что сделаешь?

– А давайте тоже споем! – предложил вдруг Дуплянкин, сентиментальный владелец обширной сети автосервисных мастерских. – «Ревела буря, дождь шумел»!

Он в детстве много раз смотрел фильм «Чапаев», где задушевно пели эту песню, и всегда плакал, когда Чапай тонул.

Но для Челобеева, крупной фигуры из силовиков, даже мысль о соревновании с беспардонными юнцами была оскорбительной.

– Еще чего, – сказал он, доставая телефон. И начал приказывать: – Летягин? Кинь десяток наших парней в «Три звезды», тут молодежь безобразничает!

– Ну зачем сразу так? – благодушно упрекнул главный в этой компании Илья Владимирович Шелкунов. Как долевой владелец «Трех звезд», он заботился о репутации заведения.

– Иначе нельзя, – заверил Челобеев. – Они совсем совесть потеряли. Ничего святого нет совсем. Отцов не уважают, на государство им наплевать. Не поколение, а сплошной брак.

Многие закивали, соглашаясь.

– Нет, но эти, кто приедут, они и нам помешают тоже, – сказал Пономарев.

– Нам все равно пора расходиться, – Шелкунов посмотрел на часы.

Тут же все стали дружно подниматься, прощаться друг с другом и с Шелкуновым.

А через десять минут после того, как важное общество удалилось, к ресторану подъехала машина с крытым кузовом, из кузова выпрыгнули люди в масках, ворвались в зал, где находились Дима и его друзья. В считанные секунды с помощью дубинок и электрошокеров всех привели в послушное состояние и потащили к выходу.

Запихали их в кузов, положили на пол, сели сами на скамьи, поставив ноги на задержанных – для фиксации. И отвезли в ближайшее отделение милиции, где сдали коллегам, сказав:

– Разберитесь.

Те, не спрашивая, в чем разобраться, приступили к делу. Они отобрали у всех документы, деньги и мобильные телефоны. И запихнули молодежь в «обезьянник» со словами:

– Отдохните до утра.

Но Дима, хоть и был поэтом, учился в юридической академии, благородно и утопически мечтая, как положено поэтам, навести порядок в области права. Едва придя в себя, он встал к решетке и начал чеканить голосом отличника:

– Статья двадцать седьмая «Кодекса об административных правонарушениях» Российской Федерации, раздел четыре, пункт пять! Задержанным лицам разъясняются права и обязанности, предусмотренные настоящим кодексом, о чем делается соответствующая запись в протоколе об административном задержании. Что-то я не слышал никаких разъяснений! Далее. Статья двадцать семь-десять-один! Изъятие вещей, находящихся при физическом лице, осуществляется в присутствии двух понятых. Где понятые, я не видел? Где протоколы о задержании и изъятии вещей?

Лейтенант Толоконько и сержант Чихварев переглянулись. Им не раз попадались такие законники. Чихварев поражался их наивности: неужели не понимают, дурачки, что им только хуже? Толоконько же раздражался. И так не дают спокойно работать, начальство замучило требованиями составлять кучу бумаг, нет, и эти лезут – давай им тоже бумажки. Главное – зачем? Если ты виноват, с бумажками или без них, получишь свое. Если не виноват, рано или поздно отпустят безо всяких бумажек.

Милиционеры, не теряя служебного достоинства, молчали, а Дима продолжил читать наизусть кодекс, лез в уши своим резким неприятным голосом, бил казенными словами по милицейским мозгам, и без того уставшим от казенщины.

Толоконько, не выдержав, поморщился, глянул на Чихварева и кивнул в сторону «обезьянника». Чихварев понял, встал, подошел, смотрел некоторое время на Диму, разевающего рот, потом ловким движением выхватил дубинку и между прутьями метко угодил Диме в лоб. Тот вскрикнул и закрыл лицо руками, осел на пол. Все зашумели, завозмущались. Чихварев угостил дубинкой еще нескольких, кого достал, и пошел к своему месту.

– Фашисты! Сволочи! Гады! – кричала Тая, обняв голову Димы.

А тот, как только обрел способность произносить слова, опять начал обличительно вещать:

– Статья один-шесть-три! При применении мер административного принуждения не допускаются решения и действия, унижающие человеческое достоинство!

– Вот именно! – подхватили все.

И загомонили наперебой – все громче и смелее.

Толоконько понял, что, если задержанные так и будут бухтеть, ночь может стать хлопотной.

– Выводи по одному, – негромко приказал он Чихвареву. – А этого законника оставь.

Тот сообразил без лишних объяснений. Пригрозив, что будет стрелять, если кто сунется без спроса, он приоткрыл дверь, стал тыкать пальцем, вызывая.

Каждый выходил, получал свои вещи, у кого что было.

– Иди и жди остальных на улице, – говорил очередному освобожденному Толоконько.

Все шли ждать.

Предпоследней была Тая.

– Я без него не уйду, – сказала она, оглядываясь на Диму, который один остался за решеткой.

– Не бойся, – сказал Толоконько человеческим голосом, – сейчас и его отпустим. Что мы, не понимаем? Просто вас взяли, привезли, мы обязаны были вас немного подержать. А вы сразу фашистами обзываетесь, обижаете.

– Нет, но так тоже нельзя. Мы понимаем, у вас тяжелая работа, маленькая зарплата, но…

Толоконько прервал.

– Иди, иди, а то всю ночь возиться будем.

– А тут нельзя подождать?

– Не положено.

Тая вышла.

Чихварев тут же запер за нею дверь, а Толоконько вошел в «обезьянник».

– Ну? – спросил он Диму. – Что там в кодексе еще написано?

– А то вы сами не знаете… – ответил Дима дрогнувшим голосом: он предчувствовал нехорошее.

– Не знаю и знать не хочу, – сказал Толоконько. – Я знаю одно: ты ко мне попал, и я могу сделать с тобой что угодно. А кодекса никакого, кстати, вообще нет. Ты согласен?

– Он есть! – твердо ответил Дима.

Толоконько, надев перчатку, чтобы не повредить пальцы, ударил его под дых. Не для того, чтобы сразу стало больно, он не спешил, а чтобы перехватило дыхание, чтобы Дима не смог кричать, не мешал бы работать. И чтобы наружу не проникали лишние звуки.

Дима упал, Толоконько начал отделывать его ногами – меткими ударами по мягким местам, чтобы не оставлять слишком очевидных синяков. Чихварев, желая размяться и хоть немного развеять одолевавшую дремоту, тоже присоединился, попинал Диму. Тот лежал, скрючившись, постанывая от ударов. Но не кричал, молодец. Толоконько почувствовал к нему даже некоторое уважение. А то некоторые такой хай поднимают, чуть тронешь пальцем, будто их уже убивают. Никакого мужества не осталось в людях.

– Скажи, что нет кодекса, – предлагал Толоконько, – и я тебя отпущу.

– Есть! – отвечал Дима, считавший, что поэт не может идти против души, ибо это хуже смерти.

– Ну тогда все уйдут, а ты тут лежи до завтра.

Но Дима неожиданно вскочил, закричал:

– Гад!

И бросился на Толоконько, вытянув руки.

Тот даже не ударил его, просто отпихнул, Дима отлетел к бетонной стенке, ударился головой, сполз.

Толоконько ушел из «обезьянника», сходил в туалет, умыл лицо и руки. Вернулся к своему столу. А Чихварев все еще сидел на корточках перед упавшим.

– Ты чего там? – спросил лейтенант.

Чихварев щупал пульс, заглядывал в глаза.

– Похоже, это самое… – сказал он. – Трендец котенку, срать не будет.

Толоконько подошел, убедился, что так и есть, хилый парнишка отдал концы. Почесав в затылке, он пошел к столу и начал составлять протокол. Хотел приписать покойнику нападение на представителя правоохранительных органов, и это ведь было чистой правдой, но вспомнил, что в последнее время начальство к таким случаям относится подозрительно – разберись ты, в самом деле, чья-то физиономия налетела, нападая, на милицейский кулак, или наоборот. Дело субъективное. Пусть будет несчастный случай. Такой-то задержанный, имя, отчество, фамилия, паспортные данные, находясь в состоянии алкогольного психоза (их же всех в ресторане взяли, значит, пили), бился головой о стену и причинил себе вред со смертельным исходом.

После этого Толоконько позвонил врачу из вытрезвителя, что находился в том же здании, в другом крыле. Врач, тучная женщина Даирова, пришла, переваливаясь, подписала готовый протокол первичного медицинского освидетельствования (такие протоколы готовились заранее по шаблону) и, не глянув на Диму, уплыла обратно.

Тем временем у отдела милиции друзья Димы все больше волновались. Они кричали, потом осмелели, начали стучать в дверь.

Вышел Чихварев, сказал, держась за кобуру:

– Имею полное право стрелять на поражение. Или вызову ОМОН – групповое нападение на отдел милиции. Выбирайте, чего хотите?

– Он прав, скотина, – негромко сказал кто-то.

– Почему не отпускаете Диму? – крикнула Тая.

– До выяснения.

– Какого еще выяснения?

– Полного. Не суетитесь, идите по домам, утром выпустят вашего Диму.

Чихварев скрылся в здании.

Никто не собирался расходиться по домам.

Придумали: позвонить в милицейскую службу собственной безопасности. Долго наводили справки насчет номера, узнали номер, позвонили. Там сказали, что проверят.

– Как проверите?

– Всесторонне.

– Надо его маме позвонить, – сказала Тая. – Я боюсь чего-то. Они злые, они представляете, что могут сделать?

– Что они, идиоты? – спросил разумный Коля Жбанов. – Столько свидетелей!

– Да плевать им на свидетелей, – махнул рукой ни во что не верящий Леня Борисовский.

Некоторое время спорили – звонить матери Димы, не звонить?

Тут произошло комическое, можно сказать, событие. Маленький Саша Капрушенков, поэт-парадоксалист, был пьянее остальных. Он пришел в ресторан уже под градусом, имея врожденную склонность к пьянству, как все парадоксалисты, и во время поэзо-концерта налимонился окончательно. Поэтому все прошло мимо его сознания, он смутно ощущал: куда-то везут, что-то говорят, пихают, толкают, ведут. Он сидел на земле, прислонившись к кустарнику, и вдруг очнулся, обвел всех глазами и спросил абсолютно ясным и трезвым голосом (такие переходы для него были характерны):

– Мы где? Что случилось?

Ему объяснили.

Саша страшно встревожился.

– Нельзя его там оставлять! Они ему припишут что-нибудь, доказывай потом! Выручать надо! У кого родители что-нибудь могут?

Но все плохо знали родителей друг друга и тем более что они могут.

Тут Стасик Паклин, изящный, рафинированный юноша, сказал, стесняясь:

– Вообще-то у меня папа в угрозыске работает.

– Позвони ему! – потребовал Саша.

Стасик пожал плечами, достал телефон.

– Привет, – сказал он. – Тут такое дело, мой друг Дима Мосин, мы сегодня его книжку отмечали, он попал в милицию… Ты дослушай… Постой… Я объясню!

Но отец не желал слушать сына, он желал, чтобы тот слушал его. И Стасик, переминаясь, стоял, слушал. А потом, отключившись, грустно сказал:

– Велел идти домой.

– И все?

– И все.

– Гадство!

Раздосадованный Саша сел на бордюр, рядом с ним оказался Сережа Костюлин, фатальный и благодушный человек.

– Выпустят, куда они денутся, – сказал он. – Выпить хочешь?

– А есть?

У Сережи были бесценные джинсы с множеством карманов (он не любил ничего носить в руках), из одного кармана, находящегося на штанине внизу, он достал бутылку водки, которую успел прихватить в ресторане и которую милиционеры в суете не обнаружили.

Саша обрадовался, отхлебнул.

Угостили и других – всех потряхивало от нервов и ночной прохлады.

Решили, пока суд да дело, отыскать ночной ларек с пивом, чтобы еще согреться.

– Да идите вообще по домам, – сказала Тая. – Все равно толка нет всем тут стоять. А я побуду. И еще кто-нибудь, если хочет.

– Я, – сказал Саша, ложась на скамейку возле крыльца, рядом с мусорной урной. Он опять захмелел.

Все ушли, пообещав регулярно звонить и вернуться утром, если Диму не отпустят.

Тая же морально готовилась позвонить матери Димы – потому что все-таки надо поставить ее в известность. А то будет хуже.

Тамара Сергеевна ее недолюбливала и этого не скрывала.

– Что ты за девушка? Штаны черные, драные, ботинки как у солдата, глаза все зачернила, в губе кольцо ржавое.

– Серебряное. Серебро не ржавеет, – насупившись, отвечала Тая.

– Да хоть золотое. Ты папуаска, что ли?

Наверное, Тамаре Сергеевне мечталось для любимого и единственного Мити найти девушку в розовой юбочке, с розовыми манерами и розовым голосом. И с голубыми глазами. При этом сама Тамара Сергеевна – женщина крупная, занималась в молодости тяжелым видом легкой атлетики, толкала ядро, работает тренером в спортивной школе. Позвонишь ей сейчас, скажешь, что Дима в милиции, а она скажет, что ничего другого от Таи и не ожидала, потому что с нормальной девушкой он бы в милицию не угодил.

2

И тут Тамара Сергеевна позвонила сама. – Тая? – Да…

– Почему у Дмитрия телефон не отвечает?

Тая растерялась и ответила глупо:

– Разрядился, наверно…

– Дай ему трубку.

– Не могу, его нет… То есть рядом нет. То есть он рядом, но я не могу.

– Вы там все пьяные, что ли? Нормально можешь сказать?

– Он в отделении милиции, нас всех забрали в ресторане ни за что, – призналась Тая.

– В каком отделении, где это?

Тая объяснила.

Тамара Сергеевна звонила еще два раза – из дома, когда собиралась, и из машины, когда ехала.

Она оказалась здесь за двадцать минут. Это и понятно – и живут они с Димой недалеко, и по ночной Москве весь город можно проехать за полчаса.

Сердито посмотрев на Таю и лежащего Сашу, Тамара Сергеевна подошла к двери и принялась громко стучать.

Через некоторое время приоткрылась дверь, показалось плечо с погоном.

– В чем дело? – послышался сонный голос Чихварева. – Будете наглеть, вызову милицию. В смысле подкрепление.

– У вас мой сын Дмитрий Мосин! – сказала Тамара Сергеевна. – Я его мать. Хочу выяснить, что произошло, почему вы его держите?

– Утром выясните, – сказал Чихварев и быстро закрыл дверь. – Насрать не встать, – выразился он в своем любимом стиле, обращаясь к лейтенанту, – его мамаша примчалась. Что будем делать?

– Черт, – сплюнул от досады Толоконько. – Надо было труповозку вызвать.

– Сам знаешь, как они относятся, если их ночью вызывать. Ругани не оберешься.

Лейтенант подумал и принял решение.

– Так. Выйди, скажи, что его отправили до выяснения в окружной отдел. Пока она туда мотается, мы тут все зачистим.

– А почему я должен объяснять? Ты старший.

– Вот я тебе и приказываю, раз я старший. Иди и скажи ей, понял?

Чихварев на этот раз высунул не только плечо, но и лицо. Изо всех сил постарался сделать его любезным.

– Извините, мамаша, я был не в курсе, – сказал он. – Его отправили в окружной отдел. Улица Шустякова, тридцать четыре, туда езжайте.

– Он врет! – крикнула Тая. – Я тут все время сидела, никто никого не отправлял!

Тамара Сергеевна двинула дверь так, что Чихварева чуть не вдавило в стенку.

Она вошла и увидела за решеткой распростертое тело сына, лужу крови под его головой.

Переступая онемевшими ногами, дошла до решетки, вцепилась руками в прутья, сползла. Позвала:

– Дима?

Тая, вошедшая следом, завизжала, но тут же зажала себе рот руками. Она кусала ладони и выла, с ужасом глядя на Диму, она не могла поверить в то, что видела.

Чихварев стоял в двери, готовый ко всему, в том числе к отступлению за пределы здания.

Тамара Сергеевна повернула к Толоконько голову. Но ничего не могла сказать. Только вопросительно глядела.

– Женщина, вот протоколы! Несчастный случай, алкогольный психоз, ударился головой о стену! – кричал Толоконько, показывая издали документы.

Тамара Сергеевна стала тяжело подниматься. Тая помогла ей. Толоконько не стал дожидаться. Отходя в сторону вытрезвителя, он сказал:

– Готов все решить в любом порядке! Успокойтесь.

И прыгнул за дверь. И заперся.

Чихварев тоже исчез.

– Дай, – сказала Тамара Сергеевна Тае, показывая взглядом на стол.

Тая мгновенно поняла ее и схватила со стола ключи от «обезьянника». Мимолетно странно подумалось: если они с матерью Димы так легко стали понимать друг друга, то, быть может, Тамара Сергеевна будет лучше к ней относиться и не станет противиться ее с Димой отношениям?

Тамара Сергеевна кое-как, не сразу попав ключом, отомкнула замок, открыла дверь, шагнула туда и упала рядом с сыном. Щупала его, заглядывала в глаза. Потом раздался странный звук – не крик, не вой, не стон, а что-то вроде глухонемого мычания. С этим мычанием Тамара Сергеевна долго сидела, раскачиваясь, потом осторожно взяла Диму на руки, медленно поднялась. И сказала:

– Врача.

– Врача! – закричала Тая. – Есть тут врач? Врача позовите!

Чихварев, услышав, всунул голову с улицы, сказал – Через два дома больница есть, туда идите! А то могу скорую вызвать, – услужливо предложил он.

– Не надо, – сказала Тамара Сергеевна.

Чихварев скрылся.

Тамара Сергеевна и Тая вышли из отделения.

Саша в это время проснулся, сел на лавке. Увидел. Сказал:

– Ничего себе…

– Туда, туда! – показывал Чихварев направление, стоя поодаль.

Они пошли туда.

Это оказалась не больница, а обычная районная поликлиника.

Но есть же там дежурный врач?

Стали стучать.

За стеклянной дверью появился охранник в черной форме с голубыми погончиками.

– Я сейчас постучу кому-то! – закричал он.

Но увидел женщину с окровавленным юношей на руках, умолк.

– Позовите врача! – сказала Тая.

– Какой врач, у нас поликлиника!

– Дежурный есть? – спросил Саша.

– Есть, но он не принимает никогда!

– А для чего он? – удивился Саша.

– Для экстренных случаев!

– А у нас какой?

Охранник вместо ответа сказал:

– В больницу идите, она через дом направо! Там все врачи есть, а у нас поликлиника, у нас не лечат!

– Что же у вас делают? – спросил Саша.

– Осматривают! – ответил сведущий охранник и скрылся.

Пошли к больнице. Она действительно была за углом – панельное облупленное здание, над крыльцом – бетонный козырек.

Стучали.

Появился, естественно, тоже охранник. И тоже в черной форме, с голубыми погончиками. Просто брат-близнец поликлиничного, только постарше.

Увидев, в чем дело, он прокричал из-за двери:

– С этим вам в травматологию надо, в девяностую больницу, а у нас травматологии нет.

– А врачи есть? – спросила Тая.

– При чем тут врачи? – не понял охранник. – Я сказал, вам в травматологию надо!

Тамара Сергеевна оглянулась, осторожно поворачивая шею. Она увидела груду кирпичей, приготовленную для ремонта.

– Разбей, – сказала она Саше.

Саша понял, схватил кирпич и кинул в стекло рядом с дверью. Оно треснуло, разойдясь паутиной с дыркой посередке.

– Вы что делаете? – завопил охранник. – С ума посходили?

– Зови врача, урод! – оскорбил его Саша.

– Я тебе сейчас дам урода! – пригрозил охранник.

И куда-то ушел.

– Дверь, – сказала Тамара Сергеевна.

Саша опять понял. Он взял кирпич, подошел поближе к двери, размахнулся, кинул, стекло разбилось и осыпалось. Саша сунул руку, нащупал засов, отодвинул, открыл дверь.

Они вошли.

Огромный холл был однообразно вымощен серой керамической плиткой. Саша неожиданно подумал, что, если есть ад, то это не огонь и не гнойное болото, не раскаленное железо, это мука однообразия – даже не пустоты, в пустоте не за что зацепиться, но зато ничто и не дразнит, а вот когда кругом одно и то же, сколько ни иди… С ума сойдешь. Ум есть часть души (считал Саша). Значит – сойдешь с души. Можно ли сойти с души после смерти, если, кроме души, ничего не останется?

Навстречу торопился охранник, ведя за собой высокую красивую женщину в белом халате.

– Вы как вошли? – издали заорал он. – Инесса Яковлевна, я милицию вызываю! Они все стекла повыбивали, это ущерб материальный в мое дежурство, я отвечать буду, что допустил!

– Помолчи, – сказала Инесса Яковлевна, подходя и вглядываясь. – Надо осмотреть.

– Да, – сказала Тамара Сергеевна.

Инесса Яковлевна повела по коридору, открыла дверь в ярко освещенный кабинет, где был узкий стол на колесиках, застеленный клеенкой.

– Давайте положим, – сказала она Тамаре Сергеевне.

Но та отрицательно качнула головой. Ей казалось, что стоит ей отпустить сына от себя, тут же случится непоправимое, он больше не вернется в жизнь. Пока у нее, с ней, есть надежда.

Инесса Яковлевна подкатила стол под тело Димы, чтобы Тамаре Сергеевне было полегче, та положила руки вместе с сыном, Инесса Яковлевна пальцами дотронулась до запястья Димы, до шеи, заглянула в открытые глаза. И очень осторожно прикрыла их. Тамару Сергеевну этот жест напугал.

– Что? – спросила она.

– Если хотите, можете оставить здесь.

– Операцию делать? – спросила Тамара Сергеевна.

– Нет. Я имела в виду…

– Морг у нас есть, сохранить можем! – помог Инессе Яковлевне охранник, стоявший в двери.

– А вас спрашивают? – закричала Тая.

– А что я такого сказал? – удивился охранник.

И обиделся, ушел.

Что делать, такая у него профессия – оскорбляют все кто попало. Ни за что.

– Какой морг? – спросила Тамара Сергеевна у Таи.

Тая промолчала.

Тамара Сергеевна пожала плечами, приподняла Диму и пошла с ним из кабинета, а потом на улицу.

Там она долго стояла, не понимая, что дальше делать и куда идти.

Потом сказала, ни к кому не обращаясь:

– Алкогольный психоз. Тая, ты слышала? Он сказал, что у Димы был алкогольный психоз. Да?

– Да, – всхлипнула Тая.

Тамара Сергеевна обратилась к ней, назвала ее «Тая», а не «Таисия», как обычно. Почему она не делала этого при жизни Димы? Но хоть сейчас… Она станет вместо дочери для Тамары Сергеевны, решила вдруг Тая. И никогда не выйдет замуж.

Тамара Сергеевна пошла к отделению милиции.

Тая шла следом. Ей очень хотелось прикоснуться к Диме, но она не знала, как к этому отнесется Тамара Сергеевна. Да, она стала ласковее – но настолько ли? А просто смотреть на Диму, не прикасаясь, было мукой. Поэтому Тая отстала на несколько шагов.

Отстал и Саша.

Он очень хотел опохмелиться. Он думал о том, что смерть друга воспринял бы полнее и достойнее, если бы не мешал мучающийся организм. Но денег нет. Зато можно позвонить кому-нибудь. Например, Лике Хржанской, которая была подругой Димы до Таи. Она должна примчаться.

Саша нашел имя Лики в справочнике телефона, нажал на кнопку. Долго слушал гудки. Наконец Лика взяла трубку и сказала:

– Сашка, ты сволочь, денег у меня нет, выпить тоже, я сплю.

– Димку убили, – торопливо сказал Саша.

После длинной паузы Лика попросила:

– Еще раз.

– Димку убили в милиции. Приезжай. И позвони всем.

– Как убили?

– А я видел? Приезжай, говорю!

Толоконько и Чихварев удивились, увидев за окном женщину с трупом на руках, они не ожидали, что Тамара Сергеевна вернется. По крайней мере – так быстро.

– Зачем она опять пришла? – спросил Чихварев.

– Иди, узнай, – сказал Толоконько.

Но Чихварев не стал узнавать.

Раздался стук.

– Что будем делать? – спросил Чихварев.

– Ничего. Пусть стучат. Начнут взламывать, примем меры.

– Ага. Начальство приедет, а мы тут меры принимаем, – пробурчал Чихварев. – И тетка с трупом у порога. Красиво. Вот что, у меня температура и живот крутит. Я заболел, отпросился и пошел домой.

Толоконько с удивлением посмотрел на Чихварева:

– Да ты наглеешь на глазах!

– Лучше я сам уволюсь, чем меня уволят. Ничего не видел, ни в чем не участвовал. Будь здоров.

И Чихварев пошел в вытрезвительное отделение, а оттуда – во двор, где у него стояла машина – скромная «девятка» (на другую пока не заработал).

Дурак дураком, а оказался сообразительный, огорченно подумал Толоконько. Действительно, поди теперь докажи, что сержант замешан. А он будет твердить: заболел, отпросился, ничего не знаю. Скотина.

Но лейтенанту что теперь делать? Может, тоже уйти? Однако оставить отделение без никого – проступок, граничащий со служебным преступлением.

Толоконько подошел к окну, приоткрыл форточку, крикнул:

– Гражданка, подавайте заявление в суд в установленном порядке, если чем-то недовольны! А то для вас же будут неприятности! Я вам сказал: он сам виноват. Он был невменяемый, они все были пьяные!

– Он не мог быть пьяным, – сказала Тамара Сергеевна.

– Это почему?

– Потому что у него аллергия на алкоголь! – закричала Тая. – Он не может пить!

– Слушайте, что вы придумываете, какая еще аллергия на алкоголь? Разве такая бывает? – чистосердечно удивился Толоконько.

– Ты убил сына? – спросила Тамара Сергеевна.

Толоконько ко всему привык и многое повидал, но от этого голоса ему стало жутко. Он захлопнул форточку.

Лейтенант не мог знать, в самом деле, что у Димы аллергия. Впервые она проявилась, когда Диме было лет четырнадцать. Попробовал какойто коктейль, и лицо сразу же пошло пятнами. Он подумал, что это просто коктейль такой нехороший, с какой-нибудь химией. На чьем-то дне рождения выпил стопку водки – тот же результат, и даже хуже, сидел минут десять весь красный, задыхался, потом отпустило. Попробовал хлебнуть хотя бы пива – тут же запылали нос и щеки. Пришлось оставить эксперименты.

– Это к лучшему, – говорил Дима. – А то я бы точно стал алкоголиком.

Саша завидовал этой спасительной болезни Димы, собственное будущее представлялось ему мрачным, потому что он мог без малейших признаков аллергии пить все вплоть до коктейля «Свистать всех наверх», составленного из пива, водки и подсолнечного масла. После этой смеси организм гарантированно выворачивало, поэтому принимали как рвотное, а вот Саша безо всяких усилий удерживал в себе и даже получал своеобразное удовольствие.

3

Подъехала машина-«воронок» с надписью «ППС» на борту, оттуда выпрыгнули два милиционера – высокий, совсем молодой, и постарше, коротенький, с пузцом, в чине младшего лейтенанта. Высокий встал у машины и закурил, с любопытством глядя на происходящее, а коротенький обратился ко всем:

– Что случилось?

– А вы не видите? – спросил Саша.

– Ясно, – сказал коротенький и отошел в сторону, доставая телефон. – Ты зачем меня вызвал, Сережа? – спросил он Толоконько, выглядывающего в окно.

– Помоги, Костя! Забери ее. Тут самосудом пахнет.

– Забрать? С трупом на руках? Как ты себе это представляешь?

– Ты друг или нет?

– Я? Я твой сослуживец, Сережа, – с удовольствием выговорил Костя, который никогда не любил туповатого карьериста Толоконько. – Каждый должен делать свое дело. Ну заберу я ее, а куда должен привезти? В отделение. Так открой дверь и считай, что я привез. Логично?

Костя засмеялся и кивнул высокому, который как раз докуривал.

Они сели в машину и уехали.

Вскоре один за другим стали появляться друзья Саши. И Лика Хржанская, и Сережа Костюлин, и Леня Борисовский, и Коля Жбанов, и Стасик Паклин. Все с трудом выбрались из дома, преодолев сопротивление родителей, Стасику пришлось даже соорудить на постели муляж с помощью подушки и комков одежды.

Стояли, не приближаясь. Саша шепотом рассказывал всем приходящим, что случилось. Потом они с Сережей ушли и вернулись с банками, с бутылками. Прячась за кустами, все выпили, иначе было просто невозможно осознать страшную новость, что Димы нет.

Лику, которая была бледной и молчаливой, прорвало, она села на землю и стала рыдать – сдавленно, чтобы не бередить Тамару Сергеевну. Коля Жбанов, жалея ее, сел рядом, погладил по плечу. Лика вдруг обхватила его руками, прижалась, продолжая сотрясаться. Так близко они никогда не были, хотя Коля давно мечтал. Он всю ее ощущал, теплую, приятно тяжелую, грудь ее прижалась к его груди, как родная, будто они были уже муж и жена, которые могут обниматься без какой-то там обязательной цели, а по-родственному. И Коля впервые в жизни почувствовал, что без обязательной цели с девушкой обниматься тоже приятно, он вдруг догадался, зачем люди женятся (раньше этого совершенно не понимал).

Летняя ночь ушла быстро и легко: чуть стала рассеиваться темень – и вот уже совсем светло, чирикнули два-три воробья – и вот уже птичий гомон со всех сторон, на который многие из этих городских молодых людей раньше не обращали внимания и теперь слушали с каким-то даже удивлением.

Тамара Сергеевна стояла неподвижно, окаменев. Несколько раз подходили к ней с предложениями помочь, она отказывалась.

Кем-то вызванный, приехал начальник отделения майор Зубырев. Мужчина подтянутый, аккуратный. При этом справедливый, но не как попало, направо и налево, а по обстоятельствам, в меру разумности.

– Здравствуйте, что произошло? – спросил он нейтральным голосом, не спеша заранее принимать чью-либо сторону.

– Убили, – сказала Тая. – Ваш сотрудник убил Диму. И врет, что у него психоз был алкогольный, а Дима совсем не пьет, у него аллергия.

– Почему не вызвали скорую?

– Мы в больницу ходили. Там сказали… Там сказали, что… Что он…

– Все равно надо вызвать. Не на руках же его держать.

Тамара Сергеевна смотрела на майора и не понимала.

– Он убил, – сказала она. – Его надо расстрелять.

– Разберемся, – пообещал Зубырев.

Он постучал в окно, Толоконько увидел его, открыл дверь, впустил и тут же закрыл.

Зубырев с отвращением смотрел на помятую и хмурую физиономию лейтенанта.

– Сам не мог разрулить?

– Нет, но вы видите же… Там их целая толпа собралась.

– Рассказывай.

Толоконько рассказал: привезли пьяную молодежь из ресторана «Три звезды».

– Кто привез?

– Ребята из ОМОНа привезли.

– А ты зачем их принял? «Три звезды» разве наш район?

– А разве нет? Близко же.

– Ты до сих пор не знаешь, где наш район?

Толоконько молчал.

– Дальше, – приказал Зубырев.

– Ну оформили, засадили оклематься.

– Покажи.

– Что?

– Как оформили?

– Да мы уже выпустили всех.

– То есть никого не оформляли?

Толоконько молчал.

– Дальше, – приказал Зубырев.

– Ну потом видим…

– Видим – это кто?

– Я и Чихварев. Он отпросился, живот заболел. Только, товарищ майор, я сомневаюсь. Он просто решил уклониться…

– Не отвлекайся!

– Ну видим, они более или менее в себя пришли, и решили отпустить. А этот запсиховал спьяну…

– Он был трезвым, как выясняется. У него аллергия.

– Да врут они, не бывает такой аллергии! На алкоголь? Первый раз слышу!

– А если бывает?

Толоконько молчал.

– Дальше, – приказал майор.

– Короче, он на меня полез, это Чихварев может подтвердить, я его оттолкнул, он упал, и головой.

– Ясно. И что будем делать?

– Надо мамашу как-то убрать. Скоро люди пойдут везде… Резонанс будет.

– Какие ты слова сразу вспомнил: резонанс! Убрать-то надо, а как?

Толоконько молчал.

– Ты понимаешь, лейтенант, что, если сейчас не решить, это разнесется по всей Москве? А сейчас такое время, что сплошным потоком на милицию клевета идет! Ты понимаешь, что надо немедленно принимать какие-то меры?

– Понимаю.

– Так принимай, твою-то в бога душу!

– А что делать, товарищ майор?

– Я за тебя еще думать должен? Ты нагадил, ты за собой и убирай!

– Может, я извинюсь перед ней? – спросил Толоконько. Он понимал, что предложение нелепое, но тянул время, так как не представлял, что на самом деле делать.

– Ага! – подхватил Зубырев. – Извините, мамаша, что я убил вашего сына!

– Я не убивал. Он напал и… головой стукнулся.

– Тогда за что извиняться? За то, что головой стукнулся?

– Ну вообще.

– И ты думаешь, она после этого уйдет?

– Не знаю.

– А чего она хочет? – задался Зубырев вопросом, с которого следовало начать.

Это его настолько заинтересовало, что он, оставив Толоконько, сам вышел поговорить с Тамарой Сергеевной.

– Трагическая случайность, – сказал он. – Ваш сын упал и ударился. Наш сотрудник, конечно, виноват, но мы примем меры. А вы, извините, чего хотите? Может, вас домой отвезти?

– Он убил, – сказала Тамара Сергеевна. – Его надо тоже убить.

– Если понадобится, доведем до суда, и как суд решит. Вы согласны, что все должно быть в законном порядке?

– Нет, – сказала Тамара Сергеевна. – Его убили не в законном порядке. И этого пусть застрелят не в законном порядке.

– Интересно вы рассуждаете! – воскликнул майор, чувствуя моральное ободрение за счет чужой неправоты. – По-вашему, надо его вывести сюда на крыльцо и расстрелять?

– Да.

– Ну вы даете!

Майора так это развеселило, что он даже коротко рассмеялся, но тут же послышался окрик Саши Капрушенкова.

– Ты что ржешь, мерин? Перед тобой человек убитый, между прочим!

Давно с Зубыревым так не говорили. Он разозлился, но не показал вида.

Он понял, что сошедшую с ума мать (а она явно не в себе) нужно под любым предлогом отсюда удалить. Силой не получится, это уже ясно. То есть получится, но с большим скандалом, с последствиями.

«Когда не знаете, как поступить, поступайте по закону», – говорил на последнем большом совещании замминистра Бельцов, по прогнозам – будущий министр.

Да, по закону, по суду. На это надо напирать.

– Уважаемая, мы согласны хоть растерзать нашего сотрудника, – сказал Зубырев очень убедительно. – Прямо на ваших глазах. Я лично очень хочу это сделать. Но не могу. А нужно вот что: подаете заявление в прокуратуру и точно указываете, какую меру наказания вы требуете для виновника.

– В прокуратуру? – встрепенулась Тамара Сергеевна, услышав знакомое грозное слово.

– Да. Самое верное. Они так просто не оставят. Это я вам неофициально советую, так что вы на меня не ссылайтесь, хорошо?

– А прокуратура далеко?

– Я объясню.

Зубырев начал объяснять, Тамара Сергеевна напряженно вслушивалась, Зубырев увидел, что она его не понимает. Тогда он стал втолковывать стоявшей рядом Тае. Тая кивала, запоминая.

Все больше становилось на улице людей и машин.

Многие видели женщину, идущую куда-то с юношей на руках в сопровождении молодежи. Каждый догадывался самостоятельно. Ночная драка. Нападение хулиганов. Сбило машиной. Мало ли. Жалели, конечно. Но шли и проезжали дальше, мимо, потому что слишком много дел и потому что не хватит сил жалеть всех, кто гибнет в Москве за один только день. Вон, впереди, уже авария, две машины столкнулись, и водитель одной пострадал, выносят из машины, кровь каплет, может, тоже уже мертвый – что ж теперь? – такова жизнь.

Межрайонная прокуратура размещалась в двухэтажном отдельном здании.

Работники ее только начали съезжаться. Один из них спросил, в чем дело, друзья Димы объяснили, он сказал, что с этим не сюда.

– Начинается, – сказал Леня Борисовский. – Не сюда, не туда. А куда?

Работник пожал плечами и поспешил удалиться.

Другой работник с анонимным видом посоветовал дождаться межрайонного главного прокурора, который вот-вот приедет. И исчез.

Об этом сообщили Тамаре Сергеевне и посоветовали сесть на лавку, подождать.

Она осторожно села, стараясь лишний раз не шевелить, не беспокоить сына.

Прокурор Дольников был в пробке на подъезде к прокуратуре, когда ему позвонил Федянин – человек верный, свой. И сообщил странную новость: у прокуратуры сидит женщина с трупом сына и ждет Дольникова, чтобы к нему обратиться.

– С чем?

– Наверно, с жалобой.

– На кого?

– Не знаю.

– Быстро узнай, а потом звони!

Через пять минут Федянин перезвонил:

– Его друзья, ну того, кто погиб, говорят, что они были в шестьдесят шестом отделении, их выпустили, а его оставили, а он потом оказался мертвый, приехала мать, забрала его, ее направили к нам.

– Зачем?

– Не знаю.

– Кто главный в шестьдесят шестом?

– Майор Зубырев.

– Телефон есть? Личный желательно.

– Есть. Я уже узнал.

– Говори.

Через несколько секунд Дольников звонил Зубыреву:

– Дольников говорит. Это что за фокусы?

– А что? – удивился Зубырев.

– Ты зачем ко мне мать с мертвым ребенком послал?

– Какую мать с ребенком?

– Майор, ты не шути!

– Не с ребенком, а со взрослым, наверно? То есть он ребенок, но он уже какой ребенок, он большой, – путал Зубырев, будто это было важно.

– Большой, маленький, я спрашиваю, зачем ты его ко мне послал? То есть ее с ним?

– Я не посылал. К нам сюда их ОМОН привез из «Трех звезд», из ресторана. Я ей объяснил, что эти дела решаются через суд, через прокуратуру. Ведь так? Мы же сами никаких следственных мероприятий не проводим, у нас наземная работа, без фокусов. Короче, я ей теоретически. А что она к вам пошла, это ее личная инициатива, – туповато отбивался Зубырев, по привычке выставляя себя глупее, чем он был на самом деле. Ибо народная мудрость гласит: с дураков спрос меньше. А кто боится казаться дураком, он-то и есть полный дурак.

Дольников отключился. По сути, теперь уже неважно, кто послал. Создалась нелепая ситуация: перед прокуратурой женщина с трупом. И пусть ни женщина, ни труп не имеют к прокуратуре и лично к Дольникову никакого отношения, есть люди, которые смогут этот скандал использовать против него, Дольникова. Приказав шоферу отъехать в сторону и остановиться, Дольников взялся распоряжаться по телефону. Сначала скомандовал Федянину.

– Федянин, мигом вызови скорую и патрульных. Скорая там рядом у нас, должны быстро приехать. Пусть заберут мать с сыном. А патрульные пусть возьмут молодежь. И молодежь эту скажи им отвезти в шестьдесят шестое отделение! Объясни, что так надо!

Потом позвонил сотруднице Лукашовой, славящейся умением говорить с людьми, сказал, чтобы она побеседовала с неожиданной посетительницей и попробовала ее склонить покинуть территорию, поехать в больницу, а еще лучше домой – мягко, упирая на какие-нибудь эмоции. Ну, как это у вас, женщин? Типа дома и стены помогают и прочая бурда в этом духе.

Тамара Сергеевна ждала.

Федянин вызывал скорую и патрульных.

Лукашова вышла в своем синем форменном элегантном костюме, села на лавку с краешка, стараясь не касаться мертвого тела, сказала:

– Господи, несчастье какое. Как вас зовут?

– Кого?

Тамара Сергеевна подняла на нее глаза. Она увидела симпатичную молодую женщину с очень ровной и гладкой кожей на лице. У Тамары Сергеевны никогда не было такой кожи. Какие-то крохотные яминки, выщербинки, цвет бледно-серый, хотя и спортом занималась, и до сих пор на воздухе с детьми работает в спортивной школе… Она всегда завидовала такому цвету лица, такой коже. Она хотела, чтобы невеста ее Димы была такая – с хорошей кожей, высокая, стройная. Поэтому она по-доброму смотрела на Лукашову, хотя и не поняла ее вопроса.

– Вас, вас как зовут? – повторила Лукашова.

– Тамара Сергеевна.

– А его? Это сын?

– Дмитрий.

– Какое горе, какое горе… Мы сделаем все возможное. Все, кто виноват, будут наказаны.

– Вы прокурор?

– Нет, я… Прокурор будет потом, позже. Если не задержится. У него очень много важных дел.

– Я подожду.

– Зачем? Вы ведь хотите заявление написать?

– Да.

– Это можно в любое время. Если хотите, я сама напишу, а вы подпишете. Я принесу бумагу, хорошо?

– Нет. Я подожду.

И как ни уговаривала Лукашова, Тамара Сергеевна осталась при своем: никуда не пойду, буду ждать главного. Она решила, что будет общаться только с главными.

Приехала скорая. Вышел врач лет пятидесяти, утомленный, с темными кругами у глаз.

– Кто вызывал?

– Я! – бежал от здания Федянин. – Видите: женщина в ступоре! Сына мертвого держит. Дико, согласитесь?

Врач подошел, сказал Тамаре Сергеевне:

– Поедемте?

– Куда?

– В больницу.

– Нет, извините. Ему не надо уже, а мне тем более.

