Деклан Хьюз

Цвет крови

Моей матери посвящается

Часть I

Хэллоуин

Мы с моста вниз сошли неторопливо,

Где он с восьмым смыкается кольцом,

И тут весь ров открылся мне с обрыва.

И я внутри увидел страшный ком

Змей, и так много разных было видно,

Что стынет кровь, чуть вспомяну о нем…

Средь этого чудовищного скопа

Нагой народ, мечась, ни уголка

Не ждал, чтоб скрыться, ни гелиотропа.

Данте. Божественная комедия. «Ад», Песнь 24[1]

Глава 1

В последний раз, когда я работал, то нашел по поручению отца шестнадцатилетнюю девочку. Она рассказала мне, что́ он с ней творил, и я позволил ей оставаться в розыске. В деле до этого я добыл для мужа доказательства неверности его жены. В ту же ночь он забил ее до смерти, затем повесился сам в супружеской спальне. Теперь я звонил человеку, которого к вечеру объявят главным подозреваемым в двух убийствах. Возможно, однажды мне попадется клиент получше классом. Когда-нибудь. Но не сегодня.

Солнце конца октября низко висело в сером утреннем небе, едва проглядывая серебром сквозь туман, нагнанный ветром с юга Сифилда. Не доезжая залива Бельвью, я резко повернул направо на узкую покатую дорожку и остановился у каменного дома, построенного в викторианском стиле, с бронзовой табличкой на стене: «Шейн Говард, стоматолог». Я открыл низкую калитку и прошел по мощеной дорожке, по сторонам которой росли рябины, чьи кроваво-оранжевые ягоды светились сквозь туман. Вороны на крыше били крыльями и стонали низкими голосами чахоточных больных. У тяжелой зеленой входной двери я оглянулся назад и вдохнул влажный воздух, пропитанный солью и запахом гниющих листьев. Этот глоток воздуха оказался для меня самым чистым вплоть до окончания дела.

Холл слабо освещался запыленной люстрой, в ней горели только две лампочки. По стенам развешаны фотографии игровых моментов регби, где фигурировали игроки в зеленой ирландской форме. У регистраторши оказались белые как снег волосы, полуночные синие глаза и обручальное кольцо с красными камнями, заставившее вспомнить о крабовой клешне. Я дал ей визитку с моим именем и указанием, чем зарабатываю на жизнь, и ее глаза расширились от волнения. Она сжала губы, с мрачным видом кивнула и взялась за телефонную трубку.

— Все в порядке, Анита. Я займусь мистером Лоу.

Говорил распухший мужчина лет сорока пяти, закованный в темно-серый костюм-тройку, обтягивавший его, как кожа быка, да к тому же выпирающий в разных местах. Крупная челюсть выдавалась, волна темных седых волос зачесана назад с блестящего жиром лба, на лице задержалось покровительственное выражение, в нем скука и самодовольство боролись за преобладание. Он склонил голову набок и изобразил узнавание. Это выражение на мгновение сделало его похожим на гигантского азиатского младенца. Я опустил глаза и заметил, что его ноги, как у большинства толстых и самодовольных людей, были маленькими.

— Я Деннис Финнеган, мистер Лоу. Юрист мистера Говарда. Могу я попросить вас уделить мне пять минут вашего времени. — Голос его звучал как масляное урчание дорогой машины.

— Мистер Говард разговаривал со мной лично, — сказал я. — Он ничего не говорил о юристе.

Финнеган снова проделал со своей физиономией эту азиатскую штуку, но на сей раз в сопровождении обильного мигания и вздохов, как будто в знак признания своеволия, безмерно наделявшего его клиента.

Я поднял руку ладонью вперед и кивнул. Финнеган сделал поворот, кивнул мне огромной головой и начал подниматься по лестнице, обнаружившейся в конце холла. Через стеклянную дверь я увидел трех пациентов, в ожидании приема сидевших вокруг стола красного дерева и листавших журналы. Я последовал за Финнеганом в небольшую темную гостиную. С потолка на шнуре свисала голая лампочка в паутине. Гостиная была заставлена стопками файлов и ящиками от фармакологов, предлагавших свои лекарства, громоздившиеся у желтых стен. Вокруг низкого стола стояли потертые диван и два кресла. Финнеган уселся на диван, я опустился в одно из скрипучих кресел. Эта старая мебель, казалось, развалится под вами, если вы пошевелитесь.

— Полагаю, мой клиент рассказал вам все, — начал Финнеган и стал ждать моего ответа. Я же ждал, когда он продолжит. Некоторое время мы просидели молча. Финнеган скрестил ноги. Носки у него были ярко-красного цвета и шелковые, а маленькие, отменно начищенные, но довольно грубые башмаки поблескивали в желтом свете. Он выжидающе поднял брови, как будто это был лишь вопрос времени и я обязательно скажу ему то, что он хочет знать. Я встал и направился к двери.

— Мистер Лоу, как я понял, мы хотели поговорить, — промолвил он, немного повысив голос.

— Я тоже так думал. Но вы же молчите.

Я открыл дверь. Финнеган на удивление быстро вскочил и замахал на меня руками. Его пухлые ручки по цвету подходили к носкам.

— Пожалуйста, сядьте, мистер Лоу, — потребовал он. — Уверяю, я не отниму у вас много времени.

Я закрыл дверь, но остался стоять. Финнеган прошел через комнату, протянул мне визитку, затем вернулся к своему креслу и печально кивнул, словно признаваясь в неправильно выбранной тактике.

— Мистер Говард сегодня не просил меня выступить посредником между им и вами.

— Кроме шуток. Готов поспорить, он также не сказал вам, зачем ему мое присутствие. Раз он не сказал, я тоже не собираюсь.

Финнеган пожевал губами, поднял очи — если не к небу, то по крайней мере к грязной желтой лампочке над его головой и сложил вместе указательные пальцы; после такого рода медитации, а может, молчаливой молитвы, он громко выдохнул через нос и заговорил:

— Мать моего клиента недавно преставилась. Она оставила большую недвижимость на нескольких акрах земли, примыкающей к Медицинскому центру Говарда. Эта собственность и окружающая ее земля в настоящий момент служат причиной разногласий между мистером Говардом и его женой.

— И между женой вашего клиента и вашей женой. Вы ведь женаты на сестре Шейна Говарда Сандре, не так ли?

Финнеган медленно и задумчиво кивнул, причем глаза его сразу исчезли в складках пухлых щек.

— Вы неплохо подготовились, мистер Лоу.

— Это Дублин, мистер Финнеган. Я просто держу глаза и уши открытыми.

— Совершенно верно, я зять мистера Говарда, но у меня нет никаких интересов — в смысле выгоды — относительно владений его матери: недвижимость и земля завещаны исключительно мистеру Говарду. Его сестра даже не упомянута в завещании.

— Тогда чего вы хотите?

— Жена моего клиента, Джессика Говард, является, как бы помягче выразиться, очень возбудимым персонажем. Если, к примеру, она узнает о частном детективе, нанятом мужем, чтобы шпионить за ней, дабы получить какие-либо сведения, которые могут быть использованы сейчас или позже против дамы в процессе определения ее законных и моральных прав…

— Ей это не понравится.

— Она может начать судебное дело, и оно в конечном счете не принесет пользы никому, кроме моих коллег-юристов. И хотя я тоже не чужд этих коллегиальных интересов, семейные связи для меня важнее. Не желаю смотреть, как уменьшается состояние моей покойной тещи в процессе споров адвокатов, а семья тем временем оказывается в самом печальном положении.

Финнеган закончил панегирик в собственную честь, пошлепав толстыми губами от наслаждения собственным красноречием, и на секунду я представил его себе в прошлые, университетские, годы, когда он купался в одобрении своих сверстников, будущих юристов и адвокатов. Он только открыл свою большую пасть, чтобы продолжить, но я его опередил. Всего начало десятого утра, я не успел позавтракать — еще одно цветастое предложение, должное продемонстрировать, сколько его отец заплатил иезуитам за образование, и я заработаю себе такую головную боль, вылечить которую сможет только джин, а для джина еще слишком рано.

— Дело касается его дочери, — перебил я.

— Эмили? — удивился Деннис Финнеган.

— Верно. Она пропала.

— И он хочет ее найти?

— Или по крайней мере об этом поговорить. Ей девятнадцать, так что есть предел, которым я ограничен, если ей не захочется, чтобы ее находили. Что я готов сделать.

— Понятно, понятно. У меня создалось впечатление… вернее, в сложившихся обстоятельствах я пришел к вполне объяснимому предположению…

— Вы решили, что он нанял меня, чтобы нарыть грязи на вашу жену.

— Я определенно предполагал нечто подобное.

— А этой грязи много?

— Давайте скажем, что я хотел бы разобраться, насколько потенциально правдивы подобные предположения, прежде чем увериться, что оперативному работнику вроде вас следует поручать дальнейшее расследование.

Все, у меня уже заболела голова. Левое веко подрагивало на манер готовой перегореть электрической лампочки. Я снова положил руку на дверную ручку и открыл дверь, не сводя взгляда с Денниса Финнегана, растянувшего губы в гримасе прощания. В свете голой лампочки, висящей прямо над ним, его большое лицо внезапно напомнило мне череп, распухший от воды и изуродованный.

— Мы с вами потолкуем еще, мистер Лоу, я не сомневаюсь, — утешил он меня.

Слова повисли в воздухе подобно эмблеме над черепом. Я сделал шаг назад, закрыл за собой дверь и спустился вниз.

Широкоплечий мужчина со светло-русыми волосами, в белом льняном халате стоял, близко наклонившись к светлой головке Аниты. Он что-то негромко урчал ей в ухо, она же отвечала ему легким, горловым смехом. Такой смех придает мужчине уверенность в своей удачливости, такой смех вам наверняка доводилось слышать в барах и на уличных углах поздно ночью. Когда кожаные каблуки моих черных ботинок коснулись кафельного пола холла, их головы отпрянули друг от друга, мужчина выпрямился в полный рост и повернулся ко мне. Примерно шесть футов три дюйма, фигура форварда в регби, кем он наверняка и являлся, и ухмылка на открытом лице.

— Мистер Говард, — сказал я, — я Эд Лоу. Мы говорили с вами по телефону.

Говард медленно кивнул и взглянул на часы.

— Вы опоздали, — заявил он, недовольно морща загорелый лоб и поднимая кустистые брови, частично прикрывавшие глаза.

— Ваш юрист решил, что ему надо поговорить со мной, — объяснил я.

— Финнеган снова здесь? — спросил Говард.

Он уставился на Аниту, она покраснела и быстро кивнула. Говард протянул мне мясистую руку.

— Что он хотел? — спросил он.

— Не знаю, — соврал я. — Не думаю, что он сам знает. Скорее всего хотел послушать звук собственного голоса.

— Очень похоже на Денниса, — согласился Говард кивая. Крупные плоскости его лица зашевелились, формируя улыбку. Затем он рассмеялся, неожиданно громко и резко, напомнив мне оживший мотор трактора. Так же внезапно, как возник, смех прекратился. Говард уставился вниз на белый и черный кафель и откашлялся. Поднял голову, наклонился над конторкой и похлопал Аниту по руке.

— Я буду в кабинете, Анита. Меня не беспокоить, — предупредил он, кивнул мне и отпер дверь, находившуюся на противоположной стороне холла, напротив приемной. Я последовал за ним. Когда я проходил мимо Аниты, она ласкала свое обручальное кольцо указательным и большим пальцами. В полумраке необработанные камни казались каплями артериальной крови.

— Миленькое кольцо, — заметил я. — И когда знаменательное событие?

— Это не обручальное кольцо, — возразила она. По акценту угадывалось, что она из Восточной Европы. Румянец расплывался по ее бледным щекам, как красное чернило по промокашке. — Это оберег. Талисман.

— От кого оберег? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Ну, знаете. Кого-нибудь. Мне его сестра подарила.

Девушка попыталась улыбнуться, но ей это плохо удалось. Опустив глаза, начала перебирать бумаги на столе. Когда я открывал дверь в кабинет, я увидел, что она снова сунула левую руку в рот и присосалась к кольцу, как ребенок к пустышке.

Шейн Говард сидел за письменным столом темного дерева, освещенным настольной лампой с зеленым абажуром. Остальная часть продолговатой комнаты тонула в темноте: на окнах висели тяжелые бархатные шторы. На стенах размещались фотографии, посвященные регби, — Говард был запасным в национальной команде регбистов, когда я еще учился в школе, и одна фотография запечатлела его мощный прорыв сквозь разлетевшихся в стороны английских форвардов. Над белым мраморным камином висел портрет красивого седого мужчины в костюме из твида, со стетоскопом на шее. Табличка внизу на позолоченной раме поясняла, что это «доктор Джон Говард, 1915–1985». На всем лежал толстый слой пыли, обивка на мебели поношена, в воздухе пахнет застарелым сигарным дымом. Стол Говарда завален бумагами и фотографиями в рамках, грязными чашками и тарелками; среди них затерялись почти пустая бутылка виски и две переполненные пепельницы. Я сел у стола напротив него и быстро покачал головой, когда его рука указала на бутылку виски. Он кивнул, откашлялся, затем вытащил из ящика стола конверт, протянул его мне и сказал:

— Моя дочь.

Эмили Говард не исполнилось и девятнадцати. Маленькая и худенькая, бледный цвет лица, большие карие глаза обведены черными тенями, полные красные губы и короткие, торчащие в разные стороны волосы, выкрашенные в ярко-красный конфетный цвет, проколотые уши, нос и язык. На ее левом бедре красовалась татуировка в виде розы, ее соски тоже были проколоты, а лобковые волосы выбриты в форме маленького сердечка и выкрашены в красный цвет. Я смог все это разглядеть, потому что на фотографиях она была голой и совокуплялась с парнем и еще одной девушкой — по большей части обычным способом, но кое-где и весьма необычным: нигде больше не увидишь, кроме таких фотографий. У другой девушки верхнюю часть лица закрывала маска, а светлые волосы перевязаны шелковым шарфом. На парне были огромные очки и черная бейсбольная кепка, так что хорошо разглядеть можно было только Эмили. Я взглянул на ее отца. Его налитые кровью глаза приковала одна из фотографий на его столе: светловолосая девочка лет шести без передних зубов грызет яблоко.

Я снова взглянул на фотографии. Во время работы в Лос-Анджелесе по меньшей мере раз в месяц меня просили найти пропавшую девушку, и почти каждый раз оказывалось, что она занимается сексом перед камерой в Сан-Фернандо-Вэлли. Во всех этих фильмах на их лицах блуждала эта особенная улыбка, которая не доходила до их злых глаз; улыбка, говорившая кому-то «а пошел ты», обычно отцу, или отчиму, или дяде — какому-то мужчине, забравшему у нее все прежде, чем она поняла, что именно у нее отбирают. И они всегда говорили одно и то же: домой они не вернутся. И если позволять толпе малознакомых людей эякулировать тебе на лицо предпочтительнее, чем вернуться домой, можно себе представить, что это был за дом. В таких случаях я возвращался и сообщал клиенту, что она не хочет его видеть, и, как правило, давал ему пленку или журнал, чтобы он мог увидеть собственными глазами, что натворил. Но он очень редко мог что-то видеть. Иногда случалось, что он просил меня получить у нее автограф.

— Вы ее найдете? — спросил Говард.

Я взглянул на него. Он не подходил по типу, если вообще можно говорить о каком-то типе, да и порно было не того свойства. Эмили Говард выглядела отстраненной, даже ироничной, как будто хотела установить дистанцию между собой и тем, что она делала; но на некоторых фотографиях в ее глазах можно было разглядеть искорку, которая вполне могла оказаться злостью.

— Откуда у вас эти снимки? — спросил я.

— Их принесли. Кто именно, я не видел. Еще была записка.

Он подтолкнул ко мне листок белой бумаги с напечатанным текстом:

«Следующая остановка — Интернет, где задница вашей дочери останется навечно, если вы не отстегнете пятьдесят штук к середине четверга. Где и когда — сообщим позже».

— Тут не сказано, что ее держат против воли, — заметил я.

— Вы что, хотите сказать, что она с ними заодно? — возмутился Говард. — Да как вы смеете?

— Но такое возможно?

— Убирайтесь из моего дома.

Говард говорил громко, но в его голосе недоставало уверенности. Он схватился большими руками за край стола.

— У нее появились новые друзья или приятели, о которых вы не знали? Она последнее время не старалась скрыть, с кем встречается и куда идет?

Говард хлопнул ладонями по столу, разбросав в разные стороны бумаги и подняв облако пыли. Посмотрел в одну сторону, затем в другую, открывая и закрывая рот, как будто пребывал в такой ярости, что боялся заговорить или же не мог сам решить, на кого ему злиться. Затем он еще раз попытался рассмеяться, но попытка не удалась. Он тяжело дышал и моргал, стараясь сдержать нечто напоминавшее слезы.

— Может, будет лучше, если вы расскажете мне все сначала? — предложил я. — Когда ваши отношения с Эмили разладились?

Говард резко повернул голову ко мне, как будто я его в чем-то обвинил, выпятил подбородок, сжал губы, глаза засверкали — приготовился к драке; затем так же быстро запал иссяк, он охотно кивнул, громко вздохнул и начал говорить низким ровным голосом, звучавшим так, как будто предназначался для особых случаев.

— В этом все дело, — начал он. — Мы всегда были очень близки, все то время, когда она училась в школе, — лучшие друзья. Более того: мне кажется, она была папочкиной маленькой принцессой, вы понимаете? Так, во всяком случае, всегда утверждала ее мать. Но мы действительно стали настоящими друзьями. Всегда ездила со мной, чтобы посмотреть, как Сифилд играет в регби. Даже на выездные матчи. Я привозил ее домой после свиданий и из клубов, вроде как являлся ее личным водителем. Затем она поступила в университет и все это прекратилось. Казалось, за один день. Не хотела меня видеть. Сначала грубила, ехидничала, потом вообще перестала разговаривать. Она всегда носила длинные волосы, а тут появилась стриженая, с торчащими вверх блондинистыми волосами. Она разбила мое сердце. Вы только взгляните на нее.

Говард взял одну из фотографий в рамке со стола и протянул мне.

— Этот снимок сделан в тот день, когда Эмили получила аттестат об окончании школы. Девочка превращалась в настоящую леди.

Я посмотрел на хорошенькую девушку с длинными белокурыми волосами, переизбытком оранжевой косметики, в претенциозном платье от модного дизайнера, с умными глазами, где явно читались скука и ранний цинизм. По всему городу из салона красоты в парикмахерскую и затем в ателье к кутюрье бродят толпы пятидесятилетних женщин, жаждущих выглядеть так, как она. По крайней мере у Эмили хватило духа с этим покончить.

— Когда она разделалась со своими волосами, мы уже не знали, чего ждать дальше — пирсинг в носу, татуировку, один Бог ведает. Она рассталась со всеми девочками, с кем дружила в школе и чьи родители наши друзья. Еще с пятого класса она встречалась с Дэвидом Брэди, великолепным регбистом, прекрасным парнем, одним из лучших фулбэков в стране, так она бросила его ради бармена в клубе, учившегося с ней в одной группе в колледже, такой тощий клоун, играет в какой-то группе. Бедняга Дэвид был просто убит. Затем она перестала возвращаться домой по ночам, иногда несколько дней подряд, и не говорила нам, где проводила время.

— Наркотики?

— Нет. Я не знаю. Может быть, алкоголь. Страдала похмельем. Много времени валялась в постели. Но ей девятнадцать, в этом возрасте половина из них страдает сонной болезнью. Но похоже, свои лекции по медицине не пропускала.

— Она занимается медициной?

Говард махнул рукой в сторону портрета над камином и криво улыбнулся.

— Она собиралась стать гордостью своего деда. Он не считал дантистов достойными уважения. Наконец-то врач в семье.

— Как давно Эмили пропала?

— Сегодня у нас среда. Я не видел ее с пятницы. Фотографии принесли вчера.

— Вы полагаете, она в этом замешана?

— Она всегда получала то, что хотела. Ни за одной девочкой не присматривали лучше, чем за ней.

— Может, ей надоело, что за ней присматривают? Может, она решила, что пришло время самой за собой присматривать?

Говард покачал головой:

— Нет… мне казалось, она на нас злится… но я никогда не думал, что она пойдет на такое. Разве что ее каким-то образом заставили.

— Почему ваша дочь злилась, мистер Говард?

— Я не знаю. Я не знаю. У нее не было никакого повода. Никакого.

Говард покачал головой, его влажные карие глаза выражали удивление тем, что дочь может не оказаться подругой на всю жизнь или в девятнадцать ей могло захотеться иметь свою собственную жизнь, а не следовать по шаблону, избранному для нее родителями.

— Вы ее найдете?

— Мистер Говард, почему вы не обратились в полицию? — спросил я.

— Потому что не хочу, чтобы об этом знало больше людей, чем необходимо. Я по собственному опыту знаю — что известно полиции, известно всем. Полагаю, я могу рассчитывать на вашу сдержанность.

Я промолчал. Моя работа заключалась в том, чтобы заставить людей рассказать мне о своих секретах, а не клясться в умении хранить эти тайны. Сдержанности тут редко находится место.

— И вообще, если я напущу на нее полицию, у меня будет мало шансов вернуть ее домой.

— Возможно, она уже слишком взрослая, чтобы папаша возвращал ее домой, — заметил я.

— Возможно, — неохотно согласился он, снова уставившись на фотографию шестилетней дочери, как будто этот ее образ навеки угнездился в его голове. — Но она никогда не будет достаточно взрослой для того, чтобы ее тиражировали в Интернете. Как дешевую шлюху.

С этим трудно было спорить.

В дверь постучали, и появилась Анита.

— Доктор Говард, в приемной вас ждут шесть пациентов. И мисс О'Келли… ну, вы знаете, какой она бывает. — До нас доносился невероятно громкий и противный женский голос, выкрикивающий что-то насчет прав потребителя и необходимости написания устава пациентов.

— Она не виновата, — проговорил Говард. — Я заставил их ждать. Спасибо, Анита. Еще одну минуту.

Регистраторша закрыла за собой дверь. Говард встал.

— Мистер Лоу, мне нужно принимать пациентов. Если у вас есть еще вопросы…

— Мне нужны номера телефонов бойфрендов Эмили и ее друзей, прошлых и нынешних. Я должен увидеть ее комнату…

— Я только что хотел сказать. Моя жена в доме. Она во всем вам поможет.

— Мне следует немедленно сообщить, как только они позвонят и что скажут. Я должен иметь номер вашего мобильного в своем, чтобы я знал, что вы звонили. И еще мне нужен чек.

Я сказал ему, сколько он должен мне заплатить, и он ответил, что я могу послать ему счет, но я возразил, что предпочитаю, чтобы мне заплатили вперед. Тогда он предложил мне сначала заплатить половину, а я поинтересовался, так ли он ведет дела в своем бизнесе, на что он возразил: это совсем другое дело, — но на данном этапе вопли мисс О'Келли достигли такой громкости, что их было слышно и через закрытую дверь. Говард выписал чек, улыбаясь при этом, как будто он считал забавной потребность маленьких людей в деньгах, и швырнул его мне, дабы я запомнил, какие мы с ним разные. Он вышел, чтобы спасать своих пациентов, и я услышал его громкий металлический смех, когда он утихомиривал мисс О'Келли. Мне же пришлось встать на колени и достать из-под стола чек, залетевший туда. И далеко не в первый раз я задумался, почему так выходит: чем богаче человек, нанимающий меня, тем неохотнее он мне платит. Возможно, они пытаются обрести контроль, который, как им кажется, они потеряли, когда рассказывали мне о себе так подробно. А может быть, они и разбогатели потому, что так тяжело расставались с деньгами.

Глава 2

Оказалось, когда, по словам Шейна Говарда, его жена ждала меня в доме, не имелось в виду, что она находится там же, где находились мы: этот дом ныне использовался только в стоматологических целях. Анита провела меня вниз через кухню с каменным полом, заставленную коробками с образцами продукции фармацевтических фирм, стопками календарей и выстиранных белых халатов, на мокрый заросший задний двор. В сгущающемся тумане я прошел еще по одной вымощенной дорожке, обсаженной рябинами, до темного зеленого мраморного пруда примерно пятнадцати футов в диаметре. Низкие бортики образовывали шестиугольник, а каждая сторона и углы были выложены зеленоватым хрусталем с красными вкраплениями величиной с детский кулак. Оранжевые и желтые листья плавали по поверхности мутной воды. В целом это сооружение выглядело красивым, мрачным и странным, напоминая мемориал без посвящения, и я задумался, в чем его назначение и какую загадку он предлагает мне решить. Затем я вспомнил, что недостатком моей работы всегда оказывалась привычка видеть загадку там, где ее не существовало; иногда пруд бывает просто прудом.

В конце сада дверь в белой стене из нетесаного камня вела в сад, где располагалось то, что Анита с придыханием назвала «особняком Говардов» (Анита также старательно избегала называть миссис Говард по имени). Особняк Говардов оказался одноэтажным домом с мансардой, построенным в форме буквы Г, с огромными, от пола до потолка, зеркальными окнами. Сад был максимально ухожен, с крошечными полянками, напоминающими стол для бильярда, и аккуратно подстриженными кустарниками. Перед домом, на мощеной площадке, стоял черный «порше», изящный, как кошка. Сад тут мягко спускался к еще одной белой стене, вдоль нее росли высокие эвкалипты. В сотне футов за стеной железнодорожные пути исчезали в туннеле, а дальше — только серая мгла, где море соединялось с горизонтом. Раздался звук, напоминающий выстрел, за ним последовали треск и шипение фейерверка, слегка развеявшего темноту, и я вспомнил, что сегодня Хэллоуин. Я нажал кнопку звонка, и мне открыла дверь Джессика Говард, проводившая меня в глубь дома, в комнату со стеклянными передней и задней стенами.

Джессика Говард, возможно, оказалась слишком уж белокурой для своего возраста, а юбка темного костюма, может быть, слишком короткой; к тому же другая женщина вряд ли надела бы туфли с такими высокими каблуками, или топ с таким глубоким вырезом, или надушилась такими чувственными духами так рано утром; впрочем, и в другое время суток тоже. Но другая женщина выглядела бы безвкусно или дешево, тогда как Джессика Говард этого удачно избежала: она выглядела смелой, прямой и беззаботной. Во всяком случае, так сначала мне показалось, но ведь я не имел придирчивого взгляда другой женщины. Пока она варила кофе, я оглядел комнату, скупо обставленную двумя длинными диванами и круглым стеклянным столом с четырьмя металлическими стульями. На стенах размещались плакаты в рамках, анонсирующие театральные представления: «Юнона и Павлин» в «Аббатстве», «Идеальный муж» в «Гейт», «Шопинг и траханье» в «Проджекте». Над камином висели две фотографии: на одной красовалась миссис Говард в старинном костюме с откровенным вырезом, а на другой — сидела голой на ковре спиной к камере, голова повернута, глаза прикрыты, на лице улыбка. Между ними висел портрет маслом дамы с копной волос и сияющим видом завоеванной невесты. Я начал понимать, куда уходит корнями хотя бы часть злости Эмили.

Джессика Говард принесла поднос с кофейником, молочником и двумя кружками и поставила на стол. Я сел рядом с ней. Она предложила сигарету, взятую мной с радостью, разлила кофе, который я предпочел черным, выпустила струю дыма в потолок и улыбнулась мне. Я поерзал на стуле и начал:

— Миссис Говард…

— Джессика. Зовите меня Джессика. Я ведь могу называть вас Эдом, верно?

Я благосклонно разрешил. Ее голубые глаза сверкнули, как будто отметив победу, и я заметил, какими они стали холодными: секс, пропитавший каждую клеточку ее тела, похоже, не коснулся души.

— Итак, Эд, мой муж умудрился сообщить вам что-либо стоящее в перерывах между ударами по столу и безумными криками?

— Он изложил ситуацию вкратце, — сказал я, положив на стол между нами фотографии и записку. Она бегло просмотрела снимки, покачала головой и глубоко вздохнула, но ее огорчение носило скорее эстетический, чем материнский характер.

— Эти волосы такая глупость, — продолжила она. — Не говоря уже о татуировке и пирсингах. У Эмили красивое тело и правильные черты лица, но, похоже, она старается себя максимально изуродовать. Но если эти фотографии появятся в Интернете, мы можем не расстраиваться, никто ее не узнает.

— Если она снова не станет загорелой южной дублинской блондинкой, — заметил я. — Может быть, она боится, что никто не сможет отличить ее от других.

— Не каждая способна выделиться из толпы, — заявила Джессика Говард. — Теперь скажите, что вам нужно от меня? Немного позднее я должна уехать, чтобы показать дом покупателям.

— А я полагал, вы актриса.

— Я тоже. Но многие с этим не согласны. Разумеется, когда театральная мода склонилась к женщинам более домашнего типа, начинаешь чувствовать себя дурой, если стараешься прилично выглядеть. И порой спать со всеми режиссерами так же скверно, как не спать ни с одним из них. Но так уж все там устроено. А продажа домов на рынке в наши дни напоминает игру, когда ловишь монетки в сумку, чего никак нельзя сказать о работе в театре.

Она улыбнулась и вернула мне фотографии своей дочери, при этом не забыв коснуться моей руки. Она облизнула губы и расширила глаза, как бы вопрошая: «Что мы будем делать дальше?» Я попытался не относить ее кокетство на свой счет, но я являлся единственным мужчиной в комнате, к тому же до сих пор еще не приложившимся к джину.

— Похоже, вы не слишком расстраиваетесь по поводу случившегося с вашей дочерью, миссис Говард, — заметил я.

Джессика Говард не то чтобы подняла глаза к небу, но что-то вроде того.

— А вы действительно знаете, что на самом деле случилось с моей дочерью? Лично я не знаю, — сказала она. — Шейн хочет по-прежнему относиться к ней как к ребенку. Черт побери, да ей уже девятнадцать. Когда мне было девятнадцать, я жила в Париже со своим дружком, у меня случился роман с женатым мужчиной, я сделала аборт, употребляла кокаин, героин и другие наркотики, я неоднократно участвовала в сексе на троих, — похвасталась она, небрежно отмахиваясь от фотографий своей дочери, как будто они представляли для нее какую-то угрозу, а мать и дочь являлись соперницами. Кто знает, может, так все и обстояло.

— И вы хотели бы всего этого для своей дочери? — спросил я. Для моих собственных ушей слова прозвучали чересчур нравоучительно, но я и хотел, чтобы она почувствовала мое отношение.

— Я бы хотела, чтобы она вышла в мир и жила. И похоже, она именно это сейчас и делает наконец.

— Ваш муж предполагает, что ее удерживают против воли и заставляют заниматься сексом перед камерой, а это похищение и изнасилование, миссис Говард.

— Ни на секунду не верю. Думаю, это просто такая придумка, чтобы вытянуть деньги у Шейна. И одновременно показать ему кукиш, продемонстрировать, что она больше не папенькина маленькая дочка. Лично я так бы сделала на ее месте.

— Зачем Эмили шантажировать вашего мужа? Ведь, как я понял, он никогда ей ни в чем не отказывал?

— Если она делала то, что он хочет. Это девиз семьи Говард: делай то, что мы хотим, и мы согласны тебя терпеть. Закон Говардов.

Она глубоко затянулась и выпустила дым вместе с глубоким вздохом недовольства.

— Они хотели, чтобы после рождения Эмили я отказалась от своей карьеры. Сандра и мамаша. Говорили, что это нечестно по отношению к ребенку и Шейну, который должен был заботиться о своем регби-клубе, организовывать стоматологическую клинику и, соответственно, нуждался в поддержке дома.

— И что вы ответили?

— Я сказала, что Шейн никогда бы не женился на какой-нибудь фрау, думающей только о детях и кухне, и у меня нет ни малейшего желания в такую фрау превращаться. Теперь, задним числом, я думаю, Шейн именно этого и хотел. Но не получил. Его мать меня ненавидела. Всегда ненавидела, а потом возненавидела еще больше. Никогда не ходила в театр, чтобы взглянуть на меня. Ни разу за двенадцать лет.

— А отец был каким-то знаменитым врачом?

Джессика Говард закатила глаза и произнесла «а-га» в два слога, как героиня какого-нибудь американского сериала.

— Доктор Джон Говард, профессор гинекологии и акушерства, директор родильного дома Ротунда, рыцарь, сенатор, советник при четырех министрах здравоохранения подряд, главное действующее лицо в родильном центре Говарда, где появляются на свет сыновья и дочери всех сильных мира сего в этой стране, и в доме для престарелых Говарда, где они отдают Богу душу. Как, достаточно он знаменит на ваш вкус?

— Вроде того.

— Приятно встретить человека, не знакомого с легендой о Говарде от строчки до строчки.

— Я двадцать лет прожил в Лос-Анджелесе.

— Ну что же, если вы не знали, каким великим человеком он был, то быстро это усвоите: его дети чтят его память так, как будто он святой. Только что свечей перед его портретами не зажигают.

— А сестра Шейна, Сандра, она что, тоже врач? Семейная традиция?

— Врач? Сандра Говард стала учительницей, — сказала Джессика, произнеся слово «учительница» как «неудачница». Голос стал глухим, подпорченный горечью и дымом. — Сандра была заместителем директора колледжа в Каслхилле. Самая молодая заместитель директора в стране; не сомневаюсь, вы об этом и в Лос-Анджелесе слышали. Ее мать считала это достижением международного масштаба. Сейчас она руководит всей этой медицинской мурой — всеми клиниками, трестами, фондами, кафедрами и так далее. Она хранительница огня Говардов.

В гавани раздался звук туманного горна, резкий и продолжительный. Джессика посмотрела в окно на мрак и поежилась. Жест вышел настолько театральным, что я едва не расхохотался, но что-то — искорка гнева или темная тень в холодных глазах — вовремя остановило меня. Я не знал, что означает эта тень, и не был уверен, что хотел бы знать, но тут явно было не до смеха. Когда она заговорила снова, голос зазвучал в абсолютно другом регистре, как будто дама решила, что ее внешний вид слишком хрупок для подобной ситуации.

— Я не являюсь беспечной матерью, и мне небезразлична безопасность моей дочери. Наоборот, именно потому, что я принимаю ее дела близко к сердцу, я хочу, чтобы она вырвалась, стала независимой. Понимаете, я не хочу, чтобы она склонялась перед Говардами.

— Вас послушать, они настоящая секта.

— Иногда я именно так думаю. Уверенность в том, что вы часть естественной элиты, что у вашей семьи есть своя миссия и вам все полагается только по причине удачного рождения, — все это очень соблазнительно. Я точно не устояла. Власть, престиж, шарм Говардов. Но они всегда стараются руководить жизнями других людей. Со мной у них не вышло. Теперь они взялись за Эмили.

— Когда вы говорите «они»…

— Ну, мамаша тоже сыграла свою роль до того, как умереть, но я говорю в основном о Шейне и Сандре — они оба поют одну и ту же песню, причем Сандра запевает. Не поймите меня неправильно. Сандра во многих отношениях замечательна, и она тоже хватила свою долю лиха: ее первый муж умер, и ей пришлось присматривать за своей ужасной матерью, не считая забот о собственном ребенке. Это дико, когда мужчина, за которого ты вышла замуж, всего лишь дублер своей сестры. Даже более чем дико.

— Итак, вы говорите, Сандра решила, что Эмили должна заняться медициной — так сказать, продолжить дело предков?

— Вы внимательно слушаете, Эд. Это редкий случай для мужчины и неслыханный для ирландца. Да, невзирая на то что сын Сандры не собирается стать врачом, этот семейный груз возложили на плечи Эмили.

— Против ее воли?

— Я так думала. Она казалась вполне довольной, но с другой стороны, она всегда такой казалась. Ей нравилось угождать; послушная дочь — такую уж она играла роль. Теперь ведь все взорвалось, не так ли? Стержень не выдержал. Мне следовало защитить ее. Я должна была оказаться рядом.

Она поникла в кресле, в одно мгновение став неуклюжей и неловкой, как подросток, измученный чувствами, бушующими в ней.

Я покачал головой:

— Мы не знаем. Может быть, ваша дочь злится и все ненавидит, как вы утверждаете. А может, она сама все это придумала. Или ее держат против воли. Нам нужно ее найти и узнать от нее самой, что же она хочет.

— Если это будет означать возвращение к отцу…

— Ей девятнадцать лет, миссис Говард, как вы верно заметили. Она имеет право идти куда захочет. Ее отец и в самом деле такой монстр?

— Нет. Разумеется, нет. Просто мне кажется, Эмили сейчас больше всего нуждается в независимости…

— И что вы имеете в виду под «возвращением к отцу»? Разве вы не вместе живете?

— Думаю, это не ваше дело. Но дам такой ответ: мы сейчас разводимся, адвокаты готовят бумаги. И это хорошо.

Выходит, Деннис Финнеган имел еще одну причину беспокоиться по поводу буйного характера Джессики Говард. Я смотрел на нее сейчас. Она говорила по мобильному телефону, чей настойчивый сигнал спас ее от дальнейших вопросов. Пока она говорила, плечи ее снова расправились, подбородок поднялся, как будто освобождение от семейных требований грело ей кровь. Она отключилась, откинула назад волосы и прикусила нижнюю губу на манер породистой кобылки на манеже.

— Работа зовет. Еще один клиент, захотевший посмотреть дом. Мне нужно бежать. Шейн может показать вам все, что нужно.

Я посмотрел на нее, не в силах скрыть свое удивление.

— В чем дело? — спросила она.

— Вы уверены, что слишком заняты, чтобы беспокоиться о вашей дочери? — произнес я. — Ваш будущий бывший муж перекинул меня вам, потому что не мог заставить клиентов ждать, теперь вы желаете уйти, потому что не хотите опаздывать на встречу.

— Это работа…

— Что там у вас, два дома на вершине холма с видом на море, которые нельзя упустить? — поинтересовался я. — Мне заплатили, чтобы я нашел вашу дочь; я должен отнестись к делу серьезно, так что было бы мило, если бы ее мать поступила так же. Может быть, вы правы, она только выпускает пар, у нее такой сейчас дикий этап, когда она хочет всех вас шокировать. Но если ее похитили, изнасиловали, унижали, издевались над ней или заперли где-то, испуганную и одинокую? И было бы славно, если бы, найдя ее, я мог с уверенностью сказать, что вы о ней беспокоились, и пообещать, что вы были бы рядом, когда она в вас будет нуждаться.

Джессика Говард покраснела от гнева и принялась орать:

— Да как вы смеете? Кто вы такой, черт возьми, если думаете, что можете говорить со мной таким образом? У меня свой собственный бизнес, мне потребовалось много времени, энергии и воли, чтобы его создать. Я чертовски много работала. И я не могу ставить его под угрозу только ради…

Она в шоке замолчала, сообразив, что́ собиралась сказать. Губы задрожали, округлившись, в глазах появился ужас, сразу стали видны все морщины, и по ним ручьем потекли слезы.

— Мне нужно посмотреть комнату Эмили, — сказал я быстро. Утомительно поспевать за резкими переменами в ее настроении. К тому же меня это сильно раздражало. Мне требовалось побольше пространства, чтобы вспомнить, что напоминало мне ее поведение.

Не переставая рыдать, она провела меня через холл к последней двери слева. Я было подумал, что она собирается сопровождать меня, и уже хотел сказать, что в этом нет необходимости, как снова зазвонил ее телефон, она взяла себя в руки, круто повернулась и направилась назад, в гостиную, легонько посмеиваясь, снова превратившись в деловую женщину.

Комната Эмили не была выкрашена в черный или алый цвет, на полу не оказалось пентаграммы, а в коробке с безделушками ложечки для кокаина; в ящике с бельем я не увидел плеток, не нашел и водки в ее письменном столе. Но было ясно, что тот, кто жил в этой комнате, находился в процессе изменения. Мебель — белая, с золотой каймой, французский антиквариат, кровать бронзовая, покрывало чистое и белое. У окна с видом на море стоял письменный стол. Вид открывался бы, вероятно, потрясающий, если можно было бы что-то увидеть сквозь все сгущающийся туман. По не слишком запыленному прямоугольнику на столе становилось ясно, что там стоял ноутбук; рядом белый телефон без определителя номера. Имелись там записи лекций и учебники по патологии, анатомии и микробиологии; никаких дневников и записных книжек; также проигрыватель и несколько компакт-дисков: Бритни, Кристина и несколько мальчиковых групп. На книжных полках среди яркой детской литературы затерялись две книги Наоми, «Вулф и Клайн» и несколько томов Эллис Миллер, психотерапевта, которая считает, что все мы дети, над которыми в той или иной форме издевались и все это вина родителей. Были там словари по мифологии и фразеологии и несколько книг о предполагаемых свойствах и возможностях применения кристаллов. Ее гардероб и ящики рассказали ту же историю, которую поведал мне ее отец. Три четверти шмоток были довольно скромными, школьными, затем вдруг возникло красное атласное платье, кожаные куртки, чулки в сеточку, туфли на высоких шпильках. В ее шкатулке для драгоценностей я нашел несколько маленьких золотых цепочек, браслетов и пару-тройку медалей за победу в соревнованиях по плаванию. На зеркале у туалетного столика висело множество готических крестов, цепей, бус и браслетов с камнями. Я взял в руки серебряный браслет, украшенный зелеными камнями с красными вкраплениями. Они напоминали уменьшенный вариант тех камней, которые я видел на бортиках садового пруда. На свету красные вкрапления напоминали вены в маленьком зеленом черепе.

Под кроватью я обнаружил великолепно сделанный кукольный домик с зубчатыми стенами, башнями и башенками. Задние двери открывались, давая возможность увидеть обычную кукольную мебель и набор игрушечных фигур. Крыша не открывалась ни с одной из сторон. Домик стоял на широкой деревянной платформе. К нему вела подъездная дорожка, по ее краям — пластмассовые деревья; с задней стороны имелся круглый пруд, края его были сделаны из склеенной гальки. Толстый слой пыли лежал на всем, как прожитые годы; нетрудно догадаться, что играли с этим домиком в последний раз очень давно.

Я просмотрел всю одежду, где имелись карманы, но не нашел ни обрывков бумаги, ни билетов на транспорт; под кроватью тоже ничего не было — никаких коробок с письмами, сувенирами или фотографиями. Я пролистал книги — ничего. Только из самой старой вывалился сухой осенний лист. Неужели Эмили забрала с собой все личное, или у нее изначально просто ничего такого не существовало? Я услышал, как Джессика зовет меня по имени. Я сделал единственное, что пришло в голову: нажал на телефоне кнопку «повтор».

После дюжины звонков мне ответил мужской голос:

— Гостиница «Вудпарк»?

Я немного подумал.

— Алло?

— У вас есть что-нибудь сегодня вечером? — спросил я.

— Вечеринка по поводу Хэллоуина с десяти до двух, конкурс музыкальных групп, билет стоит двадцать евро.

— Спасибо, — сказал я и повесил трубку. Гостиница «Вудпарк». Я подумал, что это не в духе Эмили Говард. Хотя что я о ней знаю? Не больше, чем все остальные.

В гостиной Джессика сидела за столом, сложив руки на груди, слегка наклонив голову и спрятав скрещенные ноги под стул. Она выглядела утомленной, лет на десять старше встретившей меня женщины. Своей позой она, казалось, стремилась уменьшить пространство, занимаемое ее телом, и я внезапно вспомнил, что́ она мне напоминала: перепады настроения — от сексуального эксгибиционизма до физического измождения, от ярости до безразличия, холодной объективности и слез. Она напомнила мне тех потерявшихся девушек, которых я пытался спасти от порнографов Сан-Фернандо-Вэлли, или, вернее, какими они станут через двадцать лет: глаза все еще блестящие, но жесткие, души холодные, будто умершие.

Она обрадовалась, увидев меня, и показала на листок бумаги, лежащий на столе.

— Дэвид Брэди был бойфрендом Эмили последние два года. Вот его адрес и номер мобильного телефона. И фотографии, здесь они вместе. Полный отпад: я бы точно не устояла — бедра такие, умереть можно. А сейчас она встречается с другим парнем, его зовут Джерри… черт, дальше не помню, уж извините. Он работал барменом в регби-клубе; не уверена, что он все еще там работает. Да, и группа у них называется… как иначе называют лобное место? Ну, где еще Христа распяли?

— Голгофа, — подсказал я.

— Правильно. Его группа называется «Погребальный костер Голгофы».

На ее красивом грустном лице появилась слабая улыбка.

— Можете представить, какие звуки они издают.

Она взяла книгу и зонтик и направилась вместе со мной к двери. Пока она запирала дверь, я вспомнил об Эллис Миллер и ее книгах.

— Джессика, Эмили ходила к какому-нибудь психотерапевту?

— Нет. Во всяком случае, я ни о чем таком не знаю. Но я бы не удивилась… хотя нет. Шейн не стал бы такое от меня скрывать. Нет, к психотерапевтам она не ходила.

— А вы?

Ее стройная фигура согнулась под напором начавшегося ливня. Джессика Говард криво улыбнулась мне и направилась к машине.

— Мне уже никакая терапия не поможет, Эд, — сказала она не оборачиваясь. — Я уже на другой стороне.

Она села в «порше», направила машину вниз по холму и скрылась в густом тумане.

Я пошел к своей машине. Я ездил на ядовито-зеленом «вольво». Автомобиль принадлежал еще моему отцу, и хотя мы с ним никогда не встречались, я почему-то верил, что машина помогает мне сохранить веру в его память. Кто-то оставил под «дворником» белый конверт, уже намокший от дождя. Я вытащил его, сел в машину и открыл конверт. Внутри оказалась карточка с приглашением на мессу. Имя покойного было Стивен Кейси, а поминовение было назначено на «День поминовения усопших, 1985». День этот приходился на второе ноября, через два дня. Я сунул карточку в карман пиджака. Прежде чем я получил возможность повернуть машину, мимо меня промчался черный «мерседес» шириной с дорогу. За рулем сидел Шейн Говард.

Глава 3

Томми Оуэнс завязал с выпивкой и наркотиками, потому что оказался без денег, так как не мог удержаться на работе из-за выпивки и наркотиков, которыми он увлекался, и его бывшая не разрешала ему видеться с дочкой, пока он не приведет себя в порядок. Томми давалось нелегко постоянно быть трезвым, а мне переносить трезвого Томми тоже было трудно, поскольку он неофициально возложил на меня обязанности своего спонсора. Я объяснил ему, что раз я сам бросать пить не собираюсь, это скорее всего не самая светлая идея, но он настаивал, утверждая, что если ему придется иметь дело с каким-нибудь ханжой и негодяем в восторге от себя из-за того, что бросил пить, то он запьет снова. На практике все сводилось только к тому, что я позволял Томми болтаться у меня в квартире, спать на полу и вообще чувствовать себя как дома, когда ему этого хотелось, да еще вытаскивать его из всяких мелких заварушек, в которые он постоянно попадал. Я в любом случае этим занимался. Новостью было желание Томми принимать участие в делах, над которыми я работал, обсуждать эти дела и давать мне советы. Сначала я сопротивлялся, потому что моя работа и без того была достаточно сложной и во многом зависела от инстинкта и интуиции, а вмешательство могло сильно навредить, особенно если имеешь дело с путаницей в мозгах Томми. Не говоря уже о конфиденциальности. Но его редеющие мягкие волосы и пустые попытки отрастить бороду не единственные черты, делавшие Томми похожим на старую леди: он знал всех в Сифилде, Бельвью, Каслхилле и окрестностях, а также все об этих людях. Он всегда знал это, еще с детства: кто где жил, кто жил в этом месте до нынешних обитателей, кто процветал, а кто балансировал на грани банкротства, кто чем занимался, — ему до всех было дело, кроме себя самого. Поэтому когда я обнаружил на автоответчике три послания от Томми, где он спрашивал, какие у меня дела с Шейном Говардом, я позвонил ему и обрисовал дело только в общих чертах. Я так делал всегда, потому что не мог отделаться от подозрения, что, услышав какую-нибудь смачную новость, он продаст ее в ближайшем кабаке за выпивку и грамм кокаина. Но не на этот раз. Едва он услышал имя Дэвида Брэди, он заявил мне, что я должен немедленно увидеться с ним в моем доме в Кварри-Филдс.

Хотя я в этом доме родился, я не бывал в нем такое долгое время, что теперь никак не мог привыкнуть называть его моим, несмотря на то что никто, кроме меня, не платил огромные деньги по закладной, взятой под дом моей матерью, дабы не знать нужды в старости, до которой ей не довелось дожить. Дом являлся полуотдельным, построен в пятидесятые годы и видел лучшие денечки. Я ничего не делал снаружи, чтобы привести его в порядок, разве что сломал пристроенный гараж да построил стену с калиткой по периметру. Там, где убирали бетон, вскопали землю, и я набросал туда семян травы — ничего другого не смог придумать. Я вообще до сих пор считал, что там водятся привидения. Томми ужасно разгневался и заявил, что я хочу иметь «лужайку бизнесмена величиной с гребаный бильярдный стол». Он когда-то работал на моего отца и восстановил стоявший в гараже «вольво», поэтому считал, что имеет право голоса по поводу освободившегося пространства. Он начал укладывать камни и гальку, которые воровал со своей случайной работы, сажал кусты, а между ними — вереск. У дома росли падубы, тис и кипарисы, поэтому Томми посадил такие же деревья и вдоль дорожки, добавив лавр, чтобы казалось погуще. В результате получилась симпатичная дорожка, бегущая к калитке из остроконечных черных штакетин, пропускавших свет. Он здорово поработал, и я был ему благодарен.

Внутри я всего лишь отдраил песком и покрасил полы и выкрасил потолок и стены в белый цвет. Мебели у меня имелось не много, но я купил коричневый кожаный диван, достаточно длинный, чтобы завалиться на нем спать в пьяном виде и не проснуться при этом с деформированным позвоночником. Сейчас на этом диване сидел Томми, держа в руках два пульта дистанционного управления. Я сел рядом, и он протянул мне пульт от видеомагнитофона.

— Почему ты все еще носишь обручальное кольцо, Эд? — спросил Томми.

Это был хороший вопрос, я и сам его себе задавал. Мой брак распался после того, как умерла моя дочь Лили, через несколько дней после ее второго дня рождения. Я смутно помнил, как подписывал бумаги о разводе, потому что был пьян. После ее смерти я постоянно находился в таком состоянии. Моя бывшая жена недавно связалась со мной, в первый раз после развода. Ей хотелось самой сказать мне, что она выходит замуж за мужчину, с которым встречалась еще до того, как вышла за меня замуж, и никак не могла забыть все то время, пока мы оставались женаты. Хотя я ничего об этом не знал, пока не стало слишком поздно. Она хотела, чтобы я знал, что она скоро собирается родить этому мужчине ребенка, и услышал это от нее лично, а не от кого-то еще. Я подумал, что вряд ли кто-то из тех, кто знал меня в Лос-Анджелесе, когда-либо упомянет мою жену, но, возможно, она проявила излишнюю чувствительность. Может быть, она хотела сказать, что тоже тоскует о том, что было, о том, что мы потеряли. Но вряд ли. Скорее выглядело это так, будто она собрала в кучу наше общее прошлое, нашего ребенка, нашу историю, подняла все на ладони и подожгла, причем хотела, чтобы я обязательно увидел языки пламени. Но я ничего такого не сказал. Пожелал ей удачи и повесил трубку. Я боялся не сдержаться и дать ей возможность услышать горечь в моем голосе и тоску, не покидавшую меня. Казалось, тоска никогда не исчезнет. Я все еще носил обручальное кольцо, потому что не хотел забыть языки пламени, обжигавшие меня и связывавшие с прошлым.

— Так мне не нужно от женщин палкой отбиваться, — сказал я.

Томми закатил глаза.

Я не уверен, что существуют идеальные условия, в которых следует смотреть порно, но до полудня и в трезвом состоянии точно не годится. На экране голубоглазая блондинка лет двадцати с хвостиком занималась сексом с бледным блондином примерно того же возраста или моложе на полу в чьей-то гостиной. На женщине красовалась черная бархатная маска, а на мужчине — черные очки, закрывающие пол-лица. Я посмотрел на фотографии троицы с Эмили. Похоже, в фильме выступал тот же парень. Блондинка тоже показалась знакомой. К ним присоединилась полноватая темноволосая женщина в избыточном количестве сложного нижнего белья, большую часть которого она так и не сняла. Никаких потуг на сюжет, никаких диалогов, только стоны и стенания; камера в руках оператора дрожала — он явно не отличался профессионализмом. Кроме того, отсутствовала подсветка, так что все действие происходило в полумраке.

— Томми, что с тобой случилось? — спросил я.

Я ухмыльнулся, потому что Томми всегда оставался пуританином в вопросах секса, а он быстро прокрутил диск вперед и остановился на картинке, где троица изгалялась перед зеркалом в полный рост.

— Смотри сюда, — сказал он.

Он остановил картинку. В зеркале отразилась камера и рука, державшая ее, до локтя. У мужчины на запястье висел браслет с набором выпуклых букв и цифр там, где должно находиться имя.

— Это Дэвид Брэди, — сказал Томми.

— Почему ты так решил? — спросил я. — 2ЮС2, — прочел я. — Что это значит?

— Когда Дэвид учился в Каслхилле, школа выиграла два года подряд юниорский кубок по регби, а затем и кубок в старшей лиге — тоже два раза подряд. Дэвид Брэди был единственным, кто играл во всех четырех командах.

— Регби, Томми? Скоро мы и до гольфа докатимся.

— Отвяжись. Знаешь, в гостинице «Касл» имеется прямо-таки гребаное место для поклонения этому парню.

— С каких это пор ты стал захаживать в эту гостиницу?

— Я люблю пообщаться, ты же знаешь.

Я показал Томми фотографии, и он быстро узнал тощего парня из фильма. У него имелась татуировка орла на левой лопатке.

— Обстановка тоже одинаковая — ковер, подушки, диван, — заметил Томми, кивая серьезно и задумчиво, вроде бы мы с ним напарники. Я был ему благодарен за помощь, но всему есть предел.

— Где ты это нарыл, Томми?

— Что это? — Его глаза быстро метнулись в сторону конца дивана и назад. Старый трюк.

— Это порно, которое мы смотрим. Где ты его взял?

Я встал и наклонился над ним. Увидел его зеленый рюкзак сбоку на полу у дивана. Томми не сводил с меня глаз и постукивал пальцами по подлокотнику дивана.

— Просто взял — и все, ничего особенного.

«И не думаю тебе врать» — вот что он хотел сказать своим взглядом.

— Если честно, — наконец признался он, — мне его дал Дэвид Брэди.

«Если честно». Я очень надеялся, что у него не войдет в привычку постоянно употреблять это выражение. Я двинулся к рюкзаку. Правая рука сжалась в кулак, и он выдвинул вперед левое плечо — вроде хотел сказать, что готов. Я кивнул и двинулся дальше — очень медленно, чтобы дать ему время убраться с моего пути. Он встал и отошел в сторону с видом побитой собачонки на покрасневшем лице.

В рюкзаке оказалось около двух сотен видеодисков в плотных конвертах, причем на каждом на удивление красивым почерком Томми написано: «Порно на троих». Томми отказывался встречаться со мной глазами. Я начал злиться: выключил телевизор, вытащил диск из видеомагнитофона, отсоединил систему от сети, — но это меня не успокоило.

— Томми, объяснись, пожалуйста, — попросил я.

— Да ничего особенного, приятель. Просто они у меня, вот и все.

Его акцент слышался все сильнее, скоро вообще будет ничего не разобрать.

— Ты собираешься их продавать? Почем? По десятке за штуку? Две тысячи, если ходить по домам и в подходящие пабы. Что остается тебе?

— Три четверти.

— Вранье. Скорее два евро из десяти.

— Пять. — И без того красное лицо Томми начало от гнева покрываться алыми пятнами. — Хорошо тебе говорить — тебе эти богатые суки все время платят, — сказал он.

— Верно, мне платят за работу. Это так и называется — работа.

— Тогда почему у меня нет работы? Уже три месяца не пью, не колюсь, а все еще не могу найти постоянную работу.

Что я мог сказать? Что требовалось куда более трех месяцев, чтобы убедить владельцев гаражей рискнуть и взять на работу человека, прославившегося способностью запутать все, ничего не делать вовремя и постоянно опаздывать на работу? Не говоря уже о стойком нежелании нанимать бывшего члена организованной преступной банды Халлигана…

— Ты же работаешь несколько дней в неделю на стройках.

— Ага, они ставят меня вместе с поляками и долбаными латышами и платят гроши. Я ничего не хочу сказать: они мировые ребята, — хотя я понятия не имею, чем они занимаются большую часть времени, но им легче — они ведь не секут, что их обирают. А я секу.

— Не важно, мы же с тобой договаривались: пока ты здесь живешь, никаких сомнительных дел. И так новый сержант Дейв Доннелли слишком уж часто стал сюда заглядывать. Мне не нужно никакого дерьма, Томми.

— Тут нет ничего незаконного. Это ведь не то что у меня такой бизнес, верно?

— Ходить по домам и продавать порно? Прямо как собирать деньги на церковь. Томми, где ты это взял?

Томми выглядел как напроказивший ребенок, каким он на самом деле так и не перестал быть. Мужчине за сорок это было не к лицу. Но его слова меня поразили.

— У Брока Тейлора.

— Брока Тейлора? Хозяина гостиницы «Вудпарк»?

— Угу. Удивился, верно?

Брайан Тейлор по кличке Брок (по-ирландски «барсук»), из-за натурального белого локона, резко выделявшегося в его роскошной темной шевелюре, верховодил бандой на севере города, в девяностых ограбившей три крупнейших банка в городе, не оставив никаких следов или свидетелей. И никто из членов банды не согласился давать против него показания. Он не навредил своей репутации, постоянно высылая чеки на крупные суммы в местные благотворительные организации. В конечном счете бюро по криминальным доходам конфисковало с полдюжины его домов и два кабака, потому что он не мог объяснить, каким образом ему удалось за них заплатить, хотя и стоили они в общей сложности пять миллионов. Доход Тейлора в то время состоял из восьмидесяти фунтов в неделю, которые он получал в качестве пособия. Но никому так и не удалось добраться до его банковских счетов. Он отсидел полтора года за запугивание свидетеля, затем вышел из тюрьмы, прожил несколько лет спокойно, отмывая оставшиеся наличные с помощью двух тотализаторов и парка аттракционов и наблюдая, как растет цена недвижимости, оставшейся у него. Позднее он неожиданно возник в качестве нового владельца гостиницы «Вудпарк» и зажил в доме на Фитцуильям-сквер. Он снова жертвовал на центры для бездомных и по борьбе с наркотиками, помогал больным детям и детям-инвалидам и прикормил двух журналистов, сделавших из него антигероя типа Робина Гуда с золотым сердцем, который сделал то, что сделали бы все мы, дай нам шанс: отнял часть денег у банков, обкрадывавших нас годами. В результате он стал хорошим знакомым многих именитых людей, и, поскольку от него не несло порохом, его принимали в таких местах, куда раньше бы и на порог не пустили, — например в регби-клубе в Сифилде, чья территория граничила с «Вудпарком».

Томми смотрел на меня с вызывающей улыбкой.

— Ладно, должен признаться, ты застал меня врасплох. Зачем Броку самодельное порно? — Он покачал головой, и лицо его обрело привычное выражение смеси подозрительности и беспокойства. — Мне кажется, что ему почему-то хочется достать Брэди. Я не знаю, как он это думает сделать. Он велел мне взять диски, но подождать, пока он не скажет, что можно их продавать. Сказал, что, если я продам хоть один до этого, он захочет со мной переговорить.

— Он называл Брэди по имени?

— Нет. Он говорил: некто.

— А крайний срок он указал? После которого ты можешь действовать?

— Завтра днем.

Я мог слышать, как он это говорит, но его слова сопровождались каким-то психическим эхом, как будто я слышал их много раз раньше. И я действительно слышал: не эта особая деталь, но связь, путь развития дела, когда нет ничего случайного, все составляет определенный рисунок и то, что ты разыскивал, всего лишь первый шаг на этом пути. Завтра четверг — крайний срок, когда Шейн Говард должен заплатить похитителям дочери, был назначен на полдень четверга, — и порнофильм, снятый ее бывшим дружком, должен быть выброшен на рынок как раз после полудня. Если Шейн не заплатит? Или невзирая на это?

Не простые детали, а связь.

— По его словам, одно из мест, где лучше продавать, — у колледжа в Каслфилде. Там Дэвид Брэди учился. Возможно, тут какая-то угроза подразумевается.

— И как это его угораздило с тобой связаться?

— Ты хочешь сказать, с таким лузером, как я?

— Я хочу сказать, что у Брока есть свои парни для таких дел.

— Я про это ничего не знаю. На улице, во всяком случае, он ничего не продает. Он не хочет, чтобы его сейчас связывали с такими делишками. Он же теперь член регби-клуба в Сифилде и клуба «Львы Каслхилла», а еще член комитета по сбору средств на покупку аппарата для диализа больнице Святого Антония, и все такое.

— И тебе не пришло в голову побеспокоиться, насколько это мудро — связываться с Броком Тейлором? Ты не сделал никаких выводов из того урока с Халлиганом?

— Эд, никто не знает, что задумал Брок. Я что хочу сказать? Он не торгует наркотиками, он не грабит, у него свой собственный кабак и несколько домов и квартир в окрестностях. И больше он ничем не занимается. Не похоже.

— Кроме жесткого порно. Самую малость.

— Ладно, я не знаю, почему он мне позвонил, и не думаю, что он может быть со всем этим связан. — Томми с отвращением махнул рукой в сторону телевизора и своего рюкзака с дисками. — Он сказал, что там есть какая-то сцена с малолеткой и он хочет добраться до людей, которые за этим стоят.

— Детское порно?

— Нет, не дети, подростки: тринадцать-четырнадцать.

— Возраст твоей дочери.

— Не только у меня есть дочь. Вот я и подумал: если такое происходит и Брэди в это замешан, а Брок хочет его достать — не важно, по какой причине, — но у него нет доказательств, а он хочет осрамить его на весь город, и к тому же я могу на этом немного заработать, то почему бы и нет?

Я взглянул на Томми, заливисто вравшего, по крайней мере частично, но сам он себя уверил, что говорит чистую правду и ничего, кроме правды. Вся беда была в том, что ничего не складывалось.

— Шейн Говард сказал мне, что Дэвид Брэди был одним из самых многообещающих фулбэков в стране. Он что, еще до сих пор играет в регби за Сифилд? Все лучшие игроки уже давно ушли в профессионалы, почему же он не играет за «Лейстер» или в Кельтской лиге? И зачем ему снимать жесткое порно… По-моему, если он делал снимки Эмили, тогда он участвует и в вымогательстве.

Томми взглянул на меня и пожал плечами:

— Ты же этим зарабатываешь деньги, вот и разбирайся, босс.

Если бы он ухмыльнулся, я бы закатил ему пощечину, но у него было лицо послушного и старательного подмастерья. Я собрал все диски и сложил их в пластиковый пакет.

— Надеюсь, ты мне не врал, Томми. Потому что это серьезное дело и, если ты начнешь придуриваться, я рассержусь.

— Договорились, приятель, договорились, — сказал Томми, как обычно глядя куда-то вдаль. — Дочерью клянусь, приятель, своей Наоми.

Он не отвел взгляда, и мне показалось, он понял, насколько все серьезно. К тому же я знал, как много значит для него его дочка, и я ему поверил.

Мы все делаем ошибки.

Глава 4

Дэвид Брэди жил в квартире в Сифилде, в комплексе «Вид на море». Я стоял у закрытой входной двери в комплекс, держа в одной руке ключи от машины, а другой прижимая к уху телефон и время от времени говоря «точно», «без проблем», «крайний срок понедельник», пока в вестибюле не появился низенький человеке волосами, склеенными в остроконечный гребешок, — такая прическа по непонятной мне причине стала в последнее время модной среди молодых агентов по недвижимости. Под мышкой он нес папку с описанием всех квартир. До окончания строительства «Вид на море» распродал все квартиры; теперь же, когда строительство закончилось, половину квартир снова выбросили на рынок. Первые покупатели запрашивали за них на шестьдесят-семьдесят процентов больше, чем заплатили сами. Я показал на дверь, все еще кивая телефону, и Гребешок, прыщавый и носивший коротковатые брюки тип, открыл ее и протянул мне папку. Я помахал перед ним ключами и, как очень занятой человек, направился к лифтам.

Пока лифт поднимался, я разглядывал себя в зеркальной двери. Черный костюм, белая рубашка и черные ботинки. Я также надел черное пальто. В кармане лежал черный вязаный галстук, но в последнее время в нем редко возникала необходимость. Я заимел привычку так одеваться совершенно случайно. Я сошел с самолета, прилетев из Лос-Анджелеса, в черном костюме, и авиалиния быстро потеряла весь мой багаж. Я не мог придумать, что бы еще такое купить, поэтому просто приобрел еще несколько черных костюмов. В таком прикиде я редко имел неприятности со швейцарами, метрдотелями или корпоративными пиарщиками — скорее наоборот. Я слегка выделялся, что порой тоже шло на пользу. После октября, когда не пил и проводил много времени в спортзале, то потерял несколько фунтов, глаза стали ясными, и я жаждал действия. Я уверенно улыбнулся и принял надежный и знающий вид, но ничего этого не понадобилось. Тени под глазами и впалые щеки, казалось, предвидели, что я обнаружу в квартире Дэвида Брэди. Я попытался придать моему отражению живой вид, но ничего не вышло. Я шел навестить смерть, и мое лицо догадалось об этом раньше меня.

Я постучал в дверь, оставленную, как видно, на защелке, и она открылась под напором моего кулака. Квартира находилась на восьмом этаже и выходила окнами на гавань Сифилд. Целая стеклянная стена. Если бы туман не становился таким густым, еще можно было бы увидеть дома на другой стороне гавани, но сейчас вам не дано было увидеть больше, чем Дэвиду Брэди, лежавшему на кафельном полу в своей кухне с кровяным нимбом вокруг головы и вонзенным в грудь кухонным ножом. У него имелись еще раны в животе и груди, а затылок выглядел так, будто им неоднократно ударяли по глазированному терракотовому кафелю. Я достал из кармана пальто пару хирургических перчаток и быстро осмотрел тело. Кожа Брэди все еще оставалась теплой на ощупь, даже руки еще не остыли; никаких трупных пятен или ранних признаков окоченения в районе век или челюсти. Его вполне могли прикончить десять минут назад.

Я взглянул на фотографию Эмили и ее бойфренда, которую мне дала Джессика Говард. Снимок, вероятно, сделан после матча. Брэди — торжествующий, весь красный и в грязи, в полосатой рубашке, какие носят все регбисты; Эмили, блондинистая и загорелая, с обожанием смотрит на своего принца. Мой язык, казалось, распух во рту, на голове и лбу внезапно появился пот. Я прошел к стеклянной стене, открыл дверь на балкон и вышел. Выхлопные газы смешались с соленым запахом моря, заглушая шум машин и автобусов, уныло прокричал туманный горн — печальная нота траура на фоне металлического лязга транспорта.

Я вернулся в комнату и начал обыскивать квартиру. Гостиная-кухня-столовая были совмещены в одном большом пространстве, из кухни вел маленький коридор с дверями в ванную комнату и единственную спальню. Ни один из порнофильмов здесь не снимался. На столе в гостиной стоял белый «Макинтош». Я включил его и пошел в спальню. В квартире имелось два телевизора. Тот, что в спальне, был подключен к кабельной игровой программе. Диски с играми в изобилии валялись на полу. Обнаружились плейеры и мини-стереосистема на полочке за кроватью, но никаких фото и видеокамер. Больше ничего интересного там не нашлось, разве что большое зеркало над кроватью, набор сексуальных игрушек и стопка порновидеодисков в стенном шкафу в спальне. Человек, приносящий домой плоды своего труда.

Ни один из порнофильмов не являлся самодеятельным, все диски были куплены: боевики, комедии для подростков, ужастики и спортивные фильмы. Книг в квартире не имелось вообще. Я сел перед компьютером и начал искать файлы, которые могли называться «Эмили», «Говард», «троица» или «порно». Пока занимался этим, я услышал вдалеке звук сирен. Мне попался фолдер с фотографиями Эмили, как она выглядела раньше, вот и все. Я попытался поискать файл с названием «Брайан Тейлор», затем под кличкой Брок — снова пусто. Залез в отправленную почту и посмотрел, что он посылал с приложениями, и наконец нашел. Файл назывался «эмго», и он был отправлен в качестве приложения по электронному адресу «maul@2ndphase.ie». Ни в тексте, ни в приложении не указывалось, кому почту отправили. Я нашел оригинальный файл «эмго» и открыл его. Там оказались фотографии троицы во главе с Эмили. Я быстро оглядел комнату, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Сирены взвыли в последний раз и смолкли. Я быстро выглянул с балкона. Две белые полицейские машины с синими и желтыми полосами стояли внизу. У меня практически не осталось времени. Я стер всю имеющуюся почту, затем убрал содержимое мусорной корзины, убрал файл «эмго» и выключил компьютер. Пошел в последний раз взглянуть на тело Брэди. На его рубашке были накладные карманы, но они пропитались кровью. К карманам его джинсов было легче добраться: в одном оказалась горсть мелочи, от которой не было никакой пользы, в другом — мобильный телефон, он мог пригодиться. Судя по табло сбоку от лифтов, полицейские находятся на четвертом этаже. Я решил, что их четверо, по двое в каждом лифте, еще один в форме остался в вестибюле, другой присматривает за лестницей. Я широко распахнул дверь квартиры и бросился к лестнице, как раз когда лифт миновал седьмой этаж. На восьмом и седьмом этажах полицейского не обнаружилось. Я взглянул через перила и увидел, что он поднимается на третий этаж. Я спустился на шестой и вызвал лифт. Нырнул в него, спустился на первый этаж и тут же снова поднялся вверх. Опять вышел на лестницу. Полицейский находился уже высоко надо мной — проверял верхние этажи. На цокольном этаже я сквозь маленькое оконце посмотрел в вестибюль. Женщина-полицейский в форме, со стрижеными светлыми волосами и длинными ногами, смотрела в пустой лифт. Она взглянула на дверь пожарного выхода, и я отпрянул от окошка. Мне не хотелось выходить через черный ход во двор, я не был уверен в отсутствии там охранной сигнализации. Взглянул еще раз. Двери лифта закрылись, женщина, похоже, находилась в кабине. Низко наклонив голову, я толкнул дверь, быстро прошел через вестибюль и выскочил на улицу.