Врач постоял и пошел к машине.

– Вы куда это? – побежал за ним Федянин. – Вы обязаны… Вы что, неприятностей хотите? Неоказание помощи – подсудное дело! Вас накажут!

Врач резко повернулся.

– Ты, оглодок! – сказал он молодому Федянину. – Не родился еще тот человек, который может меня наказать! Понял? Подрасти сначала, пидаренок, а потом будешь про подсудное дело бормотать. Соплюн нашелся, наказанием грозит! Иди, работай свое дело, бублик надкусанный!

Излив душу в таких неприятных, хоть и витиеватых выражениях, врач сел в машину и уехал.

А патрульная машина поступила еще проще. Дело в том, что вызвана была та же группа, что приезжала к шестьдесят шестому отделению милиции. Федянин по телефону сообщил, что происходят беспорядки у прокуратуры, но не уточнил какие. Младший лейтенант Костя узрел из машины женщину с убитым сыном, которую уже видел, и приказал шоферу, не останавливаясь, поворачивать. Тот сделал круг по двору, и машина скрылась.

Федянин пошел в здание, размышляя, что он будет докладывать Дольникову.

Лукашова присоединилась к нему, раздраженно произнесла:

– Я не знаю, что еще мы можем сделать!

4

Тем временем к друзьям Димы подошел их ровесник Юра Цедрин. Он жил в пятиэтажке напротив прокуратуры. Вчера вечером с друзьями, либерал-патриотами, он пытался замутить очередную акцию протеста против запрета акций протеста – или что-то в этом духе (забылось, потому что предложений, чему посвятить акцию, было много, поневоле запутаешься). Рассчитывали собрать хотя бы двести человек, надеялись, что придут журналисты с кинокамерами и фотоаппаратами, что власти кинут на усмирение ОМОН, но как-то не заладилось. Собралось десятка два человек и еще десяток зевак, журналистов не было, ОМОНа не было, поснимали на мобильные телефоны друг друга и разошлись, чтобы дома запустить свежие видеоролики в Интернет.

И вот Юра, потягиваясь перед окном и собираясь лечь спать, увидел нечто странное. Политическое чутье подсказало ему поживу. Он отправился туда и через пять минут знал уже все. Выяснилось, что о Диме Мосине он слышал, что один из Диминых бывших одноклассников по кличке Йогурт – активный деятель либерально-патриотического движения, что Дима этому движению сочувствовал. Узнав, как вел себя Дима в милиции, Юра утвердился в мысли, что это была акция в типично либерально-патриотическим духе. Позвонил Йогурту, позвонил другим. Сначала говорил:

– Тут одного парня менты забили.

А потом:

– Тут одного из наших убили.

А потом:

– Слышал? Диму Мосина убили. Не знаешь? Друг Йогурта, идеолог наш фактически, он просто не светился!

Тае не нравились эти переговоры, но она уже ничего не могла сделать: к прокуратуре сходилось все больше молодого народа. Единственное, о чем просила Тая, – держаться подальше от матери, не беспокоить ее.

Только Йогурт осмелился, подошел, спросил:

– Тамара Сергеевна, узнаете меня?

– Миша?

– Да. Не беспокойтесь, мы отомстим. Они все в гробу перевернутся!

И Йогурт отошел.

– В каком гробу? – спросил Юра. – Ты о ком?

– Неважно. Сначала всех уложим, а потом они перевернутся.

Молодые люди толпились, волновались, осознавали, что дело серьезное, но никто толком не понимал, что надо делать.

А Федянин вынужден был сообщить Дольникову о происходящем: обстановка не улучшилась, а ухудшилась, причем он не понимает, что вообще происходит. Какие-то еще отморозки набежали.

– Сколько? – спросил Дольников.

– Да полсотни уже.

– Тогда так, – соображал умный Дольников. – Этот балбес из шестьдесят шестого сказал, что их привез ОМОН из ресторана «Три звезды». Надо, чтобы они пошли туда. Надо их убедить, что виноваты работники ресторана, вызвавшие ОМОН. А когда они туда придут и начнут громить ресторан, с ними будет легче работать.

– А если не начнут?

– Начнут. В крайнем случае позвони Ложкину, он тебе даст пару парней, они знают, что делать. Только быстро, быстро, мне работать надо!

Что-то вокруг происходило, Тамара Сергеевна не замечала. Перед ее глазами было одно и то же воспоминание, давнишнее. Она была на даче, подвязывала к колышкам помидорные кусты, и вдруг крик:

– Там чей-то мальчик утонул!

Она бежала к пруду, обмирая от ужаса, и другие бежали, кто слышал этот крик. Примчались, метались по пустому берегу. И тут Тамара Сергеевна увидела Димку, который с друзьями шел от кустов, где они что-то делали. И бросилась к нему, сначала дала затрещину, потом изо всех сил обняла.

Выяснилось: мальчишки напугали дачную девочку – уронили в воду что-то, искали, ныряли, чтобы достать, она увидела и спросила, что ищут, они хмуро сказали: «Васька утонул!» – придумав какого-то Ваську, которого среди них и не было, она перепугалась и обрадовалась, что у нее такая страшная и интересная новость, и побежала со всех ног рассказать всем. Так все и вышло.

В Тамаре Сергеевне это осталось навсегда: как она бежала, уже мысленно прощаясь с сыном, готовая к худшему (и это ее грех навсегда), и вдруг он – живой и невредимый, целый, веселый…

Ей это потом постоянно снилось, сокращаясь и сжавшись до двух моментов: вот она бежит – и ей страшно, а вот он идет – и это счастье.

Теперь же Тамаре Сергеевне казалось, что она получила наконец свою расплату за то, что тогда посмела подумать, что ее сын может погибнуть. Ты поверила в это – так получай.

Но ведь не сам же он. Его убили.

И опять ей вспоминалось: она бежит к пруду, он идет от кустов. Она бежит, он идет.

Она уже устала от этого, пыталась усилием воли переключиться на что-то другое. Мало ли хороших воспоминаний? Нарочно вспоминала давнишний день, когда он пошел сфотографироваться на паспорт, принес фотографии, показал, ей не очень понравилось: «В жизни ты лучше», а потом он ушел гулять, а она мимоходом опять посмотрела, и села, и долго сидела, не вставая, вглядываясь, понимая: да, он не похож на того, кем она привыкла его видеть, не похож на любимого, маленького, потому что – вырос. На фотографии это выглядело так, будто сняли ее ребенка, остановили этим мгновение – и он тут же стал от этого взрослым.

Но опять: она бежит в ужасе, он идет – счастливый. И опять, и опять.

Подошла Тая, сказала:

– Они хотят идти к ресторану.

– К какому ресторану, зачем?

– К ресторану «Три звезды». Мы там были, нас взяли оттуда. А взяли потому, что хозяин велел обслуге вызвать ОМОН. То есть получается, что это они виноваты.

Тая видела, что друзья и те, кто пришли позже, загорелись этой идеей. Действительно, какая-то правда в этом была: если бы на них не натравили ОМОН, ничего бы не было.

Поэтому она словно советовалась с Тамарой Сергеевной.

– А прокурор? – спросила Тамара Сергеевна.

– А что прокурор? Он только принимает заявления. Он ни при чем.

– Значит, они вызвали ОМОН, чтобы вас забрали?

– Да.

– Какое они имеют право? Вы разве вели себя плохо, хулиганили?

– Мы стихи читали. И Дима. То есть Дима как раз больше всех читал. Книга все-таки вышла.

– И им не понравилось? И они решили, что его надо убить?

Тамара Сергеевна встала, пошатнулась, но выпрямилась.

– Идем!

Они шли, и их становилось все больше. Преимущественно молодежь. Впереди медленно шла Тамара Сергеевна, ее никто не обгонял, понимали – нельзя.

Прибывали сзади и с боков.

Спрашивали: куда, зачем?

Им отвечали разные люди по-разному, постепенно сложилась следующая картина: молодые либерал-патриоты собрались в ресторане «Три звезды», чтобы обсудить свою политическую программу и заодно отметить выпуск книги стихов одного из главных участников движения, Димы Мосина. Йогурт, лидер, не успел туда попасть, его нарочно задержали по дороге. Остальных схватили, избили, отволокли в милицию, там опять избили, в том числе Диму Мосина. Его – до смерти. Испугались, выпустили всех, просили не раздувать историю, но кто же смирится с таким откровенным произволом?

– А почему в «Трех звездах»? – спросил кто-то. – Туда наши не ходят.

– Нарочно пошли! Чтобы уесть эту сволочь! – тут же найден был ответ.

Йогурт хоть и знал, что по фактам было не совсем так, помалкивал. Да, пусть не совсем так и даже совсем не так, то есть этого вовсе не было. Но – могло быть? Могло. А массовый протест пора организовать? Пора. Значит, в принципе, все честно.

Первыми на непорядок обратили внимание дэпээсники. Позвонили, спросили, что делать. Им сказали – задержать до прибытия соответствующих сил.

Но как задержать?

Решили на одном из пешеходных переходов, что пересекал магистраль, включить бессрочный красный свет. Автомобилисты были довольны, мчались с ветерком, а колонна ждала. Прошло две минуты, три, пять. На другой стороне магистрали тоже скопились люди.

– Они нарочно, – вслух догадался кто-то.

И понемногу стали выдвигаться на дорогу, обойдя Тамару Сергеевну, взяв ее в кольцо. Машины гудели, водители ругались, но притормаживали. Колонна клином втесалась между встречных потоков, грудясь, теснясь друг к другу, чтобы никого не отрезали поодиночке. В результате перешли все, а заодно попутные и встречные пешеходы с той стороны, не имевшие отношения к этой акции.

Ресторан «Три звезды» был построен на отшибе в стилистике дворянского садового флигеля, безобразно увеличенного: три закругленных, слепленных в одно, здания венчались тремя синими куполами, над каждым из которых торчала на позолоченном шпиле позолоченная звезда, напоминало это «Сказку о золотом петушке». К дверям вела пологая белая лестница с перилами на витых столбиках; столбики оказались гипсовыми, как выяснилось после первого же удара чьей-то ногой. Кто ударил, зачем, разбери в такой суматохе. Но пример оказался заразительным, вскоре почти все столбики были разрушены.

Один из старших менеджеров ресторана Шоша (полное имя Шошита) Коркия спозаранку трудился – принимал продукты со служебного подъезда. Грузчики таскали из кузова туши мяса, ящики с рыбой, овощами, фруктами, мешки с крупами, все это требовало досмотра и учета, да еще надо показать бестолковым грузчикам, куда что положить, чтобы не перекладывать потом самому крупу из холодильника в кладовую, а мороженую рыбу из кладовой в холодильник.

Услышав шум, Коркия позвонил охраннику (ходить ногами некогда): что там такое? Охранник испуганно ответил: пришла толпа, уже поломали перила перед входом, вот-вот начнут громить дверь и окна.

Шоша, ничего не понимая, побежал, обогнул ресторан, увидел толпу. Сгоряча выскочил перед нею:

– Вы что делаете тут? Сейчас милиция приедет! Что за хулиганство делаем тут?

На него даже не обратили внимания.

Шоша побежал обратно, крикнул грузчикам, вспоминая вдруг – непрошено и мимолетно, – как он давным-давно помогал старшим братьям и отцу загонять отару под навес от дождя:

– Быстро с машины всё занесли, у входа положили, быстро, быстро!

Грузчики заторопились. Они побросали все у входа, Коркия рассчитался с ними, запер двери, побежал к центральному входу, звоня на бегу хозяину ресторана Иглищеву. Иглищев не отвечал. То ли спит, то ли в бассейне своем плавает. А жена на что, не может телефон взять? Не понимает, что если долго звонят, то, значит, надо? Или тоже спит, или в бассейне плещется? Разбаловали они женщин.

Охранник стоял у двери ни жив ни мертв, в дверь колотили.

– Что? – спросил Коркия.

– Не знаю.

– Что вчера было? Я отъезжал на полдня, что было, говори быстро!

– Ничего особенного. Шелкунов со своими людьми сидел, с Челобеевым, Маркиным, Дуплянкиным, ну ты сам знаешь, какая у них обычно компания. И молодежь рядом сидела. Потом Шелкунов со своими ушел, а за этими ОМОН приехал. Я даже чихнуть не успел, в две минуты увезли.

– За что?

– Не знаю.

– А зачем теперь пришли? Отомстить? Мы-то при чем?

– У них там жмурик, – сказал охранник.

– Кто?

– Ну, похоже, убитый.

– Кто убитый, где?

– Там.

Шоша терпеть не мог чего-то не понимать. Он, конечно, сначала позвонил в милицию. Ему ответили странно:

– Знаем.

– И что, если знаете? Ничего делать не надо? – закричал Шоша.

– Сделаем, не беспокойтесь.

Вот и весь разговор. Пока они сделают, от ресторана ничего не останется.

Шоша был храбр.

В нем жил дух предков, привыкших защищать свое жилище, а ресторан был для Шоши почти домом – он здесь дневал и ночевал.

Поэтому он, не дожидаясь, пока выломают дверь, открыл и вышел.

Охранник тут же предательски запер дверь изнутри, мысленно оправдывая себя тем, что никогда их не любил, а работал только из-за денег.

Шоша вышел, оглядел людей, увидел в сторонке женщину с юношей на руках, поднял руку. Надо начинать разговор, а там, по ходу разговора, будет видно.

– Здравствуйте! – громко сказал Шоша.

Толпа ответила свистом, криками, оскорбительными словами.

– Не надо кричать, все решим, – сказал Шоша.

– Что ты решишь, ара? – крикнули ему. – Человека убили!

– Он не ара, он азер! – поправил кто-то.

Этнографический спор мог затянуться, но Йогурт крикнул:

– Прекратите оскорблять по национальному признаку!

– Оскорбляйте по какому-нибудь другому, – подхватил Вилька, он же Вилен Свободин, человек известный в молодежной среде, в Интернете, его приглашали на телевидение, в известную комическую передачу, но, как уверял Вилька, испугались конкуренции, потому что он еще до начала записи довел своим юмором до истерики осветителей, операторов, режиссера, публику в студии, гримерш и костюмерш и даже самого ведущего, который, икая и утирая слезы, сказал: «Иди отсюда!»

Все одобрительно зашумели, увидев, кто с ними.

– Мы к этому не имеем отношения! – кричал Шоша.

– А кто милицию вызвал?

Вот оно, спасение, тут же понял Шоша. Как сказал охранник, кто тут был? Шелкунов был, Челобеев, Дуплянкин, Маркин. Но Челобеева, Дуплянкина и Маркина могут не знать, а вот Шелкунов известен всей стране. Он ведь мало что совладелец ресторана, он всей страны совладелец, можно сказать. Опасно на него сваливать? Да, опасно. Но, во-первых, почему сваливать? Это правда! Во-вторых, Шоша всегда может отговориться тем, что не сдавал Шелкунова, а, напротив, защищал его имущество.

– Шелкунов тут был! – закричал Шоша. – Он и вызвал!

– Какой Шелкунов? Тот самый?

– А какой же еще!

Толпа зашумела, словно обрадованная этой новостью. И правда, одно дело – взять штурмом провинившийся ресторан, другое дело – выступить против власти в лице Шелкунова. Это серьезнее и масштабнее.

Но у многих в руках были столбики от перил. Руки зудели, бросить столбики просто так на землю не хотелось, это скучно, это не завершает действия. Поэтому кто-то не стал сдерживать себя и швырнул-таки в стекло. Оно с великолепным звуком треснуло, но не разбилось. Тогда стали бросать все. Общими усилиями разбили несколько окон, после чего стали отходить к дороге, чтобы направиться…

А, собственно, куда?

Вопросом этим задавались многие, но неизвестно (и до сих пор не выяснено), кто дал ответ.

– В Кремль! – таков был этот ответ.

– В Кремль! – с охотой подхватили все.

– На Кремль! – еще раз завопил кто-то.

– На Кремль! – подхватили другие.

Казалось бы, какая разница – «в Кремль» или «на Кремль»? Но разница, конечно, есть. Недаром же братская наша самостийная Украина так борется за изменение правил русского языка в свою пользу и настоятельно требует, чтобы говорили «в Украину», а не «на Украину». Не только потому, что с «на» получается обидное географическое значение, а не государственное, как у острова или полуострова: «на Борнео», «на Кубу», «на Ямайку», «на Сахалин», а хотелось бы, чтобы как «в Англию», «в США», «в Аргентину». Но есть еще в предлоге «на» опасный призвук нападения. «В Украину, в Кремль» – как бы в гости, на экскурсию. А «на Украину, на Кремль» – это уже не в гости, это совсем другое [1].

Итак, в одну минуту из-за стилистической небрежности одного из кричавших смысл акции коренным образом изменился.

На Кремль.

5

Милиция, вызванная Шошей Коркия, прибыла, но увидела, что ее сил не хватит. К тому же она не понимала, в чем дело. Вызвали для подкрепления различные части специального назначения.

Они поступили просто: перегородили улицу живой силой, то есть самими собой, считая, что этого достаточно. Все-таки двойной кордон со щитами не так-то просто пройти и оттеснить.

Технику, то есть автомобили, решили пока не задействовать, и это была ошибка.

Толпа, подошедшая к омоновцам, примолкла.

Тамара Сергеевна была где-то в глубине. Ее пропустили вперед, и она пошла.

Она пошла на омоновцев, не ожидавших этого. А за нею двигались люди.

И вот Тамара Сергеевна подошла и, не останавливаясь ни на секунду, шагнула на щиты, словно не замечая их, наблюдая только за тем, чтобы ее сына не потревожили, не задели. И ряды раздвинулись, и омоновцы, стараясь не глядеть на мертвого юношу, лежащего на руках матери, разошлись в стороны. Потом пытались сомкнуться, но было уже поздно: в брешь просочились другие – и всё расширяли проход. Прискакал на горячем военном джипе какой-то чин, начал кричать на того, кто руководил здесь действиями. Ему ответили невежливо.

Тогда дэпээсники со всех окрестных улиц стали заворачивать сюда машины. Мгновенно образовалась пробка. Была надежда на то, что демонстранты попортят машины, а некоторые вскочат на них ради хулиганства, но в толпе уже образовались направляющие и руководящие центры, не допускавшие эксцессов. Люди осторожно обошли машины и двигались дальше, сумев таким образом вылиться на широкий Ленинский проспект. Именно в его окрестностях все началось, а на нем продолжилось.

Тогда в том месте проспекта, где по сторонам один к другому лепились сталинские тяжеловесные дома и не было обходных путей, а подворотни легко перекрыть, решили поставить заслон уже серьезный: тут были и грузовики, и всяческие омоновцы со спецназовцами, и ушастые стриженые милиционеры-новобранцы с цыплячьими шеями, оживленные – им нравилось, что сегодня отменили классные занятия, строевые подготовки и скучные патрулирования, бросили наконец на настоящее дело.

А толпа росла на глазах. И чем дальше от Тамары Сергеевны, тем больше менялись версии происходящего. На расстоянии примерно двухсот метров сложилось твердое мнение, что хоронят молодого человека, которого четыре дня назад сбил на своей спортивной машине стоимостью в миллион долларов сын Шелкунова (и скрылся при этом), поэтому мать и решила, прежде чем похоронить своего сына, показать Шелкунову дело фактически его рук, он ведь отмазал сына, которого спешно заменили каким-то рецидивистом, пообещав ему сократить двадцатипятилетний срок до восьмилетнего, и он с радостью взял вину на себя. То, что он в это время находился в тюрьме, в расчет не принималось.

Еще дальше, где шли не поспевавшие за передовыми линиями пенсионеры, решили, что народ взбунтовался – и давно пора! – против жилищной реформы, проведенной два года назад, против монетизации льгот, проведенной пять лет назад, и против введения налога на недвижимость, который вот-вот введут, а может, даже уже ввели, но прямо не сказали.

Из каких-то подвалов, из красных уголков домоуправлений и библиотек, из кладовок ветеранских клубов, из штабов мелких политических партий и общественных объединений были срочно взяты плакаты и транспаранты, и, если посмотреть с высоты, картина получилась бы впечатляющей. Здесь были призывы, начиная с советских и кончая самыми последними: «Миру мир!», «Пятилетке качества – рабочую гарантию!», «Свободу Луису Корвалану!», «Нет поджигателям холодной войны!», «Руки прочь от Вьетнама!», «Слава КПСС!», «Космос – наш!», «Перестройку в массы!», «За гласность и демократию!», «Долой Павлова!», «Долой Ельцина!», «Долой Гайдара!», «Долой Лужкова!», «Долой ГКЧП!», «Долой Путина!», «Долой продажное правительство!», «Долой продажную Думу!», «Долой либерастов!», «Долой воров-чиновников!», «Долой МВД!», «Долой ФСБ!», «Долой коррупцию!», «Долой Кремль, даешь Москву!», «Долой Москву, даешь Россию!», «Похороним Ленина!», «Да здравствует Ленин!», «Да будут прокляты имя и дело Сталина!», «Да здравствует Сталин!».

И это только десятая часть воззваний, среди которых были и местного значения, например: «Нет проискам незаконных строителей и лично г. Костракова! Защитим детство наших детей!» – видимо, по поводу сноса детской площадки и постройки какого-то здания.

Было так еще рано, что настоящей суматохи в органах власти не возникло, всем издали казалось, что это локальные беспорядки. Возможно, они таковыми бы и оставались, если бы не то, что случилось вскоре.

А вскоре случилось следующее.

Как известно, в Москве каждый день умирают в среднем около четырехсот человек, когда-то больше, когда-то меньше. Легко сосчитать, что сколько умирает, столько и хоронят. И вот среди этих в среднем четырехсот умерших оказался Геннадий Матвеевич Юркин, шестидесяти лет, труженик коммунального хозяйства, живший и трудившийся в московском райончике, называющемся «Питомник». Когда-то, очень давно, здесь, по соседству с проспектом Ленина, был действительно питомник, где выращивали саженцы для озеленения столицы. Потом появилась новостройка из десятка пятиэтажек, вокруг высадили тополя и другие деревья, которые за полвека выросли выше крыш и скрыли кронами этот район, как индийские джунгли заращивают древний город. В отличие от индийского древнего города, тут жили люди – в тенистых дворах, среди бурьянов, сараев, гаражей, тут был свой особый мир, свой архипелаг, где Юркин знал каждый дом, каждую тропку, каждый подъезд и каждую квартиру. И люди знали друг друга, в отличие от многих прочих районов, где жители годами не знаются, даже проживая в соседних квартирах.

«Питомник» процветал обособленно, автономно, только изредка из него, как из боевой крепости, выходили группы молодежи, совершая набеги на соседние улицы и районы, за что он получил второе, неофициальное название – «Рассадник».

Геннадий Матвеевич неделю назад оформился на пенсию и твердо сказал, что больше не будет работать ни часа.

– Будто ты раньше работал! – несправедливо съязвила его супруга Антонина Марковна.

Свою свободу Юркин праздновал неделю подряд, ходя по квартирам и принимая поздравления. Кстати, попутно в одной квартире починил кран, в другой поставил хомут на текущую трубу, в третьей отладил работу унитаза. При этом работа, которую он ежедневно хаял и костерил, как пожизненное свое проклятие, доставляла ему в эти дни удовольствие – потому что не совсем работа, а так, в виде помощи. И даже от денег он спервоначалу отказывался, хотя потом все-таки брал, чтобы не обидеть людей.

Три дня назад, вернувшись поздно вечером, Геннадий Матвеевич почувствовал себя нехорошо.

– Еще бы, – сказала Антонина Марковна. – Столько пить, будет нехорошо! Ложись спать давай.

И Юркин лег – и не проснулся.

Приехавшие утром медики поставили диагноз: «сердечная недостаточность» во сне. Увезли с собой. А через день Антонина Марковна и ее дочери Аня и Алевтина забрали отца из морга, чтобы похоронить из дома, как полагается, а не из казенного холодильника. А то от людей совестно.

Старший брат Валерий больше всего негодовал, что Геннадий даже не успел получить свою первую пенсию.

Он выпивал, горевал и говорил:

– Вот так! Всю жизнь отдал государству, до капли. А оно ему в ответ ни копейки не дало. Заработал пенсию, а не попользовался! Вот так с нами и поступают! Выжимают все, а потом – сразу в гроб.

Утром приехали ритуальные автобусы за гробом и людьми, чтобы ехать на кладбище, собрались соседи, причем не только старики и старухи, но и люди действующие, включая заместителя директора ДЭЗа Опанасенко. И тут выяснилось, что проехать никак нельзя: окрестные улицы запружены автомобилями из-за какой-то демонстрации. Опанасенко ходил узнавать, в чем дело, и, вернувшись, сказал, что там тоже похороны, причем несут покойного к Кремлю.

– А кто помер? – спросил брат Валерий. – Что-то я по телевизору не видел ничего.

– А ты его смотрел? – спросила Антонина Марковна.

– В Кремле, в смысле на Красной площади, давно уже никого не хоронят, – авторитетно заявил Опанасенко.

– Да уж прямо! – не согласился Валерий. – Это просто не было человека такого масштаба, чтобы его там хоронить. Нет, но это что получается? Опять им зеленый свет, а простой человек должен гнить и дожидаться?

– Ничего, рассосется, – сказал кто-то из друзей покойного. – А пока выпить бы.

– Кто поминает до похорон, вы соображайте! – упрекнула Антонина Марковна.

– А я не говорю поминать, я говорю – выпить.

На столе у подъезда, где несколько поколений «Питомника» играли в домино, в карты, а иногда и в шахматы, поставили водку, закуску, стали подходить, выпивать и вспоминать добрыми словами покойного. Брат Валерий, живший на другом конце Москвы и годами не видевший родственников, слушал о Геннадии историю одну другой краше и умилялся. О том, как Геннадий спас ребенка, упавшего в канализационный открытый люк (что сам его открыл и ушел обедать, это уже забылось), как обварился кипятком, ликвидируя аварию, как был всегда весел, остроумен, иногда, конечно, и грубоват, не из-за хамства, а из-за врожденного демократизма, как верно заметил интеллигентный старик Бездулов из дома номер пять, третий подъезд, квартира восемнадцать.

Антонина Марковна тоже пригубила за компанию, а потом села в сторонке, на лавочку, со старушками, и, вытирая глаза, сказала:

– Между прочим, всю жизнь на вас горбился. У вас же совести нет, вы же звоните в ночь, за полночь, Матвеич, беги, спасай. И он бежал! Ни разу не отказался.

Все кивали, зная, что Матвеича не только ночью, но и днем дозваться было трудно, но, во-первых, не хотелось обижать вдову, а, во-вторых, приятней думать, что так все и было.

– Перед смертью как чуял, – всхлипнула Антонина Марковна. – Вот, говорит, Тоня, как интересно жизнь прошла: в Москве всю жизнь живу, а Москву, можно сказать, и не видел. Так все время в «Питомнике» нашем и кручусь. Ты, говорит, не поверишь, я, говорит, на Красной площади последний раз был примерно лет тридцать назад.

– Не может такого быть, – сказал Бездулов. – Ну последние лет двадцать ладно, понимаю, а раньше, в советское время, он что, на демонстрации не ходил? Все же ходили в обязательном порядке!

– Какие демонстрации, у него всегда дежурство в это время было! Это вы люди вольные: дверь закрыли и ушли, а он к вашим трубам и унитазам насмерть был привязан. Если что случится, с кого спросят?

Валерий был потрясен.

– Тридцать лет?

– Да так выходит.

– То есть это было его последнее желание? – спросил Валерий.

Антонина Марковна не поняла:

– Почему?

– Ну последнее желание – это то желание, которое бывает последним. То есть которое человек говорит перед смертью. Гена перед смертью говорил, что тридцать лет не был в Кремле. Значит, это было его последнее желание. И мы обязаны, а я в первую очередь, как брат, это желание выполнить.

– Ты, что ли, его мертвого на экскурсию отвезешь? – спросил Опанасенко.

– А хотя бы! И почему на экскурсию? Там тоже кладбище! Ленин лежит, Сталин лежит, Ворошилов, еще эти…

– Брежнев, – подсказал кто-то.

– Именно! – все больше волновался Валерий. – А хоть один простой рабочий человек там лежит? Хоть один? У нас государство народное или нет? Хоть один из народа человек лежит там?

– Ни один, – ответил за всех лучший друг покойного Юркина, дворник Равиль Муфтаев.

– Так будет лежать! – закричал Валерий.

– Где? В стене? – уточнил Бездулов, любящий исторические факты и много знающий о них.

– Да хоть в мавзолее! Ленина выкину, а брата положу! – заявил Валерий. – Тащите гроб сюда!

– Дядь Валер, ты чего? – спросила Аня, младшая из дочерей, но самая здравая в этом семействе. – Кто нам позволит?

– А почему я должен спрашивать кого-то? – спросил Валерий. – Этих там закапывали, нас спросили? Вот и я не буду спрашивать. А кто запретит, пусть покажет бумажку, где написано, что там нельзя хоронить!

Конечно, идея была нелепая, дикая, против нее возражали, но как-то в итоге получилось, что она овладела всеми. Гроб вынесли, поставили на табуретки, как положено, постояли, плача и прощаясь, потом подняли на плечи и понесли к ожидавшему перед выездом на улицу автобусу-катафалку.

Валерий восклицал:

– Вот, Гена, смотри, смотри в последний раз на этот дом! Может, он стоит и не рухнул до сих пор только благодаря тебя! Прощайся, Гена! Никогда этот дом не увидит больше тебя, а ты его, но вы останетесь в сердцах друг друга!

И вдова Юркина, и Аня с Алевтиной удивлялись: они не знали, что Валерий Юркин так красноречив. А жена Валерия не могла оценить, лежала дома с повышенным кровяным давлением от жары, позвонила лишь по телефону, выразила соболезнования и просила Антонину не давать Валерию пить лишнего. Та согласилась, хотя просьба была неопределенная. Что значит «лишнее»? Для одного человека и второй стакан лишний, а для другого и вторая бутылка в меру.

Кто-то в доме догадался: поставили траурную музыку, открыли окно, чтобы было слышно.

И под этот аккомпанемент медленно вышли за тихо едущими тремя похоронными автобусами на улицу, вливаясь в поток, направляющийся к центру.

Кроме Антонины Марковны, Валерия, Опанасенко, Ани и Алевтины, Бездулова и Муфтаева многие пошли проводить Юркина в последний путь.

Пошла старуха Синистрова, у которой Юркин однажды чинил слив в ванной и попросил заплатить не деньгами, а натурой. Синистрова дала ему бутылку, но предупредила, что, если он напьется и дела не сделает, она пожалуется начальству. Юркин ответил, что будет только прихлебывать; он прихлебывал, посвистывал и работал, а потом затих, Синистрова, войдя, увидела: лежит Юркин возле ванной, уютно свернувшись, и посапывает; и она, вместо того чтобы скандалить и будить его, стояла, уливаясь слезами и жалея о том, что никогда у нее в ванной не будет лежать мужчина, пусть даже и пьяный, но – свой!

Пошел Лёка Сизый, бессемейный балбес тридцати двух лет, трижды сидевший за мелкое воровство; ему Юркин однажды на просьбу прикурить дал целую коробку спичек (тогда зажигалки были еще не в ходу) и сказал: «Бери насовсем, у меня еще есть!» – и Лёка на всю жизнь это запомнил как пример доброты и великодушия, и, если бы все себя так вели, он, быть может, и не воровал бы! Хотя вряд ли.

Пошла Вероника Струдень, продавщица молочного магазина, которая знавала Юркина еще тогда, когда он был молод и она была молода, и однажды он, навесив в магазине батарею, протискиваясь мимо нее в узком коридоре, прижался своей жесткой грудью к ее мягкой груди, сказал: «Ишь ты!» – и пошел себе дальше, а в Веронике что-то волнительно дрогнуло, потом тепло сжалось – и долго не отпускало, долго она, видя Юркина издали, ощущала теплый комочек в сердце и все ждала, не подойдет ли еще, не скажет ли чего-нибудь, но так за тридцать с лишним лет и не дождалась, зато была уверена, что есть любовь на свете, а разве мало этого человеку для счастья?

Пошли пять-шесть мальчишек, с которыми однажды Юркин разговорился, спросил, играют ли они в пристенок, удивился, что нет, и научил, и они к радости матерей бросили свои мертвые компьютеры ради уличной живой игры, азартно кидали о стенку монетки, которых у них были полны карманы: деньги ведь подешевели, и в каждом доме скопились копилки-хрюшки или просто стеклянные банки, полные доверху мелких монет – белесых игрушечных копеечек и пятачков, зеленоватых гривенников и полтинников, да и рублей тоже, ибо стали они по сути копейками (чистая правда: в описываемое время батон хлеба стоил шестнадцать рублей, то есть ровно столько, сколько он стоил когда-то в копеечном эквиваленте; зато водка подешевела фактически до рубля, вот и делайте выводы).

Пошли одинокие сестры Кудельновы, вспоминая, как соседи сверху залили их, а они ругали не соседей, которые были на даче, а Юркина, который все никак не мог перекрыть трубу, ругали последними словами, со злостью, и за эту мелкую злость им потом было стыдно перед собой и перед Юркиным, вот они и шли, отчасти как бы заглаживая свою вину.

Пошел Иннокентий Исподвольский, который, живя давно в «Питомнике», ни с кем не знался, жил один, до семидесяти лет ездил на работу через всю Москву в свой любимый НИИ, хотя платили ему там гроши и все время намекали на нехватку рабочих мест для молодых кадров; наконец вышел на пенсию, просидел год у телевизора, а потом, озираясь, будто в диком лесу, выбрел к кустам, которые местные называли «оазис», там собирались лучшие игроки в «высокогорные шашки», как почему-то называл домино один из местных острословов. Исподвольский никого не знал, это был чуждый мир туземцев, а он чувствовал себя заблудившимся путешественником; но понемногу освоился, и именно Юркин был первым визави Исподвольского, учил, журил и корил его, но без злобы, и Исподвольский заболел игрой, радостно ковылял в урочный час, чтобы занять место себе и Юркину.

Пошел Игорь Злостев, у которого Юркин два раза брал взаймы, и Злостеву приятно было вспомнить, что он оба раза дал.

Пошла Инна Квасникович, одна из десятков тысяч приезжих проституток, свившая себе недавно гнездо в «Питомнике»; вчера два насосавшихся своей подъязычной дряни таджика долго мучили ее, а потом тоже напихали в рот этой гадости. Инна, чтобы перебить противные ощущения, выпила водки, а с утра было так худо, что она хотела отравиться или броситься с балкона, но увидела внизу похороны, вышла, опохмелилась, потом вынесли гроб, она посмотрела на строгое, чистое, доброе лицо покойника и заплакала, чувствуя благодарность к нему за то, что он ничего плохого ей не сделал.

Пошли Роза Максимовна Петрова, гинеколог и дважды вдова, Женя Лучин, мотоциклист-гонщик со сломанной рукой в гипсе, Петя Давыденко, навсегда полюбивший группу «Раммштайн» и отказывающийся принимать что-либо, кроме нее, косоглазая и добрая старуха Мущинова, молчаливый Тихомиров, балагуристый Жерехов, пошел даже человек из шестого дома, квартира номер семь, который утром уходил, вечером приходил, и никто не знал его имени, отчества и фамилии, у него никогда не текли трубы и не портились краны (или он чинил сам), Юркин даже предполагал, что он вовсе не живет в квартире семь, а, входя в подъезд, тут же через подвал исчезает куда-то тайным ходом…

И еще кроме поименованных за гробом пошли сто двадцать семь человек.

А по Москве волнами распространялись слухи, и волны эти, вопреки физическим законам, не затухали, а становились выше и бурливей.

Штаб протестного гражданского движения «Свободная зона», пустовавший вот уже неделю по причине отсутствия каких-либо мероприятий и отключения коммунальных услуг за неуплату (даже туалет не работал), в одночасье наполнился галдящим народом. Вскоре прибыл лидер Игнат Кабуров с лысой подругой декадентского вида и гневно сказал:

– Как вы работаете, господа? Город поднялся, мы должны быть впереди, а нас нет вообще! Кстати, в чем там дело?

– Парня несут, которого сбил сын Шелкунова! В Кремль. Чтобы Шелкунов вышел и покаялся! – доложил верный помощник Кабурова Витя Мухин, любивший в детстве рисовать карты островов и кладов, закапывать их, обернув в целлофан, потом случайно находить и подбивать друзей на приключенческие поиски. Однажды они две недели строили в сарае парусный фрегат, но пожар помешал продвинуть дело дальше, хотя успели спасти из огня фальшкиль, фортимберсы, носовой дейдвуд, кильсон, форштевень, греп, княвдигед, лисель-индигед, бимсы, пиллерсы, ахтерштевень, бархоуты (не все); потом это все растащили местные пацаны.

– Ага, дождутся! Выйдет Шелкунов и на колени встанет! – иронично отреагировал Кабуров.

– Не Шелкунова сын сбил, а Викентьева, министра, дочь, – поправил кто-то. – И не парня несут, а пенсионера. Несут хоронить, там ритуальные автобусы были, а люди присоединились, подумали, что демонстрация.

– Неважно, – сказал Кабуров. – Мы должны это использовать. Предложения?

– Время неудачное, – вздохнул один из соратников. – Одни выборы прошли, другие еще не скоро. И больших политических событий не было. И президент с премьером ничего такого не говорили, чтобы протестовать. И указов никаких не было. Мертвый сезон.

Все молча согласились. Действительно, разгар лета, людям не до политики и вообще ни до чего, многие в отпуске, на дачах, по Москве даже можно стало ездить без пробок, то есть не совсем без пробок, конечно, но и не так, чтобы за час преодолевать километр Третьего или Садового кольца.

– Думайте, думайте, – призывал Кабуров, который уже сам все придумал, но медлил, чтобы, когда все обнаружат свою несостоятельность, блеснуть лидерским умом.

Его подруга Гжела (псевдоним, настоящее имя Галя) села на подоконник с ногами, боком ко всем, помня, что она в профиль похожа на Анну Ахматову, и сказала:

– Все просто. Выйти с лозунгом: «Надоело!»

– Что надоело? – спросил Игнат.

– Все надоело. И это ведь правда. Всем все давно уже надоело.

Политолог Холмский, человек в очках и с суетой неугомонной мысли в бегающих глазах, горячо возразил:

– Технология протестных лозунгов устарела. Люди хотят позитива. Они идут за позитивом.

– Они сидят дома и лениво смотрят, как позитив идет сам по себе, – не согласилась Гжела.

Вспыхнул спор. Одни были за протестные лозунги, другие за позитив.

Кабуров поднял руку. Все умолкли.

– Хватит нам уже доказывать, что власть преступна, она и так это знает, – сказал он, как отрезал. – Хватит доказывать, что мы единственные поборники свободы, это тоже всем известно, – сказал он. – Хватит твердить про масло масляное, водяную воду, огненный огонь. Очевидность – враг политики, – сказал он. – Сила власти не в том, что она делает и о чем она говорит, – сказал он. – Сила власти в том, чего она не делает, невзирая на необходимость, и о чем не говорит, невзирая на запросы. Таинственность – вот в чем сила. Никто точно не знает, чего именно хочет власть, поэтому все растеряны и деморализованы.

– И что из этого следует? – дерзко спросил Холмский, который не боялся полемизировать с Кабуровым. В конце концов, он всегда может перейти туда, где его лучше понимают. Он побывал и у Жириновского, и у Зюганова, и у Лимонова, и даже был членом «Единой России», и это дает ему право считаться свободным человеком: «Моя душа на фрилансе!» – заявляет он, и многим, особенно молодежи, его позиция нравится.

– Из этого следует, – подготовленно ответил Кабуров, – что мы возглавим массы, но сами будем держаться отдельно и при этом не выдвигать никаких лозунгов. Ни устно, ни письменно. Пусть они мучаются, гадают, терзаются. А народ сам поймет, что к чему. Это будет парад молчания, демонстрация немоты!

Холмский хмыкнул, сомневаясь, что кто-то будет мучиться, гадать и терзаться. Но красота замысла ему понравилась, как и другим. Зашумели, одобряя и восхищаясь, Гжела посмотрела на Кабурова с любовью, гордясь им. А он приложил палец к губам, и все поняли, что акция уже началась.

Молча вышли из штаба. Молча пошли по улице, знаками договариваясь, что надо пробираться поодиночке.

Поэтому никто не понял, каким образом во главе колонны словно ниоткуда, из воздуха, материализовалась кучка активистов и членов «Свободной зоны». Но это было после. А пока… Впрочем, есть документы.

Объяснительная записка капитана Зималетова Р.П.

29 июля, в 10.42, я, Зималетов Р.П. совместно с мл. лейтенант Очешко И.А., несли дежурство по месту, определенному нам оперативным заданием вдоль улицы, во избежание массовых беспорядков, уже начавшихся к тому времени. Неожиданно в поле нашего зрения появился продолговатый предмет, который мы даже не сразу поняли, что это гроб, поэтому бросились к нему, чтобы в соответствии с инструкциями потребовать убрания постороннего предмета. Но тут выяснилось, что это все-таки гроб. Не имея указаний на этот случай, мы пришли в растерянное состояние, но потом в вежливой форме попросили удалиться вместе с гробом. На это родственники и сопровождающие ответили отказом в нецензурной или грубой форме и выражением желания похоронить того, кто находилсяв гробе, в районе центра Москвы, а именно на Красной площади. В ходе оперативного осмотра мы опознали в гробе мертвого мужчину пожилого возраста. Об этом я немедленно сообщил майору Строклову И.О., т. к. не имел инструкций о проведении мероприятий в случае данных случаев. Зималетов Р.П. Подпись. Очешко И.А. Подпись.