Я уже некоторое время сидел на стуле в баре «Якорь», просматривая текстовые записи на мобильном телефоне Дэвида Брэди и наслаждаясь первой выпивкой за месяц. Строго говоря, мне полагалось дождаться полуночи, но поскольку я никогда раньше не влезал на место преступления и не запутывал следы, а также не крал важные вещественные доказательства, решил, что заработал выпивку пораньше. Даже в двух видах: двойное виски «Джеймисон» и бутылка пива «Гиннесс». В «Якоре», как обычно, спокойно и тихо. Здесь не подавали еду, такое даже не могло прийти в голову; мужчины мечтали и молились над своими пинтами и стаканами, как четки, теребили газеты. Молчаливый Джон, бармен, держался в стороне. Трудно его винить. В «Якорь» ходили люди, начинавшие пить в половине одиннадцатого утра; когда я не работал, то иногда был в их числе. Зачем бармену лезть в друзья к компании алкоголиков? С другой стороны, зачем работать в таком баре, как «Якорь», если не хочешь всю жизнь проводить среди пьяниц?

Я довольно быстро нашел то, что искал: 452, Пирс-авеню, Ханипарк, — вот так ясно и просто. И кстати, недалеко от регби-клуба Сифилд. Я подумал о Дэвиде Брэди, умершем в двадцать лет, прикинул, что привело его из жилищного комплекса «Вид на море» в Ханипарк, допил виски и пиво и пошел искать ответ на этот вопрос.

Ханипарк и Вудпарк — обширные владения местных богатеев на южной границе Каслхилла и Сифилда. Вудпарк берет свое начало в сороковые годы, так что многие дома были выкуплены своими жильцами, а затем проданы молодым семьям среднего класса — многие из них живут там уже третье поколение. Хотя у него до сих пор свои сложности, район уже не пользуется той ужасной репутацией, какой он славился в годы моей юности, когда слухи, что парни из Вудпарка вышли на охоту, придавали даже самому скучному вечеру ощущение опасности, что часто реализовывалось. Теперь эта честь отдается Ханипарку, выстроенному в восьмидесятые годы на просторной территории на месте развалившегося англо-ирландского «Большого дома», к югу от основного шоссе. Кто-то рассказывал мне, что они собрали сюда всех жильцов, выгнанных из своих квартир за асоциальное поведение, и весьма неподходяще назвали район Ханипарк.[2] Здесь автобусы заканчивают ходить намного раньше не только потому, что возможны нападения на водителей и грабеж, но и потому, что жители раздолбали все автобусные остановки и нападали на автобусы со всем, что попадалось под руку. В Ханипарке вы можете найти наркотики на любой вкус, но никто туда за ними не ездил, поэтому торговцам пришлось перебраться в Вудпарк, где они бродили в серых капюшонах и бейсбольных кепочках, пугая мамаш с колясками и старушек с магазинными тележками на двух колесах. Там сейчас уже не так скверно, как было, но никто не станет утверждать, что Ханипарк укротили.

Я зашел в гостиницу «Вудпарк», чтобы посмотреть, какие группы будут играть там в этот вечер. Рабочие с ближайших предприятий и оптовых складов сидели над своим супом и бутербродами. Шарики, разрисованные под тыквы, и светящиеся пластмассовые скелеты покачивались над их головами. От запаха пищи меня затошнило, захотелось еще выпита, но сначала надо было выполнить работу. Я нашел объявление относительно групп, выступающих сегодня вечером: третьей в списке значилась группа «Погребальный костер Голгофы», дружка Эмили Джерри.

Я вышел на улицу в туман и сгущающиеся сумерки Ханипарка. Двадцать лет назад каждый дом выкрасили в белый цвет, и с той поры только редкие из них перекрашивались, так что район имел слегка зловещий вид: грязный и тусклый, как бы закутанный в белое облако. Пирс-авеню оказалась длинной извилистой дорогой, крутящейся и раздваивающейся, как в лабиринте. Я два или три раза едва не заблудился, пока не взял за ориентир три группы подростков, разжигавших костры на крошечных зеленых лужайках, предназначенных городским советом для отдыха граждан, и остановился около самого большого из костров. Мальчишки оживленно прыгали вокруг него, кидались друг в друга петардами и швыряли в костер автомобильные шины, а сверху — продуктовые ящики и матрасы строителей. Пирс-авеню изгибалась подковой, причем овал приходился на дальний конец лужайки и дом 452 находился в центре пяти домов, огибавших овал. Когда я положил руку на калитку, кто-то швырнул в меня петарду, которая разорвалась в нескольких футах от меня. Я повернул голову, вздрогнув от взрыва, и услышал ехидный смех швырнувших ее мальчишек. Когда я снова повернулся к калитке, у двери дома 452 стоял низенький толстый человек с жирными темными волосами, в черном спортивном костюме и тяжелых ботинках. По обеим его сторонам стояли два парня лет по двадцать в серых куртках с капюшонами и серых же тренировочных штанах: один высокий и толстый, второй — маленький и тощий. Капюшоны начали на меня надвигаться. Создавалось впечатление, что я попал по адресу. Я всегда предпочитал не носить с собой пистолет, но сейчас подумал, что ради Ханипарка мне, возможно, стоило поступиться своими принципами. С другой стороны, эти парни не выглядели слишком устрашающими. Я открыл калитку, сунул руку в нагрудный карман и вынул удостоверение личности. Никто не потянулся за оружием, хотя мое движение можно было расценить именно таким образом.

— Полиция Сифилда, — сказал я очень громко и двинулся к ним. — Расследуется убийство Дэвида Брэди.

Два парня в капюшонах переглянулись, затем уставились на меня. Я снова повторил имя, фамилию и слово «убийство», и тогда капюшоны кивнули, развернулись и разбежались в разные стороны, перепрыгивая через стены соседних домов. Засаленный толстяк, казалось, очень бы хотел последовать их примеру, но я теперь загораживал ему дорогу. Он попятился к дому, но я успел встать между ним и дверью.

— Это ваш дом, сэр? — спросил я.

— Нет. Да. Нет, — ответил он взволнованно.

— Так как?

— Да.

— Имя?

— Шон Мун.

— Что вы можете рассказать мне об убийстве Дэвида Брэди, мистер Мун? Что вы знаете об исчезновении Эмили Говард?

Его бледно-зеленые глаза покраснели. Я ощущал исходящий из его пор запах виски, по его лицу ручьями лил пот.

— Я не знаю… я ничего не знаю.

Я услышал приглушенные звуки, доносившиеся сверху: стук по полу или тонкой стене, затем приглушенный крик.

— Они заставили меня. У меня не было выбора, — сказал Шон Мун.

Я протиснулся мимо него и направился прямиком к лестнице. Дверь во вторую спальню была закрыта, но не заперта. Я открыл дверь и увидел двух людей, дерущихся на кровати. Одной из них оказалась Эмили Говард, а вторым — тощий блондин, я уже видел его в фильме и на фотографиях, тот самый, с татуировкой орла на плече. Татуировка и сейчас четко виднелась. Он был голым до пояса, только джинсы, и больше ничего. На Эмили был надет короткий килт и черный лифчик. Несколько секунд они меня не замечали, а я не заявлял о своем присутствии. Боролись они шутя, более того — это больше походило на любовные заигрывания. Либо Эмили была сильнее его, либо он ей поддавался, но ей удалось сесть верхом ему на грудь и прижать руки над головой. В этот момент она заметила меня.

— Какого хера вам тут нужно? — спросила она.

— Меня зовут Эд Лоу, — сказал я. — Твой отец нанял меня, чтобы я тебя нашел.

Опершись одной ладонью о безволосую грудь парня, она перекинула ногу над его головой и остановилась передо мной, откинув голову и выпятив грудь. Зрачки расширились, отчего глаза казались черными, а не карими, губы так распухли, что толком не смыкались. Я чувствовал ее дыхание на своем лице.

— Ты кто, что-то вроде частного сыщика? — спросила она. В голосе ее презрение смешивалось со смехом. Я едва сам не рассмеялся. Ее смех был таким заразительным.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— Ну так ты меня нашел. Теперь отвали. Хотя нет, подожди, ты кое-что можешь передать папочке: скажи, что здесь его племянник Джонни.

Парень поморщился в ответ на произнесенные ею слова и отвернулся к окну. Эмили или не заметила, или отнеслась наплевательски. Мне не показалось, что она обдолбана — вернее, на это было похоже, но я не верил. В глазах светилась бесшабашность, замеченная еще у ее матери, но материнская холодность отсутствовала. Глаза светились страстью и юной бравадой, сквозило в них и легкое безумие.

— Вы правильно поняли, мистер Лоу. Я трахаю своего собственного кузена Джонатана. Гордость и радость тетушки Сандры. Скажите отцу, скажите матери Джонни. Пусть они сделают это частью блистательной хроники семейства Говард. Может быть, после этого они оставят нас на хер в покое.

Голос Эмили в конце ее выступления поднялся высоко, почти на грань истерики. В былые времена я бы закатил ей пощечину. Наверное, пощечина стала бы для нее встряской попроще, чем то, что я собирался сказать.

— Эмили, у меня для тебя плохие новости. Твоего бывшего бойфренда Дэвида Брэди нашли сегодня утром мертвым. Его убили.

Лицо Эмили застыло, глаза закатились. Кровь отлила от лица, она начала дрожать. Я подумал, что у нее конвульсии, поэтому протянул руку, чтобы удержать ее. Она оттолкнула ее и начала колотить меня кулаками, попадая в грудь и лицо. Я схватил обе ее руки и держал, пока она не утихомирилась, немного постояла неподвижно, дыша рывками, потом обмякла, уронила голову мне на плечо и разрыдалась. Джонатан вскочил и подошел к ней. Я протянул руку, чтобы отстранить его.

— Это ты во всем виновата, ты, хитрая шлюха, — пропади ты пропадом! — закричал он.

Глава 5

Я думал, что Джонатан успокоился, но тут завелась Эмили, и парочка вошла в раж — какое-то время только и слышалось: «ты всегда… ты никогда… твой отец… твоя мамаша… пусть эти Говарды застрелятся…»; причем Эмили явно брала верх. Надо сказать, крайне тяжело находиться в маленькой комнате с полуодетыми кузеном и кузиной, увлеченными любовной ссорой. Наконец они поутихли. Я предложил им одеться и заметил, что буду ждать внизу. Шон Мун ждал в гостиной. Я сначала осмотрел кухню: кругом коробки из-под пиццы и еды для микроволновки. По первому впечатлению, они обретались здесь довольно долго. Как я заметил, войдя в гостиную, она полностью соответствовала тому помещению, где снималось порно. А Шон Мун страстно хотел поговорить, но очень боялся, что его подслушают.

— Не волнуйся, они все еще в комнате, — шепнул я. — Что ты хочешь сказать?

— У меня никогда не было неприятностей с полицией, — ответил Мун.

— Так расскажи мне о случившемся, и, возможно, их и не будет, — заметил я.

— Они заплатили мне, чтобы я пустил их в дом.

— Кто тебе заплатил? Парни в серых капюшонах?

— Эти Рейлли. Они… я не знаю. Их папашка занимался асфальтированием в Вудпарке, но эти Рейлли — они за все хватаются. Короче, я был в гостинице «Вудпарк», и они спросили… сказали всего на несколько дней, парочка порнофильмов, и я могу смотреть и все такое. Тысяча евро.

— И кто тут побывал?

— Эти двое, что наверху, еще одна девчонка, зовут Уэнди, она в первом фильме снималась, затем Уэнди и Петра — во втором. И Рейлли.

— И Дэвид Брэди.

Мун уставился в пол. Ковер когда-то был светлым, цвета слоновой кости скорее всего — определить точно невозможно из-за разнообразных пятен и грязи, накопившихся на нем. Я бы побрезговал к нему прикоснуться, не говоря уж о том, чтобы заниматься сексом.

— Почему его убили?

— Хороший вопрос. Есть идеи?

Мун решительно потряс головой.

— У меня никогда не возникало никаких неприятностей…

— Ты уже это говорил. Но у Рейлли возникали. Они киллеры?

Снова головотрясение.

— Нет. Вот только…

— Наркотики?

— Я так думаю. Но я не…

— Знаю, ты не. Чем ты занимаешься?

— Я получаю пособие по нетрудоспособности. Грудь. Надышался газов.

Я осмотрелся. Около телевизора стопкой сложены видеодиски: «Манчестер юнайтед», «Звездные войны», «Звездный путь», «Властелин колец», множество мультфильмов. Еще игровая приставка и набор компьютерных игр. Судя по всему, основным занятием Муна являлось сидение перед телевизором.

— Ты часто бываешь в гостинице «Вудпарк»?

— Только когда показывают матч. Я ведь почти не пью. Не нравится вкус.

— А как насчет порнофильмов, Шон? Они тебе нравятся?

Он взглянул на меня из-под прыщавого лба со скрытой похотью на лице ребенка-перестарка.

— Они пообещали дать мне видеодиски. Но обманули. Думаете, дадут?

Я услышал шаги по лестнице.

— Не думаю, Шон. Не думаю.

По дороге в зубоврачебную клинику Шейна Говарда Эмили и Джонатан молчали. Кроме Аниты, там никого не оказалось. Анита сказала, что доктор позвонил днем и попросил отменить все назначения на вторую половину дня. Разумеется, с двумя пациентами ей связаться не удалось, так что ей пришлось оставаться на своем месте и разбираться с ними, когда они появились. Она не выглядела чересчур счастливой, услышав о нашедшейся Эмили, но улыбнулась и перекрестилась. Она показалась мне женщиной, которой было о чем подумать.

Я объехал бухту и по покатой дорожке добрался до особняка Говардов. «Порше» на месте не оказалось, но у Эмили имелся ключ от дома. Когда мы вошли внутрь, Эмили объявила о своем желании идти спать. Я не посчитал это удачной мыслью, о чем ей и заявил, и она снова взорвалась. Как следовало из воплей девчонки, ей плевать на то, что я думаю. Я всего лишь еще один лакей, оплаченный ее отцом, так что теперь, когда я выполнил свою работу, мне следует снова спрятаться под тот камень, откуда я выполз. Джонатан приложился к бренди — он разжился им у столика с напитками — и теперь сидел на диване и наблюдал за нами. Очень тощий, глаза красные, а выражение лица менялось от презрительного до любезного. Видимо, ситуация казалась ему очень забавной. Я удивлялся его способности увидеть смешное в произошедшем, но, очевидно, ему это удалось, потому что иногда он разражался смехом, вроде как припоминая особо смешной момент, затем его глаза сужались, а руки взлетали вверх, дабы закрыть рот, чтобы, по-видимому, не сказать что-то лишнее и не испортить игру.

— Я не уверен, что уже выполнил свою работу, — сказал я Эмили. — Мне еще нужно послушать, что ты обо всем этом расскажешь.

— А я так не считаю, — заявила она и вышла из комнаты.

Я пошел за ней по холлу.

— В таком случае мне придется позвонить в полицию и рассказать, что ты вместе со своим кузеном участвовала в порнографических съемках, причем оператором скорее всего был недавно убитый Дэвид Брэди. У меня есть фотографии и еще один фильм с участием Джонатана, и, по-моему, вы не оставляете мне другого выбора, как сдать вас им, — бросил я в ее удаляющуюся спину.

Она остановилась, но не повернулась.

— Не решен еще также такой вопрос: держали ли тебя против твоей воли или ты добровольно принимала участие в этой затее. Если верно последнее, то тебе может быть предъявлено обвинение в шантаже и вымогательстве.

— Я действительно очень устала, мистер Лоу, — произнесла она шелковым голосом испорченной папочкиной дочки.

— Я тоже не прочь отдохнуть, но поскольку нам с тобой не три года или восемьдесят, полагаю, что мы в состоянии протянуть еще часок без сна, — предложил я.

Ее плечи затряслись. Еще слезы, подумал я, но когда девчонка обернулась, она смеялась.

— Ладно, все правильно, вы не похожи на тех слизняков, которых отец обычно ко мне приставляет, — продолжила она. При этом тряхнула яркими волосами, затем взглянула на меня большими темными глазами и привычно надула губки.

— А каких слизняков к тебе обычно приставляет папаша? — спросил я, когда мы направились назад в гостиную.

— Больших экс-копов в куртках, с пивными животами. Они, предположительно, должны выглядеть незаметно, но сами подумайте, как может быть незаметным огромный толстый мужик с красной мордой в кабаке, набитом тощими студентами? Не получится.

Эмили села рядом со своим кузеном, хлопнула его ладонью по колену и повела ей дальше, по бедру. Джонатан снова закатил глаза; когда она добралась до паха, то сжала руку, а он показал ей язык. Я пошел налить себе бренди. В доме было холодно, поведение детишек раздражало, а то, что за всем этим скрывалось, беспокоило. На столике оказался «Джеймисон», и я решил выпить виски вместо бренди. Внезапно стемнело, как часто случается в туманный и влажный Хэллоуин; кажется, стало даже темнее, чем ночью.

Теперь Эмили толкала Джонатана в бок, а он ежился, гримасничал и хихикал. Я сидел напротив и ждал, когда они закончат, и через некоторое время они все-таки бросили это занятие.

— Кто предложил снять порно? — спросил я.

Последовало короткое молчание, затем Джонатан убрал руку.

— Это Дэвид Брэди придумал, — промямлил он.

Эмили ударила его так стремительно, что сначала вообще трудно было разобрать, что случилось. На ее пальцах имелось несколько колец, расцарапавших Джонатану щеку и висок. Из ранок сразу потекли тоненькие струйки крови. Джонатан вскрикнул от боли и сначала попытался отстраниться от нее, но быстро взял себя в руки и заменил гримасу боли на маску покровительственного изумления, которую он привык носить, защищаясь от нее. Так же быстро он повалил ее и схватил за горло. Она извивалась под ним на диване, дрыгая ногами в тяжелых велосипедных ботинках. Я схватил его за волосы и стащил с нее; затем поставил Эмили на ноги и схватил ее запястья одной рукой. Джонатан отшатнулся, подняв руки перед собой и нагнув голову, как часто избиваемая собака. Эмили лягала меня по ногам и тащила через комнату.

— Хватит, слышишь меня, достаточно! — крикнул я.

Лицо Эмили покраснело от гнева, губы сжались, дыхание вырывалось толчками через нос. Она наклонилась и вонзила зубы в тыльную сторону моей ладони, и мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не закатить ей пощечину. Я рукой сильно толкнул ее через комнату. Она, задыхаясь, свалилась на диван. Моя укушенная пятерня кровоточила, кровь пахла металлом и страхом.

Эмили изумленно взирала на меня.

— Никто не смеет меня толкать, — сказала она. — Никому не позволено так со мной обращаться.

— Никто не смеет кусать меня за руку, если я специально не попрошу, — ответил я. — Но дело вот в чем: если позволяешь себе впасть в буйство, будь готова к неожиданностям.

— Вы на самом деле знаете, кто я такая? — спросила Эмили Говард с презрительным выражением, приобретенным в частной школе и эксклюзивном районе южного Дублина.

— Да я даже догадаться боюсь, лапочка, — ответил я.

После этого мы некоторое время сидели молча. Джонатан допил бренди, а Эмили стучала кольцами на правой руке по кольцам на левой. Где-то на другой стороне гавани затрещал фейерверк, выбросив свои огни в сумерки. Мне стало казаться, что между мной и этими травмированными, испорченными и жестокими детьми пролегла пропасть. Я боялся задать неверный вопрос или произнести слово невпопад — это могло столкнуть их в пропасть, на краю которой они балансировали.

— Ладно, — сказал я. — Для начала: ни одного из вас никто не заставлял делать что-то против вашей воли. Я правильно понял?

— Вы хотите сказать, трахаться? — спросила Эмили с похотливой ухмылкой.

Я кивнул.

— Нет, нас не заставляли. Ведь так, Джонни?

Джонатан покачал головой, снова улыбаясь и опустив голову.

— Мы занимались этим по любви, мистер Лоу, — заявила Эмили и показала мне язык.

— Почему Дэвид Брэди снимал порнографию? С чего бы это?

— Откуда вы знаете, что это был Брэди? — спросила Эмили.

— Джонатан так сказал, — заметил я.

— Джонатан ошибся, не так ли, детка? — сказала Эмили.

Джонатан хрипло рассмеялся, фыркнув носом.

— Я часто ошибаюсь, — проворчал он капризным тоном, как будто цитировал какой-то фильм.

— К тому же в снятый фильм попало его запястье. В том фильме, что с Уэнди и Петрой, — так ведь их звали?

— Скорее Кайли и Чейси, — возразила Эмили с плохим дублинским акцентом. — Хейли и Келси.

— И на его запястье был браслет с гравировкой «2МС2». Такой имелся только у Брэди. И эти фильмы и фотографии находились в его домашнем компьютере. Итак, мы знаем, что это был он. Мы только не знаем почему.

— И они все еще там, в компьютере, где их могут найти полицейские? — внезапно забеспокоившись, спросила Эмили.

— Сначала ответь, почему снималась в этих порнофильмах у Дэвида Брэди и почему это делалось в Ханипарке.

Эмили посмотрела на Джонатана, потом в коридор, ведущий в ее спальню, затем на дверь, но скрыться ей было некуда. Она тяжело вздохнула и начала говорить:

— Еще когда с Дэвидом встречались, летом, мы прошли через эту стадию: трахались с посторонними людьми друг перед другом. Мы вроде как даже оценки друг другу ставили. А иногда приводили кого-нибудь к нему, накачивали наркотиком — немного «снежка» или еще чего-нибудь. И все это контролировали, так что утром или даже иногда посреди ночи мы вышвыривали их вон, если считали, что с нас хватит. Ну и вот мы торчали в этом регби-клубе в Сифилде в субботу, и там, как обычно, все эти потаскушки на него вешались. Только представьте: у него вставал прямо при мне, честно. Ну мы и выбрали эту маленькую со смешными волосами, ну, вы знаете, совсем белую блондинку. И мы занимались этим у Дэвида. Даже и не думали об этом потом.

— До какого времени?

— Две недели назад мне позвонил Дэвид, мы с ним разбежались уже месяц как, когда я собралась в Тринити — полностью моя инициатива. Знаете, как девчонки таскают своих парней из школы в колледж. Настоящая трагедия, верно? Так вот, он мне позвонил и выяснилось, что он вляпался по самые уши. Эта мисс с белыми волосами делала снимки на свой мобильный, а ее старик их обнаружил. И тут оказалось, что ей всего тринадцать лет и папаша — жуткий мерзавец.

— Имя знаешь?

— Наверное, Дэвид знал. Но мне не говорил. Он только сказал, что тот тип и его дочь предъявят нам обвинение, что-то вроде насилия над ребенком и всякое дерьмо про педофилов, если мы не выполним его требования. А хотел он, чтобы мы сняли этот порнофильм, а потом шантажировали моего отца, чтобы вытянуть из него бабки.

— А откуда тут взялся Джонатан?

Эмили взглянула на Джонатана и подняла брови.

— Да мы всегда быть, как говорится, близкий кузен, — объявил Джонатан, имитируя немецкий акцент. Затем свернулся калачиком, положив голову на колени Эмили.

— А Дэвид Брэди об этом знал?

— Сто пудов, — сказала Эмили. — Это он придумал втянуть Джонни. Мне с ним легче управляться.

— Чтобы не выносить сор из семья, понимайт? И я все время задавать себе уно вопрос: что бы делать Христос?

— И ты решил, что Христос бы снял порнофильм? — спросил я.

— Христос сделайт все, чтобы помочь свой кузин, — заявил Джонатан, и они оба истерически расхохотались.

У меня появилось ощущение, что я наблюдаю за парой детишек, добравшихся до бара и приложившихся к виски. Все должно было закончиться слезами. Оставалось только ждать.

— Ничего особенного в этом не было, — продолжила Эмили, все больше раздражаясь, что я не врубаюсь во весь этот юмор. — В смысле все сейчас дома что-то снимают. Я все время это делала с Дэвидом Брэйди, мы потом смотрели, затем записывали новое поверх старого. Главное, никто не должен был это видеть.

— Но это использовалось в качестве угрозы.

— Папочке? Конечно. Подумаешь, пятьдесят штук — большое дело. Для него это как пятьдесят центов. Весь этот леденец Говардов. Почему не дать и другому пососать?

— А мысль, как он расстроится, станет беспокоиться, решит, что тебя похитили и изнасиловали, будет переживать — все это тебя не волновало?

Выражение лица Эмили в одну секунду сменилось с бравады плохой девчонки ее матери на спокойную непроницаемость ее отца: она смотрела на меня так, будто я ничего не понимал, а когда она заговорила, тон стал намеренно ледяным.

— Разумеется, он расстроился. Я никогда не хотела причинять неприятности своему отцу. Вернее, не такого свойства. Но что еще я могла сделать? По-вашему, он предпочел бы, чтобы мне предъявили обвинение в растлении малолетних? Но самое главное — это никогда не должно было стать достоянием общественности.

— Хотя скорее всего уже стало. Насчет того фильма с Джонатаном?

— С мисс Уэнди и Петрой? — выдавил Джонатан, все еще полуистерично хихикая.

— У меня две сотни экземпляров; их можно продать, разнося по домам и в кабаках, — сообщил я. — Так что тому, с кем вы имели дело, нельзя доверять.

— Там Джонни в больших очках, никто его не узнает.

— Узнают все, кто видел его татуировку. Думаю, шантажист вполне может доказать родителям Джонни, что это он, ссылаясь на татуировку.

Джонатан внезапно сел прямо, отбросив все свое кривляние, уступившее место холодной ненависти, с какой он посмотрел на Эмили. Когда он повернулся ко мне, кроме холодного взгляда я удостоился еще и насмешливой ухмылки.

— Вы так думаете, мистер Лоу? Это ваше профессиональное мнение?! — воскликнул он. Его высокий голос дрожал, но в нем слышалось высокомерие избранного. Эмили попыталась его успокоить, положив руку на плечо, но он сбросил руку.

— Если моя мать… — прошипел он в сторону Эмили, затем остановился и отвернулся от нас обоих, как обиженный ребенок.

Эмили с беспокойством посмотрела ему в спину, затем повернулась ко мне.

— Так с кем же мы имеем дело? — спросила она. — Кто этот вымогатель?[3]

Скорее всего Брок Тейлор. Если Томми Оуэнс не врет. Вечно это «если».

— Я не знаю, — сказал я. — Кто-то, у кого до сих пор на руках оба фильма. Кто-то, кто пытается потрясти твоего отца, причем, возможно, одним разом он не ограничится. Кто-то, кто вполне мог убить Дэвида Брэди.

— Полицейские найдут эти фильмы в компьютере Дэвида?

— Не сразу, — заметил я.

— Значит, к нам все это не относится?

— До тех пор, пока они не отправят жесткий диск на экспертизу. Но если им не удастся по-быстрому найти подозреваемого, они обязательно это сделают. Ведь обнаружен человек, которого избили, а потом зарезали. Они сделают все, чтобы найти убийцу.

Внезапно глаза Эмили налились слезами. Она посмотрела вверх, на потолок, чтобы помешать им пролиться, но они все равно потекли по щекам.

— Избили и зарезали, — повторила она. — Господи, настоящий гребаный кошмар. Бедняга Дэвид. Поверить невозможно. В голове не укладывается.

Она долго плакала, прижав колени к груди. Всхлипы перешли в рыдания. В конце концов Джонатан слез со своего насеста и обнял ее тощими руками. Так они и сидели, обнявшись, на диване. На них было больно смотреть, но, с другой стороны, я почувствовал облегчение: они наконец проявили нормальные человеческие чувства.

Похоже, больше мне здесь делать было нечего. На визитке Денниса Финнегана чернилами был приписан его домашний телефон. Я вышел в коридор и набрал номер. Мне ответил голос с филиппинским или латиноамериканским акцентом.

— Сандру Говард, пожалуйста, — попросил я.

— Кто это звонит?

— Меня зовут Эд Лоу. Я звоню насчет сына миссис Говард и ее племянницы.

Я услышал приглушенные голоса, затем зазвучал четкий, напряженный ирландский голос.

— Мистер Лоу, это Сандра Говард.

— Я частный детектив, миссис Говард. Ваш брат нанял меня, чтобы я нашел Эмили, и я ее нашел; она здесь, в Бельвью, в доме вашей невестки. Ваш сын тоже здесь, но Шейна нет дома. Не думаю, что их сейчас следует оставлять одних.

— Никуда их не пускайте. Я приеду через несколько минут.

Минут набралось пятнадцать; детки сидели на диване, прижавшись друг к другу, и ни о чем не просили. Я ходил по холлу и курил. Послышался стук в дверь. На крыльце стояла высокая зеленоглазая женщина в куртке с капюшоном поверх рыжих волос, ее силуэт четко выделялся на фоне приближающейся зари. За ее спиной вспыхивали и трещали фейерверки, расцвечивая небо красным и на мгновение делая женщину похожей на мифическое существо — восставшего ангела с красными крыльями или святого, чей образ запечатлелся в витраже.

— Мистер Лоу? Я Сандра Говард, — представилась она.

— Они в доме, — ответил я.

Она вошла в холл и печально улыбнулась при виде Эмили и Джонатана, сидевших вместе на диване. В качестве благодарности она взяла меня за руку и вывела из дома. Мы остановились в тумане под дождем подобно последним плакальщикам на пустынном кладбище. Взорвались сразу несколько петард — звуки напоминали выстрелы. После шипящей тишины дружно залились лаем собаки; их лай и вой эхом отдавались в горах.

— Бедные собаки, — произнесла Сандра Говард. — Хэллоуин — тяжелая ночь для них.

Я кивнул.

— Деннис рассказал мне, что вы искали Эмили. Я и не догадывалась, что Шейн о ней беспокоится.

Я снова кивнул и коротко рассказал ей, где я нашел ее сына и племянницу, чем они занимались, какую роль играл Дэвид Брэди и чем все закончилось. Она выслушала все без удивления или потрясения, за исключением убийства Дэвида Брэди. Пока ждал ее реакции, я смотрел на молочного цвета кожу, морщинки от смеха вокруг зеленых глаз, полные красные губы, лоб без морщин и высокие скулы и думал, что, даже будучи расстроенной, она самая красивая женщина из встреченных мной. Возможно, я даже сразу немного в нее влюбился. Вероятно, если бы этого не случилось, мы бы добрались до правды значительно быстрее. Хотя, с другой стороны, без этого мы вообще могли до истины не докопаться.

Сандра Говард смотрела в темноту, туда, где, как она знала, находилось море, — сквозь шум поднимающегося ветра все же слышался грохот волн. Она повернулась ко мне, снова взяла меня за руку и заговорила:

— Когда Деннис сказал, что Шейн вас нанял, я весь день пыталась найти его. Он не отвечает на телефонные звонки.

— Его нет и в клинике. По словам регистраторши, он не появлялся с утра.

— Для чего конкретно он вас нанял?

— Найти его дочь. И привезти домой, если она захочет.

— Кто за этим стоит? Он не хотел, чтобы вы их остановили?

— Поскольку тот человек, который, как я понял, стоит за всем этим, имеет в своем распоряжении фотографии Эмили в составе троицы со своей тринадцатилетней дочерью, я не представляю себе, как мы можем на него воздействовать. В смысле, мы можем попытаться и повесить на него шантаж, но Эмили утверждает, что она согласилась на фильм только потому, что ее уверили, что никаких обвинений в совращении малолетних не будет, равно как и позора для нее и семьи. Здесь ничего пока не изменилось.

— Но эти фильмы все еще где-то. А это значит, что Шейна можно шантажировать.

— Так же как и вас, — заметил я. — В обоих фильмах Джонатан.

И снова ожидаемой реакции я не увидел: никакого отвращения в выражении лица, никакой дрожи, никакого разочарования, — только умный, оценивающий блеск в сверкающих зеленых глазах и кивок рыжеволосой головы, когда она приняла решение.

— Я бы тоже хотела нанять вас, мистер Лоу… если, конечно, это возможно. Я хочу, чтобы вы во всем разобрались. Если удастся забрать все фильмы, или пленки, или негативы, или что там еще — прекрасно. Если придется платить за них, я согласна. Но мы не можем позволить этой опасности постоянно грозить нам. Ни детям, ни семье Говард.

Она открыто взглянула на меня и улыбнулась, как бы извиняясь за длинную речь; я тоже улыбнулся в ответ — в основном потому, что не смог сдержать улыбку, равно как не смог не согласиться на то, о чем она просила. Я кивнул, и она пошла в дом к детям, а я остался на крыльце, чтобы выкурить сигарету. Они нормальные дети, сказал себе, немного с придурью, конечно, слишком зациклены на сексе, но в целом нормальные. Я снова повторил: нормальные дети, нормальная семья. Я пытался не слушать го́лоса в моей голове, напоминавшего мне о занятиях сексом двоюродными братом и сестрой, да еще сексом втроем, причем ни их мать, ни тетя почти не обратили на этот факт внимания. Так что убедить себя мне было довольно сложно.

Глава 6

Я проверил мобильный телефон: имелась у меня привычка постоянно его отключать. Там оказалось послание от детектива-инспектора Дейва Доннелли из полиции Сифилда, где говорилось, что ему не терпится поговорить со мной насчет моего нынешнего клиента Шейна Говарда, его дочери и ее бойфренда. Недолго музыка играла. Дейв уже завел дело. Я все еще мучился угрызениями совести из-за того, что унес вещественные доказательства из квартиры Дэвида Брэди. Когда мы в последний раз встречались, Дейв обвинил меня полушутя, что я стал частью службы по обслуживанию богатых: тем, кто носит за них чемоданы и всячески облегчает им жизнь. К тому времени он уже допил пиво, так что сделал это заявление на выходе, что было кстати, так как я не мог найти слов для ответа. Фраза «богатые тоже плачут» прозвучала бы глупо, хотя и соответствовала действительности. «Богатые платят по моим счетам» лучше отражала реальное положение вещей, хотя я не стал бы в этом признаваться. Помешал ли я расследованию убийства ради того, чтобы хоть как-то упорядочить жизнь Эмили Говард, которая сама ничуть об этом не заботилась? Возможно. Но я рискнул, потому что во мне сидела уверенность в способности добраться до правды скорее, чем полиция. Если бы я в это не верил, то был бы тем дерьмом, каким казался Дейву. И если в деле замешаны такие серьезные преступные личности, как сам Брок Тейлор и обитатели Ханипарка, я могу найти ниточки к ним быстрее, чем кто-то другой. И Дейв охотно принимал мою помощь, если в ней нуждался.

Тем не менее сейчас я стоял на вершине холма Бельвью и ждал, когда женщина, водившая «Мерседес-Бенц S 500», скажет мне, что делать. Она вышла из дома вместе с Эмили и Джонатаном; на молодых людей шок подействовал в обратном направлении: они превратились в пару перепуганных детишек, бледных и онемевших. Джонатан спрятался за наушниками, Эмили несла сумку и старую плюшевую собаку. Сандра открыла им машину, затем подошла и остановилась около меня. Она опустила капюшон, ее рыжие волосы блестели от влажного воздуха. На ней было нечто вроде монашеской сутаны, доходящей до лодыжек. Она взяла из моей руки сигарету и глубоко затянулась.

— Господи, какая грязь, — сказала она. — Мистер Лоу…

— Эд, — поправил ее я.

— Эд, я отвезу Эмили и Джонатана в Рябиновый дом, это наше семейное гнездо. Вы поедете с нами?

— Разумеется, — сказал я. — Я поеду за вами.

Она протянула мне сигарету, собираясь вернуть, но я жестом предложил ей оставить ее у себя. Она снова поймала мою руку и сжала ее прохладной ладонью. Лак с ее ногтей облез, а ногти обгрызены до мяса; на запястье она носила красно-зеленую ленту, заплетенную в косичку, и пахло от нее дымком, влажной землей и сладкими специями. Она смотрела прямо на меня, я не отводил взгляда. Мне казалось, я видел, как ее зеленые глаза изучают мои глаза, пытаются заглянуть внутрь, прочитать мои мысли, понять мои сомнения, мои подозрения, увидеть, как мало на самом деле я доверяю ей или кому-нибудь еще. Но я хотел, чтобы она поверила, что я могу доверять. Я смотрел в ее глаза и хотел доверять ей.

Господи, я верю; о, помоги мне перестать верить.

Она коснулась моего лица. Я не очень понимал, что она делает, но очень хотел, чтобы она не останавливалась. Ее согнутый палец задержался во впадине на моей щеке.

— Что-то происходит с нами, Эд. Эмили исчезает, потом этот Дэвид Брэди… Семья Говард под угрозой. Вы ведь поможете нам, не так ли?

Я кивнул. В этот момент мне казалось, что она меня заворожила и я сделаю все, о чем она меня попросит. В небе снова взорвался фейерверк, смахивающий на прожектор в темноте, и мы на мгновение застыли в его свете. Я иногда потом думал, какой настоящей она казалась в этом вертикальном свете до развала семьи, но, разумеется, мне все только пригрезилось. Великолепная сага Говардов стремительно двигалась к завершению, и не важно, сознавала она это или нет, но Сандру не просто увлекло это падение — она сама раздувала пламя, ускорявшее его.

Я следовал за огромным черным «мерседесом», чувствуя себя убогим на фоне этого величественного великолепия. Наш кортеж медленно продвигался по забитым машинами узким улочкам к югу от Каслхилла. Когда мы наконец выбрались на шоссе М-50, то набрали скорость, поскольку в этом направлении движение не было таким плотным, как в противоположном. На выезде 13 «мерседес» свернул на север и начал взбираться вверх через Сэндифорд и Килгоблин, затем по узким извилистым дорогам спустился к предгорью. Теперь мы ехали по дороге, где с одной стороны высилась каменная стена, а с другой рос кустарник и виднелось мелкое болото. На пересечении дорог обнаружилась большая железная калитка в стене, обозначавшая въезд в Рябиновый дом. Я подождал, пока калитка откроется, затем за «мерседесом» поехал по гравийной дорожке — вдоль нее росли рябины и ясени — к дому, который уже видел в миниатюре под кроватью Эмили Говард.

Рябиновый дом, выстроенный в стиле, купцу показавшемся бы викторианским и аристократичным, был сооружен из бледного гранита, с зубчатыми окнами, выходящими на залив, маленькой четырехугольной башней с флагштоком на одном конце и башней побольше с другой стороны, с покрытой шифером конической крышей. На башне с флагштоком красовался флюгер, в верхней части его прожектором высвечивалась буква Г. Другой прожектор, поменьше, освещал простой крест на пике башни.

Вестибюль представлял собой огромную белую ротонду с полукруглой лестницей из светлого дерева и коридором налево, из него можно было попасть в комнаты первого этажа; на каждом повороте висели портреты доктора Джона Говарда. Кончался коридор аркой, туда уже вошла Сандра. Арка вела в другой холл, чуть поменьше, где имелась лестница в цокольный этаж и еще в один коридор, откуда можно было попасть в задние комнаты, также увешанные портретами папаши. Кончался коридор массивными двойными дверями — они, возможно, когда-то вели в сад, а теперь в узкий коридор без окон и с потолком не выше двенадцати футов, с чисто белыми стенами без всяких портретов. Коридор вел в квадратную гостиную со стенами из зеркального стекла и без малейшего намека на показную роскошь. И коридор, и гостиную скорее всего пристроили к псевдозамку в семидесятых годах прошлого века. В большом открытом камине горел огонь, дым уходил в блестящую металлическую трубу; огонь так и звал всех подойти поближе и погреться.

Когда мы вошли в дом, появились две горничные в черно-белой форме. Сандра Говард дала короткие, четкие указания, и горничные исчезли. Вскоре они вернулись с выпивкой и холодными закусками и салатами и поставили их на длинный стол в одном конце комнаты. Внезапный спазм в животе напомнил мне, что я не ел весь день. Джонни навалился на пищу, как голодающий; я тоже, убедившись, что Эмили и Сандра в порядке, последовал его примеру. Сандра села на длинный диван. Эмили устроилась рядом и свернулась калачиком, положив голову ей на колени, прижав к себе плюшевую собаку и сунув большой палец в рот. Горничные, скорее всего филиппинки, обе крошечные, суетились вокруг, собирая верхнюю одежду, наливая воду в чашки и расставляя на столе бутылки с алкоголем и посудину со льдом, спрашивая, не нужно ли что-нибудь еще. Я ел копченую семгу и холодный ростбиф с кровью, затем салат из помидоров, авокадо и картошки, запивая все кофе, и уже приканчивал вторую бутылку «Тиски», очень крепкого польского пива, о котором мечтал весь этот месяц воздержания от алкоголя. Я уже начал понемногу снова чувствовать себя человеком. Джонни надел старушечьи очки в стальной оправе и сквозь них бросал беспокойные взгляды на мать, потом посматривал на меня, хватая воздух ртом. Наконец его мать встала и увела Эмили из комнаты, и он получил возможность поговорить со мной.

— Вы ведь не скажете, правда? — спросил он. — Не скажете маме.

— Чего не скажу? — поинтересовался я.

— Ну, об этом, вы же знаете. Порно. И об этих делах с Эмили.

У него был один из тех голосов, казалось, не полностью мутировавших, поэтому всегда пытавшихся найти нужный регистр подобно радиостанции, которая не совсем четко настроена на волну. Белесая щетина, больше похожая на пушок, и плетьми болтающиеся руки, вроде бы не совсем годившиеся ему по размеру, делали его похожим на четырнадцатилетнего подростка.

— Отец Эмили считал, что она потерялась. А твоя семья о тебе не беспокоилась?

— Я не живу с мамой. У меня комнаты в Тринити.

И старомодный акцент, свойственный Тринити.

— Сколько тебе лет, Джонни?

— Девятнадцать. Столько же, сколько и Эмили. Я получил стипендию по математике. С ней много всяких преимуществ. Я могу есть в столовой, носить академическую тогу…

— И пасти своих овец в Колледж-парке?

— Они не наградили меня этой привилегией, но если бы она у меня имелась, я бы наверняка ею воспользовался. Как только бы завел овец.

Он наполовину рассмеялся, наполовину хрюкнул. Затем взглянул на меня беспокойными глазами, сильно увеличенными мощными линзами.

— Мне сначала нужно тебе кое-что сказать. Как тебе удалось во все это вляпаться?

— Мне позвонила Эмили. Спросила, не хочу ли я быть третьим с ней и еще одной девочкой. Сказала, что все будут снимать, но я, если хочу, могу надеть маску.

— И ты сказал «без проблем»?

— Мистер Лоу, к студентам математического факультета не так уж часто обращаются с предложениями переспать вдвоем, не говоря уже о, как бы сказать, экспериментах на эту тему… Ну, предложения, которые мы получаем, вернее, какие я получаю, поступают от девушек, думающих, что я не буду слишком заинтересован в сексе. Поэтому я не мог отказаться от такого предложения.

— А предложение, исходящее от Эмили, тебя не удивило?

Джонни уставился в тарелку.

— Нет. Мы вроде как… еще смолоду… в общем, экспериментировали. Но в последние годы довольно редко. Поскольку у Эмили появились приятели. Но раньше, ну… это всегда была ее идея. Так, наверное, и должно быть, все же она девушка… Я думаю, она на мне испытывала разные штучки… прежде чем реально этим заняться.

— Что имел в виду под «смолоду»?

— Лет тринадцать, четырнадцать.

— И затем она тебя бросила. Было обидно?

— Может быть. Немного. Но мы все равно иногда продолжали… на Рождество или на семейной вечеринке… она вроде как меня… угощала.

— Значит, когда она предложила снять еще один фильм с ней, ты охотно согласился?

— Правильно.

— А вся эта история насчет ее, Дэвида Брэди и шантажа…

— Они мне только потом об этом рассказали. И мне совсем не понравилось. Ведь тот, кто это придумал, собирался заставить заплатить дядю Шейна, а это уж совсем для быдла. Но когда Эмили объяснила мне ситуацию, рассказала о том, что они влипли в эту историю с малолеткой, мне пришлось согласиться.

— Ты не находишь, что тобой воспользовались?

— Я так не думал. Но теперь, когда вспоминаю о татуировке, начинаю сомневаться.

— Откуда она у тебя?

— Я ее сделал примерно месяц назад. И это придумала Эмили. Она попросила меня пойти с ней, собиралась сделать татуировку себе, как часть ее нового облика — эти пирсинги, прическа и так далее. Ну и пока мы находились там, она уговорила меня тоже сделать татуировку. Я уверен, она вовсе не… Я уверен, она просто забавлялась.

— Я тоже в этом уверен. Но как ты думаешь, могла Эмили соврать насчет всей этой ситуации с тринадцатилетней девочкой? Может быть, она тебя просто подставила?

— Нет.

— Джонни, она сегодня целый день провела с тобой? В том доме в Ханипарке?

— Она находилась в доме, но не обязательно в одной комнате со мной. Вообще там все было странно. Этот мерзкий тип Мун и эти Рейлли, самые настоящие бандиты, но на самом деле они вели себя вполне прилично, приносили нам еду и питье и все остальное. Не создавалось впечатления, что мы все это делаем против нашей воли. Я только ждал, когда Эмили скажет, что мы можем уйти. И если честно, то при таком обилии секса мне было наплевать, когда это произойдет.

— Она присутствовала в доме, но не обязательно в одной комнате с тобой. Если ее не было в одной комнате с тобой, означает ли это, что она могла покинуть дом?

— Наверное, — сказал он, потом быстро покачал головой, снял очки и уставился на них. — Зачем ей выходить? — спросил он визгливым голосом. — Что вы подразумеваете? Что она убила Дэвида Брэди?

— Я ничего не подразумеваю. Я задаю вопросы. Такая уж у меня работа.

— Ну, я думаю, с меня хватит ваших вопросов, мистер частный детектив. Довольно грязная у вас работенка, не находите?

Опять подняли голову манеры, приобретенные в Тринити. Голос стал протяжным. Я чувствовал, как растет классовый барьер.

— В процессе моей работы мне приходится раскрывать немало грязных секретов, это точно, — возразил я.

— Значит, бесполезно просить вас не говорить маме…

— Я уже рассказал все вашей матушке. Я ведь на нее работаю, не только на вашего дядю. Знаешь, она не очень удивилась.

Джонатан резко встал, и металлический стул, на котором он сидел, с грохотом полетел на пол. Он посмотрел на меня сверху вниз, сжав губы и кулаки.

— Если вы считаете, что, повесив убийство на Эмили, поможете кому-нибудь в этой семье, вы, твою мать, сошли с ума, — почти прокричал он голосом, полным ненависти. — Но я и не жду от такого типа, как вы, способности понять семью, подобную нашей.

Поскольку Джонатан сам начал говорить о том, что у Эмили существовала возможность убить своего бывшего дружка, я несколько изумился его внезапному гневу. Когда он решительными шагами покинул комнату, из коридора вышла его мать и попыталась остановить его. Он попятился, замахал своими несоразмерными руками и бросился бежать по коридору. Громко хлопнула дверь.

Сандра Говард подняла стул Джонатана, села на него и с улыбкой на бледном лице начала смешивать джин с тоником. В темном костюме с зеленоватым отливом, юбке, доходившей до колен; ноги в черных чулках выглядели длинными и стройными.

— Подростковая симфония: слезы, и истерики, и хлопанье дверями спален. Не принимайте на свой счет, Эд.

— Думаю, его гнев направлен против меня лично.

— О чем вы говорили?

— О его отношениях с кузиной. Кроме всего остального. А где Эмили?

— Отдыхает. У нее здесь есть своя комната. У девочки начинается нервный срыв. Из города приедет врач для осмотра.

Сандра бросила на меня беспокойный взгляд. Впервые мне показалось, что она хочет что-то скрыть или защититься. Она от души приложилась к стакану и помахала зеленой бутылкой в мою сторону. Я взял ее и сам смешал себе джин с тоником. Когда Сандра снова подняла глаза, они выглядели уверенными.

— За эти годы им здорово досталось, Джонни и Эм. Я понимаю, родились в рубашке, денег достаточно для выполнения любого желания, у всех должны быть свои проблемы, но на самом деле таких проблем не должно быть.

— Почему? Объясните.

— Отец Джонни умер, когда ему было одиннадцать лет. Моим первый мужем был Ричард О'Коннор. Он был врачом и человеком, который помог мне поверить в себя, в то, что завещал отец, ведь я сама не пошла в медицину. Я чувствовала себя недостойной. Я преподавала в колледже в Каслхилле. Так, больше время проводила, но он сделал мою жизнь целенаправленной, давал мне почувствовать себя дочерью своего отца. И я взяла на себя управление Родильным центром Говарда, основала клинику Говарда и дом престарелых Говарда, собрала инвесторов, следила за стройкой. Теперь слежу, чтобы они успешно работали.

Сандра внезапно встала, выключила весь свет и поманила меня к огромному окну.

— Вы можете разглядеть сквозь туман три башни. Видите? Я надеюсь в один прекрасный день увидеть четвертую.

Три огромных световых пятна легко различались в тумане. Я взглянул на Сандру, стоявшую выпрямив спину, с царственным величием. Глаза сверкали гордостью и чем-то еще, похожим на вызов или триумф. И еще мелькнула в них какая-то тень, внезапная темнота, появившаяся ниоткуда и быстро исчезнувшая.

— По его словам, я сделала все сама, но, разумеется, это заслуга доктора Рока, как все его звали; мой муж Ричард О'Коннор — Р-О-К. Он меня вдохновил точно так же, как меня вдохновлял отец. Рок вдохновлял и Джонни… Знаете, когда Джонни исполнилось одиннадцать лет, он играл в регби, очень хорошо играл, у него были перспективы, во всяком случае, для его возраста. Но взгляните на него сейчас. Невозможно поверить, верно?

Я покачал головой.

— Рок играл, он тренировал в Сифилде и даже в школе. Я не такая, как Шейн, и не считаю регби панацеей, но иногда отец может играть такую роль в жизни ребенка, такую важную и вдохновляющую, что, когда он умирает, кажется, из мира выпустили весь воздух. Я думаю, именно так и случилось с Джонни. А Деннис познакомился с ним значительно позже. Если честно, то Джонни начал нормально общаться с Деннисом, только когда поступил в колледж. Это мы с Деннисом теперь не ладим.

— На самом деле? — спросил я. — Вы разводитесь?

— Скорее всего. По взаимному согласию. Миролюбиво. У нас просто… кончился…

Она выдохнула, улыбнулась и пожала плечами, затем взмахнула рукой в воздухе. Я улыбаться не стал.

— Вряд ли это как-то влияет на Джонатана, если вы об этом думаете, — заметила она.

— Не думал. Вы собирались рассказать мне об Эмили и ее матери.

— Эмили… Бог мой, Эмили.

Она подошла к камину и остановилась там, уставившись на огонь. Я остался у окна. Я видел, как огонь отражается в ее стакане красными и черными искрами.

— Мать Эмили Джессика… вы ведь с ней встречались?

— Да, этим утром.

— Какое она произвела на вас впечатление?

— Первое впечатление — очень, очень сексуальна, возможно, чересчур кокетлива, немного резка. Все с перебором. А потом… Я не знаю, показалось, она не совсем в себе… не совсем полноценна.

Сандра медленно дышала и смотрела на огонь.

— Неполноценна… подходящее слово. Мать Джессики умерла от рака матки, когда девочке исполнилось шесть лет. Она была единственным ребенком. Отец ее, не слишком успешный актер, много пил — такое весьма обычно для театра, — ну а после смерти жены совсем спился. И Джессика присматривала за ним: готовила завтраки, гладила одежду, следила, чтобы он не опаздывал на репетиции. Она стала его маленькой женушкой. У нее рано начались месячные, где-то в одиннадцать лет, а к двенадцати она полностью сексуально созрела. Во всяком случае, телом. И папаша обратил на это внимание. Джессика заметила его интерес к ней и начала пользоваться косметикой и наряжаться, чтобы он продолжал обращать на нее внимание. И однажды вечером, когда он ввалился домой пьяный после какой-то там пьесы, в которой он играл или не играл, она ждала его в супружеской постели… его терпеливая маленькая женушка, готовая для любви… Он пытался сопротивляться, но, видимо, алкоголь и неудачи помешали ему возражать слишком решительно.

Ее голос от волнения стал низким, сейчас он прервался. Огонь трещал и шипел. Я стоял совершенно неподвижно, как будто любое движение могло нарушить колдовство, как будто мы присутствовали на спиритическом сеансе и Сандра общалась с умершими. Она бросила быстрый взгляд на меня через плечо, и я заметил, как блестят ее глаза. Мне нечего было сказать, и, прежде чем я смог что-то придумать, она отвернулась от огня и продолжила:

— Она мне все это рассказала однажды вечером вскоре после свадьбы. Она поссорилась с Шейном по поводу секса, она всегда хотела больше, чем он, а может быть, он обвинил ее в измене: молодая любовь, все очень драматично. Она приехала сюда, мы выпили бренди, и она мне все рассказала. Как это продолжалось полтора года, пока ей не исполнилось четырнадцать. К этому времени она уже начала спать с кем попало — парнишками постарше в школе, парочкой папаш своих подружек. И ее собственный отец не выдержал позора. Попал в дурдом. Перестал там пить, но, как только он оттуда вышел, стал пить снова. Налегал на виски. А Джессика уже совсем с цепи сорвалась, ее исключили из школы, никто о ней не заботился. Была тетя со стороны матери в Клонтарфе, но она не хотела ничего о ней слышать. Затем отец умер от панкреатита, если не ошибаюсь, или печень отказала — так или иначе, с перепою, и Джессика, ей тогда минуло шестнадцать лет, осталась одна, перепуганная, в отчаянии. Ее взяли под опеку, она побывала в двух, трех, четырех приемных семьях, откуда обязательно сбегала. Наконец отчаявшийся социальный работник, отвечавший за ее дело, сообразил предложить ей стать актрисой. Она связалась с бывшими коллегами отца, продолжавшими работать. Они мучились угрызениями совести и из сентиментальности устроили ей несколько прослушиваний. Она оказалась актрисой от природы. Думаю, можно сказать, театр спас Джессике жизнь.

Сандра повернулась ко мне лицом, и я увидел отблеск огня в ее рыжих волосах и жалость в зеленых глазах.

— Но эти полтора года, Эд… она и отец, а Джессике всего двенадцать, тринадцать… одни в доме… маленькая женушка своего отца. Думаю, она так и не сдвинулась с этого места. Если верить Шейну — а я знаю, что она ему постоянно изменяла, — она не слишком любила секс, но ей нравилась приобретаемая вместе с сексом власть.

— И Эмили… — сказал я.

— И Эмили, — подтвердила она, — дочь своей матери. Эмили и Джонатан. Шейн не знает, и Джессика не знает, но я знала — думаю, я всегда знала. Джонни беспокоился о том, что я могу об этом узнать?

Я кивнул.

— Самое странное или ужасное, я никогда не считала это скверным. Я хочу сказать, детки обязательно этим займутся — в тринадцать, четырнадцать. Вы можете постараться и оттянуть этот момент, но к шестнадцати большинство из них занимаются сексом. Что вы должны делать, будучи родителем? Запретить им? Или сделать вид, что ничего не происходит? Ведь это приносит радость, верно? Если все нормально? Так что, если они экспериментируют вместе, это совсем не то, как если бы человек старшего возраста воспользовался ими.

— Мне кажется, некоторые люди посмотрели бы на их отношения косо — ведь они кузены.

— Но не брат и сестра. Здесь не может идти речи об инцесте. Запрет, наложенный на браки между двоюродными родственниками, основан на страхе, что дети в расширенных семьях от женатых кузенов могут тоже жениться друг на друге. Тогда у вас появятся проблемы.

— Сомневаюсь в таком же оптимистичном, как у вас, отношении к этому вашего брата.

— Я и сама не слишком оптимистично к этому отношусь, Эд. Я только говорю, что пороком это никогда не считала. Возможно, это характеризует меня так же, как и других. В смысле Джонни ходил к психотерапевту сразу после смерти Рока. И Эмили — кстати, этого тоже ее отец не знает — уже несколько лет посещает того же терапевта. Она пришла ко мне, я все для нее устроила. И еще я верю, что никакого клейма на них за это не должно лежать. Но я достаточно старомодна и жалею, что нашим детям все это понадобилось. Так что я далека от оптимизма.

— По словам Джессики Говард, это вы предложили Эмили изучать медицину. Как она предполагает, вас беспокоило, что некому нести знамя Говардов. И эта ноша упала на плечи Эмили.

Гневный румянец окрасил щеки Сандры, напомнив мне разлитое на белой скатерти вино.

— Никакая это не ноша. Просто удивительно, как Джессика умеет все перевернуть. Эмили хотела заняться медициной, все еще хочет, она…

Сандра спохватилась, легонько рассмеялась и скривила губы, как бы признавая, что не сдержалась, дала волю гневу.

— Извините меня, мистер Лоу. Родственницы, сами понимаете. Джессика… не из тех, с кем всегда легко общаться. Я уверена, выйти замуж и попасть в такую семью, как наша, непросто. Но ее собственное чувство неполноценности, желание постоянно находиться в центре внимания не облегчало ситуацию. Она в этом году даже не пришла на похороны моей матери. По словам Джессики, они никогда не ладили, а притворяться, потому что моя мать умерла, настоящее ханжество. Не важно, что речь шла и о матери ее мужа; ее гребаный эгоизм…

— Эмили присутствовала на похоронах?

— Разумеется. Они с бабушкой были очень близки. Но послушайте, я вовсе не хочу… я не хочу лезть так глубоко. Совсем не обязательно корни проблем Эмили нужно искать именно там…

— Я думаю, семья — главное, — подытожил я. — По моему впечатлению, Эмили ужасно зла на Говардов. За то, что существует какая-то великая традиция, эталон, которому она должна соответствовать. Ей хочется, чтобы ее оставили в покое.

Сандра кивнула.

— Ей девятнадцать, она только-только поступила в колледж, перед ней новая жизнь. Возможно, все так и должно быть. Джонни ударился в другую крайность, он обожает говорить насчет Говардов так, как будто мы настоящая империя на марше, все высшие существа. Наверное, в этом возрасте нормальнее слегка отойти от семьи.

Я несколько успокоился, выслушав ее. Конечно, шантаж никуда не делся. Но хотя бы источник неприятностей Эмили оказался не таким серьезным, каким мог бы быть.

Мы немного постояли молча. Пламя, отражаясь в темном стекле, казалось, окутывало комнату красным маревом; поленья в камине плевались и шипели. Сандра улыбнулась, и на этот раз я ответил на ее улыбку. Она подошла ко мне совсем близко, я чувствовал ее дыхание на своем лице, аромат ее терпких духов, ее неожиданное желание. Я сглотнул и сделал шаг назад. Сунув руку в карман, потрогал приглашение на мессу, найденное под «дворником» своей машины у клиники Шейна Говарда, и решил рискнуть.

— Ладно, Сандра, — произнес я. — Вы помните кого-нибудь по имени Стивен Кейси?

— Нет, — ответила она.

— Он умер в День поминовения усопших в 1985 году, — сказал я.

Ее глаза обежали комнату, вернулись ко мне, потом снова скользнули в сторону. На нее было почти больно смотреть. Сандру спас телефон. Она вышла из комнаты, чтобы ответить на звонок, а я уставился в огонь и попытался вспомнить, когда в последний раз я удивлялся, если кто-то мне врал. Я смотрел на огонь и старался вспомнить лицо моей бывшей жены. И не смог.

Глава 7

Я прошел через дверь, ведущую к передней части нового дома, остановился и выкурил сигарету. Передо мной раскинулся сад, спускающийся вниз, и дорожка из гравия, по-видимому, ведущая к шоссе. Я подивился, почему Сандра Говард не ездит к дому этой дорогой. Но поскольку я уже и так сомневался, является правдой хотя бы что-нибудь из сказанного ею мне, вопрос не показался мне заслуживающим внимания. Еще я задумался, стоит ли хвалить самого себя за то, что я поймал ее на лжи, таким образом разрушив чары, которыми она меня опутала, или расстраиваться из-за своей податливости чарам любой красивой женщины, проявляющей ко мне хоть какой-то интерес. Может быть, дело в Джессике Говард, зацепившей меня, или, возможно, в порнографических экспериментах ее дочери. Мужская похоть — упрямая и смешная болезнь; ей порой не свойственны проявления сочувствия и понимания; иногда она доводит нас до уровня психа из итальянского фильма, сидящего на дереве и орущего: «Хочу женщину!»

Я проверил свой сотовый и обнаружил, что снова звонил Дейв Доннелли. Я прошел немного по дорожке, собираясь позвонить ему, когда заметил круглый пруд в нижней части сада.

Когда я приблизился к нему, в траве засветились огни охранной сигнализации, но я успел заметить пруд. Он выглядел больше, чем пруд в саду у Шейна Говарда, и не так красиво украшен: низкая грубая гранитная стена, примерно фута три воды, песчаное дно. Никакого мрамора, хрустальных украшений, никакого ощущения мемориала. Я оглянулся назад, на дом: башни и зубчатые стены Рябинового дома возвышались над новой пристройкой и в тумане, казались призраками — будто фантомный дворец из готического романа.

Когда я вернулся в дом, в гостиной вместе с Сандрой находились Шейн Говард и Деннис Финнеган. Шейн пытался соорудить себе выпивку, в чем, похоже, не нуждался. Завидев меня, он подошел, обнял, прижав мои руки к бокам, и даже слегка приподнял. От него пахло виски и дождем.

— Вы ее нашли! Молодчага! Вы нашли мою принцессу! — проревел он. Голос хриплый, взволнованный. По виду — Шейн плакал. Он поставил меня на пол и похлопал по плечам. Я поднял руки, чтобы помешать ему снова меня поднять.

— Вы ее видели? — спросил я.

— Я заглянул, — ответил он. — Она сонная. Сандра попросила врача дать ей что-то. Лучше всего поспать и все забыть.

Шейн кивнул, как будто от трудностей его дочери так же легко избавиться, как и от похмелья, и вернулся к своей выпивке, Финнеган поднял брови и заговорщически взглянул на меня. Сандра с беспокойством переводила взгляд с одного на другого.

— Куда вы сегодня пропали, Шейн? — спросил я. — Мы весь день пытались до вас добраться.

Шейн выпятил подбородок и пожал плечами, напомнив мне скучающую обезьяну.

— Просто требовалось немного воздухом подышать, понимаете? Поговорил с вами, расстроился. Не мог усидеть на месте. Немного поездил, остановился у старого хвойного леса в Каслхилле. Телефон отключил на фиг, чтобы не ждать. Хуже всего ждать. Немного побродил по лесу. Выпил маленько, там есть такое миленькое местечко в горах. Потом включил телефон и услышал хорошие новости.

Шейн излагал все это в ленивой, протяжной манере завсегдатая регби-клуба, предполагавшей отсутствие всяких дополнительных вопросов. Может быть, именно так все и происходило. А может быть, меня купили и заплатили за мои услуги. Но я не хотел, чтобы со мной обращались как с наемной рабочей силой.

— Дело еще не закрыто, и, пока я продолжаю над ним работать, я бы желал иметь доступ к вам в любой момент. Я не хочу, чтобы вы снова вот таким образом исчезали. Вы меня слышите? — спросил я. — Разумеется, если вы хоть сколько-нибудь заботитесь о безопасности вашей дочери.

Шейн готов был взорваться, но я не дал ему такой возможности. Вместо этого я изложил ему рассказанное уже Сандре: сексуальные отношения между Эмили и Джонатаном, два порнофильма и роль в них Дэвида Брэди, угроза шантажа из-за участия в порнофильмах малолетки, ставшая причиной согласия Эмили принять участие в попытке выманить деньги у отца, неопределенность по поводу того, кто за всем этим стоит, убийство Дэвида Брэди. Подробности моего посещения квартиры Дэвида Брэди я опустил, также не упомянул о Томми Оуэнсе и Броке Тейлоре. Остальное все рассказал.

Шейн Говард вскочил, когда я повествовал о сексуальных отношениях его дочери с кузеном, руки сжались в кулаки, глаза запылали гневом. Но самое сильное впечатление на него произвело известие об убийстве Дэвида Брэди. Сандра подошла к нему, обвила руками его широкие плечи и прижала его голову к своей груди. Они вместе опустились на пол. Сандра что-то шептала на ухо своему маленькому брату и гладила его по светлым волосам. Зрелище представало жалкое и трогательное, с некоторым уклоном в гротеск. Жаль, что до сих пор не существовало четвертой башни, Психиатрической лечебницы Говарда, — тогда бы вся семейка могла дружно спуститься с холма и угнездиться там. Я осознал, что больше всего мне хочется понять эту семью, живущую в домах на холме, раскрыть ее секреты и увидеть Говардов такими, какие они есть. Как только я признался себе в этом, понял, что ничто не заставит меня сойти с этого поезда до конечной станции.

Деннис Финнеган стоял у камина в черном костюме в белую полоску и галстуке канареечного цвета, тоже в полоску. Казалось, лицо его к концу дня стало еще краснее. В руке он держал стакан с виски и напоминал клубного завсегдатая старых времен.

— Сандра сообщила мне о своем намерении нанять вас от имени семьи, — произнес он.

— Вся проблема в шантаже, и она никуда не делась с возвращением Эмили, — сказал я. — Некоторым образом отсутствие девушки никогда не представляло проблемы, поскольку оказалось добровольным. Есть вероятность, что у человека, за всем этим стоящего, имеются копии фильмов и фотографий, а их всегда можно пустить в обращение. Не говоря уже о свидетельствах и фотографических уликах, касающихся секса с малолеткой. Есть другая вероятность: этот человек пятидесятые тысячами не удовлетворится.

— Вы кого-нибудь конкретно подозреваете? — спросил Деннис Финнеган.

— Пока рано об этом говорить.

Финнеган взглянул на часы и включил телевизор, где как раз начали передавать вечерние новости. Сначала рассказали о Дэвиде Брэди и показали, как его тело везут на каталке к машине. Затем несколько минут посвятили отрывкам из старых записей матчей, где участвовала школьная команда. В этот момент Шейн Говард оторвался от сестры, направился в угол у окна, сел на пол и принялся смотреть попеременно то на ночь за окном, то вниз на пол, свесив большую голову между коленями.

— Мне нужно сегодня еще раз поговорить с Эмили, — попросил я Сандру.

— Возможно, она уже спит, — ответила она. — Доктор Хойл ей что-то дал.

— Тогда мне лучше пойти к ней сейчас, — заявил я.

Я прошел за ней по белому коридору к комнате Эмили. Сандра постучала в дверь и осторожно ее открыла. Лампа у кровати все еще горела.

— Эмили? Эмили, это Сандра. Эду Лоу необходимо поговорить с тобой снова.

Эмили застонала, заворчала, но все же согласилась:

— Ладно.

Сандра вошла, я следом. Она села на стул в углу комнаты, а я остался стоять и покачал головой. Она вопросительно посмотрела на меня, и я пожал плечами. Сандра встала и сказала:

— Эмили, я оставлю Эда здесь. Побуду за дверью.

Эмили молчала, пока Сандра не вышла из комнаты. Затем произнесла:

— Наверное, она выглядит сексуальной, но она монашка глубоко внутри. Очень глубоко в душе она монахиня. — Язык у нее слегка заплетался от валиума. — Вам нравятся сексуальные монашки, Тед?

— Эд, — поправил я. — Даже не знаю. Думаю, я таких никогда не встречал, но, с другой стороны, я никогда не искал в монахинях сексуальную привлекательность.

Эмили раздумывала над моими словами дольше, чем они того стоили. Сейчас, без макияжа, было заметно, что глаза у нее красные и опухшие, под бледной кожей проглядывали синие вены.

— Может, тогда стоит попробовать, — продолжила она. — Они с Деннисом вместе больше не живут. Может, ей нужен мужчина, чья голова не напоминает вареный окорок. Мужчина вроде вас, Тед.

— Я не собираюсь жениться.

— Как и все в этой семейке, вы не заметили?

— Мне нужно расспросить тебя еще немного о той троице с Дэвидом Брэди после вечеринки в регби-клубе, особенно о малолетней девушке. Ты знаешь, как ее зовут?

— Никаких имен, такие правила. Разумеется, в правила не входит участие в съемках несовершеннолетних.

— Вы же ее как-то называли.

— Обращались к ней «подь сюда». Так и звали.

— Какая она была? Наверняка на вид старше своего возраста. Умная, образованная, из каких слоев общества?

— Смышленая. Хитрая. Смешила нас. А акцент у нее самый средний, могла быть из каких хочешь слоев: рабочих, среднего класса, — трудно сказать. Волосы снежно-белые, перебор с макияжем, но не образина.

— А ее отец? Как это произошло? Он прямо обратился к Дэвиду Брэди или через девушку?

Эмили натянула одеяло на лицо.

— Почему бы вам не спросить у него, Тед?

— У кого «у него»?

— У Дэвида, разумеется. Спросите у него, что произошло.

Не знаю, сказывался ли валиум, или она пыталась сделать вид, что у нее слегка крыша поехала, или на самом деле она пребывала не в себе, но я понимал, что времени на выяснения у меня нет. Говарды, похоже, находились на грани срыва, и мне необходимо было действовать твердо и быстро, чтобы удержать их головы над водой. Я стащил одеяло с головы Эмили.

— Дэвид Брэди мертв. Ты это знаешь. Прекрати валять дурака и расскажи, что еще тебе известно.

Эмили поморщилась, как будто действие наркотика, шока и транквилизатора уже заканчивалось и скорбь вступала в свои права.

— Не знаю я, — заныла она. — И не знаю, о чем стало известно Дэвиду. Джерри Далтон должен знать. Он сказал Дэвиду… он являлся посредником — наверное, так бы вы определили. Он сказал Дэвиду, чем угрожать и что делать.

— Джерри Далтон… это твой новый бойфренд?

— Мой новый бойфренд? Джерри Далтон вовсе не мой… Откуда вы взяли, что он мой бойфренд?

— Твоя мать.

— Какого хера это гребаная потаскуха знает? Какое ей дело, с кем я встречаюсь? Разве что хочет потрясти своими сиськами перед ним и попытаться трахнуть его, как она трахает каждого встреченного мужика?

Из глаз Эмили текли слезы, лицо исказила гримаса горечи и печали, оно стало красным, распухшим и безобразным. Так плохо она еще в этот день не выглядела.

— Но ты знаешь Джерри Далтона?

— Он работает барменом в регби-клубе в Сифилде. И мы с ним учимся в одной группе в колледже. И еще он играет в группе металлистов. Все знают Джерри. Он на самом деле славный малый. Друг. По крайней мере я так думала, но если он спутался с кем-то, кто все это творит… Это тот парень, который замочил Дэвида Брэйда?

— Возможно.

Джессика сказала про Брэди «полный отпад, я бы точно не устояла».

— Эмили, а не могло быть каких-нибудь отношений между твоей матерью и Дэвидом Брэди?

Она отрицательно покачала головой, но не показалась мне слишком убедительной.

— Так ты поэтому с ним порвала, Эмили? Потому что он завел интрижку с твоей матерью?

— Нет, Господи… что бы там ни происходило… А я не говорю, что что-то происходило, но как бы то ни было… вся эта история с Дэвидом Брэди… мне стало всего слишком много… слишком много экстази, слишком много порно… слишком много траханья… и жадный он… о любви уже не могло быть и речи, если эта любовь вообще когда-нибудь имела место… мы просто объелись друг другом, вот и все.

Она спрятала голову в руки, и по ней, как большая волна, прокатились конвульсии. Когда волна рыданий утихла, она подняла голову и тряхнула ею, как будто сбрасывая печаль. Так отряхиваются от соленой воды собаки. Я двинулся дальше, стараясь вытащить из нее как можно больше, пока она не отключилась на ночь.

— Сандра договаривалась для тебя с психотерапевтом. Ты все еще к нему ходишь?

Эмили подозрительно взглянула на меня, потом улыбнулась:

— Хожу. Я хожу к доктору Дейву. Он говорит: «Я не доктор, и не называйте меня Дейвом».

— А как он себя называет? И где он живет?

— Дэвид Мануэль. Он принимает в своем доме в Ратгаре. Но вы зря это затеваете. Он не станет с вами разговаривать.

— Может быть, я с ним поговорю. Хорошая мысль, верно?

Я улыбнулся Эмили, но она не ответила на мою улыбку. Она сплела пальцы и крутила кольца, цепляя их камнями. Такие же камни я видел в браслете в ее комнате: зеленоватые, с красными вкраплениями; такие же украшали пруд в заднем саду дома Шейна Говарда.

— Симпатичные кольца, — заметил я. — Что это за камни?

— Кровавый камень, — ответила она.

— Кровавый камень? Странное название.

— Другое название «гелиотроп». Мне больше нравится «кровавый камень». Он из мифологии, Тед. У него есть магические свойства.

Она взглянула на меня неожиданно заблестевшими глазами. Внезапно я увидел, как она впервые использует свой ум и сообразительность. Наконец я почувствовал, что она мне ужасно нравится. Я улыбнулся ей, и она состроила гримасу, как будто смутилась, не привыкнув нравиться людям.

— Мне дала их тетя Сандра, много лет назад. Говорят — не знаю, кто именно, — что, если вы замочите кровавый камень в определенном количестве определенной воды на определенное время, облака станут кровавого цвета. Другая вещь получше. Опять же, по слухам, если сжать камень крепко-крепко, можно стать полностью невидимым.

С этими словами Эмили улеглась поудобнее и натянула одеяло на лицо, но недостаточно быстро, и я успел заметить дрожание губ, влажный блеск в глазах и бледность щек. Я остался стоять, а она высунула руку из-под одеяла, чтобы я мог увидеть кольца, и легонько, по-детски помахала мне.

«Спи спокойно, — подумал я. — Как бы скверно ни обстояли дела, тебе достается больше всех».

Я вышел из комнаты, предварительно выключив свет.

В гостиной Сандра и Шейн Говард, а также Деннис Финнеган сидели вокруг большого стола и шепотом разговаривали. Стоило мне войти, как они замолчали и подняли на меня глаза. Сандра выразила лицом ожидание, как будто ждала отчета. Я ограничился кивком. Затем достал из кармана приглашение на мессу, положил его на середину стола и спросил:

— Кто такой Стивен Кейси?

Реакция оказалась более чем впечатляющая: у Шейна отвисла челюсть, а Деннис бросил быстрый взгляд на Сандру, смотревшую в стол. Отвечать никто из них не собирался. Я положил ладони на стол и наклонился вперед. Мне не было нужды притворяться.

— Вы, друзья, напрасно мечтаете, что я могу что-то для вас сделать, — продолжил я. — Я нашел Эмили без вашей помощи. Обеспечить ей безопасность, а вашей драгоценной семейке незапятнанную репутацию — дело не из легких. Дело, подобное этому, имеет склонность освещать уголки, которые вы бы предпочли навсегда оставить в темноте. Но если вы решили хранить все ваши секреты, то учтите, что рискуете подвергнуться шантажу, а Эмили может даже попасть в тюрьму. Когда решите, дайте мне знать; у меня нет времени здесь зря болтаться, как, впрочем, и у наших добрых друзей, полицейских.

Глава 8

Я уже почти прошел через белую ротонду Рябинового дома, когда меня догнала Сандра. Она схватила меня за рукав и развернула. Я стряхнул ее руку. Она посмотрела на меня так, будто я закатил ей пощечину.

— Кто дал вам право так с нами разговаривать? Что вы, черт побери, о себе думаете? — простонала она и подняла руку, чтобы ударить меня. Но я схватил ее за запястье.

— Я полагал, вам можно доверять, — возразил я. — Не люблю, когда мне врут.

Я отпустил ее руку, она протянула ее и положила мне на голову. Ее глаза расширились, губы приоткрылись, от нее пахло соленой землей и пряностями. Я почувствовал бурление крови в моей груди, в моем горле, и мы целовались, ее руки запутались в моих волосах, губы прижимались к моим губам, мой язык ощущал ее язык. Она положила мою руку себе на грудь, а своей провела у меня между ногами; мы сдирали с себя одежду, кусали губы друг друга.

— Пошли, — проговорила Сандра. Возможно, она имела в виду комнату, но мы не ушли дальше лестницы — она повернулась на широкой ступеньке, толкнула меня вниз и опустилась на меня со стоном. Так мы и трахались под портретом доктора Джона Говарда, и наши крики отзывались эхом подобно воспоминаниям, а когда мы кончили, ее глаза стали влажными.

— Что это было? — спросил я.

Она покачала головой, прижала палец к моим губам и улыбнулась.

— Мне очень жаль, Эд. Мне очень жаль, что Шейн втянул тебя в это дело. Втащил тебя сюда.

Она больше ничего не сказала. Мы привели себя в порядок и остались стоять в холле, стараясь не встречаться глазами. Во рту у меня остался металлический вкус. Я провел костяшками пальцев по губам и увидел на них кровь. Сандра засмеялась и последовала моему примеру. Это был секс, о котором мечтаешь всю жизнь и старательно стараешься избежать, секс того типа, о каком ты почти всегда сожалеешь, но он заставляет чувствовать себя живым. Где-то в конце холла послышался звук, как будто кто-то приближался, но когда никто не появился, я решил, что скорее всего кто-то подсматривал, а теперь ускользнул.

Сандра вышла со мной к машине. Туман слегка рассеялся, во всяком случае, достаточно, чтобы оказались видны костры к югу, ближе к горам; ночь наполнилась дымом. Сандра прислонилась к машине.

— Тебе совсем не нужно знать все, Эд, — предостерегла она. — Случившееся двадцать лет назад может не иметь к сегодняшнему дню никакого отношения.

— Ты считала это важным в отношении Джессики, а также в отношении Джонатана и доктора Рока.

— И мы должны все тебе рассказать и позволить самому решать, что важно, а что нет?

— Точно, — промолвил я улыбаясь, потому что она тоже улыбалась. Эти улыбки были фальшивыми, как маски.

— И кто же ты тогда? Скорее святой отец, чем детектив.

— Называй как хочешь, — сказал я. — Я все равно все разузнаю. То, что случилось здесь, началось не на прошлой неделе и не прекратится к завтрашнему утру. Вы только можете замедлить процесс. Как только он начнется, вам его не остановить. Если вы не хотите пожертвовать Эмили и Джонатаном. Потому что именно они страдают от вашего молчания.

На этот раз я позволил ей дать мне пощечину. Сандра Говард закатила мне ее от души. Она смотрела на меня, дрожа и сдерживая слезы, затем повернулась, поднялась по ступенькам, вошла в бледный гранитный дворец и закрыла за собой огромные двери Рябинового дома.

Через справочное бюро я узнал телефон Дэвида Мануэля и по пути в Вудпарк позвонил ему. Ответила его жена; ей, видно, совсем не хотелось звать мужа — я слышал смех и разговоры в комнате, — но я настаивал, и он наконец взял трубку.

— Дэвид Мануэль слушает.

Голос был тихим и четким.

— Меня зовут Лоу. Я частный детектив, сейчас работаю на семью Говард. Я нашел Эмили Говард. Если я правильно понял, она ваша пациентка.

Мануэль промолчал.

— Я бы хотел поговорить с вами о ней и о Джонатане.

— Я не могу передать вам ничего из того, чем они со мной делились. Эта информация конфиденциальна.

— Разумеется. Но вы все-таки можете мне помочь. Например рассказать, что вы знаете о семье Говард.

— Я же уже сказал: информация конфиденциальна…

— Но не все. Не может быть, чтобы все. Вы же не врач и не священник, вас не связывают реальные законы, так ведь? И знаете, они сейчас оба в опасности, Эмили и Джонатан.

— В опасности? Вы пытаетесь меня напугать, мистер Лоу?

— Может быть, только слегка. Лично я за них очень боюсь. А меня не очень легко напугать. Если я расскажу то, что знаю, они оба окажутся в тюрьме. Могу я сейчас заехать к вам?

— Сейчас? У меня тут гости. Не могу же я… нет, это невозможно.

— Тогда завтра.

— У меня в девять пациент.

— Я буду у ваших дверей в восемь.

Я отключился, прежде чем он успел возразить.

При гостинице «Вудпарк» имелся бар с линолеумным полом, столами, стульями и телевизором. Шоу с участием какой-то невероятной знаменитости. Бар с ослепительными лампами дневного света и доской для игры в дартс, где над своими пинтами виски и лимонадом сидели примерно с полсотни человек, уже перешагнувших пятидесятилетний рубеж. Все старательно не курили. Они выглядели так, как будто приходили сюда всю свою жизнь, что, возможно, соответствовало действительности. В зале было довольно тихо: пары, которым нечего сказать друг другу, и притихшие группы плохо подобранных женщин далеко за сорок сидели под скелетами и шарами в виде тыкв подобно взрослым в своих старых детских комнатах, удивляясь, что они слишком постарели, чтобы получать от этого удовольствие, но все же недостаточно, чтобы отнестись к этому спокойно. Шона Муна нигде не было видно, равно как и братцев Рейлли или Брока Тейлора. Главное действо — битва музыкальных групп в честь Хэллоуина — готовилось в зале, раньше служившем танцевальным. Вышибала обладал бритой головой и густыми черными усами; он взглянул на меня и констатировал: «Слишком стар», — с восточноевропейским акцентом. Я произнес: «Звукозаписывающая компания». Он склонил голову в сторону усиливающегося шума, затем снова посмотрел на меня несколько скептически, выразительно пожал плечами, как будто человеческие причуды находились вне его контроля, и пропустил меня.

Я заплатил двадцать евро скучающей девице в мешковатом белом спортивном костюме, с волосами, поднятыми вверх и залитыми лаком, и вошел внутрь. Вышибала оказался прав. Я оказался слишком стар. Зал заполонила молодежь всех мастей, включая прилично одетых девушек в вечерних платьях и грубоватых регбистов с волосами, склеенными в гребешки. Мелькали несколько лиц постарше, жертвы культурных войн, каких вы обязательно встретите на рок-концертах в любом месте, — полные, алкогольного типа, женщины с пурпурными волосами и татуировками, маленькие сморщенные мужички с грязными седыми волосами, стянутыми в хвостики, и среди них я, мужчина сорока трех лет от роду, в костюме. Я чувствовал себя лишним среди них, но, с другой стороны, я сегодня весь день чувствовал себя лишним, начиная с того момента, как Шейн Говард показал мне порнографические фотографии своей дочери. Наряду с жалостью и возмущением, какие я испытывал к Эмили, я одновременно не мог отделаться от куда менее благородного чувства — похоти, а позднее изгнать эти картинки из своей разгоряченной головы. Я взял кружку пива «Гиннесс» в баре и узнал от миниатюрной барменши с огромными глазищами и короткими волосами сливового цвета, ей, кстати, я тоже впарил вранье насчет звукозаписывающей компании, что группа «Погребальный костер Голгофы» еще не скоро будет выступать. Сейчас сцену занимала группа, облаченная в оборки и кружева и широкие белые рубахи, причем они явно перестарались с макияжем. Я никак не мог сообразить: подделывались ли они под романтические группы начала восьмидесятых или под современную волну подражавших им групп. Я допил свое пиво и взял еще кружку. Барменша показала мне на Джерри Далтона через зал от меня и сказала, что их группа уже пользуется успехом, но сделки с ними пока никто не заключил, поэтому тот, кто успеет это сделать первым, может считать, что ему повезло. Ее огромные глаза горели страстью, и она сама казалась сильно влюбленной в Далтона. Я спросил, знает ли барменша Эмили Говард и была ли Эмили подружкой Далтона, но она покачала головой и сочувственно улыбнулась по поводу моей возрастной ограниченности. По ее словам, она интересовалась только музыкой.

Джерри Далтон выглядел высоким и стройным, с густой шапкой вьющихся темных волос до плеч и бородкой, которой не удавалось спрятать чистую линию его квадратного подбородка. Он был в черной футболке, на ней огненными буквами было написано «Погребальный костер Голгофы», а также черных джинсах и ботинках с толстыми металлическими каблуками. На шее висел перевернутый крест, а еще Джерри был увешан кучей колец и браслетов с изображениями черепов и змеиных голов. Парень стоял у высокого круглого бара с бутылкой пива в руке и разговаривал со слегка безумным на вид юношей с длинными вьющимися светлыми волосами и в очках с черной оправой. Впрочем, последний тут же исчез, стоило мне представиться.

— Частный детектив? Вау, умереть можно, — восхитился Джерри Далтон. — Чем могу помочь?

— Хочу расспросить вас о вашей подружке, Эмили Говард.

— Она не моя подружка.

— Разве? Я думал, что подружка.

— Он думал… Вообще, какое ваше дело?

— Эмили исчезала. Кто-то шантажировал ее отца. Я ее нашел. Она сказала, что ты был тем, от кого Дэвид Брэди узнал о шантаже. Сейчас Эмили дома, Дэвид Брэди мертв, и я хочу знать, кто за всем этим стоит.

Джерри Далтон обалдело смотрел на меня.

— Дэвид Брэди мертв? Почему мертв?

— Его убили. Сначала избили, потом зарезали. Тот, кто это сделал, потрудился от души. Итак, Джерри, от имени кого вы давали Дэвиду указания? Брока Тейлора?

Далтон отпил глоток пива и отрицательно покачал головой.

— Брока Тейлора? Не думаю. Если честно, то не знаю.

— Как это ты не знаешь? По словам Эмили, ты являлся посредником.

— Ну, это не совсем так. Я ведь работаю на полставки в регби-клубе в Сифилде. Так я заступил на смену в прошлые выходные — вечером в пятницу, если точнее, с десяти до семи. И Барнеси, Тони Барнес, он там менеджер, сказал мне, что для меня есть письмо за баром. Я его открыл, там внутри находился еще один запечатанный конверт и записка, где говорилось, чтобы я обязательно доставил этот конверт Дэвиду Брэди.

— Что за записка?

— От руки. Без подписи. Кажется, она все еще у меня.

Он поднял длинное черное кожаное пальто с пола, порылся в карманах и вытащил горсть бумажек; среди квитанций, обрывков билетов и флайеров он отыскал сложенную кремовую бумажку. Я развернул ее. Чернилами, почерком, который почему-то показался мне странно знакомым, было написано:

«Джерри, пожалуйста, позаботься, чтобы Дэвид Брэди это получил».

— Барнеси сказал, кто принес конверт?

— Он не видел.

— И что случилось потом?

— В тот вечер был матч. Дэвид Брэди потом зашел сюда вместе с регбистами, они все налегли на пиво. Я отдал ему конверт. Немного погодя он подошел ко мне и спросил, не знаю ли я, кто оставил этот конверт. Мне кажется, он был здорово возбужден.

— Что ты имеешь в виду под «кажется»?

Далтон приложил ладонь к губам, как будто собирался сказать что-то, чего говорить не следовало, затем помахал ею над головой.

— Ну, Дэвид был не самым… не хочу говорить плохо о покойном, но он был грубым парнем, понимаете? Вокруг него всегда толпились люди, смеявшиеся над его шутками, а он постоянно кого-то высмеивал… и был довольно агрессивным в отношении работников бара; он останавливался у стойки, молчал, считал, что все должны знать, что он пьет, а когда ему наливали выпивку, он спрашивал: «А ребятам?» — и вы обязаны были знать, что они пьют, а если не знали, он мог быть очень грубым… Понимаю, все звучит довольно мелко; я только хочу сказать, что не помню, взволновало его как-то особенно это письмо или нет, потому что его обычные манеры казались настолько враждебными, что это прошло мимо меня, понимаете?

— Расскажи мне об Эмили.

— Ага. Мы встретились примерно месяц назад. Первый курс, все новые ребята. Мы пару раз встречались, ходили куда-то, мне она понравилась, но она оставалась довольно равнодушна, и я не навязывался. Если бы это зависело от меня, мы бы встречались чаще. Но она не из тех девушек, которыми можно командовать.

— Ты в ее доме бывал?

— Я знаком с ее матерью. Она ничего себе.

— Скажи мне, что ты знаешь о Броке Тейлоре?

Джерри опасливо оглянулся.

— Ему принадлежит это заведение, но он редко тут бывает. Его чаще можно увидеть в регби-клубе в Сифилде. Ходит в костюме, но вообще он парень сильный и крепкий, сам похож на регбиста, хотя по своему происхождению клубу не подходит. Но туда постепенно проникает — ведь у него так много бабок, и он радостно жертвует их на строительство или еще на что-нибудь. Так что все простили ему, чем он занимался раньше, или же забыли.

— А как насчет Рейлли? Ты их там видел?

— В регби-клубе? Им официально запрещено там появляться. Их можно встретить на парковке, где они торгуют своим товаром.

— Кокаин?

— Экстази, но в основном «снежок». Мерзкие типы.

— Дэвид Брэди являлся их клиентом?

— О да. Из-за этого он и играть стал дерьмово. Дэвид единственный, кто мог ввести этих козлов в клуб. Никто не стал бы связываться с Дэвидом Брэди.

Группа на сцене закончила свое выступление крещендо на синтезаторе. В зале раздались редкие аплодисменты. Зажегся яркий свет, немилосердный даже к молодым лицам. Джерри Далтон встал.

— Мы следующие, мистер Лоу. Но если у вас будут еще вопросы, свяжитесь со мной. Мне на самом деле нравится Эмили, так что я сделаю все, чтобы помочь.

Я записал его номер телефона. На сцену вышел рыжий парень с челкой и взял приступом барабанную установку. Думаю, это помогало объяснить его слегка безумный вид. Джерри Далтон подобрал свое пальто и протянул мне руку. Я показал на перевернутый крест у него на шее.

— Это зачем?

Он потрогал крест пальцем, оглянулся по сторонам и широким жестом обвел помещение.

— Тут все дело в ханжестве, мистер Лоу.

Я не стал спорить.

«Гиннесс» оказался отменным, так что я взял еще пинту и стал ждать начала выступления группы. «Поминальный костер Голгофы» представлял собой трио металлистов, где Джерри играл на гитаре и пел, а парень с окладистой бородой и в черном пальто играл на бас-гитаре, повернувшись спиной к залу. Они напоминали тяжелый металл семидесятых и грандж девяностых — все очень мрачно, но ребятки немного умели играть. Их песни назывались «Озеро огня», «Судный день» и «Кровь на ветру». Сначала я улыбался, но потом просто почувствовал себя старым. Я потерял способность слушать музыку, когда умерла моя дочь, и эта способность до сих пор не вернулась. Если подобное произойдет, я сомневаюсь, что стану слушать тяжелый металл. Но они выглядели искренними, а голос Далтона звучал достаточно низко, чтобы не вспоминать о зажатых в тисках яйцах. Когда я допил пиво и ушел, ребятишки на сцене от души орали в микрофоны.

Я вышел через другую дверь, и свежий воздух, казалось, усилил действие выпитого пива, так как я не сразу сориентировался на огромной круговой парковочной стоянке. Небо все еще было затянуто тучами, но туман поредел и мои глаза улавливали паутину фейерверков и костры в предгорье. Рейлли подошли тихо, как раз в тот момент, когда я нашел свою машину. Тот, что покрупнее, обхватил меня сзади, придавив руки к бокам, тогда как тот, что помельче, шумно дыша, быстро подскочил ко мне, сунув мне в грудь серо-синий пистолет и нажал на курок, прежде чем я успел что-то разглядеть. В небе продолжали взрываться петарды, какой-то шум доносился издалека, но, кроме серии щелчков, оглушивших меня, пистолет ничего не выдал.

Наверное, что-то заело. Маленький Рейлли поднял пистолет к моим глазам и ухмыльнулся, блестя живыми синими глазками.

— Держись подальше от дела Дэвида Брэди, понял? — прошипел он и полоснул меня по правой щеке острым краем пистолетного дула.

Я почувствовал боль, а маленький Рейлли снова поднял пистолет и нацелился на мою левую щеку. Я спиной толкнул большого Рейлли на машину сзади, прижался к нему и выбросил ноги каблуками вперед, лягнув маленького Рейлли в грудь, от чего тот упал, с громким стуком ударившись о бетонную площадку. Я с силой толкнул большого Рейлли, свалился вместе с ним, услышал, как упал и покатился по бетону пистолет, саданул большого Рейлли в грудь и пару раз в живот. Я уже стоял на ногах, и кровь струилась по моему лицу. Я чувствовал, какая она горячая, как она течет между шеей и ключицей. Большой Рейлли теперь кинулся на меня с ножом. Маленький Рейлли все еще валялся и тщетно пытался встать, прижимая руку к голове.

— Прикончи этого мудилу, Уэйн, — прохрипел он.

По-видимому, именно это Уэйн и пытался сделать — размахивал ножом, пытаясь достать до меня, — или, возможно, просто хотел подойти к своему брату. Мне бы лишь отодвинуться и дать ему пройти, если он этого хотел, но лично я жаждал совсем другого. Я вытер кровь с лица ладонью правой руки и загородил путь Уэйну, пытавшемуся пройти между двумя машинами. Он кинулся на меня, я сделал шаг в сторону и, схватив руку с ножом своей окровавленной пятерней, загнул ее за спину, поднимая все выше и выше, пока он не выронил нож. Затем я приложил его головой о капот машины, раз, два и еще раз, пока лицо его не превратилось в кровавое месиво, затем ударил о капот его правой рукой, раз два, и еще раз, потом еще добавил, пока не убедился, что держать в этой руке нож он не сможет очень долго, а может быть, никогда. Потом я швырнул его к брату, тот все еще не мог подняться, оба они свалились кучей, а я поднял нож, снова вытер кровь с лица и готов был сам прикончить его — потому что кровь ревела в ушах, требуя мести за испытанный стыд, потому что позволил застать себя врасплох. Даже если они и не собирались меня убивать, они вполне могли это сделать и еще могут попытаться. Но тут я услышал голос.

— Эд, ты же не хочешь замочить этих Рейлли. Они только возомнят о себе.

Глава 9

Томми Оуэнс, собственной персоной, в оливково-зеленом пальто и черной шляпе из флиса, держит в руке пистолет братьев Рейлли и выглядит так, будто я его давно не видел: ухмыляющийся, голова подрагивает от адреналина или от дури, а может, от того и другого вместе, весь из себя хвастун, готовый к драчке.

Я подошел в Томми и взял у него пистолет. Маленький «ЗИГ Р225», всего дюймов семь в длину, серо-синий и липкий от моей крови. Когда я направил его на Рейлли, пистолет показался мне на удивление легким.

— Кроме того, — продолжил Томми, — он вполне заменяет хороший кастет.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Посмотри обойму, — предложил он.

«ЗИГ» был девятимиллиметрового калибра, магазин рассчитан на восемь пуль, и он оказался пуст. Рейлли вышли, чтобы напугать меня, но не убить. Теперь мне предстояло выяснить почему.

Томми заглянул мне в лицо.

— Придется накладывать швы, Эд, — констатировал он.

— Что ты здесь делаешь, Томми?

— Потом скажу. Шевелись, шевелись.

Я огляделся. Из дверей кабака за нами наблюдали несколько забулдыг. Еще несколько минут, и появятся вышибалы, а за ними и копы. Я достал чистый платок из кармана пиджака и приложил к лицу, чтобы остановить кровь.

— Мне нужно поговорить с Рейлли.

— Говори с Дарреном, он скользкий маленький урод, но в этой паре он голова. Насколько это возможно. И все едино Уэйн в отключке, так?

С этими словами Томми взял у меня нож и подошел к братьям, разделяя их взмахами ножа. Даррен Рейлли еще не полностью пришел в себя от удара головой и с трудом дышал после полученного удара в грудь. Уэйн скрючился у машины, здоровой рукой придерживая покалеченную и прижимая обе руки к окровавленному лицу, как будто боялся, что оно отвалится, если опустить руки.

— Лежать, — приказал ему Томми.

— В следующий раз с тобой не будет Лоу, — прошипел Уэйн сквозь пальцы.

Томми размахнулся, чтобы наподдать ему ногой, и Уэйн попытался залезть под машину. Томми сунул руку под серый капюшон Даррена Рейлли, схватил его за волосы и под аккомпанемент его воплей потащил ко мне.

— Заткнись к такой-то матери, — сказал он, поглядывая на дверь кабака, где стали собираться люди. — Где машина? — спросил он у меня.

Я показал на старушку «вольво», и Томми повел Даррена Рейлли к ней. Томми хромал — ему раздробило лодыжку, когда мы были пацанами, но его энергия била ключом, почти как в наши подростковые времена, когда каждая кража в магазине, набег на сад, кража велосипеда или угон машины совершались под предводительством Томми, а я оставался его верным сообщником. Я думал, что разочарование и неудачи давным-давно погасили в нем былой энтузиазм, но теперь я видел, как он запихивает Даррена Рейлли в машину на заднее сиденье, забирает у него мобильный и пытается завязать ему глаза шарфом. Он оказался снова на коне.

— Поезжай на угол Пирс-драйв и Пирс-райз, Эд, — прошептал он мне на ухо. — Там как раз есть подходящее местечко.

Местечко оказалось закрытым гаражом на окраине Вудпарка; две металлические двери были заперты. На них граффити: «К ЧЕРТУ ПОЛИЦИЮ», «ПРАВИЛА ХАНИПАРКА» и «МАРИЯ И КРИСТИ НАВСЕГДА».

Томми вытащил связку из ста ключей, не меньше, и протянул мне.

— Правая дверь годится, Эд. Один из ключей подходит — не помню, какой именно. Я займусь молодым Дарреном.

Перепробовав дюжину или около того ключей, я нашел один, открывший дверь. Прямо за дверями оказалось пустое место. Я вернулся в машину и загнал ее в гараж. Томми вылез, закрыл дверь и щелкнул выключателем. Зажглись лампы дневного света. Мое лицо снова начало кровоточить, но на этот раз не так сильно; я перевернул платок и приложил его другой стороной. В гараже стояли еще три машины, все закрытые брезентовыми чехлами. Сзади бетонного сооружения имелись еще алюминиевые двери, такие же, как те, через которые мы въехали. В углу маленький офис с окнами из стекловолокна, внутри пустые, пыльные полки, стол и стул — все старое и омерзительно грязное. Я взглянул на Томми, требуя объяснений.

— Хозяин гаража в городе. Я на него иногда работал, переделывал ворованные машины. У него такие гаражи повсюду, он перевозит моторы из одного в другой, так что в случае рейда на один из них никакой связи с другими не обнаружится. Я сделал копии ключей, когда на него работал. Проверил этот позавчера, увидел, что тут есть пустое место. Всегда может пригодиться.

Я кивнул. Неужели Томми вернулся в бизнес, связанный с крадеными машинами? Или он его никогда и не покидал? Я всегда испытывал трудности, пытаясь понять, лжет Томми или нет, потому что зачастую он и сам не был уверен, правду ли говорит, просто плыл по течению, куда кривая вывезет.

Томми вытащил Даррена Рейлли из машины. Поездка подняла ему настроение. Он приподнял брезент и оглядел салон ярко-синего «мерседеса» без номерных знаков.

— Именно об этом я и говорил, Томми.

— Не пойдет, Даррен, — сказал Томми.

— Да ничего ты не сможешь сделать, мать твою, когда Уэйн тебя прищучит…

— Уэйну потребуется врач для его личика, прежде чем он что-то сможет сделать, — ответил Томми. — И даже если он попытается нас достать, то ведь он не знает, где мы, разве не так?

— Я имел в виду потом, когда вы отсюда уедете. Когда ты останешься один.

— На твоем месте я бы о будущем не думал, Даррен. Кто сказал, что будет какое-то «потом»?

Даррен рассмеялся:

— Ты вдруг стал крутым ни с того ни с сего? Твой приятель Лоу наверняка прислуживает копам.

— Возможно, но я нет.

Томми внезапно ударил Даррена тыльной стороной ладони по уху. Рейлли взвизгнул, но я заметил, как Томми поморщился. Его рука заболела от удара, и он старался это скрыть. Я и сам поморщился, увидев, как Томми ударил парня; насилие никогда не составляло часть его хулиганского репертуара.

— Томми, — оборвал его я, причем постарался сделать это как можно резче. Томми виновато поднял на меня глаза и почти покраснел. Мне пришлось отвернуться, чтобы он не видел моего лица: боялся рассмеяться. Я направился к дверям в конце гаража. Томми потащился за мной, одним глазом поглядывая на Рейлли, потиравшего ухо.

— Твою мать, что здесь происходит, Томми? Этот гараж, к тому же ты бьешь людей в ухо? Мы что, собираемся пытать этого парня?

— Он мне деньги должен.

— Он должен тебе деньги? Каким образом? Торговец наркотиками, занимающийся мелочевкой в Вудпарке, и он тебе должен деньги, тебе, безработному, хватающемуся за любую работу… Как это может быть?

Красное лицо Томми сморщилось по-мальчишески, он даже губы надул. Так всегда бывало со мной и Томми: сначала я его старший брат, потом отец, затем — строгий учитель. А быть школьным учителем кого-либо в три часа утра — настоящий кошмар, да и в другое время в этом мало приятного. Лицо болело, рана все еще кровоточила. Я толкнул Томми кулаком в ребра, чтобы он начал говорить.

— Эти порнодиски, — выдавил он. — Я взял их у Рейлли.

— Не у Брока Тейлора?

— Нет. И я заплатил вперед.

— Почему ты сказал мне, что получил их от Брока Тейлора?

— Я подумал, ты заткнешься насчет той неразберихи, в которую я попал, если будешь думать, что у меня дела с Броком. Короче, я дал Рейлли по пятерке за каждый диск, собирался продать по десять и так заработать штуку.

— А Брок Тейлор?

— При чем тут Брок Тейлор? Он ни к чему отношения не имеет. Говорю же, мне это просто… пришло в голову.

— А как вышло, что ты «просто» появился сегодня? В нужном месте, в нужное время? Ты следил за мной или за Рейлли, или как?

Томми посмотрел в сторону, шумно вздохнул и покачал головой:

— Просто совпадение, Эд. Решил зайти в гостиницу «Вудпарк» пивка попить. Пришел, увидел тебя…

— Перестань Томми. У Брока Тейлора по крайней мере есть класс.

— Клянусь жизнью моей дочери.

— Не верю я тебе, Томми…

— Я следил за Рейлли.

— Спасибо. Зачем?

— Я им должен. Занял как-то для… ну, ты знаешь. Как обычно.

— И?..

— И я не мог себе позволить расплатиться, а проценты все росли, мать их, вот я и пытался нарыть на них что-нибудь, чем можно воспользоваться.

— Что конкретно? Как воспользоваться? Поймать их на продаже кокаина или ростовщичестве, затем пригрозить, что выступишь свидетелем в полиции? Не в твоем стиле. Я не верю ни одному твоему слову, Томми, ни одному долбаному слову.

— Я болтался в Вудпарке, высматривал их. Рейлли всю ночь ходили туда-обратно. Я не знал, что они собираются на тебя напасть, даже не знал, что ты в кабаке.

Но я уже не слушал. Лицо болело, кровь попала в правый глаз, его сильно защипало. Я плюнул на платок и вытер глаз. По крайней мере кровь не текла так сильно. Я замерз и устал; мне срочно требовалась выпивка и горячий душ, к тому же не мешало как следует выспаться и заняться делом, не связанным с кузенами, трахающими друг друга. Вместо этого я торчал здесь, в этом сраном гараже, с разодранной физиономией вместе с моим другом, маниакальным вруном, и маленьким уродом по имени Даррен Рейлли, угрожавшим мне и бившим пистолетом, а сейчас, пуская слюни, он любовался в окно ворованного «мерседеса» на себя самого или представлял себя любимого за рулем роскошной машины. Я решил дать время Томми придумать, что говорить дальше. Я быстро подошел к Рейлли сзади, схватил его за воротник и крепко приложил мордой к окну раз шесть, а может, и больше, затем вытащил его в переднюю часть гаража, ближе к алюминиевым дверям и толкнул. Он успел ухватиться за дверные стойки и избежал дальнейшего повреждения физиономии. Лицо его заливала кровь, и он тихонько скулил.

— Ладно, ладно, — выдавил он. — Чтоб ты сдох. Чего надо?

— Кто велел тебе припугнуть меня?

Даррен Рейлли задержался с ответом, поэтому я пихнул его и наступил на ногу, ближе к лодыжке, от всей души. Он закричал, упал на пол и остался там лежать, постанывая.

— Кто велел тебе припугнуть меня? — повторил я.

— Шон Мун, — сказал он. — Мать твою!

— Шон Мун? Не стоит делать из меня клоуна, Даррен.

— Клянусь. Заплатил нам и все такое. Как в тот раз, когда он велел нам последить за молодыми.

— Какими молодыми?

— Детками Говардов.

— Шон Мун заплатил вам, чтобы вы присмотрели за Эмили Говард и Джонатаном О'Коннором?

— Ну да. Брэди все с ним организовал. Мы только сделали то, что нам велели. Взяли деньги и унесли ноги.

Рейлли вытер часть крови с лица и осторожно потрогал нос. Мне не показался он сломанным. Наверное, я теряю навыки.

— Получается, что всем командовал Брэди?

— Мун совсем не такой придурок, как ты думаешь. Он головастый, вполне мог бы учиться в универе. Я так считаю, они работали на пару. Они всю эту идею с шантажом твоего старого приятеля Говарда провернули.

— Они это провернули вместе?

— Ага. Думаю, он действовал с ними заодно. Вообще-то мне наплевать. Нам хорошо заплатили — это все, что я знаю. Даже если они не дадут нам посмотреть на игрища.

— И кто шантажировал Брэди и заставил его снять порнофильм изначально?

— Что? Я тебя не понял, — пробурчал Даррен Рейлли. Он покрутил ногой. — По крайней мере не сломана. Вот починит Уэйн свой нос, тогда я тебе не завидую. Он у нас злопамятный.

— Дэвида Брэди шантажировал и заставил снять порнофильм отец несовершеннолетней, с которой он переспал. Ты не знаешь, кто это мог быть?

— Грязный ублюдок. Нет, я не знаю.

— Я знаю, — раздался голос.

Когда я повернулся, чтобы взглянуть на Томми, то увидел, что голова его опущена и он весь трясется. Он поднял голову, и я поразился, заметив слезы в его глазах. Он что-то сказал, но я не расслышал. Я подошел поближе. Тогда он сказал мне на ухо:

— Моя дочь, Эд. Наоми.

И все сразу встало на свои места. Я достал записку, которую передали Джерри Далтону в регби-клубе, и посмотрел на нее. «Джерри, пожалуйста, позаботься, чтобы Дэвид Брэди это получил».

Вот почему почерк показался мне знакомым. Потому что это был на удивление элегантный почерк Томми, не совсем каллиграфический, но близкий к тому. В первый раз я получил от него записку, когда мне стукнуло лет девять. Там значилось: «На перемене ты мертвец». Лучший почерк в классе. Мы дрались в кольце орущих мальчишек, и я побеждал, когда Томми вдруг отступил в сторону и я врезал правым хуком в гранитную стену и костяшки моих пальцев мгновенно покрылись кровью. Он был умнее, чем выглядел, иногда умнее меня. Недооценивать Томми Оуэна было чревато.

Томми прислонился к еще одной покрытой брезентом немецкой машине, судя по форме — «БМВ», стоящей в конце гаража. Я оставил Даррена Рейлли и подошел к Томми.

— Рассказывай, — велел я.

— Она осталась у нас в тот раз, когда ты находился в Уиклоу, занимался делом о мошенничестве. Мы с ней славно ладили, хотя ее мамаша лезла из кожи вон, чтобы настроить ее против меня. Не говоря уже о том, что совсем распустила ее. Ты бы слышал, как она говорит — сплошная ругань, а ведь ей всего тринадцать лет. И этот макияж, и выбеленные волосы, и велюровый розовый костюм с надписью «Сочно» на заднице, еще татуировка на копчике, ну, ты знаешь, тавро проституток: вроде двух зигзагов молнии, указывающих вниз, на ее дырку. Срань господня. Неужто Паула все время обдолбаная, если разрешает Наоми так разукрашиваться? Но я ничего не сказал. Понимаешь, она хорошо учится, с ней можно посмеяться, и она всегда держала мою сторону против Паулы. Даже когда я бывал не прав.

Я повернулся, чтобы проверить, чем занимается Рейлли. Парень быстро отвернулся. Когда Томми начал говорить, он подошел поближе.

— Давай сначала избавимся от этого урода, Томми, а потом ты расскажешь мне свою историю.

Томми завязал глаза Даррену Рейлли шарфом, я открыл дверь, сел в «вольво» и задом выехал из гаража. Свет не горел, и когда Томми и Рейлли вышли и Томми потянулся, чтобы закрыть дверь, я заметил, что Рейлли дергает шарф. Шарф спустился ему на нос. Разглядев, где находится, Даррен снова сдвинул повязку на место и затянул потуже. Томми защелкнул замок на алюминиевой двери и сделал вид, что не заметил манипуляций Рейлли. Он пихнул его на заднее сиденье, и я поехал назад к гостинице «Вудпарк». Там Томми вытолкнул Рейлли из машины, и он двинулся по парковочной стоянке, грозя нам всеми возможными карами и матерясь. Томми сел в машину рядом со мной, я выехал на двурядную дорогу, а оттуда на шоссе, ведущее в город.

— Короче, — начал Томми, — сидим это мы и смотрим что-то по телику, как вдруг раздается стук в дверь и появляется некое чудо в перьях: голова выбрита, только кок торчит, ну, ты знаешь; Наоми тут же вскакивает: «Это ко мне, па», — и исчезает за дверью. Какой-то парень, она его ждала, я слышал, как они переговариваются в холле. Я молчу, не хочу вмешиваться. Она же так спешит, что забывает свой телефон, он так и остается лежать на подлокотнике дивана, один из навороченных, с камерой, ты знаешь. Из-за дверей слышится хихиканье, шепот, и у меня совсем мало времени, чтобы проверить телефон, узнать, кто ей звонит. Не очень красиво, но… ладно, проехали. Я ведь все еще ее па, верно? Решил сказать, что сам собирался купить такой же, если она войдет. И продолжаю просматривать фотографии. Ее друзья в школьной форме, молодые парни, Паула, моя мама, даже одна собственная фотография попалась. И тут снимок Наоми и девчонки Говардов, и они обе сосут член у парня. Мать твою, я едва не блеванул. Честно, не вру. И я смотрю дальше, и там еще фотографии, все они друг на друге, делают черт знает что и снимают друг друга. Потом трахаются совсем мерзко, и я узнаю в одном из мужиков Дэвида Брэди. На одном из снимков он подмигивает в камеру, тогда как Наоми… О блин! Черт бы все побрал.

Томми замолчал, и я слышал, как он дышит — глубоко и медленно, стараясь взять себя в руки. Туман снова сгустился; мир сократился до четырех рядов движения, без устали текущих в город и из города. Я прикурил две сигареты, протянул одну Томми, он взял, и машина наполнилась дымом.

— Я услышал, как хлопнула входная дверь. Она вернулась в комнату, вся в улыбках, красивая, ну, ты знаешь, все еще моя маленькая девочка. И я подумал: брось все, поговори с Паулой… не лезь в эти дела сам. Понимаешь, я так подумал, но разве мог я промолчать? Тринадцать лет… и этот гад лыбится, как… короче, я все выболтал, и она, разумеется, рассвирепела, обозвала меня ищейкой, и извращенцем, и говнюком и так далее и бросилась к двери, а я спрашиваю, знает ли об этом Паула? Это ее остановило. Ведь ладно татуировка, и одежонка, и все остальное, но картинки не произведут на Паулу приятного впечатления — за это можно поручиться.

У бывшей жены Томми крашеные рыжие волосы и немного грубоватое, но симпатичное лицо. Ее ненасытный аппетит в отношении мужчин можно сравнить с ее полным к ним пренебрежением. Паула умудрялась переспать с мужиком еще до первого свидания, что, соответственно, сводило на нет шансы на такие свидания в будущем и еще больше укрепляло ее в презрении к сильному полу. Недавно она попыталась весьма презрительно со мной заигрывать, просидев несколько часов в баре среди людей, у которых не имелось такого дома, куда бы им хотелось пойти. Я избегал ее, но с такой женщиной, как Паула, и в таком баре ты ощущал, что это дело времени. Но когда она застала мужика, жившего с ней несколько месяцев, за приставаниями к Наоми, то пырнула его в руку отверткой. «Я целилась ему в яйца», — сказала она Томми. Мужик уехал к брату в Копенгаген, что, вероятно, достаточно далеко, хотя лично я уехал бы еще дальше.

— И что потом случилось, Томми?

— Она призналась, что принимает таблетки в регби-клубе в Сифилде и спит с Брэди; он и уговорил ее потрахаться втроем. Похоже, это сейчас модно, девчонки облизывают друг друга и все такое, даже если они не лесбиянки. Омерзительно, мать твою. Она пыталась сделать хорошую мину при плохой игре, рассказывала, как ей было здорово, говорила, что я давно отстал, но я заставил ее вместе со мной просмотреть фотографии, и она в конце разревелась. Я чувствовал себя плохо, вроде как чересчур уж на нее навалился, но ведь я хотел ей только добра. Понимаешь, когда кто-то еще их увидел — я например, — до нее дошло наконец… что это стыдно.

Мы остановились на красный свет в Доннибруке; из регби-клуба на другой стороне улицы доносилась громкая музыка, мелькали разноцветные огни — там шла вечеринка по поводу Хэллоуина: пьяные девчонки-подростки в коротких юбчонках и мизерных топах проходили мимо, пошатываясь на высоких каблуках и держась за руки, накрашенные, как жены футболистов или проститутки из «третьего мира». Две девчонки сидели на углу, одну рвало, другая держала подругу за волосы, чтобы она не изгваздалась в блевотине.

— И я должен был решить, что делать. Я не хотел ничего говорить Пауле по той же причине, по какой не хотел идти в полицию: так Наоми окажется в дерьме по самые уши. Я что хочу сказать? По виду ей можно дать восемнадцать, она пила таблетки, она находилась в клубе, где торгуют выпивкой… Брэди ведь не в темном переулке ее поймал. С другой стороны, я не хотел, чтобы этот ублюдок избежал наказания. На этих фотках он держит камкордер, этот гад сам все фотографировал. И тут мне пришла в голову идея.

— Накормить Брэди его же собственным лекарством.

— Вроде того.

— Ну а конкретно что ты собираешься предпринять, Томми? Если учесть, что тебе самому все это показалось таким омерзительным, зачем ты потребовал, чтобы они сделали еще один фильм?

— В порядке страховки. Против Брэди. Он мог продать это кому угодно, вывесить в Интернете. Ведь речь идет о моей дочери. Никто, на хер, не знает, что Брэди делает с фильмами, которые снимает.

— Делал. Он уже никогда больше ничего не снимет.

— Я к этому не имею никакого отношения, Эд.

— Я тебе верю.

— У меня все это бродило в голове… Наверное, у меня крыша поехала, я впал в такую ярость. Я придумывал, что бы с ним сделать, как бы его унизить…

— Почему тогда ты не заставил его действовать?

— Что?

В этом «что» чувствовалась попытка потянуть время, опасение попасться на вранье.

— Единственное доказательство, что Брэди в этом участвовал, тот снимок, где в зеркале виден его браслет. Наверняка это произошло случайно. Тогда какую страховку ты бы поимел, если бы он держал в руках камеру? Нет, Томми, ты сам в этом участвовал, верно?

— В чем, Эд?

— Не делай этого, Томми, не ври мне сейчас. В шантаже Шейна Говарда. Только скажи мне, кому пришла в голову эта идея, тебе или Брэди?

Томми опустил стекло и выбросил окурок на Лисон-стрит, заполненную людьми, идущими с маскарада: скелеты, ведьмы, вампиры, цепочкой двигающиеся по тротуару, обходя менее элегантных пьяниц. В небе с грохотом продолжали взрываться петарды. Томми снова поднял стекло.

— Брэди, — сказал он.

Сердце у меня упало.

— Какая тут связь с Шоном Муном?

— Понятия не имею. Просто Брэди, похоже, был с ним знаком.

— А Рейлли тоже находились в деле?

— Нет.

— Да. Кто их втянул? Я знаю, они снабжали Дэвида Брэди наркотиками. Но возможно, они и с тобой были связаны, Томми. Может быть, ты их взял в дело, потому что задолжал им денег. Или ты вдруг оказался в долгу, потому что шантаж провалился. Я занялся этим делом, и ты не захотел доводить его до конца. А тут еще Дэвид Брэди умер, и ты уже не мог довести это дело до конца. Но Рейлли остались недовольны, они ведь рассчитывали на большие бабки. Шантаж человека вроде Шейна Говарда порнографическими фотографиями его дочери подразумевал не только единовременную выплату, но и мог превратиться в зарплату. Работа на всю жизнь, «мерседесов» как грязи.

— Нет.

Я остановил машину около ограды на южной стороне парка на Фитцуильям-сквер. Щеку все еще жгло, но когда я до нее дотронулся, рука оказалась практически сухой. Если рана перестала кровоточить, она сможет зажить и без швов.

— Будет тебе, Томми. Ты думаешь, я не просек устроенную тобой пантомиму? Как ты совершенно случайно привез Даррена Рейлли в гараж, полный краденых машин, над которыми ты работал; как он смотрел на них и по его виду читалось, что он заранее предупрежден; как ты на обратном пути слабо завязал ему глаза, а сам повернулся к двери, чтобы ее запереть, и он смог оглядеться и понять, где находится. Я еще удивился, что ты тайком не сунул ему ключ для полноты картины.

— Эд, ты все не так понял…

— Как только он оказался внутри, он тут же начал пускать слюни над «мерсом», и еще он сказал: «Именно об этом я и говорил, Томми». А ты заехал ему по уху — думал, это меня собьет. Выкладывай правду, Томми.

— Даррен Рейлли… Верно, я пообещал ему показать машины, но… он понимал, что не стоит с ними связываться. Потому что он знал, кому они принадлежат.

— И кому же они принадлежат?

— Броку Тейлору. Клянусь, раньше я врал, но сейчас говорю правду. Они принадлежат Броку. У него такие гаражи по всему городу, он их перекрашивает, кое-что меняет, ставит новые номерные знаки, все положенное. Я когда-то… много лет назад… та, в Вудпарке, оказалась первой. Недалеко от того места, где у твоего отца был гараж.

— Что бы это значило? Какое отношение ко всему этому имеет гараж моего отца?

— Я тогда работал на него. Ну и Брок тоже там работал. Там он и начал — в смысле угонять машины. Ты помнишь…

— Я не помню, и мне наплевать, Томми. Мой отец давно умер, его нет, и он никак не может быть во всем этом замешан.

Томми хотел было продолжать спорить, но передумал. Покачал головой и поморщился.

— Ладно, ладно. Извини меня, Эд. Знаю, я тут здорово обделался.

— А что, по-твоему, происходило с Эмили Говард? Ну погоревал ты по поводу своей дочери, так почему же не подумал, через что приходится проходить другим женщинам?

Томми стыдливо пожал плечами:

— Наверное, я решил, что им уже больше восемнадцати. Я не присутствовал ни при одной съемке.

— Ну да, ты только собирался получить свою долю от выкупа и расплатиться с Рейлли.

Томми кивнул.

— А что потом? Жесткая порнография, шантаж, убийство, и что дальше? Жить в счастье и покое?

Томми закусил губу. Казалось, он вот-вот заплачет.

— Это же все для моей дочери Наоми. Я не имею никакого отношения к убийству, Эд, ты же знаешь, я не способен…

— Не пытайся спрятаться за своей дочерью, Томми. Наоми не брала деньги в долг у прохвостов. Наоми не заставляла других женщин заниматься сексом перед камерой. Вылазь из машины.

— Эд?

— Знаешь, где мы находимся?

Томми огляделся.

— Где-то в городе. Около Бэггот-стрит?

— Фитцуильям-сквер. Знаешь, кто живет через дорогу?

Я показал на один из четырехэтажных домов из кирпича, выстроившихся вдоль улицы. Чем дома выше, тем меньше становились их окна.

— Нет.

— Уверен?

— Я же сказал, нет.

— Здесь живет твой старый приятель Брок Тейлор. В приложении к «Айриш таймс» опубликовали снимок его дома; он, очевидно, один из выдающихся жильцов на этой площади. Может быть, он сможет решить твои проблемы. Мне надоело этим заниматься, Томми. Если честно, мне следовало бы передать тебя копам. Я больше не могу позволить себе такую ответственность. Отдай мне ключ. Я хочу, чтобы ты убрался из моего дома. И вообще с моих глаз.

— Пожалуйста, Эд, — сказал Томми. — Эти Рейлли меня прикончат…

Я сунул ему в руку пятьдесят фунтов, чтобы он мог взять такси, перегнулся через него и открыл дверцу. Он не двигался, и тогда я вытолкнул его. Он швырнул ключ в окно, похромал через улицу и ненадолго остановился напротив дома Тейлора, где сразу же замигала охранная сигнализация. Несколько секунд он изгибался и крутился на месте подобно мотыльку, попавшему в свет лампы. Затем встряхнулся, злобно показал мне два пальца, двинулся дальше и исчез в темноте.

Глава 10

Я вернулся назад по дороге вдоль берега и старался не думать о Броке Тейлоре, Томми Оуэнсе и собственном отце. К тому времени как подъехать к дому, я исхитрился переключиться на холодное виски и теплую постель. Но тут зазвонил телефон. Это был Шейн Говард, и, судя по голосу, случилось что-то плохое.

— Я здесь, — промолвил он. — Необходимо позвать полицию.

— Зачем, Шейн? — спросил я.

— Потому что Джессика… моя жена мертва. Мне кажется, ее закололи. Я здесь.

— Вы думаете, ее закололи?

— Да. Мне необходимо позвонить в полицию.

— Только прежде чем вы это сделаете, Шейн, скажите мне: «здесь» — это где? Вы дома?

— Нет. Я… в доме. Который она показывала. Я не знаю адреса. Где-то в Бельвью.

Когда мы расстались, Джессика Говард поехала показывать кому-то дом. Я опустил окно. Ночь пахла серой и гниющими осенними листьями. Я зашвырнул пистолет Рейлли в куст падуба сбоку от моего дома, выехал с дорожки и направился в сторону Бельвью.

— Ладно, Шейн, оглядитесь вокруг, найдите сумки Джессики — там должна быть брошюра с фотографиями дома, найдите ее.

Я услышал в отдалении какие-то звуки, затем Шейн снова заговорил.

— Нашел, — выдохнул он. Голос его дрожал. Он произвел длинный, продолжительный звук, то ли вздох, то ли стон, и затем сказал: — Крови почти нет. Мне нужно будет спросить об этом полицейских.

— Прочитайте адрес, Шейн.

Он дал мне адрес дома: тупик в стороне от Ратдаун-роуд.

— Я уже почти на месте, Шейн. Ничего не делайте, пока не приеду.

— Я должен позвонить в полицию, — повторил он.

— Сделаю это за вас, — пообещал я.

Так или иначе, я должен был Дейву Доннелли телефонный звонок.

Я остановился на дороге и осторожно двинулся по темному тупику: девять отдельных домов, построенных в семидесятые годы, расположенные подковой вокруг слегка приподнятой ухоженной лужайки. Продавался четвертый дом слева. Считать мне не пришлось. Шейн Говард оставил свой «мерс» прямо на дороге, так что соседи уже давно имели возможность списать номера; более того, кто-то уже прилепил розовую бумажку на лобовое стекло: «Это не общественная стоянка. Только для жильцов. Пожалуйста, больше не оставляйте здесь машину».

Предпочтительнее было бы не трогать место преступления. Но Шейн уже находился в доме. Кроме того, в наши дни работа агента по продаже недвижимости в Дублине считалась престижной, но Джессике досталась лишь смерть. Она лежала на кленовом полу в большой гостиной с двумя проникающими ранениями под левой грудью. Крови было очень мало — небольшое пятно на блузке, на руках побольше: очевидно, она пыталась защищаться. Ноги разбросаны, юбка задралась до середины бедер, но чулки и белье не пострадали. Я не заметил никаких следов сексуального нападения. На груди сине-багровые пятна, постепенно приобретавшие пурпурный окрас. Значит, мертва она никак не менее шести часов. В это время Шейн Говард, по его словам, бродил по сосновому лесу в Каслфилде. Я вспомнил красивое и печальное лицо Джессики Говард, каким я его видел сегодня утром. «Мне уже никакая терапия не поможет, Эд, — сказала она тогда. — Я уже на другой стороне».

— Куда подевалась вся ее кровь? — спросил Шейн.

Когда я в последний раз видел его, он сидел на полу в Рябиновом доме, свернувшись в клубок; теперь он ссутулившись сидел на ступеньках лестницы, ведущей из холла вниз в гостиную, — казалось, крупная фигура Шейна ломается под напряжением, как будто земля тянет его вниз.

— Похоже, попали прямо в сердце. В этих случаях кровотечение в основном внутреннее. Значит, она скорее всего умерла быстро и безболезненно, — проговорил я без особой уверенности: трудно представить себе боль бо́льшую, чем сознание того, что ты умираешь.

Шейн тупо кивнул, затем попытался улыбнуться. Я не мог смотреть ему в глаза.

— Мы собирались развестись. Практически уже разошлись, хотели начать заниматься разводом. Я все тянул. Надеялся, она вернется. Но она хотела быть свободной. Так было всегда. Никто никогда не мог удержать ее.

— Шейн, почему вы здесь?

— Она всегда говорила мне, где она показывает дом. На всякий случай. Несколько лет назад, в Англии, один молодой человек показывал дом и просто пропал. А Джессика работала одна, никакой поддержки, даже офиса у нее не имелось. Хотя мы и жили врозь, я все еще за ней приглядывал. Она должна была позвонить, прислать эсэмэску и сообщить, что она дома. С этого, собственно, все и началось. Она вечно попадала в передрягу с каким-нибудь парнем где-нибудь на улице или целой бандой на какой-нибудь вечеринке. Я приходил на помощь. Таким же образом… в течение брака она тоже пропадала… проводила выходные с каким-нибудь актером, а он ее потом избивал… или попадала в неприятное положение в гостинице, рыдала по телефону… Я приходил на помощь. И каждый раз я ее прощал. Она превратила меня в гребаного клоуна. Я это знаю. Но подумайте, что я мог поделать?

— Вы ее не убивали?

— Я ее не убивал. Я там, в Рябиновом доме, вспомнил, что она давно не звонила. Поэтому поехал проверить. И увидел.

— У полиции вы будете главным подозреваемым, вы это сознаете?

Шейн взглянул на мертвую жену и кивнул.

— Но ведь у меня есть вы, так? И вы найдете убившую ее сволочь.

— Я могу попытаться.

— Прекрасно, — сказал он. — И еще есть Деннис Финнеган. Пусть Денни ради разнообразия отработает свои деньги. Я ведь плачу ему.

С этими словами он снова опустил голову на грудь.

Я не мог дозвониться Дейву Коннелли на сотовый, поэтому позвонил ему по домашнему телефону и попал на его жену Кармел.

— Привет, красавчик. Он не может с тобой говорить. Спит.

— Всего же десять тридцать. Что с ним, стареет?

Послышалось глухое ворчание и взрыв смеха, потом что-то упало с грохотом — скорее всего телефон. Кармел снова заговорила, на этот раз хрипло и задыхаясь.

— Черт возьми, Эд, сегодня у нас день свидания, первый за столетие, так что, будь так добр, отваливай. Позвони ему утром.

— Извини, Кармел, радость моя, но дело не терпит. Скажи Дейву, жена Шейна Говарда убита и я нахожусь на месте преступления вместе с Говардом.

Наверное, голос мой разносился по всей кровати. Дейв немедленно взял трубку. Пока я давал ему адрес, было слышно, как жалобно причитает Кармел. Я закруглился, мы вышли на улицу, сели в «мерседес» Шейна и стали ждать полицейских.

Дело поручили старшему инспектору Фионе Рид — дама лет тридцати с хвостиком, с короткими рыжими волосами и постоянным выражением неодобрения, которое мне никогда не удавалось развеять. Она быстро осмотрела тело, и затем, когда бригада по осмотру места преступления из технического бюро полиции принялась за работу, а фотографы и специалисты по отпечаткам пальцев и другие судебные эксперты в белых халатах начали чередой подлезать под сине-белую ленту, огораживающую дом, и патологоанатом должен был вот-вот подъехать, наклонилась к окну машины и предложила нам выйти.

— Я хочу поговорить с мистером Говардом. А Дейв Доннелли жаждет поговорить с тобой. В участке Сифилда.

Меня отвлекла вспышка фотокамеры. Я оглянулся и увидел фотографа через дорогу. Пресса пребывала во всеоружии. Я повернулся к старшему инспектору Рид, но прежде чем смог сформулировать свой вопрос, она подняла палец.

— Не знаю я, еж твою мышь, где произошла утечка, но не из Сифилда. Может быть, техническое бюро, но когда я найду этого мудилу, выпущу из него кишки. Я ответила на твой вопрос?

— Да, мэм, — отчеканил я и ухмыльнулся, одержав, как мне казалось, маленькую победу.

Она повернулась, чтобы подозвать двух полицейских в форме, перепоручила им Шейна Говарда, снова повернулась ко мне и усмехнулась:

— Кстати, ты попался, Лоу. И Дейв согласен. На этот раз ты попался. Давно пора.

Когда я шел к своей машине, в тупик вплывал Деннис Финнеган на еще одном черном «мерседесе». Наверное, Говарды покупают их пачками.

В полицейском участке в Сифилде меня провели в мрачную комнату для допросов, с облезлыми обоями и вытертым ковром. На стенке развесили телевизоры с видеокамерами и фотокамеры — якобы для фотографирования допросов подозреваемых. Когда я в последний раз сюда попадал, ничего подобного еще не существовало. Я ждал появления инспектора Дейва Доннелли, но когда в комнату вошел сержант Шон Форд, я понял, что Дейв в самом деле страшно зол на меня.

Форду не исполнилось еще тридцати, говорил он с фальшивым деревенским акцентом, как и многие дублинские полицейские, вид имел мрачный и самодовольный, а также отличался жалким юмором провинциального епископа. Поскольку его назначили на эту территорию, он, похоже, решил устроить мне тяжелую жизнь — скорее всего не без наущения Фионы Рид. Форд был рыжим, тут уж двух мнений быть не могло. На его маленьком розовом черепе в вольном беспорядке кустились остатки волос морковного цвета; лицо его носило опасный густой цвет бургундского; загар у него был в тон виски или сильного солнечного ожога; руки покрыты веснушками и печеночными пятнами.

— Ну, мистер Лоу, снова на тропе войны, да? Каким образом вы обрели эту рану на своем лице? Порез ножом, я угадал?

«Ножом. Дэвид Брэди. Они об этом в „Новостях“ не сообщали. Так что Форд вышел на рыбалку. Держись, Лоу».

Тут вошел Дейв.

Однажды я узнал в книге о парне, принимавшем все решения в жизни, бросая кости. Я не стал ее читать, потому что идея показалась мне настолько великолепной, что ее повторение могло привести к разочарованию. Но она, эта идея, преследовала меня много лет, и случались в моей жизни времена, когда мне казалось, что я вполне мог быть тем парнем. Я надеялся, подобные времена остались в прошлом. Однако я ошибался, судя по словам, слетевшим у меня с языка в следующий момент. Доннелли сел к Форду, а я наклонился через стол и велел Форду пойти и трахнуть самого себя.

— Не пойдешь ли ты и не трахнешь самого себя? — предложил я.

Как и следовало ожидать, эффект оказался мгновенным. Шон Форд вскочил и кинулся на меня через стол с пылающими от ярости удивленными глазами. Я вскочил на ноги, когда Дейв протянул между нами свою большую руку и остановил Форда в прыжке. Затем повернулся ко мне и проорал:

— Сядь, Эд!

Возможно, если бы Дейв носил шмотки по размеру, он не выглядел бы так, будто готов взорваться в страшном припадке гнева. Но по причинам, известным только ему, даже в тех случаях, когда его не вытягивали из постели, он одевается так, как был одет сейчас: голубая рубашка, натянутая на груди и вылезающая из брюк, нависая над ремнем, неглаженые серые брюки, облегающие его как вторая кожа, на массивных бедрах и бежевый пиджак, едва доходящий до талии. И все же у него имелся повод злиться: Форда хоть и назначили на мое дело, он был всего лишь мартышкой Рид. Она знала, что мы с Дейвом друзья, и это выводило ее из себя, она всячески доставала Дейва из-за этого. А я устал, беспокоился, не слишком ли сурово обошелся с Томми, а в крови моей, казалось, не осталось уже ни капли алкоголя. Все равно это не давало мне повода вести себя как последний засранец.

— Перестань крутить мне яйца, — сказал мне Дейв.

Мне показалось, или я действительно заметил в его глазах смешинку? Я знал: Форда он на дух не выносит. Если и была там смешинка, она сразу же исчезла, сменившись тяжелым взглядом. Я тоже уставился на него. Раз уж начал вести себя как последний засранец, продолжай в том же духе.

Форд встал и принялся вставлять в видеомагнитофон кассету, включать телевизор и нажимать кнопки на пульте дистанционного управления. Я позаботился о безразличном выражении на своей физиономии, что было нелегко, поскольку на экране мелькали картинки, снятые в вестибюле жилищного комплекса «Вид на море» вчерашним днем, если верить указанному на пленке времени. Вы могли бы увидеть там агента по недвижимости с его идиотским петушком на голове, открывающего дверь. И вы могли увидеть, как вхожу я, машу ключами и направляюсь прямиком к лифту. Шон Форд остановил картинку на мне в тот момент, когда двери раскрылись и я шагнул внутрь, затем повернулся ко мне и водрузил на свое лицо цвета вареного рака довольную ухмылку.

— Не желаете ли объяснить, что вы там делали, мистер Лоу? — спросил Дейв.

Я тупо уставился на него. Возможно, у них есть кадры, снятые в лифте или в коридоре у квартиры Дэвида Брэди, в случае чего врать было бы неосмотрительно. С другой стороны, если это все, что у них есть, Дейв вряд ли назначал бы свидание Кармел; он был бы в моем доме в сопровождении полицейских в форме.

— Я? Где именно?

— В комплексе «Вид на море». Где сегодня нашли тело Дэвида Брэди.

Я кивнул и озадаченно посмотрел на него.

— Вы полагаете, это я?

Камера скорее всего располагалась над дверью и направлялась на лифт, потому что единственной моей частью, видной на всех кадрах, была макушка.

— Это вы и есть, — сказал Форд.

Я пожал плечами:

— Похоже на человека в темном пальто. Я понимаю, что сам похож на человека в темном пальто, но не уверен, что вокруг нас таких мало. А чем холоднее становится, тем больше нас будет.

— Твой клиент Шейн Говард, Брэди был бывшим дружком его дочери. Ты ее нашел?

— Нашел.

— Повезло. Теперь говори, что ты делал в этом подъезде в день когда убили Брэди.

Я покачал головой, мол ничего не могу добавить к тому, что уже сказал. Я пытался сообразить, не заметила ли меня камера, когда я шел по коридору и остановился у квартиры или когда спускался вниз на лифте. В принципе телевизионное слежение — наука точная, но на практике управляющие компании устанавливают оборудование, а затем зачастую не обеспечивают должного обслуживания, вставляя пленки или диски только в некоторые камеры, или вообще отключают записывающие устройства, чтобы сэкономить деньги. Дейв ничего по этому поводу не сказал. Молчание обычно не было его любимым способом допроса, но у меня создалось впечатление, что этот допрос организовала Фиона Рид. Я тоже не часто предпочитал молчание, но после сегодняшнего дня я чувствовал себя такой развалиной, что мог только сидеть. Помогло бы, если Форду имелось что предложить. Но все оказалось не так.

— Эта запись была сделана в двенадцать сорок пять, — провозгласил он возбужденно. — А время смерти установлено следующим образом: не ранее двенадцати пятидесяти и не позже часа сорока пяти. Это сразу делает вас подозреваемым в убийстве, Лоу. Что скажете? — Его голос стал визгливым, как у маленькой собачки.

Я взглянул на Дейва, но он обнаружил что-то очень интересное на полу около своего стула. Я предположил, что Форд придумал всю эту чушь самостоятельно в тщетной надежде, что часть моего мозга вытекла из уха где-то в течение дня.

— Это все? — спросил я.

— Вы мне не ответили, — сказал Форд.

— Разумеется, не ответил. Первое: меня там не было; второе: я не стал бы убивать бывшего бойфренда дочери моего клиента; третье: если я это сделал и его либо взорвали, либо выстрелы и крики кто-то слышал, или убийца сломал часы жертвы, а вы наверняка знаете, что он сделал это в процессе убийства, у вас нет возможности ограничить время смерти такими узкими рамками и вы никоим образом не можете это подтвердить. Мы все это знали, за исключением людей, делающих телевизионные шоу про копов, чтобы мы все могли как следует выспаться. Именно этого мне сейчас хочется. Так, могу я уйти, пожалуйста?

Дейв закатил глаза, взглянув на Форда; он сделал это быстро, вполне можно было не заметить, но я заметил и Шон Форд — тоже. Трудно сказать, покраснел он или нет, но он вытер пот со лба, хотя вечер выдался прохладным, встал и начал возиться с видеомагнитофоном, затем перемотал пленку и поставил ее на час раньше в тот же день. На этот раз мы увидели крупного мужчину со светлыми волосами и заметной хромотой, прошедшего через вестибюль. Он обернулся у лифта обернулся и посмотрел, не идет ли кто за ним. Даже несмотря на мутное изображение, можно было уверенно сказать, что это Шейн Говард.

Кто-то однажды сказал про Голливуд, что, если вы можете притвориться искренним — считайте, вы туда попали. Мне не нужно было изображать удивление, разглядывая путешествие Шейна Говарда к квартире Брэди. И еще я подумал, что он вполне мог оказаться виновным — тело было на ощупь теплым, когда я там побывал, никакого окоченения, все совпадало. Но какой у него выдался хлопотный денек: сначала поторопился убить Дэвида Брэди, затем кинулся через весь город убивать свою жену. Что с ним случилось? Мой мозг отказывался это переваривать. Дейв Доннелли что-то говорил, но я не слушал.

— Прости, — сказал я.

— Ты мог бы помочь нам разобраться со всем этим? — спросил он.

— Не могу, — ответил я. — Когда я утром беседовал с Шейном Говардом, он мне сообщил, что его дочь порвала с Дэвидом Брэди и это может быть одной из причин ее личного падения. Мне показалось, он с большим пиететом относился к Дэвиду Брэди.

— Может быть, после твоего ухода ему сообщили какие-то новости?

— Все может быть. После разговора с ним я примерно час находился в обществе его жены, затем вернулся к его дому, чтобы забрать машину, и видел, как он умчался на большой скорости. По словам его регистраторши, больше он в этот день не возвращался.

— Тебе следовало сказать нам об этом раньше. — Дейв встал.

— Я был занят другими делами, — сказал я. Мои слова прозвучали неубедительно даже для меня самого. — Позднее я видел Шейна Говарда в доме его сестры. Когда он по телевизору увидел новости о смерти Брэди, очень расстроился.

— Он не сказал, где находился в этом промежутке?

— Сказал, что ходил гулять, немного выпил в пабе. По словам Говарда, на него очень давило отсутствие дочери.

— Никогда впредь не разговаривайте с моим офицером в таком тоне, мистер Лоу. Иначе у вас здесь могут быть сложности.

— Разве ты…

— У нас есть определенная линия расследования, — продолжил Дейв. — Сержант Форд, может быть, лучше разговаривать с этим человеком на языке, который он понимает? Предложите мистеру Лоу пойти и трахнуть себя самого.

Моя машина стояла на улице. Я немного подождал — вдруг Дейв захочет поговорить со мной или всыпать мне по первое число; через пять минут я увидел, как его машина сорвалась с места у участка на огромной скорости. Возможно, произошло еще одно убийство. Или он надеялся, что Кармел еще не успела заснуть.

У меня состоялся короткий разговор с Деннисом Финнеганом. Шейна Говарда арестовали по статье четвертой уголовного законодательства, позволявшей полицейским задержать его на шесть часов. Этот срок можно продлить еще на шесть часов, прежде чем предъявить обвинение, но Финнеган надеялся, что этого удастся избежать. Он пообещал позвонить мне утром. На автоответчике я увидел записку от Сандры. Она просила меня позвонить, но я не стал. Мне на этот день Говардов хватало.

Когда я добрался до дома, налил себе огромную порцию «Джеймисона» и взял бутылку «Гиннесса». Я выпил все это, стоя в темноте моей кухни. Задний двор освещался призрачным светом охранной сигнализации соседей. Две яблони склонились друг к другу кронами, как двое влюбленных, роняя перезревшие и гниющие плоды. Я знал, что они чувствуют. В плюсе у меня находка Эмили и определение хотя бы части шантажистов Шейна Говарда, несмотря на то что один из них являлся моим другом; в минусе — моего клиента арестовали по подозрению в двух убийствах, а у меня вовсе не имелось уверенности, что эти обвинения беспочвенны. Я прикидывал, не мог ли Шейн внезапно обнаружить, что у его жены интрижка с Брэди, и убить их обоих. Интересно, кому Брэди отправил порнофильм с Эмили? Опять же любопытно, имеет ли Брок Тейлор какое-нибудь отношение ко всему этому, и в самом ли деле Шон Мун платил Рейлли, и действительно ли он был серьезным игроком, а не ребенком-переростком, каким казался. И еще: кто послал мне карточку на мессу по Стивену Кейси, кем он был для семьи Говард и как умер?