Пояснения майора Строклова И.О.

В 10 часов 45 минут я получил сигнал от Зималетова Р.П. о появлении похоронно-обрядного мероприятия на месте событий и прибыл лично для выяснения ситуации. Она подтвердилась. Я указал в корректной форме на то, что это мероприятие может помешать движению общественного и иного транспорта, а также перемещению пешеходов, и попросил переместиться в другое место, указав им в глубь квартала, если пройти через подворотню. Но они не прислушались к моему голосу разума и стали сами посылать меня в глубь квартала. Я обратился за помощью к группе рядовых из 3-го батальона милиции, но обнаружилось, что обращаться не к кому, так как они покинули свои посты (потом были обнаружены за павильоном пивного ларька), что говорит о низкой дисциплине данного батальона. Я принял решение доложить о ситуации тов. полковнику Бародыкину Я.Т., который немедленно отреагировал собственноручным появлением на месте конфликта. Майор И.О. Строклов.

Распоряжения полковника Бародыкина П.И.

Видеозапись. Просьба не демонстрировать детям до 8 лет

Вы что, охуели тут все вообще, что происходит, майор? А ты, Летозимов или как тебя там, ты, блядь, для чего поставлен тут, мудила! Так, к ебаной матери улепезднули все отсюда, пока я на хуй вас всех, блядь, в гробы тоже не уложил! Убери телефон свой, я сыму тебе сейчас, сука, кино про твою страшную с этой минуты жизнь, убери, пока ебальник тебе этим телефоном… Ты, блядь хуева! Я не тебе, бабушка, я понимаю, у тебя горе, еб твою мать, но ты соображай все-таки, куда тебе вздумалось труп волочь! А кто виноват, ежик в тумане виноват? Кто похороны, блядь, организует? Кто, я спрашиваю пока устно, блядь! Чьи автобусы? Иди сюда, говнюк! Название фирмы быстро сказал! «Глазет»? Так, блядь, «Глазет», или ты на хуй со всем своим автопарком и гробом съебываешься, или у тебя с этой минуты нет работы никогда не будет, а у твоего хозяина не будет лицензии! Будет вам такой, на хуй, Армагеддон, что лучше тебе лечь с этим трупом рядом, не дожидаться, когда положат. Все понял? Тогда почему ты еще здесь, уебище? Три секунды, время пошло!

Репортаж корреспондента радио «Свобода» Ника Пирсона

Итак, как вы знаете, за день до этого в Москве было последним скандалом сбитие насмерть до убийства студента кортежем высокопоставленного чиновника Шелкунова. Утром двадцать девятого июля родственники и друзья молодого человека, имя которого указано будет после уточнения, устроили похоронную процессию с гробом, носящимся на руках, как это принято в России. Но похороны превратились в политический митинг. Кто хоронили, они решили, что лучшее место для кладбища будет на Красной площади и мавзолея Ленина. Они решили туда. Сразу же по маршруту траурного кортежа появились скопления силовых структур. Все улицы оцеплены вооруженными до зубов милиции и военных. Много техноброневых машин. В настоящее время процессия все еще продолжает двигаться, но там было образовано в тупик, пока неясно, что же будет дальше. Мы надеемся на мирный исход событий, но история России не всегда подтверждает наши лучшие ожидания. Мы скоро вернемся к вам с последним докладом, пожалуйста, оставайтесь с нами.

6

Алишер Скунсевич, один из главных идеологов Кремля, преданный адепт идеи русской имперской государственности, первым пришел в так называемый Дубовый зал, где собирались большие люди, перед тем, как начать заседание в соседнем, совещательном зале. Этот благоустроенный предбанник существовал для того, чтобы высшие чиновники не подтягивались поодиночке, как попало, а вошли бы вместе и разом – и, как правило, тут же появлялся председательствующий.

Постепенно Дубовый зал наполнялся людьми. Скунсевич, сидя в углу, рисовал на коллег дружеские шаржи, имея художественный талант (и не только в этой области). Еще у Скунсевича было увлечение давать каждому клички, например, Доктор Веб (за тайное пристрастие к компьютерным играм), Баскетболист (за маленький рост и привычку постукивать по столу, как по баскетбольному мячу), Зять (за вечные иронические жалобы на сварливую тещу), Заречный Англоман (за пристрастие к английским паркам в своих заречных поместьях и к чаю с молоком), Джокер (за привычку прятаться в неожиданных местах, а потом неожиданно появляться, безобидно пугая, – он любил это еще с детства), Гонщик (за любовь к быстрой езде), Волга Впадает В Каспийское Море (за склонность к избитым афоризмам и тривиальным поступкам), Тень Тени (за умение быть незаметным), Унуноктий (за внешнюю инертность при внутренней активности: когда играли в детстве в «Зарницу» и заблудились и пожилая учительница, бывшая за командира отряда, испуганно спросила, куда идти, он пискнул: «Налево», и все пошли, и ругали его, очень уж долго шли, но, как ни странно, все же вышли, не испытывая, однако, никакой благодарности к указавшему путь; с тех пор он, даже когда знает верную дорогу, помалкивает), Противник Бабы-Яги (за нервное отношение к любым проявлениям несогласия с его мнениями и поступками), Реваншист (за скрытые советские настроения), Коварство И Любовь (за – поскольку женщина – чисто женские ходы в политике), Сапоги Всмятку (за увлечение одновременно обувным бизнесом и ресторанным делом), Дайвер Пустыни (за умение, ныряя, всегда каким-то невообразимым образом находиться на поверхности).

Двери распахнулись, все прошли в зал заседаний, затем стремительно и одухотворенно, как пионер к знамени, прошагал к своему столу председательствующий – Доктор Веб.

– Ну? – сказал он. – Кто объяснит, что происходит?

Все молчали.

– Никто не знает? – спросил Доктор Веб.

– Да всё они знают, – на правах личного друга Доктора Веба позволил себе высказаться Дайвер Пустыни.

Все мысленно скрипнули зубами: надо же, как вывернулся, сказал «они», то есть себя вывел из-под обстрела, хотя по правилам субординации именно ему следовало доложить Доктору Вебу, что случилось.

– Ерунда, – сказал Сапоги Всмятку, имевший репутацию юродивого, который может говорить, когда другие молчат – все равно не примут всерьез. – Там уже ОМОН, войска, там все в порядке.

– А из-за чего началось? – Доктор Веб посмотрел на Коварство И Любовь, вспомнив, что за месяц ни разу к ней не обращался, а это нехорошо.

Коварство И Любовь сказала, что началось из-за упущений в социальной политике.

Доктор Веб попросил высказаться и других.

Баскетболист сказал, что каждый должен подумать, что он сделал для того, чтобы общая ситуация улучшилась.

Зять напомнил о нехватке инвестиций в градообразующие предприятия, из-за чего возникают очаги напряжения.

Заречный Англоман произнес длинную речь о необходимости всеобщей диспансеризации.

Джокер, согласившись, добавил, что если бы были приняты соответствующие законы, то можно было бы избежать нежелательных явлений либо трансформировать их в желательные.

Гонщик потребовал прекратить и не цацкаться.

Волга Впадает В Каспийское Море выразил мнение, что тише едешь, дальше будешь, а без труда не вынешь рыбку из пруда.

Тень Тени посоветовал разобрать вопрос всесторонне, не либеральничая, но и не прибегая к крайним мерам.

Унуноктий пробормотал что-то абсолютно неразборчивое, но при этом все сделали вид, что расслышали и приняли к сведению.

Противник Бабы-Яги заявил, что не знает, как другие, но лично он всегда по этим вопросам готов занять принципиальную позицию.

Реваншист посетовал, что теперича не то, что давеча. Давеча бы хоп, и все, а теперь то одно, то другое, то то, то сё.

Сапоги Всмятку горячо ответил неведомым оппонентам, что если он выразился в каком-то смысле, то это не означает, во-первых, что он именно так думает, а во-вторых, что он именно этот смысл имел в виду, на самом же деле он полагает, что все серьезней, чем кажется, но паники поднимать не стоит.

Скунсевич продолжал делать зарисовки еще и потому, что боялся заснуть: эту ночь он провел, читая Джойса в оригинале, увлекся, только около шести утра с трудом оторвался от могучей книги, а в восемь уже встал. Но, как ни старался, все равно поклевывал носом, то и дело упуская нить. Вот говорит Доктор Веб, Скунсевич, слушая, задремывает, делая вид, что прикрывает глаза для большей сосредоточенности, тут же приходит в себя, ему кажется, что Доктор Веб продолжает говорить, но, оказывается, это уже выступает Дайвер Пустыни – с теми же интонациями, и опять Скунсевич задремывает, и опять просыпается, и кажется ему, что речь Дайвера продолжается, но нет, это уже говорит Коварство И Любовь.

Вдруг до Скунсевича доносится его фамилия. Он приподнимает голову, которая до этого была склонена как бы в задумчивости, безошибочно смотрит на Доктора Веба и по его ожидающим глазам понимает, что был задан какой-то вопрос. Кто-то подленько хихикнул, радуясь видеть Скунсевича в затруднительном положении. Но не тут-то было: застигнуть Алишера Степановича врасплох еще никому не удавалось. И он после паузы сказал:

– Надо вычленить главное. И уже исходя из этого действовать. Но, поскольку действие равно противодействию, я бы предпочел некоторое время ничего не делать.

Даже враги и недоброжелатели мысленно аплодировали Скунсевичу: именно это каждый из них хотел бы сказать, но не чувствовал себя вправе.

Тут раздался звонок телефона.

Все вздрогнули: когда проводится такое совещание, телефоны выключены у всех. Кроме, конечно, председательствующего. Но звонил не его телефон, звонил телефон Дайвера Пустыни, который, видимо, забыл выключить его. А может, и не забыл.

Все смотрели в стол, чтобы нельзя было догадаться, кто о чем думает.

– Ответьте, что же вы, – сказал Доктор Веб с ноткой раздражительности.

Дайвер вынул из кармана телефон, приложил к уху.

А потом доложил, смягчая ситуацию подчиненностью голоса:

– Колонна выдвинулась из жилых кварталов к Ленинградскому проспекту. Пока все нормально.

– Как это нормально? – не выдержал Сапоги Всмятку, имевший неглубокий, но всегда бодрый ум и феноменальную память. – Как нормально, и при чем тут Ленинградский проспект, если колонна к Ленинскому проспекту шла?

Все переглянулись – никто ничего не понимал.

7

Объяснение было простым: в окружении Кабурова, направившегося возглавлять колонны, был Саня Селиванов, юноша, увлекавшийся политикой и дружбой по интернетной переписке. Таким образом он познакомился с Майей Капутикян, они несколько раз встречались, понравились друг другу, но меж ними возникли некоторые разногласия: Майя не любила Кабурова, зато была приверженницей Германа Ивановича Битцева, объединившего в своем политическом творчестве идеи коммунизма с идеями самодержавия, православия и народности. Кабуров и Битцев были одновременно и соратниками, и соперниками. Вообще-то больше всего Майя, как и погибший Дима Мосин, любила поэзию и сама была поэтессой. Она сегодня с утра была под вдохновением и писала поэму о неразделенной любви мужчины к женщине, под мужчиной подразумевался Саня, под женщиной – она сама.

Когда ты придешь, вымокший от дождя,

Нарочно попавший под дождь, потому что ты врешь,

Что попал под дождь, хотя только что из-под дождя,

Потому что, даже когда ты прав, твоя правда звучит как ложь, -

писала она, и тут, легок на помине, позвонил Саня.

– Привет, – сказал он, – что делаешь?

– Привет, – сказала Майя, – можешь подождать?

И продолжила, чтобы не забыть уже прихлынувшие строки:

Научись не врать и не говорить правду, а просто не думать об этом,

Как не думает дождь, когда ему идти, весной, осенью или летом.

Он просто идет, потому что в облаках накопилась лишняя влага.

Будь дождем в любви, это и есть твой плащ, твоя шпага, твоя отвага.

– Как дела? – спросила она, улыбаясь, представляя, как прочтет Сане стихотворение, когда оно будет готово, и предвидя его изумленное восхищение.

– Нормально, у нас тут акция, – скромно похвастался Саня.

– Знаю ваши акции, – усмехнулась Майя. – Двенадцать с половиной человек.

– А у вас тринадцать с четвертью!

– Подожди!

Опять приступ – и Майя заколотила пальчиками по клавишам:

Отступать некуда, позади любовь, она, как Москва, страшна и прекрасна,

Любить меня опасно, не любить поздно, все это до темени ясно.

Единственное, чему завидует ночь, – зависти к ней серого дня,

Единственное, чему я завидую в тебе, – тому, что ты любишь меня.

Майя еле стерпела, чтобы не прочитать вслух эти замечательные строчки. Нет, надо сначала закончить.

– Позвони позже, ладно? – сказала она.

– Мне будет некогда.

– Почему?

– Все очень серьезно. Нас несколько тысяч человек. Мы впереди. Тут и войска, и милиция, тут кого только нет. Будет серьезное дело. Я просто предупреждаю: могут разбить телефон или отнять и тому подобное. Чтобы ты не беспокоилась, если я буду недоступен.

– А почему я ничего не знаю? – удивилась Майя и тут же, войдя в Интернет, увидела заголовки новостей – и все они были о мощной демонстрации на Ленинском проспекте. – Ничего себе! Это правда вы?

– А кто же?

– О вас тут ничего нет. Какие-то гробы, какой-то Шелкунов кого-то задавил.

– Они нарочно путают. Они не хотят нас даже называть.

Слово «гробы» вызвало в Майе новый прилив, она застучала по клавишам, крикнув Сане:

– Подожди!

Из белого небытия монитора появлялись чеканные слова:

И когда я умру, я б хотела стоять, как ты, надо мной, последней

Из всех, кем я была до этого, в том числе и в твоих руках.

Умру я – того дня, той минуты, а остальные «я», кто жил до этого, останутся жить, потому что весь человек не умирает, а умирает только тот, кем он был перед самой смертью, – торопливо записывала Майя «рыбу», понимая, что сейчас настрой не позволит ей хорошо и красиво закончить стихотворение, важно зафиксировать мысль, а отделать уже потом.

– О чем ты говорил, извини?

– Я говорил, что нас тут несколько тысяч…

– Да, вспомнила. Успехов вам. Береги себя.

– Спасибо, – сказал Саня.

Именно это он хотел услышать.

А Майя немедленно позвонила Битцеву, чтобы услышать его комментарий. Она была уверена, что в отличие от нее Битцев в курсе. Ей простительно: засела с утра за стихи, хотя начинала обычно с Интернета, а у Битцева, как выразилась она однажды поэтически, «щупальца мозга всегда на пульсе времени»; Битцеву это не нравилось, но тем не менее он часто цитировал за неимением лучшего. И эффектно все-таки.

Битцев, оказывается, еще спал. Дело в том, что недавно он стал активно выдвигать лозунг о скромности и самообеспечении, поэтому половину земли из тех трех гектаров, на которых стоял его дом, отвел под огород и сад и начал там трудиться под руководством двух специалистов, мужа и жены, кандидатов сельскохозяйственных наук, бывших преподавателей Тимирязевской академии. Он высаживал там картошку, лук, помидоры, огурцы, укроп и петрушку, в общем, все, что положено. Но муж с женой отпросились на недельку съездить к заболевшей маме (то ли мужа, то ли жены), а Битцев как раз собрал урожай огурцов и решил засолить их в бочке, однако по неопытности провозился весь вечер и всю ночь (супруга Ксения категорически отказалась помогать под предлогом аллергии на чеснок, а без чеснока как же солить огурцы?). Поэтому он и проспал важные события, а важность их он оценил сразу же, как только был разбужен звонком Майи и просмотрел, как и она, заголовки в Интернете. Он еще читал, о чем там написано, а сам уже обзванивал соратников, помощников, актив, предлагая немедленно собраться на площади возле автобусной станции, что находилась на въезде в Москву, в начале Ленинградского шоссе.

Довольно быстро все собрались и приехали.

Герман Иванович объяснил задачу: идти навстречу колонне, движущейся с юго-запада и соединиться с нею в районе Красной площади. Но, так как та колонна продвинулась уже довольно далеко, начинать надо, естественно, не от начала «Ленинградки», а от «Динамо», куда каждый должен добираться своим путем.

– Лучше сразу на «Пушке», – сказал кто-то.

– Ага. И прямо им в лапы. Думаешь, там нас не ждут? – спросил Битцев.

И был прав, ждали.

Но не только в этом была причина: если шествие начнется у «Динамо», то успеет к «Белорусской» обрасти народом, тогда не так-то просто будет его остановить.

Буквально через полчаса у метро «Динамо» возникла толпа человек в двести, которая пошла сначала тротуарами, а потом все больше выдвигаясь на проезжую часть – и наконец полностью ее заняла, парализовав движение автомобилей.

Впопыхах не успели сформулировать тему шествия, поэтому каждый объяснял любопытствующим в зависимости от собственного понимания и собственных интересов. Версии были разные, от правдоподобных – вроде шествия автомобилистов, обиженных драконовским налогом на подержанные иномарки, до самых нелепых – вроде массового самосожжения напротив мавзолея в знак протеста.

И многие из тех, кто спрашивал просто так, видя, сколько людей идет и как вдохновенны их лица, вдруг преисполнялись желанием тоже пойти, поучаствовать в кои-то веки во всенародном деле, причем натуральном, стихийном, честном и истинно добровольном, не как выборы новейших времен или субботники старейших.

Майя Капутикян бодро шла среди своих соратников, перезванивалась с Саней и была в курсе того, что происходит на Ленинском проспекте, о чем сообщала близким окружающим, а те по цепочке другим.

В частности, узнали, что та колонна наткнулась на непреодолимый заслон.

И действительно, активисты «Свободной зоны» во главе с Игнатом Кабуровым, люди, несшие гроб с Юркиным, и те, кто шел вокруг Тамары Сергеевны с Димой на руках, приблизились вплотную к людям со щитами, которые напомнили Вите Мухину фильм про триста спартанцев. Вспомнил про триста спартанцев и Кабуров, с восторгом смотревший фильм в детстве. Но вспомнили они молча, про себя, поэтому не узнали, что на самом деле имели в виду разные фильмы – один старый, снимавшийся тогда же, когда и «Спартак» с Кирком Дугласом, а второй новый, в духе комиксов, над которым Витя только посмеялся, посчитав его дурнопафосным (хотя щиты впечатлили).

За людьми со щитами стояли бронетранспортеры и большие грузовые машины «Урал», гордость отечественного автопрома, которому мало чем гордиться – так хоть этим, мимолетно подумал Исподвольский, всю жизнь занимавшийся конструированием электронных приборов, в том числе для автомобилей.

Инна Квасникович, которая была проституткой не только в силу тяжести жизни, но и по темпераменту, заметила высокого парня, приоткрывшего пластиковое забрало; глаза у парня были неправдоподобно синие, глубоко синие, какими они бывают чаще у брюнетов, чем у блондинов. Инне до страсти, просто до того, что руки зачесались, хотелось снять с него шлем и посмотреть на голову полностью. Она улыбалась издали этому гладиатору, бойцу, воину, джедаю, но он не замечал, занятый тем, что вытирал пот со лба.

Было действительно довольно жарко, на небе стояли, не двигаясь, редкие белые облака, которые оттеняли или, вернее сказать, отбеляли собой синеву неба и солнца, набирающего жар, поднимающегося все выше.

Меня могут убить, неожиданно подумала Вероника Струдень, всю жизнь издали любившая Юркина, и получится, что я могу умереть с ним в один день. И она под влиянием этой мысли невольно сделала шаг вперед.

Как могут эти мальчики преграждать ей путь, подумала Тамара Сергеевна, ведь они такие же, как ее сын. И тоже сделала шаг вперед.

Если я не подойду ближе всех, подумал Игнат Кабуров, то не увидят и не поймут, что я веду этих людей. Подумают еще, что я трус. Кстати, это было правдой: Игната в школе не лупил только ленивый, он был пухловатый отличник, единственный сын своей громовержущей мамы, немножко подлиза, немножко ябедник, хвастун, – но где те победители, плющившие ему нос? – а он известный человек, доктор наук, общественный деятель, и рядом с ним находится одна из самых оригинальных и красивых девушек Москвы. И он сделал шаг.

Гжела, естественно, тоже не отстала. Она чувствовала сильное возбуждение перед этими одинаковыми, если не вглядываться, молодыми мужчинами. Все монотонное и повторяющееся – ритм музыки, слов, визуальных эффектов – несет в себе мощное гипнотическое воздействие, Гжела знала это как специалист по первобытному синкретическому искусству; поэтому ряд одинаковых щитов, голов, рук и ног, дубинок так и манил ее к себе.

Валерий, брат покойного, впервые в жизни чувствовал, что он защищает честь и достоинство себя как гражданина. Он как гражданин имеет право ходить, где хочет, хоронить своих близких, где вздумается, поэтому лучше не надо становиться на его пути. И Валерий сделал шаг. Рядом с ним оказался молчаливый Тихомиров, о котором никто ничего не знал и который, казалось, сам о себе ничего не знал, вот и сделал шаг, чтобы узнать наконец, кто он такой и чего он стоит. При этом, повторяю, было как-то очень тихо. И вдруг как ударило, как бухнуло, как заорало хриплым голосом на всю округу и даже, казалось, на всю Москву. Это Тима, Тима Вьюжный, не знающий и не интересующийся, что происходит в окрестной жизни, вышел из подъезда, сел в свою БМВ-«пятерочку» с иконками по периметру стекол (а в бедное время стекла своих первых машин копеечками обрамлял), сел на гладкую качественную кожу своей отъевшейся за полгода после зоны гладкой жопой, почесал мудё свое, гордясь качеством, которое оно сегодня ночью проявило со смуглой тонкой блондиночкой Ланой – конечно, блядючка, врет, что она Лана, но остальное в ней подлинное, гладкое, нежное, теплое, не склизко скользкое, нормальное, короче, как положено, и, будучи в восторге от БМВ, от сиденья, от своей жопы, от прошедшей ночи, желая, чтобы весь мир знал, как ему хорошо, Тима опустил стекла и врубил на полную мощь свой любимый музон, от которого соседние автомобили обычно отбрасывало, как от взрыва, нет, кроме шуток, они буквально чуть ли не вставали на два колеса. А музон, несложно догадаться, следующий:

Согнали как-то на централ воров в законе.

Мочились суки в прохоря в тюрьме и в зоне.

А потому что там, где вор, скощуха зэку,

Блатному урке и простому человеку.

А над Владимиром висел багровый месяц,

И кто-то в камере запел грустную песню.

И грело души всем зэка той песни пламя.

Короче кажутся срока, когда поют о маме.

Это ударило по мозгам, сердцам и душам, это ударило по настроению. Все было серьезно и достойно – и вдруг. Роза Максимовна Петрова, гинеколог и дважды вдова, так уж получилось, никогда не слышала подобных песен, а если и слышала, то издали, не разбирая слов. В доме у нее не было ни телевизора, ни радио, а только книжный шкаф, в котором за последние двадцать лет не появилось ни одной новой книги – зачем, если Розе Максимовне доставляет удовольствие сотый раз перечитывать Пастернака, хотя она и знает его наизусть. И она, услышав эти слова, захохотала, пораженная гениальной нелепостью этих куплетов (и с этого момента она будет, забросив Пастернака и купив радио, слушать только шансон, записывать слова и учить их, наслаждаясь их фантастической самоуверенностью и прекрасным презрением ко всему тому, что слабые и гнилые люди называют вкусом, – но это будет после, когда Роза Максимовна выпишется из больницы). Засмеялись и другие. Омоновцы ржали, колыхаясь и постукивая друг о друга щитами, Коля Жбанов взахлеб смеялся, упав, как бы от смеха, головой на плечо Лики Хржанской, ее плечо тоже подрагивало, и от этого подрагивания, от теплого запаха кожи Коля сходил с ума. Засмеялся Саша Капрушенков, опять, увы, напившийся.

Засмеялась старуха Синистрова, вспомнившая, что забыла, когда она смеялась в последний раз.

Высунулся из люка бронетранспортера генерал Челобеев, который, оказывается, тоже был здесь, и тоже вдруг захохотал, что вызвало дополнительные приступы смеха у тех, кто уже отсмеивался.

Казалось, все сейчас кончится миром, хотя еще ничего не начиналось. Но тут Тима, увидевший, что все забито и ехать некуда, выключил песню. Какой смысл ее слушать, сидя на месте? Как говорится, в лесу унитазов не ставят.

И опять настала тишина.

– Я требую! – закричал Кабуров, спеша перехватить инициативу, но замолчал, потому что не успел продумать, чего он требует. И потом, как быть с идеей молчания?

Стояли совсем близко. Инна понемногу двигалась в сторону синеглазого гладиатора, чтобы, если будет сшибка, столкнуться с ним.

– Я требую, чтобы нас пропустили! – закричал Кабуров, сообразивший, чего нужно требовать, и на ходу отменивший идею молчания, не ставя об этом в известность свою команду: сами догадаются. И они догадались, загалдели:

– Требуем, требуем, требуем!

– А я требую, чтобы вы разошлись! – закричал Челобеев.

– На каком основании? – выскочил Холмский, обрадовавшись возможности проявить свои способности полемиста.

– На основании, что несанкционированные митинги и шествия запрещены, – объявил Челобеев всем, кто мог его слышать.

– Какие митинги, какие шествия? – закричал Холмский. – А похороны тоже запрещены? – указал он на гроб с Геннадием Матвеевичем Юркиным.

– При чем тут похороны? – поморщился Челобеев.

– Нет, запрещены похороны или нет?

Челобеев оглянулся, словно ждал от кого-то подсказки, но никого старше, чем он, тут не было.

Пришлось отвечать самому:

– Ну не запрещены. Но тут же не только похороны!

– А что еще? Мать несет убитого ребенка домой – имеет право?

Опять Челобеев был поставлен в тупик.

– Имеет, но если бы она была одна. И разве она домой?

– А что, друзья не могут находиться рядом с убитым? – тут же спросил Холмский. Насчет дома не стал уточнять, это было его предположение (допустимое – в полемических целях).

Тамаре Сергеевне стало неловко, она хотела сказать, что не домой несет сына, а туда, в центр, чтобы ЭТИ увидели, что они делают. Но подумала, что ведь там, в центре, в одном из государственных учреждений работает отец Димы.

Странно, но она за все утро ни разу о нем не вспомнила.

И он не позвонил. Наверняка слышал о том, что происходит, но и мысли не допустил, что это имеет к нему отношение.

А ведь это он, Виктор Мосин, если вдуматься, виноват во всем.

Они сошлись в Германии, вернее, тогда еще в ФРГ, где она выступала за советскую тогда еще сборную (в последние годы ее существования, потом кончилось все советское), а он был представитель от комсомола, тоже доживавшего последние деньки. То, что блудлив, видно было с первого взгляда – как вошел в ресторан, где команда обедала, как оглядел, быстро и оценивающе, всех девушек, остановившись взглядом на Тамаре чуть дольше, чем на остальных. Она была тогда красивой, с нетипичной для своего вида спорта фигурой – достаточно мощной, конечно, но при этом женственной, не кряжистой. Вечером они общались, а ночью, так уж получилось, он задержался в ее номере.

– Чем я тебе понравилась? – задала Тамара утром классический женский вопрос.

– Лучше никого нет, – ответил Виктор, повязывая галстук. И уточнил: – Тут.

Она обиделась.

Но Виктор неожиданно привязался к ней, что-то у них оказалось настолько близким, что поженились и первые десять лет жили вполне дружно. Она тренировала детей, как и сейчас, а он то занимался бизнесом, то врастал в государственные структуры – и успешно. При этом всегда был чем-то недоволен, всегда в его словах и глазах читалось брюзгливое: «Да, возможно, это лучшее – но только тут». И это касалось всего – работы, одежды, жены, квартиры, машины, друзей, еды, вина… Что бы он ни потреблял, ему почему-то грезилось: кто-то другой в это время потребляет нечто намного выше качеством, а ему вот не везет. То есть его не устраивала ни страна, в которой он жил, ни город Москва, ни семья, ни работа, но за неимением лучшего приходилось терпеть. И он терпел, хотя, чтобы другие знали свое место, постоянно напоминал им: подчиненным – что они бездельники, жене – что она стареет и худшеет, сыну – что он ленится и непослушничает. Тамара так устала, так устала от него и от его вечного зудения, что была, другие женщины не поверят, даже рада, когда он завел наконец молодую женщину – естественно, красивенькую, стройненькую, умненькую, чтобы уже не казалось, что ему достался второй сорт. И ушел к ней, вернее, ее взял к себе в построенную недавно квартиру, и был доволен около года, а потом неожиданно позвонил Тамаре и стал ей, как задушевной подруге, жаловаться на дурочку жену, на трудности по работе – в общем, завел обычную песню. Они даже несколько раз встречались – по-дружески, без чего-то особенного.

Но Дима отца к себе не подпускал. Не сумел простить. Обиделся. Обиделся больше всего на то, что отец не разглядел в нем раннего ума и таланта. Другой бы гордился таким сыном, а отец брюзжал, ворчал, читал нотации. Может быть, все, что делал Дима, было как бы для отца: на вот, посмотри, кем становится твой сын. Загляни в Интернет, полюбуйся, сколько друзей в его журнале, он, может, один из самых известных людей Рунета – тот, кого ты считал никчемным и ленивым.

Естественный результат стараний – книга. Они отмечали ее выход в ресторане. После этого Диму убили. А ведь Дима мог бы и отца пригласить, если б тот был в семье. И ничего бы не случилось: в присутствии Виктора Мосина никто не стал бы своевольничать, забирать в милицию и избивать, он бы только показал свое удостоверение – и все.

А еще Тамара Сергеевна вспомнила, что, когда она выходила из роддома, было тоже солнечно, ясно, и такие же были облака на небе. Она запомнила это еще потому, что Виктор, осторожно взяв сверток с сыном, глянул вверх и сказал: «Полюбуйтесь, ангелы!»

Какие ангелы? – не поняла тогда Тамара, она вообще очень плохо соображала после больницы, а потом, когда ехали в машине, посмотрела и догадалась: ангелов на картинах и иконах изображают в виде младенцев, лежащих на облаках, поэтому Виктор и вспомнил о них и сказал им, чтобы они полюбовались.

И она тогда заплакала.

– Я тебя умоляю, – сказал Виктор. – Только не надо послеродовых депрессий. Этого мне только не хватало.

– Да нет, – сказала она и крепко сжала его за руку. И добавила: – Ты самый мой любимый человек.

– Спасибо, – усмехнулся Виктор.

Он обожал, когда ему говорили такие вещи.

Поэтому надо показать ему Диму, чтобы он увидел его еще теплым, еще не окоченевшим, не окончательно мертвым. Для чего? Чтобы стало стыдно? Да, для этого. Или чтобы дать ему возможность ощутить полноту отцовского горя? Да. Или чтобы оказаться рядом с ним в этот момент? И это тоже. Все сразу.

Думая об этом, Тамара не слышала, как продолжали препираться Челобеев и Холмский.

– Хорошо, – кричал Челобеев. – Одни хоронят, другая ребенка несет, а вы-то что тут делаете?

– Может быть, вам наплевать на чужое горе, а нам не наплевать! – ответил Холмский.

Остальные топтались, не зная, что делать, предоставив все решать двум людям. Хотя Бездулов, любитель истории, которого на солнышке разморило, поглядывал на гроб и почему-то представлял вместо него стенобитное орудие, бревно, которым разбивали ворота вражеских городов – правда, ворот тут нет, а то можно бы попробовать…

Тамара Сергеевна, словно очнувшись, огляделась.

– Да, – сказала она. – Туда. К отцу.

И пошла на щиты омоновцев.

Уперлась в них и сказала:

– Вы чего это? А ну-ка, отойдите!

И они расступились, потому что не могли не расступиться.

Тамара Сергеевна пошла дальше, к пологому бронированному скосу передней части бронетранспортера, на котором находился Челобеев.

И тут же кто-то ее подсадил, а кто-то спереди подал руку.

А помогал сойти на другую сторону уже сам Челобеев.

За Тамарой Сергеевной проникли и другие, а остальные, поднаперев, просто отодвинули бронетранспортер, а потом потеснили и другие машины (было ведь тут уже больше тысячи человек) – и отправились дальше.

Челобееву ничего не оставалось, как отдать приказ передислоцироваться, обходными путями обогнать колонну и опять перегородить ей путь – желательно до Большой Якиманки. То есть не желательно, а обязательно: в крайнем случае, если не остановить, то перенаправить на Садовое кольцо, если же вступят уже на Якиманку, дальше, страшно подумать, Большой Каменный мост, Боровицкая площадь, Кремль. Странное при этом дело: Челобеев поймал себя на мысли, что хочет это увидеть. То есть то, как толпы подойдут к Кремлю. Не потому, что он был противник режима, не потому, что хотел совершить подвиг на глазах у высшего начальства, нет, ему просто было интересно. Человеческая любознательность – самая загадочная вещь на свете. Однажды, когда Челобееву было лет двенадцать, он стоял зимой на крыше трехэтажного дома, куда зачем-то забрались с пацанами (то есть что за вопрос зачем? – интересно!), он стоял, в серой заячьей шапке, в штанах с начесом, в валенках с галошами, в пальто на вате с разномастными пуговицами, он стоял на краю, смотрел вниз, где в ту зиму намело сугробов до второго этажа, и думал: проткну сугроб до земли, если прыгну, или не проткну? Можно, конечно, разбиться, но как зато удивятся пацаны, когда он это сделает! И он прыгнул, сломал одну ногу, что чуть не помешало ему потом пройти медкомиссию и поступить в военное училище. Другой случай, тоже в детстве: увлекался выжиганием по дереву и вот выводил узор на фанерке по сведенному через копирку рисунку (какой-то тигр, кажется, а еще таким образом любили рисовать Есенина с трубкой), подошел и сел младший братик, наблюдал. И Челобееву неожиданно захотелось ткнуть выжигалкой (настоящая, электрическая, подарок отца, а до этого выжигал шилом, грея его на газе в кухне) в руку братику. И ведь любил его, никакого зла на него не имел, жестоким не был, когда бабка поручила котят утопить, орал и рыдал, отказался, но вот захотелось, хоть ты режь. Почему? Да ни почему, а просто – интересно, что будет. Как братик заорет, как мать заругается. И он ткнул, и братик заорал, и мать заругалась. Он потом помирился и с братиком, и с матерью, но осталось какой-то нелепое чувство исполненного долга. Но есть долги другие, серьезные, не перед собой, а перед государством. Поэтому Челобеев распоряжался техникой и живой силой умело, оперативно, делая все максимально возможное, чтобы успеть перекрыть проспект в районе Садового кольца.

8

Колонна Битцева продвигалась не так успешно, как юго-западная: с самого начала возникли непредвиденные обстоятельства.

Перед шествием возникло подразделение конной милиции, появившееся откуда-то от «Аэропорта», догнавшее, и обогнавшее, и оказавшееся впереди. И там было много женщин-наездниц. Выглядели они красиво, особенно издали, поэтому было как-то странно напирать на эту красоту, на женщин, лошади которых пружинисто переступали ногами, крутясь на месте. Амазонки растянулись во всю ширину, девушки весело покрикивали:

– Извините, дальше нельзя!

И колонна встала. Там оказалось слишком много мужчин, а среди мужчин – слишком много джентльменов. А джентльмены революций не делают, как мог бы выразиться Уинстон Черчилль, и, возможно, когда-то он так и выразился, но лень искать.

Тут раздался голос:

– Настя? Ты что, в милиции?

Это крикнула молодая женщина с веселыми глазами – не из колонны, она просто шла по тротуару, чтобы свернуть через пару кварталов, ей надо было в ателье, где она шила осенний плащ, будучи, несмотря на веселость, предусмотрительной, а хорошего плаща ведь не купишь, несмотря на обширный ассортимент: либо плохо сделано, либо слишком дорого; умные люди вообще давно все себе шьют, а не покупают – и, кстати, дешевле обходится.

Женщину звали Вика, с Настей она училась в одном классе и несколько лет не виделась. И вот вдруг – в милицейской форме, на коне…

Настя улыбнулась и помахала рукой. Как бы ей хотелось сойти сейчас со своей кобылы Стрелки, сесть с Викой где-нибудь в кафе и рассказать о том, что случилось за эти годы! Настя подумала, что ведь никто из бывших одноклассников, подруг и соседей ничего о ней не знает: не знает, как Настя познакомилась в метро с симпатичным молодым человеком, имевшим смешную кличку Фигуля, как он ввел ее в свою компанию веселых друзей, куривших веселую траву, как начались скандалы с родителями, как она жила в коммуне на заброшенной даче, как резала себе вены из-за коварного Фигули, изменившего ей, как лежала в больнице подмосковного городка и смотрела из окна на конюшню и тренировочный ипподром, куда приезжали спортсмены – легкие, ловкие, изящные, как она устроилась работать на эту конюшню, как ее приласкал по-мужски тренер, возможно, от скуки, а потом от скуки же начал учить, у Насти обнаружились способности, она стала выступать на соревнованиях – и успешно, и уже подбиралась к первым местам, но тут беременность, ребенок для Насти оказался важней спортивной карьеры, которая на этом и оборвалась, но любовь к лошадям осталась, поэтому Настя и устроилась на работу в это конное милицейское подразделение, где встретила Максима, тоже бывшего спортсмена, он взял ее с ребенком, они поженились, родили второго, общего, сына, и вот уже пять лет Настя здесь, и муж здесь – правда, они всегда дежурят в разное время, чтобы кто-то оставался с детьми. Есть еще одна странная причина, почему дежурят порознь: когда Настя видит Максима на коне, она боится за него, а когда Максим видит Настю на лошади, он боится за Настю, когда же не на глазах, то ничего, не так страшно.

Очень, очень хотелось рассказать это Насте, но – служба. Поэтому Настя, улыбнувшись и помахав рукой, отвернулась и сделала строгое лицо, чтобы все, кто видели ее дружественный жест, не приняли это за жест послабления. Ей нравилось, что Вика, хоть и не знает ничего о ней, имеет возможность посмотреть, как она работает.

По команде лейтенанта Оли Хотынцевой, женщины служебно исполнительной, конные милиционерши стали понемногу теснить людей. По какому-то недоразумению до сих пор не был решен вопрос о вооружении: выдавались пистолеты, но запрещалось стрелять (только в самом крайнем случае), выдавались, как и другим милиционерам, дубинки, но ими было неудобно и опасно пользоваться – приходилось низко нагибаться, конники и конницы просили выдать плетки, нагайки, как это бывало когда-то у казачьих войск, но им под разными предлогами отказывали. Приходилось действовать одним только внешним испугом, без контакта.

Конь Оли по имени Соловей был гнедой пятилетний жеребец, которого одинокая Оля так любила, что даже красила свои волосы ему под масть, то есть в темно-рыжий цвет, это шло ее карим глазам. Оля ухаживала за ним как за сыном или братом, чистила ежедневно часами, брала домой стирать ногавки, напятники, суконки и ватники, упряжь у Соловья была лучшая, корм отборный – и не дай бог служителям конюшни в отсутствие Ольги не вовремя покормить ее любимца, не убрать навоз или подойти к жеребцу в пьяном виде – она устраивала такой скандал, что сам подполковник Лухов приходил успокаивать ее, обещая, что накажет виновных.

При этом Соловей ничего не боялся – ни машин, ни мотоциклов, ни отблесков света в стеклах и зеркалах, ни малых глупых детей, то есть того, чего обычно боятся лошади (впрочем, все это поддается исправлению). Единственное, чего он не то чтобы боялся, но терпеть не мог, – пьяных. Не выносил запаха перегара, старался отойти подальше, фыркал, вскидывал головой, нервничал.

Ольга пробиралась туда, где какой-то человек выкрикивал какие-то слова (это был Битцев). Но тут на пути Соловья встал коренной житель здешних подвалов, помоек и коллекторов бомж Рахит, здоровущий мужичище, заросший волосами, с бурым лицом, постоянно кашляющий, хрипящий, настолько забывший свое прошлое, что ему казалось, что он где-то тут, в подвале, родился и ничего другого не знал, кроме непонятного больничного заведения (это была психушка), откуда его быстро выпустили. И вот Рахит, с утра уже опохмелившийся, увидел перед собой лошадиную морду, и ему вдруг показалось, что на самом деле он крестьянский сын, оторванный от корней, поэтому он тоскует и пьет, и это его оправдывает. И Рахит закричал:

– Друг моих полей! Деревня моя, три березы! Люблю тебя, мой конь вороной! Доигрался, доплясался, на ментовскую службу попал! Коньмент, что делается! Да лучше на колбасу! Я тебе сладенького сейчас!

Рахит порылся в карманах пиджака, но нашел только пивную пробку. И решил, что сладеньким в таком разе будет для коня поцелуй человека. И потянулся к Соловью, выпятив грязные мокрые губы. Все это произошло так быстро, что Ольга не успела отреагировать, свернуть. Соловей попятился, Ольга потянула поводья, но тут вдруг Соловей дернулся всем телом, круп резко и высоко поднялся, наклоняя Ольгу вперед; она поняла, что Соловей лягнул копытами.