Я послал Дейву послание следующего содержания:

«1. Мне очень жаль, что все так получилось, шеф. 2. Стивен Кейси умер в День поминовения усопших в 1985 году. Есть звон? Лоу».

На моем домашнем телефоне мигал огонек. Пришло послание от нового мужа моей бывшей жены. Она хотела, чтобы я знал о ее начавшихся родах. Она хотела, чтобы я узнал об этом раньше всех остальных. Я ничего не хотел знать, не хотел слушать новости и не пил за нее, или за него, или за ребенка, или за счастье, которого им не желал. Я просто пил до тех пор, пока виски не заставило меня подумать, что во всем этом есть что-то забавное. Я едва не расхохотался. Затем вспомнил, что бросил пистолет в кусты, вышел из дома и подобрал его. Затем я лег на диван в гостиной, он оказался достаточно длинным, чтобы не покалечить на хер спину, скинул ботинки и заснул.

Часть II

День всех святых

Когда в семье нелады, они имеют тенденцию сказываться на самом слабом ее члене. И все другие члены семьи это знают. Они делают скидку тому, кто попал в беду… потому что знают, что в этом тоже виноваты.

Росс Макдоналд. Спящая красавица

Глава 11

Меня разбудил в шесть утра шум крыльев — последние несколько дней на печной трубе и подоконниках сидели вороны. Я немного полежал, прислушиваясь к астматическому хрипу их дыхания, и ждал, когда они начнут каркать, но они все еще совещались. Я разделся, принял душ и с некоторыми трудностями побрился. Лицо слегка кровоточило, но ничего страшного не случилось, хотя рана делала меня немного похожим на плохого парня в черно-белых фильмах. Я оделся, порезал два апельсина на четвертинки и съел их, пока сбивал три больших яйца с луком и маслом, затем съел яичницу с несколькими кусочками копченой семги и двумя чашками кофе. Выпил две таблетки нурофена, чтобы не мучило похмелье и не болела рука в том месте, где ее укусила Эмили.

Снаружи начинался такой день, каким я всегда помню День всех святых — нависшее серое небо, как будто мир был наполненным дымом шаром из хрупкого стекла, который мог в любой момент разбиться. Терпкий запах фейерверков все еще держался в воздухе, как запах пороха после перестрелки. На фоне низкого рычания автомобильного движения я слышал шумную возню ворон в кустах. Они резко выделялись своим черно-серым оперением на фоне блестящих красных ягод. Мое появление они восприняли как сигнал к началу какофонии. Газеты уже принесли. Я взял пачку с порога и положил ее на пассажирское сиденье машины. Когда я вышел из дома, зазвонил телефон. Это был Деннис Финнеган, сообщивший, что полиция продлила содержание Шейна Говарда под стражей еще на шесть часов. К обеду они должны либо отпустить его, либо предъявить обвинение. Мне необходимо было многое сделать до этого. Серое утро незаметно перерастало в день, когда я вывел «вольво» на дорогу.

Непрерывные пробки на шоссе в Рейнлаф дали мне массу времени, чтобы просмотреть заголовки в таблоидах, в основном касавшиеся двух убийств. Разумеется, главенствовала тут Джессика Говард, и несколько газет даже опубликовали ее фотографии рядом со снимком Эстер Мартин, женщины, убитой в своем доме год назад или около того. Полиция несколько раз арестовывала ее мужа, но не смогла предъявить обвинение. Помещая фотографии обеих убитых женщин рядом, полиция давала понять, что не только она считает Шейна Говарда виновным, но у нее нет никаких моральных обязательств скрывать свое мнение от прессы. Наряду с подобающим случаю печальным тоном газеты не отказали себе и в некоторой вульгарности: Джессика играла Салли Боулс в «Кабаре» несколько лет назад, и только «Айриш таймс» воздержалась от опубликования фотографии актрисы в черном белье в стиле тридцатых годов. Вместо этого газета поведала о повышении зарплаты в общественном секторе и состоянии европейской торговли, отправив оба убийства на вторую полосу, где Джессику Говард назвали невесткой доктора Джона Говарда, а на фотографии она строго смотрела из-под шали в «Поездке к морю».

«Айриш индепендент» напечатала сочувствующий рассказ о карьере Джессики, читавшийся как закодированный, особенно в тех местах, где говорилось о ее «удивительно тесных профессиональных отношениях» с режиссерами.

В газетах упоминались успехи Дэвида Брэди в регби, и несколько игроков, включая некоторых бывших товарищей по команде Шейна Говарда международного уровня, выступили со своими панегириками. Однако двое из них предположили, что в последнее время Брэди отошел от профессионального регби и занялся другим делом, — тактичное признание в том, что он не оправдал надежд, подаваемых в юности, или что он профукал свой талант.

Я свернул налево, на Эрриан-вей, проехал через деревню Рейнлаф и остановился на углу тенистой площади. Дэвид Мануэль жил в трехэтажном доме, построенном в викторианском стиле из красного кирпича, с витражными панелями на входных дверях, кучей велосипедов, рюкзаков и кроссовок в большой прихожей и женой с посеребренными кудрями, одетой в алые штаны. Она проводила меня по лестнице меж книжных полок на чердак, где был устроен его офис. Он был выкрашен в кремовые и сероватые тона. Здесь тоже имелись книжные полки до потолка и окна в потолке, которые пропускали бы утренний свет, если бы таковой имелся.

Дэвид Мануэль меня уже ждал. Ему было лет пятьдесят с хвостиком, одет в длинный кардиган разных зеленых оттенков, бледно-зеленую льняную рубашку без воротника и в тон ей брюки. Седые волосы доходили до плеч, маленькое лицо морщинистое, но мягкое и чистое, как у монахини; он сложил пальцы домиком и скупо улыбнулся мне через очки в серебряной оправе. Я вытер лоб тыльной стороной ладони; от пота защипала ранка, оставленная зубами Эмили Говард.

— Доктор Мануэль, я Эд Лоу.

— Я не доктор…

— Знаю, — сказал я. От пота щипало глаза, и я вытер их рукавом.

Мануэль вопросительно взглянул на меня.

— Может быть, вам нужен врач. Вы больны? — спросил он. Голос оказался высоким и раздраженным. — Вы в слишком хорошей форме, чтобы жаловаться на сердце.

Первое правило с врачами: не допускай, чтобы тебя поймали на лжи, которую легко разоблачить.

— Наверное, я слишком много вчера вечером выпил. Прошлой ночью.

— Вы точно не помните, когда именно?

— И вечером, и ночью.

— И эта рана на лице? Дрались?

— Да.

— И все это, пьянство и драка, имеет отношение к Эмили Говард? Или это такая манера поведения у частных детективов, или они считают, что именно так должны себя вести?

— Пьянство — моя личная проблема. Драка, да, имеет отношение к делу.

— И это дело то же самое, которое расследует полиция? Убийство Дэвида Брэди и Джессики Говард?

— Да, я полагаю, эти убийства связаны с делом.

— У вас есть лицензия частного детектива?

— Имелась. В Лос-Анджелесе. Когда эта система заработает здесь, я обязательно подам заявление.

— И Шейн Говард вас нанял?

— Изначально. Теперь меня нанимает его сестра Сандра. Получается, я работаю на обоих.

— Но больше всего вас беспокоит Эмили Говард?

— Меня беспокоят все Говарды. Тут все связано, пока не пойму как. Я надеялся, что вы сможете мне помочь.

Мануэль взглянул на меня, кивнул и сел. Я рассказал ему об исчезновении Эмили, о порнофильмах, ее отношениях с кузеном Джонатаном и Дэвидом Брэди. Когда я замолчал, он немного посидел молча, потом покачал головой:

— Я не могу рассказать вам ничего, чего бы она вам уже не сказала.

— Но вы могли бы сказать, что вы думаете.

Дэвид Мануэль покачал головой из стороны в сторону, как бы взвешивая свои варианты.

— Я полагаю, Эмили играет роль. И это не мешает ей злиться на своих родителей. А причин для этой злости может быть много.

— Может ли одной из причин быть сексуальное насилие?

Мануэль промолчал, и я продолжил:

— Ее тетя рассказала мне, что мать Эмили ребенком изнасиловали. Она определенно относилась к дочери как к сопернице, когда дело доходило до секса. И то, что Эмили позволила себя фотографировать во время секса… Видите ли, мне приходилось иметь дело с девушками, которые ушли в тот мир. Можно сказать, что вся порноиндустрия основана на группе озлобленных, изнасилованных женщин, которые, как вы сказали, «играют роль». И мы не обращаем внимания на их боль и делаем вид, что верим им, когда они утверждают, что хотят вернуть себе украденный у них контроль, и они имеют на это право. Их унизили еще в детстве, и мы участвуем в дальнейшем унижении этих сбитых с толку, изуродованных морально взрослых; мы напоминаем санитаров в психушке, насилуя пациентов снова и снова, одновременно утверждая, что присматриваем за ними.

— Да вы моралист, мистер Лоу.

— А вы разве нет? Или вы об этом тоже не можете говорить? Эмили Говард подвергалась сексуальному насилию в детстве?

— Я не знаю, и это правда.

— А вы знаете, что она думала?

— Это уж я точно не могу вам сказать.

— Дело ведь серьезное.

— И, уверяю вас, я отношусь к нему серьезно. Я намереваюсь поговорить с Эмили как можно скорее. В зависимости от того, чем она сочтет нужным со мной поделиться…

— Как насчет Джонатана?

Мануэль закрыл ладошкой рот, затем быстро убрал руку — сознательное или неосознанное копирование навязчивого жеста Джонатана О'Коннора.

— Я бы сказал, в течение долгого периода в ирландских семьях дети, подвергавшиеся насилию и этого избежавшие, почти ничем не отличались друг от друга. Они проявляют одинаковые симптомы и уязвимость. Поэтому очень опасно для врача, когда ребенок — вы понимаете, я говорю о взрослых детях, об отношениях между родителями и ребенком — рассказывает о насилии в прошлом, автоматически считать рассказ соответствующим действительности. Или, наоборот, верить чьим либо настойчивым утверждениям, что ничего подобного не происходило, особенно если вы уже узнали у ребенка, что насилие наверняка имело место.

— Почему? Почему люди хотят думать, что их совратили, хотя этого не происходило? Зачем им все отрицать, если подобное случалось?

Дэвид Мануэль снял очки и протер их углом льняной рубашки.

— Я думаю, это проистекает из… культурного наследия этой страны, наследия глубокой никчемности, заложенной в человеке и передающейся из поколения в поколение. Человек, передающий страдания другому, как говорил Ларкин. Англичане уверяли нас, что быть ирландцем значило принадлежать к низшей расе. Католическая церковь насаждала страх и стыд, причем не только относительно секса, но и относительно всего, составлявшего наше существование: работай и молись, молись и работай. Разумеется, нищета, история нашей нищеты, сыграла свою роль в ощущении нашей значимости, ощущении себя как личности. Католики и «болотные жители», сменившие британцев, набожные дураки, ростовщики и фанаты ирландского языка, уверявшие нас, что мы не могли все рассчитывать просуществовать в собственной стране, затем посодействовали тому, что половина из нас эмигрировала. Наши родители и деды оставили нам одно и то же заклинание: мы ничего не стоим, поэтому заслуживаем еще меньшего. Теперь, разумеется, у нас есть деньги и церковь потеряла свою власть, но мы продолжаем прятаться за ложью, настаивать, что ничего плохого не случилось, мы сознательно живем в алкогольном тумане, все отрицая. «Мы теперь замечательны», — смеемся мы, демонстрируя наше легендарное чувство юмора. Но мы не в состоянии стряхнуть то… что католическая церковь называет «структурой» в своем учении. «Ты не можешь от этого избавиться, это наша составляющая».

Я не был уверен, что уловил все, что Мануэль сказал, но кивнул.

— Никогда не подумал бы, что Ларкин наиболее вдохновляющий кандидат в терапевты, — сказал я.

— Это зависит от того, кого вы считаете терапевтом, — возразил Мануэль. — Люди полагают, что психотерапевты занимаются только выуживанием сведений насчет того, что делали с вами ваши родители, затем обвиняют их в этом и благодушно восхищаются собой.

— Но разве не в этом их цель? Я смотрю, у вас тут много книг Эллис Миллер на полке. У Эмили тоже несколько ее книг в спальне. Разве это не ее почерк? Во всем виноваты мама с папой? Каждый ребенок — искалеченный ребенок?

— Да, конечно, и некоторым образом она права. Но это не значит, что родителей следует винить.

— Вы говорите загадками. Или кого-то обвиняют, или нет.

— Теперь вы рассуждаете как коп. Послушайте, что касается Говардов, я думаю… Я думаю, что, если вы хотите понять, что происходит в этой семье, вам стоит заглянуть в прошлое, мистер Лоу. Дело не в том, что́ Эмили и ее кузен делали на прошлой неделе или в прошлом году. Дело в том, что случилось двадцать, тридцать лет назад.

— Эмили об этом с вами говорила?

— Как я уже заметил, мне нужно поговорить с Эмили. Если она согласится с тем, о чем я попрошу… тогда с кем мне говорить, с вами или с полицией?

— Поговорите со мной. Я не просто коп. Полицию интересует только убийца.

— А что интересует вас, мистер Лоу?

— Ну, убийца меня тоже интересует. Но больше всего меня интересует правда.

Я не знал, что и думать о Дэвиде Мануэле: с одной стороны, своими сложными теориями и историческими оправданиями того, почему ирландцы являются самой несчастной нацией на земле, он напомнил мне репортера воскресной газеты; с другой стороны — мне казалось, он хочет помочь и искренне беспокоится об Эмили Говард. Я выпил кофе в Рейнлафе, в одном из неудобных маленьких кафе с металлическими столиками и высокими стульями у стойки, поставленными слишком близко друг к другу. Среди обслуживающего персонала не было ирландцев. Дэвид Мануэль нашел бы что сказать о коллективной психике, мешающей работать в кафе, — постколониальный комплекс превосходства, не позволяющий нам обслуживать людей, хотя он не подразумевал, возможно, оскорбительного к ним отношения. Вне зависимости от причины все, что ни делается, к лучшему: европейская обслуга оказалась дружелюбной и приятной и не заставляла вас испытывать вину за то, что своим заказом вы отрываете ее от таких важных дел, как рассылка посланий знакомым и закатывание глаз. Я полистал оставшиеся газеты. Мое внимание привлекли две вещи: статья-продолжение о случае совращения ребенка в местном приходе. В ней повествовалось о том, как, раз за разом, когда подобные обвинения предъявлялись священникам, местное общество автоматом смыкало ряды, становясь на стороне священника против его обвинителей, обливая их презрением за их решимость высказаться. В другой газете мне попалась статья об акушерах и гинекологах, многие годы проработавших в больницах, связанных католическими этическими принципами, и удалявших матку женщинам, у которых могли быть осложнения при беременности; стерилизация запрещалась католической этикой, поэтому удаление матки казалось предпочтительнее. Там также описывалась практика, называемая симфизиотомией, заключавшаяся в сломе и расширении таза у женщин, которым могло понадобиться повторное кесарево сечение. Кесарево сечение противоречило католическим законам, однако считалось в прошлом очень рискованной процедурой, и существовала опасность, что женщины, не желавшие рисковать, прибегали к противозачаточным средствам или стерилизации. На практике эта симфизиотомия приводила к инвалидности и постоянным проблемам с желудком и почками. Те же, кто после этого рисковал родить, зачастую оказывались прикованными к постели. Это варварство предписывалось церковью, но проводилось в жизнь с большим энтузиазмом многочисленными последователями.

День всех святых уже не был таким чтимым днем, как в былые времена. Несмотря на то что месса проводилась достаточно рано, чтобы ее могли посетить работающие люди, среди прихожан, выходивших из церкви, не было никого моложе шестидесяти, а большинство выглядели на восемьдесят. Наверное, старые добрые времена уже заканчивались.

В статье о медицинском безобразии упоминалось несколько имен акушеров, большинство из которых либо уже ушли из жизни, либо не практиковали. Список включал доктора Джона Говарда. Я встретил там еще одно знакомое имя — Марта О'Коннор.

Дейв Доннелли позвонил, когда я ехал на юг, и велел мне встретиться с ним на парковке около гостиницы «Каслхилл». Я поставил машину под деревьями и проскрипел по гравию, давя конские каштаны и прелые кленовые листья, к синей машине без опознавательных знаков. Я сел на пассажирское сиденье, и Дейв покрутил массивной головой налево и направо, чтобы убедиться, что никто не подсматривает. Затем повернулся ко мне.

— Ты совсем сдурел, Эд. Ты хоть представляешь, как все это дерьмо выглядит? Как будто ты думаешь, что можешь делать все, что пожелаешь, потому что я буду тебя защищать. Посылаешь офицеров на хер. Что ты о себе воображаешь, мать твою?

— Прости. Я очень устал тогда.

— И не надейся, что Фиона Рид ни о чем не слышала. Уже дано «добро». Тебя схватят по любому поводу — превышение скорости, пьянство, хулиганское поведение, бродяжничество…

— Бродяжничество?

— Ага. Тебе следует поскорее что-то предпринять по этому поводу, иначе тебе конец. И я ничего не смогу поделать. Даже если бы я хотел, не стал бы. Они внимательнее исследуют ту видеозапись, так что ты в любом случае влип. Ты ведь там был, так?

Не отвечая на этот вопрос, я рассказал Дейву все, что мог, по поводу похищения Эмили Говард. Когда я закончил, он сказал:

— Ты появлялся в квартире Дэвида Брэди? Ты как-то трогал место преступления?

— Как выглядит дело против Шейна Говарда?

Дейв сурово посмотрел на меня, потом помахал в воздухе мясистой рукой и фыркнул, как лошадь, которую беспокоят мухи, и хотя она знает, что она крупнее их, приходится с ними мириться.

— Убийца был кем-то, кого она знала, — сказал он.

— Или кем-то, кому она показывала дом. У нее была привычка сближаться и с незнакомыми людьми, особенно если это мужчины.

— Что у тебя есть?

— Ее телефонные звонки. Я разговаривал с ней вчера утром примерно в половине десятого.

— Ты был одним из последних, кто видел ее живой.

— Ей по меньшей мере дважды звонили по делу, пока я там находился. Во всяком случае, по ее манере я решил, что звонки деловые.

— На месте преступления ее телефона не оказалось. Мы ждем сообщений провайдера — он должен сообщить детали. Что-нибудь еще?

— Классный ход — поместить сегодня в газете фотографию Джессики Говард рядом со снимком этой женщины, Мартин.

— Идея Фионы Рид.

— Значит, Говард главный подозреваемый.

— Разумеется, черт побери. Почему? Да потому что он ее муж.

Однажды в Лос-Анджелесе я работал над делом на стороне мужа, который, как считали все копы Голливуда, убил свою жену, хотя он был сфотографирован в китайском квартале в Сан-Франциско за подписью бумаг именно в тот момент, когда раздался выстрел: соседи услышали выстрел, затем скрежет шин через несколько минут, так что время смерти установили точно. Детектив, ведущий это дело, объяснил мне, что если бы мужа сфотографировали за подписью бумаг в Китае, он все равно был бы их главным подозреваемым. Когда я спросил его почему, он ответил, что если бы я когда-нибудь был женат, то понял бы, что больше всех оснований убить жену всегда у ее мужа. Как потом выяснилось, мой клиент был виновен; он убил жену тем утром и нанял мелкого хулигана, поручив ему выстрелить в воздух и уехать от дома в тот момент, когда он организовывал свое алиби. Но кто-то заметил водителя, и как только его поймали, он все выложил. Мораль истории, во всяком случае, для копов — а я был больше копом, чем кем-то другим, — виноват всегда муж, даже если этого не может быть.

— Мы знаем, что Джессика Говард любила позабавиться на стороне. Ее постоянно фотографировали для воскресных газет в ночных клубах с каким-нибудь гонщиком или футболистом. Может быть, она зашла слишком далеко и Шейн Говард не выдержал. Может, Дэвид Брэди стал последней каплей — ведь он, ко всему прочему, являлся еще и бывшим дружком его дочери. Это ведь неправильно, так? Кровь закипела, и он поехал в квартиру Брэди, убил его, а затем рванул назад в Каслхилл и замочил свою жену.

— У вас не хватает улик, я правильно понял?

— Дело техники.

— Иными словами, не хватает.

— Иными словами, убирайся из машины на хер, прежде чем кто-либо заметит, что я разговариваю с тобой, — прорычал Дейв.

— Что-нибудь о Стивене Кейси? — спросил я.

Он протянул мне карточку три на пять с именем и номером.

— Этот человек работал над тем делом.

— Каким делом?

— Ты можешь это выяснить. Теперь пошел вон из машины.

Я захлопнул дверцу, и Дейв завел мотор. Когда он уже собрался тронуться, я наклонился к окну со стороны пассажирского сиденья.

— Дейв, проанализируйте жесткий диск компьютера Брэди. Его почту, кому он отправлял приложения.

— Зачем?

— Сделай это. Ищи домашние порнофильмы и узнай, кому он их посылал.

— Эд, ты там был? Ты ведь там копался, так?

— Спасибо, Дейв, — сказал я, причем действительно имел это в виду. — Я передам тебе все, что у меня есть, как только смогу.

— Я не могу присматривать за тобой, если ты будешь настойчиво продолжать вести себя как последний мудак, — сказал Дейв и уехал, так и не посмотрев мне в глаза.

Глава 12

Я быстрым шагом направился к машине под темнеющим небом. Моей первой мыслью было поехать и прижать Шона Муна. Я медленно двинулся к Вудпарку. Пока ждал зеленого света у гостиницы «Вудпарк», я заметил Джонатана О'Коннора, переходившего дорогу и направлявшегося к автостоянке. На нем было длинное черное пальто и черная бейсбольная шляпа, и шел он с важным видом, чего я раньше за ним не замечал.

Я поехал дальше, в Ханипарк, заметив, что появилась легкая дымка. Во всяком случае, так я подумал сначала. Затем я изменил свое мнение, решив, что это настоящий туман, густой и серый, закрывающий небо. Я проехал мимо трех больших кострищ, одно из которых еще дымилось; в некоторых домах рядом с кострищами были выбиты окна, у стены были обуглены и оплавлены сточные трубы. Туман рвался сквозь тьму, темный, почти черный, но когда я повернул за угол, к дому Муна, и заметил красный отсвет за туманом, я сообразил, что никакой это не туман, а дым. Горел дом Шона Муна, вокруг стояло кольцо зевак, заслонявшихся руками от жара. Уже слышался вой сирен. Я поставил машину и дальше пошел пешком. Я подошел к дому одновременно с полицией, «скорой помощью» и пожарными. Круглый человек без шеи, в пуловере с вырезом и с газетой под мышкой, яростно дымил сигаретой и строил многозначительные рожи, сопровождая их звуками, должными изображать, что лично он не видит здесь ничего нового.

— Просто вспыхнуло, и все? — спросил я.

— Если тебе удобнее в это верить, милости просим, приятель, — сказал человек без шеи.

— Вы что, хотите сказать, что дом подожгли?

— Если вам нравится вкладывать слова в мои уста, тогда другое дело.

Он сделал шаг ко мне, ухмыляясь. Глаза у него слезились, и несло от него застарелым дымом, свежей выпивкой в половине десятого утра и отчаянием. Я немного подвинулся и повернул голову так, чтобы он заметил рану на щеке. Он заметил и отступил.

— Там кто-нибудь был? Мун находился дома?

— Мун? Что Муну там делать?

— Я полагал, дом принадлежит ему. Я с ним вчера разговаривал.

— В самом деле? — Человек без шеи вдруг заинтересовался. — О чем это, приятель? Не о порнофильмах ли?

— Что вы знаете о порнофильмах?

— Я слышал, они там такие фильмы снимали. Причем с молодежью. И собирались их продавать. Это правда?

— Возможно, — предположил я. — Но слушайте, если это не дом Муна, то чей?

Лицо человека без шеи внезапно стало пустым, как будто кто-то щелкнул выключателем. Я нашел в кармане банкноту в пять евро и помахал ею у него под носом.

— Никаких имен. Но здорово, когда кто-то может покупать кабаки и дома повсюду, пить на халяву в регби-клубе, существующем только для богатеньких. Повезло некоторым, мать их, верно?

Снова Брок Тейлор. В этом деле никак без него не обойдешься. Я отдал человеку без шеи пятерку. Он в знак благодарности схватил меня за руку, но я вырвался, подмигнул ему, поднял вверх большой палец и поплелся к своей машине. Я слышал, как он кричит что-то мне вслед. Но я шел сквозь дым и не оглядывался.

Я остановился около дома, откуда наблюдалась гостиница «Вудпарк». Я отсутствовал всего пятнадцать минут, так что был шанс, что Джонатан все еще здесь. После часа ожидания я начал в этом сомневаться; через два часа был готов отказаться от этой идеи, сочтя ее неудачной. Мне повезло, что я не успел уехать, — минут через пятнадцать он вышел вместе с Дарреном и Уэйном Рейлли. У Уэйна нос был забинтован, чему я от души порадовался. Троица постояла несколько минут на автостоянке, согласно кивая друг другу, затем они разошлись. Ну и компания у него.

По дороге к Дэну Макардлу, полицейскому детективу в отставке, я позвонил Сандре Говард и извинился, что так надолго пропал и не позвонил раньше.

— Ничего. В эту ночь мало кто спит.

— Могу себе представить. Как дела у Эмили?

— Она очень расстроена, как ты можешь себе представить. С ней Дэвид Мануэль. Он на нее всегда успокаивающе действует. Деннис сказал, что ты там был. Ты видел… тело. Ты думаешь, Шейн?..

— Я не знаю, Сандра, больше ничего не могу сказать. Не знаю. Но я исхожу из посылки, что он этого не делал.

— Тогда ты все еще с нами. Слава Богу хоть за это. Деннис говорит, что, с его точки зрения, у них нет достаточных улик, чтобы обвинить его.

— Скорее всего это так, — сказал я.

— Эд, я должна перед тобой извиниться. За прошлый вечер.

— За какую часть вечера?

— За пощечину.

— Ладно. Потому что о другой части я не сожалею.

— Я тоже. Я надеялась… мы когда-нибудь сможем повторить. Скоро.

— Я тоже.

Мы немного помолчали.

— Эд?

— Я здесь.

Но ненадолго. Движение стало очень плотным, когда я свернул с шоссе М-50 на Таллат и мне потребовалось все мое внимание.

— Мне придется через минуту отключиться, Сандра.

— Стивен Кейси, — сказала она.

— Да?

— Ричард О'Коннор, мой первый муж. Он был раньше женат. Его жену убил — зарезал — человек, ворвавшийся в дом. Рок тоже пострадал. Это человек… по сути, мальчишка… который ее убил…

— Это был Стивен Кейси?

— Да. Он покончил с собой. Съехал на машине с обрыва в гавань Бельвью. Его нашли в День поминовения усопших в 1985 году. Я не могла… я не должна была тебе это рассказывать; столько всего случилось, я не хотела туда возвращаться. Ты меня понимаешь, Эд?

Что такое Дэвид Мануэль сказал про Говардов? «Имеет значение то, что случилось двадцать, тридцать лет назад».

— Разумеется, я понимаю. Скоро увидимся.

Я отключился, потому что она начала меня спрашивать, когда именно. Что касается Сандры Говард, я себе не доверял. Радовался, что она рассказала мне о Стивене Кейси, но я был далеко не уверен, что она рассказала мне все. Мне самому придется это выяснить, так что лучше пока держаться на расстоянии. Но мне не хотелось держаться на расстоянии, и я сильно сомневался, что это сделаю.

Я проехал через ряд промышленных зон и больших магазинов, куда можно въехать прямо на машине. Жилые кварталы располагались выше, ближе к предгорьям. Кроме того, попадались новые, сверкающие жилые постройки вдоль дороги — в некоторых еще высились подъемные краны. Я свернул с дороги между Таллатом и Джобстауном и въехал в новый жилой комплекс под названием «Платановые поля». Вокруг виднелись следы безуспешных попыток создать ландшафтный дизайн, и примерно штук шесть платанов усыхали под грузом названия; с одной стороны располагалась заправочная станция, с другой — здание склада. Дэн Макардл, открыв мне входную дверь, дожидался меня на одиннадцатом этаже. Его квартира не казалась такой роскошной, как у Дэвида Брэди, все приборы подешевле, мебель проще и функциональнее, но, несмотря на это, создавалось впечатление общежития — это была только крыша над головой, где можно спать, но не дом, где хотелось бы жить — во всяком случае, продолжительное время. Дэн Макардл в коричневой тройке, рубашке и при галстуке, но в домашних тапочках, сверкая стального цвета сединой, пригласил меня сесть за обеденный стол в двух шагах от кухни и гостиной. Пока он готовил чай, которого я не просил, я слушал шум воды в ванной у соседей, телевизор, передающий новости, и голос женщины, ведущей мучительный разговор с провинившимся бойфрендом. Аккуратная, чистая комната пахла табаком, жареной пищей и сосновым освежителем воздуха. Макардл поставил передо мной кружку с чаем и диетическое печенье, и сам сел напротив со своей кружкой.

— Неплохая квартирка, — заметил я.

— Фантастика, верно? — Он говорил с густым старым дублинским акцентом. — Жена умерла, я бродил по дому, детей не нажили, вот я и продал все, получил хорошие деньги, купил три таких вот клетушки — в одной живу, другие две сдаю; хорошее получилось капиталовложение, существенная прибавка к полицейской пенсии. Совсем неплохо.

Он обмакнул печенье в чай и принялся его сосать. Ему было примерно лет семьдесят — серебряные кустистые брови, темно-серые глаза, выдающийся подбородок, чисто выбритый и благоухающий лосьоном; пиджак на слегка обмякшей фигуре казался великоватым, а воротник рубашки далеко отставал от морщинистой шеи. Физически сильный человек, смирившийся с угасанием своей силы или с чем-то похуже. Он как будто прочитал мои мысли, потому что вытащил пачку сигарет «Мейджер» и поставил между нами пепельницу.

— Рак легких. Они мне говорили, чтобы бросил. Только пусть они застрелятся, верно?

Он прикурил сигарету, глубоко затянулся и потом пять минут кашлял. Я пошел к раковине и принес ему чашку воды — не смог найти стакана. Он выпил воду и снова сунул сигарету в рот. Я тоже закурил, и так мы сидели несколько минут молча и курили. Шум из других квартир был настолько громким, что казалось, будто он доносился из той самой комнаты, где мы сидим. Но Макардл не обращал на него внимания, может быть, даже радовался, иногда постукивая пальцами в такт музыкальной заставке на телевидении или поднимая бровь с насмешливым сочувствием к девице, либо кричавшей в трубку, либо жалобно рыдавшей.

— Я надеялся, что вы сможете рассказать что-нибудь о деле Стивена Кейси.

— Так сказал наш храбрый Дейв. Вы ведь с ним давние приятели? Дейв первым приехал в этот дом в тот раз, он был еще совсем зеленым, и я даже подумал, что он не задержится после того, что ему довелось тогда увидеть. Богом клянусь.

— О каком доме речь?

— Дом доктора О'Коннора в Каслхилле, в тупичке почти рядом с гостиницей. Парень постучал в дверь поздно, где-то около девяти вечера. Уже темнело, ранняя осень, сентябрь. Наверное, им не следовало открывать. Но ведь то был дом врача, они привыкли к визитам в разное время, да и, с другой стороны, кто бы не открыл дверь в те времена? Ведь мы об этом думаем только сегодня.

— Итак, они открыли дверь, — поторопил я его. Он, как многие одинокие старики, получив возможность поговорить, пользовался ею от души, вдаваясь в детали и отвлекаясь в сторону.

— Дверь открыла жена, Одри ее звали, и увидела этого парня в куртке с капюшоном и вязаной шапке. Наверное, он пырнул ее ножом сразу, не раздумывая, прямо в сердце, два или три раза, чистая работа, совсем мало крови, толкнул ее в прихожую и захлопнул за собой дверь. Со слов мужа, он тоже вышел и пытался спасти жену, встав перед ней. За это получил порезы на руках и рану в боку. Парень втолкнул его в кладовку под лестницей и запер дверь. Затем он пробежался по комнатам и собрал в мешок серебро и безделушки. Сущую ерунду, на самом деле. Да, и еще медали О'Коннора, завоеванные в регби, — они висели на доске.

— И все? Никаких драгоценностей, никакого сейфа?

— Он очень быстро ушел. Не знаю почему. Разве что проснулась десятилетняя дочь О'Конноров и спустилась с лестницы.

— Значит, Кейси не задумываясь прикончил женщину, не стал убивать мужчину и отказался от грабежа, чтобы не навредить десятилетней девочке? Он же мог ее просто связать?

— Это все, что у нас имелось, сынок.

— Девочка что-нибудь говорила?

— Она попыталась позвонить нам, когда Кейси ушел. Но он перерезал телефонный шнур. Ей пришлось бежать в ночной рубашке, испачканной кровью матери, потому что, естественно, она пыталась разбудить мамочку, к соседям и оттуда позвонить в полицию. Господь ее любит.

— И что случилось потом?

— А потом ничего: никаких свидетелей, никаких улик — ничего. А примерно через месяц мы нашли молодого Кейси, мертвого, за рулем украденной машины. Съехал с обрыва в гавань Бельвью. В самом глубоком месте. Все это время он был в розыске. А в багажнике нашли все барахло, вынесенное из дома О'Конноров. Все, кроме медалей за регби, — их так и не нашли.

— Круто.

— Мы тоже так подумали.

— Вскрытие? Может быть, он попал в воду уже мертвым?

— Далеко зашедшее разложение не дало возможности провести тщательное расследование.

— Опять же очень круто. И вся слава досталась вам.

— Все сложено вместе и перевязано бантиком. Повысили в инспекторы. Конец истории.

— На самом ли деле это конец истории? Или было что-то, аккуратно заметенное под ковер?

Макардл крепко сжал губы, поднял вверх брови, похожие на птичье гнездо, и взглянул на меня серыми глазами, где все еще таилась тихая угроза. В свое время это наверняка был взгляд, повергающий в трепет.

— Ты делаешь, что велят. Открыли-закрыли. Нет никакого смысла валандаться со всякими «например». Особенно если учесть, какие люди тут оказались задействованы. И только позже ты начинаешь задумываться относительно этих людей.

— Например?

Макардл закурил еще одну сигарету, подпел особо громкой мелодии, раздающейся из-за стены, затем взглянул на свои руки и начал отсчитывать по пальцам:

— Например, Стивен Кейси был студентом колледжа в Каслхилле и посещал французский класс Сандры Говард, считался ее любимчиком. И некоторые из его одноклассников были уверены, что их отношения не ограничивались только школьными занятиями. Например, доктор Рок был тренером по регби в старшей группе, а Стивен Кейси играл за первую команду. Например, Сандра и доктор Рок, на удивление мало пострадавший при нападении, поженились всего лишь через два года. Например, Стивен Кейси был сыном матери-одиночки по имени Эйлин, работавшей горничной у доктора Джона Говарда и семьи в Рябиновом доме до самой смерти доктора; Говарды платили за образование Стивена. Например, после смерти Стивена Кейси его мать Эйлин, работавшая, как я уже сказал, служанкой, нашла деньги, чтобы купить дом в Вудпарке, и вскоре вышла замуж.

Использовав все пальцы на одной руке, он сжал их в кулак и ударил по ладони другой руки, рассыпав сигаретный пепел на манер конфетти. Затем он встал, пошел к буфету, достал оттуда бутылку «Джеймисона» и два стакана и поставил на стол.

— Обычно я принимаю первую дозу где-то в это время, — сказал он. — Присоединитесь?

Было двадцать пять минут первого, и я поспешно кивнул; сердце мое стучало, адреналин курсировал по организму, а мозг пытался разобраться в значении рассказанного Макардлом.

— Дейв говорил, что вы надежный человек, с кем можно пропустить по маленькой, — с одобрением заметил он.

Он налил две солидные порции виски без всяких добавок, и мы оба выпили все одним глотком. Макардл перегнулся через стол, темные глаза его покраснели и слезились.

— Сам понимаешь, что я тебе тут сказал, сынок. Я даже не знаю, стоит ли над этим задумываться. В сравнении с тем, что мне порой приходилось видеть. Сиди и не чирикай, верно? Эти слова надо бы вышить на форме.

Он налил себе еще, взял в руку пульт дистанционного управления, направил его на широкий экран телевизора и начал переключать каналы, пока не напал на старый вестерн с Джеймсом Стюартом в главной роли, один из тех, из пятидесятых, где его лицо искажено ненавистью и страхом, потому что его преследует прошлое, то, что он сделал или не сумел сделать. Он усилил звук настолько, чтобы заглушить шумовое воздействие соседей.

— Эх, храбрец Джимми. Это я сегодня. Удачи тебе, сынок. Да благословит тебя Господь.

Я встал и пошел к двери, но тут кое-что пришло мне в голову.

— Последний вопрос. Насчет той десятилетней девочки, видевшей, как убили ее мать. Вы помните, как ее звали?

Макардл нахмурился и приглушил звук телевизора.

— Еще раз, сынок?

Я повторил вопрос.

— Мэри, я думаю. Нет. Мари? Нет, Марта. Марта О'Коннор. Она вроде сейчас на телевидении, делает документальные фильмы. Про церковь и все такое. Хорошая большая девочка. Здорово излагает. Пишет для какой-то там газеты, не знаю, какой именно. Я их сейчас смотрю только ради программы телевидения. Но ее так звали, точно. Марта О'Коннор.

Глава 13

Я купил «Ивнинг гералд» у светофора на повороте из Таллата у продавца, петлявшего между машинами. В расшифровке заголовки не нуждались. Над фотографиями Джессики Говард, Шейна Говарда и Дэвида Брэди красовалась надпись: «Смертельный треугольник». Клише было банальным, дальше некуда, но тем не менее. Оно отозвалось геометрическим рикошетом в моей голове, отнеся к смертельному треугольнику двадцатилетней давности, до сих пор мучившему Дэна Макардла. Я попытался вспомнить, что я увидел в глазах Сандры Говард, когда впервые упомянул о Стивене Кейси: страх, или скорбь, или обман. Я задумался, не использует ли она свою тягу ко мне, чтобы погасить старые воспоминания, или же она трахала меня на лестнице, чтобы укротить меня, посадить на поводок, ведь, управляя семьей Говардов уже двадцать лет, она вполне могла решить, что может управлять и мной. И еще я прикинул на самом низменном уровне, на котором мне не очень нравилось думать, какой из этих мотивов заводил меня больше.

Когда я приближался к Сифилду, виски начало производить химический взрыв в моем желудке. Я остановился на Сифилд-плаза, купил ростбиф, булку, соленый огурец и бутылку пива и отнес все это в машину. Туман уже надвигался со всех сторон, я не мог видеть ни один из больших пирсов, не говоря уже о воде в гавани. С полным ртом сделал несколько звонков. Я оставил послание Марте О'Коннор в ее газетном офисе, сказав позвонить мне, чтобы поговорить о докторе Джоне Говарде, и попросил Дэвида Мануэля связаться со мной, как только он поговорит с Эмили Говард. Когда я закончил, увидел послание от Денниса Финнегана: Шейна Говарда выпустили. Я проехал через Бельвью и вверх по холму вдоль моря и поставил машину недалеко от зубной клиники. По узкой дорожке я пробирался с трудом: у дома были запаркованы два «мерседеса» серии S и «БМВ». Ирландцы любят выставлять напоказ свое недавно обретенное благополучие с помощью машин побольше и пошире; жаль только, что они пожалели несколько шиллингов на строительство дорог, подходящих для этих машин. Удивительно, но если они предпочитают жить в старых домах в местности, продуваемой всеми ветрами, то почему не подбирают себе подходящие машины?

Я прошел под рябинами. Их красные ягоды казались распухшими, готовыми вот-вот лопнуть. Я не успел постучать, как Анита открыла дверь; ее лицо окаменело от страха; красные камни на ее кольце казались связанными с ягодами рябины, горели красным светом, напоминающим артериальную кровь, и я скорее шел за ними, чем за ней. В приемной появился Деннис Финнеган, и у меня слегка закружилась голова от параллели с событиями предыдущего утра. Я показал ему первую полосу «Ивнинг гералд», и он закатил глаза и покачал головой.

— Там сказано, что на него составляется досье, — доложил я.

— У них нет оснований для преследования. Они могут доказать, что он побывал на обоих местах преступления, но до сих пор нет никаких вещественных доказательств, несмотря на болтовню в газетенках, нет мотива, и, следовательно, с моей точки зрения, у них не дело, а пустышка, — заявил Финнеган. — Я боюсь, что Шейн…

Из кабинета вышел Шейн Говард, одетый в твидовый пиджак и коричневые брюки, выглядевший так, будто он в них спал, с лицом, осунувшимся и бледным, возвещавшим, что он не спал вовсе.

— Вспомни черта! — весело провозгласил Деннис Финнеган, как будто появление Говарда было для него замечательным, хотя и неожиданным событием. Однако по лицу было видно, что он раздражен.

— Пойдемте, мистер Лоу. Деннис, ты жди здесь.

— Шейн, я полагаю, что целесообразнее мне находиться в комнате…

— Деннис, ты мне смертельно надоел. Я доверяю Лоу. Пойдемте, приятель.

— Если вам без разницы, я бы хотел поговорить на улице. Задний сад годится?

— Да? — с сомнением сказал Шейн Говард.

— У стен есть уши, — заметил я.

Он улыбнулся:

— Как всегда, вы правы. Сейчас, только пальто найду.

Шейн Говард вошел в свой офис. Деннис Финнеган подошел ко мне поближе.

— Надеюсь, что то, что Шейн вам скажет, не дойдет до ушей одного детектива-инспектора в Сифилде, — попросил он.

— Надейтесь сколько хотите, — ответил я. — Вы делаете свою работу, а я — свою.

Лицо Финнегана на мгновение потеряло свой благодушный вид, и в маленьких выпуклых глазках мелькнула ярость. Я отодвинулся от него. Тут как раз из кабинета вышел Шейн в бежевом замшевом пальто.

— Тогда пошли, — предложил он.

Я спустился за ним вниз, прошел через кухню с каменным полом и дальше в сад. Он закрыл за нами дверь, повернулся ко мне и рассмеялся:

— Ну и морда была у Денниса! Обхохочешься. За последние сутки я навидался этого дерьма.

— Я уверен, что он хочет только помочь вам.

— Да неужели? А вот я совсем в этом не уверен, мать твою, совсем не уверен.

— Что вы хотите этим сказать? Думаете, он заинтересован в Рябиновом доме, в завещании вашей матушки?

Говард изумленно взглянул на меня. Его крупное лицо обладало способностью отражать все его эмоции: гнев, удивление, изумление, причем все так живо, как у героев мультиков.

— Откуда вы знаете про завещание?

— Он из-за него приезжал сюда вчера утром. Он думал, что вы хотите, чтобы я шпионил за Джессикой, нарыл бы что-нибудь на нее, чтобы она не запрашивала слишком много при разводе. Я сказал ему правду. Про завещание я ничего не знал.

— Рябиновый дом достается мне. И знаете, я бы этого не хотел. Сандра ведет себя очень тактично, но я-то знаю, что бы я чувствовал, если бы дом достался ей.

— Тогда почему бы вам самому его не поделить?

— Знаете, может быть, я так и поступлю. Ведь во скольких домах вы можете жить?

— У Джессики имелись какие-нибудь планы на дом?

— Она считала, что его лучше снести совсем, построить здесь жилые дома, в том числе многоквартирные. В этом климате можно было бы заработать целое состояние.

— А Сандра возражала?

— Мы все знаем, что она хочет построить четвертую башню. Это ее мечта. И для нее есть только одно место — то, где сейчас стоит этот дом. Мне же не хотелось лезть в эти дела. Если честно, я ни в какие обсуждения не вдавался. — Говард неожиданно повернулся ко мне. — Послушайте, я их не убивал, ясно? Дэвида Брэди и Джессику. Я не убивал ни того ни другую. Не могу сказать, что не хотелось. Даже могу добавить, что не знаю, как бы поступил, если бы застал их вместе. Но кто-то добрался до них раньше. Клянусь, это правда.

— Расскажите мне, что случилось. Вы рванули из клиники как сумасшедший.

— Кто-то позвонил мне…

— Мужчина, женщина?

— Не могу сказать. Низкий голос, но не слишком. Странный.

— Как будто звонивший не хотел, чтобы его узнали?

— Возможно. По правде говоря, то, что было сказано, заставило меня напрочь выкинуть из головы, как это было сказано.

— Так и что вы услышали?

— «Твоя жена спит с Дэвидом Брэди. Она сейчас в его квартире».

— И что вы сделали?

— То, что и предполагалось, я так думаю. Кто-то обвел меня вокруг пальца как последнего идиота…

— Что вы сделали?

— Сел в машину. Рванул к дому Брэди. Поднялся на лифте. И увидел его — мозги на полу, громадный гребаный нож торчит из груди.

— И что вы сделали?

Говард шумно вздохнул, напомнив мне спящую лошадь в тихую ночь.

— Ничего. Расстроился. Сбежал. А затем… все как я уже вам рассказывал. Бродил по лесу в Каслхилле. Потом вернулся в Рябиновый дом.

— И вы не беспокоились о безопасности Джессики? Не позвонили, не узнали, все ли у нее в порядке?

— Я должен был. Не знаю, почему я этого не сделал. Знаете, запаниковал. Не мог ясно думать.

— Но человек, который вам звонил, ведь явно пытался вас подставить?

— Похоже на то.

— Как вы думаете, кто убил Дэвида Брэди?

— Не знаю. Теперь я знаю, какое дело он затеял с Эмили. Мне кажется, я мог бы его сам убить.

— Эмили не могла это сделать?

Говард покачал головой:

— Не та девочка, которую я знаю.

Но, как начало выясняться, тут могли быть самые разные варианты.

— Кто убил вашу жену, Шейн?

— Я не знаю. Я не знаю.

Мы дошли до разукрашенного пруда. Я посмотрел на вделанные в бортики камни.

— Вы что-нибудь знаете об этих камнях? — спросил я. — Кровавых камнях?

— А, это просто дерьмо, стекляшки. Сандра их туда вставила.

— Сандра? Не Джессика?

— Нет. Правда, Джессика не хотела оставаться на ночь в клинике, после того как мы поженились. Говорила, ей там не по себе. Она настояла на новом доме.

— Так этот сад…

— Когда я открыл клинику, Сандра сделала этот пруд. Пожалуй, это было в середине восьмидесятых, после того как старик умер. Сказала, что это своего рода мемориал.

— Кому?

— Старику, наверное. По правде? Я играл в регби и старался расширить практику, завлечь пациентов. У меня не было времени для беспокойства. Иными словами, плевал я на все это.

— А камни?

— Я же уже говорил. Какая-то абракадабра Нового времени. Сандра всем этим очень увлекалась. Такое время было, все как помешались: исцеляющие кристаллы, ароматерапия и прочая дребедень. Жуткое дерьмо. Когда человек сидит в кресле, женщина, разумеется, иногда приходится болтать про целительные свойства того или иного натурального камня или зелья, как они здорово кому-то помогли, но старая местная анестезия все еще самое лучшее, если она не хочет свалиться без сознания от гребаной боли.

— Сандра рассказала мне, что Джессику в детстве изнасиловали. И Эмили носит на пальцах кольца с этими камнями. Предполагается, что они могут сделать того, кто их носит, невидимым. Такое часто говорят люди, подвергшиеся насилию: или они ощущали себя невидимыми, как будто все происходит не с ними, или им хочется, чтобы они могли так думать.

Лицо Шейна полностью изменилось: стремительно краснеющее, оно превратилось в агрессивную маску, глаза выкатились, как будто он в схватке собирался метнуть мяч. Я насторожился, но продолжал говорить.

— Что вы имеете в виду?

— Я ни в чем вас не обвиняю. Я спрашиваю: явное отсутствие всякого сексуального стыда, охотные эксгибиционистские отношения с Дэвидом Брэди, равнодушный секс с двоюродным братом, нестабильное эмоциональное и психологическое состояние вашей дочери могут свидетельствовать, что в детстве ее тоже подвергли насилию. Это так?

Шейн Говард двинулся на меня медленно, свирепо, но без всякой стратегии. Руки вытянуты, пытаются дотянуться до моей головы. Я нырнул и, схватив его левую руку у локтя, резко завел ее за спину и вверх, причем быстро и сильно. Он грохнулся на колени и попытался закричать, но не смог, так ему было больно. Еще немного, и я сломал бы ему руку.

— Я уже этим делом сыт по горло: мне закатили пощечину, кусали, били по морде пистолетом, — и все потому, что я пытался помочь вам и вашей проклятой семейке! Так что не рассчитывайте снова до меня добраться, потому что вы слишком медлительны, стары и я вас сделаю, поняли? Вы поняли?

Он пробормотал что-то утвердительное.

— Так, начнем сначала. Будете отвечать на мои вопросы?

Он кивнул. Я отпустил его руку и оттолкнул. Он почти пробежал до крайней рябины и повис на ней, стряхнув с нее град кроваво-красных ягод, посыпавшихся через холодный влажный воздух, потом повернулся, наклонив голову и разминая плечо. Я посмотрел на дом и увидел Денниса Финнегана, смотревшего на нас в окно верхнего этажа; мы на мгновение встретились взглядами, и затем он исчез, как пар со стекла. Шейн Говард похромал ко мне, усмехаясь, как будто мы только что схватились на поле регби и он хочет убедиться, что я на него не обиделся.

— Честная игра. Я проиграл, что вполне естественно. Знаю, что вы только выполняете свою работу.

— Тогда, пожалуйста, ответьте на вопрос.

— Я никогда не слышал, что Джессику изнасиловали. Она мне ничего не рассказывала. Я не знаю, почему она рассказала Сандре, а не мне; разве что с женщиной ей было проще разговаривать. То есть я знал, что она начала рано, лет в тринадцать-четырнадцать. Она постоянно хвасталась, как она зажигала, когда была подростком. И возможно, это послужило примером для Эмили. То, как мать говорила о сексе, мужчинах, возможно, и Эмили подтолкнуло. Вот она и ввязалась во все эти мерзости, которые она делала с Брэди, в эти фильмы и все такое. Но что касается ее детства… я никогда ребенка и пальцем не трону. И если это сделал кто-то другой…

Говард покачал головой, его тело тряслось от гнева и горя при мысли, что кто-то мог обидеть его дочь. Я положил руку на его плечо, чтобы показать, что на эту тему я больше вопросов задавать не буду. Не только ему, мне тоже стало легче. Я поверил ему, когда он сказал, что не убивал свою жену или Дэвида Брэди. Мне казалось, он сказал правду и про Эмили — во всяком случае, насколько он был в курсе. Я еще не успел ничего сказать, как он вытащил конверт и протянул его мне. Внутри находился лист белой бумаги со следующим текстом:

«Из сочувствия к вашему несчастью мы продлеваем срок, в какой вы должны передать нам пятьдесят тысяч. Но фильм все еще у нас, так что будьте у главного входа в собор Святого Антония в Сифилде в шесть с деньгами — положите их в обычный пакет. Никаких полицейских, и это подразумевает и Эда Лоу. Или следите, как ваша маленькая девочка станет порнозвездой!»

— Как доставили письмо?

— Кто-то принес. Во всяком случае, по словам Аниты, его принесли утром. Она никого не видела.

Было только два кандидата — достаточно глупых, чтобы продолжать шантаж человека, подозреваемого в убийстве. Я думал, это братья Рейлли, и очень надеялся, что не Томми. Но в любом случае я способен с этим справиться.

— Ладно. Все путем. Разумеется, если вам удастся снова не попасть за решетку. Сейчас около трех. Вы сможете собрать наличные?

— Я позаботился об этом еще позавчера, я могу забрать их сегодня.

— Хорошо. Заберите их, и мы составим план. Плохо только, по-моему, что реальная угроза исходит не от этих людей. Хорошие новости — я думаю, что мы сможем их достать.

Говард кивнул — его радовала возможность что-то сделать, чтобы защитить дочь.

— Только помните: на деньги мне наплевать, — добавил он. — Я всего лишь хочу помочь моей маленькой девочке.

— Ну, возможно, вам придется беспокоиться о деньгах, если они станут требовать их раз в неделю. Но я постараюсь что-нибудь придумать.

Он похлопал меня по плечу. Плечо болело.

— Еще одна вещь, — продолжил я. — Сандра рассказала мне про Стивена Кейси. Кто он такой, что он сделал. Все очень печально. Я могу понять, почему никто из вас не хотел ворошить эти воспоминания. Вот только меня беспокоит его мать, Эйлин, — так, кажется, ее звали. Сандра сказала, что она работала прислугой в Рябиновом доме. Затем вышла замуж.

— Почему вас так волнует мать Стивена Кейси? — спросил Шейн Говард. Голос был ясным и осторожным, и я почувствовал, что эта тема ему очень не по душе.

— Мне думается, она может иметь ко всему этому отношение. Просто интуиция. Она может винить вас, в смысле Говардов, в смерти своего сына.

— Это… почему бы?

— Может быть, и нет. Я бы только хотел убедиться. Чтобы больше о ней не думать, как говорят мои друзья полицейские.

Говард почти улыбнулся.

— Да я мало что знаю. Как я уже говорил, у меня было регби и практика… в тот период всем заправляла Сандра. Что я помню? С виду она была ничего себе. Очень горевала по сыну. Мы все горевали, но для нее это была особая трагедия. Затем она вышла замуж… переехала куда-то в Вудпарк… Вроде в Пирс с чем-то. Драйв или что-то еще. Там все называется Пирс. Вышла замуж за мужика, с которым какое-то время встречалась, — он вроде байкером был. Как же его звали?

Я услышал следующие слова Говарда, как будто в моей голове играла старая виниловая пластинка, за несколько мгновений до того, как он их произнес. Они прозвучали как ужасное предсказание грядущих бед или твердая уверенность, что глубоко внутри ты всегда знал, что худшее вот оно, рядом.

— Далтон, вот как этого типа звали. Имя не помню. Но фамилия точно Далтон.

Глава 14

Позвонила Сандра Говард. Говорила она громко и торопливо.

— Эд, Эмили опять пропала. Я поехала в клинику, у меня там были дела, а когда вернулась, ее и след простыл.

— Есть какие-нибудь следы — взлома или борьбы?

— Нет. О Господи, ее снова похитили.

— Не думаю. Шейн только что получил еще одно письмо с требованием выкупа. И снова они угрожают фильмом. Зачем рисковать и похищать ее, когда они могут удовольствоваться пленкой?

— Наверное, ты прав.

— Ей скорее всего захотелось побыть одной, — предположил я, сожалея, что не чувствовал себя таким же уверенным, каким хотел казаться. Когда я закончил разговор, мне пришлось пройти через всю эту процедуру еще раз с Шейном. Убедив его, что Эмили не грозит опасность, я сам уже был уверен, что выдаю желаемое за действительное.

Когда мы вернулись в дом, Деннис Финнеган уже уехал. Я попросил Шейна взять мобильный телефон, воткнуть в ухо наушник и надеть шляпу, чтобы я смог связаться с ним в любой момент, когда он будет стоять у собора с пакетом денег. Он заявил, что у него нет пакета. Я огляделся вокруг и нашел серебряный, с голубым, пакет, рекламирующий какое-то лекарство. Затем попросил его отпустить Аниту на остаток дня, чтобы я имел возможность проследить за ней. Он обиделся, что я ей не доверяю. Я уверил его, что не доверяю никому, включая его, и что недоверие ко всем — часть моей работы. Он решил, что я шучу. Если бы. Я не стал ему говорить, что она выглядит слишком уж перепуганной, чтобы ей можно было доверять, и что она на удивление похожа на блондинку в порнофильме с его племянником Джонатаном. Шейн сообщил мне, что Анита сегодня приехала на работу в синем «фиате-панто» 1998 года и что он этой машины раньше не замечал. Однако он не помнил ее фамилии и не знал адреса. Я подождал в машине, пока он разыскивал адрес в ее документах. Тут как раз она поехала, и я последовал за ней. Я очень надеялся, что мне не придется ехать за ней до Северной окружной дороги, потому что именно там, по данным Шейна Говарда, находилась квартира Аниты Венклова. Мне не пришлось туда ехать. Она миновала Бельвью, затем по Ратдаун-роуд проехала прямо на верхнюю Сифилд-роуд, затем свернула на дорогу, ведущую в Вудпарк. Я держался на некотором отдалении, но не успел свернуть — дорогу мне преградили два столкнувшихся автобуса и образовавшаяся за ними пробка, так что, когда я добрался до Вудпарка, я потерял ее. Я немного поездил кругами, хотя и понимал, что впустую трачу время: пытаться обнаружить «панто» 1998 года выпуска в жилом массиве — все равно что искать человека в сером спортивном костюме или, кстати, девушку со снежно-белыми волосами. Я уже осматривал третью машину и встретил четвертую белоснежную девушку, когда решил сдаться. И тут я заметил небольшой домик, спрятавшийся между церковью и высокой стеной, построенной мэрией, а также синюю машину и блондинку. Я заехал на церковную автостоянку, вышел из машины и прошел наискосок к платанам и букам и низкому металлическому заборчику, обозначавшему границу между церковью и домами. И увидел, как Анита Венклова постучала в дверь двухэтажного серого полутеррасного дома, предварительно оглянувшись через плечо. Ей открыл мужчина и несколько удивленно улыбнулся, а Анита посмотрела в моем направлении, и я быстро спрятал голову за покрытым мхом стволом бука, затем снова выглянул, увидев, что она напористо разговаривает с мужчиной в дверях, мужчиной, которого я видел в последний раз в гостинице «Вудпарк», где он пел про кровь на ветру, Джерри Далтоном. Он по возрасту годился в сыновья Эйлин и в сводные братья Стивену Кейси. Ему как раз было пора вернуться и потребовать свое наследство. Он отступил в сторону и посмотрел на машины на автостоянке, Анита же вошла в дом, а к Далтону кто-то подошел и заговорил с ним. Далтон слегка повернулся и сказал что-то через плечо, тогда этот человек полностью вышел из тени. Она выкрасила свои волосы в черный цвет, была очень бледной, но без всяких сомнений то была Эмили Говард.

Я вернулся через церковный двор. Ранняя вечерняя месса закончилась, и появилась кучка старых дам. Хромым помогали спуститься по ступенькам, они хватались за свои тележки или ходунки и, неуверенно шаркая ногами, исчезали в сумерках. Из доски, установленной на крыльце, я узнал, что это церковь Непорочного Зачатия, что священником прихода и единственным священником в церкви является отец Джеймс Мэсси и сегодня состоится экспозиция священных таинств и ночная служба, переходящая в утреннюю мессу в День поминовения усопших. Несколько лет назад в приходе таких размеров служили два или три священника; теперь же прихожане, очевидно, радовались, что есть хоть один. Я обошел боковую часовню и постучал в дверь ризницы. Дверь под моей рукой открылась, и я вошел. Справа я увидел небольшой офис с письменным столом, стульями и шкафами; дальше за углом находились столы, раковина и полки с церковными принадлежностями.

— Святой отец Мэсси? — позвал я.

Появился высокий сутулый лысеющий человек лет семидесяти, вытирающий лицо и руки полотенцем. Он уже снял свое церковное облачение, и сейчас на нем была черная рубашка, какие почему-то священники предпочитают носить днем; без высокого воротничка она выглядела незавершенной, как и он сам.

— В чем дело? — спросил он. Голос высокий, певучий.

— Я хотел спросить, не помните ли вы прихожанку — у нее примерно двадцать лет назад был сын. Эйлин Далтон ее звали. Она также могла здесь венчаться. Ее девичье имя Кейси.

— Неверно, но это не имеет значения. Да, я помню ее. Почему она вас интересует?

Его тон не казался враждебным — всего лишь прямым, осторожным и даже опасливым.

— Меня зовут Эдвард Лоу. Я частный детектив и работаю сейчас на семью Говард. Эйлин Кейси была матерью мальчика, который якобы убил Одри О'Коннор, жену первого мужа Сандры, Говарда Ричарда. Эйлин в то время работала у Говардов прислугой. Полагают, что впоследствии Стивен Кейси покончил жизнь самоубийством. Вскоре у Эйлин появилась возможность купить дом в Вудпарке, где она и вышла замуж за человека по фамилии Далтон.

— И что вы хотите знать?

— Где сейчас Эйлин Кейси или Далтон. И что она может рассказать мне о своем сыне.

Святой отец Мэсси задумчиво посмотрел на меня.

— Когда вы сказали, что работаете на Говардов…

— Платит мне Сандра. Но я действую по законам этой страны. За деньги семья не может купить себе избавление от всех грехов.

— Дело в том, что я видел эти ужасные новости о Джессике Говард в газете. И вы утверждаете, что то, что случилось двадцать лет назад, имеет отношение к сегодняшним событиям?

— Я практически в этом уверен. Но все, что вы мне расскажете, может иметь первостепенное значение.

Святой отец Мэсси повернулся и исчез из виду. Вернулся он уже в черном пиджаке и с воротником; он нес под мышкой две тяжелые книги в кожаных переплетах. Он положил их на письменный стол и открыл одну на декабре 1985 года.

— Это запись о регистрации брака: 12 декабря Эйлин Мэри Харви вышла замуж за Брайана Далтона; здесь же их подписи.

Он пододвинул книгу ко мне, открыл вторую и быстро нашел нужную страницу.

— Теперь здесь, после истечения определенно неприличного срока, как мы раньше говорили, 28 марта 1986 года имеется запись о рождении сына, названного Джереми Джон Далтон.

Он подвинул мне вторую книгу. Я взял ее, взглянул на запись и отложил в сторону.

— Это все просто, — сказал я. — Если бы всю информацию было так легко добывать, я бы остался без работы.

Лицо Мэсси слегка покраснело.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что пришел сюда совершенно неожиданно и спросил вас о женитьбе и крещении, состоявшихся двадцать лет назад, и вы нашли все эти записи за несколько секунд. Вне сомнения, вы не можете помнить всех, кого венчали или крестили, и с ходу все найти.

Мэсси окончательно залился краской. Он отвернулся от меня, а когда заговорил, голос его дрожал.

— Это так, но бедняжка Эйлин выделялась из всех. Мы все не можем ее забыть.

— Это почему?

— Потому что молодой Далтон сбежал от нее за неделю до рождения ребенка. И через месяц после того, как он родился, Эйлин сама решила, что не может больше терпеть. Она оставила ребенка на паперти, вернулась домой, закрыла все окна в кухне, включила газ и умерла. Не вынесла стресса: гибель сына, бегство молодого мужа, депрессия после родов… Один Бог ведает, какая тьма преследовала одну из его дочерей и заставила принять такое решение.

Мэсси повернулся ко мне, и я увидел, как по его гладкому лицу без морщин текут слезы.

— Такая красивая девушка… слишком красивая, слишком доверчивая, слишком поспешно садилась на колени к привлекательному юноше, настолько живая, что не могла с этим сладить, и никого рядом, кто мог бы поправить ее, научить, помочь вырасти. Такая красота… и все прахом.

Он покачал головой и вытер лицо большим белым платком.

— Простите меня. Вы абсолютно правы: есть люди, которых я венчал в прошлом году и, возможно, не смогу узнать, если они сейчас войдут в ту дверь. Но забыть Эйлин Кейси невозможно.

— Что случилось с ребенком?

— О, Говарды обо всем позаботились. Заплатили за похороны, столько было цветов, а потом устроили усыновление ребенка знакомой семьей.

— Как это им удалось? Разве не нужно было обращаться в какое-то агентство?

— Теоретически да, на практике же Джон Говард являлся председателем агентства по усыновлению, а два члена этого агентства оказались его бывшими студентами, а еще один был капелланом в Медицинском центре Говарда, а усыновитель оказался одним из старых коллег Говарда. Так что все было сделано быстро, шито-крыто. Ребенок попал в хорошую уважаемую семью, очень хорошую семью.

Было что-то саркастическое в том, как священник произнес эти слова, что, вместе с его явной привязанностью к Эйлин Далтон, мгновенно вызвало во мне глубокую к нему симпатию.

— Они и дом забрали?

— О нет. Понимаете, на документах стояла подпись этого типа Далтона. И дом не был заложен. Через какое-то время мэрия загородила его щитами. Дети там баловались сидром, устраивали всякие игры. Там живут только последние полтора года. Я слышал, будто его продали и последний владелец сдал его. По-моему, Далтон был где-то поблизости все это время.

— Какой это дом? — спросил я. — Второй на террасе сразу за церковью?

— Правильно, — подтвердил он. — Пирс-террас. Откуда вы знаете? Да, вы ведь детектив, совсем забыл. Полагаю, вы это нарыли, мистер Лоу.

Я поднялся, чтобы уйти. Он собрал регистрационные книги.

— Кстати, вы оказались абсолютно правы еще насчет одной вещи.

— А именно?

— Решив, что я показывал эти книги кому-то еще.

— Это был молодой человек, стройный, длинные темные волосы, хорош собой?

Святой отец Мэсси рассмеялся и сказал:

— Бог мой, совсем нет. Как раз наоборот: толстый, рыжий и старый. Сказал, что он юрист в фирме Говардов. Приятный человек, только глаз не радует. Я уверен, вы его знаете. Деннис Финнеган.

В церковном дворе около моего «вольво» кто-то стоял. Подойдя поближе, я разглядел, что это был Джерри Далтон и он засовывал что-то под мои «дворники». Я замедлил шаг, стараясь подобраться к нему поближе, пока он меня не заметил, но автомобильный гудок заставил его обернуться. Он взглянул на меня и кинулся бежать к дороге, я за ним, но у него была большая фора да еще двадцать лет. На другой стороне дороги его в «панто» ждала Анита. Джерри сел рядом с ней, и они уехали. Эмили нигде не было видно. Я снова перепрыгнул через низенький забор и постучал в дверь дома Далтона — один, два, три раза. Я открыл крышку, закрывающую щель для почты, и крикнул:

— Эмили? Эмили, это Лоу.

— Уходите.

— Эмили, твой отец волнуется. Сандра тоже. Я лишь хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Мою мать убили, а копы считают, что это сделал мой отец; разумеется, я в полном порядке.

— Ты можешь открыть дверь? Могу я с тобой поговорить?

— Нет, пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Мы должны верить, что Шейн невиновен.

— Почему? На его месте я бы ее давно убила. Они ненавидели друг друга.

— Не думаю, что это правда.

— Кто вы такой, черт возьми? Что вы вообще обо всем этом знаете?

— То, что ты мне рассказала. Еще я знаю про Стивена Кейси и что Эйлин Кейси — мать Джерри Далтона. Я также знаю, что вы с Джерри хотите во всем этом разобраться. Я тоже этого хочу. Но мне нужна твоя помощь.

Длинная пауза, затем звуки рыданий.

— Эмили?

— Ладно, я позвоню папе. Но пожалуйста, не говорите ему, где я. Мне нужно время, чтобы побыть одной. Я здесь в безопасности.

Снова рыдания. Я опустил клапан ящика.

Вернулся к машине, достал конверт из-под «дворников» и положил его в карман. Сейчас у меня не было времени с ним разбираться. Шейн Говард приедет к церкви Святого Антония в шесть часов с деньгами в сумке, и мне нужен был напарник на случай, если понадобится следить за тем, кто возьмет деньги.

Имелся в жизни Томми Оуэнса один факт, который он старательно пытался скрыть. Можно даже сказать, что он посвятил сокрытию этого факта всю свою трудовую жизнь, если, конечно, говорить о «трудовой жизни» Томми можно было всерьез. Дело было в том, что его мать работала учительницей, у них имелись собственные полдома, и хотя его отец допился до смерти к сорока трем годам, он был не только пьяницей, но и гражданским служащим, а не просто забулдыгой-работягой. Иными словами, Томми принадлежал к низшему среднему классу, или слою общества, считавшемуся таковым в то время в Ирландии (это не всегда имело отношение к деньгам). Но с самых ранних лет Томми хотел общаться только с хулиганами и сорвиголовами, и его учителя, сначала ругавшие его за плохое поведение и низкие отметки, в конечном счете почувствовали облегчение, что дело не обернулось худшим образом. Всем нравилось говорить, что от Томми нет реального вреда, но это было неправдой; он скверно обращался с другими детьми, и теперь, оглядываясь назад, я могу сказать, что он был злобным и гнусным, так же как и я и многие другие. Но Томми всегда умудрялся делать вещи, в конечном счете оборачивавшиеся против него самого. Он попадал в еще большую беду и оказывался настоящим лузером. Он отвечал этому определению по всем статьям: вы всегда чувствовали, что в глубине души Томми хочет, чтобы его поймали. Он никогда не был человеком, какого хотелось бы иметь рядом в случае кризиса. С другой стороны, друзей у меня было не много, так что не имелось выбора. За исключением нескольких полицейских, но они не годились для дела с передачей выкупа или, после последней ночи, для чего-либо другого в данный момент.

Сэди Оуэнс обняла меня при встрече.

— Эд, мальчик мой. Надеюсь, ты пришел, чтобы вытащить его из этого состояния, — предположила она. — Когда он бушует, это хоть какое-то развлечение, но когда он дуется — этого вытерпеть невозможно.

Сэди выглядела на пятьдесят, когда ей было тридцать пять, с цветовыми пятнами в волосах и разноцветными «этническими» юбками и рассеянным видом, который не всегда скрывал, насколько она на самом деле умна; сейчас ей было семьдесят, но она все равно выглядела на пятьдесят, вот только волосы поседели и бедра стали пошире. Она подмигнула мне из-за очков с толстыми линзами, которые всегда носила, и скрылась в кухне.

Обычно вывести Томми из плохого настроения было трудно, даже если — особенно если — в ссоре виноват был он сам. Все равно что иметь подружку, только без сопутствующих плюсов. Но мне приходилось торопиться. Поэтому я выключил какую-то идиотскую передачу, которую он смотрел, сел напротив него, поставил спортивную сумку, принесенную с собой, и начал:

— Томми, я считаю, что Рейлли, работая вместе с Шоном Муном или без него, снова надавили на Шейна Говарда и шантажируют его. Они назначили передачу денег на шесть часов сегодня у церкви Святого Антония в Сифилде. Я хочу проследить, куда они оттуда поедут, когда получат наличные. Ты мне поможешь? И тогда будем считать, что мы квиты.

Мужественные усилия Томми продолжать дуться улетучились при словах «передача денег». Он оживленно заворчал и с энтузиазмом кивнул:

— Конечно, Эд. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я подумал, что то, что он сидит дома в халате и пижаме, исключает его участие в последней попытке шантажа. Еще один шанс для Томми Оуэнса.

— Две вещи. Я хочу, чтобы ты подстригся и побрился и угнал для меня машину.

Церковь Святого Антония, старая викторианская церковь, располагается в стороне от главного шоссе, недалеко от транспортной развязки; там есть большой двор, куда либо пускают, либо не пускают на машинах — в зависимости от того, ввозится ли туда гроб или состоится обычная месса. Сегодня месса начиналась в шесть, все мертвые были ангелами на небесах, так что двор был открыт для машин; Шейн Говард выхаживал по паперти в бежевом пальто и мягкой фетровой шляпе. В этом одеянии он выглядел карикатурой на регбиста из южного графства Дублина и легко сливался с местностью, где игра с овальным мячом была религией. Я недавно проезжал мимо и теперь ждал у развязки в «панто» 1998 года — Томми украл ее для меня у какого-то дома. «Проще вернуть, когда знаешь, где украл», — пояснил он. (Наверняка у какой-нибудь восемнадцатилетней девушки, которой ее подарили за хорошие отметки на экзаменах.)

Когда я звонил Говарду, несколько минут назад, он все еще бушевал по поводу тех трудностей, с которыми ему пришлось выбираться из дома.

— Кто-то из этих мудаков-полицейских, наверное, сообщил в прессу, и репортеров собралась целая толпа. Мне кажется, там стояла и полицейская машина. Я увел их к Брею, думал, в горы придется податься, мать их, но смог уйти от них в Еннискерри, сделать круг и помчаться сюда. Едва не опоздал.

— Вы вовремя. Просто отдайте им пакет, не пытайтесь их разглядеть, вообще ничего не делайте. У меня есть напарник, он за всем присмотрит. Мне пора двигать, надо с ним поговорить. Не теряйте головы, Шейн.

— Ладно. Постарайтесь прищучить этих мерзавцев.

— Постараюсь.

Томми Оуэнс, гладко выбритый, подстриженный матерью, с зачесанными назад волосами (Сади сказала: «Сейчас он похож на своего отца в те годы, когда он пил только по выходным», — что, учитывая то, как жил Томми, думаю, считалось хорошим временем), был совершенно неузнаваем в свободном пальто, обычных очках с толстыми линзами в темной оправе и серых ботинках. Он стоял у церкви и раздавал эксцентричные религиозные брошюры, взятые мной на паперти церкви Непорочного Зачатия в Вудпарке. В них описывалось, каких духовных благ вы достигнете, если будете особо преданы кому-то, кого зовут мать Меера, а также сообщалось о волшебных качествах варежки святого отца Пио. Томми беспокоился, потому что у него не было времени узнать, о чем вообще речь, но я уверил его, что единственными людьми, которые захотят это узнать, будут сумасшедшие, такие же, каким он притворялся. Под просторным пальто Томми прятал пистолет, которым Рейлли пытались меня отпугнуть, только на этот раз он был заряжен; у меня дома был девятимиллиметровый «парабеллум», так что «ЗИГ» Рейлли был готов к использованию. Я не был вооружен. Я решил: если случайно Рейлли опознают Томми, у него будет право защищаться; мне было непросто дать ему оружие, но его трезвый взгляд, когда он понял, насколько я ему доверяю, вселил в меня надежду, что он не подведет. Не очень большую надежду, но все же. На самом деле мне требовалась поддержка высшего качества или менее сложные дела.

— Мать Меера, Господи благослови! Святой отец Пио, его кровоточащие раны, варежка, пропитанная кровью.

— Мне казалось, все чудо заключалось в том, что она не была пропитана кровью, — заметил я.

— Ни хрена ты не знаешь, — прошипел Томми. — Господи благослови, ужасная ночь, верно?

Он говорил шепеляво, почти свистящим голосом, какого я от него не слышал с той поры, когда его едва не выгнали из школы за то, что он довел одну очень робкую учительницу почти до истерики, убедив ее, что этот голос является призрачным голосом мертвого ребенка.

— Пропади он пропадом, этот Даррен, — затем произнес Томми. И дальше: — Мать Меера, святой отец Пио благодарят вас. — Снова свистящим голосом: — Он взял «мерс».

Я подождал несколько секунд и дождался:

— Пакет берет Даррен Рейлли. Уэйн в синем «мерсе» серии S. Святой отец Пио, мать Меера, благослови Господь! Номер 06 REG G67Y. Пакет в машине. «Мерс» дает сигнал и отъезжает. Мать Меера, святая варежка! «Мерс» уже на дороге, едет в твою сторону, Эд.

— Хорошая работа, Томми. Не выключай мобильный. Я позвоню, когда закончу.

Движение в обоих направлениях было медленным, с постоянными пробками — час пик. Я взглянул на зеркало заднего вида, где болтались две маленькие куколки, и подождал, пока проедет синий «мерс», затем посигналил, но никто не хотел пустить меня в ряд. Синий «мерседес» мог менять ряды как хотел, а «фиат-панто»? Если взрослый человек такой неудачник, что водит машину девушки (причем подростка)? И не суйся никуда! Я пытался проследить за уходящим вперед «мерсом», свет все еще был красным, но скоро потерял его из виду. Тут раздался громкий удар по крыше машины. Томми Оуэнс, размахивая брошюрами, стоял посреди улицы и под рев гудков давал мне возможность выехать и самому вскочить в машину. Свет был зеленым, и Томми показал два пальца мальчишке, едущему за нами и от души сигналящему, затем высунулся в окно, чтобы разглядеть Рейлли («Налево, Эд, на Вудпарк-роуд»). Так что мы все еще были в игре.

Я уже давно привык, что Томми говорил то, что от него меньше всего ждали, так что не очень удивился, когда он сказал:

— Думаю, нам стоит позвонить в полицию. — Но он сказал именно это.

— Они сейчас с деньгами, Шейн Говард может рассказать свою историю, у тебя есть записка с требованиями выкупа, в чем же тогда проблема?

— Проблема в том, что у нас пистолет, мы сами все это подстроили и ничего им не сказали… Проблема во мне, Томми. Незавершенное дело. Если не удастся все представить им полностью на блюдечке с голубой каемочкой, они прищучат меня за любой пустяк. А в этом деле ко мне есть к чему придраться.

— У тебя всегда так, Эд. Ладно, приятель, просто решил — дай предложу. Всегда что-нибудь бывает впервые.

Действительно. Через час я впервые пожалел, что не последовал совету Томми Оуэнса.

Глава 15

Мы двигались за «мерседесом» к Вудпарку, но там они резко свернули направо и некоторое время ехали в сторону города. Я позвонил Шейну Говарду и сообщил, что мы сидим у них на хвосте.

— Здорово. Это был маленький говнюк в капюшоне.

— Мы знаем, кто это был. Вы в порядке? Где вы?

— Все еще здесь.

— Поезжайте домой.

— И ко всем этим шакалам, ошивающимся вокруг? Ни за что.

— Что, если Эмили захочет вернуться домой?

— У Эмили все хорошо. Она мне звонила, она у друзей. Меньше всего ей нужно, чтобы ее фотографировали и печатали эти снимки во всех газетах.

— Только вы теперь не исчезайте, Шейн.

— Я буду говорить вам, куда поеду. Ближайший час я буду на мессе.

Он отключился. Рейлли снова сменили направление. Они пересекли дорогу и направились на юг, в горы. Томми достал «ЗИГ» и протянул его мне.

— Возьми, а то я нервничаю. Ненавижу это дерьмо.

Я положил пистолет в карман пальто.

— Спасибо. Ты все сегодня сделал отлично, Томми.

Он полюбовался собой в зеркале заднего вида.

— Я похож на гребаного психа.

— Так и было задумано. Значит, у тебя получилось. А что еще нужно?

Я кивнул Томми, Томми кивнул мне, и на этом разговор закончился.

Мы следовали за «мерседесом» через промышленные районы, затем карабкались через густой сосновый лес по узкой дороге, заросшей ежевикой и мхом, и, наконец, вдоль предгорья по болотистой местности с высокой травой. С милю дорога шла под небольшим уклоном. Я подумал, что́ мы будем делать, если нас заметят, но понятия не имел, договорились ли Рейлли о встрече на свежем воздухе или едут в какой-то дом. А может, они просто решили покататься и посчитать деньги. Я держался так, чтобы их было видно, затем потерял, когда «мерс» начал спускаться вниз. Достигнув высшей точки, мы увидели крутой спуск и поворот направо. Далеко под нами лежал город — неравномерные пятна света в тумане и облаках. Немного дальше я увидел придорожную площадку, использовавшуюся для обозрения; Рейлли замедлили ход около площадки, затем снова набрали скорость и свернули направо примерно через полмили. Я ехал медленно, боясь столкнуться с ними, если они вдруг вздумают повернуть назад и вообще заблудиться.

— Я знаю, куда они едут! — завопил Томми. — Остановись на площадке.

Я послушался. Там была травянистая полянка со столами для пикника, в рамке — путеводитель по флоре и фауне края и деревянная калитка, которая вела к тропинке в сосновый лес. Томми выскочил из машины, открыл калитку, и мы загнали автомобиль на тропинку, спрятав под соснами.

— Привозил сюда подружку. Там, примерно через полмили, карьер. Они туда направились.

— Жди здесь, — велел я.

Томми покачал головой:

— Не пойдет. Я смирился с тем, что ты связался с этими придурками. Но не смирился с тем, что я тоже в это дело влез. И вообще, я знаю дорогу.

Прежде чем я успел возразить, он пошел по тропинке, волоча за собой свою изуродованную ногу так, будто она ничего не весила. Я двинулся следом. Футов двести мы взбирались наверх, затем пошли налево сквозь деревья, осторожно ступая по неровной земле. Я сохранял равновесие, цепляясь рукой за сосны, мимо которых шел; руки были измазаны смолой, резкий аромат очищал мои легкие.

При появлении проблесков впереди Томми начал спускаться вниз; скоро мы услышали звуки голосов и усилили бдительность; наконец лес закончился, и мы опустились на колени и осторожно продвигались футов двадцать через спутанные кусты ежевики и утесника, пока не добрались почти до края карьера. Справа от нас гладкая стена серебристо-серого цвета с проблесками оранжевого, алого и белого, а под нами — глинистый спуск, ведущий вниз, к грудам камней и сланца. Там стояла неработающая оранжевая землеройка и неосвещенный серо-зеленый фургон с надписью «Земляные работы Нортона»; свет исходил от «мерседеса» братьев Рейлли и синего «бентли». Братья стояли около «мерседеса», держа в руках серебристо-синий пакет фармацевтической компании с деньгами. На переднем сиденье «бентли» сидел мужчина, но я не мог разобрать, кто это. Рядом с «бентли» стоял Шон Мун или кто-то, кто походил бы на него, если его помыть и одеть в костюм и темное пальто; он все еще был толст, но по крайней мере не выглядел бродягой. Они разговаривали, но я не мог разобрать слов; Томми повернулся ко мне и дотронулся до уха, давая понять, что он тоже не слышит.

Даррен протянул пакет, но когда Шон Мун сделал шаг, чтобы взять его, вперед выступил Уэйн. Они снова поговорили, затем Шон Мун крикнул «Мария!» кому-то в «бентли» и оттуда вышла очень на вид перепуганная женщина со снежно-белыми волосами. Сначала я решил, что это Анита, но потом понял, что ошибся, хотя наверняка видел ее раньше и тогда она тоже напомнила мне Аниту. Именно эта женщина снималась в порнофильмах, та самая, которую Мун называл Уэнди, а теперь звал Марией.

Мария тряслась и не хотела идти к братьям Рейлли, но Шон Мун настаивал, тащил ее силой, она споткнулась, сломала каблук, но он ее поддержал и выругался. Она выпрямилась, а он засмеялся и сделал широкий жест, сказав «Женщины! Бог мой!» И Рейлли тоже засмеялись, и Уэйн взял Марию за другую руку и потащил ее к «мерседесу», а Даррен протянул Муну пакет с деньгами, который он быстро взял и забросил в «бентли» к курящему человеку и снова крикнул «Мария!», причем очень громко. Женщина быстро упала в грязь, и когда Шон Мун повернулся, в руках у него был компактный автомат, из тех, которыми можно пользоваться одной рукой, и в горах эхом отдались две или три автоматные очереди. Когда звук стих, Рейлли лежали мертвыми, и можно было слышать, как рыдает женщина.

Человек, сидевший в «бентли», вышел. Он обладал густой шапкой волос в клоунском стиле и усами; на нем было светло-бежевое пальто; он наклонился к плачущей Марии и стал ее утешать; через минуту она поднялась на ноги, с виду целая и невредимая, и он проводил ее до машины. Томми повернулся, чтобы что-то мне сказать, но я не разобрал, потому что, поворачиваясь, он столкнул или комок земли, или камень и все это с грохотом скатилось вниз, как раз к тому месту, где стоял Шон Мун. Он направил автомат в нашем направлении, и прежде чем я смог что-то сделать, Томми тихо сказал мне: «Я тут один», — вскочил на ноги и закричал:

— Все в порядке, я Томми Оуэнс, все нормально. — Он начал неуверенно спускаться по склону, подняв руки вверх, повторяя все те же слова как мантру.

— Кто еще с тобой? — спросил Шон Мун, когда Томми наполовину спустился.

Я держал в руке пистолет, снятый с предохранителя, но, если я не хотел убить Муна прямо сейчас, он был бесполезен. Да если бы и хотел, он скорее всего успел бы прикончить нас обоих одной очередью.

— Никого, — ответил Томми. — Я тут сам по себе. Следил за этими гребаными Рейлли.

Он, спотыкаясь, спустился вниз и направился к Муну. Томми показал на Рейлли, затем на себя; я догадался, что он утверждает, что часть выкупа принадлежит ему. Мужчина с гривой волос выглянул из-за «бентли», и Шон Мун направился к нему и объяснил ситуацию. Он кивком велел Томми сесть на заднее сиденье своей машины, затем показал в моем направлении и шепотом дал какое-то указание. Я отполз назад на четвереньках, стараясь делать это как можно тише, а Шон Мун направил свой автомат на то место, где я только что был, и выпустил еще несколько автоматных очередей.

Я согнулся в три погибели за кустом утесника и взмолился, чтобы как можно больше игл вонзились в мою голову, лицо, уши и шею, потому что мне по непонятной причине казалось, что тогда у меня будет меньше шансов попасть под пулю. Аромат цветов утесника давно пропал, пахло углем и пеплом. Автоматный огонь стих. Вместо него я услышал в тишине утробное рычание «бентли» и хруст гравия; я немного спустился по склону и увидел, как машина величественно сползает по узкой дороге подобно огромным саням на льду. Мне вспомнился Деннис Финнеган, тот же класс роскоши, такое же порхание по жизни. «Панто» была хорошо спрятана за площадкой для отдыха, поэтому я решил взять «мерседес» — он больше подходил к тому, что я задумал. Даже если полиция найдет «панто», есть шанс, что владелец уже сообщил о краже. Я на секунду остановился рядом с изуродованными телами Рейлли, истекающими кровью на сланце. Вряд ли об их смерти напишут на первых полосах или она сильно огорчит жителей Дублина: еще одна бандитская разборка, еще парочка мертвых гангстеров.

Я сел за руль «мерса» и спустился по тому же пути, по которому ехал «бентли». Пару раз я едва не съехал с узкой дороги, но скоро приспособился к большой мощности двигателя. Салон все еще пах дешевым лосьоном после бритья, травкой и потом: следы людей, напоминавшие сладкий приторный запах смерти. Я заметил, что трясусь и по голове течет пот. Я нашел кнопку опускания стекол и впустил в салон холодный влажный воздух. Некоторое время я не видел «бентли», но в этом не было необходимости — я был уверен, что знаю, куда они едут. Наконец я заметил их впереди, на Темплеог-роуд. Когда я увидел, что они едут вниз через Ратмайнз, я поехал напрямик через Рейнлаф, пару раз проигнорировал красный свет, объехал аварию на Лисон-стрит и затем свернул налево, на дорожку, ведущую к южной стороне площади, где жильцам разрешали оставлять свои машины, если они не позаботились построить конюшню на задах своих домов. Брок Тейлор гаража не построил. Я поставил машину прямо напротив его электрифицированных ворот, выключил двигатель, переполз на пассажирское сиденье, вышел, низко пригнулся и вытащил пистолет. «Брок Тейлор», — наверное, сказал Томми, когда я его не расслышал из-за падающих земли и камней. И еще: «Я тут один». Томми упоминал Брока Тейлора так часто, что это стало казаться почти выдумкой. Я надеялся ради него самого, да и ради всех остальных, что на этот раз он попал в точку.

Ворота распахнулись, появился огромный детина охранник и постучал в боковое стекло машины. Я поднялся, дал ему возможность разглядеть пистолет, сказал: «Руки!» — обошел машину и обыскал его. Глаза на его большом розовом лице округлились от удивления. У него не имелось оружия, что было вполне разумно, — ведь он охранял не ранчо гангстера в горах, дом стоял на Фитцуильям-сквер, где располагались особняки богатых людей, а их адвокаты держали свои конторы. Здесь никого не убивали. Я отнял у него телефон и прошел с ним за ворота в маленькую будочку с левой стороны двора с тяжелой металлической дверью, большим дисплеем и креслом, пару раз стукнул его пистолетом по голове и толкнул в кресло. Свет в доме не горел.

Я вышел, загнал «мерседес» во двор за угол, чтобы его не видно было с улицы, затем вошел в будку, проконсультировался с дисплеем и нажал кнопку, закрывающую ворота. Я прождал довольно долго и уже начал беспокоиться, что «бентли» сначала избавится от лишнего груза, но тут в конце дорожки появился свет фар, и ворота распахнулись, чтобы впустить большую машину. Брок Тейлор сидел за рулем, Мария на пассажирском сиденье, Шон Мун за Тейлором, Томми рядом.

Мун вытолкнул Томми из машины и повел в дом. Автомат он держал в опущенной руке, в другой — сумку с деньгами. Я сделал шаг, встал между ними и приставил пистолет к шее Муна прежде, чем он успел сообразить, что происходит.

— Давай-ка сюда автомат, — сказал я. — Медленно. — Я крепче прижал «ЗИГ» к его шее, когда он протянул одну руку. Автомат был девятимиллиметровым «стейром», компактным, темно-серым, с рукояткой под углом и вращающимся стволом. Он висел на ремне на правом плече Муна, под пальто. Томми решил помочь ему от него освободиться. Мун начал возиться с ремнем.

— Застынь, — велел я. — Томми, отойди в сторону. Мун, отпусти автомат и сними пальто. Начни с правого рукава.

Мун позволил автомату свободно висеть сбоку. Я прижал пистолет к его голове за ухом. Он начал вывертываться из правого рукава пальто. Когда его правая рука освободилась, он сжал ее в кулак, поднял и ударил по моей руке.

— Эд, поберегись, он пытается дотянуться до автомата! — крикнул Томми.

Я удержался на ногах и, прежде чем его рука опустилась, ударил Муна по затылку рукояткой «ЗИГа» трижды, причем со значительно большим усердием, чем охранника. Мун свалился большой кучей. Я снял с него автомат и передал его Томми. Брок Тейлор уже вылез из машины, но просто стоял, наблюдая за мной. У него были темные волосы и усы, за исключением белой пряди, из-за которой он и получил свое прозвище. Когда Томми подошел, чтобы обыскать его, он устало улыбнулся, как взрослый, снисходительно наблюдающий за играми детей. Он не был вооружен. Ворота автоматически закрылись. Я зашел в будку и снова нажал на кнопку, чтобы открыть их. Мария все еще сидела на заднем сиденье. Я открыл дверцу машины.

— Мария, — скомандовал я, — пойдем с нами.

Она вылезла из машины, посмотрела на Томми и плюнула ему в лицо.

— Только не с ним. Свинья! — прошипела она.

— Хорошо, не с ним. Можешь идти куда хочешь. К Аните?

Она в панике взглянула на Брока Тейлора, затем посмотрела на меня и подняла брови.

— Ты знаешь куда? — спросил я.

Она кивнула.

Мне хотелось спросить ее, что случилось, или, вернее, как это все произошло. Но с этим можно подождать. Я достал какие-то деньги из кармана и дал ей.

— Тогда иди, — разрешил я.

Она оглядела двор и почти улыбнулась, затем направилась к открытым воротам. Один каблук был сломан, так что шла она сначала хромая, потом на цыпочках, затем сняла туфли бросила их в грязь. Она вышла на дорожку и скрылась из вида.

Я забрал автомат у Томми и велел ему взять деньги. Затем бросил автомат на Шона Муна. Он лежал на спине, и из раны на затылке текла кровь. Я посмотрел на Брока Тейлора, не сводившего с меня глаз.

— Мне наплевать на Рейлли. Но к девушке больше не приставай.

— Я ей помогал, — сказал он с американизированным дублинским прононсом.

— Тогда больше ей не помогай. И не смей лезть в мои дела, слышишь?

— Я слышу тебя, Эдвард Лоу.

Я взглянул на него, расслышал угрозу, возможно, не реальную, а только подразумеваемую, и понял, что это не конец, что немыслимо, чтобы после убийства братьев Рейлли мы бы с Томми просто ушли, как будто ничего не случилось. Я зашел в охранную будку и снова закрыл ворота, затем взял автомат и показал его Броку, который не пошевелился.

— Томми, помоги мне втащить Муна в будку.

Мы втащили тело в будку и положили на пол рядом с охранником. Голова Муна медленно кровоточила, но боюсь, что в этот момент мне было на это глубоко наплевать. Я захлопнул тяжелую дверь и пошел к «бентли».

— Ключи, — сказал я Тейлору.

Его лицо вытянулось.

— Ты не спишешь это на меня, — произнес он. В панике его акцент стал еще заметнее.

— Правильно, — ответил я. — Мы все остаемся здесь. Ключи.

Он протянул мне ключи. Я передал Томми автомат и велел держать на мушке Тейлора. Затем сел в «бентли», проехал на нем до ворот. Вылез из машины и кивком показал Броку на дом. Пока мы шли, Томми все время держал его на мушке.

— Он умеет с ним обращаться? — спросил Тейлор.

— Наверное, тебе стоит на это надеяться, — ответил я.

В цокольном этаже находилась перестроенная кухня; у лестницы, ведущей на первый этаж, я остановил Тейлора.

— Свет горит. Кто-нибудь дома? Кто-нибудь нас ждет?

— Нет, — ответил он. — Свет горит всегда, ради безопасности.

— Потому что если нас пристрелят, я успею прикончить тебя, — сообщил я, показывая ему пистолет.

— Никого нет. Я уже больше так не работаю.

— В самом деле? А что это было сегодня? Ты только забыл заставить их копать собственные могилы.

Я подтолкнул его в спину пистолетом, и он поднялся по ступенькам, набрал код охранной сигнализации на панели рядом с высокой четырехстворчатой дверью и вошел через нее в дом. Мы пошли за ним, закрыв за собой дверь, попали в комнату, где все было ободрано до штукатурки и панелей в ожидании ремонта, откуда по узкому коридору попали в просторный холл с высоким потолком и полом из каменных плит. Краска и обои со стен облупились, карнизы рушились. Мебель и деревянные детали были закрыты старой клеенкой и брезентом, кругом разбросаны книги с образцами обоев и обивки. Фитцуильям-сквер, последняя из замечательных дублинских площадей времен короля Георга, теперь раскупалась броками тейлорами и ему подобными. Сколько ни содрало с него бюро по криминальным доходам, этого явно было недостаточно.

— Я пока еще не развернулся с реставрацией, ребята, — сказал Брок Тейлор, напомнив мне взволнованную женщину, показывающую подругам новый дом. Он провел нас в переднюю гостиную, покрытую густо-синим ковром и оклеенную обоями в сиреневую и фиолетовую полоску. — Это осталось от прежнего владельца. Я делаю одну комнату за другой, собираюсь тут жить. Ведь только впустите строителей, они такого понаделают.

Тяжелые, винного цвета, шторы были задернуты. Мы с Томми сидели в креслах мебельного гарнитура того же цвета. Брок Тейлор уселся на диван. Томми поднялся и начал ходить по комнате, держа в руке автомат. Меня это несколько раздражало, но, заметив беспокойные взгляды, которые Тейлор бросал на Томми, я понял, что его это раздражает гораздо больше, и оставил все как есть.

— Итак, ребятки, — начал Тейлор, — что я могу для вас сделать?

— Можешь начать с объяснения, зачем сегодня велел убить братьев Рейлли.

Тейлор жизнерадостно и самоуверенно рассмеялся: наверное, натренировался в регби-клубе в Сифилде. Все еще смеясь, он встал и начал освобождаться от своего бежевого пальто, вблизи сильно смахивавшего на кашемир, затем снова сел. На нем был бледно-серый льняной костюм и серая водолазка, а также бежевые итальянские туфли и прозрачные серые шелковые носки. Зачесанные назад темные волосы высоко поднимались надо лбом, а седая прядь вроде как светилась. В его загорелом лице и аккуратной одежде было что-то искусственное, напоминающее о конферансье кабаре семидесятых годов.

— Ну не тяните время, выкладывайте сразу самый главный вопрос.

Он еще посмеялся.

— Я не собираюсь оставаться здесь дольше, чем необходимо, — сказал я. — Я всего лишь пытаюсь понять, сколько времени мне потребуется, чтобы написать для полиции письменные свидетельские показания, и когда я освобожусь. Понимаешь, у меня сегодня еще масса дел.

Тейлор спокойно посмотрел на меня, явно стараясь понять, блефую ли я или говорю всерьез.

— У нас орудие убийства. На нем отпечатки Муна. У нас два свидетеля. Полагаю, этого достаточно. Что скажешь, Брок? Потому что для меня это плевое дело, мне даже очень кстати — налажу отношения с полицейскими. Не то чтобы я особенно приязненно относился к Даррену и Уэйну, но даже они заслуживают большего, чем получили сегодня.

— Ну, тут я с тобой не согласен, Эд. Да и ты сам с собой не согласишься, когда выслушаешь всю историю.

— Тогда рассказывай. Всю историю.

Из помещения над головой донесся какой-то звук, скрип половицы, хлопок двери. Я вышел в холл и посмотрел на лестницу.

— Да нет там никого, — сказал Брок. — В этих старых домах все время слышатся какие-то звуки. Особенно по ночам. Такое впечатление, что они живут и дышат. Ужасно страшно, если ты один.

Я вернулся и кивнул ему. Брок с опаской поглядел на Томми, наклонился вперед и сказал:

— Твой приятель Томми очень действует мне на нервы этим своим вышагиванием. И поскольку он главное действующее лицо в этой истории, я бы не хотел чувствовать себя… в опасности, когда буду ее рассказывать.

Я оглянулся.

— Томми, стой спокойно, слышишь?

Томми перестал ходить, остановился, но продолжал раскачиваться. Не знаю, насколько это успокоило Брока, но он все равно начал говорить.

— Как я уже сказал, все начал Томми. У его дочери с Брэди и Говардом были какие-то делишки. Лично я не имею к этому никакого отношения, все мои связи — через Шона Муна.

— Расскажи мне про Муна.

— Шон Мун тот еще тип. Вернее, он целый набор разных типов. В этом все дело: он может быть крутым, может быть добросовестным клерком, а в Ханипарке он напоминал большого ребенка — верно ведь? Немного печального, немного неудачника… Это очень удобно в самых разных ситуациях — никто не принимает его всерьез, спохватываются слишком поздно. Он сын моего старого, ныне покойного… коллеги. Я всегда им интересовался. В нем есть искорка, ум, чувство юмора… да ты и сам это знаешь, но это такая редкость в моем бизнесе… в моем старом бизнесе. Так или иначе, но я начал покупать дома в Ханипарке, Вудпарке и вокруг них и попросил Шона просто присматривать за ними, улавливать настроение в районе, кто чем занимается, кто от кого откупается — обычные дела. И разумеется, у меня там есть кабак. Мун некоторым образом еще один глаз.

— И что случилось? Брэди связался с Муном…

— Через Рейлли, которые здесь торгуют кокаином и ищут любой возможности нажиться, и сам знаешь, лучше иметь их, ссущих наружу, чем других, которые начнут ссать внутрь. Но их надо держать на расстоянии. Вот тут и нужен Мун. Брэди собрался снять порнофильм, но ему нужна была съемочная площадка. Он не хотел снимать в своей квартире, или в доме родителей, или еще в каком другом узнаваемом месте. И Брэди, покупая кокаин у Даррена Рейлли, заметил, что ему нужно помещение, а Рейлли призвал Муна — у того имелось несколько вариантов, то есть купленных мной домов. Он спросил меня, я сказал — пожалуйста, только не высовывайтесь, не привлекайте к себе внимания.

— А как сюда попала Мария?

— У Муна слабость к бабам…

— Ты хочешь сказать, что Мария Венклова пошла с Муном… в смысле ты разве не заметил, что она очень красивая женщина? А он толстый урод.

— А, чего в мире только не бывает. Если Муна побрить, хорошенько помыть, одеть да еще набить карманы деньгами, ты представить себе не можешь, как это его изменит. Не хочу сказать, что они все зарятся только на деньги, но если удачно выбрать бар, найти подходящую девицу, можно гарантировать, что она с радостью согласится.

— Радости на ее лице я сегодня не заметил, верно?

— Да уж. Просто все пошло наперекосяк. Случилось то, чего не должно было случиться.

— Все было подстроено. Скажи, ты пообещал отдать Марию за деньги, полученные путем шантажа?

— Шантаж… дело никогда не должно было зайти так далеко.

— Шантажировать Говарда придумал Брэди.

— Правильно. Думаю, он придумал это вместе с Муном. Я им говорил — не надо этого делать, власть как раз и заключается в том, чтобы не угрожать. Нужно придерживать то, что у тебя есть, на всякий случай. Но когда Рейлли услышали о шантаже Шейна Говарда, так оживились, как будто все их Рождества наступили сразу: ты понимаешь — они могли трахать богатеньких телок до скончания века. И Мун пошел у них на поводу, послал Говарду записку, но не назвал места, где должна состояться передача денег.

— Зато он время назвал: полдень четверга. Что он собирался делать?

— Он только решал. Он придерживал Рейлли, потому что они влезли в этот порнобизнес самостоятельно; они хотели делать грязные фильмы, а Мун морочил им голову, пытался отвлечь…

— Использовал Марию в качестве наживки.

— Да.

— Марию, которую он удерживал насильно. Кстати, где она находилась — в доме в Ханипарке ее не было, — здесь?

— Она не была сексуальной рабыней.

— А порнофильмы?

— Она согласилась. Я могу знать только то, что рассказала мне сама Мария. Я не уверен.

— Она была здесь, вчера вечером ты ее отсюда вывез и повез в горы…

— Даррен Рейлли не хотел отказываться от шантажа, он послал свое собственное требование, сказал об этом Муну. Еще добавил, что разделит с ним деньги пополам или отдаст все, если он вернет ему Марию и не будет задавать вопросов. Я хотел, чтобы Мун вытащил их на улицу и устроил наезд, мотоциклист или что-нибудь еще, трах — и все дела. Но он отказался, сказал, что слишком рискованно, много утечек информации. Но он хотел, чтобы я тоже поехал, чтобы произвести на Рейлли впечатление, так он сказал, заставить их расслабиться, подумать, что они стали выше рангом.

— А Мария… неудивительно, что она была так напугана. Ты сказал ей, что́ она должна делать?

— Вот из-за этого я очень сильно волновался — боялся, что она попадет под пулю, если Рейлли начнут стрелять. Мун сказал, что именно по этой причине он взял автомат — чтобы у них не осталось времени подумать.

— Значит, ты беспокоился только о Марии?

— Я просто рассказываю тебе, что произошло. Понимаешь, такая сложилась долбаная ситуация: ты внезапно оказываешься в центре событий, Дэвид Брэди покойник, жена Говарда тоже, все эта чехарда. С Рейлли нужно было разделаться, и это должно послужить уроком: не позволяй неподходящим людям в чем-то участвовать. Мне это не нужно. Я публичная фигура, градостроитель и бизнесмен.

— Если так, тебе не помешало бы перестать иметь дело с такими, как Шон Мун. Которому, кстати, может понадобиться небольшое путешествие в больницу. Ему стоит позаботиться о своей ране на голове.

Тейлор внезапно пришел в большое возбуждение, весь вечер он был куда спокойнее.

— Пошла она, эта больница, чтоб они пропали со своими четырех-, пяти- и десятичасовыми ожиданиями. Проклятое правительство! Ты знаешь, в чем главная проблема? Не важно, кто ты такой, не важно, что ты можешь заплатить, но если ты попал в катастрофу, то должен обязательно идти в приемный покой больницы, сидеть там вместе со всеми бродягами, прокаженными и отребьем, у которых нет ничего за душой. Разве это справедливо? У тебя есть наличные, и ты не можешь избавиться от стояния в этой мерзкой очереди!

Свет люстры у нас над головой придавал его прическе скульптурный, искусственный вид, делал ее похожей на парик, и создавалось впечатление, что он элегантный призрак, который когда-то гордо гулял по Фитцуильям-сквер. Я встал и взглянул на Томми; он поморщился — видно, все еще испытывал стыд. Я ему подмигнул, затем снова повернулся к Броку Тейлору:

— Это твои машины? В гараже в Вудпарке и в других местах по городу? Ворованные машины, предназначенные для не слишком придирчивых покупателей?

Тейлор ухмыльнулся, как будто я затронул одно из его хулиганских, но очень дорогих сердцу пристрастий.

— Это Томми тебе сказал, так? Слышал об этом. Я знал, что он меня помнит. Отсюда я знал и тебя, Эдвард Лоу. Я ведь работал на твоего папочку, в том гараже между Вудпарком и Сифилдом. Много лет назад. Вместе с этим придурком, когда его выперли из школы. Разве он тебе не рассказывал?

— Так ты, значит, оттуда, Брок? Из Вудпарка?

— Не-а. Блессингтон-стрит. Я парень с северной стороны. Удалось немного подняться, верно? — И он с сияющей улыбкой оглядел роскошную, элегантную, принадлежавшую ему комнату.

Я помедлил в дверях.

— Эйлин Кейси. Тебе что-нибудь говорит это имя?

— Нет. А должно?

— Тогда Эйлин Дантон.

Он покачал большой головой.

— Но ты ведь ездишь на мотоцикле, так?

— «Нортон коммандо», — встрял Томми.

— Хорошо звучит, верно? — Брок снова рассмеялся предназначенным для регби-клуба смехом. — «Нортон коммандо», точно. Пересекал страну за двадцать минут туда-обратно. Хорошие были деньки, ребятки, счастливые.

Прежде чем покинуть дом, я велел Томми положить пистолет в пакет с деньгами. Мы не разговаривали, пока не оказались на Стивенс-Грин. Тогда он сказал:

— Я не знал, честно, что ее заставляли, клянусь, Эд. И я сам ею не пользовался.

— Ладно, — сказал я. Его лицо выглядело так, будто он нарвался на несколько ударов. Я пытался придумать, что сказать, чтобы он перестал так переживать, но ничего не приходило в голову. Вместо этого я решил дать ему поручение.

— Мне нужна моя машина, — сказал я.

— Без проблем, — ответил Томми. — А что будем делать с деньгами? Мне отвезти их мистеру Г.?

— Нет, просто брось в багажник. Вокруг его дома пресса расположилась лагерем. Но возьми такси. Ты же не хочешь, чтобы тебя поймали с автоматом?

— А ты куда?

— Позвони мне, когда будешь ехать, я тебе скажу.

Томми легко прикоснулся к моему плечу, затем повернулся и ушел.

Глава 16

Найти кого-нибудь, у кого имелись комнаты в колледже Тринити, оказалось совсем не трудно. На каждой двери висели таблички с именами. И я довольно быстро нашел Джонатана О'Коннора, потому что он жил в одном из первых зданий с правой стороны Фронт-сквер, а я именно там начал свои поиски. Мне пришлось жать на звонок некоторое время, чтобы убедить его впустить меня, но это тоже произошло довольно быстро. Примерно через десять минут он с грохотом спустился по лестнице и открыл дверь.

— Что вам надо? — спросил он, пытаясь преградить мне путь.

— Я хочу поговорить с тобой, Джонни. Задать еще несколько вопросов.

— Вы можете сказать все, что хотите, здесь. Я в данный момент очень занят. Мне нужно закончить сочинение.

Пара студенток вошла через ворота и двинулась в нашем направлении.

— Ладно, — сказал я значительно громче. — Я хотел спросить тебя насчет проституток, с которыми ты вместе фотографировался и снимался в фильмах, и не боялся ли ты, что их заставляли трахаться с тобой перед камерой силой; иными словами, их насиловали.

Джонатан в шоке посмотрел на меня, затем на приближающихся девушек, отступил и сказал:

— Пошли. Второй этаж.

Я миновал два лестничных пролета и вошел в его дом, состоявший из кухни размером с телефонную будку, двух крошечных спален и гостиной с мебелью того сорта, какой в лавках старьевщиков уже не принимают. Кроме газового камина, никакого отопления. Ванная комната — в холле.

— Вау, — сказал я. — А где бы ты жил, если бы не выиграл стипендию? На улице?

— Самая главная привилегия — жить в студенческом городке, — произнес он с еле заметным акцентом. — И мне не нужно с кем-то делиться. Обычно в таких комнатах живут несколько человек. Ну разумеется, я могу тут все устроить получше, купить мебель, но разве это не будет вульгарно?

Я кивнул. Мне не терпелось подразнить его еще. Я уселся на диван в стальном каркасе и едва не провалился через одну из подушек; Джонатан устроился на оранжевом пластиковом стуле в своих дорогих джинсах и дорогой рубахе и высокомерно посмотрел на меня. На столе рядом с ним лежал открытый ноутбук. По стенам были развешаны фотографии оранжевых пластиковых женщин в белье и без оного, вырезанные из таких журналов, как «Максим» и «Лоадед». Все женщины выглядели так, будто хотели немедленно отдаться, но ни на одной из них не было достаточно плоти, чтобы сделать это по-человечески. Имелись также два портрета доктора Джона Говарда и фотография с воздуха трех башен Медицинского центра Говарда. Я замерз, я только что видел, как убили двух человек; мне срочно требовалась выпивка и еда, а также крепкий сон длиной в ночь.

— У тебя есть что-нибудь выпить? — спросил я.

— Знаете, я не держу кабак, — заявил Джонатан на редкость визгливым голосом испорченного ребенка.

Мне потребовалась вся моя сдержанность, чтобы не стукнуть его по башке. Когда-нибудь он нарвется. Шаркая, он прошел на кухню и вернулся с бутылкой водки «Абсолют», коробкой апельсинового сока и двумя стаканами. Я проигнорировал сок, налил себе водки и выпил залпом.

— Как зовут блондинку, с которой ты снимался во втором фильме?

— Уэнди. Во всяком случае, они ее так звали. Она и с Эмили тоже снималась.

— Она из Восточной Европы? И если ты скажешь, что не видел ее паспорт, я вышвырну тебя в это гребаное окно.

Я с удовольствием заметил, что угроза подействовала на Джонатана. Я продолжал смотреть на окно, просто из него хорошо была видна Графтон-стрит; мы находились в самом центре города. Я уже начал понимать, в чем заключается изюминка этих комнат.

— Я так думаю, — сказал он. — Она вообще-то мало говорила, но когда все же говорила, то с акцентом. Польским, литовским, точно не берусь судить. И ответ на ваш второй вопрос отрицательный. Нет, не создавалось впечатления, что ее заставляют. Она не проявляла бешеного энтузиазма, но… мне показалось, ей пообещали заплатить, а ей нужны деньги.

— И больше никаких мыслей у тебя вся эта история не вызвала?

Он посмотрел в пол и начал тереть запястья. Когда он поднял голову, его глаза блестели и он дрожал.

— Я не знаю. Я… другая женщина была ирландкой, Шон Мун звал ее Петрой, она была точно шлюхой, очень грубая… и ей тоже все это не нравилось… Я думаю, она была беременна… вообще все это напоминало кошмар…

У него перехватило горло, он выскочил из комнаты в кухню, и я услышал, как его рвет. Ему приходилось нелегко: я давил на него, выплескивал на него гнев, который предназначался Броку Тейлору. Я сказал себе, что мне нужно быть терпеливее с Джонатаном, относиться к нему так же, как к Эмили; выходило, что эта семейка здорово их обоих потрепала и он сам мог быть в этом не виноват. Когда он вернулся, покрасневшие глаза резко выделялись на сером лице.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Какое вам дело? Задавайте свои вопросы и уматывайте, — сказал он. — И вообще, что вы ищете? Полиция разбирается с дядей Шейном. Или у них достаточно улик, чтобы предъявить ему обвинение, или нет. Все очень просто, я так думаю. Зачем вам все усложнять?

— Потому что я не уверен, что твой дядя убивал. А если он не виновен, то кто же тогда убил Джессику Говард и Дэвида Брэди? Потому что в этом деле больше вопросов, чем эти, а то, что в нем кроется, началось двадцать, а может, тридцать лет назад.

— Господи, да вы говорите совсем как Дэвид Мануэль. Ничто не бывает таким, каким кажется; всегда существует связь с другим, тем, что случилось в прошлом.

— Твоя мать говорит, что о тебе тоже можно так сказать. Что для тебя все изменилось после смерти отца.

— Ну и что? Я теперь какой-то особенный? Люди умирают, жизнь продолжается. Какое это имеет к вам отношение? И почему вы вдруг так заинтересовались нашей семьей? Вы похожи на маленького мальчика-сироту, прижавшего лицо к окну большого дома. Почему вы не можете оставить нас в покое?

— Мне твоя мать платит, чтобы я работал, — ответил я, задетый тем, что почувствовал в его словах долю правды. В чем бы я ни уверял сам себя, я не просто зарабатываю себе на хлеб таким способом и не только справедливость меня волнует; похоже, мне необходим хаос, в который заводят меня другие люди, чтобы я мог разложить все по полочкам и установить не видимые ими закономерности. Такая у меня потребность, зависть тут ни при чем.

— Мне бы хотелось, чтобы вы описали свои функции. Сюда входит траханье на лестнице в Рябиновом доме? Вы считаете, что именно это нужно такой женщине, как моя мать? Вы грязный человек, мистер Лоу. Не думаю, что вы способны разобраться в такой семье, как наша, за миллион лет. Знаете почему? Потому что вы человек другого сорта.

— Существует вероятность, что Уэнди держали против ее воли; ее либо привезли сюда, либо похитили, когда она сюда приехала. И заставили заниматься сексом с тобой и Эмили. И ты это делал, Джонатан, по доброй воле. И что ты после этого за человек?

Он бросил на меня беспокойный взгляд и снова уставился в пол.

— Я не знаю. Я не знаю, — повторил он.

— Скажи мне, что ты помнишь о ней, любой пустяк?

— На ней было кольцо. Она сняла его перед тем, как начали снимать. Камни были такими большими, что все время нас царапали.

— Какие камни?

— Красные… они не могли быть рубинами, но густо-красные. Два больших, заостренных, похожи… не знаю, на клешню краба.

«Похоже на клешню краба». Я вспомнил слова Аниты, сказанные вчера утром. Это не обручальное кольцо. Это для защиты. Талисман.

Я встал, прошелся по комнате и остановился у фотографии трех башен, составляющих Медицинский центр Говарда.

— Как ты считаешь, Джонатан, нужно строить четвертую башню? Я знаю, что этого очень хочет твоя мама.

— Разумеется, нужно. И Деннис тоже за. Это выражение уверенности в семье, преемственности, традиции. Других вариантов быть не может.

— Джессика думала иначе. И Шейн тоже не согласен.

— Шейн рано или поздно согласится, — сказал Джонатан. — Но вряд ли сегодня подходящий день, чтобы обсуждать планы такого сорта. Что-нибудь еще?

— Еще одно я хотел бы знать. Касается Эмили. Вчера она находилась в доме в Ханипарке. Она днем уходила из дому?

Джонатан кивнул.

— И когда вернулась? Как она выглядела?

Он покачал головой.

— Я понимаю, ты хочешь быть лояльным по отношению к кузине. И можешь мне поверить, я не пытаюсь вызволить твоего дядю, свалив вину за убийство матери на Эмили. Но полицейские далеко не дураки, и если они доберутся до нее первыми, ей придется несладко.

— И что, вы ее защитите? Если она это сделала, если она убила Дэвида Брэди, вы попытаетесь вызволить ее, так? Потому что я бы поступил именно так.

— Не это ли ты сделал? Дом в Ханипарке сегодня сгорел дотла. Там что-то было? Вещественные доказательства?

Джонатан снова потряс головой.

— Я видел тебя поблизости. В гостинице «Вудпарк» вместе с братьями Рейлли. Сколько времени прошло с начала пожара?

Джонатан беспокойно взглянул на меня и отвернулся.

— Мне… мне необходимо было позаботиться, чтобы они не болтали о том, что знали.

— И что такое они знали? Что Эмили убила свою мать?

— Не мать, Господи!

— Ты в самом деле думаешь, что она убила Дэвида Брэди, Джонатан?

— Я не знаю. Она так на него злилась. Ей казалось, что ее заставили сниматься в этом фильме, она была вне себя от злости. В то утро она ушла, а когда вернулась, была не в себе, как будто случилось что-то ужасное. Она пошла в ванную комнату, приняла душ, свернула всю одежду в узел и положила на дно шкафа. Затем сказала мне, что мы должны заняться сексом. В самом разгаре начала царапаться, драться. Затем плакать. Потом снова секс. Я очень сильно завелся, тоже плохо соображал. Не знал, что случилось, что вообще происходит. Это продолжалось весь день, пока вы не приехали. Какой-то кошмар.

— А одежда? Она просто оставила ее там?

— Думаю, да.

— А сегодняшний пожар?

Джонатан медленно выдохнул.

— Если они не найдут никаких вещественных доказательств, то не смогут привязать ее к убийству. Но я ничего не знаю о пожаре. Я дом не поджигал. — Он поднял на меня глаза. — А Уэнди… что случилось с ней?

— Сегодня она все еще была у тех людей, которые ее похитили, — сказал я. — Она видела, как твой друг Шон Мун убил твоих друзей Уэйна и Даррена Рейлли.

— О Господи!

— Потом она убежала. Но не благодаря тебе.

Я вышел в холл с таким ощущением, что знаю меньше, чем когда пришел.

Когда я открывал дверь, мне показалось, что я слышу, как мальчишка плачет.

Я пошел вниз по Уэстморленд-стрит к реке и некоторое время смотрел на воду, радуясь ее спокойному, уверенному течению. Компании пьяных мужчин и женщин шатались по набережной с криками и визгом. Казалось, они пытаются вернуть вечер Хэллоуина — так старались. Я им завидовал; впрочем, я завидовал всем, кто не знал того, что знал я. Я позвонил Шейну Говарду, сообщившему мне, что он дома, а не в тюрьме, и он спросил, нашел ли я мерзавцев. Я сказал, чтобы он не беспокоился, что его деньги у меня; он обрадовался и засмеялся своим оглушительным смехом, от которого я чуть не оглох, а затем дал мне номер телефона Аниты Венклова и адрес.

Анита жила на Норт-Кинг-стрит. Путаницу я отнес на счет негодования, охватившего Шейна Говарда при одном упоминании о северных районах Дублина. Такси высадило меня около цепочки унылых лавок; двери и окна большинства из них уже были закрыты металлическими ставнями. Анита жила над химчисткой, я позвонил ей, она спустилась и пригласила меня. Она и сестра находились на втором этаже в комнате, освещенной лампочкой без абажура и слишком маленькой даже для одного человека. Имелись там еще раковина, газовая плита на две конфорки и два пластмассовых стула. Мария сжалась в комок на матрасе. Она была в сером спортивном костюме, коленки поджала к груди и смотрела телевизор, по которому показывали Джеймса Каана, делавшего что-то непотребное в Лас-Вегасе.

Анита подошла и что-то прошептала сестре; Мария покачала головой, на меня смотреть она отказывалась. Не могу сказать, что я винил ее за это. На ее месте я бы отказывался смотреть на ирландца до конца дней своих. Анита приглушила звук телевизора, затем вернулась и села на пластмассовый стул напротив меня.

— Мистер Лоу, спасибо. Моя сестра тоже благодарит вас. Она слишком расстроена, чтобы говорить.

— Меня это не удивляет. Вы уверены, что здесь вы в безопасности? Кто еще знает, что вы здесь?

— Только мистер Говард. И Джерри.

— Джерри Далтон?

— Да. Он пытался нам помочь.

— Мне нужно связаться с Джерри Далтоном.

— Я не могу сказать.

— Но вы же помогали ему, так? Оставляли для меня записки в машине?

— Да, но я не знаю, что они значат.

— Я тоже. Я хотел бы поговорить с ним и выяснить.

Мария издала какой-то звук, и Анита пошла к матрасу, чтобы перевести.

— Мария говорит, конечно, потому что вы помогли нам. Сегодня он будет в регби-клубе. Он работать.

— Спасибо. Я ведь даже не знаю… Откуда вы, Анита? Из Польши?

— Из Вильнюса. Литва.

— У вас в порядке документы?

— Да, конечно.

— Я не работаю в полиции, Анита.

Анита некоторое время молчала. Из соседних комнат доносились разные звуки: ругались мужчины, плакали дети, парочка очень шумно занималась сексом, затем тишина, и я услышал и увидел, как Анита плачет.

— Нет, у нас нет документ. Вот почему я не могу попросить мистера Говарда о помощи. Боюсь, что он меня увольнять.

— Как же пытается помочь Джерри?

— Он встретился со мной в доме Шейна и поговорить. Он был с Эмили, но он и со мной немного поговорить. Он заинтересовался мной, не так, как другие ирландцы, которым нужно только одно.

— Как ваша сестра умудрилась впутаться во все это?

— Она работать в пабе, согласилась пойти выпить с человеком, который туда заходить, но он привел ее в свой дом. Он вдруг избил ее, сказал, что она должна спать с другими мужчинами. Делать все, что он скажет.

— Ирландец? Его звали Шон Мун? Кто был тем человеком, Шон Мун или Брок Тейлор, Мария?

Плач Марии перешел в громкие рыдания. Анита подошла к ней, они снова пошептались.

— Никаких имен. Она слишком напугать, — сказала Анита.

— Он знает, где вы живете? Кто-нибудь из мужчин, из тех, кто ее обидел… знает, где она живет?

Мария впервые посмотрела мне в глаза.

— Да, они знают.

— Ладно. Неплохо бы вам сегодня здесь не ночевать.

— Нам некуда идти, — пожаловалась Анита. — Если мы пойти в полицию, у нас нет документ, нас отправят назад. Там нет ничего. Для нас.

— Ничего, кроме сутенеров, — добавила Мария.

— Ладно, собирайте вещи. Можете поехать ко мне. Вероятнее всего, я сегодня дома ночевать не буду. Вы поезжайте туда, запритесь в спальне и не подходите к двери, никому не открывайте. Понятно?

Анита взглянула на Марию, но сестра уже кивала.

— Вы хороший, мистер Лоу.

— Ничего подобного. Просто у меня нет выбора. Я подожду внизу. Забирайте все.

Я остановил такси, потом отпустил, потому что первое, что водитель сказал, касалось хороших местечек, занятых здесь этими гребаными иммигрантами. К тому времени как я поймал другое такси, девушки уже вышли на улицу. Все уместилось в два маленьких тряпичных чемодана. Водитель быстро вылез из машины и положил вещи в багажник, что я счел хорошим знаком. Я спросил, не нужно ли им сказать что-нибудь хозяину дома, и Анита принялась объяснять, что они задолжали квартплату. Мария, чей английский был похуже, но выразительнее, заявила:

— Этот хозяин — придурок. Пошел он. — Революции случались из-за меньшего. Я заплатил водителю, дал ему щедрые чаевые, убедился, что он точно знает, куда надо ехать, и дал Аните ключ.

«Никаких имен. Она слишком напугать».

Глава 17

Я нашел листочки, которые Джерри Далтон оставил под моими дворниками, когда рылся в карманах в поисках денег, чтобы заплатить за пинту «Гиннесса» и двойное виски. Я сидел у стойки бара на высоком стуле и ждал Марту О'Коннор, которая позвонила мне и договорилась о встрече. Странички оказались копиями вырезок из газет. Одна, датированная 1999 годом, представляла собой некролог, посвященный доктору Ричарду О'Коннору, скончавшемуся, как там было сказано, внезапно. Там в скупых словах описывалась его медицинская карьера и успехи в регби (он играл за Сифилд в качестве профессионала, был кандидатом в национальную сборную Ирландии, но ни разу не участвовал в международном матче), кошмарное убийство его первой жены Одри и счастье, которое он обрел в браке с Сандрой Говард. Вторая страничка оказалась короткой статьей, взятой скорее всего из Интернета, где рассказывалось, как передозировка инсулина может у диабетика напоминать инфаркт.

Я уже все допил и заказывал еще, когда голос за моей спиной произнес:

— И пинту «Карлсберга».

Марта О'Коннор была ростом примерно пять футов девять дюймов и, как правильно заметил Дэн Макардл, выглядела приятной крупной девушкой, причем без малейших признаков избыточного веса (если, конечно, вы не привыкли пялиться в гламурных журналах на худосочных манекенщиц). На ней были свободная хлопчатобумажная рубашка, курточка из флиса, линялые джинсы и тяжелые ботинки. Темные волосы коротко подстрижены сзади и по бокам и длинные спереди. Так стригли мальчиков в английских общественных школах. Цвет лица смуглый, глаза темные; брови не выщипаны, отсутствует макияж. Она абсолютно не была похожа на своего сводного брата.

— Не знал, что я так резко выделяюсь.

— Возможно, и не выделяетесь. Но это мое любимое заведение; все здешние посетители либо работают в газете, либо просто завсегдатаи.

Она села на стул рядом со мной и кивком поздоровалась с несколькими посетителями. Принесли выпивку. Марта О'Коннор взглянула на мою комбинацию виски и пива и улыбнулась.

— Вы здесь приживетесь без проблем, — заметила она. — Эд Лоу. Вы работали над делом Даусона, верно?

Я кивнул.

— Не думаю, что в том деле мы узнали действительную историю.

— Я тоже сомневаюсь. Об этом позаботилась армия юристов.

— Не хотели бы рассказать об этом? Правду от человека изнутри…

— Когда уйду на пенсию, вы услышите мой рассказ первой.

— Если вы будете продолжать пить в таком же масштабе…

— Давайте выпьем за пьянство, — предложил я. — Кто хочет на пенсию?

Я поднял свою кружку, она улыбнулась и чокнулась со мной.

— Сейчас я работаю над делом, в которое вовлечена ваша мачеха, — сказал я. Ее улыбка стала слегка напряженной.

— Она уже вас заманила в свои сети? Околдовала? Сандра большой специалист в этом деле: завлекает мужчин, внушает им, насколько она хороша и благородна, к тому же еще и красива, пока бедняги не теряют на хер всякую способность раскусить ее.

Парочка мужчин повернула головы в сторону Марты, как будто возмутившись, что женщина может так грубо выражаться, но тут же отвернулась без всяких комментариев, увидев, кто это.

— Что они должны обнаружить, когда ее раскусят?

Марта пожала плечами:

— Расчетливость. Амбиции. Лед, — отчеканила она. — Мы с мачехой не поладили с первого дня. Думаю, это объяснимо. Десятилетняя девочка теряет свою мать, через два года ее любимый отец уходит к другой женщине — про такое во всех учебниках написано. Верно, об отце я тогда не думала, о том, в чем он может нуждаться; я думала только о себе. Знаете, а почему бы нет? Я была маленькой девочкой, видевшей, как убили ее мать. Отец был нужен мне, причем на неопределенный период. Почему он не мог подождать? Я бы вскоре превратилась в подростка.

В ее голосе чувствовалась реальная боль, причем свежая, как будто все произошло вчера.

— Поэтому я устранилась. Настояла, чтобы меня отправили в интернат, которым руководили эти извращенки-монахини, затем в Оксфорд. Один Бог ведает, с какой стати я вернулась.

— В отсутствие Божьей мудрости скажите все же, почему вы вернулись?

— Не знаю. Свести счеты.

— С вашей семьей?

— И с церковью. И со всей гребаной страной.

— И как обстоят дела? — поинтересовался я.

— Да пока неплохо, — сказала она и продолжила нараспев: — У тебя никогда нет недостатка в счетах, с которыми надо разобраться, старушка Ирландия.

Она допила пиво и махнула бармену:

— Пэт, «Карлсберг» и… Мне покупать вам две выпивки? Дорогое свидание получается, твою мать.

— Только пинту. Виски уже сделало свое дело.

— И «Гиннесс». Так как оно все выглядит там, в верхах? Теория смертельного треугольника все еще актуальна? Шейну будет предъявлено обвинение? Бедная Джессика. Она мне всегда нравилась, она была очень сексуальной.

— Вы сейчас работаете? — спросил я.

— В кругах близких к… — шепнула она.

Я покачал головой.

— Больше я не могу ничего рассказать.

Принесли выпивку, и мы занялись делом.

— Я хотел расспросить вас про доктора Джона Говарда, — продолжал напирать я.

— Ну, это уже работа. Такая информация вам даром не достанется. Если вы не хотите поделиться вашей…

Я взглянул на нее. Она усмехалась, но была человеком серьезным и делала тщательную и ценную работу.

— Ладно, но то, что я вам расскажу, должно остаться тайной до того, как я разберусь с этим делом, понятно?

— Это вы так говорите.

— Нет, я серьезно. А затем я расскажу вам все — при условии, что меня вы упоминать не будете. Потому что речь идет о жизни и смерти людей. Включая ваших родителей.

Она некоторое время не поднимала глаз, когда повернулась ко мне, лицо было решительным, глаза мрачными. Она кивнула.

— Значит, так. Я сегодня говорил с полицейским в отставке, занимавшимся делом об убийстве вашей матери и в результате повышенном до инспектора. Поймите, он ничего не говорил открытым текстом, но был явно недоволен результатом. Особенно он расстраивался насчет того, что Кейси действовал в одиночку. Он говорил о разнице ран вашей матери и отца, о том, что Кейси не только был учеником вашей мамы, но и игроком в команде по регби, которую тренировал ваш отец, и сыном горничной в доме Говардов. Его обучение оплачивали Говарды.

— Вы хотите сказать, что Сандра и мой отец…

— Я ничего не хочу сказать. Это все гипотезы…

Марта О'Коннор нетерпеливо кивнула, как будто хотела сказать: «Я знаю, как это делается, оставьте это дерьмо для недоумков».

— Ладно, мальчишка был любимчиком в классе Сандры. Наверняка некоторые из одноклассников считали, что там есть нечто большее, чем просто фаворитизм. Значит, мы можем предположить, что Сандра…

— Трахала его.

— И в процессе учила его, что следует делать. Околдовывала, как вы выразились. А хотела она, чтобы доктор Рок стал свободным. Что, естественно, подразумевает, что от вашей матери следовало избавиться.

— А по этой гипотезе мой отец принимал участие в этих планах?

— Вполне возможно. Он же встречался с Кейси на поле во время тренировок. Он ведь был вдохновителем по натуре, верно?

— Люди так считают. Для десятилетней девочки, если только ей особенно не повезет, папочка всегда вдохновитель, весь ее мир. Но люди говорят, особенно в мире регби, что доктор Рок был сильным человеком. Героем для многих.

Она произнесла слово «регби» с таким выражением, будто это была детская игра, а когда говорила «доктор Рок», делала это с иронией, хотя боль, которую она испытывала от его отсутствия, все же чувствовалась.

— Хотя особой необходимости в этом не было. Сандра вполне могла обучить его сама. Она работала с перспективой: избавившись от Одри, она должна была еще завоевать доктора Рока.

Марта сидела с отвисшей челюстью.

— Знаете, я всегда удивлялась… не подумайте, что я хотела его смерти, но было очень странно, что Кейси убил ее и оставил его в живых.

— После Говарды заплатили матери Стивена Кейси. Купили ей дом.

— Чтобы молчала? Вы хотите сказать, она знала, что они убили ее сына?

— Нет, но она знала, что он убил вашу мать. И потому покончил с собой. Они откупились от нее, чтобы она не задавала неудобных вопросов.

— Например? Что имел от этого Стивен?

— Именно.

— И что же?

— Тут мы можем только предполагать, это всего лишь гипотеза: Сандра заколдовала его, внушила, что ваша мать мешает счастью доктора Рока и что, только убив ее, он может его освободить.

— Слабовато, не находите?

— Разве? Для семнадцатилетнего парня, который пошел и сделал то, чему его научили? Вполне могло хватить.

— Да, наверное, ведь он пошел и убил…

— Ваши мать с отцом были счастливы?

Марта основательно приложилась к пиву.

— Мне было десять лет, не забывайте, — сказала она.

— Я помню. Хорошее время для того, чтобы думать что хочешь, не подвергая свои мысли цензуре. Вы когда-нибудь радовались, что остались вдвоем, только вы и отец? И не стало в результате хуже, когда появилась Сандра? Я понимаю, вам может показаться предательством так думать и говорить об этом, но мне всего лишь хочется распознать логику всех этих действий — для Сандры, для Стивена Кейси, даже для вашего отца.

Марта молча смотрела в пивную кружку. Потом сказала очень низким голосом, который звучал так, будто она заранее приготовила это выступление:

— Да, я была счастлива, когда мы жили вдвоем; мать не была слишком ласковой женщиной, ей не нравилось, когда отец выказывал свою привязанность ко мне. Когда он сошелся с Сандрой, первое, что мне стало ясно: они очень сексуально привязаны друг к другу, они этим занимались постоянно, — и тогда я начала понимать, что с моей матерью у отца все было по-другому. Наверное, из-за этого мне еще труднее было смириться с присутствием Сандры. Ведь я все еще думала, что мой папа принц. Что вы на это скажете?

Марта допила пиво и поискала бармена, но его нигде не было видно. Она снова повернулась ко мне и покачала головой.

— Я вот уже пять лет плачу одной бабе за разговоры, и я даже близко не рассказывала ей того, что сейчас рассказала вам.

— Наверное, она боялась спросить прямо, не убил ли ваш отец свою жену.

— Вы не тем делом занялись, Эд Лоу. Где же бармен? Пэт?

Лицо и манеры Марты были вполне трезвыми, но она всячески старалась изобразить веселье большой девочки. Пиво разъедало эту ее веселость, однако, а я никак не хотел, чтобы она опьянела.

— Не напивайтесь, — попросил я. — Не забывайте, вы пообещали мне раскрыть свои карты.

— Напиться пивом? Только не я.

За стойкой материализовался Пэт с выражением некоторого скептицизма на лице.

— Еда у вас есть? — спросил я.

— Нет, — ответил он, — только запеченные бутерброды.

Я заказал два бутерброда с ветчиной и сыром и еще выпивку.

— А теперь, — сказал я, — пожалуйста, про доктора Джона Говарда.

— Доктор Джон Говард. На самом деле я преувеличивала его значимость. Самое горькое разочарование — он был типичным ирландским доктором своего времени. Послушным церкви. Если бы Ирландия была в Восточном блоке, у нас было бы полно тайной полиции. У нас было бы больше полицейских, чем обычных людей. Я умиляюсь, когда говорят, что мы предположительно ненавидим доносчиков. Да мы своих собственных детей бы предали, если бы могли сделать это тайком. Так или иначе, церковь не могла проводить свою политику против стерилизации, абортов, противозачаточных средств без энергичной помощи врачей. Как в случае с тайной полицией и доносчиками: если за вас все делают миряне, вам не приходится им напоминать. Мне думается, что Говард являлся советником у нескольких министров по вопросам здравоохранения. Это означает, что он стал своего рода символом всего этого, королем, которого в ретроспективе должны были лишить трона. Но на самом деле, как бы мне ни хотелось выделить главу семейства Говардов как особый ее позор, он был таким же, как и все остальные, — стетоскоп в одной руке, распятие в другой. Ему просто удалось стать успешнее других. Он открыл клинику Говарда, потому что понял, что частная медицина никогда не умрет здесь, что в этой стране всегда можно заработать деньги и добиться престижного положения за заботу о здоровье сильных мира сего.

Принесли бутерброды, и я набросился на свой. Не слишком вкусный, но английская горчица спасала положение, к тому же он был горячим и мог считаться едой, и поскольку со времени моей последней еды я успел увидеть, как убивают двух человек, мне вдруг показалось приятным просто чувствовать себя живым и голодным и в состоянии что-то с этим поделать. Марта пододвинула свой бутерброд ко мне, и я умял его, тоже с горчицей.

— А как насчет гистерэктомии и симфи… Простите, я не могу произнести…

— Симфизиотомия. Что же, нет сомнения, варварские методы, но занимался не он один, да и случилось это не в плохие старые дни, когда все окрашивалось только в черно-белые тона и все считали, что необходимо бить детей ремнем и отдавать их в промышленные мастерские и пресвитерии. Все это имело место и в восьмидесятые годы прошлого века, и в девяностые, хотя тогда церковь уже теряла свое влияние. Я не пытаюсь уменьшить важность всего этого, жизни многих женщин были разрушены, я только хочу сказать, что, когда этим занимался Говард, все делалось в общественном и религиозном контексте.

— Борьба с курением.

— Борьба с курением. Очень юморной образованный человек, написал несколько юмористических книг — «Доктор и гольф», «Доктор и обеды», «Доктор и выпивка» и, вы не поверите, «Доктор и курение». Завоевал широкий авторитет в семидесятые, когда стал регулярно появляться в «Позднем-позднем шоу», где обсуждались события дня.

— Но он был истым католиком, верно?

— Не слишком. Он был забавным, ироничным и очаровательным вроде ирландского Дэвида Нимена, как мне сказал один из старожилов нашей газеты. И разумеется, делам клиники не вредило, что его деятельность порой смахивала на шоу-бизнес.

Зазвонил мой телефон. Томми. Он был в машине и ехал в город. Я сказал ему, где нахожусь, и он пообещал заехать за мной. Марта допила пиво и посмотрела на часы.

— Прежде чем вы уйдете, возьмите это, — сказал я и передал ей странички, данные мне Джерри Далтоном.

Когда она прочитала, что передозировка инсулина может напоминать сердечный приступ, то повернулась ко мне и схватила меня за руку.

— Мой отец был диабетиком. Вы хотите сказать, что Сандра его убила?

— У меня не было времени разобраться в этом, не знаю, что сказать. Кто-то передал мне эти бумаги, оставил под «дворниками» моей машины. Вчера я таким же способом получил карточку о мессе по Стивену Кейси.

— Кто-то дает вам подсказки?

— Похоже на то.

Я не хотел говорить ей, что знаю, кто это делает. По крайней мере до тех пор, пока не выясню, что задумал Джерри Далтон.

— У меня такое ощущение, что голова сейчас лопнет.

— Наверное, мне не следовало втягивать вас в это дело. Ведь нет никаких свидетельств, никаких улик…

— Не волнуйтесь, я не собираюсь падать в обморок или, еще хуже, врываться в Рябиновый дом с обвинениями. Я знаю, что вы делаете. Но все же вы здорово дали мне по мозгам.

— Не уверен, что вы помните подробности смерти вашего отца…

— Я в то время была в университете, они не могли до меня добраться, оставляли послания в колледже, у моего преподавателя, у меня дома… А я в те выходные восполняла упущенное, спряталась, разбиралась с собственной сексуальностью, которую только что обнаружила. Так что когда я получила послание… мои соседки развесили объявления по всему городу… когда я наконец узнала, что мой отец умер, меня охватила вина и стыд за то, что я не была рядом, и, разумеется, за то, что лесбиянка. Затем я стала винить его — за то, что он сделал меня лесбиянкой; мать — за то, что умерла, и Сандру — за то, что она такая красивая и талантливая. Это они были виноваты. Что я стала лесбиянкой и мой отец умер. Иными словами, все дело было во мне.

— Наверное, вы знаете, что его положили в больницу…

— Да, он где-то был, там ему стало плохо, его быстро перевезли в клинику Говарда с подозрением на инфаркт. Я знаю врача, он им занимался, брала у него интервью несколько раз по вопросам здравоохранения, он очень разумный и прогрессивный.

Марта искала какой-то номер на своем мобильном телефоне.

— Прогрессивный, говорите, и работает в частной клинике?

— Ну, если вы станете судить политику ирландских врачей с общественных и частных позиций, вам трудно придется.

— По тону ваших статей мне показалось, что вы на это способны.

— Да уж. Почему-то мне представлялось, что вы, социалисты, готовы питаться только рисом и жить в палатках, отдавая все деньги бедным. Ждать революцию, но она еще далеко, детка.

Она пошла вдоль стойки, разговаривая по телефону.

Я позвонил Томми, он сказал, что едет по Даусон-стрит. Я обещал ждать его на Флит-стрит. Тут вернулась Марта О'Коннор.

— Я только что с ним говорила. У него через полчаса перерыв, и он сможет поговорить с вами. Его зовут Джеймс Морган, кардиолог-консультант. Я объяснила ему, в чем дело.

Она повернулась и увидела свое отражение в зеркале. Состроила гримасу и опустила глаза.

— Когда я уехала после похорон отца, я поклялась, что это конец. И новое начало. Это означало: никаких контактов, даже думать обо всем этом запрещено. Всего вам хорошего, позвольте мне устраивать свою жизнь. Даже у Моргана я не спрашивала о последних часах моего отца. Предыдущая ночь, эти убийства, вся эта шумиха в прессе по поводу семьи Говард, Рябиновый дом — все открылось вновь. Как будто никогда и не кончалось.

— Именно так оно и есть.

Мобильный Марты оповестил ее о поступлении текстового сообщения.

— Мне пора идти. До завтра еще много нужно сделать.

Мы вышли в ночь. Перед нами бесшумно остановился автобус с рекламой какого-то зеленого газированного напитка. У светофора пьяная женщина в коротком красном платье крыла матом своего столь же пьяного спутника.

— Марта, вы встречаетесь со своим братом Джонатаном? — спросил я. — Сводным братом. Так будет точнее.

— Пытаюсь, — сказала она. — Я его плохо знаю. Но звоню, пишу… Написала ему записку, когда он закончил школу. Он так и не ответил. Он… как ни печально признаться, не хочет меня знать.