И лягнул не воздух: когда он пятился, пятнадцатилетний подросток Тимка, который в это время прикуривал от зажигалки, подмигнул своим друзьям и сунул зажигалку с огоньком под хвост коня. Вот Соловей и отреагировал и попал копытом в грудь Тимке, тот упал, изо рта пошла кровь. К нему тут же бросились, подняли, стали кричать врача. Подошел человек, работавший врачом, осмотрел, сказал, что надо срочно в больницу. Вызвали скорую, но какая скорая при таких пробках! Ольга, соскочив с коня, хотела взять мальчика, взобраться с ним на лошадь и доскакать до ближайшей больницы – это будет быстрее всего.

Но тут кто-то закричал:

– Убила ребенка и полюбоваться хочешь?

И кто-то ударил Ольгу ногой в бок.

Тут же кто-то ударил еще.

И навалились, молотя руками и ногами.

Конницы-милиционерши поспешили на выручку, оттесняя людей лошадями, отняли Ольгу, всю уже окровавленную, но живую.

– Вот дураки-то! – кричала Настя. – Вы что, дураки совсем? С ума сошли, дураки!

Зазвучала сирена.

Все подумали – наконец-то скорая.

Но это была не скорая, это ехал член правительства Анатолий Девов, которого не было сегодня на заседании по уважительной причине: жена рожала. Это была его вторая жена, молодая. Как рождались два взрослых сына от первой жены, Девов не помнил, ему тогда было вообще не до этого: энергично выстраивал жизнь, но хотелось еще успеть получить молодых удовольствий – выпить в дружеской компании с девушками, покуролесить немного… Он не помнил, как первая жена ходила беременной, что с ней тогда было, долго ли рожала первого и второго, одного через кесарево, а вот какого, он и это забыл. Теперь же, будучи взрослым, он все видел иначе, яснее, подробнее. Он понимал теперь, почему деды и бабки так обожают внуков: совсем другое осознание начинающейся жизни. Быть где-то в другом месте, когда его Люся рождала дочку, он не мог, и вот она родила, все в порядке, все нормально, и он едет, счастливый, и единственное желание: доехать, сообщить всем свою новость и услышать поздравления.

Информацию о каких-то колоннах и шествиях он не принял всерьез. Давным-давно не было в Москве колонн и шествий, которые могли когото обеспокоить, а локальные сходки никого не тревожили, Девов даже не понимал, зачем их разгоняют – ни вреда от них, ни убытка. Хотя, впрочем, как человек государственный, догадывался: во-первых, силы сдерживания и реагирования надо хоть на ком-то тренировать – на всякий непредвиденный случай, во-вторых, государство просто обязано демонстрировать свое умение наводить порядок.

Поэтому Девов надеялся, что особых препятствий на пути к Кремлю не будет, хотя и вызвал еще одну милицейскую машину, кроме положенной ему по статусу. Теперь одна ехала впереди, другая сзади, мигая синими маячками и время от времени коротко взвывая (вполне корректно и не так громко, как об этом любят писать либерастические журналисты).

И все же на Ленинградке ехали очень медленно. И свернуть не получается, да и не положено по регламенту сворачивать – мало ли что там может случиться, в переулках?

Все гуще становилось вокруг людей, какие-то кони появились. И вот машина стала совсем.

– В чем дело? – спросил Девов шофера.

– Не пойму, – ответил тот. – То ли авария, то ли несчастный случай. Народу – не протолкнуться.

– Объехай.

– Негде.

– А милицейские машины что делают?

– Стоят, как и мы. Только у них на крышах пляшут.

– Ладно врать-то.

Девов выглянул и убедился, что шофер не врет: молодые люди и подростки из толпы вскочили на милицейскую машину – человек десять сразу – и усердно прыгали, плюща ее. Милиционеры выскочили, кричали, грозили пистолетами, но стрелять не решались.

Девов обернулся: с машиной сзади происходило то же самое.

– Это что за фигня? – спросил он охранника Петра Стрижака, опытного и смышленого человека.

– Черт ее знает, Анатолий Алексеевич. Как бы на нашу машину тоже не полезли. Правда, нашу крышу только танком промнешь…

– Выйди, посмотри.

– Выйти можно, но я бы сначала обдумал.

– Вот там и обдумаешь! Что мы тут сидим, как в подводной лодке, ничего не понимаем? Объясни им, кто я!

Стрижак пожал плечами, открыл дверцу и вышел. Его тут же попытались схватить, кто-то кинулся под ноги, но Петр прошел две войны и имел особую выучку. Он, не давая себя коснуться, вскочил на багажник машины, вытащил пистолет и сказал громко, но спокойно:

– В машине едет Анатолий Алексеевич Девов. Как раз для того, чтобы разобраться и помочь вам. Вы обязаны его пропустить.

– У нас тут мальчик умирает! Дайте ваш вездеход с мигалкой, в больницу отвезти! – прокричали из толпы.

– Я соболезную, – сказал Девов. – Сейчас мы немедленно организуем скорую помощь из ЦКБ!

– Мы сами все организуем! – был ответ.

И толпа бросилась к машине, открывая двери.

Естественно, двери были заблокированы, тогда машину стали раскачивать.

Стрижак не понимал, что делать. По инструкции надо стрелять. Но как стрелять в толпу? Она ведь в таком состоянии, что не воспримет выстрелов и не заметит смертей (с такой толпой ему приходилось иметь дело лет десять назад – не здесь, совсем в других местах, тогда он понял, что в иные моменты масса людей так же нечувствительна к выстрелам, как ватный матрас). Ну хорошо, отстреляет он сейчас из своего ПММ двенадцать раз, а потом, сменив магазин, еще двенадцать. Что дальше?

Пока он думал, Девов, которого охватило чувство клаустрофобии, решил открыть дверцу и выйти.

– Послушайте! – закричал он.

– Ведь если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно! – последовал странный ответ.

После этого Девова схватили и не отвели, а просто отнесли от машины, потом выволокли шофера, положили в машину окровавленного мальчика – и вот «майбах» (между прочим, его, Девова, личный, а не государственный), оглушительно сигналя, поехал все быстрее и быстрее – впереди бежали люди и на ходу объясняли, в чем дело и почему машину надо пропустить, в результате она вырвалась из людского скопления и помчалась. Сидевший за рулем потомственный таксист Вадим Суворьев хоть и жалел, оглядываясь, стонущего мальчика, не мог не испытывать восторга: впервые в жизни он ехал на такой роскошной машине, да еще по Москве, не зная препятствий.

Скажем сразу, что мальчик останется жив, но, увы, слова вернувшегося Суворьева о том, что «сдали в реанимацию», были истолкованы превратно, кто-то обронил: «Умирает мальчишка», а кто-то сказал: «Умер». Так и пошло, и было решено общей молвой: конная милиция убила мальчика.

Естественно, это отозвалось по всей Москве, чему способствовали средства массовой информации. Ник Пирсон, неизвестно как переместившийся с юго-запада на северо-запад, уже фактически не выходил из прямого эфира и передавал:

– В поддержку мирной демонстрации и похоронной процессии на проспекте Ленина сделалась на том месте организация по защите прав человека «Свободная зона». Она возглавила процессию. Но реакция была уже по всей Москве. В ответ на колонну обычные люди шли на севере Москвы. Если южная армия и милиция были не в состоянии преградить путь даже с помощью танков, вышло иначе на севере. На демонстрантов бросили подразделения конной милиции – это древний русский способ подавления беспорядков. Конные милиционеры, включая женщин, которые в России являются особенной беспощадностью и жестокостью, топтали и давили копытами. В результате несколько человек были убиты с летальным исходом, но маленький ребенок только что был доставлен в больницу, где скончался, не приходя в сознание. В это время на ситуацию приехал член правительства Девов, который куратор общественных организаций. Его хранитель начал угрожать оружием, в адекватный ответ люди, в том числе толпа, схватили машину и вывели оттуда Девова, который по моей предположительности теперь является заложник. По этому следствию события принимают все более резкий поворот, я, Ник Пирсон, я всегда говорю вам об этом, оставайтесь с нами в эфире.

Ник говорил это громко, перекрикивая голоса, и те, кто удерживал Девова, вдруг поняли, что они действительно захватили заложника, да еще какого! Битцев приказал наиболее крепким членам своей команды взять Девова в кольцо. Петр Стрижак пытался пробиться к нему, но тут кто-то ударил сзади по голове, Стрижак упал, потерял сознание, а когда сел на асфальт, щупая шишку на голове, обнаружил, что пистолет у него исчез. Осталась только запасная обойма, от которой нет толку. Пистолет пропал, Девова он не защитил, можно подавать заявление об уходе – и ведь просто так не отпустят, заставят служить с понижением.

Как бы не так, сказал мысленно Стрижак. Он увидел, что сидит перед ларьком с мороженым. У продавщицы был бойкий день: проходящие с большой охотой раскупали ее сладкий и холодный товар. И Стрижаку страшно захотелось мороженого. Но у него не было денег. По правилам, у охранника на маршруте нет вообще ничего, кроме оружия, средств связи и идентификационного жетона на шее. Стрижак встал, держась за голову, подошел к киоску.

– Что, напекло? – спросила из тенистой прохладной глубины продавщица.

– Ударили, – сказал правду Стрижак.

– Что творится! – ответил голос. – Хотите мороженого?

– Хочу, денег нет.

– Такой мужчина, а нет денег! – удивился голос.

– Бывает.

– Ладно, я вам так дам. Отдадите, когда сможете!

И продавщица протянула ему мороженое, Стрижак при этом отметил, что мороженое было не из дешевых, хотя и не самое дорогое. И это было ему отдельно приятно. Он рад был за женщину, что она оказалась такой доброй. А продавщица, в свою очередь, была благодарна мужчине за то, что он дал ей возможность проявить доброту. Теперь она ждала еще кого-нибудь, чтобы еще раз даром дать мороженое: добро, как и зло, штука привязчивая – начни делать, не остановишься.

Девова, онемевшего от возмущения, от унижения и обиды, на всякий случай связали чьей-то дурацкой банданой пиратского вида, с черепушками и костями по черному полю, и повели, выводя вперед.

– С нами Девов! – кричали. – Только попробуйте напасть, вам же будет хуже!

Но никто не пробовал нападать, конная милиция отскакала дальше, туда, где, как и на Ленинском проспекте, выстраивалась заградительная линия.

А Саня Селиванов, встревоженный, звонил Майе Капутикян.

– У вас все нормально?

– А у вас?

– Более или менее.

– Мне это не нравится! – сказал Саня. – Я пробираюсь к тебе.

– Лучше я к тебе!

Саню напрягало, что Майя всегда стремится настоять на своем, поэтому он сказал:

– Мы так заблудимся. Давай у Пушкина тогда, в смысле, через метро, потому что поверху не пройдешь.

– Ладно, у Пушкина через полчаса примерно, – сказала Майя.

Ее слова слышал мужчина лет тридцати, Денис Володаев, приехавший в Москву только вчера.

Он был из забайкальского села Чара, названного по одноименной реке, в честь которой назван также известный геологам и ювелирам минерал чароит неестественно красивой красоты, сиреневого цвета. Добывают его только на Чаре и больше нигде в мире, но, поскольку на добычу наложены ограничения, занято этой работой небольшое число людей, а вокруг – несусветная безлюдная глушь и пустота, спасибо еще, что есть железнодорожная ветка до Тынды. Но люди работают, живут, женятся, рожают детей – все как положено. Денис здесь и родился, и учился, и остался работать, и выбирался только два раза в Читу и один раз в Иркутск. И вот появился в местной администрации человек Дугин, то ли сосланный из Читы, то ли засланный на время набраться конкретного опыта, необходимого для дальнейшей карьеры, а с ним жена Маша. И, естественно, они очень быстро пересеклись, то есть Маша с Денисом. Денис, который до этого имел связь с сорокалетней кладовщицей Адой, женщиной большого жизненного опыта и одинокой, считал себя по этой причине тертым калачом в женском вопросе: Ада была местной красавицей, а предпочла его, это что-то значит! Поэтому, когда, вскоре после появления Дугиных, собрались в местном клубе отметить день рождения главы местной администрации (все праздники, включая семейные, тут справляли сообща), Денис сказал Маше прямо в глаза, столкнувшись с ней и с Дугиным в полутемных сенях:

– Ого!

– Ну вот, – огорченно сказал Дугин жене, вводя ее в клуб, – не успели приехать, а уже хамят.

– Кто хамит?

– Это не хамство?

– Человек просто оценил мою красоту.

Дугин фыркнул. Нет, то есть жена его была симпатичной, стройной, иначе и не женился бы, но не настолько, чтобы все встречные восторгались. Он еще не знал тогда, что неяркая красота Маши в этой местности будет воспринята, как появление какой-нибудь, допустим, Моники Белуччи на, к примеру, Елдатырьевском тракторном заводе. Но быстро это понял и засадил Машу дома вязать носки и свитера. Работать не допустил, хоть она и просилась. Но все-таки в магазин иногда выйти надо, на общем торжестве показаться надо – не убережешься. И настал миг, когда Денис и Маша сошлись на одной тропке – буквально, на тропинке среди сугробов в человеческий рост, он ей что-то сказал веселое, она чтото сказала, засмеялись, утирая слезы – и от смеха, и от мороза. Маша не могла не заметить, что у Дениса глаза синие, а ресницы и брови, наоборот, черные, а Денис по просторному колыханию дубленого тулупа, в котором была Маша, сумел угадать, насколько тонкая у нее талия. И убедился, что прав, очень скоро. Как-то даже слишком скоро – так бывает или у людей легкомысленных, ищущих приключений, или у обычных, но которых подталкивает сама судьба.

У матери Дениса были замечательные маринованные грибы, которые пришлись по душе Дугину. Дело было в пятницу. В этот день Дугин завел обыкновение выпивать под грибы. Он позвонил Маше заранее с работы узнать, есть ли грибы. Кончились, сказала Маша. Так сходи, сказал Дугин. Маша пошла. Выяснилось, что мать Дениса отправилась в Читу проведать старшую дочь, а сам Денис был не на работе, как обычно, а лежал простуженный, весь горячий.

– Пощупай, какой у меня ужас, – сказал он, показывая себе на лоб.

Маша пощупала, а остальное все произошло само собой.

И начались мучения. Полгода Денис потратил на то, чтобы развязаться с Адой – иначе было бы подозрительно, Ада начала бы ревновать, подсматривать, это опасно. Встретиться так, чтобы никто не увидел, было нельзя. То есть можно и легально: Маша зашла бы, например, опять за грибами, как бы не зная, что матери нет, но после одного-двух раз обязательно пойдут слухи. Жили настолько на виду, что всякие реалити-шоу отдыхают (телевизор тут, кстати, смотрели, и вообще не были оторваны от цивилизации вплоть до поголовного обеспечения всех мобильными телефонами). Денис несколько раз предлагал бросить мужа, но Маша колебалась.

– Ты пойми, – говорила она, – я женщина, я тебя хоть и люблю, но я же должна думать о будущих детях. От него я не хочу, да и не получается, какая-то у него ерунда с простатой или не знаю чем, а от тебя – как?

– Молча, – отвечал Денис своим любимым словом. – Думаешь, не прокормлю?

– Да не об этом я. У меня все-таки высшее образование, хоть и политехническое, у меня культурный ценз, а ты даже школу не закончил, книг не читаешь. Как мы будем детей воспитывать?

– Без книжек никак нельзя?

– Ты нарочно или смеешься?

Маша не напрасно беспокоилась: в этой глуши частенько случались мезальянсы разного рода. Очень умная геологиня Варя, например, вышла замуж за взрывника Лёню, уже через год поняла, что совершила ошибку, но девять лет после этого не могла с ним разбежаться: Лёня вцепился мертвой хваткой, ублажал, готов был на все, Варя смирялась, Лёня регулярно ударялся пить, буянить, ревновать, Варя выгоняла его, Лёня жил в бараке у сезонников, исправлялся, работал, приносил домой густые деньги, а потом все заново. И Варя однажды, под Новый год, встала рядом с Машей, перед елкой, нарядная, улыбающаяся, и сказала, любуясь огнями и игрушками:

– Триста раз подумай, подруга.

– О чем? – спросила Маша, тоже улыбаясь.

– Не бойся, никому не скажу.

– А я и не боюсь.

Так все и шло: любовь есть, перспектив нет, встречаться тяжело, расстаться невозможно.

– С ума сойти, – говорил Денис. – Я тебя каждый день хочу, а получается два раза в неделю, а то и один. Вот поехать куда-нибудь на море, на месяц, путевку взять, в одном номере, а? Мы бы, наверно, ни разу до моря не дошли. Придумай что-нибудь, уехай от мужа, а? А я подгребу, и там встретимся.

– На море?

– Да хоть где.

И вдруг Маше понадобилось в самом деле поехать, но не на море, а в Москву, где у нее была тетка по матери, и вот она заболела и захотела перед смертью, как она выразилась в телеграмме, увидеть единственную племянницу. Сестру, мать Маши, жившую в Нерюнгри, она тоже пригласила, но та сказала, что лишних полста тысяч на билет туда-сюда у нее нет, а если признаться, у нее и пяти-то лишних тысяч нет, так что пусть сестра еще потерпит, не помирает. А уж если помрет, тогда уж что уж. Но, судя по тому, что сестра готовится покинуть этот мир уже лет двадцать, шансы пожить у нее еще есть.

Маша и Денис поняли – это шанс. Маша отправилась сразу же, а Денис, чтобы не вызывать подозрений, через два дня – и будто бы не в Москву, а в Читу на полторы недели, в лечебный пансионат поправить свою язву, что было правдоподобно, желудком он страдал с детства, несмотря на абсолютно здоровый в целом организм.

Еле выдержал Денис эти два дня, потом летел местным самолетом до Читы, а из Читы почти девять томительных часов до Москвы. Там был у него дальний родственник, одинокий мужчина Слякотин, которому он позвонил накануне и договорился насчет перекантоваться у него пару дней.

Прилетев, сразу же позвонил Маше, рвался к ней, но она сказала, что тетка и в самом деле серьезно болеет, сегодня нужно с ней сидеть до упора, а завтра придет патронажная сестра. Значит – завтра.

Дениса всего омыло радостью.

– Аркадий, – сказал он родственнику, – а ты завтра что делаешь?

– Работаю, – ответил Слякотин.

– Это хорошо. То есть тебя дома не будет?

– Я буду как раз дома. Я дома работаю.

– Надомник, что ли?

– Фрилансер, – выразился Слякотин, хмуро глядя на радостное лицо Дениса. – Программист я, сижу за компьютером. Такая работа.

– Вот и прогуляйся, – посоветовал Денис. – Отдохни, погода у вас отличная, комаров нет. Ты не представляешь, какое у нас поганое лето из-за этого гнуса. Дохнуть нельзя, в рот сразу налезает, ужас.

– Мне некогда прогуливаться.

– Слушай, объясняю тебе по-мужски: мне надо встретиться с женщиной.

– Встречайся, я-то тут при чем?

– Вот чудак, где встречаться-то?

– Где хочешь. У меня не дом свиданий. В гостинице номер сними.

– Да я уже узнавал, там номера столько стоят, что офигеть. Вы тут все с ума сошли. Ты пойми, Аркадий, у меня все серьезно, у меня любовь, я первый раз в жизни могу с женщиной целую неделю вместе пробыть.

– Ты сказал, что приедешь на пару дней, – напомнил Слякотин.

Тут до Дениса стала доходить неприятная истина.

– Я не понял, – сказал он. – Мне кажется, ты вовсе и не рад, что к тебе родственник приехал?

– Ты приехал, я тебя принял, – сказал Слякотин. – Радоваться я не обязан. Я привык жить один, у меня свои привычки. У меня много работы. Гулять я не люблю.

– Ну ты… Неужели мы даже не выпьем за встречу? – поразился Денис.

– Нет. Я сейчас сяду за работу, а ты располагайся, делай что хочешь.

– Переночевать могу хотя бы?

– На здоровье.

Такой вот любезный прием. Что ж, каждый имеет полное право быть сволочью, только не удивляйся после этого, если к тебе не будут хорошо относиться. И Денис решил переночевать, встретиться с Машей и на ходу решить вопрос, куда деться. Для начала можно и в гостиницу, а потом – почему бы, например, не снять квартиру? Многие в Москве снимают, Денису это известно. И не возвращаться больше в Чару, остаться здесь. Неужели они тут работу не найдут?

И Денис даже не рассердился на Слякотина, сладко заснул на диване перед работающим телевизором.

Они с Машей должны были встретиться в центре, как раз у того Пушкина, о котором говорила сейчас по телефону эта девушка. Но Маша, выйдя из дома, застряла, не могла пройти через кордоны и заслоны к метро, да и запуталась, как его найти, Денис тоже попал в коловращение, тоже слегка растерялся. Вот и уцепился за слова Майи:

– Вы к Пушкину собираетесь, который памятник?

– Да, а что? – посмотрела Майя на плечистого, добродушного, красивого мужчину, в котором сразу распознала провинциала.

– А можно я с вами? Мне там с девушкой надо встретиться, боюсь заблудиться.

– Это сложно. Вон туда, до метро «Белорусская» дойти, а там через одну станцию – до «Тверской».

– Мне «Пушкинская» нужна.

– Необязательно, выход наружу один. Главное, чтобы никто не тормознул до «Белорусской».

– А мы вместе пойдем, вот и не тормознут.

– Да? Ну попробуем.

Они пошли. На ходу Денис позвонил Маше, сообщил, что все нормально, он движется к Пушкину.

– А я к метро попасть не могу. Не представляю вообще, где оно, – сказала Маша. – А все поразному говорят.

– Не может попасть к метро, – сказал Денис Майе.

– А где она?

– Ты где? – спросил Денис.

– На Ленинском проспекте.

– На Ленинском проспекте, – повторил Денис.

– Он большой, – сказала Майя. – Дайте-ка телефон.

И, взяв телефон, выяснила с помощью наводящих вопросов, где именно находится Маша, посоветовала ей свернуть в любом месте вправо, дойти до Шаболовской, свернуть налево и идти прямиком до метро. Ближе ничего нет. От «Шаболовской» доехать до «Китай-города», перейти, доехать до «Пушкинской» и…

И тут телефон Дениса отключился.

– Похоже, у вас деньги кончились, – сказала Майя.

– С утра двести рублей положил! – удивился Денис.

– А номер какой, московский?

– Зачем он мне? Свой, чаровский.

– Какой?

– Чара, поселок такой.

– Вот это название! Не шутите?

– С чего бы? – Денис, привыкший к названию, ничего в нем особенного не видел.

– А это где? – спросила Майя.

– Забайкалье.

Майя присвистнула.

– Вам тогда двести рублей – на пять минут, у вас наверняка сумасшедший роуминг. Ничего, я ей основное сказала, а если что, с моего позвоните.

С этим разговором Денис и Майя дошли до Белорусского вокзала, хотели попасть в метро через вход с моста, но в вестибюле оказалось два десятка милиционеров, выборочно проверяющих документы. Майю, конечно, остановили – молода, симпатична, милиционеру у симпатичной девушки всегда приятней проверить документы. Да и внешность у нее кавказского типа, тоже повод. У Дениса документов не спросили, но он тоже остановился.

– Иди, чего встал? – сказал ему милиционер.

– Я с ней.

– Тогда тоже документы.

– На каком основании? – спросила Майя.

– На основании проверки, – ответил милиционер – молодой, с белесым чубчиком из-под фуражки, которую он сдвинул на затылок.

– Не имеете права, – сказала Майя. – Вы обязаны объяснить, по какой конкретно причине проверяете у меня документы.

– Я не понял, паспорт есть у тебя или нет?

– Вас не касается. Я вообще не обязана с паспортом ходить, у нас что, военное положение?

– Так, – сказал чубчик. – Тогда пройдем.

– Слушай, товарищ страшный сержант, – сказал Денис с юмором, которому его научили в армии. – Ты не гони волну, захлебнешься. Я сказал, девушка со мной, а мой паспорт – на, смотри.

Чубчик посмотрел.

– Гость столицы? А где временная регистрация? – На фиг она мне, я на два дня, может, приехал? Там билет засунут, между прочим!

Чубчик достал из-под обложки билет, рассмотрел.

– А обратный где?

– Я что, сразу обязан обратный брать?

– Конечно. Иначе считается, что без регистрации. Пошли.

И Чубчик пошел к двери, рядом с которой было застекленное окно – пункт милиции при метро.

– Вы совершаете незаконные действия! – говорила Майя, идя следом. – Вы не имеете права отбирать паспорт, он должен быть у него в руках!

Чубчик усмехался. Превратно и неверно думают те, кто считает, будто служители закона не знают закона. То есть бывает, что и не знают, но чаще дело совсем не в этом. Закон законом, а служба службой, а ее надо нести, а нести скучно, вот и придумываются всяческие действия, чтобы не застаивалась молодая кровь.

Чубчик привел их в отделение, и без того набитое людьми, и сказал зачумленному старшине:

– Вот, без документов.

Старшина сухо продолбил:

– В связи с введением контртеррористической операции проверка документов обязательна. Режим особого регламента. Что, совсем никаких документов нет?

– У меня паспорт, – сказал Денис.

Чубчик подал старшине паспорт, тот полистал.

– Ого. Издалека. А у меня дядя там в Комсомольске-на-Амуре. Это же рядом?

– Да почти, – не стал спорить Денис, хотя до Комсомольска была тысяча километров с хвостиком. По тем местам – не расстояние.

– Ясно. А у девушки документов нет?

– Нет! – твердо сказала Майя.

– А вы кто друг другу?

– Да сестра она мне, – сказал Денис. – Двоюродная.

Он хоть и жил в глуши, но жизнь понимал хорошо и знал, в частности, что спрашивающий задает вопрос для проформы и лучше облегчить ему дело, ответить что-нибудь тоже для проформы. И все довольны. Типа: «А куда ж еще пять мешков цемента дели? – Да на дворе забыли, дождь пошел, спеклось все, пришлось под фундамент зарыть. И стяжкой залили всё. Долбить будем? – Да ладно, сактируем».

– Прямо одно лицо, – усмехнулся чубчик.

– Я не сестра! – отчеканила Майя. – А вы не имеете права.

Старшина махнул рукой.

– Ладно, идите. И в следующий раз не забывайте. Мало ли что, у нас все-таки Москва, а не это…

Он пощелкал пальцами, ища ответа.

– Не Рио-де-Жанейро, – помог чубчик.

– Вот именно, – согласился старшина, хотя не был уверен, что в Рио-де-Жанейро с криминогенной обстановкой лучше.

Это запало ему в голову, да так крепко, что через месяц, выписавшись из больницы, он пришел к сестре-студентке, сел за ее компьютер и, тыча в клавиши неповоротливыми пальцами, отыскал в Интернете информацию про этот город. И узнал, что на окраинах Рио-де-Жанейро миллионы людей живут без законов, правил, без власти, абсолютно стихийно – и полицейские туда не суют носа.

– А говорят – Москва! – радостно удивился старшина, гордясь, что живет не в таком бессовестном городе, как ему, уроженцу Пензы, вот уже восемь лет казалось – хотя, конечно, и Пенза, скажем прямо, не сахар.

9

В метро была такая давка, что Дениса прижало к Майе вплотную, лицом к лицу. Денис хоть и уперся рукой в потолок, сдерживал всем телом напор сзади, а все равно его притискивало к Майе. За всю жизнь Денис не бывал в таких ситуациях, разве что в клубе на танцах, но танцы – дело другое. Некстати вспомнилось, как он однажды, выпив, пригласил одинокую геологиню Ломяцкую, женщину высокую и широкоплечую, и, слегка прижавшись к ней, почувствовал вдруг непрошеный, как бы это сказать, прилив незваных сил. Он хотел отстраниться, но Ломяцкая мощным движением надавила ему пальцами на поясницу, так молча и протанцевали до конца, хорошо хоть свет был не полный, а только от новогодней елки с лампочками. Ничего потом с Ломяцкой не было, эпизод остался эпизодом. Но не забылся, возник в памяти, и тут же Денис почувствовал, что сейчас с ним может произойти то же самое. Не дай бог, подумал он. И, естественно, как только подумал, так оно, непрошеное, и начало происходить. Майя, подобно всем нормальным девушкам, не любила чужих прикосновений, а мужскими нарочитыми особенно брезговала. Если она будет ездить по Москве на машине, то из-за этого. Мерзко, когда кто-то так и норовит протиснуться сзади, встать слишком близко, придвинуть на поручне свою ладонь – как правило, влажную.

Вагон качнуло, Дениса прижало к Майе вплотную, он тут же отшатнулся, уперся в потолок обеими руками, покраснел. Но Майя успела почувствовать. Ей стало неприятно. Но тут же она с ужасом поняла, что хочет еще раз это испытать.

Майя начала шевелиться, чтобы встать боком, избежать этого. Но не получилось – именно в это время опять качнуло, на этот раз с ее стороны, людская масса надавила, прижала, теперь Майя подалась вперед. Она уперлась руками в Дениса, чтобы не допустить слишком тесного сближения, но не удалось.

И с Майей произошло то, что бывало у нее с Саней – правда, не каждый раз, и не так сильно.

Она не просто обиделась на себя, она возмутилась, она, если бы смогла, ударила себя по щеке за это паскудство, то есть не себя, а то в себе, что так грубо вышло из-под контроля. Она глянула на Дениса с досадой, с возмущением, а тот вдруг склонился и что-то прошептал.

– Что?

– Я не нарочно, извини! – громче сказал Денис.

Вот дурак-то, ну и дурак, подумала Майя.

Но эта мысль ее немного успокоила. Да, дурак. А с дурака какой спрос? То, что она тоже стала слегка на миг дурочкой – ну бывает. С кем поведешься, от того и наберешься.

Наконец они вывалились из вагона, распаренные, мокрые, растерянные, но с таким видом, что это просто жара и давка, больше ничего. Остальное – случайность.

– Куда теперь? – спросил Денис.

– Сейчас решим.

Майя достала телефон, позвонила Сане. Выяснилось, что тот не добрался до метро, подходы к «Шаболовской» со стороны Ленинского проспекта оцеплены наглухо по неизвестной причине. Или, наоборот, подходы к Ленинскому со стороны «Шаболовской», откуда смотреть. Но Саня преодолеет, он уже видит грузовик, под которым можно пролезть.

– Никуда не лезь, а жди меня, я сама туда приеду, – сказала Майя. – Иначе мы никогда не встретимся.

После этого она спросила Дениса:

– Где у тебя номер твоей девушки?

– В телефоне.

– Само собой, где в телефоне, покажи.

Денис стал нажимать на кнопки, показал: «Маша» – и номер. Майя набрала этот номер на своем телефоне, дала трубку Денису.

Тот поговорил с Машей. Оказалось, что она тоже застряла где-то примерно в том же месте, что и Саня.

Майя тут же перезвонила Сане и велела ему отыскать Машу, продиктовала телефон, чтобы он с ней созвонился. Женщина в Москве одна совсем, ничего не знает, ей надо помочь.

– Спасибо, – поблагодарил Денис.

И они пошли дожидаться поезда. Поезд подошел, Майя выглядывала, какой вагон посвободнее, и направилась к нему. Денис шел за нею, стараясь на нее не смотреть, хотя глаза воровским образом все-таки скользнули сверху вниз.

Виктор Дмитриевич Мосин не любил, чтобы его называли по отчеству: был моложав, выглядел едва ли на сорок, хотя ему под пятьдесят, виски только тронуло серебряными искорками, но это даже красиво – оттеняет моложавость лица и выглядит, как ранняя, не соответствующая возрасту седина. В его энергичной организации свежесть и здоровье всегда ценились, молодость никогда не была помехой. Приятно ежедневно слышать от коллег похвалы, а от молодых сотрудниц комплименты. Впрочем, и не от молодых тоже.

Но, несмотря на это, последние годы Виктор Мосин чувствовал постоянную усталость, будто он прожил не одну жизнь (вернее, половину ее), а уже целых две. И новая семья не спасала, наоборот, стала тяготить бесконечными домашними заботами, к которым Виктор потерял интерес. Раньше с головой увлекала работа, в мероприятиях которой виделся большой государственный смысл, стимулируемый кое-какими и личными интересами – плюс интерес движения по служебной лестнице. Теперь не то. Раньше получишь задание, информацию к размышлению, указание, прямой приказ – и соображаешь, как лучше выполнить, как представить результаты в выгодном свете. Соберешь подчиненных, устроишь мозговой штурм. Все серьезно, четко, приятно смотреть на дельные серьезные лица…

Не то, все стало не то. Вместо служебного возбуждения – вялый вопрос: а зачем, собственно? Давным-давно, когда он только пришел в эту систему, ему досталось задание, в котором он постиг содержание, то есть что делать, но не вполне уяснил цель, то есть зачем. И спросил об этом начальника своего, Жевтоватого, царство ему небесное, Василия Трифоновича.

Тот постучал пальцами по столу и задал встречный вопрос:

– А что именно делать, ты понял?

– Понял.

– Тогда зачем тебе знать зачем?

– Для лучшего выполнения.

– Не хитри. И запомни: как только ты начнешь себя спрашивать зачем, лучше сразу уходи из системы.

Жевтоватый был снисходителен, поэтому пояснил свою мысль:

– Пойми, чудак, мы на одном корабле. И плывем, естественно, в одну сторону. Это главное. Ты согласен?

– Да.

– Ты знаешь, куда и зачем мы плывем?

– Да.

– И все. Остальные вопросы от лукавого. Скажут тебе спуститься в трюм, поймать семь крыс, трех утопить, а остальных изжарить, значит – надо. Может, боцман ненавидит крыс, но обожает их кушать. Неважно. Боцман от этого станет веселее, команда под его руководством будет бодрее работать, мы поплывем с раздутыми парусами!

Вот что всегда любил в своих коллегах Виктор и сам этому научился – умение красиво, образно рассуждать, умение блеснуть, не стесняясь, оригинальностью ума, то есть тем, в отсутствие чего до обидного часто подозревают их организацию. А тут элита собралась, если вдуматься.

И вот пришло время, вылез этот проклятый вопрос. Три дня назад, например, надо было встретиться с директором одного из больших строительных рынков, который, директор, давно уже ведет себя неправильно. Сначала поговорить о погоде, о футболе – никак не меньше минут десяти, чтобы директор весь извелся, три раза вспотел и просох, а потом сказать:

– Появились сведения, дорогой Эн Энович, что на территории вашего рынка складируются взрывчатые вещества. Надо бы осуществить проверку, как вы думаете?

Эн Энович понимает, что никаких взрывчатых веществ, кроме китайских петард, никто не складирует и сведений таких у организации нет. Зато много складируется того, чего не надо бы складировать – или хранится не так, или хранят не те… Ну и так далее. Он начинает предлагать варианты, Виктор, сочувственно покивав, говорит, что, к сожалению, занят, пусть этим займутся помощники: ибо не царское это дело марать руки в чем-то слишком конкретном. И помощники занимаются, и вскоре имеем результат. Раньше было ясно, что польза всем: и государству (потому что директор на всякий случай все же наведет относительный порядок), и директору (поживет еще на свободе), и организации (укрепляется авторитет), и Виктору, и его помощникам.

А сейчас в голове: зачем? Порядка через неделю опять не будет, директор прикупит недвижимость за рубежом и перед уездом возьмется грабить просто-напросто с истерической жадностью, помощники развращаются, а Виктор – что? Ну достроит он дом и переедет из городской квартиры – для чего? Для жены, которую, как выяснилось, он не любит? Для дочки, которую любит, но она все равно не так близка, как был близок сын Димка? Так зачем это все, для чего это все? И Виктор сидит вот уже который день за компьютером, играя в простенькие игры и раздумывая, не попроситься ли в отпуск? Или пойти по врачам с неопределенными жалобами, а они уж что-нибудь да найдут? И даже – а не уволиться ли отсюда вообще к чертовой матери, не бросить ли жену и не уехать ли в какую-нибудь Австрию, Швейцарию или Чехию, купить там домишечко на берегу озера, завести барышню без претензий, читать книги и… И, собственно, все. Почему бы нет?

Тут без звонка пришел Бакишев, сотрудник совсем молодой, но наглый, потому что выдвиженец. На этот раз почему-то без обычной своей улыбочки, озабоченный и, почудилось, даже какой-то ненатурально печальный – как чужой человек, попавший на чужие похороны и хмурящийся для приличия.

– Новости смотришь? – кивнул на монитор компьютера.

– Да, посматриваю.

– И сейчас?

– Сейчас нет.

– Загляни.

Виктор открыл сайт, где онлайн передавались новостные телевизионные программы. Везде показывались толпы, толпы, толпы. Виктор, собственно, это знал и ждал с утра каких-то распоряжений, но пока ничего не было.

– Я знаю, – сказал он. – Но мы же не мусорщики, всякую гниль подчищать.

– Все знаешь?

– А что?

Вот на экране появилась политически озабоченная рожа комментатора в дурацкой красной футболке. Он говорил с очень сильным акцентом:

– Все больше выясняется подробности причин и уже намеченных последствий того, что сегодня происходит. Да, это правда, что Шелкуновым был сбит и скрылся с места происшествия молодой человек, но он не имеет отношения к покойным трупам, которых сегодня несут здесь. Главное заключается в молодом человеке по имени Дмитрий Мосин, который входит в молодежную организацию патриот-либералов и был ближайший соратник человека, который тут носит имя Йогурт, я не знаю, это фамилия или партийная кличка, я выясню, а пока так. Они примыкают к движению за зону свободы известного Игната Кабурова, который сейчас возглавляет похоронную процессию. Выяснилось, что на активистов было под руководством все-таки Шелкунова, генерала Челобеева и других организовано нападение с последующим применением пыток к Дмитрию Мосину, отчего он скончался…

– Что? – спросил Виктор.

Бакишев молчал, а бойкий вражеский корреспондент продолжал:

– Одновременно состоялась манифестация за свободные похороны, на которые был наложен запрет, простого рабочего человека по неизвестной причине Геннадия Юркова или Юркина, фамилию уточняем и передам вам в эфир, как и все остальное, с вами остаюсь я, Ник Пирсон.

Корреспондент исчез, а камера показывала толпу, потом рывками поднялась вверх, будто человек с камерой лез куда-то, стал виден гроб, камера приблизила его, там было видно лицо пожилого человека, потом камера прошлась по толпе и стала приближать, укрупнять фигуру женщины с убитым юношей на руках. Виктор увидел Тамару и Димку. Тамара медленно шла, Димка лежал на ее руках с закрытыми глазами, не шевелясь, лежал отчужденно, будто его не касалось все, что происходило вокруг.

Виктор посмотрел на Бакишева, словно ожидая пояснений.

– Никто ничего не понимает, – сказал Бакишев. – Какая-то чудовищная хрень. Наши уже звонили, Шелкунов действительно косвенно каким-то образом замешан, Челобеев тоже, но, если непосредственно, то они ни при чем. То есть это, скорее всего, просто ментовские игрушки без приказа, естественно, сам понимаешь, они разберутся, а не захотят, мы им поможем. Виновные будут наказаны, – говорил Бакишев, и Виктор, хорошо его зная, начал понимать, что Бакишев озвучивает чужие слова. Следовательно, надо дождаться, к чему он все сведет. И Бакишев свел.

– Короче, есть просьба к тебе: вмешаться в это дело. В смысле, мы страшно все соболезнуем, мы им всем головы поотрываем, кто виноват, но сейчас надо локализовать. Какие-то колонны пошли по всему городу. Сам знаешь, только камешек брось… Надо этот камешек… Сам понимаешь. Поговорить, убедить, что этого не надо. В общем…

– Я понял, – сказал Виктор. – Уйди.

Бакишев пошел к двери. На ходу спросил:

– Машину сказать, чтобы подготовили? На своей ты не проедешь.

– А что, танк, что ли? Или бронетранспортер?

– Зачем? Лишнее внимание привлекать? Ты спускайся, тебе покажут.

Да, надо ехать. Это невозможно, этого не могло произойти. Что-то тут не так. Надо поехать и убедиться – не так. Димка не может умереть. Они даже не поговорили как следует.

Виктор достал из сейфа положенный ему по службе пистолет, спустился вниз, в подземный гараж.

– Туда, там машина, – сказал кто-то.

Виктор увидел машину вроде джипа, в камуфляжной пятнистой раскраске, решил, что на ней, но поправили:

– Нет, вот эта.

Плавно подкатил серебристый лимузин «хаммер» с непроницаемыми окнами, со свадебными кольцами на крыше и розовыми лентами на тупорылом капоте. Маскировка, понял Виктор. Поедет, как жених. Жених смерти. Только почему-то не он на смерти женился, а сын. Это неправильно. В таких браках первыми венчаются не молодые, а старики. Все не так, все неправильно в этом времени и в этих местах.

Виктор ехал, не глядя по сторонам. Он предчувствовал, что в нем зреет какой-то взрыв, только не понимал, как этот взрыв проявится.

Он слышал, как шофер сигналил и кричал:

– Имейте совесть, жених к невесте опаздывает! Пропустите, мужики! Девушка, в стороночку машинку, сами понимаете, важное дело! И с вами может случиться!

Все-таки умные люди у них работают. Машину с мигалкой не пропустили бы (да еще и забросали бы сегодня камнями), скорую не пропустили бы (может, там ничего срочного, а просто лекарям хочется быстро проехать?), пожарную не пропустили бы (чему суждено, то и так сгорит, а чему выстоять, то и так уцелеет), но к свадебным кортежам население поголовно относится с умилением. Бог знает почему – кто-то вспоминает себя, кто-то из очень молодых предвкушает брачное будущее, кто-то вспоминает странное по нынешней жизни слово «таинство» и невольно сторонится… В общем, машина с Виктором Мосиным медленно, но двигалась.

В это же время Саня Селиванов созвонился с Машей и нашел ее.