— Мне кажется… Мне кажется, сейчас бы ему очень пригодился друг. Он в беде.

— Что за беда?

Я не стал рассказывать, но сообщил, что он в своих комнатах сегодня, и она обещала подумать. У нее был такой вид, что казалось, идти ей особо некуда. А я беспокоился о мальчишке, и больше всего из-за того, как я с ним обошелся. Скандальная женщина у светофора начала дубасить своего спутника по лицу, а он только отворачивался, чтобы удары пришлись по затылку.

Марта повернулась ко мне. Внезапно на глазах у нее появились слезы.

— Как вы думаете, что случилось? Я совсем распустилась.

— Извините, но я не знаю. Действительно не знаю. Но обязательно выясню. И расскажу вам.

Она вытерла глаза и заставила себя весело улыбнуться, как и положено хорошей девочке.

— Тогда дело будет не только во мне. Расскажите всем, Эд Лоу. Расскажите миру.

Я смотрел, как она шла по улице, наклонив голову, и знал, что она спрятала всю боль, чтобы потом пережить ее в одиночестве, и что она всегда будет так делать — не важно, докопаюсь я до правды или нет. Когда она исчезла за дверями своей редакции, терпение пьяного мужика у светофора кончилось, ему надоело, что подружка колотит его по голове, и он занес над ней руку. Но, по-видимому, передумав, повернулся и рысью пробежал мимо меня. Как раз когда женщина опустилась на мокрую землю и зарыдала, Томми Оуэнс остановил около меня «Вольво-122S».

Глава 18

Томми предложил остаться за рулем. Я не чувствовал себя пьяным, но все-таки выпил, так что я согласился, хотя виноватый Томми, ведущий себя идеально, меня нервировал. Он переоделся. Теперь на нем были старая мотоциклетная куртка, джинсы и черные кроссовки «Рибок». Гладко выбритый и подстриженный, он выглядел как его собственный давно утерянный брат, тот самый, который работал на телевидении и по выходным читал фантастику. Мы поехали на юг, к клинике Говарда. Пока мы ехали, позвонил Дэвид Мануэль.

— Мне бы хотелось встретиться с вами.

— Эмили вам что-то рассказала?

— Думаю, она рассказала мне очень много.

— Что именно?

— Не могу объяснить по телефону. Скажем так, самое важное событие в жизни семьи Говард произошло тридцать лет назад.

— Что вы имеете в виду?

— Не могу объяснить. У меня перерыв между визитами пациентов. Мне пришлось изменить расписание, чтобы сегодня еще раз встретиться с Эмили. Я буду свободен в одиннадцать часов.

— Я приеду.

В клинике Говарда я назвал охраннику имя доктора Моргана. Мы проехали через красивый, ухоженный сад и остановились у первой башни. Она напомнила мне ротонду в Рябиновом доме, и я предположил, что все башни были построены по ее образцу и подобию. Башни поднимались одна за другой, а за ними виднелись башенки Рябинового дома. Замок выглядел искусственным, напоминал голливудскую декорацию с современным бунгало перед вагончиком актеров. Ветер опять приносил клочки тумана, напоминавшие машинный выхлоп; на севере и востоке огни города терялись в переливающемся сером одеяле тумана под звуки горна.

Клиника Говарда была увешана хорошими картинами, имелись там и атриум с фонтаном и аквариумом и стеклянные лифты, равно как и всякие другие прибамбасы, имеющиеся у больниц для богатых, с тем чтобы их пациенты, которых они предпочитали величать клиентами, считали, что получают все, за что заплатили. Впору спросить: а где тут бар? Во всяком случае, у меня такая идея возникла. Я прошел мимо портрета доктора Джона Говарда, с темными волосами и трубкой в зубах, и поднялся в лифте на шестой этаж, где располагались офисы доктора Моргана. Все другие помещения не были освещены, свет горел только у него. Он сидел в приемной. Я сел напротив.

— Извините за некоторую таинственность. Я бы предпочел, чтобы никто не знал, что я говорил с вами, — сказал он мягким музыкальным голосом с северным акцентом — Донегол или сельские районы Дери.

— Я работаю на Сандру Говард, — напомнил я.

— Да. И все же… возможно, ей бы не хотелось делать это достоянием общественности. Так что надеюсь на ваше благоразумие.

Мистеру Джеймсу Моргану, консультанту-кардиологу, было лет под сорок; мальчишеские светлые волосы слегка поседели на макушке, щеки красные, как у сельского жителя; на нем были серые брюки, синий блейзер, рубашка в полоску, галстук в тон и черные мокасины. У меня было такое чувство, что он носит одинаковую одежду уже двадцать лет и будет носить еще тридцать и так и не заметит, какого она цвета или фасона. На коленях у него лежал коричневый конверт. Морган выглядел взволнованным.

— Рассказывайте. О докторе Ричарде О'Конноре.

— Да. Прежде всего тот факт, что он был диабетиком… Но в его истории болезни об этом не упоминалось. Хотя он здесь работал, но в клинике никогда не лечился. Я вообще об этом впервые узнал сегодня, когда позвонила Марта.

— Вы с ней никогда не обсуждали смерть ее отца?

— Она никогда об этом не расспрашивала. Разве что поблагодарила за то, что старался сделать все возможное. Вообще, когда его сюда привезли… Это было в выходной.

— Вы тогда были младшим ассистентом?

— Правильно. Консультант в этот день не дежурил.

— Даже в частной клинике?

— Ничего удивительного. Доктору О'Коннору стало плохо во время игры в регби. Я предположил инфаркт миокарда. Он сильно потел. Я помню, что от него пахло спиртным, сердцебиение было учащенным, дыхание неглубоким, и он то и дело то терял сознание, то приходил в себя. Мы никак не могли найти его жену. А его друг, который его привез, ничего не сказал о диабете. Сказал, что это, по-видимому, сердечный приступ. Даже несколько раз повторил.

— И…

— Все симптомы этот диагноз подтверждали. Мы сделали ему электрокардиограмму, начали внутривенные вливания, обычные вещи, но он впал в кому и через пару часов умер. Его жена Сандра, тогда она была О'Коннор, так и не появилась — вроде была за городом, а телефон не отвечал.

— Как вы считаете, если бы вы знали, что он получил слишком большую дозу инсулина…

— Если бы я знал, что он диабетик, то стал бы подозревать гипоглюцению, ему можно было бы постепенно вводить декстрозу, и он мог выжить. Он умер слишком быстро. У него даже не имелось браслета, никто из его близких о диабете не знал, в его больничных документах не было никаких об этом упоминаний.

— Итак, друг не знал, что он диабетик. Ничего удивительного, особенно среди мужчин такое часто встречается.

— Вы не понимаете. Этим другом… этим другом был Деннис Финнеган.

Мне показалось, что пространство и время ушли куда-то из этой ярко освещенной комнаты, что я знал этот певучий деревенский голос всю свою жизнь и ждал, когда он скажет то, что сказал.

— Ладно, — сказал я. — Но ведь он мог не слишком хорошо знать доктора О'Коннора? Что там у них обоих было с регби?

— Они тренировали в колледже Каслхилла. Рок там обретался многие годы. Доктор Рок был там знаменитостью. А Финнеган начал где-то в восьмидесятых, когда преподавал в школе. Я там жил, также как и мои братья. Может быть, регби здесь настоящая религия, но регби в Кастлхилле… это уже что-то святое. Я не хотел вас обидеть, если вы…

— Я и не обиделся. И я не любитель регби. Но Деннис Финнеган был стряпчим, а не учителем.

— Верно, но он позднее сменил специальность. Он преподавал почти пять лет.

— В Каслхилле. В восьмидесятые.

В то же самое время там работала Сандра. Они знали друг друга раньше. До Одри О'Коннор, до Стивена Кейси. Они знали друг друга долгое время.

— Правильно. И Рок тренировал, хотя и работал полный день в больнице. И они вербовали бывших игроков, если думали, что от них будет какая-то польза. Финнеган был способным маленьким хукером. Ну, мне, во всяком случае, кажется, что в школе он был маленьким. Он неплохо себя проявил, играл с Шейном Говардом в Сифилде. Так что он должен был знать, это же не какой-то человек, которого ты случайно встретил; они были друзьями по жизни.

— Вы же не знали. А ваши братья знали?

— Учеников в такие дела не посвящают. Но коллега? Трудно поверить, что он не знал.

Я пытался поймать мысль, но мне казалось, что я открыл дверь в метель и каждый раз, как я выглядывал, дверь захлопывалась мне в лицо со словами «Деннис Финнеган». Наконец я поймал эту мысль.

— Так Финнеган тренировал здесь команду в девяностые годы?

— Он бросил тренировать всего года два назад, даже со старшими работал.

— Даже со старшими? Даже с той командой, где играл Дэвид Брэди?

— Можно сказать, что он тренировал все команды, в которых играл Брэди. Он хорошо играл, этот Дэвид Брэди.

Я вспомнил неожиданно электронный адрес, по которому Брэди послал порнофильм с Эмили Говард: «maul@2ndphase.ie». Жаргон регбистов. Я снова попал в метель, и хотя сильный ветер был холодным, по крайней мере я догадывался, куда направляюсь.

— Так что мы будем делать? — спросил Морган. — Позвоним в полицию? Я хочу сказать, что это может оказаться покушением, даже убийством.

Зазвонил пейджер Моргана.

— Дайте мне время подумать, — попросил я. — Или нет, — быстро поправился я, заметив, что Морган подозрительно нахмурился. — Понимаю, я работаю на Говардов, но поверьте мне: я не нарушаю закон, они тоже; полиция не потерпит меня и пяти секунд, если буду пытаться помочь своим клиентам обмануть правосудие. Просто я… работаю над делом, и теперь у меня начали некоторые концы сходиться; я не хочу прыгать раньше, чем буду готов.

Морган посмотрел на меня своими чистыми глазами деревенского паренька так, как будто я только что попросил его разрешить мне прооперировать его пациента.

— Я собираюсь позвонить в полицию.

— Почему бы не подождать до утра? Тем более сегодня они скорее всего уже ничего не будут делать. Ночь, Дублин, дел у них предостаточно. Позвоните им завтра с утра. И помните: Финнеган вполне может заявить, что он ничего не знал о диабете О'Коннора, и, возможно, это правда, но если даже он соврет, то тут полиция мало что сможет сделать, если он станет настаивать.

Морган подумал. Затем снова задребезжал его пейджер и он вскочил на ноги.

— Логично. Тогда утром. Вы ведь тогда будете готовы прыгнуть?

Или так, или эдак, подумал я, или так, или эдак.

Но я еще не был готов.

На стоянке Томми сказал, что он кое-что вспомнил.

— Когда Брок Тейлор работал на твоего папашу…

— Ну?

— Я помню мотоцикл, и я знал, что это он, потому что у него была белая прядь в волосах. Только тогда его звали не Тейлор.

— Нет? А как?

— Ты уже упоминал это имя. Далтон.

— Уверен? Это здорово, Томми. Ладно, думаю, тебе пора отправляться домой.

— Нет, Эд, я буду рад остаться. Ну, знаешь, рассчитаться.

— Ты уже рассчитался. Со мной. Иди домой, поспи. Ночь была длинной.

Томми застенчиво улыбнулся и потрогал свое лицо.

— Ты можешь вызвать такси из клиники.

Томми собрался уходить, затем остановился.

— У меня нет моих ключей, — сказал он.

— Я хотел сказать, поезжай домой к себе. Ты не можешь поехать в Кварри-Филдс — во всяком случае, сегодня.

На лице Томми отразились негодование и обида, но он сдержался, кивнул и пошел к клинике.

Я сидел на автостоянке и звонил Шейну Говарду домой, в клинику, по мобильному. Каждый раз я нарывался на автоответчик, поэтому позвонил Деннису Финнегану. Его офисный телефон был включен на автомат, зато по мобильному он ответил сразу:

— Деннис Финнеган.

— Эд Лоу, Деннис. Надеюсь, я звоню не слишком поздно.

— Никогда не поздно, друг мой; я надеялся, что вы со мной свяжетесь. И прошу покорно извинить за то, что был недоступен днем. Боюсь, одним из недостатков моей профессии является то, что все те объединенные гильдии, от которых мы зависим, занимаются своим делом довольно беспорядочно; отсюда мои частые отлучки, с тем чтобы дать совет одному-единственному торговцу или брокеру из Фингласа по поводу его прав и обязанностей по закону и пояснить, остались ли у него таковые, после того как при аресте у него нашли приличное количество размельченных листьев первосортной коки.

Я был уверен, что такие шуточки легко проходили в «Блэкхолл-плейс» или «Тилтед Уиг», или как там еще называются пабы, расположенные поблизости от четырех судов; я только радовался, что на меня все это обрушилось по телефону, так что не возникло необходимости аплодировать.

— Насчет интрижки между Джессикой и Дэвидом Брэди Шейну сообщили по телефону.

— Я тоже так понял. Мне представляется, что полиция сейчас тратит много времени и сил, чтобы проследить все телефонные звонки, сделанные непосредственно перед убийством. К их большому сожалению, они не обнаружили мобильный Брэди.

Потому что он у меня. И я ни разу не взглянул на него.

— Я хотел спросить, не дома ли вы и не могу ли я в ближайшее время навестить вас.

— Я в Либерти-Холл, не дома в данный момент, старина, но уже собираюсь туда ехать. Я работаю допоздна, к тому же у меня есть несколько вопросов, которые я давно хотел вам задать, и хотя сейчас не могу точно припомнить, о чем же хотел спросить, уверен, что обязательно вспомню.

На мой мобильный пришел текст. Я отключил Финнегана и прочел его: «Я тебя жду. Сандра».

Я немного подумал, потом отправил послание Томми Оуэнсу:

«Срочно требуется жидкое экстази. Эд».

Глава 19

Я никогда раньше не был в сифилдском регби-клубе, но, очевидно, предполагал, что он будет напоминать гольф-клуб или яхт-клуб. Возможно, клиентура была той же, но само помещение оказалось далеко не роскошным и скорее напоминало школьный зал или общественный центр, чем колыбель регбистов южного графства Дублина. Наверху имелись два бара в противоположных концах здания, каждый над раздевалкой, а центре располагался зал с окнами, выходящими на поле. Сегодня там вовсю праздновали чей-то двадцать первый день рождения, хотя, на мой взгляд, именинникам нельзя было дать больше пятнадцати. Все парни были вымазаны гелем для укладки волос, одежда на девицах напоминала нижнее белье, и видит Бог, каким древним я им казался. Наверное, я бы смог пройти мимо вышибалы, он тоже был моложе меня, хотя и много шире, но не хотел никого пугать; еще я не хотел подводить Джерри — он мог из-за меня лишиться работы, намекая на интерес полиции, поэтому я сказал вышибале, что у меня расписание лекций в университете, я должен передать его Джерри, и мне дозволили пройти через толпу студентов к одному из баров, где мне, как водится, сказали, что Джерри, или ДД, как его здесь называли, работает в другом баре. Мелодия «Дэни Калифорния» в исполнении «Ред хот чили пепперз» внезапно вызвала абсолютно всех на танцплощадку, из-за чего мое путешествие в обратном направлении слегка затруднилось, но я справился, потеряв в пути несколько фунтов пота.

— Кружку «Хейно»! — крикнул я как мог громко, и Джерри принес мне пинту «Хейнекена» в пластмассовом стакане, не успев сообразить, что у меня нет поднятого воротничка или гребешка на голове.

— Если у тебя есть для меня какие-нибудь еще указатели, сегодня ты можешь отдать их мне лично. С другой стороны, моя машина стоит здесь, так что если ты предпочитаешь снова засунуть что-нибудь под мои «дворники», валяй, я посижу здесь и послежу за баром.

Темные глаза Джерри сверкнули.

— Для вас это все шуточки?

— Думаю, по шраму на моем лице ты можешь судить, какое удовольствие я получаю, — сказал я. — Со своей подругой Анитой Венкловой разговаривал?

Джерри кивнул.

— Она прислала записку. Пишет, что вы помогли Марии сбежать. И спрятали. Спасибо вам.

— Так как же насчет тебя? Не хочешь попытаться окончательно во всем разобраться?

— В чем во всем? Что я ищу, по-вашему?

— Первая догадка: своего отца. Ну, как я выступил?

Джерри взглянул на меня, затем прошел вдоль стойки, чтобы подать коктейли двум разгоряченным девушкам с красными лицами и косичками. Подошли еще клиенты, и вскоре ему пришлось беспрерывно наливать кружки пива. Он отдал девушкам сдачу и снова подошел ко мне:

— У меня через десять минут перерыв, встретимся на улице, хорошо?

Я допил пиво, показавшееся мне безвкусным, вышел и закурил сигарету. Когда Джерри присоединился ко мне, мы немного прошлись и сели на скамейку рядом с главным входом, недалеко от раздевалки.

— Откуда вы узнали, что я ищу своего отца? — спросил он.

— Ты мне сказал, хотя и не прямо, кто он, по твоему мнению, — ответил я. — Ты возбудил мой интерес к Стивену Кейси, кто, как ты считаешь, был твоим сводным братом. От него мы перебрались к Эйлин Харви, или Кейси, или, в финале, Далтон. И к мальчику, Джеремии Далтону, родившемуся в марте 1986 года. А отец, если верить свидетельству о браке, — Брайан Патрик Далтон. Он сбежал еще до рождения сына. Это все, что мы знаем, не правда ли? Ну, кроме того, что Эйлин Харви, Кейси или Далтон покончила с собой через месяц.

— Мы думаем, что она покончила с собой. Тело ведь так и не нашли.

— Я подумал… священник из Вудпарка, святой отец Мэсси, сказал мне, что она пыталась отравиться газом в том самом доме, где ты сейчас живешь.

— Нет. Мне рассказали, что ее одежду нашли на восточном пирсе в Сифилде. Как считалось, она прыгнула в море. Нашелся свидетель, видевший, как она прыгнула, он позвонил в Службу спасения, они долго ее искали, но так и не нашли.

— И кто тебе это рассказал?

— Вы не поверите, тот же самый святой отец Мэсси, — ответил Далтон.

— Я его спрашивал, был ли ты у него, и он сказал — нет.

— Похоже, одному из нас придется снова поговорить со святым отцом Мэсси, — добавил Далтон.

— Как ты вообще обо всем этом узнал? Например, откуда ты узнал свое имя?

— Что вы имеете в виду? Меня звали Джеремия Далтон…

— Нет, я хочу сказать, как твои приемные родители, которые сделали для тебя такое пустяковое дело — вырастили, как они тебя звали?

— Не надо думать обо мне плохо, мистер Лоу. Я глубоко признателен своим род… я зову их своими родителями, потому что они вели себя так, будто я их родной сын, — за то, что они для меня сделали. Я не собираюсь отказываться от них или их позорить…

— Ладно, ладно. Так как они тебя звали? Какое имя ты носил большую часть своей жизни?

— Скотт. Элан Скотт. Сын Роберта и Элизабет. Роберта уже нет с нами, он умер от рака. Он был гастроэнтерологом, ходил в горы, очень славный человек. Элизабет сейчас постоянно ходит в церковь, она домашняя хозяйка, любит бридж, сад. Живет в Саттоне, у моря.

— Как ты все узнал? Они сообщили, когда тебе исполнилось восемнадцать?

— Вот это как раз то… что меня злит. Мой отец Роберт к тому времени уже умер, а злиться на Элизабет бесполезно — у нее слабый характер, она и сама не умеет злиться. Кроме того, по-видимому, Говарды заставили их поклясться, что они будут хранить тайну, и они делали все, чтобы сохранить иллюзию, будто я их собственный ребенок.

— Откуда же ты узнал?

— Я начал получать эти письма по почте. Там были статьи о Стивене Кейси. Очень много про Говардов. Я не понимал, к чему это все. Так продолжалось довольно долго. Затем однажды утром я получил копию свидетельства о рождении Джеремии Далтона, полученную в церкви Непорочного Зачатия в Вудпарке, где его крестили. Кроме неумения злиться, Элизабет еще не врала, так что, когда я показал ей эти бумажки, она все мне рассказала — все, что знала сама.

— И что еще тебе удалось узнать?

Он покачал головой и провел рукой по темным вьющимся волосам.

— Не много. Я пытался прощупать Говардов. Я исходил из того, что они хотели сохранить все в тайне, поэтому я избегал прямой конфронтации.

— Ты действовал через Эмили? Ты считаешь, она могла быть тем человеком, кто посылал тебе информацию?

— Нет. Именно я рассказал ей про Стивена Кейси. Боюсь, я оказался человеком, заставившим ее задуматься об интригах своей семейки. Не знаю. С Эмили сказать что-то определенное очень трудно.

Я почувствовал его сдержанность. Он хотел узнать побольше, не вдаваясь в откровенность сам. Я его понимал, это являлось, по сути, главным принципом и моей работы. Я, безусловно, не собирался рассказывать ему, кем в конечном счете оказался Брайан Далтон, пока имелся хоть какой-то шанс, что он и в самом деле его отец.

— Значит, ты исходишь из возможности, что этот таинственный Далтон…

— Брайан Патрик Далтон.

— Был твоим отцом.

— Джессика его не помнит. Не помнила. Она говорила, что мать Шейна ее не любила, поэтому она редко появлялась в Рябиновом доме. Я не знаю, где она с ним встречалась. А насчет Стивена Кейси они все старались вообще ничего не говорить.

— По рассказам Шейна, он помнит, как Кейси однажды подвез его на своем мотоцикле.

Далтон кивнул.

— Некоторые из старожилов Вудпарка, с кем я разговаривал и кто что-то помнит, любят ахать насчет того, как все вышло трагично. Так они вспоминают этого парня в кожаной куртке и на мотоцикле.

— Как тебе удалось снять тот же самый дом?

— И снова я получил по почте газету с объявлением о том, что он сдается внаем.

— Короче, есть кто-то дергающий за ниточки.

— Похоже на то. Но я уже собираюсь действовать, встретиться с ними лицом к лицу.

— Под «ними» ты имеешь в виду Шейна и Сандру.

— Ведь никого больше нет, верно?

— Эмили. Джонатан. Если ты член этой семьи… Деннис Финнеган… Кто-то сливает тебе эту информацию — вероятно, хочет, чтобы ты узнал правду. Как ради них, так и ради себя.

— Наверное, вы правы.

К нам подошел вышибала.

— Барнеси велел тебя позвать.

Далтон встал.

— Два вопроса, перед тем как ты уйдешь. Джонатан О'Коннор когда-нибудь здесь пьет?

— Разумеется. Он приходит с Деннисом Финнеганом. И еще я видел его вместе с Рейлли, на автостоянке.

— Если твой отец не Далтон, тогда кто?

Он пожал плечами.

— Какие были подходящие мужчины в доме Говардов в то время? Шейн? Сам Джон Говард? Именно поэтому мы с Эмили остерегаемся интима — пока, во всяком случае.

— Говард тогда находился при смерти.

— И более странные вещи случались. В смысле слишком много скопилось вопросов, на которые нет ответов. Почему Говарды так старались все скрыть? Почему они купили дом Эйлин Кейси? Она долго жила одна со своим сыном Стивеном, она, похоже, была дамой крутой. Почему она вдруг сломалась и покончила с собой?

— Послеродовая депрессия, бегство партнера, и все это плюс к горю, испытываемому от потери сына. Возможно, даже для крутой дамы этого оказалось слишком много.

Далтон вгляделся в размытую туманом ночь.

— Может быть, вы и правы. Может быть, мне следует думать о нем как о черном всаднике, скрывшемся во мгле, чтобы никогда не вернуться, и больше не суетиться. Вы именно так поступаете?

Я подумал. Но размышлять долго не было необходимости.

— Нет, я так не поступаю.

— Ну и я не собираюсь так поступать. Возможность, что мы с Эмили кровные родственники, тоже имеет к этому отношение. Потому что она мне на самом деле нравится. Так что я немного надеюсь, что пройдет вариант с черным всадником.

— Там люди мрут от жажды! — завопил вышибала.

— Ладно, я иду. — Он снова повернулся ко мне. — Смешно, ведь вы ищете одну вещь, а постепенно получается, что интересуетесь всем. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Я кивнул. Я слишком хорошо понимал, что он хочет сказать.

— Тогда на вашем месте я бы обязательно съездил на кладбище.

Я проехал через Вудпарк к церкви Непорочного Зачатия. По дороге я позвонил Марте О'Коннор.

— Марта, это Эд. Хотел только убедиться, что вы в порядке. Надеюсь, звоню не слишком поздно.

— Я в офисе, работаю. Не очень себе представляю, как буду спать после всего того, что вы вывалили на мою голову.

— Простите. Но…

— Да нет, это моя вина. Я слишком долго пряталась. Один из принципов психотерапии: вы можете чувствовать себя нормально или хотя бы немного лучше, если выговоритесь. Но это вас никуда не приведет. Я думала, что для меня единственный способ здесь выжить — ни во что не вдумываться. Так поступают многие ирландские семьи, не находите?

Ее смех по телефону показался мне немного искусственным, слабым, как будто чиркнули спичкой по ночному небу.

— Мне думается, вы все равно уже были готовы двинуться в нужном направлении, — пояснил я. — Я имею в виду, вы хотели разобраться в Джоне Говарде; сам факт, что вы о нем думали… это могло стать началом.

— Гм-м… Может быть. Так или иначе, выкладывайте, в чем дело. Ваша забота о моем благополучии трогательна, но какого черта вы хотите?

— Две вещи, если у вас получится. Где похоронен Джон Говард? На семейном участке?

— Могу узнать. Это должно было быть в газете. Второе?

— Я ищу свидетеля, видевшего, как утопилась женщина. Это случилось на пирсе в Сифилде в апреле 1986 года.

— Довольно коротко.

— Говорят, ее долго искали, даже пытались спасти, все службы безопасности были задействованы.

— Это тоже наверняка появлялось в газете. Сегодня?

— Если можно.

— Это означает, что мы напарники?

— Если вы оцените мои усилия, когда будете об этом писать.

— Что тут оценивать?

— Как у вас дела с Джонатаном? Вы его видели?

— Мы вместе выпили. Он очень печальный мальчик. И вы ему совсем не нравитесь.

— Я с ним довольно сурово обошелся.

— Это ему не повредит, он избалованный поганец.

— Когда вы его видели, он показался вам… не знаю, как сказать… уравновешенным?

— Да, определенно. В чем дело? Вы думаете, он может покончить с собой? Позвольте вам сообщить, что его значительно больше угнетает то, как я сейчас живу, чем то, как живет он. Пусть они благодарят Бога за то, что они не вы. Для них это терапия. Я вам перезвоню. Когда удобнее?

— Как только вы что-нибудь найдете, время значения не имеет. Спасибо, Марта.

Свет в церкви все еще горел, и я вспомнил, что там сегодня ночная служба. В рядах на коленях стояли три пожилые дамы и два старика. Еще одна женщина в красных ходунках на четырех колесах находилась около креста. На алтаре на заметном месте стояла дароносица со священным хлебом внутри, который католики искренне считают телом Христовым. Мне показалось, что дверь в ризницу справа от алтаря захлопнулась. Я прошел по проходу и подергал боковую дверь, но она тоже оказалась заперта. Я вернулся к алтарю, преклонил колени, потом подошел к двери, но и она была закрыта. Я спустился с алтаря, сопровождаемый неодобрительными взглядами пары пожилых леди; старики уже заснули или погрузились в молитвы. Я опустился на колени у бокового алтаря рядом с ризницей и решил подумать. Алтарь был посвящен Непорочной Марии, и там стояла статуя Марии с Младенцем Иисусом на руках. Я начал молиться, но не сильно преуспел. Я снова встал и пошел по боковому проходу, когда то, на что я не сразу обратил внимание, заставило меня оглянуться. На стене около алтаря висела бронзовая табличка. Я подошел, чтобы как следует рассмотреть ее.

На ней было написано: «Этот алтарь был восстановлен благодаря щедрой помощи семьи Говард. 1986».

Пресвитерия оказалась старой викторианской виллой сзади церкви. Свет нигде не горел. Я постучал в дверь. Святого отца Мэсси там не обнаружилось, или он не отвечал.

Глава 20

Я подъехал к Рябиновому дому со стороны бунгало, но там нигде не было света, поэтому я поднялся на холм и направил «вольво» по длинной дорожке мимо рябин с красными ягодами, остановившись рядом с черным «мерседесом» Сандры Говард. Я еще не решил, что буду делать. Либо выложу ей все, что мне удалось узнать, либо попытаюсь уличить ее во лжи, как в суде делает адвокат с обвиняемым, либо просто изложу все по порядку и посмотрю, как она прореагирует. Но когда она открыла мне дверь в темно-зеленом шелковом халате, едва доходившем до ее бледных веснушчатых ног, мой разум попытался было бороться с моей кровью и потерпел поражение. На шее у нее висела серебряная цепочка с кровавым камнем, покоившимся между грудями; соски были красными и полными, так же как и губы; зеленые глаза блестели, волосы подняты высоко над головой, как огненный нимб. Она повернулась и повела меня через холл к лестнице, и, возможно, мы на этот раз добрались бы до кровати, но ее аромат, ее терпкий сладкий запах, ее походка, раскачивание бедер и движение ягодиц лишили меня всего, оставив только желание и инстинкт. Я притянул ее к себе и поцеловал в шею, щеки, медленно провел руками по груди и начал целовать спину, начиная с шеи и опускаясь все ниже и ниже. Она не поворачиваясь нашла меня и помогла войти, вскрикнув при первом проникновении, затем вошла в ритм. Потом повернулась, показав мне свое лицо, и возобновила движение, пока мы одновременно не кончили под биение крови в моих ушах и сладкий звук ее криков.

Немного погодя она открыла дверь и на лестничной площадке стало светло.

— Мы все ближе подбираемся к постели, — сказала она.

Я вошел за ней в спальню с двумя арочными окнами со скользящими рамами, выходившими поверх трех башен на город; между ними стоял бронзовый мальчик с подносом на голове, на котором возвышались бутылки; кровать у стены была бронзовой. Я сбросил одежду на стул и забрался в кровать вслед за Сандрой. Губы ее были измазаны кровью. Она поднесла палец к моим губам и показала мне — он тоже оказался в крови. На ее бедрах слева и справа остались рубцы.

— А это откуда? — спросил я.

— Твое обручальное кольцо, — ответил она. — Ты долго был женат? Тебе не обязательно отвечать.

— Не слишком долго. Или слишком долго. Сама знаешь, как это бывает.

— Я не знаю. Мне кажется, у каждого человека по-разному.

— Ты все еще замужем?

— На самом деле нет. Во всяком случае, в том отношении, в котором это имеет значение. Но скорее всего разводиться я с Деннисом не буду. Он слишком усердно на нас всех работает.

Я лежал какое-то время и думал о своей жене, замужем за другим мужчиной, которая вот-вот родит, и о нашем ребенке, мертвом и похороненном в океане, о гневе, от которого я никак не могу избавиться, проявляющемся в похоти к женщине, которая вполне может оказаться убийцей, и о снова затвердевших яйцах, стоило Сандре взять в свою бледную руку мой пенис.

— Нам нужно поговорить, — пробормотал я.

— Нам нужно не только поговорить, — возразила она, и мы снова взяли друг от друга то, что нам необходимо, — во всяком случае, попытались. Потом я встал, посмотрел на три башни и город за ними и подумал, что, глядя на эту панораму, находящуюся в твоем полном распоряжении, можно почувствовать себя королем, как можно считать, что тебе по праву полагается замок. Когда повернулся, я увидел, что Сандра натянула белое покрывало до подбородка и в глазах ее стоят слезы.

— Если нам надо поговорить, то лучше начать, — промолвила она. — Расскажи мне, что ты обнаружил и что это, по твоему мнению, может означать.

— Я пока не знаю, что это может означать, — признался я. — Может быть, ты поможешь мне разобраться.

Я подумал, не стоит ли одеться, но потом решил, что тогда Сандра будет меньше мне доверять. Поэтому я устроился с ней рядом, подложил под спину подушки, чтобы можно было сидеть, и надел на лицо улыбку. Мне необходимо было выпить. Ничего удивительного, что моя жена стала постепенно отстраняться от меня задолго до того, как умерла наша дочь; как можно жить, тем более любить человека, у которого каждая мысль двойная, зацикленного на манипулировании и расчете, чье самое потаенное желание не прожить жизнь, наслаждаясь каждым моментом, а анализировать их, связывать друг с другом, пока они не приведут к показаниям или приговору?

Можно было подумать, что Сандра подслушала мои мысли или разделяла некоторые из них, только она встала, накинула зеленый халат и взяла с подноса у окна бренди «Сан-Пелегрино» и стаканы, принесла их к кровати, разлила по стаканам, протянула мне и усмехнулась. Тушь у нее размазалась, губы были цвета крови, мы лежали высоко над Дублином, и бренди согревало нас.

Я смог бы жить с этой женщиной до скончания времен, подумал я и почувствовал, что это правда, но затем мысленно рассмеялся, или заставил себя рассмеяться, над этим, как будто это была одна из тех мыслей, которые приходят тебе в голову в выходные, когда ты пьян: «Почему бы мне не бросить эти крысиные бега, не осесть на земле и не зарабатывать на жизнь руками?» Но я так чувствовал и понимал, что это правда. И тут я открыл рот.

— Ты, Деннис Финнеган и Ричард О'Коннор работали в колледже в Каслхилле примерно в одно время, в восьмидесятых. Полагаю, ты приложила руку, чтобы Денниса взяли. Ты же тогда была заместителем директора.

Сандра рассмеялась:

— Нет, не совсем так. Было заседание для обсуждения назначений, и это предложил директор. Я полагаю, что все заместители директрис теперь в застенках гремят наручниками и плетьми. Все, что я сделала, да и то не слишком в этом уверена, просто поддержала. Ответственность без власти — вот что у меня имелось. Хотя моя мать была счастлива.

— А отец? Он ведь тогда был еще жив?

— Он расстраивался, что никто из нас не пошел в медицину.

— А как же дантист?

— Отец считал, что с таким же успехом можно быть анестезиологом или медсестрой.

— Серьезный шаг для такой школы, как в Каслфилде, помешанной на регби, назначить женщину на высший пост.

— Потому они это и сделали. Пусть все люди видят, а они могут продолжать идти проторенным путем. Все назначения имели хоть какое-то отношение к регби, включая Денниса. Я стала исключением, подтверждавшим правило. И разумеется, учитывая, кем являлся мой брат, я даже и исключением не была.

— Ты хорошо знала доктора О'Коннора? Он ведь только что появился, чтобы помочь тренировать, правильно? Ты как-то в этом участвовала?

Сандра покачала головой:

— Мне эта игра никогда особо не нравилась. И парни, игравшие в нее, тоже. И культ вокруг регби в школе… мать в меховом манто, вручающая награду капитану победившей команды, ее сын с кубком… это все напоминало мне Колизей.

— Даже когда Джонатан тоже начал проявлять интерес к игре?

— Это другое. Просто доказывает, насколько они были близки с отцом.

— А ты хорошо знала доктора О'Коннора, если не учитывать регби?

— Когда?

— В начале восьмидесятых. До того, как была убита его жена.

— Знала ли я его хорошо… ты имеешь в виду, больше чем коллегу? Как друга? Как любовника?

— В любом смысле. И Денниса Финнегана. Как хорошо ты знала его?

— До того как убили Одри О'Коннор?

— Да, по тем же категориям.

Сандра допила бренди, потуже запахнула халат и взялась рукой за кровавый камень на шее. Я мог видеть, как он вспыхивает зеленым и красным, как барометр энергии между нами.

— В начале восьмидесятых я все свое время или работала, или присматривала за престарелыми родителями, то есть ухаживала за отцом во время его продолжительной болезни и одновременно удерживала свою мать, или гребаную мамашу, как я о ней думала в то время, от попыток вывести его из себя, увольнения всех медсестер, принятия излишней дозы лекарства самой, продажи дома прямо из-под наших задниц и привлечения всеобщего внимания к себе любимой. Она круглосуточно топала по лестнице, потому что, если у него была лихорадка, у нее тоже немедленно повышалась температура и она настаивала, чтобы ее устраивали на ночь на цокольном этаже. «Не могу спать, когда ваш отец страдает так близко от меня». Таким образом, без сна приходилось обходиться мне. Я носила темно-синие костюмы, делала перманент и в двадцать с небольшим выглядела старше, чем сейчас. У меня не было бой-френда, для него у меня не имелось ни времени, ни сил, а если бы и существовали время или силы, то я бы не выбрала ни доктора Рока, ни Денниса. Они выглядели слишком старыми, а я все еще считала себя молодой, хотя у меня не было шанса жить жизнью молодой девушки.

— От чего умер твой отец?

— От рака. Ну, в конечном счете его достала пневмония, но ослабил его рак — сначала легких, затем лимфы. Он многие годы курил по сто сигарет в день, еще и сигары, и трубку. В доме есть комнаты, давно перекрашенные, где через десять минут вы ощущаете запах табачного дыма.

— Вы с ним были близки?

Сандра взглянула на меня уже чистыми и ясными глазами и печально кивнула.

— Он был великим человеком — остроумным, очаровательным, привлекательным, умным; может быть, немного высокомерным и тщеславным, считавшим себя всегда правым, но у всех великих людей есть свои недостатки, разве можно им в этом отказать?

— И он умер в 1985 году, верно?

— В марте, а Одри О'Коннор убили в том же году, но в августе. Теперь ты спросишь, завязала ли я отношения с Деннисом или Роком в этот период. Нет, не завязала.

— Как насчет Стивена Кейси? Он был твоим учеником, верно? В твоем… что ты преподавала?

— Французский и английский.

— В обоих твоих классах?

— Во французском классе. Английскому я его не учила.

— Какие отношения… Насколько я понял, у тебя возникли близкие отношения со Стивеном Кейси, сыном прислуги в вашей семье, верно?

Сандра с усилием улыбнулась.

— Налью себе еще бренди. Ты хочешь еще бренди, Эд Лоу?

— Не возражаю.

Сандра наполнила наши стаканы, дала мне мой и отпила глоток из своего. Она бренди ничем не разбавляла.

— У меня возникли… как бы это сказать, «неправильные» отношения со Стивеном Кейси. Я могу в свое оправдание сказать, что сильно горевала после смерти отца, и во время тоски мое либидо вернулось в полном смысле этого слова, и мне до смерти обрыдло быть старшим ребенком в семье, хорошей девочкой, всегда поступающей правильно, а ведь именно так и было, и мне не хотелось терять время, бегая на свиданки с дурачками и такими типами, которые соглашались появляться на людях с постаревшей раньше своего времени заместительницей директрисы. Но самое главное, ему исполнилось семнадцать, он был лучшим учеником в моем французском классе и сыном нашей экономки, хотя она и не жила в доме, и я соблазнила его, это было неправильно, плохо и абсолютно неожиданно, но несколько месяцев мы с ним были невероятно, потрясающе счастливы.

Она рассмеялась весело и непристойно; я едва удержался, чтобы не рассмеяться вместе с ней.

— Хотя знаешь, если бы он остался жив, он бы понял, что я воспользовалась им и нанесла ему бесчисленные обиды просто потому, что ему было всего семнадцать и мы никак не могли пожениться, ведь я являлась его учительницей. Кто знает, как бы оно сложилось?

Она еще раз приложилась к бренди. Я посмотрел на свой стакан, но не был уверен, что сейчас нуждаюсь в выпивке.

— Затем начался этот кошмар. Убили жену Рока, Стивен исчез, потом достали машину в Бельвью…

Она покачала головой, волосы ее упали вперед. Она откинула их назад, потом опять вперед, как девчонка, колотящаяся головой о звуковую колонку.

— А насколько тесной оказалась твоя связь с этими событиями?

— Насколько тесной оказалась связь? Бог мой, какая же ты канцелярская крыса, Эдвард Лоу.

Голос ее звучал напевно, полный гнева, зеленые глаза сверкали.

— Я и есть канцелярская крыса. То есть кроме всего остального.

— Ты и в самом деле хочешь, чтобы я тебе все подробно рассказала? После…

Она обвела рукой комнату: смятые влажные простыни, запах секса, искрящееся в стаканах бренди.

Я мог бы жить с этой женщиной до скончания века. Кровь, как крылья, билась в моих ушах.

— Да, мне нужно, чтобы ты подробно все рассказала.

Сандра встала и посмотрела вниз, на меня. Она уже стала спокойной, холодной, и я понял: что бы ни случилось, возврата назад не будет, — и я почти надеялся, что она виновна во всем этом, потому что в таком случае боль, которую мне придется испытать, будет меньше или оправданной.

— Я не имею никакого отношения к убийству Одри О'Коннор ни сама по себе, ни в сговоре с Деннисом Финнеганом или Ричардом О'Коннором. Я не подговаривала Стивена Кейси убить ее или ограбить ее дом. У меня тогда не было никаких отношений ни с Деннисом Финнеганом, ни с Ричардом О'Коннором. В тот период я вообще бродила как в тумане — мне казалось, я ничего не вижу. Тебе хватит?

Я кивнул. Она вышла из комнаты, несколько минут отсутствовала. Я подумал, не одеться ли. Когда она вернулась — в джинсах и вылинявшей рубашке, — я пожалел, что не сделал этого. Она села в кресло и улыбнулась. Никаких наручников и плетки, но мне казалось, что меня выставили голым перед заместительницей директрисы. Я отпил глоток бренди и улыбнулся в ответ.

— Ладно, — заметил я. — Как начались твои отношения с доктором О'Коннором?

Она покачала головой и сделала страдальческое лицо, глядя на открытую дверь, как будто там собрались присяжные, готовые ее оправдать.

— Наверное, нас сблизило общее горе. Мы оба старались наладить свою жизнь… он мне помог разобраться со своей. Он был очень сильным, смелым…

— А его не смущало, что он сблизился с женщиной, которая являлась любовницей убийцы его жены?

— Он ничего не знал. Он… кстати, кто тебе об этом сказал? Потому что об этом мало кто знал… разве что некоторые подозревали, но точно не знали.

— У полицейского детектива, расследовавшего это дело, Дэна Макардла, имелись очень обоснованные подозрения.

— Я его помню. В тройке, которая казалась вырубленной из дерева, и куртке с капюшоном. Во время допроса никак глаз не мог оторвать от моих сисек.

— Хорошо. Давай предположим, что доктор… Как мне его называть, доктор Рок?

— Его так все звали.

— Давай предположим, что доктор Рок не знал о твоем романе с мальчишкой. Что же привлекло тебя к человеку много старше, хотя ты как-то оговорилась, что пожилые мужчины не в твоем вкусе?

— Ты кто, частный сыщик или психотерапевт? Зачем мне отвечать на такие вопросы?

Мальчишка, частный сыщик. Это скорее ссора влюбленных, а не расследование.

Я допил бренди и начал одеваться.

— Ты вовсе не должна отвечать на мои вопросы. Но если ответишь, мне будет легче разобраться. Я уверен: произошедшее вчера связано с событиями двадцатилетней давности — и чтобы твой брат не попал в тюрьму, нам следует узнать все об убийстве Одри О'Коннор. Ты говоришь, тогда жила как в тумане, не могла видеть того, что происходит. Ну так ты и сегодня в тумане, и Шейн тоже, и Джонатан, и Марта О'Коннор. Я хочу разогнать этот туман. Я не пытаюсь пугать тебя или лезть в твои личные дела. Но ты можешь мне помочь. Или ты будешь держаться за прошлое, которого ты якобы не понимаешь, и предоставишь себе и всем остальным, кого ты знаешь, бродить и спотыкаться как слепым.

Я подошел к ней и поднял руку, чтобы коснуться ее лица. Она остановила ее, прежде чем она коснулась щеки, поднесла к губам, поцеловала и взглянула на меня.

— Ладно, — ответила она.

— Ладно, — повторил я и сел на кровать.

— Думаю, психотерапевт бы сказал… хотя я к ним не хожу, но это довольно очевидно… что, потеряв отца, я потянулась к другому мужчине, олицетворявшему для меня отца. Но я не так относилась к Року; вернее, не только так. Сначала… он не слишком меня привлекал, мы стали друзьями, затем влечение росло, хотя, как потом выяснилось, он уже давно в меня втюрился… Он находился в очень хорошей физической форме, у нас был замечательный секс… Не знаю… тихая гавань — вот о чем я всегда думаю, когда слышу упоминание о «подмене отца»; тихая гавань, почти что, мать твою, дом для престарелых…

— Но ведь твой отец таким не был, верно?

— Нет, наверное, нет. Да нет, наверняка не был. И он стал вдохновителем; вернее, мог бы им стать.

— Ты говорила, что Рок помог тебе поверить в себя. А отец тебе в этом не помогал?

— Он был очень… знаешь, старый стиль: если получаешь четверку — это очень плохо, нужно обязательно пятерку, и по всем предметам, иного от тебя не ждут. Со временем это тебя изматывает, ты ощущаешь, что не способна сделать что-то достойное его внимания и уважения. И не делаешь.

— Именно поэтому ты не пошла в медицину?

— Да, а вот Шейн занялся стоматологией. Я тогда злилась на отца. Но сейчас…

Она уронила голову на руки, прижала пальцы к глазам.

— Прости. Продолжай, — попросила она.

— Сексуальная жизнь твоих родителей. Ты сказала, что у них были отдельные спальни. Это из-за болезни отца или?..

— О Господи, да нет. Они не спали вместе, после того как ма… после того как… я думаю, отец завел роман или что-то в этом роде… По крайней мере я так предполагаю. Мать об этом никогда не говорила… во всяком случае, с того времени, как мы были подростками. Это было… я не знаю.

Она пожала плечами, покраснела, не желая, как, вероятно, и мы все, хотя бы приближаться к сексуальной жизни своих родителей.

— Что ты хотела сказать этим «После того как ма…»?

— После того как ма… все узнала. В смысле насчет его измены.

— Ты никогда не называла свою мать «ма», так? Такая модная девушка, как ты?

— Верно. Нет, я ее так не называла. Стивен так звал свою мать. Вот и я тоже иногда повторяла. Заразилась.

— Социальное падение. Вниз по лестнице крутой.

— Застрелись.

— Стивен Кейси. Был ли хоть малейший повод, который мог бы заставить тебя предположить, что он может сделать то, что сделал?

— Я до сих пор не могу в это поверить. Кроме всего остального… В смысле я знаю, что он мог подумать, что я сплю с ним из милосердия — вернее, кое-кто из его очаровательных одноклассников мог внушить ему эту мысль, — но в нем не было ни малейшей агрессии. Он был великолепным регбистом. Именно в это время я начала всерьез интересоваться этой игрой.

Она усмехнулась.

— Ты говорила, что парни, игравшие в регби, тебя не привлекали.

— Да. Но я соврала. Это же было до того, как я решила рассказать тебе о своем романе со Стивеном.

— Самое время сейчас признаться и в другом вранье.

— Никакого больше вранья, ваша честь.

— Значит, у тебя нет объяснения, почему он сделал это?

Она отрицательно покачала головой.

— В смысле вдруг в нем взыграла зависть: у людей больше денег, чем у меня, я добуду себе денег любым способом, — и в результате он оказался с мешком старых безделушек.

— Он надеялся украсть много денег, но присутствие ребенка, Марты О'Коннор, помешало ему, привело его в чувство, он запаниковал и убежал. И затем, осознав, какую кашу заварил — убил женщину на глазах ее мужа и ребенка, — он сделал единственно логичный шаг: покончил с собой.

— Не могу я в это поверить. Я не могу в это поверить, — повторяла Сандра.

— А тебе никогда не приходило в голову, что Стивена Кейси мог настроить Рок? Я знаю, его брак не был счастливым.

— Откуда ты это знаешь?

— Марта мне сказала.

— Неужели? Ну, тогда это, вероятно, правда. По ее предположению, отец хотел, чтобы жену убили? Ничего из того, что может сказать эта женщина, меня не удивит.

— Она тоже очень хорошо о тебе отзывается.

— Она никогда не давала мне шанса. Я на четвереньках перед этим ребенком ползала, но она так и не дала мне шанса…

— Она же была ребенком, ребенком с глубокой травмой — она ведь видела, как убили ее мать…

Сандра вдруг настолько возбудилась, что ее затрясло, горящие глаза налились слезами.

— Видишь ли, у нас у всех существовали свои беды.

Эмоции перевалили через край, рыдания вырвались оттуда, где они спрятались. Я подошел, чтобы обнять ее, но она покачала головой и выбежала из комнаты. Я слышал, как она, рыдая, бежит по коридору, затем хлопнула дверь. Подростковой симфонией она сама назвала это вчера. Похоже, для Говардов эта мелодия тянется из прошлого и далеко за подростковый возраст.

Я взглянул на часы: опаздываю на встречу с Дэвидом Мануэлем. Спустился по большой округлой лестнице. Подумал, не было ли чего-нибудь в комнате Эмили, что могло бы меня заинтересовать. Я вернулся через арку, прошел через задний холл и подергал двойные двери, которые послушно открылись. Слуг вокруг не наблюдалось, подобное меня удивило, но облегчило мою задачу. Впереди было темно. Я пошел по переходу, ведущему в бунгало, на каждом повороте включая свет, пока не нашел панель и не зажег все сразу. Я пару раз постучал в дверь Эмили, затем подергал ее. Комната оказалась пуста, все ее вещи исчезли — ни одежды в шкафу, ни обуви под кроватью. Лежал блокнот фармацевтической фирмы, но без всяких записей, или, если таковые и имелись, никаких вмятин на чистом листе я не заметил, так что не мог догадаться о содержании. Я провел обычный обыск: ящики, шкафы, прикроватный столик, матрас, постельное белье, — но абсолютно ничего не нашел. Обнаружил я только рябиновые ягоды на подоконнике от одного конца до другого. Еще несколько на ковре вдоль двери. Возможно, как и гелиотроп, эти ягоды содержали какое-то послание. Или Эмили просто стало очень скучно и она ушла, не успев усыпать всю комнату красными и зелеными ягодами.

В Рябиновом доме, когда я туда вернулся, все оставалось тихо. Я прошел по заднему коридору, увешанному эстампами с бегов, где у каждой двери имелся маленький фонтанчик со святой водой. Мне попались две великолепно меблированные викторианские гостиные с тяжелыми портьерами, мебелью красного дерева и фарфором и неизбежными портретами доктора Джона Говарда, к которому, вероятно, художники становились в очередь. Пара дверей оказались заперты, некоторые вели в пахнущие плесенью ванные комнаты; имелась там также спальня с коричневым кожаным диваном и письменным столом, стены ее были увешаны дипломами и грамотами, очевидно, принадлежавшими Говарду, затем комната, где свет не зажигался. Я распахнул дверь, прошел к окну и раздвинул шторы. Это была комната маленькой девочки с изображением Спящей красавицы на обоях. Там имелся прекрасный кукольный домик, плюшевый медведь и голубой поросенок с одним ухом, лежавший на подушке и как будто ожидавший возвращения хозяйки. В шкафу висели многочисленные платья и юбки, по размеру примерно на девочку лет одиннадцати-двенадцати, включая школьный фартук и килты в красную и зеленую клетку; в ящиках лежали топы, шорты и белье такого же размера. Нигде не было и намека на пыль — все выглядело свежим и чистым, пахло лавандой. Я прошел через комнату и присмотрелся к кукольному домику, стоявшему на столике около окна. Это была модель Рябинового дома — такую же я видел в комнате Эмили, но с двумя отличиями: за этим домом сзади не имелось сада, и крыша у него снималась. Я повернул домик и только успел поднять крышу и заглянуть внутрь, как распахнулась дверь за моей спиной.

— Какого черта ты здесь делаешь? Кто разрешил тебе шляться по дому?

В дверях стояла Сандра Говард в белой хлопчатобумажной рубашке, волосы стянуты назад, в лице ни кровинки, глаза сверкают.

— Я просто решил оглядеться, — ответил я, с трудом выдавливая слова. — Это была твоя комната?

— Разумеется, это не моя комната… да-да, моя, только давно, пошли отсюда скорее…

— Почему она так сохраняется? Как будто…

— Она вовсе не сохраняется, я уехала в школу, вот и все, и никакого «как будто», ничего, а теперь, ради Бога, убирайся отсюда!

Голос ее стал жестким, визгливым, грубым, с нотками истерии. Я прошел мимо нее в широкую дверь. Она постаралась не встречаться со мной глазами.

В холле я подождал, чтобы пожелать ей спокойной ночи, но она не появилась.

Когда я закрывал за собой двери Рябинового дома, перед моим мысленным взором стояли две картинки. Одна — загнанное выражение в глазах Сандры. Тень, набежавшая на ее внезапно помрачневшее лицо, когда она сказала: «У нас у всех были свои беды». На другой было то, что я увидел под крышей кукольного домика: Мэри и Иосиф, какие-то мужчины и ангел над детской люлькой; кукла Барби на четвереньках с дырой, обведенной красным, между ее раздвинутых ног; кукла мужчины на коленях между ее ног, за дырой. На внутренней стороне крыши написано крупно: «Я должна стыдиться себя».

Часть III

День поминовения усопших

Он же сказал им в ответ: вечером вы говорите:

будет вёдро, потому что небо красно; и поутру:

сегодня ненастье, потому что небо багрово.

Лицемеры! Различать лица неба вы умеете,

а знамений времен не можете.

Евангелие от Матфея, 16:2—3

Глава 21

Я поехал в Бельвью к «Хеннессу», где за деньги можно купить все, и Томми встретился со мной на автостоянке и дал маленькую бутылочку с жидкой экстази.

— Смотри поосторожнее, приятель, — предупредил он. — Очень легко переборщить, особенно если с выпивкой.

— Ладно. Спасибо, Томми.

— Ты уверен, что на правильном пути? — спросил он. Он так привык к тому, что на меня можно положиться, что когда ему казалось, что я колеблюсь, Томми становился очень мрачным и покровительственным. Это всегда вызывало у меня улыбку, и я всегда этому радовался.

— Я воспользуюсь этим только в случае крайней необходимости, — пообещал я.

В небольших дозах жидкий экстази действовал как обычная таблетка, но в сочетании с алкоголем мог свалить мужика с ног. Я не любил им пользоваться, но часы тикали все громче.

Я ехал сквозь ночь с опущенными стеклами — влажный ветер задувал в машину, — старался дышать глубже и осознать, что́ только что видел. Я вспомнил, что сказал Дэвид Мануэль: «Имеет значение то, что случилось двадцать, тридцать лет назад». Я задумался, как много он может знать и что еще рассказала ему Эмили. Подтвердила ли она, что Сандру изнасиловал собственный отец? Что она дополнительно рассказала о себе? Я позвонил Мануэлю, но телефон был отключен. Я оставил послание, что еду, но опаздываю.

Когда я въехал на площадь, то ясно почувствовал запах дыма. Спутать его с туманом на этот раз было невозможно. Я вылез из машины и увидел, что дым идет с верхнего этажа дома Мануэля. Пожарной машины пока не было, только несколько соседей собрались и, очевидно, семья Мануэля, в истерике мечущаяся по саду. Я узнал жену Мануэля, стоящую в дверях.

— Миссис Мануэль, я Эд Лоу. Я встречался с вашим мужем сегодня утром. Я детектив.

— Он там в ловушке. Пожалуйста, попытайтесь его оттуда вытащить.

Высокая девушка лет пятнадцати, с такими же темными волосами, как и у жены Мануэля, плакала. Она повернулась ко мне.

— Уже лестница горит.

Я вошел в дом и попытался подняться по лестнице. К третьему этажу дым слишком сгустился, и жар стал невыносим. Я не смог двинуться дальше, не видел открытого пламени, но слышал треск, как у какой-то адской машины.

Я спустился вниз и через кухню вышел в сад. С первого этажа вверх до третьего вела ржавая пожарная лестница. Я влез на плоскую крышу кухни и взобрался наверх, до крыши. Через темное окно чердака я видел яркие языки пламени, яростно пожирающие все вокруг. Разглядеть Дэвида Мануэля мне не удавалось, и я решил, что он потерял сознание, надышавшись дыма. Крыша была сделана из цементных плиток, и я решил, что надо попытаться отломить несколько расшатавшихся, бросить их в окно и разбить его. Тогда приток воздуха вернет ему сознание, но я боялся, что одновременно огонь может разгореться еще сильнее. Как выяснилось, мой план и сомнения оказались напрасными. Я бросил плитку в окно; она отскочила от двойного стекла, прокатилась по крыше и свалилась с высоты третьего этажа, разбившись вдребезги о булыжную мостовую. Как будто вызванный каким-то духом, Мануэль внезапно появился в окне — призрак в зеленом, руки и плечи в огне. Руки потянулись вперед, чтобы открыть окно. Когда он распахнул его, языки пламени за его спиной взметнулись выше, изнутри послышался рев пламени и Мануэль выпал из окна головой вперед на крышу надо мной. Теперь горели и его спина и длинные волосы. Он судорожно дергался, как насекомое, попавшее на гриль. Я позвал его, но он уже ничего не слышал, ничего не видел. Он на четвереньках сполз по крыше, и мне показалось, что он собирается прыгнуть вниз. Я протянул руку, чтобы схватить его, но тут он встал, сделал шаг в ночь и упал, как горящий ангел, вниз, в сад.

Когда я слез с лестницы, вой сирен раздавался уже совсем близко, но им не удалось заглушить горестные вопли семьи Мануэля, наблюдающей за всем снизу. Его рыдающая жена прижала к себе дочь и девочку помладше; два подростка разрывались между необходимостью подойти к изуродованному телу отца и нормальным человеческим желанием отвернуться. Пожарная бригада тянула шланги через дом, и горе семьи потонуло в официальном вмешательстве. Пожарный попытался задержать меня, но я ускользнул и смешался с соседями и зеваками. Появилась полиция. Хотелось бы знать, кто был последним клиентом Мануэля, но спросить у жены я не мог. Весьма вероятно, она и не знала. Я же только знал, что Мануэль собирался рассказать мне услышанное от Эмили Говард, и теперь он был мертв. Трудно было поверить, что эти два факта не связаны.

Я взглянул на себя в зеркало заднего вида и едва не съехал в кювет: лицо почернело от дыма, волосы запорошены пеплом — я выглядел как собственный негатив. Я остановился около гостиницы в Доннибруке, быстро прошел через вестибюль в туалет и тщательно вымыл лицо и почистил одежду. Шел уже первый час ночи, а я находился в дороге с шести утра. Сказал себе, что самое время улечься спать. Я пошел через вестибюль с твердым намерением послушаться себя самого. Но бар был все еще открыт — там проходило некое действо, которое они обозвали «Фестиваль Хэллоуин», — не только ночь, но бесконечный уик-энд, и я решил, что если человек видел то, что только что видел я, он заслуживает выпивки. Бар был набит людьми, выглядевшими так, будто они веселились слишком долго и им нужно домой, но они забыли, где их дом. Я такую толпу люблю. Я сел к стойке и заказал чашку кофе, затем, когда кофе принесли, попросил двойное виски, как будто только что об этом вспомнил. Положил сахар в кофе, добавил туда виски и выпил все в три глотка. Пойло обожгло мне горло и согрело желудок, а также заставило снова почувствовать себя наполовину живым. Я преуспел на пятьдесят процентов лучше, чем Дэвид Мануэль. Голос в голове напоминал, что мне нужно ехать домой, выспаться как следует, и тогда все будет выглядеть по-другому, а может быть, и в самом деле будет другим. Я призадумался над этим, но сумел додуматься только до того, что где-то бродит убийца, что он (или она) только что убил снова и что все, на кого я работал — Сандра Говард, Шейн Говард, Эмили Говард, Джонатан О'Коннор, Деннис Финнеган, — находились в опасности и могли оказаться следующей жертвой. Точно так же любой из них, и, возможно, даже не один, мог быть убийцей. Я был единственным, кто знал про все взаимосвязи. Убийца не выказывал ни малейших признаков того, что собирается остановиться. Это означало, что и мне нельзя останавливаться. Возможно, я сумею немного поспать, как те старички во время ночной службы в церкви в Вудпарке. Но может, это было бы неразумно, ведь ни про одного из этих старичков нельзя было с уверенностью сказать, что он проснется. Я проверил мобильный, чтобы узнать, не прислала ли мне Марта О'Коннор записку с информацией, о которой я ее просил. Но телефон, который я достал из кармана, оказался не моим, а Дэвида Брэди. Текстовые послания я уже проверял; я заказал еще кофе и проверил списки поступивших звонков, равно как и исходящих, сравнивая их между собой. В моем мобильном имелся список и номера главных действующих лиц дела. Для некоторых из входящих звонков номера не определились. Были звонки Эмили и от нее в дни, предшествовавшие убийству. Я обратил внимание на номер Эмили, появившийся наряду с ее именем и которого у меня не было. Подумал, не позвонить ли ей, но время близилось к часу ночи и мне не хотелось ее будить, если она уже заснула. Я послал ей текстовое послание, где выразил надежду, что она в порядке, и попросил связаться со мной при первой возможности.

У меня возникло впечатление, что я попал в тупик; я представить себе не мог, что́ будет означать, если окажется, что кто-то из моего списка звонил Брэди. Зеленая бутылка с «Джеймисоном» снова манила меня со стороны бара своим красным крестом, и я уже начал отвечать ей взаимностью. Тут я вспомнил Томми и то, как ему удалось узнать правду о своей дочери Наоми, просмотрев фотографии в ее мобильном. Я не привык к мобильникам с камерой, хотя мне пришло в голову, что такая функция могла бы быть полезной, особенно когда приходится заниматься делами о разводах, помогающими платить по счетам и внушающими мне оптимизм и глубокую веру в человечество в целом. Я исхитрился найти в меню «картинную галерею», открыл первый фолдер и просмотрел картинки. Как я и ожидал, это были фотографии женщин, включая Эмили и Марию Венклова, в сексуальных позах; имелось также несколько фотографий самого Брэди и «ребят» либо во время игры в регби, либо с кружками пива в баре регби-клуба в Сифилде, который я узнал. Некоторые фотографии были, так сказать, комбинированными: девицы трясли сиськами перед парнями, а парни показывали дамам свое достоинство. Я почувствовал тоску, испытываемую при просмотре реалити-шоу по телевизору, и пока одна рука нажимала на кнопку, меняя фотографии, вторая рефлекторно сжималась и разжималась, готовясь ко второй порции виски. Я так отвлекся, что пробежал еще через три снимка после того, который привлек мое внимание; хотел вернуться назад, но вместо этого вообще убрал «картинную галерею» и вынужден был начать все с самого начала, просматривая снимки один за другим. Но мне все же удалось найти заинтересовавшее меня фото, хотя мне уже стало казаться, что оно плод моей фантазии. На нем я увидел двух мужчин и паренька, поглощающих пиво в регби-клубе: Брока Тейлора, Денниса Финнегана и Джонатана О'Коннора. Брок Тейлор когда-то работал у моего папаши, а теперь мог приказать застрелить двух человек из-за пустяка или вообще без повода в Дублине, городе, который кажется меньше, если вы смотрите на него в упор, пока, рано или поздно, вне зависимости от того, кто они и что натворили, все каким-то образом возвращается к вам.

Глава 22

Офис Денниса Финнегана находился на Маунтджой-сквер, примерно на таком же расстоянии от реки на севере города, как и Фитцуильям-сквер на юге. В то время, когда я уехал из Дублина двадцать пять лет назад, сравнение на этом бы и закончилось. Несмотря на то что многие постройки вокруг Фитцуильям-сквер снесли, а дома времен Георга пришли в негодность, особенно на Фитцуильям-стрит, сама площадь сохранилась довольно хорошо, тогда как Маунтджой-сквер была разрушена, снесенные дома зачастую ничем не заменяли, и пустыри и древние строения выглядели так, будто туда попала бомба. Но «золотая лихорадка» изменила все в городе — к добру или беде: Маунтджой-сквер прочно заняла свое былое положение, пустыри застроили, и она теперь снова выглядела как площадь. И сегодня, когда церковный колокол пробил час, эта площадь, расположенная высоко над рекой вместе с парком тенистых деревьев и уже залечившая свои раны, производила впечатление одновременно реального, со своими зданиями из бетона, и иллюзорного, картинку из прошлого, неземного воплощения времени и жизни тех, кто давно ушел.

Дом Финнегана располагался в северной части площади. Финнеган был слегка пьян, но встретил меня сердечно, как и обещал, и провел по лестнице в гостиную на втором этаже, окна которой выходили на площадь и большую часть города. Комната выкрашена в темно-зеленый цвет, потолок кремовый, ковер густого янтарного цвета; в центре комнаты, из искусной лепнины на потолке, свешивалась золотая люстра с плафонами в форме тюльпанов; в камине горел огонь. Поверх полосатых брюк, рубашки и галстука он носил странный смокинг темно-вишневого цвета с парчовым узором немного в турецкой манере, вполне подходящий для комической оперы. Он предложил мне разнообразные напитки, под весом которых стонал сервировочный столик, стоящий у огромного окна. Но я хотел больше всего бутылку «Гиннесса», которая годилась, чтобы поддержать уровень алкоголя в крови, одновременно не увеличивая степень опьянения. Но поскольку Финнеган ублажал себя «Макалланом» десятилетней выдержки, что наверняка имело отношение к цвету его лица, уже ставшего темнее смокинга, я попросил того же и завладел бутылкой, чтобы якобы прочитать, что написано на этикетке. У меня имелся такой набор обвинений против Финнегана, что было трудно решить, с чего начать, и я решил, что лучше всего, чтобы сломать лед, спросить, сколько всего человек он, по его мнению, прикончил. Но единственным человеком, которого он действительно убил, по моему убеждению, был доктор О'Коннор, но доказать это не представлялось возможным. Поскольку в последний раз я видел Финнегана на юге Дублина, когда он предстал передо мной в качестве типичного жителя того района, я мог задать ему вопрос.

— Итак, Деннис, вы теперь живете на северной стороне.

— В восьмидесятых я заработал немного денег. В то время эти дома стояли в полуразрушенном состоянии, настоящий позор для города. Но это также значило, что купить такой дом можно было за гроши. Я его отреставрировал, причем жил по очереди на разных этажах, в то время как на других шел ремонт. И разумеется, именно здесь я основал свою практику.

— В восьмидесятых, в начале восьмидесятых, разве вы не преподавали в колледже в Каслхилле?

— Домом я занялся позже, примерно в 1985 году.

— Вы ушли в 1985 году? И снова вернулись в университет?

— Да нет. Я к тому времени уже получил степень и все остальное, мне только надо было закончить практику. Тогда нас было совсем немного. Но у меня тогда уже был этот дом. В то время, прежде чем у нас появилось то, что газеты упорно называют «бандитским краем», мы имели дело только с кучкой обычных приличных преступников. И большинство из них проживали рядом со мной, камень можно было добросить. Хотя, разумеется, поскольку я представлял многих из этих джентльменов, я бы счел неправильным кидаться камнями в кого-либо из них.

— В то время вы наверняка знали их всех, — заметил я.

Финнеган кивнул, как будто мы вспоминали о героях регби далекого прошлого.

— Да, особенно Брайана. Я улаживал его дела с бюро по криминальным доходам. У Брайана все хорошо.

— У него все очень хорошо. Дом на Фитцуильям-сквер. Гостиница «Вудпарк», и, похоже, он скупает половину домов в окрестностях.

— Верно, — кивнул Финнеган. На его лице снова появилась восточная улыбка.

— Как вы считаете, зачем он это делает? Именно в том районе?

— Откуда мне знать? Думаю, там еще можно купить недвижимость достаточно дешево, вот он и решил, что это растущий район, по сути, граница между Каслхиллом и Сифилдом.

— И он большая шишка в регби-клубе в Сифилде.

— Разве? — спросил Финнеган.

— Разве? Наверняка вы знаете, что это так, ведь вы сами там частенько бываете. Вы и Джонатан. И выпиваете вместе с Броком.

Финнеган поставил свой стакан на маленький столик красного дерева, поудобнее устроился в кресле и прочно поставил обе маленькие ступни на ковер янтарного цвета.

— Мистер Лоу, я не совсем понимаю, на что вы намекаете. Дело в том, что я представляю много людей. Помимо этого, у меня есть собственная жизнь. Брайан Тейлор, раз уж он, по-видимому, привлек ваше самое пристальное внимание — хотя где-то в далеком и смутном прошлом мне представлялось, что вы работали от имени Шейна Говарда, но кто я такой, чтобы указывать человеку, как делать свою работу, — исправившийся тип. Если выяснится, что это не так, я узнаю об этом очень быстро, посредством простого телефонного звонка. До этого, что бы он ни делал, — вне моей компетенции. Тот факт, что он предпочел вращаться в кругах, пересекающихся с моими, довольно необычен, но в этом нет ничего незаконного. Как правило, я избегаю общества моих клиентов в нерабочее время. Но ведь очень немногие из современников Брайана разделяют его стремление… «реформировать себя».

— Не думаете ли, что вы с ним обходитесь слишком сурово? Смущаете его, Деннис? Разве вы и другие ваши приятели в регби-клубе не посмеиваетесь в свое виски над этим выскочкой?

Голова Финнегана резко повернулась, он выпятил подбородок, напомнив мне человека в кабаке, готового подраться.

— Кстати, я сам из северного района. Сначала колледж О'Коннелли, затем стипендия в Белведере. Я не катался на гребаном велосипеде по Лиффи. Я заработал каждое пенни.

Акцент стал немного резче, но совсем немного. За долгие годы он отполировался настолько, что стал частью Денниса Финнегана.

— Значит, вы и Брок росли вместе? На Блессингтон-стрит?

— Я жил на Веллингтон-стрит.

— Тогда вы были близкими соседями.

— Но мы не дружили.

— Я и не думал об этом. Идеи Брока насчет «собственного реформирования» были значительно более краткосрочными, чем ваши. Но похоже, он воплотил их в жизнь. Фитцуильям-сквер все еще более модное место, чем Маунтджой-сквер.

— Мистер Лоу, хотя разговор с вами доставляет мне истинное удовольствие, я вынужден попросить…

— Интересно узнавать, откуда люди родом. И каким образом они добрались туда, куда стремились. Я тоже не родился с серебряной ложкой во рту. Моему отцу так ничего всерьез и не удалось. Но какое-то время он заведовал гаражом совсем рядом с Вудпарком. И что забавно, там на него работал один парень, которого звали Брайан Далтон. Вы, случайно, не знаете, кто это такой?

Лицо Финнегана стало похоже на маску.

— Я думаю… хотя могу ошибаться… что он и Брайан Тейлор одно и то же лицо, — подсказал я.

— И если это так…

— Ну, мне это кажется любопытным. Через некоторое время он женился на беременной горничной Говардов, и они переехали в свой дом в Вудпарке. И тут он вроде как исчез, а она якобы утопилась.