В это же время Майя и Денис вышли на «Шаболовской» и стали двигаться для соединения с Машей и Саней, а те направились к ним, поминутно созваниваясь.

В это же время колонна, где была Тамара Сергеевна, и процессия с гробом Геннадия Юркина двигались медленно, но неуклонно, имея в авангарде группу Кабурова, который смело смотрел вперед; справа шла Гжела, одолеваемая почему-то видениями: вот Кабурова ранят в голову, Гжела перевязыват его белым бинтом, кровавое пятно проступает… Слева шагал Витя Мухин, прихрамывая, потому что натер ногу (отвык ходить, проводя дни и ночи за компьютером), за ними шел политолог Холмский, заранее воображая, как он будет стоять на трибуне в Думе (избранной заново) и емкими словами описывать, как нужно обустроить Россию.

За Тамарой Сергеевной двигались Коля Жбанов, сомневавшийся, не зря ли все это затеяно, Леня Борисовский, не сомневавшийся, что все это затеяно зря, но идущий ради солидарности, Саша Капрушенков, опять протрезвевший и опять помаленьку напивавшийся, идучи рядом с Сережей Костюлиным, передавая друг другу бутылку, Стасик Паклин, не понимающий, что он тут делает, Тая, отупевшая от горя, Лика Хржанская, которой очень хотелось поговорить с Таей и доказать ей, что теперь, когда у Димы есть только прошлое, они, то есть Тая и Лика, равны, потому что в прошлом все выравнивается по горизонтали…

За ними поспевали Ложкин, провокатор, не знающий, что делать – все делалось само собой, задумчивый Йогурт, решавший мысленно вопрос, стоят ли политические убеждения человеческой жизни, Юра Цедрин, спящий на ходу, Вилен Свободин, который высматривал, в какой бы нырнуть проулок: ему смертельно надоело это скучное мероприятие, а он любил только то, что весело.

Молча и устало шли с гробом брат Валерий, Антонина Марковна, Аня и Алевтина, старик Бездулов, уже не раз хватавшийся за сердце, Равиль Муфтаев, рассматривавший, чисто ли убрано там, где идут, выпивший Опанасенко, уже битый час мысленно убеждавший себя, что надо повернуть назад, старуха Синистрова – по инерции, Лёка Сизый – по упрямству, Вероника Струдень – из-за любви к покойному, сестры Кудельновы – все-таки веселее, чем дома сидеть, интеллигент Исподвольский, чувствующий укрепляющуюся связь с народом, Злостев – без мыслей, Инна Квасникович – с надеждой опять увидеть своего гладиатора, Роза Максимовна Петрова, Женя Лучин, Петя Давыденко, старуха Мущинова, молчаливый Тихомиров, балагуристый Жерехов и человек из шестого дома, квартира номер семь, которого никто не знал.

В это же время по поручению Доктора Веба Алишер Скунсевич обзвонил всех с предложением вновь собраться и обсудить положение, которое оказалось не таким, каким казалось сначала.

Собрались.

Скунсевич опасался, что конкретика может затмить стратегические вопросы, поэтому, не дожидаясь слов Доктора Веба, объявил:

– На повестке дня в первую очередь вопросы общих проблем страны!

Доктор Веб глянул на Скунсевича и недовольно, и одобрительно. Он ценил его за смелость и умение глядеть широко. Действительно, насущность насущностью, но без решения общих задач болезни будут только загоняться внутрь.

– Надо признать, – сказал он, – что наша вертикаль власти находится почему-то в лежачем положении. Повсеместно саботируются наши решения и, хуже того, новые законы.

– Это где конкретно? – спросил Дайвер Пустыни.

– Я же сказал: повсеместно.

– То есть везде, что ли?

– Именно так.

Дайвер Пустыни слегка покачал головой. Присутствующие остались неподвижны, но мысленно солидаризовались с Дайвером Пустыни. Не бывает в самом деле такого, чтобы прямо-таки уж везде все саботировалось. Кое-где кое-что выполняется. А раз так, то Доктор Веб уже не прав.

– Чиновники продолжают наглеть и выродились уже в особый класс, – продолжил Доктор Веб.

На это ему никто не возразил, хотя все были не согласны. Во-первых, почему выродились? Во-вторых, почему наглеть? Туманные формулировки.

– Силовые структуры прогнили, коррупция, злоупотребления, непрофессионализм, – нагнетал Доктор Веб.

– Прямо уж все прогнили? – опять урезонил Дайвер Пустыни.

Доктор Веб понял по неприязненным лицам подчиненных, что перегнул палку. В целях внутренней политики, пожалуй, нужно смягчить.

– Нет, – сказал он. – Подавляющее большинство работают отлично.

– Это сколько? – спросил Дайвер Пустыни.

– Я же сказал – большинство.

– Вы сказали – подавляющее. А подавляющее – это сколько?

– Ну… Процентов шестьдесят… Или больше.

– Я полагаю, процентов девяносто, – встрял Скунсевич.

Все понимали, что Скунсевич врет, что на самом деле скорее подавляющее большинство нужно гнать поганой метлой и все строить заново, но это было неприятно признать, а цифра, названная Скунсевичем, с одной стороны, не отрицала, что кое-что не в порядке, а с другой – показывала, что в целом поводов для беспокойства нет. И Дайвер Пустыни знал, что Скунсевич врет, и Доктор Веб, и сам Скунсевич знал, но, если углубиться сейчас в эту тему, не останется времени для решения оперативных вопросов.

– Хорошо, – сказал Доктор Веб. – Потом будем заниматься арифметикой, а сейчас – что?

Дайвер Пустыни и здесь продемонстрировал свой ум: он понимал, что нужен конкретный ответчик, и пригласил на заседание Петра Глебовича Жеблова, командующего силами быстрого внутреннего реагирования. Также дожидались в особой комнате Шелкунов и Челобеев, временно покинувший место событий. Сейчас Дайвер мигнул Жеблову, тот грузно стал, показывая этим, что готов отвечать.

– Что будем делать, Петр Глебович? – спросил Доктор Веб.

– Признаю, – сказал Жеблов.

– Что признаете?

– За всем не углядишь.

– Вы знаете, что на улицах творится?

– Конечно.

– И что?

– Полагаю, воры должны сидеть в тюрьме.

– Какие воры? – поморщился Доктор Веб.

– Разные. В том числе те, которые призывают.

– Надо еще сначала доказать, что они воры, – с демократической улыбкой заметил Алишер.

– Посадим, а потом докажем. Легко! – заверил Жеблов.

– Свободны, – махнул на него рукой Доктор Веб, не скрывая разочарования.

Жеблов вышел.

Позваны были Челобеев с Шелкуновым.

– Какая-то странная информация у меня тут, – сказал Доктор Веб. – Кто-то кого-то задавил, в каком-то ресторане посиделки, пацана убили, еще одного покойника по улицам таскают, с севера тоже народ выдвинулся, это как понимать?

По поводу аварии у Шелкунова был готов ответ:

– Мой сын от первого брака сбил случайно пьяного, тот был жив, а помер уже потом в больнице, ведется следствие, а сына я наказал и отослал учиться.

Челобеев подхватил:

– А пацан к делу отношения вообще никакого не имеет, это просто местные менты схватили и неосторожно поступили.

– Зря Жеблова отпустили, – спохватился Гонщик.

– Без него разберемся, – отрезал Доктор Веб. – Какие будут предложения?

Собравшиеся начали выступать. Все было наглядно: перед ними стояли два виновника, и от того, чья вина окажется больше, зависит дальнейший расклад. Настоящая суть ведь была не в том, чтобы действительно принять какие-то меры (что, впрочем, не исключалось), сколько в тайной борьбе двух группировок. С одной стороны была группировка Баскетболиста, Зятя, Гонщика, Джокера, Реваншиста, Коварства И Любви, Сапог Всмятку, которые были люди Дайвера Пустыни, а Челобеев был, в свою очередь, их ставленник. С другой стояли Заречный Англоман, Волга Впадает В Каспийское Море, Тень Тени, Унуноктий, Противник Бабы-Яги – люди Доктора Веба, а Шелкунов был их человек.

Поэтому все, что говорилось, у одних сводилось к тому, что виноват Челобеев, а у других – что виноват Шелкунов.

Те стояли ни живы ни мертвы, только сейчас догадавшись, в какой игре они участвуют, какую роль играют. Есть у татар и башкир такой вид развлечения во время сабантуя: садятся два человека на бревно с мешками и лупят друг друга. Вот они, Челобеев и Шелкунов, это мешки и есть.

Собравшиеся, полемизируя, разошлись, разрумянились, видно было, что это для них хоть и борьба, но на уровне спарринга, пока без очков.

Доктор Веб решил это прекратить. Он знал, что на сегодняшний день лучше для всех объявить ничью. И объявил:

– Генерал Челобеев, отправляйтесь туда, где были. Вы, Илья Владимирович, будьте готовы вступить в контакт с людьми, которые считают вас виновными.

– Я ни сном ни духом!

– Но считают же?

– Это их дело!

– Теперь и ваше. Все, вопрос решен.

– Там они какого-то еще заложника взяли, – брякнул Сапоги Всмятку.

Все сделали вид, что не слышали. Во-первых, сказано же: вопрос решен. Во-вторых, слов Сапог Всмятку никто никогда всерьез не воспринимал, хотя никто не мог и отрицать его серьезного участия в политической жизни, особенно в моменты выборов и голосований.

10

Челобеев с Шелкуновым отправились на одной машине в сторону Ленинского проспекта. По пути обсудили положение и сделали вывод, что отвечать должен истинный виновник. За считаные минуты они, позвонив помощникам, выяснили, кто конкретно виноват, и приказали доставить к месту конфликта лейтенанта Толоконько и сержанта Чихварева.

Чихварев, благоразумно отключив мобильный телефон и выдернув из розетки домашний, мирно спал. Родители ушли на работу, младшая сестренка – в школу, почему не поспать? Поспать Чихварев, сколько себя помнит, очень любит, до того любит, что ему даже во сне иногда снится, что он спит, – и он завидует, спящий, себе, спящему.

А Сережа Толоконько отводил в детский сад сына. Пути в садик было два: слева, через пустырь, поросший бурьяном, по натоптанной тропинке, и справа, по асфальтовой дорожке. По расстоянию одинаково, но Толоконько, естественно, предпочитал дорожку, а Митя всегда тянул к пустырю. Толоконько не понимал этого и, чтобы приучить к порядку и чистоте, водил по дорожке. Но сегодня Митя тянул очень уж настойчиво и говорил:

– Пойдем, покажу!

– Чего ты покажешь?

– Пойдем!

Ладно, пошли.

Митя что-то искал глазами, увидел, побежал. Встал, глядя в землю.

– Вот!

Толоконько подошел – в кустах лежал дохлый голубь.

– Ну и что? – спросил он. – Ты что, мертвых голубей не видел?

– Нет. А почему?

В самом деле, подумал Толоконько, сын ведь только начал жить на свете. Он и живых-то голубей увидел недавно. Надо же, замечает, вопросы задает. Растет! – умилился Толоконько. И ответил:

– Ну, может, он от голода. Хотя вряд ли, лето. Наверно, болел, болел и умер.

– Зачем? Он летать не будет больше?

Митя, конечно, выговаривал слова не так, а еще плоховато, в частности – «босе», а не «больше». Отец время от времени поправлял.

– Больше, – сказал он. – Больше, повтори.

– Больсе.

– Уже лучше. Нет, он летать не будет. А другие летают, смотри, – показал Толоконько на голубей, которые действительно летали возле кирпичной трансформаторной будки или сидели на ее краю.

– Итают, итают! – обрадовался Митя и захлопал в ладоши.

Смерть голубя для него тут же перестала существовать.

Отец и сын пошли дальше.

Вот ведь как, подумал Толоконько. Ты уже привыкаешь ко всему, а для ребенка все – новое, неизвестное. Ты видишь, например, – вон, лежит пластиковая большая бутыль с ручкой. Ну бутыль и бутыль, мало ли ты видел таких бутылей. А Митя, возможно, такую большую видит впервые и удивляется.

– Смотри, Митька, какая большая бутылка! – показал Толоконько.

– У-у! – отозвался Митя. – Аовая!

– Здоровая. Повтори.

– Заовая.

– Уже лучше.

Они встали над бутылью, Толоконько было приятно, что он сумел проникнуть в мир ребенка и живет теперь тоже там. Митя потянулся к бутыли, но Сергей не позволил ему:

– Не тронь, она грязная.

А сам поднял ее за ручку: не такая уж грязная, кстати. Прочитал этикетку: «Сурожская», природная минеральная питьевая. Перевернул. С обратной стороны было написано: «Вода гидрокарбонатная кальциево-магниевая. ТУ…» Дальше много цифр. Потом: «Содержание основных ионов: гидрокарбонат (НСО3) – 250-450 мг/дм?, кальций (Са2+) – 10-150 мг/дм?, магний (Mg2+) – не более 100 мг/дм?, общая минерализация – 0,3-0,7 г/дм?».

Такие вот дела, подумал Толоконько. Ребенок не знает, что такое мертвый голубь, а ты, взрослый человек, школу закончил, не помнишь, что такое ионы, гидрокарбонат, да и кальций с магнием. Нет, кальций он вспомнил. Детский врач по поводу Мити, когда он, упав, сломал ключичку, говорила: творог ему давайте, там кальций, для костей хорошо.

Да, многого мы не знаем. На самом деле, ну хорошо, есть тут гидрокарбонат и магний, а нужны ли они? А может, их тут и не ночевало: друзья-оперативники рассказывали, что из продаваемых бутылок воды каждая вторая левая, и хорошо, если из-под крана, а то летом, когда спрос, оптовики чуть ли не в подмосковных прудах черпают и тут же фурами гонят в столицу, на продуктовые рынки, где мы-то уж знаем, какой контроль. И от самих бутылок только вред, они, читал где-то Толоконько, миллионы лет сохраняются в природе, не разлагаясь, отравляют окружающую среду. И бросают их где попало.

Толоконько размахнулся и бросил бутылку подальше в бурьян.

Потом уже не задерживались, дошли до садика, Толоконько сдал Митю пожилой воспитательнице, пошел обратно, предвкушая, как заляжет спать, но тут – звонок. Сергей посмотрел: Зубырев звонит.

Вспомнил мимолетно: у капитана Лескина, как и у всех, в телефоне тоже был номер Зубырева. И Лескин в присутствии Зубырева набирал чей-то номер, то есть искал его в списке. А телефон у него навороченный, дисплей размером с ладонь, Зубырев увидел свою фамилию, спросил:

– Это кто?

– Вы, – улыбнулся Лескин.

– Что это за фамильярность! – возмутился Зубырев. – Зубырев! Я вам что, товарищ капитан Лескин, дружок, что ли? Вы бы еще Женя написали!

– Нет, а как? – растерялся Лескин.

– Как минимум – майор Зубырев. Или с инициалами.

Потом, конечно, похихикали над чудачеством начальника, но на всякий случай каждый в своем телефоне изменил – либо «Е.И. Зубырев», либо «майор Зубырев», либо «тов. Зубырев». А Лескин, у которого телефон позволял делать длинные записи, отыгрался по полной, записал: «Товарищ майор Евгений Ильич Зубырев, мой непосредственный начальник».

Кстати, у самого Зубырева, потом подсмотрели, начальство было исключительно с инициалами, вполне, то есть, уважительно.

Итак, появилась надпись: «Зубырев Е.И.».

Понимая, что ничего хорошего от этого звонка ждать не приходится, Толоконько размышлял: ответить или нет? С одной стороны, можно потом сказать, что спал. Но если спал, почему не отключил? Да и отключение не отговорка: если звонит начальник, ты должен его звонок услышать даже при отключенном телефоне, даже если ты мертвый, должен восстать, ответить, а дальше твое дело, можешь помирать обратно.

Толоконько ответил:

– Слушаю, Евгений Ильич.

– В сортире, что ль, сидел?

– В ванной был.

– Рано отмываешься! Давай быстро сюда.

– А что случилось?

– Он еще спрашивает! Быстро, я сказал!

Делать нечего, Толоконько пошел к дому, позвонил жене на работу, что он по второму разу отправляется дежурить, сел в свой не новый, увы, «опель-астра» (да и за новый было бы стыдно: не по чину машина) и отправился к родному отделению, которое, к несчастью, еще и располагалось через несколько домов (одна из причин, почему Сергей устроился туда на работу). То есть оттянуть не удастся.

Анатолия Алексеевича Девова вели в толпе связанного, он чувствовал себя необычайно униженным. Справа шел амбал с лысым черепом, мощными мускулами культуриста и довольно добродушным при этом лицом. Это был Юра Коломашев, соратник Германа Битцева, которого посторонние ошибочно принимали за его телохранителя. Юра не обижался. Свои-то все знали, кто он. А он был когда-то чахлый кандидат технических наук, лабораторный трудяга с обожженными кислотой пальцами. Его однажды до полусмерти избили в присутствии красивой девушки-соседки, а он с нею всего лишь прошелся, мямля что-то про погоду, которая сегодня гораздо лучше, чем вчера. Через полгода, оправившись от ушибов, ран и переломов, Юра начал ходить в тренажерный зал. Там познакомился с неким Юзачевым, который пригласил его в партию Битцева, где не хватало физически красивых и сильных людей. Идеи партии Юру не очень заинтересовали, но у него впервые появилась компания, где его уважали, слушали внимательно, он вошел во вкус и иногда даже чувствовал себя теоретиком. А лабораторию свою бросил, стал инструктором в тренажерном зале, где особенно умело руководил занятиями девушек и женщин, но это отдельная история, не будем отвлекаться.

Слева шел, будто нарочно, совершенно противоположный Юре человек – такой, каким сам Юра был еще лет шесть назад: тощий, в очках, с клочкастыми волосами (которые, наверно, ему мама стригла перед зеркальным комодом, стоящим в квартире на одном и том же месте с 1956 года – как купили и внесли). Звали его Феликс Никитин, он был левее самого Битцева. Или правее. Короче, он был совестью партии, строгим контролером нравов, он знал, что все партии гибнут от внутреннего разложения, оттого, что, придя к власти, начинают наделять своих членов привилегиями, и заранее готовился противоборствовать любым проявлениям деградации.

Они вели Девова крепко, но вежливо, хотя Феликс, не надеясь на свои силы, иногда слишком крепко сжимал своими худыми пальцами (вернее, ногтями) руку Девова.

– Вы понимаете, что совершаете подсудное дело? – спрашивал их Анатолий Алексеевич.

– Это вас надо судить! – заявлял в ответ Феликс, а Юра только улыбался, глядя на девушку, идущую впереди, на ее белые брючки в обтяжку и на загорелую тонкую талию.

– Вы, может, не знаете, с кем имеете дело? – вдруг предполагал невероятное Девов.

– Отлично знаем! – отвечал Феликс, а Юра обеспокоенно шарил глазами, потому что девушка куда-то делась.

– Ну тогда вам же хуже! – продолжал угрожать Девов.

– Хуже некуда! – заверял Феликс, а Юра улыбался, потому что девушка в белых брючках и с талией опять была в зоне видимости.

Девов, истощив запас разумных аргументов, некоторое время молчал.

Все было слишком неожиданно. Он был убежден, что инцидент продлится не более десяти минут. А потом – милиция, военные, машины с мигалками. Возможно, даже вертолеты. Но – ничего. Ни мигалок, ни вертолетов. И вообще никто не обращает внимания. Даже сами демонстранты словно забыли, что в их рядах находится высокопоставленный заложник.

– Вы с ума сошли! Опомнитесь! – попытался обратиться к народу Девов.

Но народ даже не услышал – слишком вокруг было оживленно, шумно, громко.

И тут Девов понял, что он хочет в туалет. Очень хочет. Нестерпимо.

Это было ощущение абсолютно новое. За исключением высиживаний на совещаниях, заседаниях и прочих мероприятиях, где, впрочем, всегда был регламент, да и совещания эти он по большей части вел сам, имея возможность прервать в любое время, Девов никогда не знал ограничений по этой части. Захотелось – пожалуйста. В квартире туалет, в кабинете туалет, где бы ты ни был – везде туалеты. А чтобы вот как сейчас, хочется, а нельзя – нет, такого не было.

Пришлось прибегнуть к популизму.

– Мужики, – сказал Девов простонародным голосом. – Ладно, закончили дискуссии. Хочется вам меня вести, ведите. Но такое дело – заглянуть бы кое-куда. Ну понимаете?

– Нет! – отрезал Феликс.

– Да в туалет он хочет, – сказал Юра, опять потерявший из виду брючки и талию. Теперь он искал глазами новый объект, потому что Юра без этого не мог. Если он оказывался в вагоне метро, где почему-то не было ни одного красивого или хотя бы симпатичного женского лица или привлекательной фигуры – в общем, хоть чего-то, за что можно уцепиться взглядом, он на следующей станции переходил в другой вагон. Бывало, конечно, что везло, входила красавица, необходимость переходить отпадала.

Сейчас ничего соблазнительного не попадалось взгляду, поэтому Юра невольно перемещался, увлекая за собой и Девова, и Феликса.

– Где мы ему возьмем туалет? – спросил Феликс. – Сами виноваты! – обвинил он Девова. – Торговый ларек поставить, это вы всегда разрешите, хоть с пивом, хоть с презервативами, в двух шагах от церкви или от школы, сто раз натыкался, а элементарной вещи, туалета, во всем центре Москвы не найдешь!

– В центре биотуалеты поставили, – поправил Юра. – Будки такие.

– А мы еще не в центре. Пусть в центре поставили, а в других районах уж точно нет. Или в подворотню беги, или к гаражам, или ищи, где подъезд открыт.

– Богатый у тебя опыт! – благодушно пошутил Юра.

– Я теоретически! – разозлился Феликс. – А вот пусть он помучается, зато будет знать, каково приходится простым людям. Вы ведь об этом не задумываетесь, Анатолий Алексеевич? Вы когда в последний раз в метро спускались? Когда в магазин заходили? А в какой-нибудь общественный сортир давно заглядывали? Причем в платный, вот в чем паразитство! И все равно – воняет!

Девову становилось все хуже. Наверное, это признаки простатита. У отца вон простатит, значит, и у него может быть – наследственно. А отец, когда на своей машине выезжает куда-нибудь, берет всегда пластиковую бутыль на такой случай.

Может, их на жалость взять? К больному любой человек должен иметь снисхождение.

– Ребята, – сказал Девов громким шепотом. – Не хотел об этом говорить, но простатит у меня. Не могу терпеть. Вы что, хотите, чтобы я обмочился при всех? А еще интеллигентные люди. Интеллигент никогда не станет унижать человека.

– Вы унижаете, а вас нельзя? – негодовал Феликс. – Знаем мы эту песню. Дай тебе сейчас сюда войска, чтобы тебя освободили, ты бы нас своими руками на дулах танков повесил бы! Что, нет?

– Не говори глупостей, – вымученно улыбнулся Девов, хотя именно так бы он со своими мучителями поступил. Повесить на дулах, а потом из этих дул снарядами – чтобы мясное крошево разлетелось по всей Москве! Чтобы неповадно было!

Тут Девов увидел между двумя домами – сетка ограждения, котлован, сваи виднеются. Стройка. И оттуда выходили мужчины, очень довольные, улыбающиеся, некоторые на ходу застегивались.

– Ребята, у меня же руки связаны, куда я денусь? – сказал Девов. – Вон туда отведите, а?

– Ладно, – согласился Юра.

Они провели его к стройке. Девов торопливо осматривался, крутя глазами, но не двигая резко головой, чтобы не выдать себя.

Вот оказались в закутке, изрядно уже загаженном, – между стеной здания и котлованом.

– Руки развяжите на минуту, – попросил Девов.

– Ага, конечно! – ответил Феликс.

– Нет, а как я?

– Действительно, – сказал Юра. – Или, Феля, – назвал он по-дружески Феликса, – расстегивай ему тогда сам штаны. И доставай. И придерживай.

– Еще чего!

– Ты гомофоб? Ты брезгуешь людьми? А вроде такой демократ у нас, самый демократистый демократ. Где твоя любовь к людям? А главное, посмотри, тут же стена и сетка, куда он денется?

– Ладно, – хмуро сказал уязвленный Феликс, который не любил, когда подвергали сомнению его принципиальность, и развязал руки Девову.

– Отвернитесь хотя бы, не могу я так, – сказал Девов.

Они отвернулись, держа однако Девова в периферийном поле зрения.

А тот, когда увидел сетку, сразу придумал бежать. Будет цепляться пальцами, подтягиваться – и вверх, вверх, отталкиваясь по мере возможности ногами от сетки – да хоть от воздуха, лишь бы уйти от мучительной несвободы, которая, как понял Девов за этот час с небольшим, самое большое несчастье, выпадающее человеку (правда, он других несчастий и не испытывал).

Но бежать, не освободившись от томящей жидкости, невозможно. Поэтому Девов сначала сделал, что хотел.

– Скоро вы? – спросил Феликс.

– Сейчас, сейчас. Терпел долго, поэтому…

Девов кошкой бросился на сетку. Цеплялся пальцами, скользил по сетке ботинками. Перехватывал, поднимаясь лихорадочно выше. Чувствовал – уходит, уходит, уходит! Снизу что-то хлопнуло по ноге – пытались достать, но не достали, значит, уже почти свобода.

Но строители!

Строители, паразиты, которых всех поголовно надо расстрелять, сколько раз поднимал Девов вопросы качества на коллегиях, совещаниях, планерках! Строители плохо закрепили сетку – и она поползла вниз, а вместе с нею пополз Девов.

И рухнул.

Прямо в месиво из человеческих экскрементов.

Он лежал, ударял кулаками о землю и кричал:

– Сволочи! Садисты!

– Ну-ну, – говорил Юра, осторожно, двумя пальцами приподнимая Девова за шиворот и воротя в сторону нос. – Не надо было ерундой заниматься. Веди вас теперь такого пахучего…

Меж тем по всей Москве разгоряченные слухами и прямыми трансляциями по радио и телевидению люди сбивались в группки и группы, в небольшие колонны, в отряды – и все шли к Кремлю. Кто для того, чтобы поучаствовать, кто для того, чтобы посмотреть. Все чувствовали приближение чего-то небывалого. Впрочем, это слишком сильно сказано: нет такого небывалого, чего бы не было в России. Поэтому вернее сказать: давно не бывало. Соскучились. При этом одна колонна была уверена, что идет рушить Кремль как извечный рассадник самовластия и произвола, а другие считали, что будут защищать – как последний оплот порядка и стабильности.

От Красной Пресни пошли пенсионеры и отцы пенсионеров, вознамерившиеся наконец отстоять завоевания Октябрьской революции.

От Новогиреева и Вешняков через Лефортово пробиралась рабочая неработающая молодежь, смешанная с неработающей нерабочей.

От Черемушек двинулась молодежь прогрессивная и продвинутая – на защиту креативной демократии.

От Коптева через Дмитровский район рвались откровенные гопники и хулиганы в надежде поживиться, чем черт пошлет.

От Марьиной Рощи шла довольно большая толпа людей, о которых вообще никто ничего не мог сказать.

Естественно, силы реагирования, привыкшие иметь дело с малочисленными группировками и нападать впятером или хотя бы втроем на одного, вычленяя из толпы, не то чтобы растерялись, а их просто физически не хватало, как не хватит всех тряпок, кастрюль и ведер в квартире, если вдруг соседи сверху вас затопят, причем сразу из всех кранов и батарей.

При этом люди были в своем большинстве необычайно веселы. Было много неожиданных приятных встреч: с бывшими одноклассниками, коллегами по прошлым работам, друзьями детства и юности, да и просто с соседями, которые жили за стенкой, но месяцами и годами не попадались на глаза. В дверь да из двери, как тут попадешься, а за солью сейчас к соседям не ходят, своя есть.

– И вы здесь?

– А как же!

Именно из-за этого когда-то ходили на первомайские и октябрьские демонстрации: пообщаться с собственным коллективом в неформальной обстановке, подмечая в людях то, что почему-то не проступало в цехах, лабораториях и кабинетах, неожиданно встретить кого-то, а главное – почувствовать единение, ослабленность взаимного тотального недоверия, которым было пропитано советское общество. Впрочем, недоверие, разделенность, автономизация потом не только не выветрились, но усугубились. Это отдельный разговор. Не художественный.

11

Маша Дугина воспринимала все происходящее с ней как расплату за неправильность жизни – и не только своей жизни, но жизни вообще. Виноват-то ведь не один человек, но и обстоятельства, а расплачивается человек единолично – и за себя, и за обстоятельства. В частности, Маша расплачивается, если подумать (а она думать умеет, не дура), даже за историю освоения Сибири: какого черта понесло, например, сотника Петра Бекетова в Якутский край аж в семнадцатом веке? Не понесло бы, не стала бы эта земля российской территорией, не приперлись бы тогда сюда геологи в семидесятых годах уже двадцатого века и не построили палаточно-сарайный поселок, из которого вырос город Нерюнгри. И не помчалась бы мать Маши, Лионелла Яковлевна, в эти края за романтикой и длинным рублем вместе с молодым мужем Борисом Рыциком, не родилась бы там Маша и не была бы обречена на беспросветное в смысле климата и витаминов детство и малоперспективную в смысле качества образования молодость. Поступать после школы в высшее заведение поехала не в Москву, как хотела бы, но и не в Якутск, а за пределы родной республики Саха, в Читу – все-таки поближе к Европе. Училась бы она в Москве, а не в читинском пединституте, может, и молодого человека нашла бы себе поярче, чем Дугин, – во внешнем и во внутреннем смысле. Дугин тем и взял, что клялся и божился сделать карьеру и обязательно лет через пять или семь оказаться в Москве. Вместо этого завез в окончательную дыру.

А в Москву Маша хотела всегда – до тоски, до страсти. Не раз уговаривала мать поехать туда – ведь она же бывшая москвичка, неужели не тянет обратно в столичную жизнь? Тем более что имеет права на оставшуюся от родителей жилплощадь, то есть на часть квартиры, где живет тетя Арина.

– Не тянет, – отвечала мать, довольная своей работой в минералогической лаборатории, своим вторым мужем, тесной квартиркой – но в хорошем доме, в центре, здесь шишки живут, поэтому всегда тепло. – Проверяла же, ездила два раза, нет, отвыкла навсегда. Не хочу. Там воздуха нет, а людей хоть и много, но все замороченные, гнилые. И с Ариной мы не уживемся. У нее, может, ангельский характер, у меня тоже, но два ангела в одном доме…

Тетя Арина была старше мамы на двадцать с лишним лет: покойная бабушка Маши, имея уже выросшую дочь, вдовела и вдруг встретила достойного человека, стали жить вместе, рискнули завести ребеночка, хотя обоим было по сорок с лишним, вот и появилась на свет Лионелла. Конечно же, Арина чувствовала себя не сестрой Лионеллы, а кем-то вроде тети. Учила, наставляла, руководила, поощряла и наказывала. Может, Лионелла и сбежала от этого.

А Маше в Москве, когда была с матерью, все понравилось – и квартира тети Арины с высокими потолками, а из окон видно шпиль МГУ, и метро, и множество людей и машин на улицах, и огромные дома. И, конечно, перспективы личного роста. Поэтому все свое житье она воспринимала как промежуточный вариант или подготовительный этап перед настоящей жизнью – и нахождение в Нерюнгри, и учебу в Чите, и замужество за Дугиным, и даже отношения с Денисом, которого она, конечно, в общем-то, любила, но понимала, что эта любовь рано или поздно кончится, потому что они люди разного полета и совместного будущего у них не может быть.

Тетя Арина болела тяжелее, чем представляла издали ее сестра. Она недавно выписалась из клиники: «Подыхать отпустили!» Имела кое-какие сбережения после многолетней работы в комиссионном магазине, наняла приходящую женщину из социально-врачебной службы, но поняла, что при московских ценах на патронажные услуги разорится раньше своей смерти, поэтому и позвала Машу. Когда звонила, говорила, на пару недель, а когда Маша приехала, сказала ей прямо:

– Вот что, племянница, у тебя же там ничего особенного, кроме мужа? Любимая работа есть? Дети есть?

– Вы же знаете, тетя Арина, нет. Ни детей, не работы.

– А муж дурак? – предположила тетя Арина.

– А муж дурак! – весело согласилась Маша.

– Догадаться легко, они на девяносто девять процентов все дураки. Короче: поживи со мной. Будешь ухаживать, терпеть мою дурь старческую, а я на тебя отпишу квартиру и кое-какие вещички. Вещички, сама понимаешь, не фаянсовый сервиз и не комплект белья фабрики «Большевичка». Вещи хорошие. Ты на них можешь себе жизнь построить. Ты вон какая свеженькая, тоненькая, прямо цыпа, главное, не продешеви. Если сомневаешься, посоветуйся с матерью, хотя она тебе ничего хорошего не посоветует. Но я это уважаю, хоть детей не имела – в смысле, что дети должны слушаться родителей. Я бы своих заставила бы себя слушаться, по струнке бы ходили.

Маша не сомневалась.

Она поняла: все, кончилась подготовительная жизнь. И надо от нее отрешиться как можно скорее. Денису сказать, что тетка при смерти и нет никакой возможности отлучиться, так что пусть он лучше едет домой. Мужа предупредить, что будет не скоро, а потом набраться духу и объявить, что не вернется никогда.

Но не встретиться с Денисом напоследок – не могла. Понимала, что слабость, что не надо бы, что все можно решить по телефону, но – хотелось увидеть. Обняться напоследок. Поцеловать. И может быть даже еще что-то. В последний раз.

Попав в толпу, в неизвестно откуда взявшееся шествие, она растерялась, пыталась вырваться, заблудилась. Тут позвонил Денис, а потом какая-то девушка, что Маше не понравилось. Какая еще девушка, почему она рядом с Денисом? Маша, руководствуясь указаниями этой девушки, стала пробираться к метро. Но везде натыкалась на милицию, на ОМОН, на автобусы и грузовики, хотела уже позвонить Денису и сказать, что она возвращается к тете Арине, а встретиться можно потом. Но тут звонок от какого-то молодого человека, который представился другом той девушки, что звонила, сказал, что хочет помочь, начал спрашивать, где находится Маша, по этим приметам нашел ее.

Саня показался Маше с первого взгляда типичным московским балбесом, у которого настолько все есть, что ему ничего не надо. То есть – родители обеспечены, квартира имеется, найти работу не волнует, ходит в чем попало, не заинтересован жизненным ростом. И очень удивилась, когда узнала, что Саня работает на телевидении. Ей как-то не пришло в голову, что на телевидении можно работать и охранником, и дворником на территории, и поваром в одном из останкинских ресторанов. Впрочем, Саня был ассистент оператора и в будущем сам оператор, плюс серьезно увлекался фотографией, и все чаще его фотографии появлялись в популярных изданиях и на известных сайтах; сейчас он тоже был с камерой, снимал окружающее. А Маша выспрашивала по ходу дела, как люди попадают на передачи, где они сидят и изображают публику, и нельзя ли тоже попасть? И сколько, к примеру, стоит билет в первом ряду? Саня отвечал: нисколько не стоит, а попасть – запросто. Он может ей устроить пропуск хоть на десять передач. И Машино уважение к нему все больше росло. Вот, думала она, так у них в Москве и бывает. Одет человек кое-как, с виду совсем молодой, а такие возможности!

Им никак не удавалось пробиться к метро, но Саня не унывал, щелкал фотоаппаратом.

– Какой кадр! – вдруг закричал он, увидев на фоне похоронной процессии свадебную машину. – Эх, еще бы жених с невестой вышли! Свадьба и похороны!

Вышли не жених с невестой, вышел одинокий мужчина откуда-то, определил опытным взглядом Саня, оглядев его фигуру и одежду, из властительных структур. Рискует однако – в самое пекло залез.

– Стой тут или зайди туда! – Саня показал Маше на стеклянное заведение с вывеской «Кофе-хауз». – Я сейчас.

И он стал проталкиваться к свадебной машине, чтобы не пропустить интересных мизансцен.

Мосин шел вперед с застывшим взглядом. Перед ним расступались.

Услышав тишину, Тамара повернулась, увидела бывшего мужа.

Он подошел. Посмотрел на запрокинутое лицо сына, приподнял руку, дотронулся пальцами, тут же отдернул их.

И спросил:

– За что? Кто?

– Ни за что. Милиция, – ответила Тая.

Мосин повернулся к ней. Тая знала, что у Димы есть отец, ушедший из семьи, но никогда его не видела. Однако сразу догадалась, что это он.

– Кто конкретно? – спросил Мосин. – Отделение, фамилия. Не узнали?

– Какая теперь разница? – спросила Тамара.

– А куда ты идешь?

– Я? Не знаю.

Ответив так, Тамара подумала, что может показаться странной. Она же шла к нему, к Виктору, к отцу Димы. Но почему-то ей не захотелось говорить об этом. Пусть смотрит и страдает – так, как страдает она. То есть он так страдать не может, но хотя бы приблизительно. Если он вообще умеет страдать.

– Как это – не знаешь? – спросил Мосин.

– Мы идем требовать правды и наказания! – выкрикнул провокатор Ложкин, для которого наконец нашлась работа. – Если они нам не предъявят виновных, мы разнесем Кремль по кирпичику!

– Точно! Вперед и выше! – поддержал Валерий Юркин.

– Только без экстремизма! – тут же взял на себя идеологическое командование Игнат Кабуров. – Это на руку власти!

– Да ладно. Не разнесем, так хоть повеселимся, – неожиданно не согласилась со своим кумиром Гжела – возможно, потому, что утомилась просто идти, не чувствуя личного отношения со стороны Кабурова, которое ей только и было интересно, а теперь он разозлится и хоть так обратит на нее внимание. И он обратил.

– Ты что говоришь? – прошипел Кабуров, схватил ее за локоть и повел в сторону. – Тоже мне, Фанни Каплан!

– Надо действовать только в рамках закона! – присоединился Холмский.

Группа участников движения «Свободная зона» сгрудилась вокруг своих предводителей. Тут же шнырял Ложкин, высматривая и вынюхивая.

Идущие за гробом Юркина тоже оттеснились в сторону, потому что в этой колонне ведущим и направляющим был Валерий, а его отвели вдова Антонина Марковна и дочери Аня и Алевтина.

– Ты чего тоже раскричался? – спросила Антонина Марковна. – Кому ты поддакиваешь? Мы куда идем, ты можешь сказать?

– Хоронить брата, – уверенно и горделиво ответил Валерий. – Ленина выкинем, а его положим. Я сказал.

– Он сказал! Ты не видишь, что творится? Чуть ли не революция вокруг уже! Ну и пусть они этим занимаются, а я не позволю из похорон комедию устраивать!

– То есть ты считаешь, что он не достоин лучшей участи? – с вызовом спросил Валерий.

Аня, оставившая ради похорон двух детей, которых воспитывала без мужа, и желавшая к ним поскорей вернуться, не выдержала и начала говорить дяде правду в самые его глаза, пусть уже пьяные, но еще соображающие:

– Дядь Валер, а чего это вы про папину участь беспокоитесь, я не поняла? Вы папу при жизни за человека не считали, как вас позовут на день рождения, вы напьетесь и начинаете на папу издеваться, что он сантехником всю жизнь, а вы вольный человек, хотя у вас толком сроду ни нормальной семьи не было, ни работы!

– Да еще хвастался, – подхватила Алевтина, – что у него женщин много, все время с разными приходил, на какой-то помойке их подбирал, а сам в ванную вперся один раз, когда я там была, и за жопу меня хватать начал!

– Валера, это правда? – тут же посуровела и стала бледной Антонина Марковна.

– Да я ее с другой девушкой спутал! – засмеялся Валерий. – Я что, извращенец, что ли, собственных племянниц за жопу хватить? Других жоп, что ли, на свете нет?

– Ничего ты не спутал! – закричала Алевтина. – Я же помню, я тебе сказала: дядь Валер, ты охерел, это я, Алевтина, а ты говоришь, а какая, говоришь, блин, разница, если у тебя, говоришь, все так же, как у людей, устроено? Если бы я тебя в живот не пихнула бы коленкой, неизвестно, что было бы!

– Ах ты… – Антонина Марковна пошла на Валерия, протягивая руки с крепкими ногтями, а под ногтями – трудовая неотмываемая чернота, как ей не быть после двадцати с лишним лет торговли луком, картошкой и морковью в овощной палатке?

Веронике Струдень стало грустно на это смотреть, она мягко сказала:

– Не надо, зачем вы? Тут же покойник все-таки.

Она сказала о нем так, будто Юркин мог видеть и слышать происходящее и стыдиться этого.

Все оглянулись.

Антонина Марковна опустила руки.

– На кладбище надо, – сказал человек без имени, выразив самую здравую мысль. – Нечего нам тут делать. Поворачиваем.

А так как он был одним из тех, кто нес гроб, то и подал пример, сделав корпусом движение. Это движение подхватили остальные, стали разворачивать гроб.

Валерий хотел что-то сказать, но только махнул рукой: что объяснишь глупым людям?

Но через несколько метров процессия, начавшая довольно бодро идти назад, остановилась, столкнувшись в лоб с другой процессией.

Крепкие парни в ритуальных черных костюмах и с нашивками «Танатос» (одно из самых престижных похоронных агентств столицы) несли на плечах то, что разительно отличалось от последней, обитой красненькой матерьицей, домовины Юркина: гроб мебельного вида, богато отделанный (и не мудрено, это был элитный гроб канадского производства модели 4GK-825-HD RICHMOND, массив тополя, отделка – креп, производитель BATESVILLE CASKET, цена 244 000 рублей).

Это несли еще одного почившего в тот странный день, Леонида Моисеевича Арбалевского, бывшего ответственного работника. Он умер в семьдесят два года, но мама его, девяносточетырехлетняя Эсфирь Ильинична, была жива. Она отличалась тем, что знала все новости на свете, причем для этого ей не требовались ни газеты, ни телевизор, ни Интернет. Конечно, она знала не абсолютно все – следовательно, то, чего она не знала, не было достойно внимания приличного человека.

О том, что Кремлевское кладбище опять открыто для захоронения уважаемых людей, ей стало известно сразу же. И она велела прибывшим работникам агентства «Танатос» направляться именно туда, а не на Ваганьковское кладбище, как было намечено. Работники засомневались:

– Вы уверены, что хотите туда?

– А куда же еще? Вся Москва там уже хоронит, а мы будем в стороне? Я, конечно, не за то, чтобы хоронить кого попало, но, милые мои, у моего сына и папа, то есть мой муж, и дед по отцу, и еще один дед, двоюродный, все захоронены у мавзолея или в стене, только под другими фамилиями, потому что Леня на паспорт взял мою фамилию, поверьте, у него для этого были серьезные причины!

Она много еще чего сказала. На свет не родился человек, которого Эсфирь Ильинична не сумела бы убедить в чем угодно, поэтому работники «Танатоса» пожали плечами и согласились. Они хотели, как это было записано в договоре на ритуальные услуги, пронести пятьдесят метров до катафалка, потом сопровождать катафалк в траурных автомобилях вместе с родственниками, а на кладбище опять нести гроб на плечах. Но в такой толчее и катафалк, и траурные автомобили двигались медленнее людей, ритуальщики вынуждены были продолжить пешее шествие. Один из них заикнулся о дополнительной оплате, на что Эсфирь Ильинична сказала, что они должны почитать за честь порученное им дело, к тому же до Кремля осталось идти так немного, что даже смешно об этом спорить.

И вот две процессии столкнулись. С одной стороны были те, кто несли гроб Геннадия Матвеевича Юркина, а с ними близкие, друзья и знакомые, да еще сто двадцать семь человек, а навстречу двигались работники «Танатоса», несколько бывших коллег Арбалевского (говоря точно – семеро), родственники (двенадцать человек), но там зато была Эсфирь Ильинична с ее мощной логикой. Поэтому так получилось, что гроб с Юркиным был вынужден отступить и направиться вместе с гробом Арбалевского в прежнем направлении – к Кремлю.

Группы опять сошлись, образовали общий широкий поток.

Впереди показалось заграждение: машины, люди в формах разных родов внутренних и (уже) внешних войск.

Виктор Мосин, того не желая, оказался первым в шествии – рядом с женой.

Генерал Челобеев и Илья Владимирович Шелкунов, прибывшие на аванпост, увидев его, удивились.

– Виктор Дмитриевич! – крикнул Челобеев. – Вас же послали уладить, насколько я знаю, а вы что делаете?

– Кто? – громко спросил Мосин. – Кто убил моего сына?

– Уже разобрались! – ответил Шелкунов. – Негодяй найден и будет наказан!

– Где он?

– Здесь!

Вот для чего Шелкунов и Челобеев добивались того, чтобы Сергея Толоконько доставили сюда: они предвидели такой поворот событий.

Толоконько, растерянный, не понимающий, что делать и что будет, вылез по знаку Челобеева из люка бронетранспортера. Встал на корпус рядом с генералом, чуть пониже его.

– И что теперь? – мрачно спросил он у начальства.

И тут же на него бросился Виктор Мосин. У него было оружие, но он хотел убить мерзавца голыми руками, чтобы чувствовать его смерть осязаемо; пуля такой возможности не дает.

– Виктор, не надо! – крикнула Тамара Сергеевна. – Остановите его!

Омоновцы, ждавшие от кого-нибудь команды, сочли этой командой ее слова и стали оттаскивать Мосина, им помогали и гражданские люди, не желавшие допустить кровопролития и понимавшие, что разъяренный отец вместо мщения может попасть в беду.

Виктора еле удерживали, он рвался, а потом как-то вдруг сразу ослабел, вернее, окаменел, застыл, не сводя глаз с Толоконько.

Тот тяжело дышал, потирая красную шею.

– Проси прощения! – приказал ему Челобеев.

– Извините, я нечаянно! Я не хотел! – сказал Толоконько голосом, каким говорят двоечники, которых заставляют читать наизусть стихи Пушкина, а они оправдываются, что забыли, хотя даже и не собирались учить эту нудятину.

Вышло неубедительно.

– Он сам виноват! – не утерпел обиженный Толоконько. – Он напал на меня!

А вот это было выкрикнуто от души, с болью. Но именно этому не поверили: привыкли, что у нас, когда говорят слишком уж искренно, будь внимателен – наверняка врут.

Виктор Мосин опять дернулся, но его держали.

А Кабуров понял: пришла его минута. Да, он только что призывал к упорядоченности и отговаривал от экстремизма, но не использовать козырную карту, которая сама свалилась в руки, было бы верхом глупости. К тому же это вернет расположение Гжелы, она что-то холодновата к нему сегодня, будто не верит в его силы и возможности.

Кабуров быстро вышел вперед, встал между заграждением и демонстрантами, боком, обращался и к тем и к другим.

– Вот! – закричал он. – Вот вам наглядный пример того, как ищут стрелочника – и находят! Рядовой милиционер злоупотребил властью? Да! Но кто отдал ему приказ – если не прямой, то нравственный? Кто отправил к нему на смерть мальчика? Разве не они? – указал Кабуров на Челобееева и Шелкунова. Он указал наобум, но оказался фактически прав, что немедленно подтвердила Тая:

– Да, они, они, они! – закричала она со слезами. – Они в соседнем заде сидели, я их видела! Они и ОМОН вызвали!

Гжела посмотрела на Кабурова с уважением. Если его сегодня убьют, подумала она, буду приходить каждый год в этот день на его могилу. Одна. Люди со стороны будут смотреть и говорить: «Она была его последней любовью!»

– Хватит нам уже отыгрываться на стрелочниках! – вдохновился Кабуров. – Я знаю, чего они хотели! Бросить нам этого исполнителя, чтобы мы его разорвали, и связать нас кровавой порукой! Сделать такими же преступниками, как они сами!

Странно, но Челобееев и Шелкунов только после слов Кабурова догадались, что они именно для этого вызывали лейтенанта Толоконько. Поэтому они и не отдали приказ навалиться на Мосина в ту же секунду, как только тот напал на лейтенанта. Знали, что может пролиться кровь? Да. Знали, что эта кровь может раздразнить народ и тот попрет на заграждение? Конечно. Но это дало бы им право применить ответные меры. Теперь момент упущен, вернее, он повернулся нехорошим боком: в жертву может быть принесен не Толоконько, а они сами.

И к этому, возможно, шло: после слов Кабурова все взоры были обращены на Челобеева и Шелкунова, и кто-то уже сделал шаг-другой по направлению к ним.

Но в это время Тамара Сергеевна сказала:

– Помолчите, пожалуйста!

И все кричавшие, роптавшие, бормотавшие и распалявшие себя злыми междометиями замолчали.

Тамара Сергеевна шагнула к Сергею Толоконько и спросила его, пытаясь поймать его взгляд:

– Зачем? Ты скажи мне, зачем? Зачем ты его убил? Я понять хочу.

Все ждали ответа.

Но Толоконько не знал, что ответить. Он вообще не мог всей полнотой души ощутить, что действительно убил человека, который вот сейчас перед ним в виде неживого тела. И вовсе не потому, что был таким безжалостным. Труп этого юноши являлся частью работы Сергея, а по отношению к ней у Толоконько не могло быть никаких эмоций. Работа это работа, ее надо делать, и все, нет вопросов. А жизнь – совсем другое. В жизни есть много интересного и хорошего: сын, жена, интересно также встретиться с приятелями помимо службы, сходить на футбол не в форме, а как обычный человек, или посмотреть тот же футбол по телевизору. Если бы он встретился с этим парнем где-то в жизни, а не на работе, если бы он с ним выпил, поговорил, тогда бы он вполне понимал и чувствовал, что это человек. И не только не ударил бы его, а мог бы и заступиться, если бы обидели. Был же случай год назад: Толоконько гостил на даче у друга, бродил по лесу, собирая грибы не для азарта, а для спокойного удовольствия, и наткнулся на лежавшего на дне оврага пьяного, заблудившегося дачника, который сломал ногу и уже осип от крика, истратил все силы, тихо стонал, приготовившись к смерти. Сергей на себе тащил его до поселка километра три, не меньше, жалел, успокаивал, хотел, чтобы человек остался жив. И донес, и тот остался жив. Но, предположим, если бы того же дачника, пьяного и со сломанной ногой, доставили по какой-то причине к Толоконько в отделение, он тут же стал бы частью работы лейтенанта. И Сергей вряд ли увидел бы в нем человека, потому что на работе, как привык и Толоконько, и многие другие, ничего человеческого нет. Отбыл, сделал что надо, ушел домой.

Поэтому Сергей бил ночью Диму не по злости, а по простой служебной необходимости. Арестованные подняли шум, надо шум унять, вот и все. То есть если он и убил этого парня, то в рабочем порядке, а не потому, что Толоконько злодей или садист. И другие, насколько знает Сергей, если им случается кому-то наквасить морду или посчитать ребра, делают это не по злобе, хотя встречаются и настоящие садисты, моральные уроды, но их не любят даже в собственной среде. Требовать при этом, чтобы бьющий видел того, кого бьет, человеком, так же нелепо, как призывать чиновника не бить сильно печатью по бумаге, потому что ей, видите ли, больно. Примерно так рассуждал или, вернее, мог бы рассуждать Толоконько.

По-настоящему ответить матери следовало бы однозначно и в соответствии с истиной: убил, потому что надо было убить. Но, естественно, Толоконько хватило ума понять, что так отвечать нельзя. А как?

Он вдруг всей спиной почувствовал давящую сзади ненависть высоких начальников, но тут же и свою ненависть к ним. Отдали они приказ или не отдали, дело десятое, но они создали эту работу такой, что Сергей ее исполняет, исходя не из своих понятий о жизни (которые у него нормальные), а из их установок (которые служебные). Если бы обошлось без огласки, они бы слова не сказали, наоборот, все бы сделали для того, чтобы этот мелкий сор не высыпался из их уютной избы. Ну влепили бы выговор…

То есть Толоконько, как ни странно, пришел к такому же выводу, что и Кабуров. И поэтому он ответил ждущей матери, кивнув назад головой:

– Это они.

И больше ничего не добавил, но все всё поняли. И если отдельным, не самым глупым людям было ясно, что принцип разделения ответственности нарушать нельзя, толпа, как это было и тысячу, и десять тысяч лет назад, любила виноватых, на которых указано точно и ясно.

– Надоело! – закричала Гжела, не боясь, что Кабуров ее осудит за выскакивание. Не тот момент.

И этот любимый ее лозунг оказался настолько близок всем, что отозвалось сотнями голосов почти сразу же:

– Надоело!

И со скандированием: «На-до-е-ло! На-до-е-ло! На-до-е-ло!» – все подались вперед. Мосин взял Тамару Сергеевну под руку, под телом сына, выводя из этой давки, они успели укрыться возле подъезда дома, где был огражденный перилами закуток.

А масса тяжелым расплавленным свинцом полилась на заграждение.

Омоновцы попытались выполнить свой долг, они были умелые бойцы, но боевая техника сослужила им недобрую службу. Обычно они применяли тактику мягкого отхода, выводя дубинками из строя передних, особенно рьяно наскакивающих, в то время как с боков их товарищи выхватывали зачинщиков и уводили в машины. Затем, ослабив и проредив авангард, они постепенно останавливались и начинали двигаться обратно, переходя в победоносное наступление. Но техника оказалась стеной, к которой их приперли, вынуждая падать, отползать. Поэтому через минуту-другую толпа уже была на грузовиках, бронетранспортерах, милицейских патрульных машинах, топча их, уже переваливала эту механическую гряду, при этом, надо заметить, омоновцев и милиционеров не столько били, сколько сминали массой, вдавливали под колеса, между машинами, где они беспомощно барахтались, а самые благоразумные ложились, закрыв голову руками и вжимаясь в асфальт.

Потому впоследствии выяснилось, что при этом первом лобовом столкновении не было ни одной человеческой жертвы. Хотя физические повреждения разной степени, конечно, были – как и при дальнейшем развитии событий.

Челобеев и Шелкунов успели нырнуть в бронетранспортер и наглухо задраиться, чувствуя себя консервами, которые могут в любой момент вскрыть. Тяжелую машину пытались раскачать, но это было не так просто.

– БТР не ежик, его не перевернешь! – с неуместным легкомыслием сказал водитель-сержант.

Рядом с ним сидел рядовой дембельского расхристанного вида, расстегнутый на все, что только можно. Между ним и водителем была початая бутылка портвейна, а пустая валялась рядом, они совали друг другу засаленные карты, играя в очко:

– Еще. Еще. Хватит, себе!

Челобеев и Шелкунов переглянулись и ничего не сказали. Они понимали, что легко приказать солдатам перестать безобразничать, но – зачем? Что это изменит?

– На-до-е-ло! – гремело над ними.

– Надоело! – кричал разумный Коля Жбанов, которому надоело быть разумным, а сам изо всех сил обнимал Лику Хржанскую, чтобы ее не повредили в давке.

– Надоело! – кричала Лика, которой надоело дружить с теми, кто влюблялся в ее внешность и ни разу не влюбился в ее ум, а он у нее есть!

– Надоело! – кричала Тая, которой надоело сковавшее душу горе, но она не представляла, чем теперь сможет еще жить.

– Надоело! – кричал ни во что не верящий Леня Борисовский, которому надоело ни во что не верить, но сегодня, вот сейчас, когда ему досталось чьим-то кулаком по спине, он понял, что все-таки кое во что верит, а именно в то, что он реально есть на свете, а это уже немало.

– Надоело! – кричал Саша Капрушенков, которому надоело быть пьяным, но трезвым быть надоедало еще быстрее, и он предвидел свою гибель (и действительно умер от запоя молодым, в тридцать восемь лет).

– Надоело! – кричал его друг Сережа Костюлин, которому на самом деле было все равно, и он теперь радовался, что, оказывается, это не все равно, а – надоело.

– Надоело! – кричал рафинированный и изящный Стасик Паклин, жалевший, что рядом нет отца, чтобы ему сказать, что Стасику надоело быть его сыном.

– Надоело! – кричал провокатор Ложкин, которому надоело быть провокатором, а теперь он радостно чувствовал, что стал бунтовщиком и готов… во имя… но на что именно готов и во имя чего, Ложкин еще не понимал.

– Надоело! – кричал Юра Цедрин, которому никогда ничто не надоедало, и, собственно, именно это ему надоело.

– Надоело! – кричал Йогурт, на ходу соображая, что ему надоело больше всего.

– Надоело! – кричал юморист Вилен Свободин, которому надоело быть юмористом, но он понимал, что это его проклятье на всю оставшуюся жизнь, ибо юмор стал его внутренним наркотиком и даже собственные мысли его не интересовали, если были не смешны.

– Надоело! – кричал Валерий Юркин, брат покойного, которому надоело, что за всю жизнь на него никто не обращал серьезного внимания.

– Надоело! – кричала Антонина Марковна, которая за последние три года схоронила мать, двоюродного брата, а теперь вот мужа, сколько можно!

– Надоело! – кричала Аня, ее дочь, которой надоело кормить и воспитывать двух детей, работая на двух работах, и принимать унизительные ласки от двух нелюбимых мужчин, надеясь выйти за одного из них замуж, но любя на самом деле кого-то третьего, кого еще не встретила.

– Надоело! – кричала Алевтина, другая дочь, вспомнив, как ее, совсем маленькую, тридцать с лишним лет назад, нес на своих плечах на праздничной демонстрации тот самый человек, который теперь лежит в гробу, и до нее словно только сейчас дошло, что отец навсегда умер, и она заплакала.

– Надоело! – кричал старик Бездулов, уставший быть больным и старым, но еще не готовый умереть.

– Надоело! – кричал Опанасенко, тот самый, из ДЭЗа, где не работа, а сплошные дыры и прорехи, и ему надоело быть перед всеми всегда виноватым.

– Надоело! – кричал Равиль Муфтаев, дворник, которому надоело мести и скрести, а мусора не убывает изо дня в день, из года в год.

– Надоело! – кричала старуха Синистрова, которой надоело вспоминать о своей жизни, где были два-три момента радости, две-три кочки среди болота печали (так ей сейчас хотелось думать, хотя было не совсем так, набралось бы радости и на пять-шесть моментов).

– Надоело! – кричал Лёка Сизый, которому надоело быть на свободе, не умея ее использовать, а вот сегодня, возможно, схватят и посадят в тюрьму, а там все будет упорядоченно: подъем, уборка, завтрак, работа – и ни одного вопроса к самому себе по поводу следующей минуты.

– Надоело! – кричала Вероника Струдень, которой надоела жизнь без взаимности.

– Надоело! – кричали сестры Кудельновы, которым надоела жара.

– Надоело! – кричал интеллигент Исподвольский, побратавшийся с народом, но чем дальше, тем больше понимавший, что народ ему уже надоел.

– Надоело! – кричала проститутка Инна Квасникович, которой надоело любить за деньги, а без денег она любить разучилась, то есть она могла удариться по увлечению в секс, но секс не любовь, надо же видеть разницу!

– Надоело! – кричал Злостев, которому уже надоело кричать, но молчать в кричащей толпе невозможно.

– Надоело! – кричали гинеколог Роза Максимовна Петрова, Женя Лучин, Петя Давыденко, любящий группу «Раммштайн», но сегодня убедившийся, что есть в жизни вещи и покруче.

– Надоело! – кричали старуха Мущинова, молчаливый Тихомиров, балагуристый Жерехов.

– Надоело! – кричал человек без имени, который не знал, что именно ему надоело, однако надеялся, что по ходу крика сообразит.

– Надоело! – кричали и остальные сто двадцать семь человек, шедшие за гробом Юркина, предчувствуя, что не дождаться им поминок со сладкой кутьей и горькой водкой.

– Надоело! – кричал политолог Холмский, предвидя появление в Интернете заголовков со статьей, автором которой будет он.

– Надоело! – кричал Витя Мухин, воображая себя не в этом времени, а в далеком прошлом, представляя себя флибустьером, но это, конечно, еще детство в нем не выветрилось, поэтому Витя, как мог, старался добавить своему крику басовитых нот.

– На-до-е-ло! – кричал Ник Пирсон, которому надоело уже репортерствовать в этой абсолютно непонятной и неорганизованной стране, и он представлял, как будет отдыхать где-нибудь на Доминиканском островке, лежать на белом коралловом песке рядом с загорелой красоткой, потягивать ледяной коктейль – и… тосковать по этой непонятной и неорганизованной стране.

– Надоело! – кричал Игнат Кабуров, слегка обиженный, что не он первый выдвинул этот лозунг, зато решивший, что пора дать отставку Гжеле, пока она не родила от него, как грозится уже полгода; и ему стало легче от принятого решения, но тут же Игнат устыдился своих мелких мыслей. Нет, он кричит не об этом: надоело, когда за тебя все решают, надоели воры и взяточники (которые тоже уже надоели и сами себе), надоели дураки и дороги, надоели охмурившие Россию хитрецы, хитрованы, хитроумцы, хитрюги, плуты, лукавцы, лицемеры, двоедушцы, надоела всеобщая отупелость, согласность, покорность, податливость, повадливость, а также недоверие, недомыслие, недоученность, недоделанность, недобросовестность, недовольство, недозрелость, недоспоренность, недолеченность, недостачи, недоедание и недопитие одних и переедание и перепитие других, а также перестраховки, перевыборы, перебежчивость, переоценка (и недооценка тоже), перетягивание, переворашивание, перевороты (недовороченные), перегораживания, переделывания, передумывание, пережеванность, перезолочение и пересусаливание, переименования, переиначивания, перекапывание, а также до тошноты переёб у мужиков (да и то не всех) и хронический недоёб (за редким исключением) у женщин; вот в чем она, беда России, заключил Кабуров: или НЕДО – или ПЕРЕ, и никогда в точку, в пропорцию, в меру, в смысл, в разум, в человека, а не в идею! Да и вообще: недоделали язычество – переняли христианство, недоделали язык – переняли письменность, недоделали Третий Рим – переключились на Империю, недоделали Империю – переделали в социализм, недоделали социализм – переметнулись опять к капитализму… при этом вечно недоделанные дороги, реформы, дома, люди – недоделанная страна! – горько думал Кабуров, с восторгом при этом оценивая глубину своего ума.

– На-до-е-ло!

– На-до-е-ло!

– На-до-е-ло!

Все дружнее и слаженней скандировал народ, и грудь распирало от радости: одним казалось, что вернулись прежние времена, а другим – что они окончательно кончились.

Многие при этом кричали в мобильные телефоны, это слышали те, кто участвовал в шествиях других районов, поэтому вскоре над всей Москвой всколыхнулось огромным облаком невидимых, но слышимых слов-грачей (а может, и голубей, а может, и ворон, а может, и бумажных самолетиков):

– На-до-е-ло!

И, как всегда, от частого повторения смысл слова скоро для многих потерялся, они просто выкрикивали его, как зулусы у ночного костра выкрикивали в нецивилизованные времена (или еще и сейчас для туристов) что-то ритмичное, непонятное никому.

А у других, так тоже бывает, в этом слове послышались новые смыслы.

– Надо дела! – бодро слышали одни.

– Надя ела! – слышали дети, речетворцы.

– На, доела! – слышали другие дети, с другой фантазией.

– Набалдела! – слышалось молодым людям, которые курили что-то в горсточку, чтобы не потерять драгоценного дыма.

12

А Саня Селиванов и Маша Дугина не кричали, они отстали от массы, искали путь, чтобы оказаться на соседней улице, откуда дозванивались до них Денис и Майя. Тут Саня увидел старый трехэтажный дом с пожарной лестницей, обычно недосягаемой, но сейчас под нею стоял старый «москвич-пирожок», то есть с кузовом. Взяв Машу за руку, он повлек ее за собой к этому автомобилю.

– На крышу! – показывал он.

– Не полезу!

– Да невысоко, не бойся!

– А с той стороны как слезем? – сомневалась Маша.

– Наверняка тоже лестница есть. Или через чердак, а потом через подъезд.

Сроду не думала Маша, что она способна на такие поступки. Нет, она не неженка, девчонкой даже и подраться могла, но и не детдомовка какая-нибудь, чтобы по крышам скакать. Однако в глазах и движениях Сани были уверенность и ум. Он вообще вел себя как человек, который каждую секунду знал, что делал, и не сомневался в своих действиях. Денис тоже был таким. Он говорил о себе: «У меня все быстро. Сижу и думаю, как бы мне выпить, смотрю: а я уже пью!» Саня, скорее всего, в жизни все-таки сначала думал, а потом пил. Впрочем, неизвестно. Их, мужчин, с первого взгляда не поймешь. А со второго – совсем запутаешься. Лучше уж ждать, когда они сами за себя все скажут.

Эти мысли вихрились в голове Маши как-то посторонне, будто кто-то ей говорил, а она только слушала.

– Лезь первая, я тебя подстрахую, – сказал Саня.

Маша и сама боялась остаться сзади. Тем более она в джинсах, то есть каких-то моральных препятствий насчет подглядывания не имеется.

И они полезли.

Саня видел над собой Машу, отмечал взглядом фотографа некоторую комичность ракурса (хотел даже снять, но передумал). Но, как фотограф опять же, он знал: одни и те же объекты кажутся разными не только от того, под каким углом и при каком освещении снимать, а еще и насколько долго смотреть. Это иногда удается запечатлеть на фотографиях. Есть снимки, упрощенно говоря, трех родов. Первый – когда хоть сколько смотри, ничего не видишь, кроме того, что снято. Это – заурядный снимок. Второй – когда снимок на глазах становится все хуже и банальней. Это – брак. И третий – когда снимок начинает на глазах меняться и ты видишь сквозь него что-то еще и еще. К сожалению, и заказчики, и эксперты обычно отдают предпочтение фотографиям первого рода, буквальным. Эти снимки побеждают и на фотоконкурсах. Вот голый африканский мальчик около голого сухого деревца, среди пустыни, а на заднем плане – колонна военных машин, где сидят здоровые парни, обвешанные оружием, экипированные по последней военной моде, с сытыми рожами. Кадр идеальный, все на месте, а если горизонт слегка завален или некоторый размыв сбоку, то сейчас это модно – под любительщину. Или – яркий, цветной венецианский карнавал на фоне обесцвеченных зданий. Жизнь живет, история молчит и взирает, как мертвая. Ясно. Красиво. Что дальше? Или – памятник, всадник на коне, сфотографированный так, будто он парит над деревьями парка. Это какая-то литература, а не фотография, по таким снимкам изложение можно писать, содержание пересказывать. Настоящую фотографию словами не перескажешь. Вообще в искусстве, понял Саня своим рано зрелым умом, люди любят заурядное, но при этом яркое. И даже называют великим. Большинство великих произведений – из ряда заурядных. То есть они величайшие из заурядных.

Такими путаными мыслями Саня отвлекал себя от невольного созерцания. Второй, параллельный поток мыслей был о том, что открылось ему в Маше за эти минуты. Открылось то женское, плавное и непреодолимо манящее, чего, если быть честным, не было в Майе. Майю, он, конечно, любил, но как-то, пожалуй, по-товарищески. Нет, она очень симпатичная и при этом умная, Саня сдружился с нею сразу же, почуял своего человека, с которым можно даже жить – если в перспективе. А телесное их сближение произошло не то чтобы по какой-то сумасшедшей страсти, а вполне разумно: дружим, нравимся друг другу, ты девушка, я юноша, почему бы не поцеловаться? А потом: почему бы и не продолжить? Юноше ведь всегда кажется, что девушка, с которой он дружит, непременно ждет от него решительных шагов. И Сане теперь думалось, что Майя настойчиво и мягко подталкивала их отношения туда, куда хотела, а он послушно повелся…

Вот и крыша. Скат пологий, но в рост подниматься все-таки боязно, поэтому Маша поползла к слуховому окну на четвереньках, а Саня тыкался сзади, подстраховывая ее. У слухового окна пролез вперед, выбил ногой ветхую деревянную створку-жалюзи, забрался в темноту и высунулся обратно:

– Давай!

Маша протянула свою руку – чуть-чуть полноватую, совсем чуть-чуть, с более мягкими линиями там, где у Майи угловато проступают косточки. А в пальцах – нежная мягкость, без пухлости. Сама же рука показалась невесомой и одновременно полновесной – наверное, такое ощущение бывает у космонавта, когда он в космосе держит что-то и умом понимает, что оно имеет вес, но ощущениями этого не чувствует.

– Ничего не вижу, – прошептала Маша, и от этого шепота Сане стало еще хуже или еще лучше, он уже не понимал. Пошарив руками, он наткнулся на лежащую на балках широкую доску, сказал:

– Садись. Отдохнем – и глаза привыкнут.

Они сели рядом.

– Первый раз на чердаке, – сказала Маша.

– А я много облазил. Чердаков, крыш.

– Чтобы снимать?

– Да.

– Интересно бы посмотреть твои фотографии.

– При случае покажу.

Это было как договоренность о продолжении знакомства.

Саня посмотрел на Машу.

– Что? Испачкалась? – забеспокоилась Маша.

– Немного, – соврал Саша.

Протянул руку и стер пятно, которого не было.

– Теперь хорошо, – сказал он, и глаза его были такими растерянными, такими беспомощными, что Маша поняла: этот москвич, в котором она уже привыкла видеть ведущего, умнее себя, опытней, он теперь весь в ее власти. Да и раньше, конечно, был, Маша ведь всегда догадывалась, что любая женщина старше любого мужчины.

А Денис Володаев нависал над Майей, защищая ее. Движение здесь было броуновское, все продирались в разных направлениях, а уйти было нельзя, они договорились, что будут ждать Машу и Саню у кафе «Шоколадница» возле метро «Шаболовская». В само кафе было не войти – битком.

В этом же месте пробивался с жизненно важным делом Щюра Сучков (его звали Сашей, Шурой, но он был щелясто шепеляв, кося всегда рот набок, и произносил: «Щюра», отчего все тоже стали так его звать – и ему нравилось). У Щюры в жизни было все хорошо, кроме жены, которая никогда не давала ему выпить вволю. Бутылку водки в праздник, три бутылочки пива перед вечерним телевизором – максимум. Поэтому всякая отлучка жены была для него праздником. И, когда она поехала с дочкой к заболевшей, слава богу, матери в Подольск, Щюра тут же позвонил своему лучшему другу Славе – чтобы вместе насладиться свободой. Слава, впрочем, и без того был свободен всегда, не имея ни жены, ни детей, ни постоянной работы, чему Щюра всегда завидовал. И вот они запаслись питьем, продуктами, чтобы не отвлекаться и не бегать потом. Пили и беседовали, беседовали и пили, наслаждаясь общением и своим состоянием. Начинали с утра, к обеду упивались в лежку, валились, спали, просыпались часа через три-четыре – почти одновременно, что лишний раз доказывает гармоничность их дружбы, со смехуёчками опохмелялись – и опять беседа, опять выпивка, к вечеру на покой, с утра все заново. И было так пять дней. На шестой Щюра предполагал остановиться: должна была приехать жена. Но она с утра позвонила и сказала, что мать плохо себя чувствует, придется задержаться, да в Москве, телевизор показывает, неизвестно что происходит, что там у вас? Щюра не знал. Он обрадовался, разбудил Славу. Слава тоже пришел в восторг. Им было, конечно, физически очень плохо, но они знали, что счастье возобновимо – стоит только добраться до кухни. Добрались, открыли холодильник… Пусто! Обшарили все вокруг. Пусто. Нашли банку консервов и полбатона хлеба, но посмотрели на это с отвращением. Трудно описать, что испытывает организм человека с похмелья после пятидневной пьянки, причем организм не просто страдающий, а приготовившийся к облегчению страданий. Одно дело брести в темноте, не понимая, где выход, другое – идти наверняка к двери, а она – заперта! Хоть головой стучи. Впрочем, унывали недолго: деньги есть, стоит только добежать до ближайшего магазина, и все будет в полном порядке. Правда, они настолько были обессилены, что идти страшно не хотелось. Да и зачем мучаться обоим, если и один может сходить? Слава упирал на то, что он гость, гостя положено угощать, Щюра отнекивался тем, что он и так всю неделю угощает, не пора ли ответить на гостеприимство? В итоге решили кинуть монетку. Щюра проиграл и, не споря, устремился к источнику – как был, в шортах, футболке и в шлепанцах. Взял крепкую матерчатую сумку (пластиковым пакетам ни один уважающий себя выпивающий мужчина не доверяет). Удивляясь на ходу скоплению народа, он пробрался к любимому круглосуточному магазинчику – что за черт, закрыто! Сглотнул слюну на видные сквозь стекло полки с бутылками и побежал к супермаркету. Тот был, к счастью, открыт. Щюра закупился на все деньги, набил сумку плотно, побежал обратно. И тут будто с неба свалились – машины поперек дороги, люди в касках со щитами, появившиеся в считаные минуты. Этого еще не хватало! Щюра пытался по-человечески уговорить их, показывал на свой родной дом, совал бутылку. Требовали показать паспорт, а его-то Щюра и не взял – зачем? Тут в кармане запищал телефон – его Щюра не забыл (или не вынимал из кармана). Страдающий голос Славы спросил, в чем дело. Щюра успокоил: скоро буду!

Но – тык-мык, туда-сюда – не пройти! От волнения Щюра изрядно глотнул (впрочем, первый глоток был сделан сразу же, в супермаркете – душа не стерпела), покружил, потолкался. Вот гадство! А Слава поминутно звонил с домашнего телефона, стонал, погибая.

– У тебя хоть одеколон есть? – страдал он.

– Да нету!

– А зачем закрыл меня?

Это была ошибка, вернее, многолетняя привычка – выходя, закрывать дверь на ключ. Английских замков давно уже нет, все прочные, сейфовые, да и дверь стальная, как у людей – Щюра все-таки человек не бедный. А с пятого этажа не спрыгнешь.

Друг помирал в двух шагах, а Щюра был не в силах ему помочь.

Тут он увидел щель между зданием, где была «Шоколадница», и соседним домом. Эта щель метра на три в высоту забрана железными прутьями, но он сможет, он перелезет! И не такое преодолевали!

И Щюра рванулся туда, к щели.

Там стояла чернявая девушка.

– Можно пройти? – спросил Щюра нетерпеливо.

– Интересно, куда? – спросила с улыбкой девушка.

В Щюре все возмутилось. Там человек гибнет, а она тут ехидничает! И он ответил ей так, как следовало:

– Домой, дура! И ты тоже езжай в свой кишлак, чурка жженая, стоит тут, тварь, и выделывается!

– Э, э! – кто-то взял Щюру за плечо железными пальцами.

– Отвали! – дернулся Щюра.

Дернулся неудачно, накренился, не удержался, упал, тяжелую сумку при падении занесло. Она ударилась об ограду, в ней громко треснуло. Моментально озверевший Щюра вскочил и обеими руками пихнул чернявую сволочь в грудь, отшвырнул так, что она шмякнулась, задрав ноги.

– Это что делается? – заорал он. – Понаехали тут и ведут себя, как хозяева!

На эти знакомые слова тут же явились несколько веселых и злых молодых людей.

Щюра за свое нападение, конечно, получил от Дениса такой удар, что вторично сковырнулся на землю. А Денис нагнулся, чтобы поднять Майю. Но молодые люди поняли это как то, что он хочет ей добавить. И тут же черный тяжелый ботинок возник откуда-то и ударил Майю в бок. Денис не глядя махнул назад кулаком. И попал. Его тоже ударили.

И началась свалка.

Из закрытого круглосуточного магазина неосторожно выглянули двое мужчин и молодой человек – все трое характерной внешности.

Это были братья-близнецы Вагиф и Эльдар и их соплеменник Алик.

У близнецов, как в сказке, все было одинаково: учились, естественно, в одном классе, поступили в один институт, одновременно его бросили, в один день женились на девушках-подругах, у обоих по трое детей, только у Вагифа два парня и девочка, а у Эльдара две девочки и парень, что получилось справедливо, учитывая старшинство Вагифа, пусть даже он старше всего на полчаса. Они вместе покинули родину, устроились в Москве, семьи пока не перевозили – не было достойных жилищных условий. Вагиф занимался овощами, а Эльдар сидел в этом вот магазине – он и владелец, и продавец, и грузчик, и кассир, а в бумагах значится солидно «Индивидуальный предприниматель Э.Д. Айханов».

Вопрос жилья – первый вопрос. Сначала братья хотели купить квартиры, но цены в Москве стали совсем безумными. Тогда они придумали купить землю и построить дом. Копили деньги. Приобрели участок. Еще копили деньги. И вот оказалось, что они вполне реально могут уже заняться постройкой дома. Это так их захватило, что они о другом не могли думать, только об этом и говорили, встречаясь. Тут Эльдару один то ли наркоман, то ли алкоголик продал задешево компьютер-ноутбук. А он знал, грамотный человек, что многие ищут информацию через Интернет. Эльдар вызвал специалиста, тот провел в магазин кабель, бросив его с соседнего дома, подключился. И вот Вагиф сегодня с утра приехал с Аликом, их общим родственником, светлой головой, который мог управляться с компьютером. Братьям не терпелось посмотреть, какие бывают дома. Поэтому, а вовсе не из-за смутных событий (их тогда еще не было), Эльдар и закрыл магазин, они сели в маленькой глухой комнате-подсобке. Алик, небрежно стуча по кнопкам (братья одобрительно и уважительно смотрели), спросил:

– Что будем искать?

– Дома, – сказал Вагиф.

– Конкретно?

– Ну проекты домов, как построить их.

– Легко!

И действительно – легко. Алик что-то написал, стукнул по кнопке, и тут же выскочила куча рисунков и схем, некоторые уже с обозначенными строительными параметрами. Братья приникли к монитору, жадно разглядывая то, что составляло мечту их жизни – потому что, если есть дом, о чем еще мечтать?

Вот выскочило изображение островерхого чудо-домика с флюгерами:

– Красивый, – вздохнул Вагиф. – Но маленький.

– Да, – сказал Эльдар. – И крыши эти острые – материала много, а смысла мало. Непрактично.

– Там еще сзади есть что-то, – сказал Алик.

– Нет. Листай дальше.

Алик пролистал и показал еще один рисунок:

– Неужели такие дома строят? – поразился Вагиф.

– Почему нет? – пожал плечами Алик, хотя ему, видно было по глазам, тоже очень понравилось.

– Да… Такой дом построить – и умереть, – сказал Эльдар.

– Нет, – засмеялся Вагиф. – Умирать не будем, Элик. Лучше посмотри, что тут творится. Окна круглые, крыши, сам говоришь, острые. Отделка, то, се. А внутри, если приглядеться, опять места нет.

– Согласен, – кивнул Эльдар. – Покажи что-нибудь побольше, но попроще.

Алик показал:

– Вот! Это уже ближе, – сказал Вагиф. – Только опять фокусов много. Дорого обойдется.

– Фокусы мы хотим – делаем, хотим – не делаем, – возразил Эльдар. – Зато, смотри, два входа сделать можно, как мы хотим. То есть два дома в одном.

– А вы так хотите? – спросил Алик.

Конечно, братья этого хотели. О том и речь – чтобы дом, но как бы два дома. Чтобы две семьи рядом. А двор общий и все остальное – общее.

Им очень понравился этот проект.

– Надо узнать, сколько стоит, – сказал Вагиф. – Хотя бы приблизительно.

– Одно меня смущает, – задумчиво сказал Эльдар.

– Что тебя смущает? – спросил Вагиф, уважая сомнения брата.

– А ты посмотри, с виду будто большой дом, а если вглядеться – балконы эти, окна обратно. Он какой-то хитрый, внутрь себя зажатый, а в наружу выпяченный. Нет, да?

– Точно! – оценил Вагиф сметливость брата.

При этом они оба понимали, что все эти окна и балконы можно переиначить и сделать все так, чтобы дом был равен сам себе, но им очень уж хотелось смотреть еще и еще, а прямо выразить свое желание не хотели: недостойно мужчине суетиться и перебирать варианты, как камешки на берегу моря, он должен точно знать, чего хочет.

И они смотрели дальше, обсуждали, критиковали, но вот наткнулись на проект дома, который поразил их своей простотой и объемом.

– Вот! – сказал Вагиф. – То, что нужно. И красиво, и культурно. И поместиться можно кому хочешь. Мы можем туда и Самеда пригласить. Дешевле выйдет, а он тоже дом хочет. Каждой семье по этажу.

– Одно крыло на семью хватит, оно большое. Тут шесть семей можно поместить.

И братья стали вспоминать, кого еще они хотели бы поселить рядом с собой. Увлеклись, тепло стало на душе.

– А что там за шум? – спросил Алик.

Братья опомнились. Действительно, на улице слышались какие-то необычные выкрики, звуки ударов. Эльдар только что купил новую машину, она стояла у магазина, поэтому он обеспокоился.

Они вышли посмотреть, что творится.

Творилось безобразие: дрались кто попало с кем попало, какой-то дурак прыгал с машины на машину, его преследовали.

– А! – послышался чей-то голос. – Черномазенькие! Своих выручать выскочили! Глянь, они клонированные какие-то!

Кого своих, каких своих?

Братья и Алик не понимали, о чем речь.

А прыгучий дурак скакнул на «жигули-пятерку» Эльдара.

– Сойди быстро оттуда! – бросился к нему Эльдар, забыв осторожность.

– Я его знаю! – закричал голос со стороны. – Он, зараза, у меня ноутбук задаром купил!

Дурак с машины прыгнул на Эльдара. И другие напали на Эльдара. Он отбивался.

Вагиф и Алик не могли отступить в магазин, они бросились выручать родственника.

Бились решительно. При этом у Эльдара была мысль где-то в глубине ума, что он не машину защищает, не себя, не магазин, а будущий дом, то есть семью, то есть родину, потому что там у человека родина, где семья.

Кое-как, не давая себя повалить, они добрались до задней двери магазина, которую никто из нападавших не догадался или не успел перекрыть, вбежали, закрылись, задвинулись на засов. Потом закрыли дверь, ведущую из подсобки в сам магазин – и вовремя: послышался звон стекла, громили витрины, проникали в помещение.

– Надо звонить своим, – сказал Вагиф.

И Эльдар тоже стал звонить, помогая ему.

И Алик.

Через час Ник Пирсон передавал, закрывшись в туалете какого-то кафе:

– На настоящий момент ситуация обострилась в свой край. По неизвестным никому причинам в Москве возникли межнациональные конфликты. Неожиданная большая группа людей кавказской принадлежности появилась в район метро «Шаболовская» и начинила побоище местным жителям, как утверждает одна версия. Другая говорит, что, наоборот, местные жители напали на людей кавказской принадлежности, которые скопились для демонстрации в пользу прав мигрантов. Движение ДПНИ, повторяю по буквам: Ди-Пи-Эн-Ай, то есть, как мне есть помнится, Добровольное Принуждение Нелегальных Иммигрантов, тут же вывело свои колонны туда же, куда понаправились все, то есть на Кремля. Туда же пошли нелегальные иммигранты. Если они будут встречаться на Кремле, то может начаться дополнительная массовая схватка противоборных сил.

13

Денис тяжело поднялся с земли, истерзанный, с подбитым глазом. Похоже, он на какое-то время потерял сознание. Обшарил себя – ни денег, ни паспорта, ни телефона.

И Майи нет.

Вот это плохо.

Поодаль было какое-то шебуршение, Денис подошел, посмотрел. Ничего особенного: русские переругиваются с кавказцами. Причем и тех и других становится все больше, слова все громче и задиристее.

На детской площадке под грибком сидела старушка, безучастно наблюдая за происходящим.

На самом деле наблюдала она небезучастно и вовсе не считала себя старушкой. Это была восьмидесятидвухлетняя бывш – чуть не оговорился, не бывает бывших актрис – а она именно актриса была, звали ее Ольга Делиж, трудилась она до семидесяти лет в Московском областном театре, где великие Алла Тарасова и Вера Пашенная предрекали ей, уходя, блистательное будущее, где она работала в паре с красавицей Светланой Коркошко, недооцененной бездарными режиссерами и тупой публикой. Играла с нею одни роли, между прочим, хотя Светланочка лет на пятнадцать моложе нее. Всю жизнь, всю душу, всю себя отдала Ольга этому театру, хотя звали ее и во МХТ, и в Малый. В семьдесят решила уйти, хотя умоляли остаться. Еще бы, на ней держалась половина репертуара, в частности знаменитый спектакль «На всякого мудреца довольно простоты», где она была, как выразился однажды посмотревший спектакль милейший Зельдин, «лучшей Манефой всех времен и народов». Нет, ушла, освободила место молодым. Но театр остался в ней. В магазине, на почте и в сберкассе, в парикмахерской, в трамвае, просто выходя из дома, Ольга всякий раз давала себе задание сыграть кого-то в предлагаемых обстоятельствах. В магазине она была простушка, на почте – склочница, в парикмахерской – гранд-дама, в трамвае – полусумасшедшая собеседница, сквозь роль наблюдающая, как хихикает над нею севшая рядом глупая тетка, и сама хихикая над тем, что ловко провела ее, хорошо сделала роль. Сейчас она пребывала в роли деревенской гостьи, которая, приоткрыв рот сидит и ничего не понимает, и ужасается московской жизни.

Денис подошел к ней и спросил, не видела ли она, куда девалась симпатичная невысокая девушка, на которую напали и которую он защищал.

Ольга Делиж не была бы актрисой, если позволила бы себе прямо ответить на вопрос. Персонаж живет не столько во внешней ситуации, сколько во внутреннем мире. Ему о своем, а он о своем.

– Чево же это делается-то! – запричитала Ольга. – Совсем, милок, ополоумели люди!

– Да, да, – согласился Денис. – Так не видели?

– Я уж и не рада, что оказалася тута! – гнула свое Ольга, наслаждаясь верно взятой интонацией. Не одернет ее самовлюбленный режиссер Скрынчук, с которым она цапалась в последние годы. Он считал, что она, видите ли, переигрывает. Надо – как в жизни. Но в жизни, драгоценный ты мой, человек тоже не просто живет, а играет, ты приглядись! Каждый немного подыгрывает своей радости и своей печали. Каждый немножко актер! И не учитывать этого нельзя.

– Значит, не видели? – оглядывался Денис, высматривая, кого еще спросить.

– Как не видела, милок? – играла Ольга бабку, любящую быть сведущей во всем. Впрочем, это было легко, ей действительно было что сказать. – Все видела. Налетели, как воронье, загаркали, сцепилися. Большая, скажу я тебе, злость в людях. А на девушку-то как навалилися! – покачала она головой. – А тебя потом сшибли, а девушка побежала вон тудысь, что ля? – показала Ольга дрожащей рукой, хотя на самом деле была еще крепка и ничего у нее не дрожало. – Вся-то в кровушке, головушка разбитая, одежка содратая с нее, чуть не голышом побежала, родимая. А они, разбойники, за ней, за ней!

Денис, не дослушав, бросился туда, куда показала старуха.

Ольга осталась вполне довольна собой. Вот и скажи теперь кто, что она переигрывает. Хорошая игра проверяется чем? Правильной реакцией партнера! Если он отреагировал как надо, значит, и ты все сделала как следует!

Майя не была так уж вся в кровушке и с разбитой головушкой, но пострадала ощутимо: сильно болело в боку, саднила щека, ныло в груди, от футболки оторвали рукав. И пропал телефон.

Когда Денис упал, над нею встали трое и, не давая другим бить ее, скукожившуюся, стали разговаривать.

– Маленькая какая, – сказал один. – Сейчас оттащу ее в гараж и трахну там.

– Они нашим не дают, – сказал другой.

– Они и своим-то не дают, – сказал третий. – Им нельзя.

– А на спор? – спросил первый.

И потянул Майю за руку:

– Вставай.

Майя сразу поняла, что делать.

– Я сама, – сказала она, медленно поднимаясь и исподтишка оглядываясь.

– Класс! Сама так сама!

Майя встала, морщась и показывая, как она слаба и беспомощна.

– Дайте закурить, – слабым голосом попросила она.

Все трое полезли за сигаретами. Секунда отвлечения, но и она важна.

И Майя побежала.

Все в жизни пригождается, не зря ходила она в секцию легкой атлетики, хотя пришлось потом бросить: для настоящей бегуньи у нее не хватило роста, длины ног. Но скорость ее все оценивали, и она сохранилась – умение бежать легко, стремительно, на отрыв.

Майя бежала, помня, что кругом заградительные милиционеры и омоновцы. Надо к ним, они спасут, выручат.

Но все куда-то подевались.

Какой-то был шум, вспоминала Майя, этот шум сместился в сторону, что-то там началось другое. Недавно еще было все и везде забито, а теперь почему-то перед нею пустой двор и дома – один, другой… И все подъезды закрыты.

Она не оглядывалась – боялась испугаться.

А преследователи почти уже настигали ее. Рассказать о них тоже хочется – все же люди, о каждом можно что-то рассказать. Но нет времени. Поэтому коротко: Первый (обойдемся без имени) любил пиво «Балтика № 9» и курил сигареты «Ява золотая», Второй любил пиво «Балтика № 9» и курил сигареты «Ява золотая», Третий любил пиво «Балтика № 9» и курил сигареты «Ява золотая». Потому что они друзья.

Но вот одна из дверей открылась – выбежал мальчик. Майя юркнула туда, потянула дверь, которая слишком медленно закрывалась. Щелкнул, замыкаясь, кодовый замок. Тут же послышались удары снаружи.

– Открой!

Более идиотского предложения они не могли сделать.

Майя вошла в лифт, наугад нажала на кнопку.

Вышла на каком-то этаже. Три двери. Майя позвонила сразу во все. Застыла, прислушиваясь. Эти подонки могут догнать мальчика, спросить код подъезда. Или, как она, дождутся, когда ктото выйдет. Времени совсем нет.

За одной из дверей послышались звуки. Дверной глазок потемнел: кто-то смотрит.

Наконец голос:

– Кто там?

– Здравствуйте! – сказала Майя. – Откройте, пожалуйста, за мной…

Нет, нельзя пугать. Надо что-то придумать. Голос – пожилого человека, пенсионера.

– Я от социальной службы, мы выясняем правильность начисления пенсий! Потому что ошибки бывают, некоторым меньше начислили!

За дверью стоял Кирилл Ульянович Жерехов, о котором можно написать целый роман, но у нас и так уже слишком много отступлений. Кирилл Ульянович, если вкратце, с детства сам заботился о себе, будучи сиротой. Привыкнув к этому, никого больше не хотел – ни жены, ни детей. Берегся простуды, гнева начальства, желая прожить в спокойствии и здоровье лет до семидесяти пяти, а там как бог пошлет. И почти удалось – ему уже семьдесят один. Правда, спокойствия нет. Вместо того чтобы благодушествовать, похваливая себя за правильный образ жизни, Кирилл Ульянович с каждым годом все сильнее тревожился. Он, как альпинист, восходил к намеченной вершине ровно, размеренно, рассчитывая силы, и вот остается всего ничего, четыре года, но Кирилла Ульяновича одолевают предчувствия нехорошего. Либо собственный организм подведет, либо отравишься некачественными продуктами, либо хулиганы на улице нападут или машиной сшибет… Поэтому он питался только крупами, макаронами, кипяченым молоком, плавленым сыром, картошкой и чаем, иногда балуя себя салом с рынка, которое почему-то считал экологически чистым продуктом. На улицу почти не выходил. Но тревога не проходила. Напротив, каждый день он ждал чего-то, что появится неожиданно, неизвестно откуда. Короткое замыкание, например. Поэтому он перестал смотреть телевизор (они взрываются иногда, Кирилл Ульянович читал об этом еще в советское время), осторожно и редко включал осветительные приборы, не ездил в лифте, не принимал ванну (чтобы не стало плохо, чтобы не утонуть во время приступа), а пользовался только теплым душем – сидя, чтобы не поскользнуться. Не открывал никому – ни соседям, ни всяким коммивояжерам, таскающимся по квартирам со своим жульническим товаром, ни агитаторам во время предвыборных кампаний, короче, никому и никогда. После долгих уговоров впускал только электрика, чтобы тот посмотрел счетчик, который был у Жерехова в квартире, да еще, конечно, открывал врачам скорой помощи: Кирилл Ульянович боялся ходить в поликлинику и подцепить какую-нибудь заразу, а проверяться время от времени нужно, поэтому время от времени он вызывал неотложку, хотя у него и не было никаких приступов. Однако жаловался приехавшим врачам на сердце, на головокружение, они обследовали, говорили, что это возраст, дистонические явления, все в порядке.

С другой стороны, в Жерехове тлело и другое ожидание. Дело в том, что он, честно работавший всю жизнь, был страшно разочарован размером своей пенсии. Никуда, конечно, не жаловался, не писал, не в его привычках, но был уверен – тут какая-то ошибка или чье-то злоупотребление, ждал, что рано или поздно кто-то придет и скажет:

– Кирилл Ульянович! Мы виноваты, недоглядели! Вот вам единовременная выплата в размере ста тысяч рублей, а с этого месяца будете получать в два раза больше. А еще нынешнее руководство нашего комбината, оценив ваши заслуги, выдает вам грамоту и почетный нагрудный знак, который позволяет вам бесплатно пользоваться общественным транспортом и оплачивать только пятьдесят процентов всех коммунальных услуг, включая электричество.

И так шли эти годы: Кирилл Ульянович выжил, не отравился, не попал под машину, но, однако, не дождался и награды.

И вот, может, это она?

Кирилл Ульянович плохо видел в зрачок глазка: он был слишком запылен с внешней стороны, а протирать его Жерехов опасался – как бы с той стороны кто чего лишнего не увидел. Он различал, что стоит девушка или молодая женщина, и больше ничего.

Майя, конечно, не предполагала, что так угадает, так попадет в больную тему Жерехова.

Тот медлил, она собиралась уже подняться на другой этаж, но тут внизу грохнуло и заорало:

– Где ты, сука?

Одновременно дверь все-таки открылась, Жерехов выглянул, убеждаясь, что Майя одна. И она тут же с криком «Извините!» протиснулась, закрыла дверь и зашептала:

– Пожалуйста, тише! За мной бандиты гонятся!

– А ну пошла отсюда! – пихался тощими и злыми руками насмерть перепуганный Жерехов, не вникая в ее шепот.

– Вам же хуже будет! – прошептала Майя.

Жерехов тут же застыл.

– Почему?

– Гонятся за мной.

– Кто?

– Бандиты. Хулиганы.

– Зачем?

– Изнасиловать хотят. Уже избили, видите?

Жерехов мало что видел в полутемной прихожей, но свет включать, естественно, не стал: заметят снаружи.

Он не знал, что делать. Вдруг эти бандиты начнут взламывать все квартиры, доберутся до него, девушку изнасилуют, а его убьют за укрывательство? Вот оно, пришло, откуда не ждал! Но как поступить? Выгнать ее насильно? Но бандиты, увидев, откуда она выходит, могут решить, что он ее впустил по доброй воле. И опять-таки его убьют.

В подъезде топали ноги.

Молодые люди, не обнаружив Майи, начали ходить по этажам, нажимали на звонки, говорили:

– Мы из милиции, к вам девушка не забежала? Она воровка, если не выпустите, вас тоже судить будут!

Отвечали по-разному. Кто-то из-за двери, не чинясь, посылал куда подальше, кто-то вежливо говорил: извините, никого нет. Многие вообще молчали. А многих и просто не было дома.

Позвонили и в дверь Кирилла Ульяновича.

Майя приложила палец к губам.

Он и сам понял, что лучше затаиться.

В это время послышалась знакомая мелодия. Это была уникальная мелодия – песня, сочиненная группой «Сон в летнюю ночь» на стихи Майи. Ее записали, как полагается, в студии, выложили в Интернете, сотни людей ее скачали, хотя Майе казалось, что слова все-таки лучше музыки. А слова были такие:

Ты не сорвешься с балкона и с кона,

с амвона и с трона, поскольку ты вне.

Ты не сорвешься с коня и с меня,

с вина и говна. Поскольку ты вне.

Пусть охмуряет дольче габана,

по барабану, жить без обмана,

поздно иль рано, тихо на дне.

Нервов нирвана, рваная рана,

Нить из-под крана – вот моя карма,

Где-то вовне ты тоскуешь по мне. В говне.

И т. д.

Звонил телефон Майи. Майя поняла: один из этих скотов взял его. И кто-то звонит сейчас Майе, а на самом деле – ему. Кто звонит, хотелось бы знать?

Звонил Саня.

– Привет, ты где, мы тут на крыше сидим, боимся слезть, внизу черт знает что, а ты где, а где Денис?

– Хэлло, блин! – ответил Первый.

Его друзья засмеялись от его юмора.

– Ты кто? – спросил Саня.

– Конь в пальто!

Друзья Первого просто полегли от смеха.

– Я серьезно, где Майя?

– Майя? Хуяя? – продолжал свой импровизационный концертный номер Первый.

– Ты урод, кончай стебаться, где моя девушка, я спрашиваю? – закричал Саня.

– Дэвущька? Какой дэвущька? Типер она не дэвущька! Ми ее тут втроем пялим, слущяй. Прыходи, четвертым будищь!

И Первый отключился.

Друзья плакали от смеха, один сидел у стены, схватившись за живот, другой упал на бок и дрыгал ногами, показывая, что умирает.

Майя слышала все это, ей хотелось крикнуть, чтобы Саня узнал, что все это неправда, чтобы успокоился, но она понимала – нельзя.

А Саня опять позвонил.

На этот раз Первый ответил без юмора:

– Я сказал, приходи. Неси выкуп.

– Тысячу долларов! – торопливо подсказал Второй.

– Тысячу долларов. Куда? А вот сейчас на улицу выйдем, посмотрим адрес. До связи, придурок!

Шаги затопали вниз.

– У вас есть что-нибудь? Какое-нибудь оружие? – спросила Майя.

– Ничего у меня нет! И иди отсюда!

– Сейчас, только позвоню.

– Кому еще?

– В милицию, кому же еще! И своему парню.

Хорошо, что Майя помнит телефон Сани. Потому что он прямой, без лишних цифр. Саня, скромный во всем, телефон завел с прямым и запоминающимся номером, из семи цифр – четыре одинаковых. Объяснил Майе, что он все-таки работает по заказам, как фотограф, это солидно, когда видят такой номер. Клиент думает: ого, парень крутой, может себе позволить. И, естественно, от этого зависит оплата. Не напрямую, но все-таки…

– Нечего звонить! – заявил Кирилл Ульянович.

Хватит с него на сегодня приключений. Она позвонит, милиция зафиксирует, с какого телефона вызов, потом поймает бандитов (когда не надо, она всегда ловит, а вот когда надо, сроду не поймает), Жерехова притянут в свидетели, а со свидетелями мы знаем, как бандиты поступают – режут на куски. Поэтому Кирилл Ульянович решительно выдернул шнур из розетки. А мобильный телефон у него был отключен. Дома он им не пользовался – вредное излучение для уха и мозга, брал только на улицу, чтобы, если вдруг упадет от какого-нибудь приступа, вызвать врачей.

– У вас совесть есть? – закричала Майя.

– У меня-то как раз есть, это у тебя нет – в чужую квартиру влезла! Да еще телефон тебе давай! Изнасиловать ее хотят! А вы не ходите голышом, никто вас и насиловать не будет! Пошла отсюда, а то кипятком обварю!

Майя посмотрела на старика, вдохнула запах его умирающей жизни и поняла: он может. И кипятком обварить, и кухонным ножом пырнуть. Кстати! Она прошла в кухню, выдвинула ящик, взяла самый большой нож и прошла мимо старика к двери. Пусть теперь попробуют напасть. Всех прирежет, не пожалеет!

Трое вышли из подъезда, нашли табличку с номером дома. Первый хотел позвонить придурку, чтобы сказать, куда нести деньги.

И тут появился озирающийся Денис. Трое видели его с Майей, поэтому подумали, что это именно он звонил. И вот примчался себе на погибель. Сейчас будет кому-то смешно, а кому-то страшно.

– Уже бежишь? – спросил Первый. – Майю-хуяю ищешь? А тыщу долларов принес?

– Где она? – пошел на них Денис.

– Давай тыщу, скажем.

– Где она, я спрашиваю!

Трое друзей были опытными: Первый стал отступать, приподнимая руки и этим как бы призывая к примирению, а двое, наоборот, продвинулись чуть вперед, заходя с боков. Сейчас они возьмут его в такую коробочку, что в ней потом будут только косточки греметь. Но Денис бывал во всяких переделках, имел дело и с бывалыми зеками, и с отвязными бичами (так до сих пор в их местах называют пошатущих людей, которых в России зовут бомжами – правда, у них там они покрепче, поинтереснее, сохранилась даже старая расшифровка слова «бич»: бывший интеллигентный человек). К тому же он был крепок и ни черта не боялся. Да, не уберегся сегодня, получил по затылку, но там была свалка, толпа, а тут всего-то три человека.

Денис бросился на Первого, отбил мелькнувший кулак, схватил Первого за горло, поставил спиной к себе, а лицом к врагам. Прием известный. Двое растерялись: нападать на Дениса означает теперь напасть на Первого.

– Убейте его! – закричал Первый.

– А как? – глуповато спросил Второй.

– Подойди, покажу, – пригласил Денис.

И Второй, ухмыльнувшись, взял да и подошел. Держался настороже, но не уберегся, Денис резко выдвинул ногу и ударил Второму точно под коленную чашечку. Тот взвыл, согнулся. Денис два раза ударил Первого: по шее и под крестец. Не смертельно, но больно. Первый упал. Потом Денис догнал Третьего, подкосил его под ноги, уронил, пнул под ребра.

Когда Майя осторожно выглянула из подъезда, она увидела: трое негодяев убегают, ковыляя, а Денис подбадривает их сзади, догоняя и пиная то одного, то другого.

– Денис!

Он обернулся.

– Майя!

Майя затряслась от плача – сказалось нервное напряжение. Прислонилась к стенке, нож выпал из опущенной руки.

– Ну, ну, нормально все, – подошел Денис.

– А где Саня? Он же звонил.

– Звонил – придет.

– Он им звонил! У них мой телефон!

– Задача! – сказал Денис. – Как же мы найдемся теперь? А Машин я наизусть не помню.

– Зато я помню телефон Сани, ему надо позвонить откуда-нибудь, а то они его заманят и убьют, понимаешь?

Денис слегка запутался, но кивнул.

Они пошли искать, откуда позвонить.

А Саня в это время названивал Майе. Телефон звонил в кармане Первого, но тот убегал и не имел времени разговаривать. Наконец друзья поняли, что оторвались. А тут и ларек с пивом на их радость. Взяли по бутылке «Балтики № 9».

– Он, наверно, спортсмен, – успокоил друзей Третий.

– Ничего, мы еще вернемся, – грозно сказал Первый.

Тут в очередной раз зазвонил телефон, Первый выхватил его.

– Че, сука, тебе мало? – закричал он. – Ну, иди сюда, мы тебя уроем!

– Ты кому? – спросил Саня.

Первый сообразил, что вроде бы у напавшего на них человека голос был другим.

– Тебе, тебе, – сказал он. – Мы разве не виделись?

– Где вы? И где Майя?

Первый огляделся.

– Ларек пивной знаешь, где магазин «Рубин», цветы тут еще, «Адидас» магазин фирменный.

– «Рубин» знаю.

– Вот иди сюда.

– Майя там?

– Там. То есть тут.

Маша дотрагивалась до руки Сани, но он не обратил внимания. И, только закончив разговор, спросил:

– Что?

– А Денис где?

– Не знаю. Майю найдем, она скажет.

Вот так. Так оно в жизни обычно и бывает. Совсем недавно сидели на чердаке, выглядывая вниз и наблюдая за непонятными действиями групп людей, которые все более четко разделялись на две части по этническому признаку. Решили помедлить, чтобы не нарваться на неприятность (а ход в подъезд через люк уже обнаружили), разговаривали. Маша начала вдруг рассказывать, что она развелась с мужем и приехала в Москву навсегда. Денис – друг детства, дальний родственник. У него тут друзья, он обещал помочь устроиться. Маша знает два языка, была моделью в Иркутске. Кроме этого она отлично рисует, ее картины выставлялись на республиканских якутских выставках.

Она не то чтобы врала о себе, она фантазировала, она чуть-чуть прибавляла к тому, что есть, или выдавала реально желаемое за почти действительное. С мужем не развелась? Но собирается развестись. Не знает двух языков? Но неплохо знает английский и легко может освоить французский, если захочет. Картины не выставлялись? Но рисует-то она действительно отлично! Не была моделью в Иркутске? Но у себя в Нерюнгри зато участвовала в конкурсе красоты и не победила только из-за предвзятости жюри. А если чего и вовсе не было, то будет, обязательно будет. Эта привычка фантазировать у Маши с детства, и она ничуть ее не стеснялась. Это не ложь, а если и ложь, надо просто сделать ее правдой, то есть сказку былью, вот и все. Помнится, в старших классах она идет сдавать экзамен, встречает подружку, не знающую ее расписания, та спрашивает:

– Сдала?

– Сдала.

– И как?

– Пять!

После этого, хочешь не хочешь, надо из кожи лезть, получать пятерку. Впрочем, из кожи лезть не приходилось, учение Маше давалось легко.

С Валерой Дугиным, кстати, так же было. Болтали с подругами в общежитии о том о сем, заговорили о Дугине, положительно его оценивая, Маша таинственно замолчала, что не ускользнуло от внимания подруг:

– Машкин, ты чего это? Гляньте, она красная стала вся! У тебя с ним что-то есть, да?

– Вообще-то мы пожениться собрались, – скромно призналась Маша.

И уже через месяц Дугин сделал ей предложение, хотя, возможно, раньше не собирался. Причем так сделал, будто сам страшно хотел этого, а Маша, наоборот, сомневалась.

Поэтому к концу своего короткого рассказа Маша уже чувствовала себя москвичкой, разведенной, художницей, моделью, но при этом девушкой, которой нужна помощь. Она сумела показать это Сане – зная, что мужчинам нравятся красивые девушки, которым нужна помощь. И Саня всерьез озаботился ее трудоустройством и даже – не ко времени и не к месту – собрался кое-кому позвонить из своих друзей-работодателей.

Но Маша решила, что пора показать Сане, что она помнит и о других людях.

– Ты лучше Майе сначала позвони, – сказала она.

– Да, в самом деле.

После этого и был звонок, когда ответил какой-то странный человек, а не Майя, и пришлось слезть, отправиться на поиски.

Они теперь пробирались к магазину «Рубин».

А Маша поняла вдруг, что беспокоится о Денисе. В самом деле, почему телефон Майи не у нее? Почему говорят только о ней, будто Дениса рядом нет? У него ведь характер шальной, мог ввязаться во что угодно. Маша представила это, и ей стало нехорошо. Да жара эта еще сумасшедшая – пить хочется, тошнит.

И вчера, между прочим, подташнивало.

И кое-какие другие признаки. К дисфункциям из-за нервной половой жизни Маша уже привыкла, но вдруг это другое?

«Господи, а не беременная ли я?» – подумала Маша.

– Где тут аптека? – спросила она.

– Не знаю, – нетерпеливо ответил Саня, чувствующий себя предателем по отношению к Майе.

Да, так и бывает. Только что одно – и вот уже совсем другое. Для мужчин это характерно.

А трое наших друзей, то есть друзей не наших, а между собой друзей, но так уж почему-то сказалось, что наших, в чем горькая правда, однако, тоже есть, в общем, трое друзей наливались пивом «Балтика № 9» и ненавистью.

Зазвонил телефон Майи. Первый взял его:

– Ну?

– Что ну? – спросил взрослый и очень сердитый голос. – Где Майя, почему вы берете трубку, вы кто?

Первый был не такой дурак, каким мог показаться, он сразу сообразил, что на этот раз звонит не друг девушки, а ее отец.

– Майя? – переспросил он, оглядывая друзей и этим взглядам предупреждая их, что сейчас будет интересно. – А вы кто, ее папа?

– Папа, папа, дай ей трубку немедленно! Или ты украл ее телефон? Ты кто?

– Я не украл ее телефон, – сказал Первый. – Я его просто взял. А Майю мы сейчас насилуем. По очереди. Наркотиками накачали и пиндюрим помаленьку. Есть возражения?

– Ты… Ты… Ты кто?! Где вы? Где она? Дай ей трубку!

– Обойдешься! И некогда ей, она говорить не может, у нее рот занят. Понял?

И Первый отключился, очень довольный, что отомстил. И чокнулся с друзьями «Балтикой № 9», после чего они допили и взяли еще по бутылке. Телефон начал жужжать и пиликать в кармане, надоедая. Первый взял и выключил его совсем.

– А этот должен же позвонить, – напомнил Второй. – Который этот.

– Да ну его, – ответил Первый.

Ему было и так хорошо.

А Сальвадору Капутикяну, ответственному работнику Министерства иностранных дел, было плохо. С Майей последние год-полтора у него не налаживался контакт – она после школы нигде не училась и, похоже, не собиралась учиться, писала какие-то стишки и выступала в каких-то клубах, сутками сидела в Интернете, неуважительно говорила с матерью и совсем отказывалась слушать разумные речи отца, хотя и делала вид, что слушает. Ее даже упрекнуть дармоедством нельзя, она время от времени зарабатывает, пишет сценарии для каких-то дурацких передач судебного характера, которые сейчас идут на каждом канале. Это дружок ее сосватал, Саня, такой же легкомысленный, как она, молодой человек, которого Сальвадор Эрнестович даже ни разу не видел.

Обидно: все Капутикяны традиционно люди успешные – общественные и государственные деятели, дипломаты или хотя бы музыканты, как старший брат Майи, виолончелист Даниил, победитель международных музыкальных конкурсов.

Но теперь это все неважно, важно понять, что происходит. С утра Сальвадор Эрнестович был очень занят, готовя материалы к коллегии министерства по вопросам социальной сферы системы МИД (это была его тематика), но тут позвонили, сказали, что коллегия отменена, потом Сальвадор Эрнестович узнал о происходящих событиях, потом всех созвали, чтобы обсудить, какой должна быть реакция работников министерства на то, что происходит. Капутикян был уверен, что его семьи это ни с какого бока не касается. Жена в загородном доме занимается своими цветами, сын за границей, у него гастроли, дочь наверняка спит до полудня.

Но все же позвонил Майе – и вот…

И вот какая-то дичь, нелепица. Конечно, этого не может быть. Какой-то подлец украл телефон и, мало ему этого, решил еще пошантажировать. Сейчас наверняка будет говорить про выкуп дочери и так далее. Но неизвестный не стал говорить вообще, отключился. Сальвадор Эрнестович растерянно нажимал на кнопку телефона, гоняя строки меню и понимая, что у него нет номеров ни одного из ее друзей или подруг. Ни одного! Он позвонил жене Ирине. Та сразу же забеспокоилась: в чем дело?

– Ни в чем. Просто хотел предупредить ее, чтобы не выходила на улицу, а у нее телефон не отвечает.

– А что на улице?

Сальвадор Эрнестович вкратце объяснил.

– Я еду в Москву! – заявила Ирина.

– Зачем, я же здесь.

– Ты на работе! А я хочу знать, что с дочерью все в порядке.

– Значит, телефонов у тебя тоже нет?

– При чем тут тоже? Даже в такой ситуации ты хочешь меня уязвить?

– Да не хочу я уязвить, просто…

И тут связь оборвалась.

Сальвадор Эрнестович набирал и набирал номер, потом вспомнил, что в загородном доме есть стационарный телефон, набрал его номер. Не отвечает.

Он встал, чтобы пойти в управление связи и узнать, в чем дело.

И тут же сел, чуть не закричав от боли, пронзившей грудь.

Схватился за сердце.

Потянулся к кнопке селектора, чтобы вызвать секретаря.

И повалился на бок. Сознание заволакивало, но Сальвадор Эрнестович боролся. Он раскрыл рот и закричал изо всех сил. Но почему-то при этом не услышал себя. Удивился: не потерял ли слух? И удивился тому, что нашел время и силы удивляться таким пустякам.

А душа его, взлетая, удивилась, что он вообще чему-либо удивлялся – душа Сальвадора Эрнестовича, в отличие от него самого, давно знала, чем все кончится.

Сальвадор Эрнестович не успел узнать, что перебои начались по всей Москве, потому что и сотовым операторам, и телефонным компаниям отдан был соответствующими инстанциями приказ заблокировать определенные группы номеров, одновременно освобождая другие группы. Работала также спецсвязь. Все это делалось для того, чтобы помешать скоординироваться силам, идущим к центру, и, напротив, обеспечить бесперебойный контакт тех, кто призван навести порядок.

Поэтому Майя, когда нашла телефон-автомат и выпросила у одной девушки карточку на один минутный звонок, не сумела дозвониться до Сани. А Сане не отвечал ее телефон, выключенный Первым. Замолчал и телефон Маши.

– Что будем делать? – спросила Маша.

– Прорываться к «Шаболовской». Они гдето там.

Они попытались. Но их буквально смыло тем, что потом назвали второй волной, то есть вторым потоком, шествующим к центру.

Дело в том, что Ник Пирсон оказался неправ: межнационального побоища не было. То есть по всем признакам оно казалось неминуемым, вездесущий Ник своими глазами видел, как сближались две толпы. Он, гордящийся тем, что дает репортажи о событиях еще до того, как они случились (и ценимый за это), неожиданно ошибся. Ник за месяц уверенно сообщал о начале операции «Буря в пустыне», Ник предсказал пикирование второго самолета в южную башню нью-йоркского торгового центра за десять минут до того, как этот самолет появился на горизонте, Ник, работая в России, приехал в Дагестан в девяносто девятом году за две недели до того, как туда вошли боевики…

И вот – ошибся.

Логика в предвидении Ника была: он знал, что поодиночке люди друг с другом еще могут договориться, хоть и с большим трудом, а толпа с толпой – никогда. Но в том и суть, что в передних рядах двух толп, собравшихся у магазинчика Эльдара, оказались два компаньона, имен которых история не сохранила. Они увидели друг друга, и один крикнул:

– Эй, ты зачем здесь? А кто в офисе?

– Это я тебя спрошу, кто в офисе!

– Мы что, драться будем?

– Похоже на то!

– А из-за чего?

Стали выяснять, из-за чего. И оказалось, что никто толком не знает. Известно только, что весь московский народ идет к Кремлю.

– Значит, они нас тут собрали, чтобы людей от Кремля отвлечь! – догадался кто-то.

– Провокаторы! – возмутился другой.

– А мы сейчас пойдем и спросим, почему они доводят нас до того, что мы недружно живем! – подал голос Вагиф.

Это всем понравилось. Все были уверены, что недружно живут не сами по себе, а потому, что власть не так все устроила, как надо.

И они двумя довольно стройными колоннами, но не смешиваясь, а бок о бок, пошли к центру, что и составило вторую волну на этом направлении.

14

С других направлений тоже упрямо двигались потоки, ручьи, группы и толпы.

Девов по-прежнему шел в группе, возглавляемой Германом Битцевым. И по-прежнему его с боков охраняли мощный Юра Коломашев и принципиальный Феликс Никитин, совесть партии. Правда, они уже не держали его за руки, чтобы не пачкаться, но смотрели зорко.

Девов вонял так, что самому было противно. Потом добавился пот: Анатолий Алексеевич был несколько дороден и всегда обилен влагой. Потом добавилась жажда. Опять-таки новое, небывалое ощущение в жизни Девова – утолить жажду он мог, сколько себя помнит, в любой момент, причем, конечно, не сырой водой. Но Девов не попросил пить. Он даже злорадно поприветствовал в душе это новое мучение. Он был уверен: чем больше терзаний придется на его долю, тем сильнее отыграется это мучителям. Над ним насмехались, узнавая его, кидали банками из-под напитков, хотя Коломашев увещевал хулиганов, какая-то старушка возникла прямо перед ним и смачно плюнула в глаза. Девов утерся и усмехнулся. Он был человек неверующий, но образованный, о Христе многое знал и не то чтобы почувствовал себя Христом, но – что-то близкое. Возможно, что-то он делал в жизни не так, возможно, мало пекся о народе и слишком заботился о своем благополучии. Возможно. Но то, как обращались теперь с ним, давало ему право считать предыдущую жизнь почти праведной. Мало пекся? Да стоит ли такой народ вообще того, чтобы о нем пектись? Или печтись? Как правильно?

Девов шел и думал об этом, и чем хуже становилось его телу, тем легче становилось душе. А когда он почувствовал, что еще и натер ногу в туфлях, не приспособленных для долгой ходьбы, Анатолий Алексеевич, не размышляя, скинул их, а потом и носки, и пошел босиком.

– Зачем это вы? – подозрительно спросил Феликс.

– Жмут, – ответил Девов.

Битцев оглянулся на него, увидел его босые ноги, вопросительно посмотрел на Коломашева. Тот пожал плечами. Битцев отвернулся. Смутное чувство, что происходит что-то не то, начало созревать в нем.

Меж тем колонны, что шли от юго-запада и юга, от Замоскворечья, приближались к мостам через Водоотводный канал, которые были предпоследним рубежом перед Кремлем. В толпах были уже (как и на всех других направлениях) представители всех движений и партий, всех меньшинств и, если так можно выразиться, большинств. Естественно, оказались там коммунисты, они не простили бы себе, если бы бросили народ в такую минуту. Сверхзадача их была в том, чтобы защитить народ от посягательств неорганизованных масс. Были либералы и патриоты всех мастей, и фашиствующая молодежь, и, наоборот, антифашисты, которые задирались словесно, но стереглись сшибаться до времени и до места. Когда настанет время, непонятно, а место всеми определено – Кремль. Вернее, Красная площадь.

С прежним упорством продвигались похоронные процессии с прахами Геннадия Матвеевича Юркина и Леонида Моисеевича Арбалевского. Их уложили в катафалки, потому что родственники и близкие Юркина устали нести гроб, а работники фирмы «Танатос» отказались, не испугавшись страшных проклятий Эсфири Ильиничны.

Кстати сказать, слухам о том, что на Красной площади открыты места для захоронений, большинство не поверило. Но нашлись и те, кто вздумал присоединиться, воспользоваться ситуацией, надеясь если не уложить своих покойников у Кремлевской стены, то привлечь к себе внимание.

К Кремлю, кроме упомянутых, в результате понесли еще пять прахов, а именно:

1. Друзья и соратники понесли Татьяну Яхрову, журналистку малотиражной ведомственной газеты, сбитую машиной, скрывшейся с места происшествия, близкие были убеждены, что это замаскированное политическое убийство за демократические взгляды Татьяны и ее принципиальность в вопросах реформы ЖКХ.

2. Кореша, подельники и братаны, не дойдя до Новодевичьего кладбища, свернули к Кремлю, держа на широких плечах роскошный гроб с лежащим там авторитетом по кличке Настоящий Кореец (чтобы отличить от лже-авторитета, фальшивого вора в законе, самовольно назвавшегося Корейцем). В процессии были, кроме прочих, и заказчики, и исполнители убийства (Настоящего Корейца накануне застрелили в машине), но смерть равняет всех, поэтому все были одинаково торжественны и печальны. Эти люди более других были готовы дать отпор тем, кто попытается воспрепятствовать: для нежной души бандита среди живых никого нет неприкасаемого, но мертвый – это святое, только тронь!

3. Центровые бомжи уложили своего собрата Ивана Ивановича (только так он себя называл и запретил другим обращаться иначе) в двухметровый фанерный ящик, в котором одному из богатеев Бутиковского переулка доставили антикварную напольную китайскую вазу (чуть ли не периода Канси), расписанную золотом по кобальту, необыкновенной красоты, стоимостью в 11 788 566 рублей; упаковку выбросили в мусорный контейнер, а бомжи подобрали. Теперь одни несли Ивана Ивановича, а другие просили у прохожих на погребение. Гроб-ящик вызывал у прохожих жалостливые чувства, они давали, что и надо было бомжам.

4. Молодые родители со страшными и немыми лицами, узнав, что происходит, понесли к Кремлю гробик с маленьким сыном, которого, как они не без оснований полагали, врачи угробили в больнице, взявшись лечить от воспаления легких и долечив каким-то образом до заражения крови, отчего мальчик и умер. Они хотели теперь подать непосредственно представителям высшей власти заявление с требованием уголовного наказания виновных.

5. И наконец, группа детей восьми-десяти лет тащила картонную коробку, где лежала их любимица, дворняжка, откликавшаяся на клички Булька, Диана, Юла, Масяня и Мухтар (ей было все равно). Собачники пристрелили ее вчера вечером на глазах у детей, хотели увезти в своей машине-будке, но дети отняли – при поддержке тут же примчавшихся родителей; убийцы еле унесли ноги. Дети намеревались показать собаку президенту и сказать ему, чтобы он запретил расстрел тех животных, которые, хотя и без одного хозяина, но не беспризорные, потому что за ними ухаживают.

Тамара Сергеевна тоже шла к Кремлю, переждав, когда схлынула густая толпа.

Виктор шел рядом.

– Давай помогу, – говорил он.

Тамара отрицательно качнула головой. Она ни с кем не хотела сейчас делить сына.

– Ты даже меня не выслушала, – сказал Виктор. – Мы ни разу с тобой не поговорили после… После всей этой ерунды.

Тамара спросила:

– Что ты называешь ерундой?

– Ну все это. Когда я уходил.

– Почему ерунда? Потому что это пустяк, мелочь? Мне не надо было обращать внимания? Я и не обратила.

– Не пустяк, конечно… Ты уже забыла. Я ведь не просто ушел, если помнишь. Я сказал, что собираюсь уйти.

– Я помню.

– Но я же не сразу убежал, это ты помнишь?

– Да. Ты собрал вещи, объяснил, как будешь помогать сыну. Давай не будем.

– Извини.

Некоторое время они шли молча.

Но Тамара уже не могла не думать об этом. Она вспоминала: когда Виктор объявил о своем уходе, она увидела в его глазах затаенное торжество. Вот, мол, ты думала, что привязала меня навсегда, а я взял да и отвязался! Еще она помнила, что не поверила ему. Да, появилась другая женщина, молодая, красивая – ну и что? А у них целая прожитая жизнь и сын. Тамара знала, как в таких случаях поступают женщины. И плачут, и закатывают истерики, и шантажируют попытками самоубийства, и кивают в сторону детей, и обещают рассказать всему свету правду об уходящем подлеце. Но это варианты для дур. Это только укрепляет мужей в решении уйти. Однако просто сказать: «Что ж, уходи», – нельзя. Он может подумать, что ты спокойна, смирилась, не имеешь ничего против. А это не так. Сказать ему, что он для нее такая часть души, которой если лишиться – все равно что согласиться на ампутацию? Это – правда. Но это запрещенный прием.

И еще бог весть что она тогда передумала, но сказала почему-то:

– Решай как хочешь. Ты умный человек, ты должен знать – любовь проходит. Любовь ко мне прошла – и к ней пройдет. Что останется? Второе разочарование?

Виктор сказал:

– Разница в том, что там, быть может, любовь пройдет. А тут ее и не было.

– То есть?

– То есть, извини за правду, не любил я тебя.

– Зачем же тогда женился? – спросила Тамара, понимая, что задает вечный глупый женский вопрос. Зачем, зачем… Показалось, вот зачем. И ничуть не удивилась, когда Виктор именно так и ответил:

– Показалось… А когда понял, было уже поздно.

– Может, тебе и тут кажется? – ухватилась Тамара.

– Нет. Здесь не кажется, – твердо ответил Виктор.

И странно было бы ждать другого ответа от мужчины, который привык отвечать за свои слова. Нет, не так. Привык считать, что он отвечает за свои слова.

А потом Тамара два года ждала, что он вернется.

Потом перестала ждать.

Потом опять появилась надежда.

Но сейчас мучило другое: почему он не пришел раньше? Почему не вчера, не позавчера? Этого тогда могло не случиться!

Ей очень хотелось все высказать Виктору. Она повернулась к нему – и увидела совсем незнакомое лицо. Всегда в Викторе было видно переживание себя и своих мыслей, а уж потом чего-то другого. А сейчас лицо было отрешенным, словно покинутым своим хозяином. Лицо без выражения. Такое у мертвых бывает.

И Тамаре стало страшно, что Виктор тоже умрет – душой. Для себя умрет, а значит, и для нее.

Она остановилась.

– Что? – спросил Виктор.

– Устала.

– Давай помогу, говорю же.

– Ладно.

Виктор осторожно подхватил сына под шею и под спину, где тяжелее, Тамара, не отрывая рук, передвинула их в сторону. Теперь они шли вдвоем, рядом, соприкасаясь друг с другом и с сыном.

И Тамара наконец заплакала.

Виктор прикусил губу.

Он смотрел на видневшиеся впереди стены и башни Кремля и, по-прежнему не понимая, зачем туда надо идти, был убежден: идти надо.

– Обидно! – сказал Доктор Веб, машинально передвигая пустой листок с места на место. Он не глядел на собравшихся, не хотел, чтобы кто-то своим взглядом сбил его с мысли, вернее – с эмоционального настроя. В последнее время его очень раздражали взгляды многих коллег. Казалось, у них какие-то контактные линзы вставлены, сквозь которые не разглядишь, что человек на самом деле думает. Впрочем, Доктор Веб и сам это умел и даже когда-то этим гордился. Давным-давно, совсем молодым, пришлось ему поучиться в ВПШ, то есть в Высшей партийной школе, были там занятия по ораторскому искусству и, в частности, спецкурс по владению мимикой, не припомнить уже, как это правильно называлось. Было, например, такое занятие: встаешь за кафедру и несешь полную чушь, но при этом сохраняешь полную серьезность. Это снимали на видео. Потом просматривали и дружно смеялись: фальшь неопытных ораторов была слишком очевидной. А вот у Доктора Веба получилось с первого раза. «В настоящий период завершения обновления, который можно с полным основанием считать периодом обновления завершения, мы должны помнить о тех первостепенных задачах, которые стоят перед нами в деле дальнейшего обновления завершения и завершения обновления, которые являются неотъемлемой частью общего процесса по улучшению взаимодействия всех компонентов, участвующих на данном этапе в переходе от обновления к завершению, равно как и от завершения к обновлению», – говорил он со знанием дела, с партийной озабоченностью, с задумчивой мыслью в глазах… Господи, ведь не поверят, если рассказать. Хотя эти – поверят. Они и не такое изучали, не такие тренинги проходили, а уж наполнить смыслом любую бессмысленность каждый из них умеет. Неужели ничего не изменится, пока мы все не уйдем? – горько подумал вдруг Доктор Веб. Или, что гораздо труднее, изменимся сами…

– Обидно! – повторил он. – Именно тогда, когда мы повернулись лицом к людям… Когда ясно дали понять, что ждем демократических инициатив… И они вдруг так себя повели. С чего, почему? Досадно.

– Я всегда говорил: без демократии нам гроб! – с шутовской категоричностью выпалил Сапоги Всмятку, который никогда этого не говорил.

Доктор Веб был рад и такой поддержке.

– На то и демократия в мире, чтобы власть не дремала, – выдал он экспромт, придуманный еще года четыре назад, но он ждал, когда другие будут готовы воспринять его.

Все молчали. Он ошибся, они оказались не готовы. Напротив, им очень не понравилось такое переиначивание пословицы: «На то и щука в море, чтобы карась не дремал». Неизвестно, как там в мире, а в России власть не карась, а щука, а кто карась, мы тоже знаем.

– О демократии мы поговорим после, – вступил Дайвер Пустыни, как и ожидалось. – Что делать сейчас, вот вопрос!

Гонщик, человек его команды, знал, какого ответа ждет Дайвер, и тут же отозвался:

– Ввести все войска, какие можно. Включая танки.

– Раньше надо было думать, – проворчал Противник Бабы-Яги.

– Народу идет столько со всех сторон и в таком количестве, – доложил Англоман, – что теперь и танками не обойдешься.

– Авиация нужна! – рубанул Сапоги Всмятку.

Все посмотрели на него с иронией, и тут министр сельского хозяйства, который обычно был ни при чем, ибо его вопросы поднимались раз в два года и считались второстепенными, чем он был всегда обижен, неожиданно поддержал:

– А почему нет? У нас, то есть конкретно в моем ведомстве, есть сельскохозяйственная авиация, наполовину государственная. Она химикаты распыляет. Пусть распылит что-нибудь усыпляющее, но безвредное, вот и все.

– Как при «Норд-Осте»? – бестактно пошутил Волга Впадает В Каспийское Море.

Он, впрочем, не собирался шутить, просто вспомнилось по аналогии.

– Наши люди не тараканы и не колорадские жуки, чтобы их дустом посыпать! – возмутился Тень Тени.

– Дустом давно уже не посыпают. ДДТ, – поправил сельхозминистр, купаясь в лучах общего внимания, которое так редко выпадало на его долю.

– ДДТ. Шевчук, – задумчиво и многозначительно сказал умный Алишер Скунсевич.

Доктор Веб тут же ухватил суть идеи.

– Хотите сказать…

– Да. Доставить сюда людей, которых уважают те или иные группы населения. Кумиров нации. Шевчука уважают, его позвать. Пусть скажет и споет. Про родину. Пусть она уродина, но она мне нравится, – процитировал Алишер. – Мы внушим им, что в их руках судьба Отчизны. Что они должны остановить бунт, бессмысленный и беспощадный, – процитировал эрудированный Алишер на этот раз Пушкина.

– Не пойдет, – сказал Доктор Веб. – Он против власти.

– Во мы ему и скажем: приходи и выступи против власти. Скажи ей в глаза, что думаешь. С трибуны. А микрофон отключим, будут думать, что он не против, а за.

– К. надо пригласить! – сказал Сапоги Всмятку, и все закивали: певец К. действительно уважаем всем народом, что есть своего рода культурологический феномен, потому что уважать-то его уважают, а мастерски однотонных песен его никто никогда не слушает и тем более не поет.

– Кого еще? – Доктор Веб придвинул к себе листок.

Посыпались предложения.

(Список был приложен, но утерян. Однако каждый легко может себе его представить.)

15

Денис впервые в жизни чувствовал не то чтобы полную беспомощность, но тщетность усилий. Обычно ему жилось в соответствии с принципом «хочу – могу». Да и не так уж много он хотел, если вдуматься.

Он пытался выбраться из толпы вместе с Майей – и не мог.

– Не надо, – сказала Майя. – Может, дальше будет свободней.

Ей не привыкать, она не раз попадала в метро в час пик, когда тебя несут, ты покорен движущейся к эскалаторам массе. Однажды в двух шагах от себя увидела подругу, окликнула, но они не могли пробраться друг к другу до тех пор, пока толпа сама не принесла их к выходу, а уж там было легче.

Значит, и здесь будет какой-то выход или такое место, где можно обогнать толпу.

А еще ей было почему-то неприятно присутствие Дениса. Он видел ее нелепое падение и как ее пинали, видит ее синяки и царапины… Но даже не в этом дело. Они идут рядом, притиснутые друг к другу, как друзья, как брат и сестра, как муж и жена – то есть как те, кем они не являются. Только в толпе возможно это неестественное сближение.

И говорить, как выяснилось, не о чем. Денис что-то там себе думает, напряг свое сибирское чело, да и Майя слишком озабочена своими мыслями. Мама, наверное, беспокоится, не может дозвониться, отец тоже. Саня неизвестно где. Но должен догадаться, что теперь все пути ведут в центр, следовательно, там и можно будет встретиться, несмотря на огромное количество народа.

Передние ряды в это время уперлись в новое заграждение. Силовые структуры, откуда могли, наскребли личный состав и технику для защиты центра по всем подходам. Но поскольку слишком много было надвигающихся потоков, ни техники, ни людей не хватало.

Вот и здесь, на Малом Каменном мосту, были всего три грузовика и два автобуса, перегородивших путь, а перед ними два десятка омоновцев и милиционеров, да на зданиях «Ростелекома» и кинотеатра «Ударник» сидели снайперы.

Но полковник Николай Гремячев, командовавший здесь, был настроен решительно. Это был его шанс: его кандидатуру, он знал это, именно сейчас рассматривают как одну из основных на пост начальника районного отдела милиции. А район славный, аппетитный, там и рынок, и магазинов тьма, и целых четыре «Стоматологии» – а это золотое дно, кто понимает, и два автосервиса, словом, Клондайк, да и только. Недаром место начальника здесь стоит сто двадцать тысяч долларов. Тариф твердый, но нужно еще добиться, чтобы у тебя эти деньги взяли. И вот тут личные заслуги, которых никто не сможет отрицать, сыграют решающую роль.

И Гремячев, храбро стоя в кузове грузовика, ждал демонстрантов, понимая, что остановить он их вряд ли может, а вот засветиться имеет шанс. Вон, вон, вон – телекамеры отовсюду наставлены. Наверняка телевидение ведет прямой репортаж.

При этом Гремячев не такой человек, чтобы пускать все на самотек. Он продумал до деталей: сначала он произнесет краткую речь, потом в него выстрелят два раза (снайпер предупрежден и заранее проплачен), одна пуля попадет в зеркало заднего вида грузовика, на котором стоит Гремячев, а вторую снайпер должен уложить у ног полковника, но он повалится, будто попали в него. А потом скажет: контузия. Синяк у него свежий имеется после вчерашнего ночного неосторожного разговора с женой, врач-лепила в медсанчасти свой, справка обеспечена. Еще и медаль дадут, быть может.

Толпа приблизилась, Гремячев поднес ко рту микрофон (мощный усилитель стоял тут же, в кузове) и закричал:

– Предупреждаю! Я давал присягу во имя, если кто, чести! Поэтому любого, кто только, то да! А то тоже мне! Еще одно и сразу! Я несу ответственность, как и все, каких является! Несанкционированные действия которых в решительном порядке! Если кто не желает не понимать, я разделяю на них вашу ответственность! Кому не дошло, три раза повторять не буду!

Не надо думать, что полковник разволновался и сбился с речи. Он всегда так говорил, и, надо сказать, его всегда все отлично понимали – и начальство, и подчиненные. Никому не требовалось повторять три раза. Поэтому Гремячев был даже склонен считать себя неплохим оратором.

Тем страннее для него было, что демонстранты вдруг разразились дружным и мощным хохотом. То есть начали смеяться те, кто сразу понял, насколько смешны слова бравого полковника, а потом и другие догадались.

Даже снайпер, услышавший через специальный наушник, усиливающий звуки, не удержался, стал хихикать. Но вспомнил о выплаченном авансе и о тех деньгах, которые следовало получить под расчет, перестал смеяться, задержал дыхание, выстрелил. Попал в зеркало, оно разлетелось. Полковник упал.

– Не понял… – удивленно сказал снайпер.

А все было просто: один из осколков, отлетев вверх, попал в глаз полковнику. Это вызвало такой болевой шок, что он не удержался на ногах.

Тем не менее, соблюдая уговор, снайпер выстрелил еще раз – в борт грузовика. А то скажет еще потом Гремячев, что второго выстрела не было, откажется платить. Тут-то и можно будет указать ему на дырку в борту. Но что с ним случилось, интересно?

Люди из заграждения были очень напуганы выстрелами и падением полковника. Они готовы были расступиться, но чувство долга, как ни странно, еще тлело в них, и они посмотрели на лейтенанта Парвина, который теперь остался за старшего.

И Парвин, выпрямившись, глядя поверх голов, готов был отдать приказ, только не знал какой. И вдруг его окликнули:

– Жора, ты?

Парвин посмотрел: Сергей Толоконько. Вместе учились в школе милиции. Почему-то среди демонстрантов, в гражданской одежде.

– Ты чего там делаешь? – спросил он.

– А ты чего? – задал встречный вопрос Толоконько. – Защищаешь этих, – он кивнул на Кремль, – которые тебе двадцать с лишним лет не могли нормальную зарплату обеспечить?

– Я столько не служил, – насупился Парвин.

– А хоть и будешь служить, ничего не дождешься.

– Нет экономики, нет зарплаты! – выкрикнул Холмский. – А экономики нет!

– А государство есть! – попытался отбиться Парвин.

– Государство – это народ, а народ – это мы! – тут же отозвался Холмский, хоть и знал, что говорит чушь собачью. Но она необходима сейчас – как тактическая формулировка.

– Вот именно! – сказал Толоконько. – Поэтому пойдем-ка, Жора, и спросим у них, куда мы доехали и почему.

Жора ничего не сказал, но все его молчание приняли за знак согласия.

И уже через несколько минут грузовики и автобусы были оттащены или отъехали сами, колонны свободно пошли (вместе с присоединившимися омоновцами и милиционерами) к Большому Каменному мосту – последнему оплоту обороны, где скопились значительные силы.

В тот день закрывались от греха подальше многие магазины и учреждения, находящиеся на пути следования демонстрантов (странно так называть людей, ничего не демонстрировавших), аптеки тоже хотели закрыться, но после того как у одной сломали дверь, а у другой кокнули витрину, решили больше не экспериментировать. Человек в горячке может забыть о еде и воде, а лекарства нужны всегда – тем более в такую жару и в такой толчее. В аптеку «Ригла» (что как раз у Малого Каменного моста) больше всего обращались за сердечно-сосудистыми средствами и обезболивающими. Удивили работниц аптеки две девушки, одна из которых попросила крем против загара, а другая, напротив, для загара. Действительно, на таком солнце и загореть можно, и обжечься. Но еще больше удивила молодая женщина, вошедшая с робкой улыбкой. Она попросила тест на беременность. Который с полосками.

Римма, стоявшая за прилавком, сама таким тестом пользовалась и знала, что стопроцентной верности в нем нет, о чем свидетельствовал ее недавний аборт, но, конечно, покупательнице она этого не сказала (сама знать должна, если грамотная, а неграмотных жизнь научит). И продала ей тестовую упаковку.

Маша спросила:

– А туалет у вас есть?

Вот наглость: она прямо тут собирается все сделать! Невтерпеж ей.

– Служебный, – сухо сказала Римма.

Но Маша все улыбалась и, будто иностранка, не поняла смысла сказанного Риммой:

– Спасибо. А где?

– Я же говорю – служебный.

Маша наконец догадалась.

– А, ну да… А если я заплачу?

Римма оглянулась. Она была сейчас одна в торговом зале. И ей вдруг стало жаль бедную женщину. Ведь в самом деле в таких случаях страшно не терпится узнать результат. Увидеть или не увидеть вторую полоску – это уж кому чего хочется.

– Ладно, – сказала Римма. – Вон туда и направо. Если спросят, скажете, что вы моя знакомая, а то ругаются, когда посторонних пускают. Меня Римма зовут.

– Спасибо.

В туалете, облицованном дешевой голубоватой плиткой, Маша вскрыла упаковку, прочитала инструкцию. С особым вниманием и волнением – самую существенную часть:

«Полоски обозначаются следующим образом:

С (control) – появление данной полоски в ходе исследования показывает, что с самой системой все в порядке, результат тестирования является ДОСТОВЕРНЫМ.

Т (test) – данная полоска, реагируя на ХГЧ в моче, появляется в тестовой зоне и информирует о наличии беременности.

В результате тестирования вы можете получить 3 результата:

Отрицательный. БЕРЕМЕННОСТИ НЕТ.

Видна одна линия в зоне контроля. Если такая индикация появилась в течение 10 минут, то тест выполнен правильно, беременности нет.

Положительный. БЕРЕМЕННОСТЬ ЕСТЬ.

В течение 5-10 минут видно две полоски. Даже слабая тестовая полоска свидетельствует о положительном результате.

Ошибочный. ТЕСТ ВЫПОЛНЕН НЕПРАВИЛЬНО.

Если не видно ни одной полоски, то тестирование выполнено неправильно…»

Сделав все как нужно, Маша стала ждать.

5-10 минут…

5-10 минут…

Она посмотрела на часы.

Минуты две уже прошло. Или три?

Секундная стрелка двигалась очень медленно.

А главное, Маша не могла понять, чего она больше хочет – отсутствия полоски или ее появления.

Пять минут прошло – наверняка.

И шесть, и семь, и восемь. Ну всё, если бы что-то было, оно бы уже…

Проявилось! Проявилась полоска – и вскоре стала такого же цвета, как и первая.

Господи ты боже мой!

Маша заплакала. Она плакала, прижимая к груди листочек с полоской, будто уже на этом листочке был ее будущий ребенок.

Проплакавшись, встала, умылась, заново накрасилась.

В дверь постучали.

– Сейчас, извините!

Маша открыла. Там стояла Римма.

– Я уже беспокоиться начала, – сказала она. – Ну? Можно поздравить?

– Да. Есть!

– Что, хотела?

– Еще как! От мужа не было, – шепотом делилась Маша, не сдерживая улыбки.

Римма тоже улыбалась.

– А это от кого?

– От любимого человека. Я за него замуж выхожу. Жить будем в Москве, здесь, у меня тетя умирает, в ее квартире.

– Повезло. А я в общаге до сих пор. Откуда сама?

– Из Нерюнгри.

– Это где-то на Урале?

– В Сибири, в Забайкалье.

– А я из Ростова. Не на Дону который, а Великий. Ох уж, такой великий, что ты. Ну удачи тебе. Ты смотри, по такой жаре осторожней.

– Конечно, – кивнула Маша, и ей показалось, что в низу живота что-то шевельнулось – чего, конечно, не могло быть.

Они расстались с Риммой, та подарила ей на прощанье упаковку гигиенических прокладок, сказав:

– А то видишь, что творится, прямо революция. Сегодня все есть, а завтра ничего не будет.

– Это точно.

Маша вышла. Саня ждал ее, скучая. Ему даже снимать уже надоело. Одно и то же: идут люди и идут.

Он показался Маше опять московским мальчиком, ничего не понимающим во взрослой жизни. Глуповатым и бахвалистым. Маша даже рассмеялась.

– Ты чего?

– Да так. Давай наших искать.

– Найдешь их. Телефоны не работают.

– Ничего. Они наверняка в центр идут, и мы пойдем. А там залезешь на какое-нибудь высокое место, чтобы тебя было видно.

– На дерево?

– Мало ли. На памятник какой-нибудь. На мавзолей. Или этот у вас там есть – Царь-колокол.

Провинциалка, а мыслит верно, подумал Саня.

Он все больше беспокоился о Майе. Ведь непонятно до сих пор, кто взял или украл ее телефон, все ли с Майей в порядке. Она такая маленькая, хрупкая, если попадет в толпу – запросто сомнут, затопчут. Саня представил Майю, лежащую в крови, на улице, ему стало страшно.

– Ладно, пойдем, – сказал он. – Действительно, залезу на что-нибудь. На Минина с Пожарским, например.

И он повел Машу, минуя большие улицы, по закоулкам и переулкам, которые были сейчас свободны от заграждения – все силы оттянули к Кремлю, к Васильевскому спуску, к Большому Каменному мосту, к Боровицкой площади, к Воздвиженке, Знаменке, Волхонке, к Манежной площади, к улицам Никольской, Ильинке, Варварке.

Маша послушно шла, продолжая улыбаться (и не в силах уже была убрать эту улыбку с лица), и думала о том, как встретится с Денисом, как скажет ему. Некоторые женщины утверждают, что, дескать, плевать от кого, лишь бы ребенок. Как это – плевать от кого? Совсем не плевать. Денис должен обрадоваться, он же этого хотел. А может, врал? Да нет, вряд ли, он врать не умеет. Он обрадуется. Он будет ее целовать в губы, в щеки, в глаза, а потом, вот дурак-то, упадет на колени и начнет целовать живот, даже от людей стыдно, какой глупый… А потом они поедут к тете Арине, расскажут ей все, она оставит их жить у себя, а сама пусть еще живет, сколько хочет. Может, еще успеет увидеть их родившуюся дочь. Или сына. Сына или дочь? С одной стороны, все равно, с другой, первого хорошо бы сына. Потому что Денису будет приятно – мужчины же всегда хотят мальчиков. А уж потом обязательно – девочку.

И Маша, не родив еще мальчика, стала мечтать о девочке – будто мальчик у нее уже был. Данила. Ей нравится это имя. Данила Денисович. Если станет рок-музыкантом, его будут называть ДД, у них это модно. А девочку как назвать? Даша? Тоже ДД? И слишком много стало Даш, Глаш, Ксюш… Может, что-то совсем простое? Наташа, например. Почему нет? У Маши была в детстве подруга Наташа, очень приятная девочка. Красивенькая, кудрявенькая. Тут Маша вспомнила, что Наташа трагически погибла, катаясь на машине со своим нетрезвым женихом. Тогда нет, не надо, нельзя. Таня. Таня, Татьяна. Просто и благородно. Решено. Данила и Татьяна. Даня и Таня.

Маша так явственно увидела их – на зеленом лугу возле дома (собственного), мальчику лет шесть, уже серьезный, солидный, а девочке четыре года, улыбчивая, доверчивая – и ее даже жаром обдало от этой мысленной картины, хотя куда уж жарче, за тридцать градусов, наверное, под мышками хоть пирожки пеки…

Саня поглядывал на небо, где один за другим пролетали вертолеты.

Силы подтягивают, думал он.

И был неправ. То есть это были силы, но не те, о которых он думал. Это был культурный десант в полном смысле этих слов, то есть реализовывалась идея Скунсевича: доставляли авторитетных деятелей культуры. Для этого в отделе связи выходили на телефонных операторов в соответствии с заранее обговоренным регламентом (на уровне государственной тайны, известной только первым лицам), давали указание подключить на время такие-то сотовые зоны, дозванивались до нужных людей и опять отключали эти зоны. Кроме певцов, актеров, музыкантов были позваны также фигуристы, футболисты, вообще спортсмены, а также известные всей стране телеперсоны, целители, политики – короче, все, кого страна знала в лицо. Всем говорилось одно и то же: «Родина в опасности», – и сердца деятелей культуры, спорта и телевидения чем-то генетическим отзывались и воспламенялись желанием помочь родной стране. У кого-то мелькала, конечно, мысль, что можно помочь стране и со стороны восставших, но тут же они урезонивали себя: вон что показывают телевизор и Интернет, сотни тысяч людей толпятся на улицах, ты там потеряешься, не принесешь никакой пользы, не исключено, что бесславно погибнешь, а столько еще не сделано – не спето, не сыграно, не откатано, не прыгнуто, не выступлено… Поэтому в колоннах встречались единицы из узнаваемых лиц, хотя на самом деле значительных людей было довольно много. Но кто были эти люди? Это были писатели, художники, ученые, то есть всякого рода творческая и научная интеллигенция, которую в лицо давно уже никто не знал. Автор этих строк сам был свидетелем, когда две девушки спорили: видят ли они поэта Евтушенко или это похожий чем-то внешне на него писатель Слаповский, хотя, кажется, второй помладше. Мне пришлось подсказать им: это ни тот ни другой (да и не похожи они), а какой-то просто человек, имеющий сходный тип лица. Девушки пожали плечами – без особого, впрочем, разочарования. То есть это была интеллигенция в смысле известности маргинальная, да и не вполне интеллигенция вообще-то. А если и интеллигенция, то ей же хуже.

К трибунам мавзолея в срочном порядке подводились дополнительные микрофоны, чтобы хватило всем выступающим, а заодно, на всякий случай, разместили и замаскировали два десятка крупнокалиберных пулеметов. Мало ли что. Но, конечно, делать из Красной площади Тянь Ань Мэнь ни в коем случае нельзя.

План был такой: милиция и войска сдерживают толпы до последнего, не применяя при этом оружия и не доводя до кровопролития. Ибо силы слишком неравны и раздразненный народ, прорвавшись, может опрокинуть сами кремлевские стены, не дожидаясь переговоров. Когда попытки сдерживания не увенчаются успехом (в чем, увы, все были почти уверены), когда умеренно разгоряченный народ попадет на Красную площадь, вот тогда и нужно всем сразу выйти на трибуны мавзолея. Одно появление такого количества влиятельных людей должно произвести ошеломляющее впечатление. И, не упуская момента, нужно говорить, говорить и говорить – а что говорить, над этим шла безостановочная работа, две дюжины спичрайтеров сидели перед компьютерами, выдавали тексты, которые распределялись среди кандидатов в ораторы. Если же кто-то из демонстрантов захочет выступить – впустить на трибуны, дать слово, но тут же приготовить возражения. При этом впустить надо в первую очередь тех экстремистов и шальных демократов, которых народ и сам не любит, тех же, например… – далее приводился список.

16

Все вышло, как они и предполагали. Милиция и войска без особой охоты посопротивлялись, хотя несколько человек все-таки при этом пострадали и с той, и с другой стороны, а потом либо просто расступились, либо были оттеснены вплотную к кремлевским стенам или к Красной площади.

И потоки людей со всех сторон стали вливаться на площадь, и собралось их там, как утверждают сейчас некоторые комментаторы и аналитики, не менее пятидесяти тысяч. Другие настаивают даже на цифре сто тысяч. Желающие могут рассчитать сами, исходя из того, что площадь Красной площади составляет примерно двадцать три тысячи квадратных метров.

Казалось, катастрофа неминуема. Большой камень, катящийся с горы на стену, либо разбивает эту стену, либо разбивается сам.

Но в том-то и дело, что Москва, о чем не все знают и помнят, построена скорее не на семи холмах, а на семи болотах, окружавших Боровицкий холм, поэтому камень, не докатившись до стен, потерял в этих болотах энергию движения, увяз – и выкатился на возвышение уже вяло, без ударной силы.

Впрочем, сравнения часто уводят в сторону и путают. Катился не камень, а, скажем так, пороховая бочка, вернее, бочки, и много, и достаточно было одной зажженной и брошенной спички, чтобы все взорвать.

Однако это спичку надо было кому-то зажечь и бросить.

Толпа стояла, колыхалась, чего-то ждала.

И дождалась: на трибунах появились один за другим Доктор Веб, Дайвер Пустыни, справа от Доктора Веба – Заречный Англоман, Волга Впадает В Каспийское Море, Тень Тени, Унуноктий, Противник Бабы-Яги. Слева от Дайвера (который и сам был по левую руку от Доктора) выстроились Баскетболист, Зять, Гонщик, Джокер, Реваншист, Коварство И Любовь, Сапоги Всмятку. Потом были люди поменьше, но тоже большие, и те самые известные персоны, которых пригласили для увещевания. Надо сказать, что многих из тех, кто был на трибуне, народ видел живьем впервые, людям было любопытно, некоторые пытались протолкнуться вперед, чтобы получше рассмотреть, но там нельзя было и палец просунуть.

Стоявшие на трибуне знали, что на площадь пришло много людей, но все-таки никто не ожидал увидеть столько. Они в невольном ошеломлении оглядывали море голов, они в отличие от бывших советских лидеров, озиравших многотысячные праздничные демонстрации, испытывали не чувство гордости от созерцания веселого и послушного народа, напротив, что-то близкое к ужасу подкатывало: ведь эта громоздкая масса на самом деле капля в море российского населения, и с этим населением приходится иметь дело, и оно в любой момент может взбунтоваться… Будто дети в дождик забрели на старый склад, развели костерок среди каких-то ящиков, сидят, балагурят, искры потрескивают, разлетаются, и вдруг кто-то, постарше, догадывается откинуть брезент с ближайшего ящика, а там надпись – «Динамит». И все замирают, выпучив глаза и ожидая самого худшего.

Вот так замерли и стоящие на трибуне. Молчали. Ждали.

Люди культуры, науки и спорта не были предупреждены, что к трибунам принесут столько мертвецов, поэтому каждый решал для себя вопрос, может ли он выступить в такой ситуации. И большинство отвечало: нет, лучше поберечься.

– Я, конечно, продажен, – шепнул шоумен А. шоумену Б., – но не до такой степени!

Шоумен Б. кивнул: коллега высказал его мысль.

Молчали и люди в толпе.

Только что Толоконько говорил окружающим:

– Я сейчас им всю правду скажу! – хотя не понимал, какую именно правду он хотел сказать. И вот перед трибуной – и молчит.

Молчали Вагиф, Эльдар и Алик и их соплеменники, считавшие, что нехорошо гостям говорить первыми в доме хозяев. Эльдар, пользуясь случаем, оглядывал стену и думал, что, пожалуй, не надо строить вокруг дома забор из кирпича. Это делают те, кому есть что прятать, а Эльдару нечего прятать. Он вот видел кино про жизнь в некоторых других странах, там только кустарник стриженый между домами, и все. И это правильно – почему людям не видеть друг друга, если они друг другу приятны? А если не приятны, не надо селиться рядом. А если ты не знал раньше, что они плохие, все равно – наказываешь забором не их, а себя. Да, ты не имеешь теперь возможности видеть плохих людей, но зато и плохие люди не имеют возможности видеть хороших и учиться у них правильной жизни.

Молчал обгаженный и босой Девов, обиженный на своих, что не выручили, но понимающий, что сейчас не время высказывать претензии.

Молчали его сопроводители Юра Коломашев и Феликс Никитин, не понимая, зачем они, собственно, привели заложника и что могут из этой ситуации извлечь. Они оглядывались на Битцева, но тот и сам ничего не понимал и надеялся на инициативу масс, которая, однако, медлила проявляться.

Молчала девяносточетырехлетняя Эсфирь Ильинична, мать усопшего Леонида Моисеевича Арбалевского, прикидывая своим угасающим умом, в каком именно месте выкопать могилу: чтобы и на виду, и не на ходу.

Молчал Ник Пирсон, потому что связи не было, а без связи, без того, чтобы передавать информацию кому-то, он практически разучился говорить. То есть не видел смысла.

Молчали те, кто сопровождал прах Татьяны Яхровой, считая, что властители при виде погибшей без слов должны понять всю глубину своих преступлений.

Молчали кореша, подельники и братан Настоящего Корейца, потому что западло базарить, когда на плечах жмур.

Молчали бомжи, принесшие Ивана Ивановича, – потому что не нуждались говорить, находясь в благодушнейшем от выпитого алкоголя настроении.

Молчали родители маленького мальчика, вдруг осознавшие, что среди такого скопления людей правды не найти – их не услышат, не поймут, да и вообще им стало ясно, что они хотят остаться втроем. Поэтому потихоньку, насколько позволяли напиравшие сзади, пытались выбраться отсюда.

Дети с собакой тоже молчали, смутившись, что вокруг столько взрослых, да еще настоящие гробы тут, с настоящими мертвыми людьми. К нам могут отнестись как к глупым детям, подумали дети. И они не хотели этого.

Молчали друзья погибшего поэта Димы Мосина – ведь все-таки именно поэт погиб, а не просто кто-то, а вокруг поэта мелкую шумиху устраивать нехорошо. Да еще в присутствии его родителей, которые тоже молчали, словно боясь нарушить что-то возникшее между ними.

Молчал провокатор Ложкин, восхищенный мощью противостояния и догадавшийся, что его провокаторство не от подлости, а оттого, что он и тех и тех любит и всем хочет добра. Вот и старается как может.

Молчали политизированный Юра Цедрин, лидер Йогурт, Вилен Свободин – они привыкли выступать в клубах, на малочисленных митингах, там было ясно, к кому они обращаются, теперь же масса вокруг них казалась им, пожалуй, даже чужой.

Молчал Валерий Юркин, брат покойного Геннадия. Он оглядывал мавзолей и соображал, что сгоряча маханул насчет того, чтобы Ленина вынести, а брата туда положить. Ничего в этом хорошего нет. Брат ему спасибо не сказал бы: люди на Мавзолей громоздятся то и дело, мимо тоже шастает кто попало целыми днями. Кладбище должно быть местом тихим, укромным, чтобы каждый мог спокойно погрустить и поплакать. А кому придет в голову плакать перед мавзолеем? Да и перед другими могилами, которые тут в земле или в стене, плакать тоже как-то неприятно, когда вокруг народ. Небось туда еще и пропуск для поплакать выписывать надо.

Молчали вдова Антонина Марковна, дочери Аня и Алевтина, которым было неловко, что они со своим хоть и горьким, но частным делом попали в государственное место.

Молчал старик Бездулов, думая о том, что по площади надо ходить только организованными колоннами, а так – затопчут. Он вот уже совсем задыхается, а выйти нет мочи.

Молчал Равиль Муфтаев, представляя, сколько мусора останется здесь, а еще, не допусти Аллах, трупы, кровь – отмывай потом, была охота; и ведь не сами будут отмывать, а дворников заставят. Интересно, кстати, сколько платят здешним дворникам?

Молчал сотрудник ДЭЗа Опанасенко, просто молчал, без мыслей.

Молчала старуха Синистрова, жадно разглядывая певца Б., которого она просто обожала, когда он пел по телевизору. Эх, может, и сейчас споет, зачем-то ведь его позвали?

Молчал Лёка Сизый, прикидывая, с помощью каких приспособлений можно было бы преодолеть эту стену, если бы она была тюремной.

Молчала Вероника Струдень, гордая тем, что оказалась на Красной площади вместе с Геной Юркиным, пусть даже и мертвым. Голодная любовь крошками сыта.

Молчали сестры Кудельновы, угощавшие друг друга корвалолом, сберегавшие силы и думавшие о том, как бы не умереть здесь, в неприспособленном месте.

Молчал интеллигент Исподвольский, чувствуя, что он опять полюбил народ и душой вместе с ним, но и правителей понимает, и тоже как бы вместе. По крайней мере – рядом.

Молчала Инна Квасникович, которой совершенно неожиданно при виде этих державных стен, этих исторических башен, этих больших и измученных ответственностью людей стало стыдно, что она всего лишь проститутка, а не мускулистая комсомолка, идущая по площади в белых тапочках, в майке, в ладных черных трусах, облегающих бедра женщины, призванной шагать, работать и рожать, а не подмахивать ими ежедневно паскудным мужичкам, у которых не хватает ума устроить порядочным и сытым образом свою сексуальную жизнь. Откуда, из каких глубин возникли в ней эти мысли, Инна сама не понимала.

Молчали Злостев, Роза Максимовна Петрова, Женя Лучин, Петя Давыденко, старуха Мущинова, молчаливый Тихомиров, балагуристый Жерехов, не знавший, что он однофамилец другого Жерехова, с которым сегодня столкнулась Майя, впрочем, он и Майю тоже не знал, молчал и человек без имени, которому сейчас казалось, что он окончательно утратил ощущение самого себя.

Молчали и остальные провожавшие Геннадия Юркина – сто двадцать семь человек.

Молчал Кабуров, у которого было столько аргументов против власти, что он не знал, с какого начать.

Молчал политолог Холмский: он всегда готов к дискуссии, к диалогу и монологу, но выкрикивать из толпы на базарный манер, когда тебя услышит только десяток людей, стоящих рядом, – увольте.

Молчал Витя Мухин, уверенный, что сейчас грянет буря, заранее радуясь.

Лишь Гжела крикнула:

– На-до-е-ло!

Она ждала, что все подхватят, начнут скандировать в десятки тысяч голосов, и от одного этого крика рухнут все стены, как стены Иерихона, подчиняясь физическому закону резонанса.

Но никто не подхватил. Надоело кричать про надоело.

Таким образом, трибуны безмолвствовали, и народ безмолвствовал, и люди между собой безмолвствовали: им нечего было сказать друг другу.

Доктор Веб почувствовал, что пришел его решающий миг, сделал шаг вперед, к микрофону, и сказал:

– Друзья! Люди! Вы абсолютно правы! Я удивляюсь, как вы раньше не пришли сюда в массовом порядке! Давно пора! Скажу вам больше: я этого ждал и на это надеялся! Потому что нельзя уже больше! Я сам, можно сказать, вспоен и вскормлен этой безумной и абсурдной системой, но в первую очередь я вспоен и вскормлен Родиной! Поэтому, друзья мои, пусть никто не считает меня перебежчиком – я отрекаюсь от этой системы во имя Родины, потому что либо одно рухнет, либо другое. Пусть рухнет эта бессистемная система круговой поруки на крови и деньгах, пусть развеется морок этого векового позора. Каюсь, виноват! Но виновны и они, завравшиеся, зарвавшиеся и заворовавшиеся! Да и вы, если честно, тоже хороши! – пошутил Доктор Веб. – Где были раньше ваши гражданские инстинкты? Почему вы не откликались, когда я звал, не отвечали, когда я спрашивал? Вот стоят они вокруг меня, готовые съесть в любой момент меня, а также всякого, кто предложит им жить хоть немного не так, как они живут! Волки с мозгами лисиц, сердцами шакалов и желудками свиней! Делайте свой выбор, друзья, люди, товарищи, господа, братья и сестры! Долой понятия, да здравствуют законы! За Родину – против системы!

Доктор Веб, выкрикнул этот заветный лозунг, который он уже не один год носил под сердцем, и вскинул в руку в приветствии. Он ждал взрыва голосов.

Но все по-прежнему молчали.

Его не поняли.

То есть кто-то о чем-то догадался, но большинство не уразумело, к чему была эта речь, куда звала и что после нее делать. Хоть и сетовал Доктор Веб на отсутствие откликов и вопросов, но не пояснил, на что откликнуться и на что ответить. Делать выбор, сказал. А как?

Поэтому молчание по-прежнему густой пустотой висело над площадью.

И Доктор Веб отступил от микрофона, ни на кого не глядя.

Окружающие тоже на него не глядели, им было совестно, что он оказался таким наивным человеком.

17

Минут за десять до этого момента, когда толпы вливались на площадь, Саня пробился к памятнику Минину и Пожарскому и попытался влезть на постамент. Это оказалось не так просто.

– Помогите! – попросил Саня проходящих мимо молодых людей.

Они, усмотрев в этом веселое безобразие, соответствующее моменту, охотно помогли, подставили руки и плечи, подтолкнули, Саня вскарабкался на постамент, а потом на памятник, залез на колено сидящего Пожарского (а может, Минина, он их не различал) и поднял руку, как стоящий Минин (или Пожарский). И стал махать рукой, крича:

– Майя! Майя!

И Майя его увидела и стала продираться к памятнику. Денис следовал за нею.

Саня спрыгнул, схватил Майю за плечи, глядел ей в глаза. Майя улыбалась.

– Как ты? – спросил Саня.

– А ты?

– Нормально.

– Я тоже.

А Денис увидел Машу, стоявшую здесь со странной улыбкой. Он подошел к ней, но Маша поманила его за памятник (как бы чтобы Кремль не видел).

– Кое-что сказать хочу.

Денис подумал, что Маша каким-то образом узнала о его мимолетном увлечении Майей, и приготовился оправдываться. Типа того, я приготовился к встрече с тобой, вот у меня организм и взыграл некстати.

Но Маша продолжала улыбаться, значит, тут что-то другое.

– Ты чего? – спросил Денис.

– Сейчас.

– Случилось что-то?

– Вот нетерпеливый какой, – оттягивала момент Маша.

А Денис взял да и догадался.

– Беременная? – спросил он.

Маше даже досадно стало – как быстро все кончилось. Но она и сама уже не могла оттягивать, поэтому кивнула:

– Да.

– Сын будет, – уверенно сказал Денис.

– Не знаю.

– Сын. Сы-ы-ын! – вдруг заорал Денис с такой силой, с такой громкостью, будто умудрился, уезжая из дома, втянуть в себя весь воздух Забайкалья, а сейчас выдохнул его. Голуби и воробьи тучами поднялись в воздух, стрелка часов на Спасской башне дрогнула от этого крика.

А Дима, лежавший на руках матери и отца, открыл глаза.

И Тамара Сергеевна еще громче, чем Денис, закричала – радостно, но так, что многим стало страшно от этого под небо взмывшего крика:

– Живой!

Я не буду тут распространяться о том, что так бывает, о летаргическом сне, кататоническом состоянии и каталепсии, о коме и тому подобном – в доказательство правдивости случившегося. Это правда уже в силу того, что было на самом деле.

Крик матери поразил всех. Кто-то знал о смерти юноши, кому-то рассказывали, кто-то сам догадался, и все, даже те, кто был по известным причинам печален в этот день, порадовались за мать, за отца, за их ожившего сына.

Родители быстро понесли его, слабо улыбающегося, прочь отсюда, к Васильевскому спуску, где стояли на дежурстве машины скорой помощи. Врачи уже бежали навстречу. Люди расступались.

– Нечего нам тут делать, – сказал на трибуне Доктор Веб.

И пошел прочь, о чем-то напряженно думая.

За ним, естественно, пошли и другие.

А потом начал оттягиваться народ и с площади. И через час никого не было, кроме двух десятков корреспондентов, передававших для своих телеканалов и радиостанций последние известия. Ник Пирсон, дорвавшийся до эфира, тараторил, в спешке окончательно забыв правила русского языка:

– Конфликт, возникавший сегодняшний день на почве гибели молодого диссидента, а также были другие погибшие и убитые по разным причинам, это конфликт, его нет в том смысле, что он не имел состояться. Он был, конечно, и останется, но я имел в виду довождение до каких-то конкретных действий. Власть продемонстрировала, что ей нечего продемонстрировать, но люди зато доказали, что они должны быть поставлены в угол главы. При этом ничьих интересов не было соблюдено и нарушено, как ожидалось всеми, кто чего-то ожидал в данной ситуации. Можно только с уверенностью сказать, что неприемлемое и непримиримое есть оттого, что неадекватное навстречается с как нерушимым, так и рушимым, и это поздно или рано. Но я всегда буду готов сказать об этом, когда будет готово, если вы будете иметь удовольствие слушать меня на наших волнах эфира, всегда с вами Ник Пирсон, до новых встреч!

Алексей Слаповский

***

[1] Кстати, могу подсказать украинским друзьям решение проблемы: к названию страны всегда прибавлять слово «республика». И все привыкнут. И не скажет уже диктор телевидения Екатерина Андреева или какая другая (но лучше все же Андреева, это будет приравнено к официальному признанию): «Президент отправился с визитом на Украину», а скажет: «Президент отправился с визитом в республику Украину». И все довольны – в том числе русский язык. (Примеч. авт.)

Content

Алексей Иванович Слаповский
Поход на Кремль. Поэма бунта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Алексей Слаповский