— А ребенок?

— А ребенка усыновили. Видите, какие связи просматриваются? Было бы крайне интересно узнать, как он именовался изначально — Тейлор или Далтон. Тот, кто знал его в те давние времена, должен быть в курсе. Хотя, может быть, вы и правы и в этом нет ничего интересного. Почему бы нам снова не поговорить о недвижимости? В Дублине это до сих пор любимая тема для разговоров. И именно об этом вы предпочли со мной разговаривать, когда мы в первый раз встретились, припоминаете? Когда это случилось? Всего два дня назад. А кажется, так давно.

— Безусловно. Налить вам еще выпить?

— Давайте я сам.

Я взял оба стакана и бутылку и отправился к сервировочному столику. Оттуда я мог видеть свое отражение в оконном стекле и следить за тем, что делал Финнеган. Он уставился на огонь, так что мне хватило секунды, чтобы отвинтить пробку с бутылочки жидкого экстази, вылить колпачок в его бокал и сунуть бутылочку назад в карман. Наливая виски в бокалы и добавляя воду, я смотрел в огромное окно. Жалюзи были открыты, и я еще раз обратил внимание, как с этажами уменьшается размер окон. Это окно, например, было меньше, чем в цокольном этаже в доме на Фитцуильям-сквер. Сходство между Финнеганом и Тейлором, бывшими соседями в детстве, жившими в суровом районе города, а теперь жителями двух самых главных площадей города, будоражило мой мозг. Я рассчитывал добраться до пункта назначения еще до исхода ночи.

— Меня интересует завещание, оставленное матерью Шейна и Сандры. Помните, мы о нем вчера разговаривали? Вы боялись, что от Джессики Говард можно ждать неприятностей.

Финнеган повернулся и посмотрел на меня так, будто удивился, что я все еще здесь.

— И какое это имеет значение, мистер Лоу?

— Потому что несколько человек могут захотеть убрать ее с дороги. Вы только что напомнили мне, что я работаю по поручению Шейна Говарда, и если он не единственный, кто может выиграть от смерти своей жены, тем лучше для него.

Я протянул Финнегану его стакан и сел напротив.

— Я сам говорил с полицией в Сифилде на эту тему.

— И что же вы им сказали?

— Мэри Говард указала в своем завещании, что Рябиновый дом достается Шейну, и только Шейну.

— Да, но Шейн и Сандра спорили насчет того, что с этим наследством делать. Шейн сказал мне, что он жалеет, что мать его не поделила.

— Ну, на практике Шейн ведет себя так, как будто оно поделено.

— В смысле? Что он согласился с идеей построить четвертую башню?

Финнеган заглянул в свой стакан и поморщился. Я отпил из своего и улыбнулся. Он покачал головой.

— Вы смешали виски с минеральной водой?

Я кивнул, и Финнеган прищелкнул языком.

— Непростительный солецизм, мистер Лоу. Избыток соды. Но выбрасывать грех.

Он отпил здоровый глоток и сел.

— Да, я думаю, что наш Шейн на стороне Сандры. Что ему эта идея по душе. Центр для частной психиатрической помощи. Достойное завершение картинки. Но Шейну возражала Джессика, захотевшая построить на этом месте жилые дома. И поскольку они с Шейном собирались расстаться и, соответственно, развестись, она наверняка попыталась бы перед уходом максимально увеличить свою долю.

— Почему вам кажется, что Шейн поддержал бы план построить четвертую башню? Мне показалось, он еще не определился.

— Он знал, что этого хотела Сандра. Шейн всегда старался защитить Сандру, даже когда они были детьми. Старался ее не обидеть. Добивался, чтобы она получила все, что хотела. Что она заслужила.

Финнеган теперь смотрел на меня с сияющей улыбкой, глазки его сверкали, красная лысина напоминала открытую плоть. Во что он пытался заставить меня поверить? Что Сандра Говард являлась главным действующим лицом с самого начала, именно она постаралась, чтобы доктор Рок стал свободным, чтобы Финнеган смог вступить в игру и теперь сделать так, чтобы Джессика не путалась под ногами?

— Я, как ее муж, тоже пытался сделать это своим делом. Не могу сказать, что я преуспел. Мы сейчас практически живем врозь. Я знаю, что потерпел во многом неудачу, хотя думаю, что был хорошим отцом — и это не слишком сильно сказано — для Джонатана. Знаю только, что я всегда отдавал все, что мог. Я всегда был и остаюсь преданным семье Говард, мистер Лоу.

Он напомнил мне политика, объявляющего о своей отставке. Он допил виски, двинулся к сервировочному столику и налил себе еще большую порцию, ничем не разбавляя.

— И чем станет эта четвертая башня? — спросил я. — Реабилитацией Говардов?

— Не думаю, что «реабилитация» — подходящее слово. Но «апофеоз» тоже будет некоторым перебором.

— Согласен. Еще бы знать, что это значит.

— Их восхождение на олимп. Их канонизация. Смейтесь сколько хотите, но когда Джон Говард построил первую башню, кое-кто в стране счел это богоугодным поступком, у других это ничего не вызвало, кроме злобы. Но он видел дальше, он видел… он видел будущее, мистер Лоу. Уже немодно восхвалять великих людей, но за свою жизнь я одного видел, и этим человеком был Джон Говард. Я помню день, когда впервые с ним встретился. Это было давно, во время игры. Я играл хукером за Бельведер, а Шейн в тот год был капитаном со стороны Каслхилла. Игра была так себе, грязное поле, множество штрафных. Разумеется, Каслхилл выиграл, во многом благодаря молодому Говарду, творившему невероятное. В регби ведь как — или у тебя это есть, или нет. И вот тогда я впервые увидел Джона Говарда, высокого, элегантного, в длинном пальто с красно-зеленым шарфом, в черной мягкой фетровой шляпе. Он был потрясающим. Находился в гораздо лучшей форме, чем парни на поле, а ведь ему тогда было уже около семидесяти. Знаете, как Питер О'Тул? И Бог мой, с ним два ангела, две девочки. Сандре тогда исполнилось лет четырнадцать, волосы распущены по спине, глаза как бриллианты, кожа персиковая… Боже, она была похожа на принцессу. На настоящую… принцессу.

Теперь Финнеган стоял у окна, немного покачиваясь и едва не расплескивая виски из стакана. Он наклонился вперед, к огню, поставил свой стакан на каминную доску и оставил там руку, как будто стакан был колышком, за который можно держаться. Я старался не дышать, ждал, когда он продолжит; холодная волна пробежала по моему телу. Я даже дрожал. Наконец, поскольку он продолжал молчать, погруженный в свои думы, я испугался, что наркотик отключит его прежде, чем он успеет что-то сказать, и заговорил:

— А ее сестра?

— Вы о чем?

— Сестра Сандры? Вы вспоминали, что видели Джона Говарда в первый раз с его двумя ангельскими девочками.

Финнеган посмотрел на меня удивленно, как будто я загадал ему загадку. Затем медленно покачал головой и осторожно снял стакан с виски с доски, поднес к губам, подержал несколько секунд, потом задумчиво посмотрел на него. Стакан будто бы зажил собственной жизнью, завораживающей Финнегана.

— Какая она была? — спросил я. — Сестра Сандры?

— Нет-нет. Нет. Мать Сандры.

— Мать Сандры? Вы сказали «две девочки», «две девочки Джона Говарда».

— Верно.

— Мать была одной из девочек?

— Ну да. Очень мило выглядела для своего возраста. В тот день я в первый раз увидел Говардов. И знаете, с того дня и до сегодняшнего дня нет ничего такого, чего бы я ради них не сделал…

Финнеган вернул стакан к физиономии, поднес к губам и опустошил, затем, спотыкаясь, отправился за добавкой. По дороге он рухнул в кресло, вяло помахал стаканом в направлении бутылки с виски на столике, затем водрузил его на подлокотник кресла, откуда тот свалился на пол. Голова Фенненгана завалилась на место, где только что стоял стакан.

Через несколько секунд он уже храпел, так что я мог приняться за то, ради чего пришел. На чердаке я обнаружил кучу старых дел и юридических книг. На первом этаже находились хозяйская спальня и две гостевые спальни, одна из которых, судя по всему, часто использовалась. По коллекции мужских журналов и полкам с учебниками по математике нетрудно было догадаться, что здесь останавливался Джонатан О'Коннор. Как и в его комнатах в Тринити, здесь на стене висел портрет Джона Говарда и фотография Медицинского центра Говарда. На сосновом письменном столе лежал ноутбук, и я подумал, не побывал ли он здесь сегодня. Но его ноутбук был серебристого цвета, этот же был белым. Я включил его и выяснил, что он принадлежит Эмили Говард. Тогда я вспомнил, что видел в ее комнате контуры компьютера на пыльном столе. Я посмотрел входящую почту и напал на электронный адрес, который узнал: maul@2ndphase.ie. Я открыл почту. Это было поздравление Эмили по поводу ее поступления в Тринити на медицинский факультет, и прислал его Деннис Финнеган.

Во второй гостевой спальне я увидел шкаф-витрину, своеобразный храм в честь сифилдского и ирландского регби, с фотографиями и газетными вырезками, школьными и клубными медалями самого Финнегана. Особое место было отведено Шейну Говарду и Ричарду О'Коннору. Имелось также несколько фотографий Дэвида Брэди, даже самого Финнегана, моложе, худее и не столь рыжего.

Я вошел в следующую дверь, чтобы осмотреть спальню Финнегана. Перерыл все шкафы и ящики. Там не нашлось ничего, кроме одежды, обуви и томов политических биографий. Я уже решил, что старался зря и все, что я надеялся найти, спрятано где-то в сейфе. Снова вернулся в храм регби. Под стеклянной витриной имелось два ящика, которые я сразу не заметил. Первый легко открылся и был полон всяких памятных мелочей вроде обрывков билетов на игры, начиная с шестидесятых и кончая семидесятыми, автографов Уильямса, Тони О'Рейлли и других великих регбистов прошлого, программок и значков. Второй ящик оказался заперт. Я поднялся на второй этаж, чтобы проверить, как там Финнеган. Он крепко спал. Я повернул его голову на бок на случай, если его начнет тошнить во сне, и двинулся в кухню на цокольном этаже, чтобы подыскать подходящий инструмент. Инструментов как таковых не нашлось. Я взял деревянный молоток и стальную точилку для ножей и отправился наверх, где с их помощью довольно бесцеремонно сломал замок и открыл ящик, иногда прерываясь, чтобы проверить, спит ли Финнеган.

Ящик был выстлан зеленым бархатом. На бархате покоились медали за регби. Я посмотрел на медали и сунул в карман одну, на обороте которой была гравировка с именем. Еще я взял серебряный именной браслет. Я задвинул ящик и постарался максимально уничтожить следы явного взлома. Затем взял ноутбук Эмили, спустился вниз и отнес молоток и точилку в кухню. На столе стоял набор ножей фирмы «Сабатье». Двух ножей не хватало. По дороге к машине я трогал пальцем медаль в моем кармане. На ее оборотной стороне гравировка: «Ричард О'Коннор». На браслете значилось: «Диабет, тип 1».

Глава 23

Это оказалось одно из старых кладбищ в горах, с разрушенной церковью, окруженное высокой гранитной стеной с аркой и запертой калиткой, к ней прикреплена табличка с именем и адресом кладбищенского сторожа. Можно назвать его старым деревенским кладбищем, если бы город не подступал к нему с обеих сторон, а через дорогу были выстроены новые бунгало. Ни в одном из домов не горел свет, не было света и на небе. Но увитая плющом стена выглядела старой и полуразрушенной и изобиловала достаточным количеством мест, куда можно поставить ногу или зацепиться рукой, так что я без особых хлопот перемахнул через нее и захваченным из машины фонариком осветил имена на надгробьях, обращая внимание на сравнительно новые. На неровной поверхности валялось множество старых камней и крестов, к тому же под ногами кто-то бегал — может, кролики или крысы. Вовсе не хотелось находиться здесь в два часа ночи, но все же стоило мне получить указания от Марты, как я понял, что должен поехать.

Участок Говардов находился в углу, в тени нескольких деревьев; на могиле самого Джона Говарда стоял большой кельтский крест из черного мрамора. Я предположил, что его жену похоронили в той же могиле, но имени ее на надгробье до сих пор не было. На другой могиле установили надгробье из белого мрамора, с золотыми буквами и фотографией в пластиковом футляре. На фото — девочка лет двенадцати с рыжеватыми светлыми волосами, большими голубыми глазами, немного неправильным прикусом и широкой улыбкой. В руках она держала голубого поросенка с одним ухом, ее фартук был из красно-зеленой шотландки. На камне было написано:

Мариан Говард

Род. 15 мая 1963 года

Умерла 2 ноября 1975 года

Покойся в мире

Я вспомнил, как Сандра сказала, что ее родители не спали в одной и той же спальне с той поры, как Ма… Она собиралась сказать «с той поры как Мариан умерла», но вовремя остановилась. Я подумал о Деннисе Финнегане, накушавшемся хорошего виски, и его мечте о Говардах, когда он вспоминал о своей первой встрече с Джоном Говардом и его двумя ангельскими девочками. Две ангельских девочки, из которых в живых осталась только одна.

Я вернулся к калитке в надежде, что мимо проедет машина или грузовик или пролетит самолет — все, что угодно, только бы отвлечься от этого места, — но вокруг виднелись только черные облака, стоял туман и холодная темная ночь. Я подумал, что так оно и должно быть, раз там лежит мертвый ребенок: от этого не скрыться, нет такой молитвы, чтобы облегчить боль. Затем я подумал, насколько мало мои собственные чувства значат во всем этом деле и как мало времени у меня осталось, если я хочу все закончить. Затем я вернулся к могиле и принялся за работу.

Футляр на фотографии казался новым, он совершенно определенно еще не подвергся влиянию стихий, как это должно было бы быть. И похоже, он был приклеен к камню клеем. Могилу недавно кто-то посещал — на земле остались следы. Они вели к могиле и напоминали следы от мотоциклетных ботинок. Были следы и поменьше, они могли принадлежать Эмили, и побольше — их мог оставить Джерри Далтон. И кто-то насыпал вокруг могилы ребенка красных ягод рябины.

В доме Джерри Далтона в Вудпарке горел свет, но даже если бы света не было, я бы все равно постучал в дверь. Я постучал так, как стучал бы судебный пристав, пришедший выселять жильцов, так, что и соседи могли проснуться. Из-за двери послышался голос Эмили Говард.

— Кто там? — спросила она.

— Эд Лоу. Пора поговорить.

Она открыла дверь, сказала «Привет» и прошла в дом. За дверью оказался крошечный холл, дверь справа вела в гостиную. Эмили села на пол в середине комнаты, подобрав под себя ноги, как только женщины умеют делать. На ней были ярко-синие джинсы и черный свитер; волосы теперь были черными, что делало кожу на ее лице еще более прозрачной; глаза были темными, как у панды, на ресницах толстый слой туши, кольца с кровавыми камнями сверкали в свете газового камина. Вокруг нее на полу были разложены старые альбомы с фотографиями и журналы, пахло пылью и старой бумагой, пожухлым и старинным. Пахло прошлым.

— Они перебрали все альбомы, выбросили все фотографии. Даже снимки ее в младенчестве. Правда, жуть берет? Это же хрен знает что!

— Ты говоришь о Мариан Говард?

— Да.

— Откуда взялась фотография на ее надгробье?

— А, это мы наклеили, — сказала Эмили, уставившись на меня серьезными карими глазами. Казалось, с той поры как я ее узнал, она постарела. Сейчас она выглядела молодой, но взрослой.

— Мы?

— Мы — это я и Джерри.

— Ты и Джерри. Так вы работаете вместе?

— Не знаю насчет «вместе». И насчет «работаете» тоже не знаю. Нам… ему стали присылать эти бумаги о его настоящих родителях, о его прошлом. И это пересекается со всякими делами в моей семье. Вот мы вроде сравниваем, что у кого есть. Пытаемся выяснить, кто потрудился все так запутать.

— Когда я в первый раз встретился с твоим отцом, он сказал, что ты была совершенно нормальным ребенком, а потом вдруг выкрасила волосы, бросила своего идеального бойфренда и пустилась во все тяжкие. Это потому, что ты встретила Далтона?

— Наверное. Джерри мне много что рассказал про мою семью — о том, как умирали люди, близкие к Говардам.

— Такие, как Одри О'Коннор, Стивен Кейси и Эйлин Кейси?

— Вы свою детективную работу проделали на славу, не так ли? Да, такие, люди, Тед. Но насчет того, что сказал мой отец, будто я была нормальной… С тринадцати лет я страдала булемией, с того же времени посещала психотерапевта; мой идеальный бойфренд оказался наркоманом, свихнувшимся на порно, и это меня заводило. Разве это нормально, мать твою? И знаете, что самое смешное? Мои родители даже не замечали. Не обращали внимания. Папа был слишком занят на работе или погружался в свое регби с этим жирным Деннисом и недоносками из Сифилда, а мамочка была зачарована собой любимой, своей угасающей внешностью, карьерой или угасающей карьерой, изменяла отцу с каждым подвернувшимся под руку мужчиной. Удивляюсь, как это отец заметил, что я исчезла. Наверняка, не получи он требование о выкупе, даже бы и не спохватился. — Она сказала все это безразличным тоном, без жалости к самой себе. Очевидно, она испугалась, что я могу так подумать, поэтому поспешно добавила: — Я не пытаюсь изобразить бедную богатую девочку, просто… что-то во всем этом неправильно. Ненормально, вопреки мнению моей тети, что я трахаю своего кузена; неправильно, что она устроила меня к психотерапевту и ничего не сказала моим родителям; неправильно, что я все это терпела. Даже если я была ребенком, но ведь я уже не ребенок. Но я никак не могла сделать с этим что-то самостоятельно. Джерри сказал, в чем проблема? Что-то не так с моей семьей? Что же делать? Ну если после шести лет терапии ответ не найден, возможно, нужно выяснить, где собака зарыта. И я сдвинулась с места, стала лучше себя чувствовать, в чем-то копаясь, наблюдая за Говардами, за отцом, за тетей Сандрой, даже за Джонни, пытаясь определить, в чем они мне врут, порой сами об этом не догадываясь. И бросила Дэвида Брэди, который был для меня вроде наркотика. И тут эти проклятые порнофильмы вернулись, чтобы преследовать меня. Господи.

Ее глаза наполнились слезами, по щекам потекли слезы. У меня в кармане нашелся чистый носовой платок. Я предложил его ей, и она вытерла глаза, размазав тушь. Посмотрела на черное пятно на платке и заставила себя рассмеяться.

— Могу поспорить, что сейчас я похожа на девчонку, которая впервые пришла на танцульки, обычно не красится и не знает, что плакать в макияже — последнее дело.

— Ты выглядишь нормально, — сказал я. — И никто не запрещает тебе плакать.

— Это что, такая философия, Тед?

— Я бы предпочел, чтобы ты не называла меня Тедом.

Она хихикнула, потом высморкалась, испачкав кончик носа черной тушью. Затем начала перебирать лежащие на полу альбомы, пока не нашла что искала.

— Посмотрите. Мне кажется, я уже близка к тому, чтобы понять, в чем дело. Сегодня Джерри получил фотографию Мариан Говард и газетную вырезку. Взгляните.

Она передала мне пожелтевшую от времени вырезку из газеты «Айриш индепендент», датированную 18 января 1976 года.

СМЕРТЬ РЕБЕНКА ДОКТОРА.

ТРАГИЧЕСКИЙ НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

При расследовании смерти путем утопления Мариан Говард (12), младшей дочери широко известного доктора Джона Говарда, выяснилось, что девочка отличалась озорным характером и своеобразным чувством юмора и часто возилась в большом пруду на заднем дворе семейного дома. Ее старшая сестра Сандра рассказала, что Мариан часто задерживала дыхание и пряталась в выемках пруда и разломах стенок под водой во всей одежде, чтобы она, ее брат и родители запаниковали и поверили, что она утонула. Такая у нее была любимая шутка. Очевидно, в данном случае она попала под какой-то камень, откуда не смогла выбраться, зацепившись одеждой. Вердикт: смерть в результате несчастного случая.

— Потрясающе, верно? Какую только лапшу ты можешь вешать на уши, если ты знаменитый и богатый врач.

— Ты думаешь, они просто согласились с тем, что рассказала им семья, и замяли дело?

— Это же был ноябрь, Тед. В смысле это в любом случае чушь собачья — в этом пруду воды максимум три фута, так что как можно застрять там в двенадцать лет, невозможно себе представить. Но положим, все так, и ты не умеешь плавать, и у тебя страсть какое озорное чувство юмора, да поможет нам Господь, так ты можешь выкинуть такую штуку в июле или августе, но ведь не в ноябре? Ведь кто в это время взглянет на пруд, кто вообще выйдет в этот гребаный сад в ноябре? Холодно ведь, черт возьми. Идиотизм.

— Тогда что случилось?

— Откуда я знаю? Но послушайте, случилось такое, ребенок утонул. Моя тетя. Как вышло, что отец никогда ничего мне об этом не рассказывал? Почему Сандра никогда ничего не говорила Джонни? В смысле это случилось тридцать лет назад, разумеется, все были расстроены, но ведь пора уже было пережить, так? Вот только они не пережили. Интересно почему?

— Откуда ты взяла все эти альбомы с фотографиями?

— Мне их оставила бабушка Говард. Здесь есть и блокноты тоже. Кое-что писала она, кое-что писали дети. Еще одно: когда бабушка Говард умерла, ее кремировали. Я сначала ничего такого не подумала, но ведь было бы куда логичней похоронить ее рядом с дедушкой. Но если бы мы стали ходить на могилу, мы бы узнали о Мариан.

— Ты принесла их из Рябинового дома?

Эмили кивнула.

— В то утро, когда пришли полицейские и начали задавать мне вопросы насчет мамы и Дэвида. Они и с Сандрой разговаривали. Тут появился Дэвид Мануэль, и Сандра решила, что уже можно отправиться в клинику и командовать там людьми. Ее любимое занятие. И я немного поговорила с Дэвидом, а потом он ушел.

— Что ты рассказала Дэвиду Мануэлю?

— Не много. Не в тот раз. Я потом опять с ним разговаривала. А потом я поругалась со своим кузеном, потому что он считал, что я не должна была говорить с Дэвидом, а я настаивала, чтобы и он с ним поговорил. Я сказала, что самое время рассказать обо всем правду. Но Джонни… Бог ты мой, он ведь настоящий Говард — он хочет, чтобы все было шито-крыто. И… еще кое-что.

— Что еще?

— Он хотел заняться со мной сексом. Он всегда хочет потрахаться со мной. А я не делала этого давным-давно, если не считать эти гребаные порнофильмы. Это все Дэвид Брэди придумал — ему хотелось меня унизить, отомстить за то, что я его бросила. И я подумала: кто знает, может, это все же лучше, чем совсем незнакомый мужик. Видите, я снова стала нормальной. Ну, он в ярости выскочил из дома в этом своем длинном пальто. Я всегда его дразнила — он походил в нем на тех уродов, которые стреляют в школах.

— Джонатан сказал, что в тот день вы с ним переспали в доме в Ханипарке.

— Он так сказал? Каким образом? Его там вообще не было, черт возьми.

— Что? И где же он был?

— Он ушел утром и вернулся незадолго до того, как появились вы. И он скверно выглядел.

— Он сказал то же самое про тебя. И что когда ты вернулась, ты приняла душ и переоделась.

Эмили смотрела не меня, вытаращив глаза.

— Бог мой! Он пытался подставить меня.

— Так он принял душ и переоделся, после того как вернулся?

Она кивнула, и на ее глазах снова показались слезы.

— Почему ему хотелось, чтобы люди думали, что я кого-то убила?

— Может быть, он боялся, что я подумаю, что убил он. Ты выходила из дома в Ханипарке?

— Ненадолго. Я ходила, чтобы встретиться с Джерри в гостинице «Вудпарк» — у его группы там должна была быть репетиция, — но я не смогла его найти.

— В какое время это приблизительно было?

— Около полудня. Я выпила там чашку кофе, вернулась около двух. Джонни все еще не было.

— Хорошо. Вернемся к вчерашнему дню. После того, как вы поссорились с Джонни.

— Он выскочил из дома. Я осталась одна. Сандра дала прислуге выходной. Тогда я пошла к старому дому. Бродила повсюду, все искала… ну, вдруг увижу, что что-нибудь не так.

— И ты все это нашла? — спросил я, показывая на фотографии.

— Вряд ли Сандра хотела, чтобы я их увидела. Вот я и решила забрать их, пока никого не было. Еще я побывала в той комнате… в спальне девочки со Спящей красавицей на обоях…

— Я тоже там побывал.

— И видела модель Рябинового дома для кукол.

— Ты под крышу заглядывала?

Она кивнула и проглотила комок в горле.

— Я подумала, что это была комната Сандры. Решила, вот оно, я наконец все нашла. Тетя Сандру изнасиловал мой дедушка… вот что случилось. Я вернулась в свою комнату в бунгало, принесла все эти альбомы, но не знала, что дальше делать. Я хочу сказать, говорить отцу было бесполезно, он не выносил, когда говорили что-то плохое о Сандре или дедушке.

— И как ты поступила?

— Я собрала все альбомы и газеты, вызвала такси и убралась оттуда. Приехала прямо сюда, Джерри впустил меня. Я еще не успела ничего ему рассказать, как он показал мне фотографию Мариан и газетную вырезку. И все сошлось: эта комната, содержащаяся в таком виде, будто девочка еще жива, но застыла в двенадцатилетнем возрасте. И мы решили, что должны сходить на кладбище…

— Откуда вы узнали, где это?

— Было написано на обороте фотографии. Мы решили поехать туда и приклеить фотографию на надгробье, если там таковое имеется, а потом… не знаю, что мы собирались делать потом. Мы были слишком расстроены; я, во всяком случае. Двенадцать лет. Бог мой.

— Кому-нибудь рассказывала?

— Я позвонила Дэвиду Мануэлю… и Джонатану. Считала, он имеет право знать. Он совсем взбесился. Сказал, что я не должна никому говорить, что это семейное дело и все должно оставаться в семье.

— Ты призналась, что уже рассказала Дэвиду Мануэлю?

— Да. А что?

Я вспомнил, как умер Мануэль, и прикинул, кто мог быть в этом виноват, и решил, что Эмили пока этого знать не стоит.

— Да так. А в записях есть что-нибудь интересное?

— Я только начала просматривать. Рассказы о праздниках, вечера бриджа, семейные сборы вокруг пианино — все в этом роде. Иногда записи позволяли делать детям. Вот что написала Сандра:

Ездила с папой на матч Сифилда против Олд-Уэсли. Сифилд выиграл со счетом 24:16. Папа купил мне шоколадку и пакет карамели. Сказал, что очень отличился Рок О'Коннор. В моем новом пальто с меховой опушкой и помпонами мне было тепло.

— Это было в 1968 году; ей было лет восемь или девять.

— Обычная девочка, — заметил я.

Мы не смотрели друг на друга и держали свои мысли при себе: она не была обычной маленькой девочкой, а если и была, то быть такой ей оставалось недолго. Я дал Эмили свою визитку.

— Мне пора. Если попадется что-нибудь и ты решишь, что я должен об этом знать, позвони. Есть еще один человек, с которым тебе полезно было бы поговорить, — Марта О'Коннор. Ты знаешь, кто это?

Эмили улыбнулась:

— Сводная сестра Джонни? Журналистка? Я знаю, кто она такая, но никогда с ней не встречалась.

— Если не сумеешь дозвониться до меня, свяжись с ней. Она девушка разговорчивая.

— Вы хотите сказать, болтливая?

— В хорошем смысле.

Я оставил Эмили сидящей на полу и разглядывающей страничку в одном из дневников Мэри Говард. Я направился к двери, но вернулся.

— Еще кое-что: второй кукольный домик, тот, что в твоей спальне в Бельвью, — он всегда был у тебя?

— Нет. Нет, это тоже бабушка Говард мне оставила. Если честно, я едва на него взглянула.

— Там у порога рассыпаны рябиновые ягоды. Это ты их оставила, и на могиле Мариан тоже?

Она кивнула.

— Они вроде должны отгонять злых духов. Так считается.

— Пока не слишком срабатывало, верно?

Эмили потерла кольца на своих пальцах.

— Мы живем в надежде. Мы живем в надежде.

Глава 24

Пэт Трейси жил в маленьком террасном доме, выходящем на улицу, недалеко от бара «Якорь». В своей записке Марта О'Коннор уверила меня, что он поздно ложится спать, и точно: когда я туда приехал, в доме горел свет. Я представился через отверстие почтового ящика. Он открыл дверь и оглядел меня с ног до головы. Мы сразу узнали друг друга; по крайней мере я его узнал: он был завсегдатаем «Якоря», где консультировал сотрудников газеты по поводу приливов и отливов, неожиданных изменений в расписании паромов, штормовых предупреждений или относительно того, какой вред рыбной промышленности могли нанести новые правила рыболовства, установленные Европейским союзом. Молчаливый Джон звал его капитаном, но я думаю, так он над ним подсмеивался. У него были глубокие морщины и вставные зубы, не самым лучшим образом подогнанные, поэтому он постоянно двигал их языком по деснам; на голове плоская кепочка, засаленная до блеска. Я сел за маленький, видавший виды пластиковый столик, и он церемонно налил остатки «Гиннесса» в небольшой стакан, добытый где-то в своей ужасной кухне. Мне пива не хотелось, тем более из такого стакана, но нельзя же так реагировать на гостеприимство хозяина. Рядом с ним на столе лежала открытая потрепанная книжка «Потопи Бисмарка!». В плетеной корзинке свернулся светлый терьер; в доме пахло заплесневелым хлебом и псиной.

— Я проработал на пирсе большую часть своей жизни, — возвестил Пэт. — Ночным сторожем у импортеров угля, яхт-клубов, ловцов лобстеров, ремонтников, продавцов навесных моторов, сторожил корабли, поставленные на ремонт. Глаза и уши. Вот за что они мне платили, сынок, за мои глаза и уши.

— Я хотел спросить вас о женщине, Эйлин Харви. Ее также знали как Эйлин Кейси или Эйлин Далтон.

— У нее было несколько псевдонимов, ты это хочешь сказать?

Он произнес «псе-до-намов».

— Вроде того. Вы были главным — по сути, единственным — свидетелем ее исчезновения.

— Да? — удивился он. — В самом деле? — Голос стал многозначительным, скептическим, как будто он хотел предупредить меня, что он не из тех, кого можно легко разговорить. — Неужели? — добавил он, делая особое ударение на этом слове, напомнив мне прокурора из плохого телевизионного фильма.

— В самом деле. Если верить вам, она сложила одежду в стопку, оставила ее на пирсе и бросилась в воду, а вы позвонили спасателям и кому-то там еще, но ее так и не нашли и на этом успокоились.

— Оттуда вы все это знаете, мистер Лоу?

— Об этом писали в газетах и по телевизору говорили. Да и вы всем рассказывали.

Пэт уселся поудобнее, зафиксировал свою челюсть и задумался над моими словами.

— Ну и что? — спросил он, как будто швырнул мне перчатку через весь зал суда.

— Мне стало интересно, сколько заплатила вам эта дама. Говорят, она была хороша собой. На что она ссылалась? Что ее избил дружок?

Он несколько секунд смотрел на меня, потом отвернулся, затем посмотрел снова. Мне даже показалось, что он не может вспомнить, кто я такой, но тут мне пришло в голову, что каждый раз, когда я бывал в «Якоре», он обязательно присутствовал. Такой прием алкоголя в течение многих лет вполне мог привести к провалам в памяти. Но тут выяснилось, что его поведение было частью рекламной стратегии.

— Дело не в том, — начал он и помолчал — скорее всего ради драматического эффекта. Пауза затянулась настолько, что стало уже казаться, что он забыл, в чем же состояло дело. Даже старый терьер зевнул во сне. Внезапно Пэт оглушительно крикнул: — Нет! Дело не в том!

Я подумал, не придется ли мне вернуться к началу и объяснить все снова, когда совсем другим голосом, куда более мягким, гибким и хитрым, как будто сам Пэт уснул, а другой человек, его близнец, появился из соседней комнаты, он сказал:

— Дело не в том, видел я ее или нет и сколько она заплатила. Дело в том, что вы ее почему-то ищете, и любопытно, сколько вы за это готовы заплатить.

Мне уже было не до смеха, когда он изложил все открытым текстом. Как часто со мной бывает, я не сумел найти ничего лучшего, как сказать правду.

— Я думаю, она смогла бы помочь мне узнать, почему умерла двенадцатилетняя девочка. Я также хотел бы соединить ее с давно потерянным сыном.

То была чистая правда, но Пэт Трейси воспринял ее как мелодраму. Его глаза загорелись, он ритмично покачался на стуле и снова поставил на место свою вставную челюсть.

Я вытащил банкноту в десять евро и положил на стол. Он взглянул на нее, потом отвернулся от меня градусов на сорок пять, взял «Потопи Бисмарка!», поднес книгу одной рукой к носу и принялся за чтение. Впечатление от этого телодвижения слегка смазалось тем, что книгу он держал вверх ногами. Я добавил к десятке еще двадцать, на которые он взглянул более благосклонно, но все равно вернулся к «чтению». Я решил применить свою собственную стратегию. Смахнул обе банкноты, встал и направился к окну, изобразив глубокое негодование. В стекле я видел его отражение. Он таращился на стол, как будто деньги были все еще там, но их каким-то образом поглотил стол. Я медленно и демонстративно повернулся, подошел к столу и шмякнул на стол полтинник, придерживая пальцами половину банкноты. Он взглянул на деньги, попытался взять, посмотрел на меня и кивнул. Я убрал руку, он быстро сунул деньги в карман, а я снова сел. Пэт осторожно огляделся, затем наклонился ко мне.

— Она действительно была хороша, — сказал он. — Сказала, что ее обидел папашка. Хотел выдать замуж за какого-то старика, чтобы воспользоваться землей, которой тот владел. Но она была влюблена в молодого парня и, поскольку отец не давал согласия на брак, решила сбежать. И самое главное — никогда больше не встречаться со своим отцом.

— Немного сурово в отношении папашки, — заметил я.

— А он бил ее до синяков, — возразил он. — И кое-что еще. — Пэт снова оглянулся, затем наклонился и сказал: — Я поверил в двадцать фунтов. Двадцать лет назад двадцать фунтов были двадцатью фунтами.

— И что еще вы помните?

— О ней? Ничего. Она принесла одежду, оставила ее кучкой, отдала мне деньги и уехала со своим дружком на его мотоцикле.

— Вы дружка видели?

— Почти не видел. На нем был такой защитный шлем, ну, знаете, из тех, которые закрывают все лицо.

Я встал, чтобы уйти. Я практически был уверен, что знаю, кем был тот дружок. Последнее, что сказал Трейси, подтвердило мою догадку.

— Но я могу сказать, какой модели был мотоцикл. «Норман коммандо». Британская модель. Надо признаться, эти бриты умели делать эти долбаные мотоциклы.

Я оставил машину в конце пирса. Когда шел к ней, я проверил свой мобильный на предмет входящих звонков: создавалось впечатление, что, для того чтобы заставить людей звонить вам в любое время дня и ночи, следовало выключить телефон. Пять минут назад звонил Дейв Доннелли. Я сразу же перезвонил ему.

— Дейв, что-то ты засиделся допоздна.

— Полагал, ты забеспокоишься.

— С чего бы это?

— Что мы еще добудем пленку из комплекса «Вид на море» на время убийства Дэвида Брэди.

— Добыли?

— Обязательно. Есть камера на другой стороне улицы.

— И какое это имеет отношение ко мне? Мне что, уже пора искать адвоката?

— Не помешало бы. К сожалению, там только твоя спина, как и на внутренней камере.

— Или спина человека моего роста в таком же черном пальто.

— Твою мать, ты не слишком умничай, Эд.

Рано или поздно, но Дейв всегда напоминал мне, кто правит бал. Я ничуть не сомневался, что у него может кончиться терпение; и оно обязательно кончится, если я не поостерегусь. Но все так складывалось, что мне было глубоко наплевать.

— Зато у нас есть дивные кадры с Шейном Говардом. Как он в ярости врывается туда.

— Да?

— Но еще до него там есть три молодых парня: одного мы не опознали — в длинном черном пальто и черной бейсболке; двух мы знаем: Даррен и Уэйн Рейлли. Ты их знаешь?

— Я знаю, кто они такие.

«И где они сейчас и как умерли».

— Не знаю, каким образом они обошли камеру в вестибюле, — может быть, поднялись по пожарной лестнице. Короче, у нас прекрасные отпечатки пальцев по всей квартире и на ноже. Припоминаешь нож, Эд?

— Кухонный нож «Сабатье»? Я не должен ничего знать насчет ножа, Дейв.

— Ты гребаный клоун, ты это знаешь? Остерегись, как бы тебе не пришлось смеяться последним.

— А мотив? Не сошлись в цене на кокаин?

— Вроде того. Брэди был у них крупным клиентом. Его друзья говорят, он всегда спорил, когда приходилось им платить. Они еще говорят, что отец у Брэди человек состоятельный; отсюда шикарная квартира. Но он пригрозил перестать давать ему деньги, если Брэди не станет играть лучше. Старик считал, что сынок уж очень любил повеселиться.

— Так где вы теперь? В Вудпарке, ждете, когда Рейлли вернутся домой?

— Мы на перекрестке. Решил, что тебе лучше знать, хотя черт знает почему. Слушай, на двусторонней дороге в последнее время информация двигалась только в одном направлении. Ты меня ничем не порадуешь?

Как насчет двух трупов Рейлли, Шона Муна, орудия убийства и Брока Тейлора? Как насчет убийцы Одри О'Коннор, Стивена Кейси и доктора Рока? Как насчет загадки мертвой девочки, о которой все хотят забыть, и самоубийстве, никогда не имевшем места? Почему отец, изнасиловавший по меньшей мере одну дочь, восхваляется всеми? И какое отношение ко всему этому имеет охваченный пламенем человек, упавший на землю? Как насчет того, чтобы ты делал свою работу, Дейв, а я бы сидел на заднице и ждал, когда полицейские эксперты придут и предъявят мне совпадающие с моими отпечатки?

Я посмотрел на темное пятно залива и вдохнул глоток влажного воздуха, едва не задохнувшись.

— У Джонатана О'Коннора есть черная бейсболка. И длинное черное пальто.

— У меня тоже. И что?

Мне хотелось отдать ему Рейлли, но я еще не закончил с Броком Тейлором. И мне нельзя было впутывать в это Аниту и Марию Венклова — в противном случае их тут же вышлют из страны.

— У меня еще звонок, Дейв. Я тебе перезвоню.

Я отключился раньше, чем Дейв кончил ругаться. Следующий звонок был от Томми. Сначала я не мог ничего разобрать — так тихо он говорил. Я уже было решил, что он взялся за старое и напился или употребил всю свою аптечку.

— Я не могу разобрать ни слова из того, что ты говоришь, Томми.

Тут он сказал все четко.

— Шон Мун в твоем доме.

Кварри-Филдс находился в пяти минутах езды от пирса, я доехал за три. И я не вдумался как следует в то, что делаю. Наверное, мне следовало выждать. Но в три ночи проще поддаться порыву, чем думать головой. Я припарковался через дорогу на небольшом расстоянии от серого «БМВ», которого раньше не видел, и рванул через дорогу, положив руку на «ЗИГ» в кармане пиджака. У моего дома стояла еще одна машина, горел свет над входом, и дверь была распахнута настежь. Я вытащил пистолет и вломился в калитку, но тут же получил удар по правой стороне головы. Я споткнулся, «ЗИГ» полетел на землю. Мне удалось встать на ноги, но я едва не упал снова от удара по голове. Как мне показалось, бейсбольной битой. Наверное, я выглядел довольно комично, пытаясь встать и крутясь как новорожденный жеребенок, но у парня с битой не было чувства юмора: он поднял биту и, когда я закрыл голову руками и раздвинул ноги, чтобы крепче стоять, ударил меня по яйцам, причем так сильно, что я решил, будто умираю, и очень на это надеялся. Я упал на руки и колени, меня вырвало, из глаз потекли слезы, и тут я почувствовал тупую боль в затылке и провалился в темный красный омут.

Во сне я видел стройную брюнетку в узкой черной юбке и черной шелковой блузке, с волосами, поднятыми наверх и свисающими сзади, красивыми ногами в черных чулках, бродившую по комнате с высокими окнами, белыми стенами, белой мебелью, белым ковром; все абсолютно белое, на фоне которого она, казалось, колыхалась, как темная тень. Она постоянно что-то делала: закрывала жалюзи, зажигала сигарету, переставляла белые безделушки на белой каминной доске и поправляла макияж перед зеркалом над ней. Когда растущая боль в паху и голове доказала мне, что это не сон, движения брюнетки стали более беспокойными и суетливыми. Закончив очередное действие, она садилась на длинный белый диван напротив меня и затягивалась сигаретой. Иногда ей приходилось снова прикуривать ее. Моя голова лежала на левом плече, я мог смотреть обоими глазами, но мне чудилось, что на голове у меня лежит тяжелый груз. Я пришел к выводу, что это часы, какие-то старые антикварные часы, тяжелые, возможно, сделанные из свинца. А часы из свинца делают? Я слышал их тиканье в голове, напоминающее ритм движения дизельного локомотива, слышал их удары в своей груди, чувствовал, что лоб покрыт потом, а на языке соленый вкус металла. Я поднял голову, и боль в животе скользнула вниз, к яйцам, и я забыл, что меня тошнит, потому что решил, что умираю. Я мог видеть белые часы в центре каминной доски. Почему-то они вселили в меня уверенность. Я мог видеть лодыжки брюнетки, но у меня не было сил поднять глаза и увидеть ее целиком. Приступ тошноты подкатил к горлу, я открыл рот, но комок повернулся и ринулся вниз, к яйцам. На коленях у меня лежала белая пластмассовая посудина, в каких возят салат на пикник, и кусок чего-то белого величиной с мозг человека был засунут между моих ног. Это был пакет льда, завернутый в мягкий пластик. Через какое-то время боль поутихла настолько, что я рискнул поднять голову.

— Сможете что-нибудь удержать в себе? — спросила брюнетка. У нее был мягкий дублинский акцент. В руке она держала пузырек с таблетками.

— Что это? — спросил я — вернее, попытался спросить. Голос прозвучал как треск горящих дров.

— Понстан, — ответила она. — Поможет.

— Морфию! — рявкнул я.

— Доверьтесь мне, я медсестра, — пояснила она. — Морфий понадобился бы, если бы он отрезал вам яйца.

Я был привязан к стулу с прямой спинкой. Не знаю, белому или нет. Вообще-то мне было наплевать, но, видно, не совсем, раз такая мысль пришла в голову. Брюнетка стояла передо мной с таблетками и стаканом воды; я отпил глоток, чтобы смочить рот и горло, затем она положила таблетки мне на язык, одну за другой, и я запил их остатком воды. В животе снова что-то задвигалось и поднялось, по лицу потек пот. Правая часть моего лица ощущалась как кусок вареного мяса, прикрепленного к мозгу колючей проволокой и ржавыми гвоздями. От боли по моим щекам текли слезы. Брюнетка вышла из комнаты и вернулась с мокрой салфеткой. Она села на диван рядом с моим стулом, вытерла мне лоб и щеки и осторожно приложила салфетку к правой стороне лица.

Ей, вероятно, было лет пятьдесят пять, но выглядела она хорошо — вполне можно было дать не более сорока пяти. Наверное, ей хотелось выглядеть на сорок, и ей это почти удалось. Лицо ее имело жемчужный оттенок, свойственный сегодня богатым женщинам, карие глаза и естественный смуглый цвет лица говорили о том, что она не слишком нуждается в макияже; блузка с плечиками и прическа делали ее похожей на женщину сороковых годов.

Она бросила салфетку в пластиковую посудину и унесла куда-то, затем вернулась и снова села напротив меня и закурила новую сигарету.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо, Эйлин… Далтон? Или правильнее будет Тейлор?

Она показалась мне довольной и обеспокоенной одновременно, как будто наконец исполнилось ее желание, но она инстинктивно поняла, что жить с этим исполненным желанием будет труднее, чем просто желать.

— Тейлор, — сказала она. — Эйлин Тейлор.

— Но ведь Брока звали Далтон, когда вы поженились. Он что, поменял имя?

— Давайте не будем говорить о Брайане.

— К сожалению, не получится, Эйлин. Но не стоит нам болтать без него и его душевного друга Шона Муна. Как вы думаете, я бы мог выпить виски?

Она удивленно подняла брови.

— Не рекомендуется, Эд Лоу. Не в вашем состоянии.

— Вам мое имя назвал святой отец Мэсси?

— Он рассказал, что вы что-то вынюхиваете.

— Значит, вы поддерживаете отношения. Он ведь в курсе вашего псевдоисчезновения, так?

— Он узнал позже. Я написала ему письмо немного погодя. Просила прощения.

— И получили его.

— Он был очень добр ко мне. Немногие священники тех времен были способны на сочувствие.

— Объясните мне кое-что. Вы оставили ребенка на паперти церкви. Святой отец Мэсси отдал его Говардам, которые нашли ему приемных родителей. Все было шито-крыто. Как так вышло? Ведь шел 1986 год, большой город. Он был священником, у него должны были быть… юридические обязательства.

Эйлин Тейлор встала и отошла к окну, снова превратившись в суетливую тень. Оттуда она взглянула на меня с жалостью и осуждением, как будто я невероятно наивный идиот, а она дура, что тратит на меня время. У меня было ощущение, что таким взглядом она пользовалась и раньше.

— Думала, вы знаете почему.

— Думаю, что знаю. Не потому ли, что вы каким-то образом признались святому отцу Мэсси…

— Я оставила конверт вместе с ребенком.

— И написали, кто отец этого младенца.

— Правильно. Короче, вы знаете.

— Думаю, что знаю. Но хотелось бы услышать.

Она посмотрела в темное стекло на свое отражение. Она дрожала. Когда она повернулась, ей пришлось придержаться за ручку жалюзи, чтобы не упасть.

— Ладно, — произнесла она, задыхаясь от волнения, как будто в этих словах таилась вся ее боль и многолетняя тоска по сыну. — Ладно. Отцом Джерри Далтона был доктор Джон Говард.

Глава 25

В каждом деле бывает момент, когда вдруг забрезжит конец. Дело не в том, что вы уже нашли ответы на все вопросы, но вам уже ясен ход событий. Такое часто случается, когда вы далеко не в лучшем виде, когда перед вами только тьма. Таким моментом стала для меня та минута, когда Эйлин Далтон сказала, что отцом ее ребенка был Джон Говард. Казалось, энергия в комнате распалась на две части, чтобы снова слиться, но уже в новой конфигурации. Я все еще был привязан к стулу в доме Брока Тейлора на Фитцуильям-сквер, но чувствовал себя так, будто у меня на руках не то чтобы выигрышная, но хотя бы сносная карта. Если Эйлин Тейлор снабжала сына информацией относительно семьи Говард, можно было надеяться, что она хочет, чтобы что-то случилось, и это помогло бы ей избавиться от Брока Тейлора и пойти своим путем. Возможно, в этом ей следовало помочь.

Послышался стук в дверь, и Эйлин вышла из комнаты. Когда она вернулась, то оглядела меня с ног до головы, нервно улыбнулась, подошла к буфету, на что-то нажала, и дверца распахнулась.

— Что вы пьете? — спросила она.

— «Джеймисон», — ответил я. — Две трети виски и треть воды.

— Я сделаю пополам. Вам не стоит торопиться.

Она налила виски и себе, подошла и села рядом, держа оба стакана.

— Кто приходил? — спросил я.

— Один из… охранников Брайана. Проверял, все ли в порядке.

— Ну и как?

— Выпейте, тогда посмотрим.

Она поднесла стакан к моим губам, и я выпил половину. Она чокнулась моим стаканом со своим, сказала «Будем здоровы!» и выпила.

— Как долго вы живете с Броком?

— Я же сказала, что не хочу о нем говорить.

— А он посылает парня, чтобы проверить, как вы тут.

— Чтобы проверить, как тут вы.

— Как вы думаете, что он собирается со мной сделать?

— Хочет убедиться, что вы основательно напуганы и не будете больше совать нос в его дела.

— И вы полагаете, что это все?

— Возможно, Брайан в свое время и ограбил несколько банков и фургонов инкассаторов, но он утряс все эти дела с бюро по криминальным доходам и больше ничем таким не занимается. И никто никогда не говорил, что он кого-то убивал. Никто и никогда.

Это повторение, казалось, подорвало ее святую веру в невиновность Тейлора. Она взяла пепельницу и поставила рядом с собой. Достала сигарету, я тоже попросил закурить. Когда она поднесла огонь к моей сигарете, рука у нее дрожала.

— Вы очень напуганы. В чем дело?

Она выпила еще глоток виски.

— Я почти двадцать лет жила в Лондоне. Работала в больнице Святого Томаса. Я бы не вернулась, если бы не думала, что Брайан встал на правильный путь. Не делайте из него своего рода гангстера.

— Вы Шона Муна знаете?

Эйлин поморщилась.

— Ему иногда приходится иметь дело с людьми из своего прошлого, которые не понимают, кем он стал…

— Сегодня Шон Мун убил двух бандитов из Вудпарка, братьев Рейлли. Брайан сидел в машине и наблюдал.

— Не верю.

— Я видел все собственными глазами. После этого они посадили в «бентли» женщину из Литвы по имени Мария Венклова и привезли сюда. Мун держал ее насильно, заставлял заниматься проституцией. Полагаю, это называется изнасилованием.

Эйлин качала головой.

— Я отнял ее у них и разрешил ей и сестре пожить в моем доме. Но они ворвались туда и забрали их, а когда я попытался их остановить, они напали на меня. Вы видели сестер Венклова сегодня? На чем меня сюда привезли?

— Я не видела… никого… Я не видела, как вас привезли. Я была наверху, Брайан пришел и сказал…

Она с трудом составляла предложения — видимо, мысли ее путались.

— Что он вам сказал? Или вы уже привыкли к тому, что вам приходится, как бы это сказать, развлекать деловых клиентов вашего мужа, избитых до потери сознания и привязанных к стулу?

— Мы знаем, что вы работаете на Говардов. Он решил, что может что-нибудь от вас узнать. Сказал, что вы очень упирались, вот Мун и призвал вас к порядку.

— Меня, случайно, не подставил Томми Оуэнс?

— Я понятия не имею, кто такой Томми Оуэнс, лапочка.

Она искоса взглянула на меня, взяла окурок у меня изо рта и положила в пепельницу. Затем стряхнула пепел с моей рубашки.

— И он ничего не говорил ни о каких девушках, — добавила она тоном, в котором звучала надежда.

Я кивнул — мол, ясное дело.

— Что вы с Броком надеялись узнать у меня? Зачем Брок все скупает в Вудпарке? Например, купил тот старый дом, где вы когда-то жили, верно?

— Ему не нужно было его покупать. Он и так принадлежал ему и мне, хотя, разумеется, я ведь была мертва. Брайан через семь лет объявил меня юридически мертвой.

— Но ведь уже не мертвая, так? Вы снова возвращаетесь в жизнь, полностью. Намекаете своему сыну Джерри насчет Говардов, сыну, который никогда вас не видел. Чего вы хотите, Эйлин? Денег? Вы вроде тут неплохо устроились, на Фитцуильям-сквер, вас не переплюнешь. Так в чем дело?

— Дело не в деньгах. Я хочу, чтобы все узнали правду о моем сыне Стивене, — сказала она. — Я хочу, чтобы Говарды публично признались в том, что сделали.

— Что же они такое сделали? Почему бы вам не сказать мне, что сделали Говарды? Джон Говард изнасиловал вас?

Все осветительные приборы в комнате контролировались с панели у двери. Эйлин встала, перешла через комнату и убавила свет, затем темной тенью остановилась между двумя окнами и закурила новую сигарету. Желтый свет с улицы смешивался со слабым молочным светом в комнате. Я вспомнил Ханипарк, как он выглядел в ноябре, тающий снег, смешанный с грязью. Эйлин смотрела вниз, на улицу, и наконец заговорила: голосом, какого я еще от нее не слышал, — высоким, чистым, девчачьим, казалось, доносившимся издалека, из прошлого, из того времени, когда случилось все то, о чем она начала рассказывать.

— Мы жили в одном из коттеджей вдоль дороги, ведущей из Рябинового дома, где мой отец работал садовником. Мне кажется, в свое время эти коттеджи сдавались в аренду, и Говарды вели себя так, будто это все продолжалось — подарки на Рождество, покровительственный тон, ну вы понимаете. В семнадцать лет я попала в беду — местный парень, настоящий гребаный придурок, и я, такая же идиотка. Мои родители были в ярости, стали придумывать, как мне спрятать ребенка, затем сделать вид, что его родила моя мать, чтобы она могла его вырастить. Или же меня следовало отправить в дом для незамужних матерей, и тогда ребенка отняли бы у меня и отдали в хорошую семью. Так вышло, что я заболела, у меня поднялась температура, родители испугались, и мой отец побежал в Рябиновый дом. Пришел доктор Говард и обнаружил, что я беременна. На следующий день миссис Говард сделала моим родителям предложение: если я поступлю в услужение в Рябиновый дом, то смогу спокойно родить вдалеке от чужих глаз, в родильном центре Говарда, ни больше ни меньше, и смогу воспитывать ребенка, пока работаю в доме. У меня будет своя собственная комната, и Говарды за все заплатят.

— Когда это было?

— В шестьдесят девятом. Нет, в семидесятом.

— Значит, вы старше Сандры.

— О да. Предполагалось, что я буду присматривать за детьми. Сандре тогда было десять, а маленькой Мариан шесть.

— Очень щедрое предложение со стороны Говардов.

— Так подумали мои родители. Наверное, и я тоже. Или, скорее, я обрадовалась, что меня не ушлют ни в какой дом, где будет полно монахинь. Но мне не хотелось провести свою жизнь в прислугах. Я мечтала о курсах секретарш, хотела переехать в город, начать работать. Но с ребенком на руках об этом мечтать было бесполезно. Итак, я перебралась в Рябиновый дом и родила там сына, Стивена.

— Его отца звали Кейси?

— Нет, это я сама придумала. А также и то, что отец ребенка умер. Могла же я быть вдовой в восемнадцать лет? Я посоветовалась с миссис Говард, и она меня поддержала. Тогда мы вписали это имя в свидетельство о рождении. Кажется, Ноуэл. Ноуэл Кейси. С той поры я стала Кейси для детей. Так вышло, что Стивен вырос в Рябиновом доме. Он ходил в местную начальную школу, но он был умницей, и Джон Говард заплатил за его обучение в Каслхилле. Мои родители устранились, как будто Стивен был внуком Говардов, а не их. Я тоже не возражала.

— Как реагировали дети Джона Говарда?

— Сначала очень хорошо. Для Сандры я стала вроде старшей сестры. Шейн был проказником — всегда носился по дому, — а маленькая Мариан была такой прелестной, просто изумительной. Настоящей маленькой принцессой. И они любили играть со Стивеном. Затем, когда ему исполнилось два или три года, все изменилось.

— Каким образом?

— Весьма драматично. Однажды утром ко мне зашла Мэри Говард и сказала, что, по ее мнению, мне следует жить самостоятельно, что они нашли мне маленький дом, где я смогу поселиться, а к ним приходить на день.

— Почему она так поступила? Боялась, что ее муж слишком к вам привяжется? Он приставал к вам?

— Тогда нет. Он был настоящим джентльменом. Нет, я тогда решила, что Мэри заботилась обо мне, считала, что мне необходима независимость. Коттедж находился в Вудпарке — оттуда автобусом можно было доехать до Рябинового дома. Простой район, но мне нравилось иметь собственную входную дверь. Вообще-то, как мне казалось, ревновала тогда ко всем, кто имел какое-то отношение к ее отцу, Сандра. Ей тогда стукнуло двенадцать-тринадцать, подростковые закидоны, но она была настроена против меня. Она весьма тонко, но ясно давала мне понять, что я никакой не член семьи. Замечания насчет прически, одежды, всякие глупости, но довольно злые, даже жестокие.

— Но Сандра была особенно близка с отцом?

— Он всегда был ее идолом. Она была маленькой папенькиной дочкой. И она начала ссориться с матерью — не то чтобы они воевали, вернее будет сказать, что они стали холодны друг к другу, избегали друг друга, разговаривали грубо, когда случалось находиться вместе.

— Довольно обычная ситуация. Девочки-подростки зацикливаются на отце и ссорятся с матерью. Случается в тысячах семей по всей стране.

— Это вполне нормально, я уверена, что так оно и было.

Она не повернулась от окна. Я видел в отражении на стекле, как светится кончик ее сигареты — маленький маячок в ночи.

— Я всего лишь рассказываю вам, что помню. Я сказала, что хочу, чтобы Говарды повинились в том, что сделали. Но я не знаю степени их вины. Вот почему я надеялась, что Джерри найдет способ… и теперь, возможно, ему сможете помочь вы. Узнать правду.

— Именно этого и я собираюсь добиться. И мне кажется, что без этих веревок у меня больше шансов.

Эйлин Тейлор отвернулась и взглянула на меня, привязанного к стулу, снова повернулась к стеклу и продолжила:

— Расследование смерти Мариан Говард было бессмысленным, я это хорошо помню. Ребенок болел многие месяцы до этого, она жила изолированно в комнате в конце коридора. Корь, воспаление легких, бронхит. Я ни разу ее не видела. Доктор Говард сам лечил ее, а из клиники приходила медсестра. Это все, что я знаю. Затем вдруг ее находят в пруду утонувшей. Я не могла этому поверить.

— А во что вы верили?

— Однажды вечером я внизу готовила ужин для Шейна и Сандры — они собирались вместе в кино или еще куда-то. Тогда еще Мариан была жива, все еще болела. Я прибралась после ужина и собиралась уходить домой, поднялась наверх, в ротонду. Там, в темноте, стояла Мэри Говард, в халате, непричесанная, глядя в конец коридора, и по лицу ее катились слезы. Она была грозной женщиной, и я бы в обычной ситуации опустила глаза и прошла мимо. Но она находилась в таком состоянии, что я про все забыла и подбежала к ней. Она плакала на моем плече и все время повторяла одно и то же: «По крайней мере теперь все кончено», «По крайней мере все должно быть кончено». И мне показалось, что я услышала… я все еще не могу поклясться, да и Мэри все время повторяла эти слова мне в ухо, но мне показалось, что я услышала плач ребенка. Я посмотрела ей в глаза, она взяла себя в руки, извинилась, начала суетиться вокруг Стивена, который только что вошел в холл, и выставила нас за дверь.

— Вы не можете в этом поклясться. Что Мариан была не больна, а беременна. Что она родила ребенка, которого у нее отобрали или он умер, и тогда что? Она покончила с собой? Ее убили?

— Я ни в чем таком не могу поклясться.

— Но что вы сами думаете?

Кончик сигареты Эйлин вспыхнул красным, и ее темную голову окружило облако дыма.

— После смерти Мариан они построили новый дом, бунгало. Мэри отказалась жить в Рябиновом доме, ей хотелось начать все сначала. Но Джон Говард переезжать не желал. У него была эта мечта насчет трех башен, хотя при его жизни успели построить только одну; вот он и считал, что если уедет, то потеряет шанс на исполнение этой мечты. Поэтому они пришли к компромиссу, построив новый дом почти вплотную к старому. Но когда пришла пора, Мэри переезжать в бунгало отказалась. Я думаю, ей казалось, что это ее как-то принизит. Я училась на медсестру по совету Мэри и на деньги Говардов. Мне кажется, Мэри тогда как-то на меня рассчитывала. Шейн и Сандра учились в университете, и она попросила нас со Стивеном снова вернуться к ним. Мы жили в бунгало. Джон Говард большую часть времени жил в старом доме. Сандра тоже много времени проводила там, и мы с ней очень сблизились. Я думаю, в тот период она старалась как можно больше сделать для обоих родителей, все меньше заботившихся о том, чтобы скрыть взаимную неприязнь.

— А Стивен пошел в школу.

— Верно, в Каслхилле, а я работала в клинике Говарда. Когда Джон Говард заболел раком, я ухаживала за ним до самой его смерти.

— Сандра рассказывала мне, что она сама ухаживала за отцом.

— Одной было не справиться. Кроме того, она замучилась, стараясь поддерживать мирные отношения между ним и матерью. Скандалы каждый вечер.

— И что случилось потом? Он вас изнасиловал?

— Знаете, все эти годы я говорила «да» — говорила себе, говорила Брайану. Говорила Говардам. На самом деле это неправда. Он был… очень привлекательным мужчиной. Очаровательным, сильным. Да, он был болен, но между приступами болезни он был в хорошей форме. В достаточно хорошей. А у меня ужасно долго вообще никого не было. Меня нетрудно было соблазнить. Я понимаю, это скверно, с какой стороны ни посмотри, но у нас завязалось что-то вроде… романа. Под носом у всех. Я думала, ничего не будет, ведь у него рак, откуда у него дети… Смешно, когда начинаешь верить рассказам старых бабок, за что раньше презирала других. И это случилось.

— Брок в это время уже был при вас? Или Брайан Далтон — так, кажется, его тогда звали?

— Крестили его Далтоном. Когда я с ним познакомилась, его все еще так звали. Но его отец смылся, когда он был еще ребенком, и Брайан так и не простил его. Когда мы поженились, он начал называть себя Тейлором — это девичья фамилия его матери.

— Удобно иметь больше одного имени.

— Конечно, мне ли не знать? Да, на той стадии Брайан был на горизонте… бродил вокруг да около. Он вроде знал, кто я такая. Я пошла на регби, когда играл Стивен, и он оказался там. Так мы и познакомились.

— Значит, вы встретились через Денниса Финнегана?

— Почему обязательно через Денниса Финнегана? Брайан работал в каком-то гараже в том районе, пришел просто посмотреть матч. Сомневаюсь, что он вообще знал Денниса Финнегана. Больше того — уверена, что не знал.

— Эйлин, Брок Тейлор и Деннис Финнеган выросли вместе в северной части города: Брок на Блессингтон-стрит, а Финнеган — на Веллингтон-стрит, рукой подать.

Эйлин Тейлор круто развернулась и начала надвигаться на меня.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что они знали друг друга, а от вас это скрывали. Интересно почему?

— Я не знаю.

— Стивен ведь был славным мальчиком, верно, Эйлин?

— Он обязательно вырос бы в замечательного юношу. Он был сильным и храбрым, очень хорошо ко мне относился. И очень умным. Мог стать врачом, он об этом мечтал.

— Вы верите, что он убил Одри О'Коннор? Мог он такое сделать?

— Нет.

— Даже если поддался очарованию Сандры Говард?

— Нет, даже если бы его заворожил сам дьявол. И он никогда бы не покончил с собой. Я не могла смотреть на Сандру, после того как она завела роман со Стивеном… воспользовалась им, но понимаю, как это случилось. Она горевала по отцу, сыну было семнадцать, разве мог он воспротивиться, если она захотела его, ведь она была такая женщина? Я очень злилась, но молчала, ничего не говорила — боялась оттолкнуть его. Тогда я чаще встречалась с Брайаном. И поняла, что беременна. Вот я и не знала, что делать.

Эйлин налила две свежие порции виски и снова поднесла стакан к моим губам. Она целиком погрузилась в прошлое.

— Брайан предложил мне выйти за него замуж. А я расплакалась и призналась в том, что случилось. Вот только, разумеется, я сказала ему, что меня изнасиловали. Он сказал — ладно, ему все равно, он даст ребенку свое имя. Тогда я пообещала подумать. Но не успела, Одри О'Коннор убили, а Стивен исчез. Разумеется, все показывали на него пальцем, хотя не было никаких улик, никакого мотива. Потом они нашли тело Стивена в День поминовения усопших. Сегодня годовщина, двадцать один год. Я думала, что Мэри Говард не поверит мне, если я скажу, что ее муж изнасиловал меня. Но едва я успела признаться, как она уже обещала и то и это. Мы договорились, что мне купят дом в Вудпарке. Она спросила, есть ли у меня молодой человек и сможет ли он все понять. Я сказала, что он меня не бросит, и она организовала все с домом, свадьбой, всем остальным. Но я могла думать только о Стивене. Кто убил его? Я не сомневалась, что его убили. Но все считали, что за убийством последовало самоубийство.

— Сандра Говард так не считала. И до сих пор не считает.

— Откуда мы знаем, что это не она сделала? Она могла надеть маску, убить жену — возможно, доктор Рок был с ней заодно, — и на следующий день или в ту же ночь они чем-то опоили Стивена или ударили, сунули на водительское сиденье, украденную муру кинули в багажник и столкнули машину с пирса. У нее был один мотив, который мне понятен: захомутать доктора Рока.

Я не ответил. Разумеется, мы не можем знать, что это не была Сандра, к тому же все здорово смахивало на то, что это была именно она. Но я не мог перестать думать о Деннисе Финнегане, проговорившемся, что нет ничего такого, чего бы он не сделал ради Говардов.

— Вы хорошо знаете Денниса Финнегана?

— Очень мало. Он ходил за Шейном как собачонка, обожал его. И я всегда считала, что он влюблен в Сандру. Если честно, я не думаю, что она его замечала.

— И вы не считаете странным, что Брок Тейлор никогда не упоминал, что они с Деннисом Финнеганом знают друг друга?

Эйлин сделала большой глоток виски.

— Конечно, я думаю, что это странно. И что я должна по этому поводу делать?

— Что Брок задумал, скупая половину Вудпарка? Став членом регби-клуба? Зачем он все это делает?

— Не знаю. Я думала, он хочет помочь мне.

— Вы знаете, что он выпивает с Деннисом Финнеганом в клубе?

— Нет, этого я не знала.

— Почему бы вам не сунуть руку в мой карман?

— Довольно двусмысленное предложение.

— В карман моего пальто. Посмотрите, там должен быть пистолет. Хотя уверен, что они его забрали.

Эйлин сунула руку в карман и отрицательно покачала головой:

— Ничего нет.

Наверное, они обчистили меня полностью.

— Теперь другой карман.

Она вытащила зажигалку и медаль за регби.

— Повезло. Что теперь?

— Чье имя на оборотной стороне медали?

— Ричард О'Коннор.

— Дэн Макардл сказал мне, что медалей доктора О'Коннора за победы в регби не оказалось в багажнике той машины, в которой умер ваш сын, вместе с другими цацками.

Глаза Эйлин Тейлор широко раскрылись.

— Где вы ее взяли?

— В запертом ящике стола в доме Денниса Финнегана на Маунтджой-сквер.

— Как они к нему попали? Что это значит?

— Это значит, что он был в курсе ограбления и убийства Одри О'Коннор и Стивена Кейси. Тогда он уже хорошо знал Брока Тейлора, а это, в свою очередь, означает, что Брок Тейлор во всем этом тоже замешан. Так что, если вы хотите узнать больше и если вы хотите увидеть вашего второго сына, вам придется развязать меня и помочь выбраться отсюда. Потому что, как только Мун вернется, я уже не смогу ни задавать вопросы, ни отвечать. Они хотят, чтобы я умер, Эйлин, и они уже сегодня убивали; еще один труп для них пустяки.

Эйлин оценивающе посмотрела на меня, затем огляделась по сторонам, как будто боялась, что за ней наблюдают. Потом она прошла через комнату к белому шкафу с напитками и нашла маленький фруктовый нож. Вернулась ко мне и перерезала связывающие меня веревки.

Когда она освободила меня, снизу послышался шум, крики и топот ног по лестнице. Я взял большие мраморные часы с каминной доски, выключил свет и встал за дверью. Жестом подозвал Эйлин, но тут в ее руке внезапно появился пистолет, смахивающий на «Беретту-950 джетфайер». Она покачала головой и встала прямо напротив двери. Она распахнулась, и в комнату вошел мужчина в черном пальто; увидев перед собой Эйлин, он круто развернулся, и в руках у него обнаружился автомат. Это был Брок Тейлор с большим фингалом под глазом. Из раны в боку текла кровь. Он еще не успел повернуться, как Эйлин принялась кричать на него:

— Ты обещал, что больше не будет никаких девиц, никаких шлюх. И кто у тебя сейчас? Литовки? Вместе с этим извращенцем и подонком Муном?

— Эйлин, золотко, меня ранили. Полиция… нам нужно отсюда уматывать. Где этот ублюдок Лоу?

— Расскажи мне про Денниса Финнегана.

— Что? Какое отношение Финнеган имеет ко всему этому? Ох, черт, мне нужен врач…

— Стивен, мой сын. Они нашли его тело двадцать один год назад. И я знаю, в это замешан Деннис Финнеган. Вот только каким образом такой гребаный слюнтяй, как Финнеган, смог организовать это ограбление? Он бы обосрался. Ты ведь знал его, вырос вместе с этим гаденышем.

— Эйлин…

Она выстрелила мимо него, в дверь.

— Скажи мне, Брайан, или я пристрелю тебя. Мне уже на все насрать, говори мне правду, мать твою!

— Господи, да ладно. Я его знал. Он хотел… он втюрился в эту девку Говардов, Сандру. Но тут он все перевернул, почему-то хотел другого мужика для нее — так, он считал, будет для нее лучше. Я не врубался. Все, что я понял, — он хотел, чтобы жена умерла.

— И тогда?

— И тогда… Господи…

Эйлин снова выстрелила. На этот раз ближе. Я стоял неподвижно; она, казалось, забыла, что я в комнате. Вполне могла всадить в меня пулю.

— Ну и… это было сделано…

— Кем?

— Человеком, занимавшимся такой работой.

— Ты ее убил?

— Нет.

Третий выстрел.

— Нет? Ты был гребаным механиком, машины обчищал. Ты ничего не делал, не знал ты никаких парней, выполнявших подобную работу. У тебя не было ни гроша за душой, так что ты сделал это за деньги. Сколько он тебе заплатил? Ты сделал это, верно? Ты сделал это сам. Говори, Брайан.

— Ладно, — сказал он. — Я это сделал.

Эйлин на самом деле не верила, пока он сам не сказал. Лицо ее постарело в одно мгновение, стало усталым, морщинистым, напуганным. Когда она снова заговорила, голос был полон изумления.

— Сколько? Сколько?

— Пять тысяч.

— А Стивен? Ты и Стивена убил?

— Эйлин, я истекаю кровью, у меня серьезная рана, сейчас приедет полиция, нам нужно выбираться отсюда…

Она выстрелила в пол у его ног.

— Мать твою, ладно! Мы бы не знали, что с ним делать. Мы никогда не смогли бы начать все сначала, как хотели, Бонни и Клайд.

— Ты убил его? Ты убил моего сына?

— Я посоветовался с Финнеганом, он сказал, что это все упростит, ведь Сандра путалась с ним, это ни к чему — так он сказал.

Эйлин прижала руку к груди. Казалось, ей трудно дышать.

— И затем ты заставил меня оставить Джерри на паперти. Оба сына… и ради чего?

Она с отвращением оглядела современный интерьер комнаты. Ее глаза заблестели. Я слышал ее дыхание.

— Не только ради этого, — сказал Тейлор. — Еще и Вудпарк, и все остальное. Когда ты увидишь, что приплывет в наши руки с помощью того же Финнегана… мы получим полный контроль над Говардами… мы этого заслужили за то, что они с тобой сделали.

— Что такого они со мной сделали? Ты убил моего первого сына. И заставил бросить второго.

— Твоего второго сына? Эйлин, ты была изнасилована, изнасилована!

Эйлин Тейлор выпрямила плечи и направила «беретту» в грудь Броку.

— Верно, я была изнасилована. Но не Джоном Говардом. Тобой, Брок, тобой.

Она три раза выстрелила ему в грудь. Не знаю, хотел ли он ее убить или его палец случайно нажал на курок, но он окатил верхнюю часть комнаты автоматным огнем, и Эйлин немного подергалась, как марионетка на ветру, и упала.

Глава 26

Я все еще стоял за дверью с мраморными часами в руке, когда в комнату ворвался Томми Оуэнс с автоматом в руках. Он попятился, как испуганная лошадь, увидев трупы, и повернул автомат так, что он оказался направленным на меня.

— Для начала опусти пушку, — предложил я.

Никогда в жизни я никому так не радовался.

— Пошли, Эд, копы сейчас будут здесь, — проговорил Томми.

— Где Мун?

— Куда мы попадаем, когда умираем, приятель? Но мы можем поговорить об этом позже. А теперь — карета подана.

— Тут какой-то охранник шлялся…

— Он дал деру, когда увидел это. Пошли.

Я спустился за Томми по лестнице на цокольный этаж. Он нырнул в сиреневую, с белым, комнату, где мы побывали раньше, и выглянул в окно на улицу.

— Ладно, Эд. Там через дорогу стоит серая машина. Иди. Я прикрою.

Автомат полностью завладел Томми, он начал говорить как действующее лицо боевика. Я покачал головой.

— Томми, из этого автомата убили Рейлли?

Он кивнул.

— Тогда вытри его и оставь здесь. Все ясно и мило, полиция быстренько закроет дело. Пошли, нам все равно больше не понадобится оружие такого класса.

Томми скривился, но смирился, быстро протер автомат полотенцем и бросил его на пол у лестницы. Мы оставили дверь распахнутой, быстро перебежали улицу и сели в «БМВ». Я уже слышал приближающийся вой сирен.

Я не заметил Аниту и Марию, пока мы не свернули на Стрэнд-роуд. Слева тянулось темное таинственное море, справа высились похожие на леденцы высокие дома. Тут сестры Венклова поднялись на заднее сиденье из промежутка между сиденьями, где они прятались. Ни одна из них ничего не сказала. Они шептали друг другу что-то похожее на утешение и время от времени плакали. Когда я услышал, через что им пришлось пройти, я удивился, что они вообще оказались в состоянии перестать плакать.

Я поблагодарил Томми, что он меня выследил, и мысленно попросил прощения у того, кто всем руководит, за то, что подозревал его в подставе. Томми Оуэнс, выглядевший крайне нелепо со своим новым лицом, новой прической и новым для него местом за рулем роскошной немецкой машины, быстро ввел меня в курс событий.

— Мы бы наверняка смогли им помешать, если бы ты, как последний дурак, не попер напролом, не соображая, откуда тебе может грозить опасность — из-за этих гребаных кустов, придурок. Я сидел на другой стороне дороги в «БМВ», который спер в одном из гаражей Брока в Вудпарке, наблюдал и выжидал. Я ведь поехал туда после того, как отдал тебе экстази. Почему-то решил, что Мун с девушками еще не закончил. У меня имелся с собой автомат, и я уже собирался выскочить и воспользоваться им, как Мун напал на тебя. Но мне не показалось, что они собираются тебя прикончить, ведь могли бы это сделать сразу. Ты ж понимаешь?

— Итак, Брок и Мун были в доме, замок они сломали ломом, с охраной в Кварри-Филдс хреново — я тебе об этом говорил. И оттуда вышли дамы. Видок у них был еще тот, с перепугу они даже крикнуть боялись. Мун достал себе другой автомат, но он очень нервничал, вроде как ему не хотелось быть там.

— Они спорить, — сказала Анита. — Брок, он не хотеть это делать, говорить, оставь девок, слишком много хлопот, у нас ведь нет бумага. Мун сказать, мы ненужные свидетель, слишком много знать, с нами надо кончать. Я думать, мы там умереть.

Горло Аниты перехватило рыдание, когда она сказала «умереть», и Мария шикнула на нее.

— Мы не умереть. Жирный мудак умереть.

— Короче, Брок в фургоне с Анитой и Марией, и у него водитель, такой большой бритый хмырь. После того как Мун поизгалялся над тобой, он сунул тебя в машину и они уехали в северном направлении. Я поехал за ними, держался довольно близко, потому что не думал, что Брок сможет узнать шум мотора, да и ехали они обычным путем, ничего экзотического — Рок-роуд, Меррион-роуд, затем вверх по Пемброук-роуд и дальше на Фитцуильям-сквер. Они вытащили тебя из машины и втащили в дом Брока, затем все снова сели в автомобиль и поехали через Боллсбридж вниз, к железной дороге, и быстро свернули в небольшой тупичок — всего-то дюжина домов. Они направились к последнему дому, а я проехал вперед и остановился у большого магазина, торгующего «ауди». Рядом с выставочным салоном шла дорожка, ведущая к реке, всего парочка заборов и кусты, так что я пробрался в сады этих домов — у них там сзади небольшие патио с видом на реку, окруженные недавно высаженным боярышником и лавром. Нигде не было света, за исключением того дома, где скрылась команда Брока. Я старался держаться осторожно, под ногами было грязно, сгнившие листья, еще крысы бегали, но я все-таки подобрался достаточно близко, чтобы видеть происходящее через большую дверь патио.

— Мун — сутенер, — вставила Мария. — Будет насиловать, пока не делать, что он захотеть. Водила, эта жирная свинья, собираться вывести нас из дома. Брок не мог отказать. Он слабак, все ныл: «Мне так жаль». У Муна какой-то власть над Брок.

— Водителя зовут Бомбер, — добавила Анита. — Мун сказать, каждый из них нас трахать, и тогда мы будем вести себя хорошо, или они нас трахать, пока мы не станем слушаться.

— Жирные свиньи, — повторила Мария, которая уже готова была снова расплакаться.

— Потом мы работать в доме, и если мы делать хорошо, нас отпустить. Но это неправда, они нас не отпустить.

— Анита плакала на плече Марии, а Мун махал руками, строил рожи, улыбался вовсю, как будто шутил и хотел, чтобы до них тоже дошел весь юмор ситуации, понимаешь? — сказал Томми. — Затем он просто оттащил Марию от Аниты. Бомбер начал ее лапать, срывать с нее одежду, и она закатила ему пощечину. Тогда он ударил ее в живот, и она упала. Мария кричала и дралась с Муном, и он принялся бить ее по лицу, орать на нее, тыкал в нее пальцем, тряс, а Бомбер упал на Аниту, срывая с нее одежду, как будто собирался взять ее немедленно. Тут встрял Брок — начал размахивать руками и вещать как долбаный викарий, вроде как призывал к миру; выглядел полным дураком. Мун отодвинул Марию в сторону и повернулся к Броку, который неожиданно открыл дверь на патио, вышел в сад, захлопнул за собой дверь и направился в мою сторону. Почему-то никакое охранное освещение не работало. Наверное, если у тебя круглосуточный притон, куда можно завалиться в любое время, действительно разумно не баловаться с освещением, дабы не дразнить соседей. Мать твою, не знаю, что приходит в голову, когда на самом деле нужно действовать, но следующее, что я увидел через окно, — это спущенные штаны Бомбера и жирную задницу, и понял, что у меня уже не осталось времени. Я поставил «стейр» в полуавтоматический режим — не хотел, чтобы он строчил как пулемет, если мне придется им воспользоваться, я это умею, — выскочил и направил автомат на Брока. У меня не было времени его обыскивать, но оружия я не заметил, потому решил рискнуть.

— Повернись, — велел я.

Он повернулся, и я толкнул его вперед к дверям патио, прикрываясь им как щитом. Когда я приблизился, я увидел… а, мать твою, омерзительное зрелище.

— Жирные свиньи нас насиловать, — пробормотала Мария низким, дрожащим голосом, как у старой монашки. — Мы быть в аду.

— Я заставил Тейлора открыть дверь и втолкнул его в комнату, — сказал Томми, который уже тяжело дышал. — И я там стоял как статуя, потому что не хотел никого убивать. Я механик, мать твою. А Мун сказал что-то вроде: «Молодец, Брок, теперь твоя очередь». И я выстрелил поверх его головы, в стену. Он сразу вскочил, штаны спущены до лодыжек, но он добрался до кресла, где валялось его пальто, и тут же в его руках оказался автомат, такой же, как у меня; так что или он, или я, и я выстрелил в него два раза, может, три, прямо по центру, два раза попал, но он успел дать очередь, прежде чем упасть, и задел Брока, попал ему в бок. Я увидел, как Бомбер копается в своей одежде, и предупредил его, велел опустить руки, чтобы я их видел, а он достал пистолет — не разобрал, какой именно. Тогда я крикнул, а потом выстрелил дважды, вот и все. У него был шанс, у них обоих был гребаный шанс, а теперь они, блин, лежали мертвые; во всяком случае, мне показалось, что они мертвые, по крайней мере не двигались, но я не стал подходить ближе, чтобы проверить.

Томми трясся, на глазах слезы. Мы уже проехали гавань Сифилда, и я велел ему остановиться на набережной.

— Я не хотел, Эд, честно, я не хотел. Конечно, они подонки, но все же…

Я не знал, что ему сказать. Мария, однако, нашлась.

— Они бы тебя убивать, нас бы отправить в ад. Мерзкие ублюдки. Им лучше дохлый.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Лица Аниты и Марии покрывали синяки и ссадины; но ужас и тоску в их глазах будет вылечить труднее.

Я положил руку на плечо Томми. Рыдания сотрясали его. Затем он отдышался и продолжил рассказ:

— Девушки забились в угол и плакали. Я велел им одеться — нам следовало выметаться, на хер, поскорее: весь этот гадский грохот выстрелов, как в субботу вечером в Бейруте… Я уже слышал, как открываются двери в домах соседей. Брок попытался выскочить через переднюю дверь, и я дал ему прикладом автомата по башке. Порылся в пальто Муна, нашел твои телефоны и пистолет, который мы забрали у Рейлли. Когда мы вышли в патио, Брок вырвался и исчез. Нас осталось трое, мы вернулись тем путем, каким я пришел, назад, между дворами и рекой, затем свернули за угол, пролезли сквозь кусты и через забор, втроем оказалось сложнее, и попали на дорожку, где стояла машина. Когда я проезжал мимо тупика, полицейские уже прибыли туда.

Томми уставился на бескрайнюю ширь моря. Похоже, туман рассеивался — можно было даже иногда разглядеть луну, свет которой отражался от темных волн.

— Ты убил двух человек, Томми, и я не могу посоветовать тебе, как надо к этому относиться, — произнес я. — Но одно я могу сказать: ты сегодня был молодцом, куда лучше, чем я. Ты спас этих девушек, и, возможно, мою жизнь тоже. Я думаю, ты компенсировал все свои промахи, даже с лихвой.

Томми молча кивнул.

— Поэтому можешь получить свой ключ назад. Теперь пора действовать, мы еще не закончили.

Томми проехал небольшое расстояние до Кварри-Филдс, и мы вошли внутрь с Анитой и Марией. Они боялись находиться в этом доме, и я уговорил Томми, которого они теперь вполне закономерно считали своим защитником, остаться с ними. Когда этот вопрос был утрясен, они принялись смывать с себя хотя бы физические следы того, что с ними произошло.

На автоответчике мигал огонек. Я прослушал сообщение и сразу же пожалел об этом. Звонила моя бывшая жена. Трудно было разобрать, что она говорила, потому что она, похоже, плакала, или смеялась, или и то и другое вместе. Но суть заключалась в том, что она утром родила мальчика, знает, он никогда не сможет заменить ей Лили, нашу дочь, но сегодня впервые после смерти Лили почувствовала себя счастливой и надеется, что я тоже смогу разделить эту радость. Но я не мог. Я снова прослушал сообщение, затем еще раз. Когда вошел Томми Оуэнс, я сидел скрючившись на лестнице, обхватив голову руками. Он стер послание, поднял меня, поговорил со мной, заставил умыться, сварил мне кофе и дал таблетку нурофена, затем сунул мне в карман «ЗИГ» и велел снова приниматься за работу.

Глава 27

Я позвонил Дейву Доннелли и поведал, что Рейлли не возвращаются в Вудпарк из-за того, что лежат мертвыми в горах Дублина. Рассказал ему, как добраться до карьера и сообщил, что убили их Шон Мун и Брок Тейлор. Еще я добавил, что орудие убийства — один из двух автоматов, которые в данный момент находятся в доме Брука Тейлора на Фитцуильям-сквер. Он уже слышал о трупах, найденных там и в Боллсбридже. Я сказал, что об этом ничего не слышал, следовательно, ничего не знаю. Дейв весьма виртуозно обозвал меня, но я не возражал. Затем я посоветовал ему ехать в горы побыстрее, пока в карьере не появились рабочие и не позвонили в какой-нибудь другой участок. Спросил, проследил ли он, кто звонил Джессике и Шейну Говарду утром в день Хэллоуина. Он дал мне один номер мобильного, 087, — с которого звонили Шейну Говарду; с другого мобильника поступили звонки обоим, но определить номер не удалось. Я узнал номер 087, он принадлежал Деннису Финнегану. Я сказал Дейву, что надеюсь вскоре сообщить ему информацию об убийствах Стивена Кейси и Одри О'Коннор. Я не успел повесить трубку, как Дейв сообщил, что они раскопали кое-что на Джонатана О'Коннора: он стоит на учете за поджоги в церквях и школах, но сидеть он за это не сидел — наказание ограничилось общественными работами примерно в течение года. Затем все прекратилось.

Я включил компьютер Эмили и прочитал самую последнюю электронную почту — три эмоционально заряженных послания по поводу встречи с Дэвидом Мануэлем. Но эти письма были отправлены сегодня вечером, когда ноутбук находился в комнате Джонатана на Маунтджой-сквер, а следовательно, посылала их не Эмили. Их послал Джонатан от имени кузины. Последнее письмо Мануэля было следующего содержания:

Милая Эмили!

Пораньше закончу прием моего пациента, назначенного на десять часов. Приходи в половине одиннадцатого, у нас будет сорок минут. Но все будет хорошо, хотя хочу повторить: это дело, помимо всего прочего, становится юридической проблемой, и я уже на пути к той стадии, когда не смогу больше молчать.

Всего тебе наилучшего.

Дэвид.

Когда я в прошлый вечер уходил из Тринити от Джонатана, мне показалось, что он плачет. Но возможно, он смеялся. Я перезвонил Дейву и оставил детальное послание: объяснил, почему Джонатан О'Коннор должен считаться наиболее подходящим кандидатом в убийцы психолога Дэвида Мануэля, погибшего накануне, и почему я считаю его крайне опасным. Затем позвонил Сандре Говард по обоим номерам, какие у меня были, и, очень стараясь подражать Дейву Доннелли, оставил сообщение, что Джонатана разыскивают не только в связи с гибелью Мануэля, но и потому, что он является главным подозреваемым в убийствах Дэвида Брэди и Джессики Говард. Пора было их расшевелить.

Я быстро поехал к дому Джерри Далтона в Вудпарке. Было пять часов утра, еще не рассвело, но свет в церкви горел. Я постучал в дверь, и Далтон впустил меня с таким видом, будто визитер в такое время для него дело обычное. Он провел меня в гостиную. Эмили нигде не было видно, равно как и альбомов и дневников, которые она притащила из Рябинового дома. По комнате были разбросаны листы нотной бумаги. Между ними лежала гитара.

— Сочиняешь песню? — спросил я.

— Пытаюсь. Никогда нельзя быть уверенным, что что-то получается, пока не закончишь.

— Где Эмили?

— Она с отцом. Сказала, что если вы появитесь, чтобы ехали туда, в Бельвью. Сказала, что это важно.

Я кивнул и спросил:

— Можно сесть?

— Конечно. Что с вашей головой?

— Столкнулась с бейсбольной битой.

— Блин. Кто это сделал?

— Парень по имени Мун, Шон Мун.

— Я ведь его не знаю, верно?

— И не узнаешь. Его больше нет.

Далтон поднял гитару и взял аккорд.

— Такое впечатление, будто у вас есть что мне сказать. Может, сами все выложите? Это лучше, чем тащить все из вас вопрос за вопросом.

И я рассказал ему все, о чем поведала мне его мать, о том, что его отец Джон Говард. Рассказал, как ее заставили оставить его, как она по нему тосковала и как сильно ей хотелось знать правду о том, что случилось в доме Говардов. И еще я рассказал, что Брок Тейлор убил его сводного брата, а теперь и мать. Я не жалел его, рассказал все. Когда я замолчал, он немного посидел, потом оглядел комнату.

— Я думал, если буду здесь жить, что-нибудь пойму, узнаю… намек, ощущение, какой она была. Но ничего не появилось. Какой она вам показалась? Моя мать?

— Она была очень красивой. Но напуганной. Как будто последние двадцать лет она пряталась. От тебя, от себя, от всего мира. От того, чего она все время боялась. Что человек, который ее спас, на самом деле ее уничтожил.

— Возможно, все обстояло не так просто.

— Может быть. Но думаю, мы имеем право покрыть презрением человека, убившего ее сына, чтобы он не мешался под ногами.

— Господи, я так часто видел Брока Тейлора в регби-клубе, в гостинице «Вудпарк»!

— Я полагал, что он являлся твоим отцом.

— А теперь выяснилось, что я сын Джона Говарда. У меня такое впечатление, что я подхватил их проклятие. — Он засмеялся и покачал головой. — Нет, это неправда. Я на самом деле чувствую… как будто это сон. Как будто я еще Элан, сын Элизабет и Роберта Скотта, который помогает во время церковных праздников и собирается стать врачом. Как будто моя жизнь в полном порядке.

— Вполне вероятно, так оно и будет. Но Брок Тейлор не закончил с Говардами. Он считал, что сможет потянуть с них деньги. И это было возможно сделать только через Денниса Финнегана. Каким образом? С помощью завещания матери. Ты сказал, что Эмили сейчас с Шейном в его доме. Мне лучше туда поехать.

— Я поеду с вами, — добавил он, идя за мной к двери.

Я остановил его.

— Дело не становится безопаснее. И поскольку ты сейчас Говард, оно может стать очень опасным именно для тебя.

Джерри Далтон рассмеялся.

— В жизни не только церковные праздники, — улыбнулся он.

По дороге Джерри рассказал мне, что и у него тоже появились подозрения насчет смерти Ричарда О'Коннора, потому что Джессика Говард как-то упомянула про диабет доктора и заметила: очень удобно получилось, что при смерти доктора Рока присутствовал только Деннис Финнеган. Джерри заинтересовался и передал мне статью, где говорилось, каким образом передозировка инсулина может выглядеть как сердечный приступ. Я сказал ему, что, если ему когда-нибудь надоест медицина, он может стать хорошим детективом, знающим, на какие инстинкты полагаться и что является в этой работе самым трудным.

Узкая дорожка к тому, что Анита называла «резиденцией Говардов», протянулась от самой гавани Бельвью. Было все еще темно, но облака немного разошлись, небо будто отполировали, и оно стало похожим на темное зеркало. Шейн Говард стоял у окна в гостиной и смотрел на море. Он видел, как мы подъехали, и открыл нам дверь. Эмили сидела на диване, обложившись альбомами и дневниками.

— Теперь ты можешь все это убрать, Эмили! — рявкнул Шейн.

Дочь рассмеялась ему в лицо:

— Папа, уже слишком поздно.

— Ваша дочь права, Шейн. Слишком поздно хранить секреты. Особенно если вам и вашей сестре нечего стыдиться.

Шейн хмуро посмотрел на меня.

— А это кто? — спросил он, показывая на Джерри.

— Ну, — сказал я, — есть несколько способов его представить. Могу сказать, что он друг вашей дочери, учится с ней вместе в университете, могу сказать, что он сын Эйлин Кейси — вы помните Эйлин, вашу старую, как бы правильнее сказать, няньку? Но полагаю, нам это не нужно — достаточно сказать, что он ваш сводный брат, сын Джона Говарда.

Я думал, Шейн взорвется, потребует доказательств, начнет махать кулаками и бросаться на меня и остальных. Но вместо этого он взглянул на Далтона, кивнул и уставился в пол. Он знал. Он все давно знал. Гнев, казалось, испарился из него, как юношеский запал, и он, сутулясь, сел в кресло у холодного камина. Эмили изумленно смотрела на Джерри. Я взглянул на их лица и усомнился, что они говорили правду насчет того, что между ними ничего не было. В этом деле много вопросов, ответы на которые я не хочу знать.

— Что еще вы знали, Шейн? Тогда, в прошлом, что вы знали о Мариан? И о Сандре?

— Не могу рассказать… Я дал обещание.

— Сандре?

Он кивнул.

— Давненько это было.

— Не важно, сколько времени прошло. Я дал обещание, и не могу его нарушить.

— Даже ради собственного ребенка? Она отчаянно хочет знать правду, Шейн.

— Я всегда старался защитить ее. Мы только хотели защитить детей, — сказал Шейн хриплым голосом, не отрывая глаз от пола.

— Ты что-нибудь нашла в дневниках Мэри Говард, Эмили? — спросил я.

— Там ничего нет о смерти Мариан. Записи прекращаются примерно за полгода до этого. А дальше только ругань в адрес дедушки.

Эмили полистала дневник, пока не нашла нужную страницу.

— Вот, это, должно быть, относится к маме Джерри. Слушайте.

Сегодня ко мне пришла Эйлин и рассказала, что она в беде и кто в этом виноват. Я не сомневалась в ее словах ни секунды — она всегда была хорошей девушкой и не стала бы лгать. Будь проклят этот человек. Девушка нашла парня, который пообещал быть с ней. Но мы все равно обязаны выполнить свой долг. Как бы мне хотелось рассказать всему миру правду. Но нельзя еще больше травмировать Шейна — он и так пострадал.

Шейн Говард все еще сидел опустив голову, как будто боялся худшего. Это был здоровый признак, мне следовало им воспользоваться.

— Шейн, я хочу вас спросить про Денниса Финнегана. Сегодня был убит Брок Тейлор. Перед смертью он признался в убийстве Одри О'Коннор и Стивена Кейси.

— Брок Тейлор? Этот исправившийся мошенник? Который болтается в клубе?

— Он самый. Он тот самый парень, который был дружком Эйлин. Брайан Далтон его тогда звали, он еще ездил на мотоцикле «Нортон коммандо».

— И вы говорите, что он убил ее сына?

— Правильно. Он сказал, что сделал это по заказу человека, заплатившего ему. Кто-то восхищавшийся вами и Сандрой, желавший для нее самого лучшего… в его понимании самого лучшего.

— Денни?

— Верно, Деннис Финнеган. Тейлор сказал, что он должен был получить еще деньги, что скоро он сделает все так, что будет наследовать, причем по-крупному. Я решил, что Финнеган придумал какой-то план. Вы имеете представление, о чем может идти речь?

— Нет. В смысле у меня мало акций или другого имущества — только этот дом и клиника.

— И Рябиновый дом.

— И Рябиновый дом. Я видел завещание матери, там все ясно. Все достается мне, и точка.

— Но если вы в самом деле намеревались поделиться с Сандрой, чтобы построить четвертую башню и осуществить мечту Говардов, то есть завершить строительство Медицинского центра…

— Кто вам это сказал?

— Деннис Финнеган. Он сказал, что вы все этого хотите. Для семьи. Но ваша жена была против.

— Я тоже был против. Я не желал строить кучу жилых домов, но не хотел и четвертую башню. Как какой-то гребаный памятник… Сандра хотела… в честь нашего отца, хотя как она могла…

Он посмотрел на меня, глаза налились гневом.

— Чего я больше всего бы хотел, так это чтобы этот дом сгорел дотла. Тогда бы мы смогли подумать, что будет потом. Но для всех лучше, и прежде всего для Сандры, если бы это место превратилось в золу и пепел.

— Что вы этим хотите сказать?

— Вам нужно спросить Сандру. Я больше ничего не скажу.

— А как насчет Финнегана? Вы не думаете, что он надеялся все заграбастать через Сандру? Если он участвовал бы в проекте как равноправный партнер…

— Но я бы…

— А если бы вы сидели в тюрьме за убийство жены? Решительности у вас бы поубавилось. Вам бы потребовались деньги на апелляции, и, возможно, вам бы пришлось согласиться с советом сестры и адвоката.

— Уж не хотите ли вы сказать, что Деннис имеет какое-то отношение к смерти Джессики?

— Я пока не знаю, — признался я. — Попытайтесь вспомнить. Вам вчера позвонили, нет, позавчера, на Хэллоуин, и кто-то сказал, что у вашей жены шашни с Дэвидом Брэди. В то утро вам звонили двое. Один из них — Деннис Финнеган. Вы помните его звонок? Это должно было произойти после моего ухода, а вы пошли к пациентам. Они начали проявлять некоторое, так сказать, нетерпение.

Шейн мрачно задумался.

— Да, звонок был на мобильный, он лежал в моем кармане. Денни спросил про вас, не надо ли ему что-нибудь знать. Он вечно суетится. Вы же не можете сказать, куда ему следует пойти, если у вас старик в кресле? Я сказал «нет» и отключился.

— Понятно. Значит, второй звонок был анонимным.

— Ну да. Довольно жеманный голос, но с претензией на крутость. А что? Вы знаете, кто это был?

«Продолжай его будоражить, Лоу».

— Полиция отследила номер. Это звонил ваш племянник, Джонатан.

Зазвонил телефон, и Эмили пошла снять трубку. Шейн Говард вскочил и часто задышал. В комнату вернулась Эмили.

— Это бабушка, — сказала она. — Они в аэропорту. Остановятся в «Рэдиссоне». Я записала номер в блокнот.

Несколько секунд я не мог шевелить губами. Наконец мне удалось заставить их функционировать на пару с языком.

— Твоя бабушка? — спросил я.

— Да, мама мамы. И дедушка. Они на пенсии, живут в Алгарве. Ужасно, ехать, чтобы похоронить свою дочь.

— Чем занимался отец Джессики… твой дед? — спросил я. — Он ведь не был актером, верно?

— Ой нет. Мама рассказывала, что она с ним ужасно ссорилась, когда захотела податься в актрисы. Нет, у него какое-то дело… ковры? Как правильно, папа?

— Уборка по контракту, — ответил Шейн, чьи мысли явно были где-то в другом месте.

Ложь Сандры была подробной и вычурной — что отец Джессики неудачный актер и вдовец, к тому же пьяница; что Джессика стала его маленькой женой с тринадцати лет и это продолжалось полтора года; что она не любила секс сам по себе, но только власть, которую он ей давал. Не говорила ли Сандра, случайно, о себе, а вовсе не о Джессике?

Снова зазвонил телефон, и Шейн ответил.

Эмили складывала альбомы с фотографиями и дневники в стопку. Я спросил, посмотрела ли она на свой кукольный домик, она состроила гримасу и сказала, что совсем забыла, и сразу же побежала в свою комнату. Далтон пошел за ней.

Шейн закончил разговаривать.

— В этой семье сегодня ночью никто не спит. Сандра звонила. Они с Деннисом в Рябиновом доме. Они в панике, хотят поговорить. Вы не поедете со мной туда?

Глава 28

Позднее все закончилось — меня выпустили из полицейского участка в Сифилде; была определена личность человека, сопровождавшего братьев Рейлли и попавшего на пленку видеокамеры у жилого комплекса «Вид на море» непосредственно перед убийством Дэвида Брэди. Соседи, живущие рядом с домом, где убили Джессику Говард, подтвердили, что они видели человека с фотографий, которые им показывали, как он подъезжал к дому или отъезжал от него примерно в то время, когда произошло убийство. Обнаружились бумаги, убедительно связывавшие Денниса Финнегана с Броком Тейлором, в частности, в связи с планами строительства четвертой башни Медицинского центра Говарда. Полицейские участка в Сифилде решили отметить успех и купили выпивку для вечеринки. Меня водили из камеры в комнату для допросов и обратно, чтобы я четко осознал, что, если я буду вести свое следующее дело так, как вел это (утаивал улики, химичил с ними, влезал на место преступления, врал полиции и, как выразился Дейв, вел себя в целом как идиот, считающий, что ему это сойдет с рук), я не смогу купить себе разрешение даже на содержание собаки, не говоря уже о продолжении работы в качестве частного детектива. Я стоял среди обуглившихся останков Рябинового дома и размышлял, могут ли грехи отцов быть смыты их смертью, или унаследованная запятнанная кровь будет всегда окрашивать жизнь их детей и детей их детей. Я так и не нашел ответа.

Впереди ехал Шейн на своем черном «мерседесе», снова придавая похоронный вид нашей процессии. Я ехал последним. Так мы и добрались до Рябинового дома в серых предрассветных сумерках. Когда мы уезжали, вороны сидели на проводах и телефонных столбах холма Бельвью, теперь же они расселись в огромных количествах на башнях Рябинового дома, били крыльями и тоскливо стонали.

Мы вышли из машин и двинулись мимо рябин, и я подумал о ягодах и гелиотропе, кровавом камне, который всегда носила Эмили, о том, что эти камни в семью принесли Шейн и Сандра. Попытался припомнить, что Эмили мне об этих камнях рассказывала: опущенные в воду, они делают небо красным, а если их просто сжать в руке, то станешь абсолютно невидимым. Во всех случаях, когда мне доводилось работать с жертвами сексуального насилия, каждый на каком-то этапе признавался, что бывали дни, когда они были полностью невидимыми, что их осознание самих себя было таким хрупким, что никто, по сути, не мог их видеть. Точно так же случались дни, когда они ощущали себя такими низкими, недостойными, нелюбимыми, охваченными ненавистью к самим себе, что у них возникало желание просто исчезнуть с лица земли, стать невидимыми для всех, и в первую очередь для самих себя. Первое, что я заметил в тот последний вечер в Сандре Говард, — на ней везде были эти камни: на пальцах, в ушах, на цепочке на шее. Второе, что я заметил, — ее похудевшее, утомленное лицо, морщины вокруг покрасневших глаз, крепко сжатые губы. Не знаю, удивилась ли она, увидев меня, рассердилась или смирилась, — возможно, она и сама не знала. Волосы туго стянуты назад, зеленое длинное широкое платье, отделанное красным бархатом и затянутое поясом, и джинсы. Она все еще выглядела самой прекрасной женщиной из всех, кого я знал, но теперь ее красота меня пугала — она стала слишком печальной и злой. Я и жалел ее, и боялся за нее.

В доме было темно, свет попадал в ротонду от люстры, висящей на втором этаже. Сандра провела нас по коридору в гостиную, где я уже бывал раньше.

Комната освещалась настольными лампами; она казалась темной и тяжелой из-за мебели красного дерева, кресел с темно-красной обивкой и таких же диванов; даже камин отделан темным деревом. Ковер был зеленого цвета. На креслах и диванных подушках лежали салфеточки. Там стояло пианино с вращающимся стулом, с вышитой подушечкой на сиденье, которое можно было поднять. Внутри лежали ноты из другого времени: «Осенние листья», «Ночь и день», «Когда мы были молоды». Я на мгновение представил себе всю семью Говард, собравшуюся вокруг пианино и поющую вместе. Невозможно даже вообразить, насколько это, вероятно, было тяжело даже вспоминать.

На стенах красовались четыре портрета Джона Говарда, написанных в разные периоды его жизни: между тридцатью годами и шестьюдесятью с хвостиком. В сочетании с зеркалами, висевшими над очагом и на стене напротив, получалось, что, куда бы ты ни глянул, везде видел Джона Говарда. Я понял, что имел в виду коллега Марты О'Коннор, сравнивая его с Дэвидом Нименом: Говард обладал естественной элегантностью, был поджарым и, в сочетании с прекрасным костюмом и предпочитаемым им твидом, он казался образцом классического английского джентльмена. Но его лицу не хватало мягкости и открытости; глазки были маленькими и пронзительными, нос заостренным, губы сжаты в слабую улыбку, говорящую о самодовольстве. Его дети были мало на него похожи, хотя Джерри Далтон обладал теми же резкими чертами. Нет, больше всего на него походил внук Джонатан, сейчас не присутствовавший здесь. Но Деннис Финнеган тем не менее присутствовал. Он поднялся и изобразил приветствие, как в шоу для немых, затем сел снова. На столике рядом с ним лежала стопка бумаг. Я остался стоять у камина. С помощью ухмылки и взмаха красной руки Финнеган попытался усадить меня. Но мне нельзя было садиться. Я потрогал пальцем пистолет, лежащий в кармане, тот самый, отнятый у ныне покойных Рейлли. Я был рад, что он у меня.

Сандра стояла у стула, Шейн сидел на диване. Он поднял с пола стакан и посмотрел на сестру. Она, в свою очередь, взглянула на Денниса Финнегана, который развел руками, как бы говоря: «Пора начинать игру».

— Я надеялась, что мы соберемся только семьей, Шейн, — начала Сандра, избегая встречаться со мной глазами.

— Думается, для этого уже слишком поздно, — ответил тот.

— Думаю, так было всегда, — вставил я.

Сандра глубоко вздохнула и начала:

— Полиция приезжала. Дэвид Мануэль вчера выпал из окна своего дома и разбился. Его дом загорелся. Полиция считает, что это поджог и совершил его Джонатан. Выходит, они всегда подозревали, что он имеет отношение к убийству Дэвида Брэди… и Джессики.

Сандра говорила так, словно ждала, что кто-нибудь начнет уверять ее, будто все, что она говорит, никак не может быть правдой. Даже Деннис Финнеган не смог возразить.

— Одно дело подозревать, другое — доказать с помощью фактов, — вот и все, что он смог сказать.

— Джонатан прошлой ночью заехал к Деннису, — продолжила Сандра.

— Он с трудом разбудил меня, — вступил Финнеган, укоризненно глядя на меня. — Сначала он подумал, что я умер. Ему пришлось вылить мне на лицо воду и как следует потрясти. Как будто меня опоили. Что вы по этому поводу думаете, мистер Лоу?

Я встретился взглядом с Финнеганом и пожал плечами. Если он свяжет меня с жидким экстази, я буду в дерьме по уши. Но я и так был в дерьме по уши. И если у меня все получится, Финнеган не будет самым надежным свидетелем в мире.

— И что он вам поведал?

— Ничего. Он почти сразу снова ушел, но не захотел сказать мне куда. Он показался мне очень взволнованным.

— Наверное, мы что-то можем сделать, — проговорила Сандра. — В смысле они же не могут говорить правду, верно?

— Это Джонатан позвонил и сказал мне, что Джессика спуталась с Дэвидом Брэди, — произнес Шейн. — Полиция проследила звонки. Полагаю, он знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я окончательно потеряю голову, что ворвусь туда и попытаюсь поймать их на месте преступления, а тем временем попаду на видеопленку. Ясное дело, я именно так и поступил. Он пытался свалить это убийство на меня.

— Он также пытался подставить Эмили, — добавил я.

— Я не верю, — заявила Сандра, но голос выдавал ее.

— В то утро Джонатан и Джессике звонил, — сказал я. — Это было обычным делом? Он когда-нибудь звонил ей?

Шейн отрицательно покачал головой.

— Насколько я знаю, нет.

Тут вмешался Деннис Финнеган.

— Я могу пролить некоторый свет на эти события, — заявил он. — Я немного занимался рынком недвижимости. Джонатан по моему поручению осматривал дома — оценивал в смысле потенциала. Я точно знаю, что он побывал в нескольких домах, которые Джессика демонстрировала в последние месяцы.

Невозможно было определить, импровизирует ли Финнеган, защищая пасынка, или говорит правду. Но не успел я прижать его, как вмешался Шейн Говард:

— Ты у нас великий человек насчет всяких хитростей с недвижимостью, так ведь, Денни? Четвертая башня, я правильно понимаю?

— Я не делал тайны из своей точки зрения. Я всегда поддерживаю твою сестру.

— И разве не удачно получилось, что Джессика больше не может помешать осуществлению твоих планов?

— Если вы намерены направить в мой адрес ваши зловредные измышления относительно убийства Джессики, я бы вам посоветовал…

— Слушай, кончай это юридическое дерьмо, Денни. Уверен, что с Броком Тейлором ты разговариваешь по-другому.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Готов поспорить, что Брок Тейлор не позволит женщине мешать выполнению ее планов. Что общего у такого милого адвоката, как ты, с этим бандитом?

— Брайан Тейлор уплатил свой долг обществу, выплатил все свои налоги и утряс дела с бюро по криминальным доходам. Сегодня он уважаемый бизнесмен, и он имеет полное право…

Я не мог позволить ему продолжать.

— Брок Тейлор являлся убийцей и мошенником, и вы, видимо, в большом у него долгу. Наверное, даже не сосчитать. Во всяком случае, он так думал. Не знаю, каким образом вы с ним заключили сделку, но в любом случае он рассчитывал на огромные доходы. Он, часом, не в партнеры набивался? Как только Шейна упекут за решетку, а всеми делами начнете заправлять вы с Сандрой, будет очень легко выделить ему долю, разве не так? Или он уже в доле? Сколько у него? Треть? Половина? Не забудьте, это все ради Сандры, так что полностью вы ее выкинуть не сможете. Хотя когда имеешь дело с Броком Тейлором, никогда не знаешь, где зарыты трупы тех, кого он сам убил. Вы ведь влипли в трясину, Деннис. Кто знает, вдруг ваша верность другу детства возьмет верх над вашим обожанием замечательной семьи Говард.

Тут обрела голос Сандра.

— Деннис? Что он такое говорит? Какие трупы?

Финнеган плотно сдвинул свои маленькие ступни. Я погладил «ЗИГ», чтобы убедиться, что он на месте. Но Финнеган отвечать не собирался, так что снова заговорил я:

— У Денниса была страсть, нет, даже не страсть, а всепоглощающий, жгучий интерес к вашему будущему, Сандра. Он был великодушен, всесилен, прямо Господь Бог. И как Господь, он не обращал внимания на несколько трупов на пути, если это служило вашим интересам. Не знаю, почему он выбрал Ричарда О'Коннора, — возможно, нуждался в отцовском примере, а может, сам любил доктора Рока и надеялся направить к нему свою страсть через вас. Я не психолог, только знаю, что он заплатил человеку, называвшему себя Брайаном Далтоном и которого мы сегодня знаем как Брока Тейлора, чтобы он убил Одри О'Коннор и имитировал ограбление в доме Ричарда О'Коннора, а затем подбросил награбленное в машину и убил Стивена Кейси, первого сына Эйлин Кейси. Что тот и сделал. И со временем, при поощрении Денниса Финнегана, развился роман, доктор Рок женился и у него родился сын, Джонатан.

— Я обязан предупредить вас, что с юридической точки зрения вы здесь ходите по очень тонкому льду, мистер Лоу. Закон о клевете…

— С юридической точки зрения меня бы посадили в камеру с тараканами и крысами без канализации, а когда копы Сифилда со мной бы покончили, я бы такое слово, как «юридический», забыл, — рубанул я. — Так что наплюем на все это на время и продолжим наш душевный семейный разговор. Ведь когда-то Брок Тейлор работал и на моего отца, так что, полагаю, я тоже могу считать себя членом семьи, даже если меня пускают в дом через вход для прислуги.

Я оглядел комнату. Сандра переводила взгляд с меня на Финнегана, зеленые глаза от страха выглядели больными. Я вынул из кармана медаль за регби и протянул ей.

— Видите, на ней имя доктора Рока. Ведь полиция так и не нашла его медали после грабежа. Я нашел их в ящике стола в гостевой спальне в доме вашего мужа на Маунтджой-сквер.

Сандра Говард сунула мне медаль обратно, наклонилась над камином, и ее вырвало.

— Я слышал, что сегодня Брок Тейлор признался в том, что убил Одри О'Коннор и Стивена Кейси. А потом его жена убила его.

Финнеган ерзал в кресле, но, казалось, он потерял способность говорить. Сандра встала и глубоко вздохнула.

— Продолжай, Эд, — прошептала она. — Расскажи нам все.

— Ну, выдав вас замуж за доктора Рока, Финнеган отправляется продолжать образование и открывает адвокатскую контору, представляя многих выдающихся преступников того времени, включая, естественно, своего закадычного друга Брока Тейлора. Но и на юге города он тоже мелькает — немного тренирует для Каслфилда, немного ухаживает за Сандрой, играет в малой регби-лиге вместе с другими по субботам. В один прекрасный день доктор Рок падает в обморок, все считают, что у него плохо с сердцем. Возможно, он забыл принять инсулин, возможно, он перебрал накануне и физическая нагрузка его доконала. И Деннис говорит, что отвезет его в больницу, что и делает. Вот дальше я не совсем уверен — точно знает только Деннис, — но полагаю, что случилось следующее: доктор Рок просит его сделать ему укол инсулина. И Деннис делает укол, только он вкалывает доктору Року слишком большую дозу. Когда они приезжают в больницу, доктор уже в коме, а Деннис умышленно забывает сообщить, что доктор Рок диабетик, так что Рока лечат от обычного инфаркта миокарда и он часа через два умирает.

Финнеган покачал головой.

— Я не знал, что у него диабет, — сказал он. Он обратился к Сандре: — Клянусь, я не знал.

Сандра не стала смотреть в лицо мужу.

— Я говорил с врачом, который его принимал. Он вас помнит, и готов обратиться с заявлением в полицию.

Финнеган вскочил на ноги.

— Я не собираюсь оставаться здесь и подвергаться…

Шейн Говард толкнул его назад в кресло.

— Еще как останешься, Денни, будь ты проклят.

— Вместе с медалями в доме Финнегана я нашел еще вот это, — сказал я и показал серебряный браслет с фамилией, который достал из кармана. И снова протянул Сандре. Она взвыла от боли и опустилась на пол.

— Что там? — раздался визгливый голос. Это был Джонатан О'Коннор, в черном пальто, бейсбольной кепке и больших темных очках. Не знаю, как давно он появился в комнате. Похоже, довольно давно. Джонатан подошел к матери, протянувшей руки, чтобы обнять его, но он уклонился, взял браслет.

— Там написано «Диабет, тип 1», — подсказал я. — Если бы он был на твоем отце…

— Он снимал его на время игры, — сказал Финнеган. — Он был в форме, когда его увезли в больницу.

— Тогда откуда у вас его браслет? Где вы его взяли? Почему сохранили?

— Я испытывал безмерное уважение к Року О'Коннору, — заявил Финнеган. — Он был моим другом, он был для меня всем.

Джонатан рассмеялся — искусственный, безрадостный звук, как статические помехи у плохо настроенного радио.

— Твоим другом? Да, но ты-то кто такой? — воскликнул Джонатан. — Ты ведь совсем не тот, за кого себя выдаешь. Ты просто подделка. Ты не годишься в члены этой семьи.

— Все, что я делал, я делал ради этой семьи. Ради Сандры.

Голос Финнегана звучал искренне, я никогда не слышал у него такого голоса. Он умоляюще смотрел на Сандру, и я разглядел в нем парнишку с севера, мечту, которая поддерживала его, и связь истории и крови, не дававшей ему возможности подняться.

— Ты убил ее мужа, — продолжил Джонатан. — Ты убил моего отца. Это тоже ради Говардов.

Я до сих пор не знаю, был ли Джонатан слишком быстрым или я просто не тронулся с места. Наверное, и то и другое. Он постепенно наступал на Финнегана, тот снова поднялся, и тогда Джонатан бросился на него. Выхваченное из кармана пальто лезвие блеснуло в воздухе и утонуло в груди Финнегана. Он попал прямо в сердце. Когда я выхватил «ЗИГ», Финнеган уже умер. Джонатан отпрыгнул назад, все еще держа в руке нож. Я махнул в его сторону пистолетом, и он бросил окровавленный нож на пол. Нож фирмы «Сабатье» — таким же был убит Дэвид Брэди. Этот же метод использовался и для убийства Джессики Говард, и тот нож, возможно, второй из двух исчезнувших из кухни Денниса Финнегана. Я подумал, стал ли Финнеган четвертой жертвой Джонатана. Но ножа, которым убили Джессику, так и не нашли.

Шейн Говард нагнулся над телом и попытался нащупать пульс, затем повернулся ко мне и покачал головой. Тут я вспомнил, что у него медицинское образование и он обязательно должен был знать, почему так мало крови при ранении в сердце, — кровотечение в основном внутреннее. Он не должен был спрашивать, куда подевалась кровь его жены. Он должен был знать.

Джонатан отошел от всех нас и снял очки: глаза его сияли. Это мог быть страх, но также мог быть и триумф. Он поискал глазами мать, но она склонилась, держась одной рукой за каминную доску, тяжело дышала, лицо побелело, лишившись надежды и жизни.

— Он убил моего отца, — крикнул Джонатан, как будто для него не было другого пути. — Он был никем. Никем, только подонком.

Он казался восторженным, ликующим. То, что я раньше видел в его глазах и считал слабостью, теперь превратилось в безумие, в страсть убивать.

— Сколько человек ты еще убил, Джонатан? — спросил я.

— Ни одного, — ответил он, не в состоянии стереть усмешку со своего лица.

— О чем ты рассказал Шейну Говарду, когда позвонил ему в утро Хэллоуина?

— Ни о чем. Я ему не звонил.

— У меня есть телефонные распечатки, там все указано.

— Этого не может быть. Мой телефон…

— Нельзя определить? Я знаю. Но теперь я уверен, что это ты звонил. Ты сказал ему, что у его жены интрижка с Дэвидом Брэди, верно?

— Нет.

— К тому времени ты уже убил Брэди. Наверное, ты восхищался тем, как тебе удалось увернуться от камер в вестибюле. Но еще одна камера была установлена через дорогу, и на ней запечатлены братья Рейлли и их сообщник. Ты, Джонатан.

Джонатан покачал головой.

— А после этого ты поехал к Джессике Говард, которой ты тоже звонил в то утро, и заколол ее. Точно так же, как ты заколол Денниса Финнегана у нас на глазах, прямо в сердце. После этого ты вернулся в Ханипарк, принял душ, бросил одежду в доме, точно, как, по твоим рассказам, сделала Эмили, которая якобы приняла душ и сбросила свою окровавленную одежду, и затем вчера ты этот дом поджег. А теперь я скажу тебе, Джонатан: ты работал вместе с Деннисом Финнеганом, внимал его планам, упивался речами про великое имя Говардов, строительство четвертой башни, грандиозные достижения, отделяющие таких, как ты, великих, от остальных, мелких людишек, у которых нет замков или башен, носящих их имена, или портретов на стенах. Деннис был полностью в курсе идеи шантажа, связанной с порнофильмами, — Дэвид Брэди переслал их ему по электронной почте, с тем чтобы он смог ими воспользоваться и убедить Шейна изменить свои планы насчет Рябинового дома. Но тут влезли Рейлли, грубо потребовав наличные, и вся затея начала приносить только неприятности. Финнеган предупредил Брэди, и тот попытался дать задний ход, но Рейлли вцепились мертвой хваткой. Это был их шанс на продолжительный доход — шантаж Шейна Говарда. Вот вы втроем и придумали убить Дэвида Брэди. Тебе он все равно не нравился, верно, Джонни? Что только Эмили с ним не делала. Ведь на его месте должен был быть ты, не так ли?

Теперь Джонатан сидел неподвижно, глаза пустые, губы сжаты.

— Я думаю, проще объяснить, почему ты убил Джессику. Она активно возражала против строительства четвертой башни и хотела построить жилые многоквартирные дома. Для Денниса это не годилось, потому что, если в деле участвовала бы Джессика, он лишился бы возможности ввести на борт Брока Тейлора. Тебе это тоже не нравилось: квартиры, полные маленьких людишек, пачкающих имя Говардов. Ты оказался там и убил ее. И попытался подставить Шейна Говарда.

Когда я говорил, то смотрел на Шейна. Он избегал встречаться со мной глазами.

— Нет, вы ошибаетесь, — возразил Джонатан. — Я не убивал Джессику.

— Но ты убил Дэвида Брэди. И Дэвида Мануэля. Вчера я нашел ноутбук Эмили в доме Финнегана на Маунтджой-сквер. Сначала я думал, что это Эмили посылала письма Дэвиду Мануэлю. Но каким образом? У нее же не было ее компьютера. Нет, Джонатан от имени Эмили договорился о срочной поздней встрече вчера вечером с Мануэлем. Доктор слишком много знал и хотел, чтобы Эмили пошла в полицию. Джонатан поехал к нему и поджег чердак. Горящий Мануэль выпал с третьего этажа и разбился насмерть.

Джонатан посмотрел на свою мать еще один раз — казалось, она стареет у него на глазах, как цветок, которому не хватает влаги и света, — она покачала головой и отвернулась. Он попытался засмеяться, но ничего не вышло. Его глаза горели ненавистью. Он напоминал раненого зверя, попавшего в ловушку.

— Я старался ради вас, — произнес он. — Но единственным человеком, кому было небезразлично, был Деннис, а ему вообще никогда не следовало разрешать переступать через наш порог. А теперь вы все можете убираться к черту.

Он рванул через комнату и выскочил за дверь. Шейн Говард мог попытаться задержать его, но не стал этого делать. Равно как и я. Сунув пистолет в карман, я позвонил Дейву Доннелли, рассказал ему, что произошло, кто, по моему мнению, виноват и куда приезжать.

Глава 29

Через несколько минут появились Эмили и Джерри Далтон. Эмили тащила кукольный домик, в глазах светилась тревога. Она направилась прямиком ко мне, но мертвое тело Денниса Финнегана ее остановило. Она закричала при виде трупа и затрясла головой, не веря своим глазам. Я подвел ее к дивану, успокоил и быстро ввел в курс событий. Я оставил ее сидящей неподвижно с кукольным домиком на коленях и слезами в глазах. Шок выбил у нее из головы то, что она собиралась мне сказать.

Сандра тупо смотрела на Джерри Далтона. Когда Эмили и Шейн объяснили, кто он такой, она кивнула.

— Добро пожаловать в семью, — произнесла она, мрачно улыбнувшись.

Мне очень хотелось избавить ее от излишней боли, но мы еще не закончили.

— В Ирландию приехали родители Джессики, остановились в «Рэдиссоне», — сказал я Сандре. — Ее отец, вовсе не покойный актер-алкоголик, и ее мать, которая вовсе не умирала от рака матки.

Она смотрела на меня так, будто не ждала такого предательства, словно то, что было между нами, что-то значило. Значило-то оно значило, но я не мог позволить ей об этом догадаться. Во всяком случае, пока все не закончилось. Может быть, даже тогда. Она поморщилась, как будто я ее ударил, затем кивнула, отошла от камина к ближайшему окну и начала раздвигать тяжелые зеленые бархатные шторы.

— Выключите свет, — попросила она.

Джерри Далтон прошелся по комнате, выключая всюду электричество. Сквозь оконные стекла в комнату проник холодный свет. Впервые за долгое время день выдался ясным, и небо было глубокого синего цвета. На нем уже появились розовые пятна; три башни маячили вдали, за ними — темный город, спящий у залива.

— Я была первой, — начала Сандра. — И я этим гордилась. Мне исполнилось тринадцать лет, и он пришел в мою комнату вскоре после того, как у меня начались месячные. Мне было интересно… мы катались на машине, тайком гуляли вместе, и он всегда брал меня на матчи по регби. Так увлекательно — иметь от всех тайну. Особенно от матери… мне казалось, остальные еще такие дети… Я не помню, что думала о сексе… мне казалось это грязным, а еще глупым, но потом страшным, когда отец становился таким напряженным и серьезным… но я не помню, что я сама что-то чувствовала, или, вернее, я чувствовала много разного… любовь, страх, неверность, трепет от запретного… все это трудно было разделить. Наверное, поэтому у меня потом возникли с этим проблемы… Не то чтобы мне не нравился секс — мне многое в нем нравилось, но, полагаю, в действительности я ничего не чувствовала или чувствовала очень мало… за исключением Стивена. Хотя ему было семнадцать, нам не следовало быть вместе. Но чувства оказались такими сильными. Наверное, потому, что были запретными — я глубоко в душе знала с самого начала, что поступаю плохо. Так или иначе, с отцом все закончилось через два года. Довольно быстро это стало ужасным. Сначала я думала, что мы с ним можем убежать, что он будет принадлежать мне, а не матери. Но разумеется, когда ты осознаешь… когда я осознала, чем это на самом деле было… чем это вообще могло быть… все стало отвратительным. Сначала он приносил мне подарки, новую одежду, книги, пластинки, но со временем стал беспокоиться, что мать может догадаться, поэтому просто оставлял мне под подушкой деньги… Я тогда еще не знала, что такое шлюха, но уже чувствовала себя ею… и тогда я стала ему отказывать. Ну, он не пытался настаивать или меня заставлять… и потом однажды ночью… Шейн, я хочу об этом рассказать, ты не возражаешь?

— Продолжай, — сказал Шейн Говард.

— Я услышала вопли, доносившиеся из комнаты Шейна, вбежала туда и увидела, что он пытался изнасиловать Шейна… ну, вы понимаете, сзади. Я завизжала и бросилась на него, начала бить, царапать, кусать, пока он не убежал. И я осталась с Шейном до утра. И это продолжалось несколько месяцев. Никакого секса, мы никогда… Я… я знала, Шейн, ты считал, что я защищаю тебя; наверное, отчасти так оно и было. Но если честно, я ревновала. Если он не может иметь меня, он не должен иметь и тебя… Я чувствовала себя униженной; мне казалось, что, даже если я прогнала его, он должен вернуться, предложить мне что-то… увезти на белом скакуне… Я понимаю, это звучит бессмысленно… наверное, даже нечестно… но он сам все начал… Затем Мариан, которая была зрелой даже по теперешним меркам — у нее в одиннадцать начались месячные и выросла грудь… А я… мне исполнилось пятнадцать… и я делала вид, что ничего не происходит… хотя все было ясно: макияж на одиннадцатилетней девочке — тени, помада, — и все же она была совсем ребенком, обожала сказку про Спящую красавицу, поцелуй принца… Но я знала…

— Я тоже знал, — тихо проговорил Шейн.

— И мы ничего не делали. Не знаю даже, о чем я думала. Может быть, часть меня думала: если я с этим мирюсь, почему бы не мириться и ей? Наверное, так думала самая холодная, жестокая часть меня.

Я оглядел комнату. Лицо Эмили заливали слезы. Джерри Далтон стоял около нее на коленях и держал за руку. Шейн снова уперся взглядом в пол.

— И тут Мариан внезапно и таинственно «заболела»… но только все это оказалось враньем. Мы знали, что она беременна. Мы знали это, потому что мать была несчастна, каждую ночь засыпала в слезах… на отца вообще смотреть не могла, и он сам ни на кого не мог смотреть… и никому не разрешалось видеть Мариан. Но если такое случалось, ей запрещалось разговаривать с нами. Мы знали, что она беременна, и мы… я ревновала… и винила ее… и завидовала тому, как вокруг нее все крутились. Я хотела бы быть на ее месте. Мы никогда… я никогда не видела ребенка… Я даже не знаю, что произошло, — об этом никто никогда не говорил… Он родился мертвым?

— Эйлин Кейси думала, что она слышала плач ребенка однажды вечером, — сказал я.

— Разве? — спросила Сандра. — Как скверно, верно? Ребенку родиться в этом доме… и чтобы потом от него не осталось ни малейшего следа… хуже ничего не придумаешь… и мы о нем никогда не говорили… никогда… и я не знаю, отдали ли они его куда-то, убили, или как? Мы не знали.

— Они его отдали, — сказал Шейн. — Я так всегда считал. В одно из агентств по усыновлению или в приют. Именно поэтому Мариан… именно поэтому она не могла…

— Ты, наверное, прав, — сказала Сандра. — Именно поэтому она не могла. Она не могла жить без ребенка, поэтому она вошла в пруд в ночной рубашке с самым тяжелым камнем, который ей только удалось найти, легла и положила этот камень себе на грудь и не смогла встать… Во всяком случае, так все обстояло, когда я ее нашла, поэтому я представила себе, как все это случилось… О Господи, прости нас, она была всего лишь маленькой девочкой, а мы не сделали ничего…

Сандра начала плакать. Комнату наполнил тяжелый, душераздирающий, безобразный звук рыданий. Но она резко остановила себя.

— Продолжаю, скоро конец. Единственное, что мы сделали… мать собрала нас с Шейном в день похорон и сказала: «Комната Мариан должна оставаться такой же, как в тот день, когда она покинула нас. Там следует убирать, но ничего не менять, пока вы живете в этом доме. Понятно?» И там никогда ничего не менялось, до сегодняшнего дня, ничего туда не приносилось и не уносилось оттуда. И что я тогда сделала? Я стала полностью отрицать все, что случилось. У меня ушло на это несколько лет. Думаю, преподавание было одним из способов не пойти по пути своего отца. Но я помогала ухаживать за ним…

— Вместе с Эйлин Кейси.

— Правильно.

— По ее словам, он ее не насиловал.

— Что же, тогда все в порядке, — сказала Сандра. — После его смерти… и, возможно, после знакомства с доктором Роком… когда я впервые увидела будущее… Не знаю, мне стало представляться, что все было не так, наоборот, все обстояло совершенно замечательно… если не для нас, то для наших детей, которые никогда обо всем этом не узнают, на них это не повлияет… Но наверное, я только жила во лжи и заставляла их делать то же самое, уродуя этим грузом. Господи, что я сотворила со своим маленьким мальчиком?

Она снова заплакала. Мне хотелось подойти к ней, обнять, сказать что-то, во что я не верил: что все образуется, что мы сможем быть вместе, — я даже сделал шаг в ее сторону, и она отвернулась от окна и посмотрела на меня, даже не на меня, а сквозь меня, и я понял: что бы ни было между нами, оно ушло, ушло навсегда, и об этом лучше забыть. Я не был с ней всегда честен, она не могла быть честной со мной, поэтому теперь она смотрела сквозь меня, а потом подошла к брату. Она села на пол между его раздвинутыми коленями. Он сполз с дивана и обнял ее большими руками, как ребенка, точно так же как поступила она в ту ночь, когда нашлась Эмили, когда убили Дэвида Брэди и Джессику Говард, как она поступала с ним все долгие годы. И казалось, эти годы ушли, они снова стали детьми в их доме с привидениями, ожидающими тьмы.

Снаружи розовый цвет зари наполнял небо, напоминая розовую пену. Солнце, как большой, толстый, кровавого цвета апельсин, поднималось над гаванью. После длинной-длинной ночи на День повиновения усопших появился свет.

Глава 30

Первая бензиновая бомба влетела в дверь и разбилась о пианино, разбросав золотые клочья. Вторую разбили о дверь с внутренней стороны и затем захлопнули ее снаружи. Я услышал, как что-то проволокли и привалили к двери, ведущей в коридор, но в этом не было необходимости — пламя взметнулось вверх выше ручки двери и выйти было невозможно.

В углу вспыхнули шторы на окне, около которого стояла Сандра. Шейн раздвинул шторы на дальнем окне и попытался его открыть, но оно оказалось забитым гвоздями, а стекло — армированным. На цокольном этаже окно могло быть забрано решеткой. Огонь распространялся очень быстро, густой дым мешал видеть и дышать. Мы попытались разбить стекло столами и стульями, но мебель оказалась более старой и хрупкой, чем выглядела, и ломалась. Я подумал, нельзя ли двинуть по окну пианино, но оно оказалось слишком тяжелым, да и его уже охватило пламя. Наконец Шейн Говард, Джерри Далтон и я подняли самую тяжелую софу в комнате и, используя ее как таран, высадили окно. В комнату проник воздух, дышать стало легче, но и пламя разгорелось сильнее, подпитанное кислородом. Ушло некоторое время на извлечение софы из разбитого окна, затем пришлось ногами сбивать торчащие осколки стекла и обломки рамы. От окна до бетонной дорожки было примерно футов восемь; за дорожкой круто, до уровня колена, поднималась лужайка, затем спускавшаяся вниз с холма.

Пламя уже добралось до штор на втором окне, и заря теперь с одной стороны казалась картиной в рамке из золотого огня. Я толкнул Эмили к окну и позвал Джерри Далтона.

— Ты первая, прыгай.

— Я с этим не расстанусь, — сказала Эмили, прижимая к груди кукольный домик.

Я кивнул, затем выхватил его из ее рук и швырнул далеко, на лужайку, куда он благополучно приземлился.

— Пошла! — прокричал я.

Эмили повисла на руках, затем упала на землю. Джерри Далтон ждал, когда Сандра окажется в безопасности.

— Сандра, иди сюда, у нас нет времени, — позвал я. — Надо выбираться из огня.

Я взял ее за запястье, но она схватила меня другой рукой, посмотрела в глаза и покачала головой.

— Мне больше не нужно время, Эд, — проговорила она. — Я никогда не смогу покинуть этот дом.

Рефлекторно я сразу же отпустил ее. Так вы шарахаетесь от мертвых.

Она снова улыбнулась, затем крепко сжала кровавый камень, висевший у нее на шее, повернулась и исчезла в пламени. Я никогда ее больше не видел.

Я подошел к окну и помог Джерри Далтону вылезти. Когда я повернулся лицом к комнате, она уже превратилась в огненный ад. Очевидно, набивка в диванах и подушках была легковоспламеняемой. Пламя весело плясало в центре комнаты. Шейн стоял ко мне спиной и выглядел так, будто искал дорогу сквозь огонь. Я хлопнул его по спине.

— Где Сандра? — спросил он.

— Она стояла у камина, — ответил я.

Шейн попытался двинуться в том направлении, но огонь был слишком сильным, и одна его штанина загорелась. Я оттащил его и сбил пламя.

— Я без нее не пойду! — крикнул он.

— Может, она успела выйти.

— Я должен найти ее.

— Шейн, — крикнул я, — подумай об Эмили. Мы можем обойти дом и попытаться проникнуть в него с другой стороны. Но здесь мы погибнем!

Он бегло взглянул на меня — лицо, измазанное сажей, исказила мрачная усмешка — и покачал головой.

— Вы не понимаете…

— Думаю, понимаю, — возразил я. — Я знаю, что вы убили Джессику, но не знаю почему. Но вы прекрасно знали, что крови будет не много, если попасть ножом в сердце. Так что, когда вы позвонили мне и сообщили о ее смерти и все удивлялись, отчего так мало крови, вы притворялись, что находитесь в шоке, хотя на самом деле ничего подобного не было. Ваша жена была мертва, потому что вы сами убили ее несколько часов назад.

Шейн взглянул на меня, и в последний раз на его крупном лице появилась усмешка.

— Я просто больше не мог терпеть, — выдавил он. — Когда я увидел фотографии Эмили, то винил себя, но еще больше я винил Джессику. Шлюха может родить только шлюху.

Огонь подобрался совсем близко, я уже начал задыхаться. Жар жег горло, как кислота, казалось, что глаза кровоточат. Низость слов Шейна потрясла меня.

— Нам надо отсюда уходить, — крикнул я, голос едва перекрывал треск пламени.

Улыбка Шейна казалась отделившейся от него, единственной его частью, оставшейся живой.

— Отец, который убил ее мать? — сказал он. — Теперь я уже Эмили не нужен. Мне будет лучше с сестрой. Так было всегда.

Я протянул руку, чтобы схватить его, но он толкнул меня к окну и нырнул в пламя. Когда я слезал вниз, последние портреты Джона Говарда оплавлялись на стенах.

Я дотащился до лужайки. Когда я повернулся, Рябиновый дом горел, как коробка спичек: огонь охватил крышу, дым валил из всех окон. Мне показалось, что на лужайке сквозь дым я увидел стаю ворон, услышал шум крыльев, но когда подошел ближе, разглядел, что по траве рассыпались полицейские в форме. К дому подъезжали все новые полицейские машины, с опознавательными знаками и без них. Около забранного в гранит пруда стояла Марта О'Коннор с цифровой камерой на плече. Позднее я выяснил, что ей позвонила Эмили. Фиона Рид и Марта оживленно беседовали. Похоже, у них имелось о чем поговорить. Придурок Форд схватил меня за руку и попытался арестовать. Вмешался Дейв Доннелли, и хотя он напрямую не посоветовал ему пойти и трахнуть самого себя, меня от него освободил. Мне казалось, как я и доложил Дейву, что Джонатан О'Коннор до сих пор находится в доме, а также рассказал о признании Шейна Говарда. Он велел людям обойти вокруг дом и взглянуть, можно ли туда попасть через парадный вход.

Тут я заметил, что ко мне бежит Эмили Говард, а за ней Джерри Далтон. Они кашляли, лица черные от сажи, глаза слезились. Наверное, я и сам так же выглядел. Эмили тащила кукольный домик из своей комнаты, тот самый, у которого крыша не поднималась. Только теперь она была открыта, край в том месте, где ее силой открывали, был в щепках. Она оглянулась, увидела Марту О'Коннор и поманила ее, показав на камеру. Она передала домик Джерри и открыла крышу. На этот раз там не нашлось трахающихся кукол, никакой надписи «Я должна стыдиться себя» — только пожелтевший клочок бумаги, перевязанный зеленой лентой. Эмили прочитала то, что было написано детскими каракулями на этой бумаге:

Холодно. Когда она спала, а спала она тысячу лет, никто не думал, не говорил, не дышал, тогда кто же руководил ее королевством? Ведь не ее же жалкие отец и мать, король и королева пустоты. Холоднее льда, так холодно, будто вся земля замерзла. Потому что они хотят его отдать. Но им не разрешат. Она уже может видеть, что не так: все. Плохие люди, прежде всего отец, он трус и стал извивающимся липким червем, когда она сказала матери, что он сделал, мама никак не могла решить, на кого больше злиться, может быть, на себя, сморщенную старую кошелку. Никто ко мне не заходит, не говорит со мной, как будто во всем виновата я. Меня отошлют в школу в этой Гэлуэй, где только проклятые монашки, даже девочки — монашки или хотят ими стать, но небо упадет на землю прежде, чем это случится, и даже если я должна себя стыдиться, я возьму маленького человечка и отнесу его вниз, туда, где нас никто не найдет, где мы сможем исчезнуть, а они могут ждать тысячу лет, и даже тогда если какой-то принц придет и поцелует ее, она разрежет ему губы и пусть льется кровь. Разбросайте рябиновые ягоды кругом. Они не пустят зло и не пустят никого из них, и у нее останется ее маленький принц. И она, и он будут невидимыми в темноте, мокрыми и холодными, и в безопасности на тысячу лет.

Под текстом чернилами нарисован круг; в верхнем левом углу кто-то нарисовал красный и зеленый крест. Эмили показала на модель пруда, стены которого ею сделаны из склеенных вместе камушков. Она сунула палец в этот верхний угол, один камешек отвалился, и она достала оттуда маленький клочок красно-зеленой шотландки, свернутой в трубочку. Она подняла его, затем положила на поверхность макета пруда.

Потом она сбросила мотоциклетные ботинки и спрыгнула в настоящий пруд. Марта снимала на камеру, как она шла по пруду к месту, обозначенному на карте. Затем она исчезла под водой. Дейв Доннелли взглянул на меня, но я кивнул, как бы говоря, что все в порядке. Пламя горящего дома было темно-золотого и оранжевого цвета; заря окрасила небо в более темный, розовый цвет. Эмили вынырнула, вдохнула воздух, почти улыбнулась, кивнула мне и снова скрылась под водой.

— Что она там ищет, Эд? — спросил Дейв.

— Ребенка, — ответил я. — Мертвого ребенка.

Металлический крест над круглой башней почернел и безразлично взирал на огненную геенну внизу. Джонатан как-то сказал мне, что вся его семья попадет в ад, но именно в аду они все время жили. Он только раздул пламя. Я подумал о Сандре и почувствовал стыд, потому что использовал ее, чтобы добраться до истины, и печаль, из-за того, что не сбылось то, что могло бы быть, и гнев за ее слишком поздно возникшее доверие ко мне, если вообще оно возникло. Но для нее все было слишком поздно, стало слишком поздно с того дня, как ее отец прикоснулся к ней. Я задумался, не завидовала ли она иногда смерти сестры все те долгие годы, что прожила в Рябиновом доме. Я подумал о Мэри Говард и ее послании внучке с того света. Я подумал о ребенке Мариан Говард и о мертвых детях, брошенных в сараях, оставленных на паперти и закопанных в полях или садах по всей Ирландии, и все по одной причине: из-за стыда. Еще я вспомнил о вчерашнем послании моей бывшей жены, матери моего мертвого ребенка, которая сообщала мне, что родила сына.

Когда Эмили снова вынырнула, она уже не улыбалась. Она вытерла грязь и мокрые листья с лица, затем снова сунула руку в воду и вытащила оттуда маленький красно-зеленый сверток. Вода стекала по кровавому камню у нее на шее. Шагая по воде к нам, она развернула сверток. Это был школьный фартук маленькой девочки, в который было что-то завернуто. Она осторожно сунула руку внутрь. Я мог видеть красные языки пламени, пожиравшие дом, слышать треск огня, напоминавший мне биение птичьих крыльев. Я видел, что по щекам Эмили Говард текут слезы. Когда она отбросила фартук и протянула к нам обеими руками крошечные косточки ребенка Мариан Говард, кольца на ее пальцах вспыхнули и заря стала густо-красной, а небо над Дублином приобрело цвет крови.

Примечания

1

Пер. Лозинского, М., 1984.

2

От англ. Honey park — Медовый парк.

3

Строка была пропущена в русском переводе, восстановлена по оригинальному изданию. (Прим. ред. FB2)

Content

Деклан Хьюз
Цвет крови

Часть I Хэллоуин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II День всех святых

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III День поминовения усопших

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания