Лоретта Чейз

Вчерашний скандал

Пролог

Лондон, 5 октября 1822 года.

Милорд,

Это письмо нужно сжечь после прочтения. Если оно попадёт НЕ В ТЕ руки, меня снова Сошлют в Деревню, в одно из поместий моих сводных дядей Карсингтонов, где меня, скорее всего, будут держать в ИЗОЛЯЦИИ.

Я не против Проживания в деревне в небольших дозах, но быть ЗАПЕРТОЙ и отрезанной от любого Общения (из-за страха, что я могу завязать Неподходящие Знакомства или Сбить Невинных с Пути) просто невыносимо. Это, несомненно, приведёт меня к Отчаянным Поступкам. За мной постоянно Следят. Единственный способ послать тебе настоящее Письмо без Цензуры — писать тебе в моём Потайном Месте и договориться с Некоторыми Особами, которые должны остаться Неназванными (поскольку это необыкновенно опасное Предприятие), чтобы они положили моё Послание в Дипломатическую Почту.

Я бы не взялась за это Рискованное Дело только для того, чтобы отметить Годовщину нашего Захватывающего Путешествия в Бристоль. Я также не стала бы подвергать опасности свою Свободу только ради Сообщения Обыкновенных Безобидных Новостей, какие Юной Леди разрешается передавать своему знакомому Юному Джентльмену, даже если он практически является её Братом или, по меньшей мере, кем-то вроде Кузена.

Мне приходится прибегнуть к ухищрениям, поскольку мой ДОЛГ состоит в том, чтобы сообщить тебе о грядущих изменениях Обстоятельств. Нам, Детям, положено ничего не знать о таких делах, но я не Слепа, и то, что твоя Мать снова беременна — это факт.

Да, это шокирует, в её-то возрасте, и к тому же прошло не больше года с тех пор, как родился твой первый брат. Малыш Дэвид, кстати, становится удивительно похожим на тебя, по крайней мере, внешне. Младенцы в Самом Начале меняются как хамелеоны, но его черты лица, кажется, определились. Волосики у него растут светлые, как твои, и глаза приобрели тот же необычный оттенок серого. Но я отвлеклась.

Для меня всегда была Загадкой внезапная ПЛОДОВИТОСТЬ твоей Мамы после тринадцати лет бесплодия. Но прабабушка Харгейт говорит, что всё объясняют продолжительные визиты твоих родителей за последние годы в их Любовное Гнёздышко в Шотландии, как она его называет. Прабабушка говорит, что Хаггис и Шотландский Виски Сыграли свою Роль. Она говорит, это сочетание всегда оказывало поразительный эффект на Прадедушку. Я знаю, что она имеет в виду под «поразительным», поскольку наткнулась однажды на её Тайную Коллекцию Гравюр.

Необходимо заканчивать, если я хочу, чтобы письмо благополучно попало в Курьерскую Сумку. Мне придётся пройти Испытание, чтобы улизнуть из дома Некого Родственника Незамеченной и найти кэб. К счастью, у меня есть Союзники. Если меня схватят, то меня ждёт ЗАТОЧЕНИЕ В ДЕРЕВНЕ, но, как тебе известно, я ставлю Достижение Благородной Цели выше собственной Безопасности и Свободы.

Искренне твоя,

Оливия Уингейт-Карсингтон.

Фивы, Египет

10 ноября 1822 года

Дорогая Оливия,

Я получил твоё письмо несколько дней назад и должен был ответить раньше, но моя учёба и наша работа занимают всё моё время. Однако сегодня дядя Руперт уехал прогонять группу французов с места наших раскопок — уже в третий раз. Негодяи выждали, пока наши люди очистят весь песок — это недели и недели работы. Затем бесчестные галлы состряпали фирман от несуществующего калифа или вроде того, который, как они заявляют, даёт им все права на эту местность. Я бы разбил головы всем, до кого смог добраться, но тётя Дафна привязала меня к поручню дахабии (вид лодки на Ниле, она довольно удобная) и велела мне написать родным. Если я напишу родителям, это только напомнит им о моём существовании и вызовет очередной иррациональный порыв вернуть меня домой, где я стану лицезреть их мелодрамы до тех пор, пока они не забудут, зачем я был нужен, и не отправят меня в очередную унылую школу. Поскольку ты, как приёмная дочь лорда Ратборна, считаешься членом семьи, то никто не станет возражать, если я вместо них напишу тебе.

Что касается твоих новостей, то я нахожусь в замешательстве. С одной стороны, мне очень жаль узнать, что ещё одно невинное дитя окажется в пучине родительских страстей. С другой, я эгоистично рад, наконец, иметь родных братьев, и мне приятно благоденствие Дэвида.

Не знаю, почему тебе нельзя было оповестить меня о беременности моей матери, но я никогда не понимал ограничений, налагаемых на женщин. Здесь женщинам ещё хуже, если это может послужить утешением. В любом случае, я надеюсь, ты не попадёшь в заточение за то, что просветила меня. Твой темперамент не сочетается с правилами, не говоря уже о сидении под замком. Этому я научился из первых рук во время приключений, на которые ты ссылаешься.

Разумеется, я явственно помню тот день, когда я внезапно и неожиданно — ты всегда будешь ассоциироваться у меня с этими двумя словами — покинул Лондон вместе с тобой.

Каждая минута нашей поездки в Бристоль врезались в мою память так же глубоко, как греческие и египетские надписи на Розеттский камень [1], и останутся так же долго. Если кто-то, столетия спустя, раскопает моё тело и будет препарировать мой мозг, то он найдёт там, запечатлённое чёткими буквами: «Оливия. Внезапно. Неожиданно».

Ты знаешь, я чужд сантиментам, в отличие от моих родителей. Мои размышления должны опираться на факты. А факт заключается в том, что моя жизнь приняла поразительный оборот после нашего путешествия. Если бы я не поехал с тобой, меня бы отослали в одну из многих школ в Шотландии, управляемых по принципам Спарты — хотя, честно говоря, если сравнивать, то спартанцы были гораздо мягче. Мне пришлось бы мириться с той же раздражающей ограниченностью, которая бытует в других школах, но в более жестоких условиях, как, например, непонятный шотландский акцент и отвратительная погода. И волынки.

В благодарность прилагаю маленький подарок. По словам тёти Дафны знак, обозначающий жука-скарабея, произносится как «kheper», с «kh» как немецкий «ach». Иероглифы имеют несколько значений и могут использоваться по-разному. Скарабей символизирует возрождение. Я рассматриваю эту поездку в Египет как своё второе рождение. Она оказалась ещё более захватывающей, чем я осмеливался надеяться. За прошедшие века песок поглотил целые миры, которые мы едва начали открывать. Эти люди восхищают меня, и мои дни здесь полны умственных и физических стимулов, как никогда не бывало дома. Я не знаю наверняка, когда мы возвратимся в Англию. И надеюсь, что это будет ненадолго.

На этом заканчиваю. Дядя Руперт вернулся целым, как мы с радостью отметили, и я не могу дождаться, когда услышу о его схватке с этими презренными бездельниками.

Искренне твой, Лайл.

P. S. Я бы хотел, чтобы ты не обращалась ко мне как к «милорду». Слышу, как ты произносишь это с досадным намёком на издевательство в голосе, и могу представить, как ты склоняешься в глубоком реверансе, или — учитывая твою путаницу насчёт того, что девочки могут делать и чего не могут, — поклоне.

P.P.S. Какие ещё Гравюры?

Четыре года спустя

Лондон, 12 февраля 1826 года.

Мой дорогой Л.,

Мои поздравления к твоему ВОСЕМНАДЦАТОМУ ДНЮ РОЖДЕНИЯ! Пишу второпях, поскольку мне снова предстоит отправиться в Изгнание, на сей раз в Чешир, с дядей Дариусом. Это научит меня тому, что не стоило брать такую маленькую СПЛЕТНИЦУ как Софи Хаббл в Игорный Дом.

Как бы я хотела, чтобы твой недавний визит длился дольше. Тогда бы мы отметили этот Значительный День вместе. Но я знаю, что тебе гораздо лучше находится в Египте. К тому же, если бы ты задержался здесь, тебе, возможно, вообще не разрешили бы вернуться в Египет. Вскоре после твоего Отъезда, у нас произошёл КРИЗИС с твоими родителями. Как тебе известно, я всегда оберегала Взрослых от Правды. Я дала лорду и леди Аттертонам понять, что Чума Египетская это не УЖАСНАЯ И СМЕРТЕЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ, которая ассоциируется со временами Средневековья, а всего лишь одно из незначительных заболеваний путешественников. Но через несколько недель, после того, как твой корабль расправил паруса, некий ЗАНУДА Сказал Им Правду! У них началась ИСТЕРИКА, дошедшая до ТРЕБОВАНИЙ повернуть судно назад! Я говорила им, что возвращение назад просто убьёт тебя, но они сказали, что я излишне драматизирую. Я!! Ты можешь поверить? Чья бы корова мычала [2] …

Но я должна остановиться. Посыльный здесь. Нет времени Рассказать ВСЁ. Достаточно сказать, что мой приёмный отец всё уладил, и ты пока в БЕЗОПАСНОСТИ.

Adieu [3], мой ДРУГ. Думаю о том, увижу ли тебя снова… О, чёрт! Должна идти.

Искренне твоя, Оливия Карсингтон.

P.S. Да, я пропустила фамилию Уингейт, и ты не удивишься почему, когда я расскажу, что мой дядя по отцовской линии сказал о моей Маме. Будь жив Папа, он бы отрёкся от них, и ты знаешь…

Чёртов посыльный! Он не станет ждать. О.

Деревня в десяти милях от Эдинбурга, Шотландия

Май 1826 года

В замке Горвуд никто не жил уже два года.

Старый мистер Далми, чьё здоровье становилось всё хуже, переехал за несколько лет до этого в современный, более тёплый и сухой дом в Эдинбурге. Его агент ещё не нашёл арендаторов, и смотритель, который прошлой весной пострадал от несчастного случая, до сих пор не вернулся. Поэтому реставрация и ремонтные работы, которые длились дольше, чем кто-либо помнил, на протяжении всего времени, пока мистер Далми жил в замке, постепенно замерли.

Вот почему в тот весенний вечер Джок и Рой Ранкины были предоставлены в замке сами себе.

Они по своему обыкновению рылись в мусоре. На собственном опыте они убедились, что величественные камни из зубчатых стен не выдерживают падения на землю с высоты более сотни футов. Подвальный этаж замка, полный обломков, представлял собой более лёгкую добычу. Кто-то уже пытался украсть часть лестницы. Их нанимателю придётся хорошо заплатить за оставшиеся каменные глыбы.

Когда они откапывали большой фрагмент лестницы из слоя извести и обломков, свет фонаря упал на круглый предмет, который не имел ничего общего с известью или каменной крошкой.

Джок поднял его и осмотрел, прищурившись.

— Глянь-ка сюда, — сказал он.

Это не совсем то, что он произнёс. Они с Роем говорили на шотландской версии английского языка, которую обычный англичанин с лёгкостью может принять за санскрит или албанский. Если бы они разговаривали на узнаваемом английском, то их речь звучала бы так:

— Что у тебя там?

— Не знаю. Медная пуговица?

— Дай погляжу.

Соскоблив грязь, Рой предположил:

— Может, это медаль?

Он внимательно всмотрелся в предмет.

— Старая медаль? — возрадовался Джок. — За них дают кучу денег.

— Возможно, — Рой потёр ещё и снова посмотрел.

Потом он с трудом проговорил по буквам:

— Р— Е— К-С[4]. Дальше значок, не буква. Потом К-А-Р-О-Л-У-С[5].

Джок, чьи навыки чтения ограничивались умением распознать вывеску таверны, спросил:

— Это что?

Рой поглядел на него.

— Деньги, — сказал он.

И они возобновили раскопки с удвоенной энергией.

Глава 1

Лондон, 3 октября 1831 года

Перегрин Далми, граф Лайл, смотрел то на отца, то на мать:

— Шотландия? Ни в коем случае.

Маркиз и маркиза Атертон обменялись взглядами. Лайл не пытался угадать, что это означает. Его родители жили в своём собственном мире.

— Но мы рассчитывали на тебя, — проговорила мать.

— Почему? — спросил он. — В последнем письме я чётко написал, что задержусь совсем ненадолго перед тем, как вернусь в Египет.

Они тянули до последнего — до считанных минут перед отъездом в Харгейт-Хаус — чтобы поведать ему о кризисе в одном из шотландских поместий семьи Далми.

Этой ночью граф и графиня Харгейт давали бал в честь девяносто пятого дня рождения Евгении, вдовствующей графини Харгейт, матриарха семьи Карсингтонов. Лайл возвратился из Египта, чтобы присутствовать на нём и не только потому, что это мог быть его последний шанс увидеть старую греховодницу живой. Будучи взрослым мужчиной, почти двадцати четырёх лет от роду, и уже не находясь на попечении Руперта и Дафны Карсингтон, Лайл всё ещё считал Карсингтонов своей семьёй. Они был единственной настоящей семьёй, которую он знал. Он и не помышлял о том, чтобы пропустить празднование.

Перегрин с нетерпением ждал встречи со всеми ними, с Оливией в особенности. Они не виделись пять лет, со времени его последнего визита домой. Когда он прибыл в Лондон две недели тому назад, она находилась в Дербишире. Оливия приехала лишь вчера.

Она отправилась в загородный дом родителей в начале сентября, через несколько дней после коронации, в связи с разорванной помолвкой. Это была уже третья, или четвёртая, или десятая помолвка — она сообщала обо всех в письмах, но он сбился со счёта — и, по общему мнению, на этот раз Оливия побила все свои предыдущие рекорды по краткости обручения. Всего через два часа после того, как она приняла кольцо лорда Градфилда, девушка вернула его ему вместе с письмом, в котором было множество подчёркиваний и заглавных букв. Его лордство болезненно воспринял отказ и вызвал ни в чём не повинного прохожего на дуэль, в ходе которой мужчины нанесли друг другу ранения, но не смертельные.

Другими словами, обычные волнения, связанные с Оливией.

Лайл определённо не приехал бы домой ради своих родителей. Они служили посмешищем. Имея детей, они не были семьёй. Они были полностью погружены друг в друга и в свои бесконечные драмы.

Это было так типично для них: устроить сцену в гостиной по поводу, который нормальные люди отложили бы для разумного обсуждения в подходящее время — а не за минуту до выезда на бал.

Замок Горвуд, как оказалось, находился в упадке на протяжении последних трёх или четырёх сотен лет и периодически ремонтировался в течение этих веков. По какой-то причине родители внезапно решили, что он должен быть восстановлен в прежнем блеске, и Лайлу следует ехать туда, чтобы проследить за работами из-за некоторых проблем с…привидениями?

— Но ты должен поехать, — сказала мать. — Кто-то должен поехать. Кто-то должен что-то сделать.

— Этим кем-то должен быть Ваш агент, — ответил Лайл. — Просто абсурдно, что Мэйнс не может отыскать рабочих в целом графстве Мидлотиан. Я думал, что шотландцам отчаянно нужна работа.

Он перешёл к камину, чтобы согреть руки.

Нескольких недель по возвращении из Египта было недостаточно, чтобы он привык к климату. Эта английская осень ощущалась им как лютая зима. Шотландия стала бы для него сущей мукой. Погода там была достаточно гадкой и в разгар лета: серая, ветреная и дождливая, если не шёл снег или град.

Он ничего не имеет против трудностей. Строго говоря, Египет представляет собой ещё более враждебную среду. Но в Египте есть цивилизации, которые он открывал. В Шотландии открывать нечего, никаких древних тайн, ожидающих разгадки.

— Мэйнс перепробовал всё, даже подкуп, — сказал отец. — Что нам требуется, так это присутствие мужчины нашего рода. Тебе известно, как в шотландцах сильно чувство клана. Они хотят, чтобы лэрд замка возглавил их. Я не могу ехать. Не могу оставить твою мать, особенно сейчас, с её хрупким здоровьем.

Другими словами, она снова беременна.

— Кажется, ты должен оставить меня, любовь моя, — проговорила мать, поднимая слабеющую руку к голове. — Перегрина никогда ничего не волновало, кроме греческого, латыни и его токсов.

— Коптов, — сказал Лайл. — Коптский — это древний язык…

— Один только Египет на уме, — произнесла мать с лёгким всхлипыванием, не сулящим ничего хорошего. — Всегда твои пирамиды, и мумии, и свитки, и никогда — мы. Твои братья даже не знают, кто ты такой!

— Они меня знают достаточно хорошо, — возразил Лайл. — Я тот, кто посылает им все эти замечательные вещи из дальних краёв.

Для них он был экстравагантным и загадочным старшим братом, с которым происходили всякие волнующие приключения в диких и опасных станах. И он действительно посылал им подарки, вызывавшие восторг у мальчишек: мумии кошек и птиц, шкурки змей, зубы крокодила, и прекрасно сохранившихся скорпионов. Он также регулярно писал им.

И всё же Перегрин не мог заставить умолкнуть внутренний голос, говоривший ему, что бросил братьев на произвол судьбы. То, что он ничего не мог сделать для них, кроме как разделить с ними их несчастье, служило плохой отговоркой.

Один лишь лорд Ратборн, известный в Обществе как лорд Безупречность, был состоянии справиться с его родителями. Он избавил Лайла от них. Но у Ратборна есть собственная семья.

Лайл знал, что должен что-то сделать ради братьев. Но всё это дело с замком было сущей бессмыслицей. Ему пришлось бы отложить возвращение в Египет — но как надолго? И во имя чего?

— Не понимаю, какую пользу принесёт братьям моё прозябание в сыром, разваливающемся старом замке, — проговорил он. — Не могу представить более смехотворного поручения, чем путешествие в четыре сотни миль ради спасения кучки суеверных рабочих от домового. Я также не понимаю, чего испугались ваши крестьяне. Каждый замок в Шотландии посещают призраки. Они живут повсеместно. На полях сражений. В деревьях. В камнях. Они же любят своих привидений.

— Тут серьёзнее, чем призраки, — сказал отец. — Произошли ужасные несчастные случаи, раздавались душераздирающие крики среди ночи.

— Они говорят, что вступило в силу давно забытое проклятие, когда твой кузен Фредерик Далми случайно наступил на могилу пра-пра-прабабушки Малкольма МакФетриджа, — добавила мать, пожимая плечами. — С тех самых пор здоровье Фредерика стало немедленно ухудшаться. Через три года он скончался!

Лайл смотрел на них, желая (и не впервые) чтобы, было к кому обернуться и сказать: «Ты можешь в это поверить?»

Хотя его родители были способны усмотреть здравый смысл не больше, чем Лайл узреть единорога, его собственный рассудок требовал, чтобы в разговоре были представлены факты.

— Фредерику Далми было девяносто четыре года, — начал он. — Он умер во сне. В своём доме в Эдинбурге, в десяти милях от предположительно проклятого замка.

— Не в этом дело, — возразил отец. — Суть в том, что замок Горвуд — собственность Далми, и он разваливается по кускам!

Ивам никогда не было до него дела до сих пор, подумал про себя Лайл. Кузен Фредерик оставил замок много лет назад, и они позволили замку оставаться в запустении.

Почему внезапно восстановление замка стало столь важным?

Почему бы ещё? Он находится дома и не может игнорировать родителей так, как игнорировал их письма. Это заговор, чтобы удержать его в Англии. Не потому, что они нуждаются в нём, или хотят, чтобы он остался. А лишь потому что, как они полагают, здесь его место.

— Какое ему дело? — вскрикнула мать. — Когда Перегрин думал о нас?

Она вскочила с кресла и подбежала к окну, словно хотела в отчаянии выброситься из него.

Лайл не встревожился. Мать никогда не выпрыгивала из окон и не разбивала голову об камин. Она только вела себя так, словно готова к этому.

Его родители вместо того, чтобы думать, устраивали драмы.

— Какое чудовищное преступление мы совершили, Джаспер, что в наказание получили такого жестокосердного сына? — запричитала она.

— О, Лайл, о, Лайл. — Лорд Атертон приложил руку к голове и принял свою излюбленную позу Короля Лира. — К кому же обратиться человеку как не к своему первенцу и наследнику?

Прежде чем он разразился своей обычной тирадой о неблагодарности, злодеях с сердцами из мрамора и бездушных детях, мать назвала виновника.

— Это нам расплата за то, что мы тебя разбаловали, — сказала она с глазами, полными слёз. — Это награда за то, что мы доверили тебя заботам Руперта Карсингтона, самого безответственного человека в Англии.

— Одни только Карсингтоны имеют для тебя значение, — добавил отец. — Сколько писем ты написал нам за все годы, которые провёл в Египте? Я могу пересчитать их по пальцам.

— Зачем ему писать, если он никогда не думает о нас? — проговорила мать.

— Я обращаюсь к нему с простой просьбой, а он отвечает насмешкой, — отец стремительно подскочил к камину и ударил кулаком по каминной доске. — Господи, как мне это вынести? Тревогами и заботами ты сведёшь меня в могилу, Лайл, клянусь тебе.

— О, мой любимый, не говори так! — взвизгнула мать. — Я не смогу жить без тебя. Я без промедления последую за тобой, и бедные мальчики осиротеют.

Она с шумом промчалась от окна к креслу, упала в него и начала истерически всхлипывать.

Отец распростёр руку, указывая на свою обезумевшую супругу:

— Теперь посмотри, что сделал со своей матерью!

— Она всегда так делает, — ответил Лайл.

Отец уронил руку и отвернулся от него в гневе. Он извлёк носовой платок и вложил в руку матери, и как раз вовремя, поскольку её собственный уже можно было выкручивать. Леди Атертон была поразительно талантливой плакальщицей.

— Ради наших мальчиков, мы должны молиться, чтобы это кошмарный день никогда не настал, — произнёс отец, похлопывая её по плечу.

Его глаза тоже увлажнились:

— Лайл, разумеется, будет далеко, в своих путешествиях, среди язычников, оставив братьев в чужих и безразличных руках.

Братья всегда жили в чужих и безразличных руках, подумалось Лайлу. Потеряв родителей, они бы переехали к одной из сестёр отца. Хотя лорд Атертон похоронил одну из них — первую жену лорда Ратборна — несколько лет назад, шесть остальных сестёр находились в добром здравии и даже не заметили бы прибавления к своему собственному многочисленному потомству. Конечно же, никто из них не занимался детьми непосредственно. Слуги, учителя и гувернантки растили их отпрысков. Родителям мало что оставалось делать, кроме как совать нос куда не следует, изыскивать способы раздражать детей и изобретать смехотворные и неудобные схемы, чтобы зря тратить чужое время.

Лайл не мог позволить им манипулировать собой. Если он даст им втянуть себя в свой водоворот эмоций, ему из него не выбраться.

— У мальчиков есть десятки родственников, готовых о них позаботиться, и больше чем достаточно денег на жизнь, — сказал Перегрин. — Они не останутся страдать и голодать в приюте для сирот. А я не поеду в Шотландию по такому дурацкому поручению.

— Как ты можешь быть таким бессердечным? — заплакала мать. — Фамильному сокровищу грозит исчезновение!

Она откинулась глубже в кресле, выронив дрожащими пальцами носовой платок мужа и приготовившись упасть в обморок.

Вошёл дворецкий. Он, как обычно, делал вид, будто всей этой эмоциональной буффонады не происходит. Слуга доложил, что карета ждёт.

На этом драма не окончилась, но продолжилась по пути в Харгейт-Хаус. Благодаря позднему выезду и столпотворению на дороге, они прибыли одними из последних.

Родители Лайла сыпали упрёками в промежутках между приветствиями хозяевам и отдельным мужьям и жёнам Карсингтонов, а также по пути через толпу к почётной гостье.

Виновница торжества, вдовствующая графиня Харгейт, кажется, с возрастом не менялась. Лайл знал из писем Оливии, что старая леди по-прежнему сплетничает, выпивает и играет в вист с подружками — известными среди Карсингтонов, как Гарпии — а также обладает избытком времени и энергии, чтобы наводить ужас на всю семью.

В настоящее время, одетая по последней и самой изысканной моде, с бокалом в руке, она сидела на чём-то вроде трона. Гарпии окружали её как фрейлины свою королеву. Или как грифы королеву стервятников, в зависимости от точки зрения смотрящего.

— Ты выглядишь измождённой, Пенелопа, — обратилась она к матери Лайла. — Одним женщинам материнство к лицу, другим нет. Как жаль, что ты не из тех, кто расцветает. Разве что твой нос, он достаточно красный, и глаза тоже. Я бы не стала столько плакать, будь я в твоём возрасте, как и производить на свет надоедливых детишек. Если бы ты меня спросила, то я бы посоветовала тебе заниматься деторождением с самого начала, вместо того, чтобы делать паузу и откладывать его на потом, когда ты потеряла привлекательность, и мышцы растянулись безвозвратно.

Заставив мать на время потерять дар речи и покраснеть, пожилая дама кивнула Лайлу:

— Ах, наш бродяга вернулся, коричневый, словно ягода, как обычно. Осмелюсь сказать, для тебя будет настоящим шоком видеть девушек полностью одетыми, но с этим придётся смириться.

Её подруги уловили игру слов и громко засмеялись.

— Смириться, в самом деле, — проговорила леди Купер, из тех, что помоложе. Ей было всего около семидесяти лет. — Что ты поставишь, Евгения, на то, что девушки раздумывают, такой ли у него загар на всём остальном теле, как на лице?

Позади него мать издала слабый стон.

Вдова наклонилась к Лайлу.

— Она всегда была жеманной простушкой, — произнесла она театральным шёпотом. — Не обращай на неё внимания. Это мой вечер, и я хочу, чтобы молодые люди развлекались. Мы по уши в красотках, и все они страстно жаждут познакомиться с нашим великим путешественником. Теперь иди, Лайл. Если ты застанешь Оливию, обручающейся с кем-то, скажи ей не быть смешной.

Она жестом отпустила его и повернулась, чтобы продолжить мучить его родителей. Лайл оставил их, без малейших угрызений совести, и растворился в толчее.

Бальный зал, как и обещала вдова, был переполнен красавицами, а Лайл никогда не был к ним равнодушным, будь они полностью одетыми или нет. Он точно не питал отвращения к танцам. Партнёрши находились без труда, и он танцевал с удовольствием.

Однако всё это время взгляд Перегрина блуждал в толпе, ища головку с волосами огненно-рыжего цвета.

Если Оливия не танцует, значит, играет в карты и обыгрывает того, кто оказался достаточно глуп, чтобы играть с нею. Или она в одном из тёмных углов, вновь принимает чье-то предложение, как заподозрила вдова. Разорванные помолвки Оливии, которые давно погубили бы девушку, обладающую меньшим состоянием или из менее влиятельной семьи, не отпугивали поклонников. Они также не имели ничего против того, что она не красавица. Оливия Карсингтон была завидной добычей.

Её покойный отец Джек Уингейт был никчемным младшим сыном недавно скончавшегося графа Фосбури, который оставил ей целое состояние. У её отчима и дяди Лайла, виконта Ратборна, тоже была куча денег, и он являлся наследником графа Харгейта, который был ещё богаче.

Во время танцев и в промежутках между ними Оливия служила излюбленным предметом пересудов: вызывающее платье, которое она надела на коронацию в прошлом месяце, её гонки на экипажах с леди Давенпорт, дуэль, на которую она вызвала лорда Бентвистла за то, что он ударил хлыстом мальчика-посыльного, и так далее.

Она выезжала уже четыре года, и была по-прежнему не замужем. Однако о ней говорил весь Лондон.

Это ничуть не удивляло Перегрина.

Её мать, Батшеба, происходила из погрязшей в грехах ветви семейства ДеЛюси: множество мошенников, обманщиков и двоежёнцев. До того как Батшеба Уингейт вышла замуж за лорда Ратборна, уже были заметны признаки того, что Оливия пойдёт по стопам своих предков. С того времени аристократическое воспитание скрыло эти признаки, но характер Оливиии, очевидно, совершенно не изменился.

Лайл вспомнил несколько строк из письма, которое она написала ему в Египет, вскоре после того, как родился его первый младший брат.

Я с нетерпением жду того дня, когда стану Холостяком. Мне наверняка понравитсябеспорядочный образ жизни.

Судя по слухам, она в этом преуспела.

Лайл уже был близок к тому, чтобы начать активные поиски Оливии, когда заметил мужчин, прихорашивающихся и маневрирующих, чтобы занять место в одном углу комнаты — несомненно, соревнуясь за нынешнюю признанную красавицу.

Он пошёл в этом направлении.

Толпа была настолько плотной, что поначалу он мог видеть лишь модную чудовищную причёску, возвышающуюся над головами мужчин. Две райские птицы, казалось, застряли коготками в капкане из … рыжих волос. Ярко-рыжих волос.

Одна-единственная девушка на свете обладает такими волосами.

Что ж, неудивительно обнаружить Оливию в центре толпы мужчин. У неё есть титул и огромное приданое. Это больше чем…

Толпа расступилась, предоставляя ему полный обзор. Она повернулась в его сторону, и Перегрин на миг застыл.

Он совсем забыл.

Эти огромные синие глаза.

На какое-то время он стоял, полностью потерявшись в этой синеве, такой же насыщенной, как вечернее небо в Египте.

Потом Лайл моргнул и осмотрел всё, от смешных птиц, нависающих над тугими завитками рыжих волос и до остроносых туфель, выглядывающих из-под кружев и оборок подола её бледно-зелёного платья.

Затем его взгляд вернулся наверх, и его разум стал работать со скоростью улитки.

Между причёской и туфельками оказались грациозная дуга шеи, и гладкие плечи, и грудь кремового цвета, более чем щедро выставленная на обозрение…а ниже тонкая талия, переходящая в женственные бёдра…

Нет, это, должно быть, ошибка. У Оливии есть множество достоинств. И красота к ним не принадлежит. Необыкновенная, да: убийственно синие глаза и яркие волосы. Этого у неё неотнимешь. И да, это её лицо под этой ужасной причёской… но нет.

Лайл смотрел, и его взгляд блуждал снизу доверху, снова и снова. Жара в помещении внезапно стала невыносимой, сердце забилось странным образом, и мозг окутался густым туманом воспоминаний, где он пытался отыскать объяснение тому, что видят его глаза.

Перегрин смутно осознавал, что должен что-то сказать, но не имел понятия, что именно. Его манеры были не столь инстинктивными, как следовало. Он привык к иному миру, другому климату, другим людям. Хотя он приспособился к новому миру, это давалось ему нелегко. Он так и не научился говорить не то, что думал, а сейчас он не знал, что ему сказать.

В этот момент все усилия, которые кто-либо делал раньше, чтобы цивилизовать его, пошли насмарку. Он созерцал видение, которое разрушило все правила, и бессмысленные фразы, то, как подобает смотреть и двигаться, разорвало их на куски и унесло прочь.

— Лорд Лайл, — произнесла Оливия, грациозно наклоняя голову, что вызвало колыхание птичьих перьев. — Мы заключили пари на то, появитесь ли Вы на балу у прабабушки.

При звуке её голоса, столь знакомого, Здравый Смысл начал прокладывать себе дорогу через провал замешательства.

Это же Оливия, сказал Здравый смысл. Вот факты: её голос, глаза, волосы, лицо. Да, лицостало другим, поскольку смягчилось женственностью. Щёки стали круглее. Губы полнее…

Перегрин сознавал, что люди переговариваются об этом, спрашивая, кто он такой, и другие отвечали им. Но всё это, казалось, происходит в другом мире и не имеет значения. Он не мог слышать или видеть или думать о чём-то, кроме Оливии.

Тут он различил вспышку смеха в её глазах и лёгкий изгиб губ.

Это вернуло Лайла на землю со стуком, который можно было услышать на другой стороне большого бального зала.

— Я бы не пропустил его ни за что на свете, — сказал он.

— Рада тебя видеть, — ответила она, — и не только потому, что я выиграла пари.

Она оглядела его медленным оценивающим взглядом, который скользнул по его коже как прикосновение пальцев и вызвал жар, направившийся ему прямо в пах.

О, боги, Оливия стала ещё опаснее, чем была раньше.

Он задумался, чем был вызван этот взгляд. Она просто проверяет свою силу или пытается спровоцировать всех своих обожателей одновременно, притворяясь, что он единственный мужчина в комнате?

Отличная работа, в любом случае.

Вместе с тем, хорошего понемножку.

Она больше не маленькая девочка, если она вообще была когда-либо маленькой девочкой, и он не мальчишка. Перегрин знал, как играть в эти игры. Он опустил взгляд снова к её груди:

— А ты выросла, — сказал он.

— Я знала, что ты будешь насмехаться над моими волосами, — ответила Оливия.

Ей было известно, что он говорит не о волосах. Она никогда не была наивной.

Но он понял намёк и начал старательно разглядывать причёску. Хотя это сооружение возвышалось над многими другими мужчинами, Лайл был достаточно высок, чтобы заглянуть птицам в глаза. Как он знал, другие женщины носили такие же фантастические укладки. В то время как мужская мода становилась всё более строгой, женская приобретала всё более безумные формы.

— Несколько птиц сели тебе на голову, — сказал он. — И умерли там.

— Они, должно быть, решили, что попали в рай, — произнёс мужской голос поблизости.

Оливия послала ему мимолётную улыбку. Что-то загадочное произошло у Перегрина в груди. Кое-что ещё случилось ниже, совсем не загадочное и слишком знакомое. Он усилием отправил воли эти чувства в забвение.

Она не специально, сказал он себе. Она родилась такой, Ужасная ДеЛюси до мозга костей. Ему не стоит принимать это на свой счёт. Она его друг и союзница, почти сестра. Он заставил себя представить Оливию в тот день, когда впервые встретил её: тощую двенадцатилетнюю девчонку, которая пыталась разбить ему голову альбомом для рисования. Раздражающая, опасно притягательная девчонка.

— Я одевалась для тебя, — сказала она. — В честь твоего Благородного Дела в Египте. Я заказала шёлк для платья, который цветом соответствует зелёному Нилу на твоих акварелях. Нам пришлось использовать райских птиц, потому что не удалось раздобыть ибисов.

Понизив голос до заговорщического шепота, она наклонилась к нему, предлагая ещё более близкий и полный вид алебастровой плоти, чьи изгибы идеально поместились бы в мужских ладонях. В этой близости Лайл остро ощутил лёгкий блеск влаги, которую жар бального зала вызвал на её коже. Он также ощутил запах женщины, исходящей от неё: опасную смесь влажной плоти и лёгких цветочных духов.

Ей следовало предупредить меня, чёрт её побери.

Думай о тощей и двенадцатилетней, посоветовал он себе.

— Я хотела одеться как одна из дам с копий настенных росписей, которые ты присылал, — продолжила Оливия, — но мне запретили…

Запах и упоминание запрещённости размягчили его мозг.

Факты, сказал он себе. Нужно держаться фактов, как…

Куда подевались её веснушки?

Возможно, рассеянный свет свечей сделал их менее заметными. Или, может быть, она пудритсвои груди? Или сводит их лимонным соском?

Перестань думать о её груди. Так начинают сходить с ума. О чём она говорила? Что-то о настенных росписях.

Он вызвал в уме образы плоских фигур на каменных стенах.

— Дамы на фресках, технически говоря, не одеты, — сказал он. — Кажется, при жизни они туго заворачивались в отрез очень тонкой ткани.

Наряд не оставлял для воображения ничего, и вероятно поэтому он, который предпочитал опираться на факты, оставляя воображение своим родителям, без труда представил новое соблазнительное тело Оливии, задрапированным в тонкое полотно.

— Потом, после смерти, — продолжил Перегрин, — их еще туже пеленали с ног до головы в слои полотна. Ни один из этих нарядов не кажется подходящим для английского бала.

— Ты никогда не изменишься, — сказала Оливия, откидываясь назад. — Всегда всё воспринимаешь буквально.

— Только Лайл упустит драгоценную возможность, — проговорил другой мужской голос. — Вместо того чтобы сделать леди комплимент — как должен поступить любой мужчина, у которого есть глаза, — и попытаться завоевать её благосклонность, ему нужно пуститься в скучные лекции об обычаях язычников.

Да, потому что так безопаснее…

— Моё внимание не отвлекалось, уверяю Вас, мисс Карсингтон, — сказал Лайл. — В настоящее время его невозможно удерживать крепче.

Он бы хотел схватить за горло того демона, который одарил её этим телом и лицом — как будто она нуждалась ещё и в таком оружии. Это, должно быть, сам дьявол. Наверное, они заключили сделку за те пять лет, пока Лайл не видел её. Естественно, Сатана, как и любой другой, кто имел дело с Оливией, заключил самую невыгодную сделку.

В уголке сознания голос, напомнивший ему о змеях, скорпионах и наёмных убийцах, которые прячутся в темноте, сказал ему: «Берегись!»

Но он уже знал это, потому что знал Оливию.

Она представляла собой опасность. Прекрасная или ошеломляющая, с грудью или без, она излучала фатальное очарование. Она легко пленяла мужчин, вполне разумных в других отношениях, большинство которых уже видели, как она нарушила покой других сравнительно разумных мужчин.

Перегрин об этом знал. Её письма были полны многочисленными «романтическими разочарованиями», среди всего прочего. Он также слышал другие истории с тех пор, как вошёл в бальный зал. Он знал, какова она.

Он просто немного не в себе, поскольку является мужчиной. Это чисто физическая реакция, совершенно естественная, когда тебя поощряет красивая женщина. У него всё время бывают такие реакции. Этот случай вызывал беспокойство только потому, что она была вызвана Оливией.

Которая была его подругой и союзницей, почти сестрой.

Он всегда думал о ней именно так.

И так я продолжу думать о ней, сказал себе Лайл.

У него случился небольшой шок, вот и всё. Он человек, который подвергался шоку почти ежедневно и справлялся с ним.

— Завладев моим вниманием, — проговорил он, — возможно леди будет столь добра, что подарит мне следующий танец.

— Этот танец мой, — сказал мужчина, нависающий над её плечом. — Мисс Карсингтон обещала.

Оливия щелчком захлопнула веер.

— Вы сможете получить другой, лорд Бельдер, — проговорила она. — Я не видела лорда Лайла целую вечность, и он скоро вновь уедет. Он самый неуловимый мужчина на свете. Если я не потанцую с ним сейчас, кто знает, когда я смогу это сделать снова? Он может утонуть в кораблекрушении. Его может съесть крокодил, укусить змея или скорпион. Он может стать жертвой чумы. Как вам известно, он не бывает счастлив, если не рискует жизнью, чтобы улучшить наши познания о древних цивилизациях. С Вами я могу потанцевать в любое время.

Бельдер метнул убийственный взгляд на Лайла, но улыбнулся Оливии и отозвал свою просьбу.

Пока Лайл уводил её, он, наконец, понял, почему так много мужчин продолжало стреляться из-за неё.

Они все желали её и ничего не могли с этим поделать. Она знала об этом, и ей было всё равно.

Глава 2

Тёплая рука в перчатке, которую держала Оливия, была крепче и твёрже, чем она помнила. Когда эта рука сжала её ладонь, она ощутила распространяющееся повсюду тепло, которое её сильно поразило. Что стало отнюдь не первым потрясением за сегодняшний вечер.

Брала ли она Лайла за руку раньше? Девушка не могла вспомнить. Но пойти с ним было инстинктивным действием, хотя он больше не был тем юношей, которого она когда-то знала.

Во-первых, он сильно вырос и не только физически, хотя эти изменения сами по себе производили впечатление.

Когда Перегрин подошёл к ней несколько минут назад, то заслонил собой всю комнату. Он всегда был выше неё. Но Лайл больше не был долговязым юнцом. Он стал мужчиной, от которого исходила ошеломляющей силы мужественность.

Оливия была не единственной, кому он вскружил голову. Среди роя мужчин вокруг неё находилось и несколько её подруг, и она видела, как они смотрели на Лайла, когда тот вошёл в их круг. Сейчас, пока они двигались в толпе по дороге к танцевальной площадке, девушка видела, как поворачиваются головы — и впервые не только мужские, и не все они смотрели на неё.

Она тоже пристально разглядывала его, когда заметила, хотя он был ей хорошо знаком. Он привлекал внимание, потому что не был ни на кого похож.

Оливия изучала его тайком, составляя мнение о нём, как сделала бы любая из Ужасных ДеЛюси.

Солнце Египта сделало кожу Перегрина бронзовой и высветлило волосы до бледно-золотистого цвета, но не только поэтому он стал другим.

Чёрный сюртук облегал его широкие плечи и худощавое туловище, а брюки подчёркивали длинные мускулистые ноги. Безукоризненно белая сорочка оттеняла сияющие чёрные туфли. Хотя на нём был тот же безупречный вечерний костюм, что и на других мужчинах, Лайл выглядел почему-то не полностью одетым, возможно потому, что ни один другой джентльмен не заставлял так убедительно представлять мощное тело под элегантной одеждой.

Оливия видела, как другие женщины замечают графа, делая паузу в беседе, чтобы рассмотреть его или попытаться поймать его взгляд.

Они видели лишь внешнюю сторону. Которая, как она признавала, была достаточно волнующей.

Оливия знала, что он отличается от остальных и в других, менее очевидных аспектах. Лайл не получил обычного воспитания джентльмена. Дафна Карсингтон научила его всему и куда большему, чем он бы обучился в школе и университете. Руперт Карсингтон научил его навыкам выживания, едва ли необходимым джентльмену: как обращаться с ножом, например, и как выбросить человека из окна.

Оливии это было хорошо известно. К чему она не была готова, так это к переменам в его голосе: провокационный намёк на иностранную напевность в аристократическом акценте и тембр, заставляющий воображать шатры, тюрбаны и полуобнажённых женщин, возлежащих на турецких коврах.

Перегрин и держался не так, как раньше. За десять лет, проведённых в опасном и сложном мире, он научился передвигаться бесшумно и плавно, как кот или кобра.

Смуглая золотистая кожа и золотые волосы заставляли вспомнить о тиграх, но не это выдавало его непохожесть. Лайд двигался как… вода. Проходя сквозь толпу, он вызывал в ней рябь. При виде него женщины мысленно падали без сознания, а мужчины начинали замышлять убийство.

Как человек, привыкший следить за окружающей обстановкой, Оливия была уверена, что Лайл замечал это, хотя его лицо ничего не выражало.

Но она, которая знала его так долго, видела, что он не настолько спокоен и отрешён, как кажется. Эта логическая и педантичная наружность скрывала пылкую и упрямую натуру. Это, как она подозревала, не изменилось. К тому же, Лайл обладал характером, который, как говорила ей линия его губ, недавно подвергся жестокому испытанию.

Оливия пожала ему руку. Молодой человек поглядел на неё, серые глаза отливали серебром при свете свечей.

— Сюда, — проговорила она.

Она провела его мимо стайки слуг, несущих подносы, выпустила его ладонь, чтобы взять два бокала шампанского с одного из подносов, и вышла из бального зала в коридор, а оттуда в переднюю. После краткого колебания Перегрин последовал за ней.

— Запри дверь, — сказала девушка.

— Оливия, — произнёс он.

— О, пожалуйста, — проговорила она. — Как будто мне есть, что терять.

Лайл закрыл дверь.

— Собственно говоря, есть, хотя уверен, что тебе следовало быть давным-давно обесчещенной.

— Деньгами и положением можно купить почти всё, включая репутацию, — ответила Оливия. — Вот, возьми бокал и позволь мне приветствовать тебя дома должным образом.

Перегрин взял предложенный бокал, их кончики пальцев в перчатках мимолётно соприкоснулись.

Она ощутила искру контакта под перчаткой, под кожей. Сердце тоже вспыхнуло, и его биение участилось.

Девушка отступила на полшага назад и чокнулась с ним бокалом.

— Добро пожаловать домой, дорогой друг, — сказала она. — Я никогда в жизни никого не была так рада увидеть, как тебя сейчас.

Ей хотелось броситься к нему и обнять за шею. Она бы так и сделала, несмотря на Приличия, но то выражение серебристых глаз, когда он впервые её заметил, остановило её на полпути.

Перегрин её друг, конечно, и только прабабушка знает её лучше, чем он. Однако теперь онстал мужчиной, а не мальчиком, которого она знала.

— Я до неприличия скучала, — продолжила Оливия, — но выражение твоего лица, когда ты обнаружил мой бюст, было бесценным. Я сделала все, что могла, чтобы сохранить невозмутимый вид.

Лайл снова посмотрел туда, и там, куда обратился его взгляд, зародился жар, распространяясь шире и глубже. Она мгновенно снова покрылась потом, как это случилось чуть раньше, когда Перегрин впервые посмотрел на неё. Что служило необходимым предостережением: с этим огнём лучше не играть.

Он критически рассматривал её груди точно так же, как разглядывал строки иероглифического письма:

— Когда я видел тебя в последний раз, у тебя таких не было, — сказал Лайл. — Я оказался в полном замешательстве. Откуда ты их взяла?

— Откуда я их взяла? — Господи, это так похоже на него, решать загадку её груди, как будто перед ним древние горшки. — Они просто выросли. Всё растёт. Просто медленно. Разве не забавно? Я была не по годам развитой в любых других смыслах.

Оливия отпила из бокала.

— Но не обращай внимания, Лайл, на мои груди.

— Тебе легко сказать. Ты не мужчина. И я к ним ещё не привык.

А она не привыкла к тому, что с ней происходит, когда он так на неё смотрит.

Оливия рассмеялась:

— Тогда смотри, если нужно. Прабабушка сказала мне, что очень скоро придёт время, когда мужчинам не будет интересно заглядывать туда, и мне следует получать удовольствие от этого, пока возможно.

— Она совсем не изменилась.

— Она ослабела и утомляется быстрее, чем раньше, хотя всё ещё ходит. Не знаю, что будет со мной, когда её не станет.

Прабабушка была её наперсницей, единственной, кому известно обо всех тайнах Оливии. Она просто не могла рассказывать обо всем маме и приёмному отцу. Они делают то, что могут для её блага. Правда только расстроила бы их. Ей приходилось защищать их от неё.

— Не знаю, чтобы я делал сегодня без неё, — проговорил Лайл. — Она взяла в плен моих родителей и позволила мне спастись бегством.

Он провёл рукой по волосам, приводя их в такой дикий беспорядок, от которого женщины будут терять голову.

— Мне не следовало позволять им расстраивать меня, но я, кажется, так и не смог овладеть искусством игнорировать их.

— Что ты не смог проигнорировать на сей раз? — спросила девушка.

Перегрин пожал плечами.

— Их обычное безумие. Не буду утомлять тебя подробностями.

Как было известно Оливии, родители Лайла были крестом, который ему приходилось нести. Весь мир вращался вокруг них. Все остальные, включая их собственных детей, были всего лишь второстепенными актёрами в великой драме их жизни.

Прабабушка была единственной, кто мог без усилий привести их в чувство, поскольку она говорила и делала, что ей угодно. Все остальные оказывались слишком вежливыми, или слишком добрыми, или просто не считали, что игра стоит свеч. Даже приёмный отец Оливии не мог сделать больше, чем просто справляться с ними, и это было таким испытанием для его темперамента, что он так поступал так только в чрезвычайных обстоятельствах.

— Ты должен мне всё рассказать, — ответила она. — Я души не чаю в безумии лорда и леди Атертон. Они заставляют меня чувствовать себя абсолютно здравомыслящей, логичной и приятно скучной в сравнении с ними.

Он слегка улыбнулся, правым уголком рта.

Сердце Оливии дало резкий крен.

Она отодвинулась в сторону и беспечно опустилась в кресло у камина.

— Подходи, согрейся, — сказала она, указывая на противоположное кресло. — Расскажи мне, что родители хотят от тебя сейчас.

Лайл подошёл к камину, однако не сел. Он долго смотрел на огонь, потом мельком взглянул на неё прежде, чем вернуться к завораживающим языкам пламени.

— Речь идёт о развалинах замка, которым мы владеем, в десяти милях от Эдинбурга, — произнёс он.

— Очень странно, — сказала Оливия после того, как Лайл вкратце пересказал сцену со своими родителями. Он знал, что драматические детали она сможет восстановить сама. За последние девять лет Оливия провела с его отцом и матерью больше времени, чем он сам.

— Хотел бы я счесть это странным, — проговорил Перегрин. — Но для них это даже не забавно.

— Я имею в виду призраков, — объяснила она. — Странно, что рабочие сторонятся замка из-за привидений. Только подумай, сколько их живёт в лондонском Тауэре. Там есть палач, гоняющийся за графиней Солсбери вокруг плахи.

— Анна Болейн, несущая свою голову.

— Юные принцы, — добавила девушка. — Это лишь немногие, и только в одном здании. У нас призраки повсюду, и никто, кажется, не возражает. Странно, что шотландские чернорабочие могли испугаться. Я думала, им нравится общаться с духами.

— Я сказал родителям то же самое, но они отказываются понимать язык логики, — сознался Перегрин. — И это не имеет никакого отношения к замкам или привидениям. На самом деле это всё ради того, чтобы оставить меня дома.

— Но ты там с ума сойдёшь, — сказала Оливия.

Она всегда понимала его, с того дня, когда они встретились и он ей рассказал о своём намерении поехать в Египет. Она назвала это Благородным Призванием.

— Я бы так не возражал, — продолжил Лайл, — если бы они действительно нуждались здесь во мне. Я нужен моим братьям — им нужен хоть кто-то — но я в полной растерянности, что делать. Сомневаюсь, что родители будут скучать по ним, если я увезу их в Египет. Но они слишком маленькие. Дети из северного климата там не выживают.

Оливия слегка откинула голову назад, чтобы посмотреть на него. Когда взгляд этих огромных синих глаз обратился на Перегина, у него внутри что-то произошло, нечто сложное, затронувшее не только животные инстинкты и репродуктивные органы. Это что-то запрыгнуло ему в грудь и вызвало некоторую боль, словно лёгкие уколы.

Он посмотрел в сторону, снова на огонь.

— Что ты будешь делать? — спросила девушка.

— Ещё не решил, — отозвался он. — Так называемый кризис разразился за минуту до того, как мы выехали сюда сегодня вечером. У меня не было времени обдумать, как поступить. Не то чтобы я собирался делать что-то насчёт этой бессмыслицы с замком. Мне нужно подумать о моих братьях. Я проведу с ними как можно больше времени и тогда приму решение.

— Ты прав, — сказала Оливия. — Замок не стоит твоих переживаний. Пустая трата твоего времени. Если ты…

Она умолкла, поскольку дверь отворилась, и вошла леди Ратборн. С тёмными волосами и глазами, хоть и не такими синими, как у дочери, она была настоящей красавицей.

Лайл мог спокойно смотреть на неё, хотя и с любовью, но без замешательства чувств.

— Ради всего святого, Оливия, Бельдер повсюду разыскивает тебя, — произнесла леди Ратборн. — Ты должна была танцевать. Лайл, тебе следовало бы знать, что не стоит позволять Оливии заманивать тебя на встречу наедине.

— Мама, мы не виделись последние пять лет!

— Лайл может навестить тебя завтра, если только захочет проталкиваться сквозь толпы твоих обожателей, — ответила её сиятельство. — А сейчас другие юные леди требуют возможности потанцевать с ним. Он не твоя собственность, и твоё длительное отсутствие заставляет Бельдера нервничать. Пойдём, Лайл, я уверена, что ты не захочешь завершить этот бал дракой с одним из ревнивых поклонников Оливии. Эти бедные дурачки. Смешно даже сказать.

Они вышли из приёмной, и вскоре пути Лайла и Оливии разошлись. Она направилась к лорду Бельдеру и другим своим воздыхателям, а он к десяткам юных леди, которые были так мало схожи с Оливией, словно принадлежали к разным видовым группам.

Гораздо позже, во время танца с одной из них, Перегрин вспомнил, что увидел за секунду до того, как леди Ратборн вмешалась в разговор: блеск в неправдоподобно синих глазах Оливии, прежде чем их выражение стало отсутствующим. Он научился узнавать это выражение очень много лет назад.

Мыслительный процесс. Она думала.

И это, как могла бы всем рассказать её мать, всегда предвещало опасность.

Сомерсет-Хаус, Лондон

Среда, 5 октября.

Это не было официальное заседание Общества Любителей Древностей. Во-первых, они обычно собирались по четвергам. Во-вторых, их встречи не начинались до ноября.

Однако граф Лайл приезжает в Лондон не каждый день, и он, скорее всего, уедет до ноября. Каждый учёный, интересующийся египетскими древностями, хотел послушать, что он расскажет, и мероприятие, хотя и было организовано в спешке, пользовалось популярностью.

Когда он приезжал в последний раз, то читал важный доклад, относящийся к именам египетских фараонов — несмотря на то, что Перегрину едва исполнилось восемнадцать лет. Технически говоря, расшифровка иероглифов была специальностью Дафны Карсингтон. Об этом знали все. Все знали, что она гениальна. Проблема заключалась в том, что Дафна — женщина. Её должен был представлять мужчина, иначе её открытия и теории подверглись бы безжалостным нападкам и издёвкам большого и шумного количества тех, кто боялся и ненавидел женщин, обладающих хоть каплей ума, не говоря уже об уме большем, чем у них самих.

Брат Дафны, который обычно выступал от её лица, находился за границей. Её муж, Руперт Карсингтон, который был далеко не так глуп, как полагали многие, никогда не смог бы прочитать учёный доклад с серьёзным лицом или не заснуть на его середине.

Поскольку Дафна и Лайл сотрудничали многие годы, и он с величайшим уважением относился к её способностям, то молодой граф был более чем счастлив стоять на её месте и представлять её последнюю работу со всей подобающей серьёзностью.

Но один человек из аудитории считал всё происходящее шуткой.

Лорд Бельдер сидел в первом ряду рядом с Оливией и насмехался над каждым словом, произносимым Лайлом.

Если этот молодой человек намеревался произвести на Оливию впечатление этой техникой, то он облаивал не то дерево.

Хотя более вероятно, что Бельдер всего лишь хотел спровоцировать Лайла. Он точно так же вёл себя вчера, когда Лайл пришёл навестить Оливию. Но в доме её родителей находилась половина бомонда, и Лайл едва успел перемолвиться с ней словом. Он рассказал ей о докладе, который будет читать, и она ответила, что придёт, а Бельдер сообщил, что будет её сопровождать: он бы ни за что не пропустил бы «маленькую лекцию» лорда Лайла, как он выразился.

Характер Лайла отличался вспыльчивостью и в лучшие времена. Сегодня он кипел от возмущения за Дафну: Бельдер глумился над её тяжким трудом. Всё же, этому идиоту осталось недолго веселиться, сказал себе Лайл. Бельдер находится не в Олмаке или на балу, и эта аудитория плохо терпит поведение подобного рода.

И точно, не успел Лайл об этом подумать, как один из учёных заговорил.

— Сэр, — холодно проговорил это джентльмен, — не могли бы Вы приберечь Ваши остроты для более подходящей обстановки, например, для Вашего клуба, кофейни или пивной. Мы пришли сюда слушать джентльмена, который сейчас на кафедре, а не Вас.

Лайл притворился, будто смахивает пылинки со своих заметок. Не поднимая взгляда, он сказал:

— Остроты? Это были шутки? Прошу прощения, лорд Бельдер, что не ответил на Ваши замечания. Я по ошибке принял Вас за блаженного.

— Блаженного? — повторил Бельдер со смехом, без сомнения, чтобы показать Оливии, как мало его волнует, что его отчитали публично как школяра, не знающего приличий.

— Разумеется, — сказал Лайл. — Видите ли, в Египте людей со слабым рассудком или вообще лишённых последнего, называют блаженными, и странности в их внешнем виде, в речи и в поступках воспринимают как признак божественной благодати.

Слушатели зашумели. Учёные мужи воспользовались моментом отомстить, сделав Бельдера мишенью для своих шуток. Он был вынужден смириться, став лицом ярче волос Оливии.

Осадив Бельдера, на что тот так напрашивался, Лайл без помех дочитал доклад Дафны до конца.

Когда он закончил отвечать на вопросы и зрители стали расходиться, он прорвался через стену мужчин вокруг Оливии — доверчивые птенцы, сгрудившиеся вокруг сонного крокодила, как ему показалось — и предложил отвезти её домой. Отвернувшись от Бельдера, она одарила Лайла такой ослепительной улыбкой, что он на мгновение был ослеплён. Затем она взяла его под руку. Они пошли к её карете, сопровождаемые Бэйли, её горничной.

Лакей опустил лесенку, и Оливия уже двинулась к ней, когда на них налетел мальчик, который проносился по тротуару. Он бежал на предельной скорости, огибая группки учёных джентльменов, споривших о фараонах, прогуливаясь по Стрэнду.

Мальчик обогнул и Лайла, но совершил ошибку, посмотрев в сторону Оливии, и блеск её красоты ослепил его, лишив равновесия. Он споткнулся, зрение потеряло фокус, а ноги продолжали двигаться.

В то же самое время лорд Бельдер спешил за экипажем Оливии. Мальчик врезался прямо в него, и они свалились. Мальчик оказался на тротуаре, а лорд Бельдер в канаве.

Парнишка вскочил на ноги, бросил в сторону Бельдера испуганный взгляд и побежал.

— Держи вора! — завопил Бельдер. Его друзья схватили мальчика, когда тот пробегал мимо них.

Его светлость поднялся из канавы. Проходящие знакомые приветствовали его тяжеловесными шутками: «Только проснулся, Бельдер?» или «Это новая мода в косметических ваннах, Бельдер?» и прочее в том же духе.

Коричневые и чёрные субстанции отвратительного происхождения покрывали пятнами его жёлто-коричневые брюки и синий сюртук, его искусно повязанный галстук, жилет и перчатки. Он поглядел на свою одежду и затем на мальчишку. Этот взгляд заставил мальчика ойкнуть и заверещать:

— Это был несчастный случай, Ваша милость! Я ничего не брал!

— Это правда, — голос Оливии перекрыл шум. — Я видела, что случилось. Если бы он воровал, он бы…

— Подожди в карете, и позволь мне разобраться здесь, — вмешался Лайл прежде, чем она успела объяснить, как правильно осуществляется мелкое воровство. Она, в конце концов, была экспертом в этом деле.

— Не глупи, — сказала она. — Я всё улажу.

Перегрин попробовал увести её в сторону, но Оливия оттолкнула его и прошагала к мужчинам, державшим мальчика.

— Отпустите его, — проговорила она. — Это был несчастный случай.

Для Лайла предупредительные знаки были очевидны: красные пятна, разливающиеся от шеи к щекам, и морщинки на лбу, выражавшие её напряжённое состояние.

Поскольку он не мог вынудить Оливию уйти, ему придётся заглушить её слова. Но Бельдер заговорил первым.

— Вы не знаете, на что способны эти порочные создания, мисс Карсингтон, — сказал он. — Они намеренно натыкаются на людей, чтобы обчищать их карманы.

Лайл начал:

— Может быть, и так, но…

— Но не этот мальчик, — вмешалась Оливия. — Настоящий вор был бы столь быстрым и ловким, что вы бы вряд ли заметили. Он бы принял меры, чтобы не свалить Вас на землю и не привлекать к себе внимания. И он бы не остановился, а немедленно сбежал бы. Более того, они обычно работают в парах.

Оливия была совершенно права, и любой здравомыслящий мужчина бы это увидел.

Но Бельдер был не в себе, ему нужно было свести счёты, и мальчик был самой лёгкой мишенью. Он покровительственно улыбнулся ей и обернулся к прохожим.

— Позовите констебля, — крикнул он.

— Нет, — завопил мальчик. — Я ничего не брал!

Он вырывался и отбивался, пытаясь освободиться.

Лорд Бельдер ударил его по голове.

— Ах, ты хулиган, — закричала Оливия. Её зонтик взлетел вверх и опустился прямо на его плечо.

— Ой!

— Отпусти этого ребёнка! — Она замахнулась зонтом на мужчин, которые удерживали мальчика.

Бельдер схватил её за руку, чтобы помешать девушке ударить его друзей.

Лайл увидел, как грязная рука в перчатке хватает руку Оливии. Что привело его в ярость.

Он выступил вперёд, резко взял Бельдера под руку и дёрнул его в сторону.

— Не прикасайся к ней, — проговорил Перегрин низким и напряжённым голосом. — Никогда не притрагивайся к ней.

Глава 3

Две минуты спустя

— О, мисс, — сказала Бэйли. — Они убьют друг друга.

Лайл отбросил Бельдера в сторону, как только схватил его, но Бельдер не собирался на этом останавливаться. Он толкнул Лайла, а Лайл толкнул его, ударив Бельдера об стену. Бельдер подскочил, сорвал с себя перчатки, швырнул на землю шляпу и поднял кулаки. Лайл проделал то же самое.

— Не прикасайся к ней, — проговорил он низким, угрожающим голосом, который заставил Оливию содрогнуться.

Как глупо. Она больше не школьница, и всё же сердце у неё бьётся, как никогда до этого, хотя мужчины дерутся из-за неё постоянно, и хотя она знает, что для Лайла это ничего особенного не означает. Он действует инстинктивно, будучи защитником по натуре. И любителем подраться, к тому же.

Но Оливия давно уже не видела его в драке.

Она давно не видела никаких драк, напомнила себе девушка. Мужчины обычно встречаются на рассвете, вдали от глаз публики, поскольку дуэли запрещены.

Однако кулачных боёв запрет не касается. И всё же между джентльменами они случаются очень редко, к тому же среди бела дня и на главной дороге Лондона.

Неудивительно, что Оливия пришла в такое возбуждение.

— Они попытаются убить друг друга, — сказала она Бэйли. — Но всё, что они сделают, это отделают друг друга кулаками, что предпочтительнее пистолетов с двадцати шагов. Бельдер так и лезет в драку, а Лайл ему с удовольствием поспособствует.

Взгляд на горничную подсказал ей, что Бэйли также не осталась равнодушной к этому зрелищу. Миниатюрная, хорошенькая брюнетка, Бэйли была совсем не такой хрупкой, как казалось с виду. В противном случае она бы не выдержала работы на Оливию.

— Ты никогда не видела, как Лайл дерётся, — проговорила Оливия. — Я знаю, он выглядит таким ангелом, со светлыми волосами и этими холодными серыми глазами, но он безжалостный боец. Однажды я видела, как он сделал отбивную из мальчика, сильного как бык, который был вдвое больше него.

Это произошло в тот день, когда она отправилась на Благородное Дело в Бристоль. Лайл не одобрил Ната Диггерби в качестве её компаньона по путешествию.

По правде говоря, ей тоже не особенно нравился Диггерби. Хотя Оливия и притворилась, будто ей безразлично, но она ощутила безмерное облегчение, когда Лайл занял его место.

Девушка снова сосредоточила внимание на драке, желая увидеть побольше. Она могла слышать хрипение и звуки ударов кулаков о разные части тела, но большая толпа мужчин закрывали ей обзор. Они подбадривали дерущихся окриками в промежутках между ставками на исход боя.

Даже Оливия знала, что не стоит пытаться пробиться внутрь круга. Леди не смешивается с компанией жаждущих крови самцов. Леди выжидает на безопасном расстоянии от потасовки.

Вот если бы она взобралась на запятки кареты, ей бы было видно лучше, но этого тоже делать не следовало.

Она могла только ждать, прислушиваясь и обходясь увиденными мельком сценами, в надежде, что Лайл выйдет оттуда целым и невредимым. Он привык сражаться, говорила себе девушка. В Египте люди всегда пытались убить его. Однако Бельдер почему-то бешено ревнует к нему, а Лайл унизил его на глазах у важных персон.

Когда прошли минуты, показавшиеся часами, раздался крик, и затем стало тихо. Потом стена мужчин начала расступаться. Оливия увидела Бельдера, лежащего на земле, и несколько его приятелей, направлявшихся к нему.

Она двинулась вперёд, используя локти и свой зонт, чтобы пробиться сквозь редеющую толпу.

Девушка схватила Лайла за руку и потянула.

— Пойдём, — сказала она.

Тот невидяще взглянул на неё. Его волосы спутались и запачкались, губа кровоточила. Кровь запятнала его рваный галстук. Рукав сюртука разошёлся по шву на плече.

— Пойдём, — повторила Оливия. — Он больше не может драться.

Лайл посмотрел на человека на земле, затем повернулся снова к ней:

— Ты не собираешься утешать его?

— Нет.

Он вынул свой носовой платок, начал вытирать губу и вздрогнул.

Оливия забрала у него платок и промокнула ему губу.

— У тебя завтра будет первоклассный синяк под глазом, и в течение нескольких дней тебе придётся есть только мягкую пищу, — проговорила она.

— У тебя просто дар привлекать к себе идиотов, — сказал Перегрин.

Оливия прекратила промокать.

— Губа скоро распухнет, — ответила она. — Если повезёт, то ты не сможешь разговаривать.

Она покачала головой, повернулась и пошла к своей карете.

Лайл последовал за ней.

— Тебе не следует поощрять их, если они тебе не нужны, — говорил он.

— Мне не нужно их поощрять, — отвечала она. — Женщины из рода Делюси привлекают мужчин. А мужчины, по большей части, идиоты. Включая тебя. Ты искал повод для драки, так же как и он.

— Возможно, и так, — согласился Лайл. — Не помню, когда я в последний раз так повеселился, задавая кому-то взбучку.

Он предложил ей свою разбитую и грязную руку, чтобы помочь удержать равновесие на узкой ступеньке экипажа. Оливия поглядела на его руку и подняла бровь.

— Брезгуешь? — спросил Перегрин.

— Не совсем, — ответила она. — Я думала о том, как это позже будет болеть.

— Оно того стоило, — сказал Лайл.

Мужчины, подумала она.

Оливия оперлась на его руку, поднялась в карету и уселась. Бэйли последовала за нею и заняла место напротив.

— Не уверена, что удовольствие побить Бельдера оправдывает свою цену, — заговорила Оливия.

— Я привык к подбитым глазам и разбитым подбородкам, — сказал Лайл.

— Я не то имела в виду, — объяснила Оливия. — Твои родители не порадуются, когда узнают.

Он пожал плечами.

— Лучше бы тебе позволить мне отвезти тебя домой, — добавила она.

Перегрин покачал головой.

— Тебе не по пути. Николс будет здесь через минуту, как только отыщет мою шляпу.

Худой камердинер тотчас подбежал к ним, платком обмахивая шляпу Лайла.

Бэйли пристально оглядела привлекательного слугу Лайла, пренебрежительно фыркнула и сказала:

— Нам лучше поехать прямо домой, мисс.

— Она права, — сказал Лайл. — Скоро весь Лондон узнает, как ты лупила Бельдера зонтиком. Ты захочешь оказаться дома раньше новостей, чтобы ты могла сочинить соответствующую историю.

Неважно, какую версию истории Оливия представит своим родителям. Они стали уставать от скандалов. Бабушка и дедушка Харгейт тоже скажут своё слово, и оно будет не из приятных. Они считали, что ей давно следовало выйти замуж. Ей нужен муж и дети, чтобы остепениться, как они полагали. Они благополучно женили своих детей. Но все их отпрыски были мужского пола и ничуть не походили на Оливию. Никто не походил на неё, за исключением Ужасных Делюси: беспокойных и ненадёжных созданий.

Будь Оливия замужем, её жизнь бы сузилась до роли жены и матери, и она провела бы годы, медленно задыхаясь. Разумеется, она никогда бы не пережила тех великих приключений, о которых всегда мечтала.

Не то чтобы она надеялась на хоть какие-то приключения сейчас, в обществе, связанном неимоверно строгими правилами.

Но пока она не стала ничьей женой, и пока жива прабабушка, чтобы заступаться за неё перед остальными, у Оливии, по крайней мере, имеется некоторая доля свободы.

Она не сдастся, пока у неё есть хоть какой-то выбор.

— Приезжай к нам на обед, — сказала девушка Перегрину. — Тогда мы сможем поговорить.

— Полагаю, мне вначале нужно умыться, — ответил тот.

Он ухмыльнулся, став на мгновение похожим на растрёпанного школьника и напомнив ей того мальчика, который отлупил Ната Диггерби и сыграл роль её верного спутника по дороге в Бристоль.

Эта ухмылка в сочетании с воспоминаниями вызвала в ней трепет.

— Полагаю, что так будет лучше, — согласилась Оливия.

Лайл закрыл дверцу кареты.

Она откинулась на спинку сиденья, чтобы не возникло соблазна выглянуть из окна, наблюдая за тем, как он удаляется.

Девушка почувствовала, как карета слегка покачивается, пока лакеи запрыгивают на свои места. Один из них легонько стукнул по крыше экипажа, и они двинулись с места.

Через минуту другую Бэйли проговорила:

— Мисс, Вы до сих пор держите платок его светлости.

Оливия посмотрела вниз. Она его выстирает и добавит к своей коллекции. Перчатка на правой руке скрывала скарабея, которого он давным-давно прислал ей. Она оправила его в кольцо, которое носила постоянно. Ещё были его письма, не очень много: по одному на каждую дюжину её писем.

Оливии принадлежат дружба Лайла и все его письма. У неё есть безделушки, присланные им, и случайные пустяковые воспоминания, которые она коллекционировала. Как Оливии было известно, это максимум, который можно получить от Перегрина. Он давно отдал себя Египту — сердцем, умом и душой.

— Он не хватится платка, — сказала она.

Атертон Хаус

В тот же вечер

— О, Перегрин, как ты мог? — стенала леди Атертон. — Скандальная драка! Как обычный хулиган! На Стренде, из всех мест, на глазах у всего мира!

Она обернулась к своему мужу:

— Видишь, Джаспер? Вот к чему привела опека Руперта Карсинготона за все эти годы.

Это был совершенно нелогичный вывод. Лайл ввязывался в драки, сколько себя помнил. Ему не требовалось руководство дяди Руперта в этой части. Никогда в жизни он не избегал драки, невзирая на личности соперников, их размеры и количество. Не избегал и не собирался избегать.

— Ты превратился в дикаря! — гневался его отец. — Даже не можешь прочесть доклад в Обществе Любителей Древностей без того, чтобы не устроить мятеж.

— Вряд ли мятеж, — поправил его Лайл. — Скорее стычка. В докладе было много более интересных моментов.

— Газетам больше всего по вкусу сенсационные истории о мужчинах, дерущихся из-за Оливии Карсингтон, — заявила мать. — Поверить не могу, что ты тоже позволил ей выставить себя дураком. Я просто убита. Как я покажусь на глаза моими подругам? Как я смогу высоко держать голову?

Она повалилась на кушетку и разразилась слезами.

— Вот к чему привело потакание твоей ерунде с Египтом, — проговорил отец. — Что ж, я положу этому конец, раз и навсегда. Пока я не увижу хоть слабого проблеска сыновнего долга и видимости джентльменского поведения, ты не получишь от меня ни фартинга.

Лайл некоторое время смотрел на отца. Он, конечно, ожидал скандала. Он был бы поражен, если бы его родители не стали кричать и бушевать.

Но это было внове. Перегрин засомневался, что правильно расслышал. Как прочие сыновья аристократов, Лайл финансово полностью зависел от отца. Деньги были единственным, что он получал от своих родителей. Они не баловали сына привязанностью или пониманием. Этим его обильно одаривали Карсингтоны. Но Лайл не мог обратиться к Карсингтонам за деньгами.

— Вы лишаете меня средств?

— Ты насмехался над нами, игнорировал нас, использовал нас, злоупотребляя нашей щедростью, — произнёс отец. — Мы терпеливо сносили это, но на сей раз ты зашёл слишком далеко. Ты поставил в неудобное положение свою мать.

В этот самый подходящий момент леди Атертон упала в обморок.

— Это безумие, — сказал Лайл. — На что я буду жить?

Лорд Атертон поспешил в сторону жены с нюхательной солью.

— Если ты хочешь денег, то будешь делать то, что делают другие джентльмены, — проговорил он, нежно поднимая голову матери Лайла с подушки, на которую она так предусмотрительно упала. — Станешь уважать желания твоих родителей. Поедешь в Шотландию, как тебя просили, и проявишь ответственность впервые в жизни. В Египет ты отправишься, только переступив через мой труп!

Лайл так и не появился на обед. Поздно вечером Оливия получила от него записку.

«Если бы я пришёл на обед, то пришлось бы кого-нибудь убить. Лучше мне держаться подальше. У тебя достаточно своих неприятностей. Л.»

Она написала ответ.

«Писать Небезопасно. Жди меня в Гайд-Парк Корнер. Завтра. В десять Утра. НЕ ПОДВЕДИ МЕНЯ. О.»

Гайд-Парк

Следующим утром

Всего несколько лет назад самые модные джентльмены Лондона совершали прогулку в Гайд-Парке каждое утро, а затем возвращались туда в самое популярное время между пятью и семью вечера.

Теперь же прогуливаться до полудня стало не только не модно, но даже вульгарно. Таким образом, утро представляло собой идеальное время для Тайного Свидания, как написала бы Оливия в своих посланиях.

Она, конечно, опоздала, а Лайл никогда не был силён по части ожидания. Но он забыл о своём нетерпении, когда она показалась, с большим бледно-голубым пером, развевающимся на шляпке, словно знамя перед сражением. На ней была амазонка военного покроя, тёмно-синего цвета, гармонирующего с её глазами.

Падающий под углом свет утреннего солнца играл на кудрявых волосах, выбивающихся из-под полей шляпки и заколок, заставляя их блестеть как гранаты.

Когда Оливия поравнялась с ним, Лайл всё ещё не мог перевести дыхание.

— Ты себе не представляешь, как трудно было отделаться от Бэйли, — сказала она. — Можно было бы подумать, что она обрадуется поводу не ехать, поскольку не любит выезжать в город. Но нет. Она настаивала на том, что поехать со мной. Я потратила чёртову уйму времени, убеждая её остаться и развеять подозрения. Поэтому мне пришлось взять конюха.

Оливия кивнула своей головой, увенчанной перьями, в сторону юноши в ливрее, следующего за ней на почтительном расстоянии:

— Не то чтобы нам с тобой есть, что скрывать, но вся семья возмущена тем, что я тебя вовлекла в драку с Бельдером.

— Я сам себя вовлёк, — ответил Лайл.

— Твой глаз плохо выглядит, — проговорила Оливия, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть.

— Выглядит хуже, чем на самом деле, — ответил он. — Николс знает, как лечить эти вещи.

Не будь Николса, его глаз сейчас был бы полностью закрыт из-за отёка.

— Синяк сменит несколько противных цветов за следующие дни, а потом сойдёт. Моя губа, которую ты наблюдала с таким сожалением, также не столь сильно пострадала, как ты думала.

— Сейчас ты не так хорош собой, как на балу. Мама получила подробное описание потасовки и твоих ранений, она сейчас в бешенстве. Говорит, что мне следует держаться от тебя подальше. Что у тебя хватает трудностей и без меня.

— Чепуха, — отозвался Перегрин. — С кем мне поговорить, если ты станешь держаться подальше? Поехали. Здесь слишком шумно.

Хотя в Гайд-Парке не было ни души из высшего света, там в любом случае была оживлённая толчея. Разносчики, молочницы, солдаты и праздношатающиеся всех сортов наводняли тротуары. На Кенсингтон-Роуд Королевские почтовые кареты и дилижансы боролись за место со скромными телегами фермеров, элегантными частными экипажами и пешеходами. Беспризорники, коты и собаки сновали среди экипажей и лошадей.

Именно здесь, в Гайд-Парке, началось то самое первое их приключение. Перегрину живо вспомнилось: Оливия, стоящая с парнем, который был размером с быка… Лайлу пришлось убрать его с дороги… потом забраться вслед за ней в фермерскую телегу…

Каждый раз, когда он ждал её, Перегрин думал, что увидит знакомую худенькую девчонку, с выразительными волосами и глазами. Каждый раз, видя Оливию такой, как она стала теперь, он становился сбитым с толку. Перегрин ещё не привык к тому, какой красавицей она стала. Ему было почти больно глядеть на её лицо, и округлые изгибы тела, которые подчёркивал покрой амазонки, приводили в беспорядок его чувства.

Неправильные чувства. Того рода, какие любая привлекательная женщина может вызвать у мужчины. Многие безнравственные женщины стремятся к этому.

Но в этот момент Лайлу был необходим друг и союзник.

Однако даже когда они въехали в парк, он обнаружил, что находится не совсем в состоянии разговаривать. Ему нужно было освободиться от путаницы чувств в голове или в сердце — он не знал, где именно они находились.

— Наперегонки? — спросил Перегрин.

Глаза Оливии загорелись.

Отдохнувшие лошади радостно помчались галопом к западу по безлюдной Роттен-Роу. Её кобыла была такой же резвой, как его конь, и Оливия ездила верхом с теми же сноровкой и отвагой, которые проявляла во всём в своей жизни. Лайл выиграл, но ненамного, и в самом конце они смеялись — над собой, и просто от чистого удовольствия скакать галопом в это прекрасное осеннее утро.

Молодые люди пустили лошадей рысью и углубились дальше в парк.

Достигнув рощи, вдалеке от более оживлённых тропинок, они замедлили ход до шага.

Тогда Перегрин рассказал о том, что случилось.

— Они лишили тебя средств? — недоверчиво переспросила Оливия. — Но они не могли! Ты там спятишь. Тебе нужно вернуться в Египет.

— Я говорил тебе, что они были настроены удержать меня дома, — ответил он. — Я не представлял себе, насколько серьёзно они настроены. Думал, что они вскоре успокоятся или забудут, как обычно. Но они столь же непреклонны сегодня, как и вчера насчёт того треклятого замка. Отец выдаст мне содержание, только если я возьмусь за выполнение их каприза.

— Могу представить ход его мыслей, — проговорила Оливия. — Он думает, что ты займёшься этим проектом и перенесёшь на него свою страсть.

Сердцебиение Лайла виновато ускорилось.

— Мою страсть? — переспросил он.

— Твои родители ревнуют тебя к Египту, — пояснила девушка. — Они не понимают разницы между старинным замком и древними памятниками. Для них это всё «старьё».

Он бы не стал называть Египет страстью, но Оливия так считала, и, возможно, по большому счёту, то, что он испытывает к этому месту и к своей работе там, было некоторого рода пристрастием.

Оливия так хорошо понимала его, иногда лучше, чем он сам понимал себя. Но она из тех Делюси, которые выживали поколениями благодаря тому, что были знатоками в понимании людей и манипулировании ими.

— Полагаю, я должен быть благодарен, что они не додумались использовать денежный аргумент раньше, — сказал Перегрин.

— Поступи они так, лорд Ратборн оплатил бы твои расходы, — возразила девушка.

— Твой отчим и так сделал для меня предостаточно, — ответил Лайл. — Ему нужно думать о тебе, твоих сёстрах и братьях.

— Я могла бы отдать тебе мои деньги, — предложила Оливия. — Ты знаешь, что я бы так и сделала.

— Это было бы чудовищно непристойно, — сказал он. — Я рад, что это невозможно.

Её средства, как знал Перегрин, были тщательно ограничены, чтобы оградить девушку не только от охотников за приданым, но и от неё самой. Оливия представляла собой странное сочетание расчетливого ума и щедрого сердца. Её вчерашнее выступление в защиту оборванца было тому подтверждением.

Она подъехала к нему ближе и протянула руку в перчатке, чтобы коснуться его руки.

— Я не позволю тебе оказаться здесь в ловушке, — произнесла она. — Мы что-нибудь придумаем.

Вот он, пресловутый блеск больших синих глаз.

— Нет, не придумаем, — с твёрдостью сказал Лайл.

Оливия было его подругой, союзницей и наперсницей, но от её импульсивности, пробелов в этике и горячего характера у него порой волосы вставали дыбом. У Перегрина, который ежедневно имел дело со змеями, крокодилами, скорпионами, ворами, убийцами и — что хуже всего — с официальными властями.

Мягко говоря, суждения Оливии вызывали опасения в лучшем случае.

Девять лет назад она втянула его в путешествие в Бристоль в поисках пиратского клада, подумать только. То была одна из её Идей, с большой буквы И. Которая могла очень плохо для него закончится — садистской школой в Шотландии, например — если бы не вмешался лорд Ратборн.

Лайл очень хорошо знал, что своей поездкой в Египет он полностью обязан лорду Ратборну. Он также знал, что на чудеса не следует полагаться. К тому же Перегрин теперь мужчина, а не мальчик. Он не ожидал и не хотел, чтобы друзья и родственники выручали его при каждом затруднении.

— Нет, Лайл, ты должен выслушать, — упрямо сказала Оливия. — У меня есть одна замечательная Идея.

Оливия с Идеей.

Перспектива, вселяющая ужас в сердце любого человека, который обладает малой толикой ума и каким-либо чувством самосохранения.

— Никаких Идей, — проговорил Перегрин. — Ни в коем случае.

— Давай поедем в Шотландию, — предложила Оливия. — Вместе.

Стук её сердца, наверное, было слышно даже в Кенсингтонском дворце. Она размышляла о шотландском замке с субботы.

— Ты с ума сошла? — спросил Лайл.

— Я знала, что ты так и скажешь, — не удивилась она.

— Я не поеду в Шотландию.

— Но мы поедем вместе. Будет весело. Это же приключение.

— Не смеши меня, — ответил Перегрин. — Мы больше не дети. Поездка с мужчиной в Шотландию не сойдёт с рук даже тебе. Твои родители ни за что не согласятся.

— Им не нужно ничего знать.

Серые глаза Лайла расширились.

— Оливия!

— Завтра утром они едут в Дербишир, — сказала она. — Я остаюсь в Лондоне с прабабушкой.

Он посмотрел в сторону:

— С каждой минутой становится всё хуже и хуже.

— Я всё продумала, — заявила Оливия.

— Когда? — спросил Перегрин, чей испытующий взгляд вернулся к ней. — Я только что рассказал тебе, что случилось.

— Я думала об этом замке, — ответила девушка. Что было чистой правдой. С Лайлом нужно придерживаться правды как можно ближе. Он был не только ужасающе логичным и прямолинейным, но, как она думала, ещё и немного умел читать её мысли. — Я пыталась придумать план, как спасти тебя от него.

— Тебе не нужно спасать меня, — сказал Лайл. — Ты не рыцарь в сияющих доспехах или кем ты там себя считаешь. Мне почти двадцать четыре года, и я в состоянии сам о себе позаботиться.

— Пожалуйста, не набрасывайся на меня со всей своей мужской гордостью, — ответила Оливия. — Если ты только выслушаешь, то поймёшь, насколько реальна моя Идея.

— Девять лет назад у тебя была реальная Идея спасти мать от нищеты, сбежав в Бристоль в поисках пиратского клада в саду графа Мандевилла!

— И это было очень здорово, разве нет? — сказала она. — То было настоящее приключение. У тебя всё время бывают приключения. А я…

Оливия помахала в воздухе рукой, обтянутой перчаткой:

— Я разрываю помолвки и бью мужчин зонтиком.

Лайл бросил на нее взгляд, которого она не смогла понять. Затем он привёл коня в движение.

Ему необходима дистанция.

Он не хотел об этом думать, о девочке, которой она была прежде, о девочке, которая хотела стать рыцарем и совершать Благородные Дела.

Оливия следовала за ним.

— Не ограничивай свой ум рамками, — говорила она. — Ты же учёный, а учёные всегда открыты идеям.

— Но не безумию, — возражал Лайл. — Ты не можешь просто укатить в Шотландию потому, что тебе наскучило разрывать помолвки и колотить мужчин зонтиком. Мне жаль, что тебе приходится подчиняться глупым правилам для женщин, но изменить их я не могу. И даже мне известно, что ты не можешь одна прыгнуть в карету и проехать четыреста миль, чтобы не оказаться в центре ужасного скандала.

— Я всегда вызываю скандал, — отвечала она. — Я этим известна. Что бы я ни сделала или не сказала на каком-то ужине или приёме, на следующее утро это обойдёт весь свет. Оливия Карсингтон. Вчерашний Скандал. Вот кто я. Мне следует так написать на моих визитных карточках.

Перегрин огляделся по сторонам.

В парке было тихо этим утром, шум с прилегающих улицах едва доносился, так что можно было слышать шорох листьев на деревьях, цоканье лошадиных копыт и перекличку птиц.

Он мог слышать и стук собственного сердца. Лайл испытывал искушение, ужасное искушение.

Но Оливия вечно искушала его. Она это делала с двенадцати лет. Если бы он не провёл последние десять лет в Египте, она превратила бы его жизнь в хаос.

— Мне не следует тебе говорить этого, — начал он. — Но поскольку ты утратила разум, полагаю, что я должен сказать: ты можешь считать меня своим братом, но это не так. Ты не можешь ехать со мной без компаньонки.

— Разумеется, мне нужна компаньонка, — ответила Оливия. — Но ты можешь предоставить мне все приготовления. Всё, что тебе нужно сделать…

— Я ничего не собираюсь делать, — сказал Лайл. — Из всех безрассудных затей…

Тут он остановился, качая головой.

— Поверить в это не могу, отец лишил меня содержания, мне некуда идти и не на что жить, и ты хочешь, чтобы я увёз тебя за четыреста миль в полуразрушенный старый замок. В октябре, не больше, не меньше! Ты знаешь, на что похожа Шотландия в октябре?

— Там темно, сыро, холодно, уныло и ужасно романтично, — сказала она.

— Я не поеду! — проговорил Перегрин. — Поверить не могу, что вообще спорю с тобой об этом.

— Будет весело, — говорила Оливия. — Будет приключение.

Приключение. У него всё время были приключения. Но не с Оливией. И уже давно.

Но это не та же самая Оливия. С той он ещё мог как-то справиться. До определённой степени. Но тогда он был мальчиком тринадцати лет, равнодушным, если не откровенно враждебным к женскому полу.

— Это мой первый и единственный, мой последний шанс на приключения, — продолжала Оливия. — Семья до смерти устала от моих выходок. Бабушка и дедушка Харгейт настаивают на моём замужестве. А когда они начинают настаивать, можно сразу сдаваться. Ты знаешь, что они хотят всех женить и устроить. Мне придётся остановиться на ком-то, остепениться и стать женой и матерью. Успокоиться, успокоиться, успокоиться. У меня никогда больше не будет шанса сделать что-то интересное.

Лайл помнил, какой бесстрашной она была, путешествуя в одиночку… забираясь в повозки… заманивая двух лакеев в карточную игру… Он думал об её теперешней жизни, один званый вечер за другим, где малейшее отклонение от условностей вызывает перешёптывание сплетниц из-за вееров.

— Чёрт возьми, Оливия, не поступай так со мной, — сказал он.

— Тебе известно, что это правда, — настаивала она. — Женщины живут скучной жизнью. Мы чьи-то дочери, потом чьи-то жёны и матери. Мы никогда не делаем того, что мужчины.

Перегрин покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Не хочу, чтобы родители принуждали меня.

— У тебя нет выбора, — проговорила Оливия. — Ты всегда умудрялся не замечать их или обходить, но они, наконец, поняли, что у них есть мощный рычаг воздействия на тебя.

— А ты играешь им на руку, — возразил Лайл. — Ты хотя бы представляешь, что представляет собой перестройка старого замка?

— У меня есть прекрасная идея, — ответила она.

— На это уйдут годы. Годы! В Шотландии. С волынками!

Девушка улыбнулась.

— Это не будут годы, если я помогу тебе, — сказала она. — И если ты позволишь родителям думать, что они выиграли одно сражение, то это не повредит. Если мы всё правильно разыграем, то весьма вероятно, что ты вернёшься в Египет к весне.

Одной улыбки было бы достаточно, чтобы он сдался. Но голос ангела-хранителя, который все эти годы помогал ему оставаться в живых, произнёс: «Подожди. Подумай».

Было очень трудно думать, когда вся мощь этих синих глаз была обращена на него, и что-то кололо в сердце.

Однако Перегрин не поддался чарам. Он был тем же упрямым мальчиком, который давно знал её, а также учёным, наблюдателем со стороны, недавно видевшим Оливию в действии. Он знал, что эта девушка может заставить поверить кого угодно во что угодно, в особенности мужчин.

— Нет, — сказал он так мягко, как мог. — Если я позволю им контролировать меня таким образом, они станут использовать это снова и снова. Если я починюсь их требованию, они захотят большего.

Улыбка Оливии не потускнела.

— Ах, ну что же, если ты не согласен, значит, не согласен, — жизнерадостно проговорила она.

— Я знал, что ты меня поймёшь.

— О, да, я понимаю. Абсолютно.

— Хорошо, поскольку…

— Не нужно объяснять, — сказала Оливия. — Я всё понимаю. Но оставаться больше не могу. У меня ещё много дел на сегодня.

Она притронулась хлыстом к полям шляпки и ускакала прочь.

Глава 4

Атертон-Хаус

Пятница, 7 октября

Лайл должен был сразу догадаться.

Ему следовало быть готовым.

Что, разумеется, было невозможно, если это имело отношение к Оливии.

Оливия. Внезапно. Неожиданно.

Три слова, запечатлённые в его мозгу.

Перегрин спустился к завтраку, а там была она.

И не только Оливия, к тому же. Она привела с собой вдовствующую леди Харгейт и двоих Гарпий, леди Купер и леди Вискоут.

Лайлу плохо спалось. В тиши своего клуба он придумал множество схем отношений с родителями, но все они оказались с существенными изъянами. Затем появился лорд Уинтертон. Их пути не раз пересекались в Египте, и им было о чём поговорить. Уинтертон пригласил Лайла к себе домой изучить папирус, привезённый им из своей последней поездки. Папирус Уинтертона отвлёк Лайла от мыслей о родителях и Оливии, а уравновешенный Уинтертон стал приятной антитезой всей этой суматохе эмоций. Лайл принял предложение отужинать, и время пролетело незаметно.

В результате сегодня у Перегрина было не больше идей как справиться с родителями, чем вчера, когда Оливия ускакала прочь.

Когда он вошёл в комнату для завтраков, то все уставились на него.

Лайл порадовался тому, что не обладает богатым воображением. Он не верил в чувство надвигающейся катастрофы. До этого момента.

Он подошёл к буфету и наполнил свою тарелку. Затем направился к столу и сел рядом с леди Вискоут, напротив Оливии.

— Оливия рассказала нам о твоём плане, — произнесла мать.

У Лайл всё внутри похолодело.

— О моём плане, — повторил он, глядя на Оливию.

— Взять меня с собой в Шотландию, чтобы помочь тебе с замком, — пояснила она.

— Что?

— Я думала, ты им уже сказал, — добавила девушка. — Прости, что испортила сюрприз.

— Все это понимают, детка, я уверена, — проговорила вдовствующая графиня. — Ты вне себя от восторга и не смогла дождаться.

— Что??

— Это действительно был сюрприз, — сказала мать. — И, признаюсь, вначале я не ощутила особого энтузиазма.

— Но…

— Она думала, что так не пойдёт, — разъяснила Лайлу леди Харгейт. — Двое молодых людей, отправляются в Шотландию вместе. Совершенно не подобает юной леди, по её словам. Как будто мы не знали об этом и не подготовились.

— Подготовились к…

— Леди Купер и леди Уайскот любезно согласились стать нашими компаньонками, — сказала Оливия. — Мы возьмём по камеристке для каждой леди. Прабабушка согласилась одолжить нам несколько горничных и лакеев, пока мы не наймём местных. И я привезу мамину кухарку и дворецкого, поскольку они всё равно не нужны, пока семья в Дербишире.

Лайл обвёл взглядом радостные лица вокруг. Она сделала это. Взяла всё на себя и сделала по-своему, после того, как он в недвусмысленных выражениях отказал ей.

Нет, это какой-то ночной кошмар. Он ещё спит.

Его родители ослепли? Он единственный, кто заметил, что вдовствующая графиня ведёт себя подозрительно мило? Никто больше не видит злорадного блеска в её глазах? Нет, они не видят ничего, потому что Оливия всех полностью одурачила.

Это безумие какое-то.

Купер и Вискоут в качестве компаньонок! Подобно всем прочим подругам вдовы, они жили, чтобы сплетничать, пить, играть в карты и пожирать глазами юношей. Не существовало более неподходящих компаньонок вне стен борделя.

Это абсурд. Ему придётся привести всех в чувство.

— Оливия, думаю, я ясно выразился…

— Ну, конечно, — сказала она, изображая саму невинность с широко раскрытыми глазами. — Я всё прекрасно понимаю. Имей я призвание, как у тебя, только дело жизни и смерти отвлекло бы меня от него. Твоё призвание — древний Египет. Шотландский замок не будоражит твоё воображение.

— У меня нет воображения, — ответил Лайл. — Я вижу, что есть, и чего нет.

— Да, я знаю, и для тебя было бы мучением пытаться найти красоту в разрушенном замке, — продолжила Оливия. — Тебе нужны взгляд эксперта и воображение. Я предоставлю их тебе, в то время как ты будешь заниматься практической стороной вещей.

— Извини, что не поняла всех трудностей, мой дорогой, — вмешалась мать. — Как сказала Оливия, послать тебя туда одного, всё равно что послать солдата в битву с ружьём, но без снаряжения.

Перегрин посмотрел на отца, который снисходительно улыбнулся ему в ответ. Снисходительно! Отец!

А почему бы нет? Оливия просто сделала с родителями то, что делала со всеми остальными: она заставила их поверить.

— Блестящее решение, — заключил его светлость. — Ты будешь оберегать леди от любых ужасных созданий, которые могут рыскать вокруг, и докопаешься до сути того, что стало причиной серии несчастных случаев.

— А Оливия защитит тебя от ремонта, — добавила мать. И засмеялась. Они все засмеялись.

— Ха-ха, — сказал Лайл. — Я обнаружил, что слишком взволнован, чтобы завтракать. Думаю, я прогуляюсь по саду. Оливия, не присоединишься ли ты ко мне?

— С удовольствием, — ответила она, само воплощение простодушия.

В саду

Десять минут спустя

Лайл навис над Оливией, взгляд серых глаз был твёрже кремня.

— Ты спятила? — спросил он. — Ты не слышала меня вчера? Или ты, как мои родители, слушаешь только голоса в своей голове?

Сравнение с его безумными родителями ужасно раздражало. Тем не менее, Оливия удержала на лице добродушно-невинное выражение и не лягнула его в голень.

— Конечно, я слушала, — сказала она. — Так я и поняла, что ты совершенно нелогичен в этом вопросе, и мне придётся предпринять отчаянные меры, чтобы спасти тебя от самого себя.

— Меня? — поразился Перегрин. — Я не из тех, кто нуждается в спасении. Я точно знаю, что делаю и почему. Я сказал тебе, что мы не можем сдаваться.

— У тебя нет выбора, — сказала Оливия.

— Выбор есть всегда, — огрызнулся он. — Мне только нужно время, чтобы убедиться в том, какие есть варианты. Ты не дала мне даже времени подумать!

— У тебя нет времени, — говорила она. — Если ты не обретёшь контроль над ситуацией, они поднимут ставки. Ты их не понимаешь. Не знаешь хода их мыслей. А я знаю. Хоть раз в жизни, доверься моему суждению.

Так поступали все Делюси, так они выживали. Они заглядывали в сердца и умы других людей и использовали то, что там находили.

— У тебя нет суждения, — ответил Перегрин. — Ты сама не знаешь, чего хочешь. Ты себя здесь чувствуешь угнетённой, а мои родители предложили тебе возможность развлечься. Это всё, о чём ты сейчас думаешь. Я увидел огонек в твоих глазах, когда рассказывал тебе о нашем заброшенном замке. Я практически мог слышать, о чём ты думаешь. Призраки. Тайна. Опасность. Для тебя это приключение. Ты сама так говорила. Но для меня это не приключение.

— Поскольку это не Египет, — согласилась Оливия. — Потому что ничто, кроме Египта, не может быть интересным или важным.

— Это не…

— И потому что ты упрям, — продолжила она. — Потому что ты не восприимчив к возможностям. Потому что ты, как обычно, лезешь в драку, вместо того, чтобы попытаться выбрать наилучший вариант. Ты не оппортунист, я знаю. Это моя специализация. Но почему ты не видишь, что самым разумным будет объединить наши ресурсы?

— Не хочу быть разумным! — воскликнул Лайл. — Для меня это не игра.

— Ты действительно так думаешь? Что это игра для меня?

— Как и всё остальное, — сказал он. — Я рассказал тебе вчера по секрету. Думал, ты понимаешь. Но это для тебя спорт, играть людьми как картами.

— Я сделала это ради тебя, тупоголовый ты человек!

Но Лайл был слишком озабочен своими ранеными чувствами и возмущением, чтобы услышать то, что она говорит.

Он продолжил так, словно ничего не слышал.

— Ты верно всё разыграла, признаю. Показала мне, что можешь управлять моими родителями и заставить их подчиняться твоим смехотворным планам. Но я — не они. Я тебя знаю. Знаю твои штучки. И не стану переворачивать свою жизнь с ног на голову только потому, что тебе наскучила твоя!

— Это одна из самых мерзких, обидных, намеренно безмозглых вещей, которые ты мне когда-либо говорил, — сказала Оливия. — Ты себя ведёшь как полный идиот, а с идиотами мне скучно. Катись к дьяволу.

И она сильно толкнула его.

Перегрин этого не ожидал. Он качнулся, потерял равновесие и упал на спину в кустарник.

— Болван, — проговорила Оливия и ушла прочь.

Клуб Уайтс

Вскоре после полуночи

Лайл провёл день, пытаясь унять ярость, боксируя, фехтуя, скача верхом и, уже в отчаянии, стреляя по мишеням в тире.

Он всё ещё хотел кого-нибудь убить.

Перегрин сидел в комнате для игры в карты, разглядывая противников через ободок своего бокала и рассуждая, с кем из них стоит затеять драку, когда почтительный голос произнес над его плечом:

— Прошу прощения за беспокойство, Ваша милость, но пришло сообщение.

Лайл оглянулся. Лакей поставил серебряный поднос на стол возле его локтя.

На свёрнутом и запечатанном листе почтовой бумаги было написано его имя. Хотя благодаря бутылке или двум, его голова была не столь ясной, как с утра, ему не составило труда распознать почерк.

Более того, не требовалось особых умственных способностей, чтобы установить, что письмо от Оливии после полуночи не может содержать новостей, которые обрадовали бы его.

Перегрин раскрыл записку.

Ормонт Хаус

Пятница, 7 октября

Милорд,

Напрасно прождав ИЗВИНЕНИЙ весь день, дольше ждать я не могу. Оставляю Вас объясняться с лордом и леди Атертонами по поводу Вашего Абсурдного Отказа сделать то, что осчастливило бы ВСЕХ.

Все Приготовление сделаны. Мои Сундуки уложены. Прислуга готова к Великой Экспедиции. Дорогие Леди, любезно согласившиеся лишиться Комфорта своих Поместий, чтобы сопровождать нас в этом Благородном Деле, Готовы и с нетерпением ждут, чтобы выехать в путь.

Если Вы вообразите себя Покинутым, то можете винить только себя и свою низкую неблагодарность. Моя Совесть чиста. Вы не оставили мне ВЫБОРА. К тому времени, как Вы прочитаете Это, я уже Уеду.

Искренне Ваша,

Оливия Карсингтон.

— Нет, — проговорил Лайл. — Только не снова.

На Старой Северной Дороге

Часом позже

— Клянусь, прошло лет сто с тех пор, как я сидела в дорожной карете, — проговорила леди Вискоут, когда экипаж остановился, чтобы уплатить дорожный сбор у Кингслендской заставы. — Я почти забыла, как тяжело ехать, особенно по булыжникам.

— Действительно, тяжело, — отвечала леди Купер. — Напоминает мне о моей брачной ночи. Каким неприятным опытом она оказалась. Почти отбило у меня вкус к этому делу.

— Так обычно бывает с первым мужем, — сказала леди Вискоут. — Это из-за того, что девушка молода и знает только, что и куда.

— А может быть, она даже и этого не знает, — поддержала её леди Купер.

— Как следствие, она не знает, как его научить, — продолжила леди Вискоут.

— А к тому времени, когда узнает, муж уже не подлежит обучению, — вздохнула леди Купер.

Леди Вискоут наклонилась к Оливии, которая сидела вместе с Бэйли на противоположном сиденье:

— Всё же это было не так плохо, как можно подумать. Наши родители выбрали нам первых мужей, они были вдвое старше нас или даже больше. Но это давало неплохие шансы остаться молодой вдовой. Будучи старше и мудрее, мы лучше знали, как получить то, что нам нравится во второй раз.

— Некоторые из нас вначале испытали второго мужа прежде, чем согласиться на брак, — добавила леди Купер.

— А были такие, кто не стал обременять себя повторным замужеством, — хихикнула леди Вискоут.

Оливия знала, что они намекают на прабабушку. Она была абсолютно верна своему супругу. После его смерти она не хранила верности никому.

— Что ж, пока мы оставили булыжники позади, — весело сказала она, когда карета снова пришла в движение.

Даже роскошный, хорошо оснащённый рессорами экипаж, вроде этого, был сооружён для долгих и ухабистых дорог и длительных путешествий. Он не создавался, как городские экипажи, исключительно для комфорта. Колёса грохотали по камням, создавая шум и обеспечивая тряскую езду.

Весь последний час леди перекрикивали стук колёс кареты и подпрыгивали на сиденьях. Оливия кричала и прыгала вместе со всеми. Она испытывала болезненные ощущения в спине и нижней части тела, хотя церковь в Шордиче, от которой отсчитывалось расстояние от Лондона, находилась всего в миле с четвертью позади.

Но теперь дома стали мелькать реже, дорога стала ровнее. Карета поехала с чуть большей скоростью, и следующая миля прошла быстрее, чем предыдущая. Они пересекли заставу Стамфорд и поднялись на Стамфорд-Хилл. Говорят, что с его вершины можно увидеть Собор Святого Павла.

Оливия встала, чтобы поднять оконную раму. Она высунулась в окно и посмотрела назад, но ночь была тёмной. Она могла разглядеть только редкие бледные отсветы уличных фонарей и немного больше света из больших зданий, где балы будут длиться ещё несколько часов. Луна не взойдёт до рассвета, когда от неё не будет никакой пользы, даже если бы она не находилась только в начале фазы, похожая на тоненький серпик.

Оливия поставила раму на место и упала на сиденье.

— Его ещё не видно? — спросила леди Купер.

— О, нет, слишком рано, — ответила Оливия. — Мы уедем уже далеко по дороге к тому времени, когда он нас догонит. Слишком далеко, чтобы повернуть назад.

— Было бы ужасно, если бы пришлось разворачиваться обратно, — сказала леди Вискоут.

— Это самое замечательное, что мы делали за долгое время.

— Эти нынешние времена, они такие скучные.

— Не то что в былые дни.

— Что это было за время, моя дорогая, — произнесла леди Купер. — Жаль, ты не знаешь, как это было.

— Мужчины так красиво одевались, — добавила леди Вискоут.

— Как павлины, в точности.

— Но, несмотря на все шелка и кружева, они были более необузданными и дикими, чем теперешнее поколение.

Кроме Лайла, подумала Оливия. Но он вырос среди Карсингтонов, которые не были ручными, даже самые цивилизованные из них.

— Помнишь, как Евгения повздорила с лордом Дрейхью?

Леди Вискоут кивнула:

— Как я могу забыть? Я тогда только вышла замуж, а она была самой экстравагантной из вдов. Он стал чересчур деспотичным, по её словам, и она не стала мириться с этим. Она сбежала.

— Он её выследил, — продолжила леди Купер. — Она уехала к лорду Мордену в Дорсет. Какой скандал был, когда Дрейхью нашёл их!

— Мужчины устроили дуэль. Она длилась целую вечность.

— В те дни дрались на шпагах.

— Настоящее сражение. Никаких двадцати шагов и спуска крючка. Тут только и нужно, что прицелиться.

— Но шпага совсем другое дело, она требует мастерства.

— Проблема была в том, что оба джентльмена в равной степени искусно владели клинком. Они хорошо друг друга поцарапали, но ни один не мог одержать верх и ни один не хотел сдаваться.

— В конце концов, они свалились без сил, оба. Не смогли биться до смерти, так дошли до полного изнеможения.

— Вот это были деньки, — леди Вискоут испустила ностальгический вздох.

— О, да, дорогая. Мужчины были мужчинами, — леди Купер тоже вздохнула.

Мужчины всегда остаются мужчинами, подумала Оливия. Меняется только внешняя упаковка, но не мозги.

— Не бойтесь, — сказала она. — Нам не нужны мужчины, чтобы повеселиться. С ними или без них, я знаю, нам предстоит грандиозное приключение.

В это же время в Лондоне.

Лайл приехал в Ормонт-Хаус, когда карета, нагруженная багажом и прислугой, поехала вдоль по улице.

Если повезёт, это первая карета, а не последняя.

Но он не полагался на удачу.

Перегрин уплатил кучеру кэба, взбежал по лестнице и заколотил в дверь.

Дворецкий вдовствующей графини, Дадли, открыл дверь. Когда взгляд слуги упал на Лайла, то бесцветное выражение его лица сменилось досадой. Без сомнения он был готов вызвать лакея, чтобы вышвырнуть незваного гостя на улицу.

Несмотря на то, что другие царапины и синяки графа Лайла быстро заживали, его подбитый глаз стал ещё более красочным: зелёным, с красным, фиолетовым и жёлтым. В спешке он оставил шляпу и перчатки в клубе. Николс ни за что не выпустил его из дома в подобном состоянии, но Николса не было рядом, чтобы позаботиться о нём.

Однако мудрые и опытные дворецкие не спешат с выводами. У Дадли ушла минута на то, чтобы скрупулёзно изучить странного мужчину, стоящего на пороге в тот час, когда пьяницы, бродяги и взломщики выходят на охоту.

Лицо дворецкого разгладилось до его обычного бесстрастного выражения, и он проговорил:

— Добрый вечер, лорд Лайл.

— Он уже здесь? — донёсся из-за спины дворецкого надтреснутый, но хорошо слышный голос. — Проси его, проси.

Дворецкий поклонился и отступил в сторону. Лайл ворвался в вестибюль. Он услышал, как за ним захлопнулась дверь, пока он следовал в большую переднюю.

Там стояла вдовствующая графиня Харгейт, опиравшаяся на свою трость. На ней было одеяние в оборках и кружевах, которое давно вышло из моды еще в те времена, когда парижская чернь штурмовала Бастилию.

Она рассмотрела его сверху и рассмотрела снизу.

— Похоже, кто-то потрепал тебе пёрышки, — сказала вдова.

Хоть ей, может быть, тысяча лет, и все в семье, включая него, её боятся, но искусство говорить не то, что думаешь, Лайлу не давалось. В настоящий момент у него не хватало терпения на учтивые любезности.

— Вы позволили ей уехать, — проговорил он. — Вы, должно быть, совершенно потеряли голову от этой ужасной девчонки, если ей разрешили выкинуть такое.

Она закудахтала, хитрая ведьма.

— Когда она выехала? — спросил Перегрин.

— Ровно в полночь, — ответила леди Харгейт. — Ты знаешь Оливию. Она любит драматические появления и уходы.

Полночь пробило больше часа тому назад.

— Это безумие, — заявил Лайл. — Поверить не могу, что Вы позволили ей отправиться в Шотландию в одиночку. Более того, среди ночи.

— Вряд ли среди ночи, — поправила её милость. — Приёмы только начинаются. И она едва ли одна. С ней Агата и Миллисент, не говоря уже о своре слуг. Признаю, что дворецкий у неё легче перышка, но кухарка весит шестнадцать стоунов. Оливия взяла с собой полдюжины крепких горничных, и с ней ещё полдюжины лакеев, а ты знаешь, что я люблю видеть вокруг себя высоких, привлекательных парней. Хотя теперь я не способна на большее, чем любоваться ими.

Рассудок Лайла пустился размышлять о том, что вдова делала с лакеями до того, как её победил возраст. Но усилием воли он вернулся мыслями к Оливии.

— Широкий выбор прислуги, — произнёс он. — Две эксцентричные старушки. Я знаю, Вы в ней души не чаете и во всём потакаете, но это переходит все мыслимые границы.

— Оливия может сама о себе позаботиться, — ответила леди Харгейт. — Все её недооценивают, в особенности мужчины.

— Но не я.

— Разве?

Перегрин не дал решительному взгляду её карих глаз смутить себя.

— Оливия Карсингтон самая коварная девчонка из всех, когда-либо живших на земле, — сказал он. — Она сделала это нарочно.

Оливия знала, что Лайл почувствует себя виноватым и ответственным за неё, даже несмотря на то, что она не права. Она знала, он не сможет сказать родителям, что она поехала в Горвуд без него, а он остался дома.

Остался дома.

Возможно, навсегда.

Дома. Без Оливии, чтобы сделать это пребывание сносным, хотя временами она сама бывала невыносимой.

Чёрт бы её побрал!

— Не могу поверить, что в семье нет ни единого человека, который мог бы её контролировать, — сказал он. — Теперь я должен перевернуть всю свою жизнь, бросить всё и мчаться за ней, среди ночи, только подумайте…

— Не спеши, — сказала вдова. — Помни, с ней едут эти две старые карги. Ей повезёт, если они доберутся в Хартфордшир до рассвета.

В это же время на Старой Северной Дороге

Оливии было известно, что когда путешествуешь со свитой, то невозможно сравниться по скорости с почтовой каретой. Тем не менее, когда вдовствующая графиня говорила ей, что они доедут до Эдинбурга за две недели, Оливия считала, что та шутит, или говорит о прошлом столетии.

Теперь она пересмотрела своё мнение.

Девушка знала, что они будут делать остановки каждые десять миль, чтобы сменить лошадей, и на короткие промежутки во время подъёма в гору. В то время как опытные грумы могли поменять упряжку за две минуты, чтобы уложиться в строгое расписание остановок почтовых экипажей и дилижансов, это не касалось Оливии и её кортежа.

Теперь до неё дошло, что престарелым леди потребуются более продолжительные остановки в придорожных гостиницах. Они будут выходить чаще, чем разрешалось почте или пассажирам дилижанса, и проводить больше времени в уборной, или прогуливаясь, чтобы размять ноги, или подкрепляя силы едой и напитками. В особенности напитками.

Леди быстро разделались с большой корзиной, которую собрала им повариха. Теперь, опустевшая, она лежала на полу кареты у ног Бэйли.

Хотя, если говорить о положительной стороне, нельзя было найти более приятную компанию для путешествия.

В дороге две пожилые женщины рассказывали истории о днях своей юности, от которых волосы вставали дыбом, пока, наконец, на Уолтхемском перекрёстке они не добрались до Хартфордшира.

Принимая во внимание небольшую скорость, та же упряжка лошадей могла бы проделать следующие десять миль, до Вэра. Но кучер собирался остановиться здесь, в гостинице «Сокол», чтобы сменить лошадей. Семья Карсингтонов делала одни и те же остановки, в одних и тех же гостиницах, при каждом путешествии, и этот выбор основывался на многолетнем опыте поездок. В дорожном путеводителе Паттерсона, принадлежащем Оливии, вдовствующая графиня сама пометила остановки и названия излюбленных гостиниц.

— Наконец-то, — сказала леди Вискоут, когда карета въехала во двор.

— Я готова умереть за чашку чаю, — отозвалась леди Купер. Она постучала в потолок кареты своим зонтом. — Знаю, нам нельзя медлить, дорогая. Мы будем через минуту.

Оливия сомневалась в этом. Ей придётся их подгонять.

— Я пойду с вами, — сказала она. — Там очень темно, двор плохо освещен, и идёт дождь.

Она могла слышать стук капель по крыше.

— Бог ты мой, девочка, нам не нужна нянька, чтобы пройти несколько шагов, — негодующе возразила леди Купер. — Надеюсь, я не такая развалина.

— Разумеется, нет, — поправилась Оливия. — Но…

— Если мы были здесь один раз, то это все равно, что мы побывали здесь тысячу раз, — добавила леди Вискоут.

— Я могу найти дорогу пьяной и с завязанными глазами, — сказала леди Купер.

— Ты так уже делала, — заметила леди Вискоут. — Вернувшись домой с одного из завтраков леди Джерси, как я припоминаю.

Во время этого обмена репликами лакей отворил дверцу кареты и опустил ступеньку. Пошатываясь, леди выбрались из экипажа.

— Вот это был приём, — говорила леди Купер. — Ничего похожего на сегодняшние. Только лишь жалкие, скучные званые вечера, один за другим.

— Никого больше не убивают.

Дверь экипажа захлопнулась, отрезав их голоса. Выглядывая из окна, Оливия скоро потеряла их из виду. Дождь превратил старых леди в тёмные тени, леди Купер чуточку ниже и полнее своей подруги, прежде чем мгла полностью их поглотила.

Оливия уселась обратно на своё место.

Хотя согласно мистеру Паттерсону они проехали всего одиннадцать с половиной миль, на это ушло почти три часа. Суета и волнение их поспешного отъезда давно остались позади. После чего вернулась буря обиды и боли.

Этот глупый, упрямый, неблагодарный мужчина.

Оливия жалела, что не толкнула Лайла сильнее. Жаль, с ней не было её зонтика. Она бы с удовольствием стукнула им по его тупой голове.

Ну, она ему покажет, как пробовать на ней эту высокомерную тактику. Девушка считала, что он её поймёт, но нет, Лайл превратился в мужчину и стал действовать как все они.

Минуты шли. Дождь барабанил по крыше и булыжникам, заглушая грохот колёс и стук копыт. Даже в предутренние часы, тёмной сырой ночью, путешественники приезжали и уезжали. Придорожные гостиницы никогда не спят.

Несмотря на свою злость или, возможно, утомившись ею, Оливия, должно быть, задремала, поскольку голова её дёрнулась при звуке голосов снаружи.

Дверь открылась. Там стояли кучер и несколько других человек, включая прабабушкиных лакеев, все в руках держали зонты.

— Простите, мисс, — сказал кучер. — Надвигается буря.

— Сильная буря, мисс, — добавил другой мужчина, очевидно владелец гостиницы. — И становится хуже с каждой минутой. Я убедил остальных леди подождать, пока она прекратится. Я полагаю, это будет не дольше, чем час-другой.

Порыв ветра пронёсся через двор, пытаясь унести с собой зонтики. Барабанная дробь дождя перешла в грохочущие удары.

Оливии не терпелось выехать. Было бы лучше находиться как можно дальше от Лондона к тому времени, когда Лайл их догонит. Вместе с тем, что бы он не думал о ней, она не была безрассудной идиоткой, которая рискует слугами или лошадьми.

Оливия и Бэйли выбрались из кареты и поспешили в гостиницу.

Хотя вдовствующая графиня, кажется, полагала, что он легко догонит Оливию, и, несмотря на тяжёлый день, но Лайл не отправился спать, чтобы отдохнуть несколько часов, как здравомыслящий джентльмен, каковым он являлся.

Вместо этого, едва возвратившись домой, он поспешно принял ванну, переоделся и приказал камердинеру укладывать вещи. Николс привык к поспешным отъездам, и поэтому они смогли выехать из Лондона в половине третьего утра.

За ними следовала карета, везущая сундуки, чемоданы и всякую хозяйственную утварь, необходимую, по мнению Николса, которую можно было собрать за короткий срок.

Вот так Лайл и его слуга оказались на Старой Северной дороге, в десяти милях от Лондона, когда поднялся ветер, разгулявшись по окрестностям, и огромные чёрные тучи, собравшиеся над головой, дали себе волю, за три с половиной минуты перейдя из моросившего дождя в ливень, и затем в самый настоящий потоп.

Глава 5

Оливия нашла своих спутниц удобно устроившимися за большим столом в углу, в общей столовой, еда и напитки стояли перед ними. Другие путешественники, оказавшиеся в затруднительном положении, также собрались здесь. Некоторые обсушивались возле камина, другие сидели за столами, третьи воспользовались передышкой, чтобы побриться или вычистить обувь.

Ей всегда нравилось останавливаться, чтобы перекусить в придорожных гостиницах. В них можно встретить множество разных типов людей, разных классов, в отличие от высшего света, где все были одинаковыми, и большинство связывали между собой родственные узы.

Поскольку обычные остановки никогда не были достаточно длительными, девушка с удовольствием присоединилась бы к компании, но краткий сон в карете заставил её осознать, насколько сильно она устала.

Обыкновенно требовалось около недели или более того, чтобы подготовиться к такому долгому путешествию, как это. Она организовало всё — для себя, а также для двух леди — менее чем за сорок восемь часов. Что почти не оставило времени на сон.

Вот почему вместо того, чтобы посидеть с компанией, Оливия заняло то, что по утверждению владельца гостиницы представляло собой самую лучшую комнату. Она села в большое удобное кресло, расположенное у камина.

Несмотря на тепло и тишину, её разум не успокаивался. Прошло много времени до тех пор, пока хоровод мыслей и чувств не начал терять очертания, и она не погрузилась в беспамятство. Уже через миг, как показалось Оливии, она ощутила лёгкое прикосновение ладони к своей руке и сразу проснулась.

— Простите, что напугала Вас, мисс, — сказала Бэйли.

Пребывая в полусне, Оливия подняла взгляд. Между бровями Бэйли появилась морщинка. Плохой знак. Бэйли не переживала по пустякам.

— Дамы, — проговорила Оливия. Она встала так поспешно, что закружилась голова.

— Да, мисс. Карточный спор. Прошу прощения, что побеспокоила Вас, но они обыграли сына местного сквайра. Он устроил отвратительный скандал, вызвал констеблей и представителей магистрата. Похоже на то, что хозяин гостиницы его побаивается. Я подумала, что Вы захотите увести дам оттуда, пока не поздно.

Рассказывая, Бэйли оправляла волосы Оливии и разгладила складки на платье, уничтожая улики, свидетельствующие о том, что её госпожа спала в одежде.

Понимая, что им, возможно, придётся быстро уехать из гостиницы, горничная умудрилась надеть на Оливию большую часть верхней одежды, пока они торопливо шли по коридору. На лестнице уже были слышны голоса, спорившие на повышенных тонах. Оливия помчалась вниз и вбежала в столовую.

Тут она поняла, что времени прошло больше, чем она полагала. Дождь не только прекратился, но и серый дневной свет освещал пейзаж снаружи. В столовой был переполох. Дождь задержал многих проезжих, и все они проголодались. Те, кому не терпелось отправиться в путь, торопливо доедали и уезжали. Даже при этом в комнате людей было даже больше, чем несколько часов тому назад. Слуги бегали туда-сюда с полными подносами.

В то же время один мужской голос продолжал что-то выкрикивать, и атмосфера в помещении накалялась. Хозяину не удавалось навести порядок, и перебранка набирала обороты.

В обычной ситуации Оливия не стала бы возражать. Стычка могла быть увлекательным. Беда в том, что она обычно приводит к вызову властей. Что означает долгую задержку, которой она предпочла бы избежать.

Всё это промелькнуло у неё в голове, пока она искала виновника беспорядков.

Тучный мужчина с волосами песочного цвета, который явно пил ночь напролёт, стучал кулаками по столу, за которым Оливия в последний раз видела своих спутниц. Судя по виду стола, дамы опустошили винный погреб хозяина гостиницы, так же как и кладовку с припасами, и карманы его постояльцев.

— Вы плутовали! — кричал пьяница. — Я видел, как вы делали это!

Леди Купер встала с кресла.

— Кого я просто не выношу, — сказала она, — так это тех, кто не умеет достойно проигрывать. Плутовали, а как же.

— Тише, тише, мистер Флад, — говорил хозяин. — Это всего лишь игра…

— Игра! Эта парочка ограбила меня на пятьдесят фунтов!

— Ограбили, в самом деле, — произнесла леди Вискоут. — Нашей вины нет в том, что Вы не умеете пить.

— И не видите ничего перед собой, — добавила леди Купер. — И не можете отличить валета от короля.

— Если Ваш мозг в таком тумане, что Вы не запоминаете карты в своей руке, — сказала леди Вискоут, — то мы тут не причём.

— Я видел достаточно, чтобы заметить, что вы мошенничаете, старые вороватые ведьмы!

— Ведьмы? — взвизгнула леди Вискоут.

— Я задушу тебя, пьяный болван, — проговорила леди Купер. — О, будь я мужчиной…

— Будь ты мужчиной, я бы тебе врезал, — завопил молодой человек.

Оливия растолкала толпу.

— Дамы, уходим отсюда, — заговорила она. — Этот человек явно не в себе, иначе он не вёл себя столь не по-джентльменски, угрожая безобидным женщинам.

Краснолицый молодой человек развернулся к ней. Он открыл рот, но ничего не смог произнести.

Оливия часто производила такой эффект на мужчин, который видели её впервые. Он был сильно пьян, но не слеп.

Воспользовавшись его замешательством, Оливия попыталась увести своих леди из комнаты.

К её досаде, пьяный быстро пришёл в себя.

— О, нет, нет, не смейте! — закричал он. — Они меня напоили, воспользовались случаем, чтобы меня ограбить, и так просто не уйдут! Я забираю их в магистрат и прослежу, чтобы их посадили за решётку и высекли за это!

Он схватил стул и запустил им в стену.

— Я хочу получить обратно мои деньги!

Угрозы Оливию не испугали. Любая из Ужасных Делюси могла превратить магистрат в глину в своих руках. Но она была не в настроении очаровывать магистрат или терять время на то, чтобы успокаивать своевольных и отвратительных мужчин.

Она провела два последних дня в лихорадочных приготовлениях — и всё ради упрямого, грубого, слабоумного представителя мужского пола. Она едва заснула, как её разбудили из-за другого упрямого, грубого, безмозглого самца.

Оливия устала, проголодалась, а мужчина, которого она считала своим лучшим другом, оказался точно таким, как и остальные тупоголовые мужчины.

— Вы, сэр, — произнесла она в холодной и резкой манере, которую её приёмный отец использовал, чтобы сокрушить выскочек и невежд. — Вы нанесли оскорбление этим леди. Вы принесёте им извинения.

Мистер Флад как раз поднимал очередной стул. Он опустил его и вытаращился на Оливию:

— Что?

Ропот и бормотание зрителей утихли.

— Извинитесь, — повторила Оливия.

Он рассмеялся.

— Перед этими бой-бабами? — Он ткнул грязным пальцем в сторону её спутниц. — Ты полоумная?

— Тогда выбирайте оружие, — сказала Оливия.

— Что?

— Выбирайте. Пистолеты или шпаги.

Молодчик осмотрелся по сторонам.

— Это какая-то шутка? Потому что я не позволю сделать из меня посмешище.

Оливия сняла свои перчатки, подошла к нему и хлестнула его одной из них.

— Трус, — произнесла она.

Раздался всеобщий вздох.

Девушка отступила на шаг назад, украдкой рассматривая окружающую обстановку: пути отступления, преграды и возможное оружие.

— Ваше поведение достойно презрения, — добавила она. — Как и Вы сами.

— Ах ты…

Он бросился на неё. Оливия схватила со стола справа от себя кофейник и запустила ему в голову.

Затем события стали разворачиваться весьма стремительно.

Пока бушевала буря, Лайлу пришлось искать убежища в гостинице Энфилда, более чем в миле пути.

К тому времени, как он въехал во двор гостиницы «Сокол», солнце уже поднялось. Он ожидал, что двор будет кишеть запоздавшими проезжими, жаждущими отправиться в дорогу. Но он обнаружил множество людей, толпившихся около дверей в столовую, все они вытягивали шеи, очевидно, чтобы видеть происходящее внутри.

Он спешился, оставив Николса заниматься лошадьми, и направился к двери.

— Что там? — Услышал Перегрин, как спросил кто-то.

— Сын сквайра, снова напился и буянит.

— Так это не новость.

— На этот раз какая-то рыжая дамочка разбранила его.

Лайл успел попасть в столовую как раз вовремя, чтобы услышать, как Оливия произносит оскорбительную фразу. Он пробился через толпу, но недостаточно быстро. Он увидел и услышал, как она своей перчаткой дала пощёчину явно пьяному молодому человеку.

Из-за зевак Лайлу не хватило времени схватить пьянчугу до того, как тот накинулся на девушку. Оливия ударила его кофейником, и мужчина упал. Слуга, который нёс поднос, споткнулся об него и растянулся сверху. Некоторые люди бросились к двери, а несколько взобрались на столы и стулья, но большинство столпилось ближе к центру потасовки.

Пока Лайл прокладывал себе дорогу к Оливии, он заметил Бэйли. В отличие от всех остальных, горничная сохраняла ясную голову, спокойно собирая двух престарелых леди и подгоняя их в сторону двора.

Голос Оливии отвлёк внимание Перегрина.

— Вы позор всего своего пола, погрязшего в невежестве, — услышал он, как говорит Оливия тем ледяным тоном, которому она, должно быть, научилась у Ратборна.

Оглушённый ударом, пьянчуга лежал там, где упал, и, моргая, глядел на неё.

Самое время ей исчезнуть.

Но нет.

— Джентльмен набивает себе шишки и учится на них, — продолжала разъярённая девушка. — Но Вы — пристали к женщинам. Вам следует стыдиться, пьяный драчун. Жаль, здесь не нашлось никого с достаточным количеством мужества, чтобы задать Вам достойную трёпку.

— Так его, мисс, — закричал кто-то с безопасного расстояния позади.

— Вечно пользуется своим преимуществом.

— Его никто не трогает, потому что он сын сквайра.

Они все хотели видеть драку. В обычной ситуации Лайл с радостью поучаствовал бы в ней. Ему доставило бы удовольствие задать этому ослу незабываемую трёпку.

Но драка — вещь непредсказуемая, а Оливии в таком состоянии была точно так же непредсказуема. Её могли попросту убить.

Перегрин хлопнул её по плечу. Она нетерпеливо оглянулась, яростно сверкнув синими глазами, прежде чем вернуться к своей тираде.

Лайл не был уверен, учитывая состояние, в котором она находится, что девушка вообще узнала его. И принимая во внимание её состояние, ему оставалось только одно.

Он вплотную подошёл к ней сзади, обхватил рукой над правым плечом, наискосок и под левой рукой, толкнул в поясницу, чтобы лишить равновесия, и увёл прочь. Оливия сопротивлялась, но неудобный угол тела оставил её без всяких средств для достижения цели. Она могла только пятиться назад, куда ему вздумается, осыпая его проклятиями всё это время.

— Я с ним ещё не закончила, чёрт тебя дери! Я не ухожу! Отпусти!

— Умолкни, — сказал Перегрин. — Мы должны отсюда убраться прежде, чем явится деревенский констебль, и люди выяснят, кто ты такая, и всё опять попадёт в газеты.

— Лайл?

— А кто же ещё?

Краткое молчание, и затем.

— Нет, — взвизгнула она. — Убери от меня свои руки! Я ещё не закончила с ним, с этим здоровенным, пьяным тупицей!

Оливия попыталась лягнуть его, но он держал свои ноги вне досягаемости, пока тащил её по булыжникам к карете.

— Если ты не уймёшься, я клянусь, что оглушу тебя, свяжу и заткну рот кляпом, а потом отвезу прямо в Дербишир, — пригрозил Лайл.

— Ой-ой-ой, ты такой большой и сильный. Я дрожу от страха.

— Или, может быть, оставлю тебя связанной у дороги.

Хозяин гостиницы, последовавший за ними, забежал вперёд, чтобы открыть дверцу экипажа, прежде чем лакей успел это сделать. Лайл втолкнул Оливию на подножку. Она, споткнувшись, упала в карету, и горничная подхватила её. Он с грохотом захлопнул дверцу.

— Вперёд, — приказал Перегрин кучеру. — Я поеду следом.

Он смотрел, как экипаж выезжает со двора.

— Благодарю Вас, сэр, — сказал хозяин. — Лучше держать леди подальше от таких дел. С глаз долой, из сердца вон, как я всегда говорю.

Лайл швырнул ему кошелёк с монетами.

— Простите за беспорядок, — проговорил он.

Граф быстро отыскал Николса и лошадей. Несколько минут спустя, он снова был на Старой Северной дороге.

Оливия его убьёт.

Если он не прикончит её раньше.

Уэр, Хартфордшир

Двадцать одна миля от Лондона

Объявив себя измученными, леди Купер и леди Вискоут вышли из экипажа и поспешили на завтрак в «Голову Сарацина».

Оливия отправила Бэйли с ними, а сама осталась в карете, пытаясь собраться с мыслями. Ей была необходимо спокойствие, чтобы подумать, как обращаться с Лайлом.

Раздражение от собственного просчёта и усталость мешали здраво мыслить. Этому также не способствовало щебетание двух старых дам, пусть даже и таких милых. Они видели, как Лайл отбросил кого-то в сторону со своего пути, и это стало самой волнующим зрелищем за долгие годы. Они без конца болтали об этом, размышляя в своей вульгарной манере о его мускулах, выносливости и всём прочем.

Их высказывания вернули Оливию к воспоминанию о тёплом давлении сильной руки Лайла, прижатой к ее телу. Она до сих пор могла практически ощущать его руку, словно он оставил на ней свой отпечаток, будь он неладен.

Не имеет значения. Он мужчина, обладающий мужественностью с избытком, и это было волнующе, но она переживёт случившееся.

И, будучи Лайлом, ему нужно было поступить столь гадко и появиться гораздо раньше, чем она ожидала.

Оливия знала, что он поедет за ней. Перегрин считал себя её старшим братом и был по натуре защитником. Более того, как всякий другой мужчина, он верил в то, что обладает бесконечно бо льшим здравым смыслом и способностями, чем любая женщина. Ни один мужчина не позволит женщине взяться за что-то, за исключением домашнего хозяйства и детей, а в высших кругах женщинам едва ли доверяли и в этих сферах.

Даже мать Оливии, которая вовсе не была слепа к её недостаткам, сказала бы, что её дочь более чем способна взять на себя и долгое путешествие, и восстановление поместья. Она, конечно, не собиралась заниматься этим одна — но могла бы.

Что же, в таком случае, всё идёт по плану, кроме непредвиденного события в «Соколе». От которого Оливия в полной мере получила удовольствие. Выражению лица забияки, когда она дала ему пощёчину перчаткой, не было цены.

А потом пришёл Лайл и уволок её…

Дверца кареты открылась.

Там стоял он, глядя на неё, один серебристо-серый глаз окружал синяк, переливавшийся всеми цветами радуги.

— Тебе лучше выйти и позавтракать сейчас, — сказал Перегрин. — Мы больше не остановимся поесть до полудня.

— Мы? — спросила Оливия. — Ты же не едешь. Ты скорее станешь нищенствовать в Египте или умрёшь с голоду, чем уступишь своим родителям. Ты ведь решил, что поездка в Шотландию — участь, худшая, чем смерть.

— Путешествие с тобой делает её ещё хуже, осмелюсь заметить, — ответил он. — Ты хочешь есть или нет? Пройдёт много часов, прежде чем тебе представится другой шанс.

— Не ты руководишь нашей поездкой, — возразила Оливия.

— Теперь я, — парировал он. — Ты решила заставить меня сделать это. Теперь тебе придётся делать всё по-моему. Ешь или голодай, решать тебе. Я собираюсь взглянуть на ту саму знаменитую кровать.

Оставив дверцу кареты открытой, Лайл повернулся и зашагал обратно в гостиницу.

Оливия влетела в спальню десятью минутами позже.

— Ты, — начала она. — Но даже в состоянии слепой ярости, она едва ли могла упустить из виду кровать, и это зрелище заставило её мгновенно умолкнуть. — Господь всемогущий! Она просто громадная.

Лайл бросил на неё мимолётный взгляд, оторвавшись от осмотра колонны в изголовье.

Шляпка Оливии сбилась набок, волосы выбились, рыжие кудри спадали на жемчужно-белую кожу. Одежда измялась в дороге. Злость всё ещё горела в её неимоверно синих глазах, хотя они и широко раскрылись при виде кровати, которая была знаменита во времена Шекспира.

Она выглядела растрёпанной, и хотя Лайлу следовало уже привыкнуть к её прекрасному лицу, этот беспорядок снова лишил его покоя, и сердцебиение стало частым и болезненным.

— Вот поэтому она именуется Большой кроватью из Уэра [6], — спокойно произнёс он. — Ты не видела её раньше?

Оливия покачала головой, и пряди волос бешено заплясали.

— Она довольно старая — по английским меркам, в любом случае, — сказал Перегрин. — Шекспир упоминает о ней в «Двенадцатой ночи».

— Я видела вещи в таком стиле, — ответила девушка. — Тонны дуба, сплошь покрытые резьбой. Но ничего и близко такого огромного.

Кровать действительно была украшена резьбой в изобилии. Цветы, фрукты, животные, люди и мифологические существа покрывали каждый дюйм древесины черного дуба.

— Двенадцать футов в ширину и девять в высоту, — сказал Лайл. Факты всегда безопасны и действуют успокаивающе. — По сути дела, когда занавеси задёрнуты, то это комната. Взгляни на боковые панели.

Оливия шагнула ближе.

Перегрин уловил её аромат и вспомнил ощущение её тела в своих руках, когда он выносил девушку из гостиницы.

Факты. Он сосредоточился на деталях кровати. Среди резных арок две панели изображали городские пейзажи, включая их прославленных лебедей. Он легко провёл указательным пальцем по выложенному мозаикой лесу.

Этому предмету не хватало грации египетского искусства. Но к удивлению самого Лайла, он находил его интересным.

— Они как окна, видишь? — продолжил он. — Служили для развлечения. Будучи новыми, они привлекали ещё больше внимания. Повсюду можно видеть остатки краски. В своё время фигуры, должно быть, были довольно красочными, как египетские храмы и могильники. И, так же как в Египте, посетители оставили здесь свои отметки.

Он обвёл ряд инициалов.

— А также печати.

Лайл снова позволил себе взглянуть Оливии в лицо. Сейчас изумление переполняло её. Гнев прошёл, буря улеглась, потому что она была зачарована. Будучи натурой искушённой и лукавой, она никогда не была наивной. Но её воображение не знает границ, и Оливию можно завлечь, как ребёнка.

— Странно, что ты не видела её раньше, — проговорил Перегрин.

Оливия осмотрела голову льва с красным клеймом на носу.

— Вовсе не странно, — сказала она. — Поскольку мы всегда направляемся в Дербишир или Чешир, то никогда не ездим этой дорогой. А когда я уезжаю из Лондона, то обычно потому, что я опозорилась, и это означает необходимость ехать так быстро и так далеко, насколько это возможно. Нет времени на осмотр достопримечательностей.

Он отвёл глаза от её лица. Ещё немного, и он превратится в полного дурачка. Граф осмотрел одного из сатиров, украшающего резной столбик.

— Хлестнуть того пьяницу перчаткой и обозвать его трусом было не самым разумным поступком.

— Зато чрезвычайно приятным.

— Ты вышла из себя, — сказал Лайл. Когда она давала волю характеру, он не мог полагаться на её мозги или инстинкты. И не мог надеяться на то, что она позаботится о себе.

Перегрин отошёл от столбика и заложил руки за спину.

— Что твоя мать говорила тебе об умении держать себя в руках? — произнёс он тем же терпеливым тоном, который, как он слышал, использовала её мама в тот день, когда он познакомился с Оливией.

Девушка прищурилась.

— Я должна сосчитать до двадцати.

— Думаю, ты не считала до двадцати.

— Настроения не было, — ответила она.

— Я удивляюсь, что ты не применила к нему одно из своих извинений, — приложив руку к сердцу, Лайл заговорил фальцетом. — «О, сэр, я нижайше и смиренно прошу вашего прощения». Потом ты могла бы похлопать ресницами и упасть перед ним на колени.

Она проделала такое в самый первый раз, когда они встретились, и это зрелище поразило его до глубины души.

— К тому времени, когда ты закончила бы, — продолжил Лайл, — все бы уже рыдали, или у них закружилась бы голова. Включая пьяницу. А ты могла бы незаметно улизнуть.

— Теперь мне жаль, что я так не сделала, — сказала Оливия. — Это уберегло бы меня от грубого обращения при выходе из гостиницы.

И предотвратило бы ощущение её податливого тела в его руках.

— Не понимаю, почему ты не вытащил его наружу, во двор, и не засунул его голову под струю воды, — продолжала Оливия. — Вот что следовало сделать с самого начала. Но все его боялись. Не включая тебя, как я полагаю — но ты решил применить всё своё мужество и власть ко мне.

— Вытаскивать тебя наружу гораздо забавнее, — ответил Перегрин.

Девушка подошла ближе и вгляделась в его глаз.

Её запах окружил его, и сердце забилось чаще.

— Ах, этот Бельдер, — проговорила Оливия, качая головой. — Почему он не ударил тебя сильнее?

Она выбежала из комнаты.

День был прохладным и серым, дождь смыл всю пыль. Дамам захотелось свежего воздуха, как они заявили. Езда в тёмной и душной карете не входит в их представление о приятном путешествии.

Оливия подозревала, что причина, по которой они хотели открыть зашторенные оконца, заключалась в желании полюбоваться видом на мужчину по ту сторону стекла.

Это было прекрасное зрелище, и она сама не могла не наслаждаться им, несмотря на то, что Лайл оказался Трагическим Разочарованием.

Он ехал верхом рядом, практически возле её плеча, не отставая от экипажа, вместо того, чтобы ехать впереди, как она ожидала. Скорость кареты, с учётом хрупких костей леди, была медленнее, чем могло нравиться Лайлу. И, разумеется, это было медленнее, чем любила Оливия. Ей бы тоже хотелось ехать верхом, но не подумала об этом и не подготовилась.

Её седло упаковали в одну из повозок с остальными вещами, и упаковали глубоко. Она не думала, что оно ей понадобится до того, как они достигнут цели своего путешествия. В то время как лошадей можно нанять в придорожной гостинице, и она фактически могла ездить на любом коне без всяких трудностей, седло было совершенно иной вещью. Женское седло — вещь столь же личная, как и корсет, оно изготовлялось точно по её меркам.

Не то чтобы Оливия нуждалась в седле. Она, в конце концов, дочь Джека Уингейта, и чувствовала себя на спине лошади свободно, как цыганка.

Но никто не должен знать, что она всё ещё занимается этими вещами. Никто не должен знать о мужской одежде, которую Бэйли ушила, чтобы она подошла Оливии, и которая была аккуратно сложена в коробку среди остальных пожитков.

Оливия вспомнила, как шокирован был Лайл, когда впервые увидел её в мальчишеской одежде. Она вспоминала тот момент — как могла она забыть это комичное выражение на его лице? — когда карета остановилась.

Экипаж слегка качнулся, когда лакеи спрыгнули с запяток. Она увидела, как один из них поспешил вперёд, чтобы удержать лошадей.

— Что там такое? — спросила леди Купер.

— Лайл заметил, что что-то не так с одним из колёс, осмелюсь предположить, — проговорила леди Вискоут.

Дверь открылась, и лакей опустил ступеньку. Лайл ожидал позади него.

— Нет необходимости беспокоиться, леди, — проговорил Лайл. — Мне нужна только Оливия.

— Ему нужна только ты, — сказала леди Купер.

— Он говорил, что оставит меня у дороги, — ответила Оливия.

— Не будь глупышкой, — вмешалась леди Вискоут. — Он ничего такого не сделает.

Он поступит ещё ужаснее, подумалось Оливии. У него было время переварить мучительный удар, который она нанесла его гордости. Теперь он, вероятно, приготовил неимоверно скучную и вызывающую раздражение лекцию.

— Мы не собирались останавливаться, — сказала она Лайлу. — До самого…

Девушка заглянула в томик Паттерсона.

— До Бантингфорда.

— Я хочу тебе что-то показать, — проговорил Перегрин.

Она наклонилась вперёд и выглянула из-за двери направо, потом налево.

— Здесь не на что смотреть, — заключила она.

За исключением очень красивого мужчины, восседающего на наемной лошади, так, словно она часть его самого.

— Не будь занудой, — сказал он.

— Господи, не будь занудой, детка, — поддержала его леди Купер. — Пусть мальчик покажет, что там у него.

— Я бы пока передохнула, — сказала леди Вискоут. — Мне нужно ненадолго закрыть глаза, не ударяясь и не подпрыгивая. Как болит голова. Должно быть, я что-то съела.

Оливия отвернулась от двери, чтобы взглянуть на них.

— Разве ты не хочешь посмотреть, что он тебе хочет показать? — удивилась леди Купер.

Оливия вышла из экипажа.

Леди наклонились вперёд, чтобы видеть происходящее через раскрытую дверь.

Оливия подошла к нему. Она погладила морду коня, краем глаза отметив мускулистую ногу в непосредственной близости от себя.

— Ты говорила, что тебе никогда не удавалось осмотреть достопримечательности, — проговорил Лайл. — Одна из них находится внизу, если повернуть налево.

Слегка удивившись, Оливия посмотрела на дорожный указатель. Потом перевела взгляд на него.

— Я не собираюсь заводить тебя в укромное место и зверски убивать, — добавил Перегрин. — Не здесь и не сейчас, в любом случае. Если я возьму тебя с собой и вернусь один, дамы могут это заметить. Бэйли точно заметит. Мы отъедем недалеко. Мы бы легко дошли пешком, но на этих просёлочных дорогах будет грязь по колено. Ты можешь поехать на коне Николса.

Оливия протянула руку прежде, чем Николс спешился.

— Нет, оставайся как есть. Я могу поехать позади его светлости.

— Нет, не можешь, — возразил Лайл.

— Мы отъедем ненадолго, как ты говорил, — сказала она. — Нет смысла тратить время на подгонку седла, чтобы я правильно сидела на коне Николса. На подгонку, которую позже ему придётся делать заново. Я могу за минуту сесть позади тебя.

Перегрин посмотрел на неё. Затем посмотрел на Николса.

Несмотря на ливень, камердинер оставался элегантным и невозмутимым. Хотя Николс этого не показывал, но в душе он бы умер тысячу раз, пока подгонял седло под неё. Оливия не видела смысла мучить его. Он её не оскорблял и не обижал.

— Что тебя беспокоит? — спросила она. — Боишься, что я сброшу тебя с коня?

— Слегка опасаюсь, что ты ударишь меня ножом в спину, — ответил Лайл. — Поклянись, что у тебя нет при себе оружия.

— Не будь смешным, — сказала Оливия. — Я бы никогда не ударила тебя ножом в спину. Это бесчестно. Я бы ударила в шею или в сердце.

— Тогда хорошо, — он освободил левое стремя. Оливия поставила свою левую ногу в стремя, ухватила его за руку, оттолкнулась и оказалась позади него.

— Чёрт побери эту девчонку! — воскликнула леди Вискоут. — Я так никогда не умела!

— Ты была шустрой в других вещах, Миллисент, — проговорила её подруга.

Тем временем, Оливия обнаружила, что совершила чудовищную ошибку.

Глава 6

Она, не раздумывая, поступила так, а почему бы и нет?

Оливия обращалась с лошадьми свободно, как цыганка.

Она ездила позади отца бесчисленное количество раз.

Но это был её отец, а она тогда была маленькой девочкой.

Лайл ей не отец. Она ездила за его спиной раз или два, но очень давно, до того, как он стал столь мужественным.

Ей не пришло в голову схватиться за его плащ. Она просто обняла Лайла руками за талию, поскольку так естественно было сделать это.

Теперь Оливия ощущала руками его подтянутую талию, а своей грудью — прямую спину. Она чувствовала, как бедро касается бедра, а нога — ноги, и ритмичное покачивание их тел, пока лошадь ступала по грязной, изрезанной колеями дороге.

Она могла чувствовать, как прямо на глазах рушатся её моральные устои.

Ах, ладно, это всего лишь короткая прогулка, в конце которой её ожидает длинная и нуднаянотация. Которая погасит все эти неудобные и бессмысленные порывы.

Оливия позволила себе прижаться щекой к затылку Лайла и вдохнуть земной запах мужчины, лошади, деревенского воздуха и недавнего дождя, и где-то посреди этой смеси соблазнительный привкус пены для бритья.

Спустя некоторое время Лайл заговорил:

— Интересно, в чём именно Миллисент была шустрой?

— Ничего и близко столь экзотичного, как ты себе вообразил, — ответила она. — Не то что твои гаремные плясуньи, осмелюсь сказать. Ничего акробатического.

— Во-первых, я ничего не воображаю, — поправил Перегрин девушку. — Во-вторых, если ты говоришь о танцовщицах, то они технически не являются гаремными плясуньями.

О, отлично, лекция по лингвистике. Это отвлечёт её разум от буйной мужественности имужского аромата, которые следовало бы закупорить в бутылку и пометить этикеткой с черепом искрещёнными костями.

— Видишь ли, слово «гарем» обычно относится к женщинам дома, — продолжал Лайл. — Хотя в прямом своём значении оно обозначает священное или запретное место. Танцовщицы, с другой стороны…

— Я думала, нам нужно повернуть налево, — перебила его Оливия.

— О, да. — Он повернул обратно по тропинке.

Не слишком торопясь. Возможно, из-за того, как от него пахнет, или от жара его тела, или ото всей мужественности, или, возможно, из-за этой убийственной комбинации, Оливия открыла в себе возрастающий подлинный интерес к правильному значению слова «гарем».

Немного позже они въёхали на луг и направились к небольшой ограждённой части, которая оберегала то, что выглядело как куча камней.

— Вот оно, — проговорил Перегрин.

Когда они подъехали ближе, девушка увидела металлическую пластину, вделанную в камень.

— Скала, — сказала она. — Ты остановил карету и привёз меня сюда, чтобы взглянуть на скалу.

— Это в честь полёта на воздушном шаре, — ответил ей Лайл. — Первый воздушный шар, запущенный в Англии, приземлился здесь.

— В самом деле?

— Были и более ранние заявления, но…

— О, я должна его осмотреть.

Желая спуститься и оказаться подальше от него, чтобы снова обрести ясность в голове, Оливия не колебалась ни минуты. Она оперлась одной рукой о заднюю часть седла, а другой — о бедро Перегрина, готовясь спрыгнуть. Она ощутила это мгновенно, шок столь интимного прикосновения, но было уже поздно останавливаться и абсурдно что-либо делать. Это был самый быстрый и лёгкий способ спуститься вниз.

Она перебросила ногу через круп лошади, осознавая давление руки Лайла на свою… на его бедре… руки, удерживающей её. С бьющимся сердцем она соскользнула на землю.

Девушка не стала ждать, пока Перегрин спешится, а быстро подошла к ограде, задрала юбки и перелезла через неё на маленькую площадку.

Она знала, что предоставила ему прекрасный обзор своих нижних юбок и чулок. Оливии было хорошо известно, что подобное зрелище делает с мужчинами. Но он её взволновал точно таким же образом. Поэтому такой поворот событий являлся справедливым.

— «Да будет известно потомкам и да подивятся знающие», — прочла Оливия вслух помпезным тоном, который обычно используют по торжественным случаям, — «что в пятнадцатый день сентября 1784 года Винсент Лунарди [7] из Луки, что в Тоскане, первый воздухоплаватель Британии, взлетел с Артиллерийского поля в Лондоне, пересёк пространство по воздуху за два часа и пятнадцать минут и опустился на землю в этом самом месте».

Лайл оставался за оградой. Он ещё не пришёл в себя после прогулки верхом: рука Оливии, обнявшая его за талию, её дьявольские груди, прижатые к его спине, и её ноги, вытянутые вдоль его ног. Физическое ощущение всё ещё вибрировало по всей длине его тела, особенно в том месте, где оно встречалось с передней частью седла.

Девушка настолько одурманила его, что он проехал мимо поворота.

У Перегрина не было времени полностью собраться с мыслями перед тем, как Оливия перелезла через ограду, показав все свои нижние юбки и чулки.

Это было типичной выходкой для девчонки-сорванца, она вела себя так же, как и тогда, когда они бывали вместе раньше. Оливия считает его своим братом. Поэтому она не следит за юбками и без колебаний садится на лошадь позади него.

Но Лайл не приходится ей братом, и он больше не тот мальчик, каким он был, слепым и глухим к волнующему виду женского нижнего белья. Не говоря уже о том, что девочкой Оливия не носила таких чулок с прелестной голубой вышивкой или нижних юбок, отделанных столь женственным кружевом. И в те дни у неё не было стройных ног и красиво очерченных щиколоток, а если и были, то он их не замечал.

После того, как граф разобрался во всём этом, его репродуктивные органы утихомирились, а мозг снова начал работать, он перешагнул через ограждение, чтобы встать позади Оливии, пока та заканчивала читать витиеватую словесную дань первому полёту воздушного шара в Англии.

В конце она взглянула на него и произнесла:

— Разве не удивительно? Эта тихая поляна видела столь важное событие. Как чудесно, что они отметили это место.

— Ты говорила, что тебе не приходилось видеть достопримечательности, — сказал Лайл.

Даже сердясь на неё, он продолжал чувствовать к ней жалость. Когда Перегрин был мальчиком, её отчим часто брал его в поездки. Лорд Ратборн всегда находил время, чтобы показывать интересные места и рассказывать о них истории, особенно страшные небылицы, которые нравятся мальчикам, о зловещих убийствах, призраках и прочем.

Кажется странным и несправедливым, что девочке с таким живым воображением, которая жаждала перемен и волнений, предоставлялось так мало шансов повидать мир.

— Я ничего об этом не знала, — проговорила Оливия. — Только вообрази. Почти пятьдесят лет тому назад. Что должны были подумать местные жители, когда увидели шар?

— Они были напуганы, — ответил Лайл. — Предположим, что ты крестьянка того времени.

Он посмотрел в свинцовые небеса.

— Ты смотришь вверх, и внезапно там, где должны быть лишь птицы да облака, появляется эта гигантская штука.

— Не знаю, испугалась бы я.

— Не конкретно ты, — сказал он. — Но будь ты крестьянкой, заурядной особой.

Что было совершенно невообразимо. Заурядной Оливия была бы в самую последнюю очередь.

— Я всегда хотела подняться на воздушном шаре, — говорила она.

Неудивительно.

— Как волнующе это должно быть, — продолжила девушка, — смотреть на мир с огромной высоты.

— Взлететь на огромную высоту хорошо, — сказал Лайл. — Спуск вниз — уже другая история, Лунарди понятия не имел, как управлять этой штуковиной. Он взял с собой вёсла, думая, что сможет грести ими в воздухе.

— Но он сделал попытку, — возразила Оливия. — У него была мечта, и он её осуществил. Благородное Дело. И здесь стоит камень, чтобы увековечить событие, для потомства, как здесь написано.

— Ты не находишь эту надпись напыщенной? — спросил Перегрин. Это было ужасно по-детски, но он не удержался.

— Напыщенной? О, Лайл. Она… — Девушка фыркнула от смеха, который быстро подавила. — Она ужасна.

— Он взял с собой кота, собаку, голубя в клетке и корзину с продовольствиями. Еду я понимаю. Животных не понимаю. В любом случае, голубь скоро улетел, а коту воздушное путешествие оказалось противопоказанным, и он был отпущен на небольшом расстоянии от Лондона.

Тут Оливия засмеялась по-настоящему и открыто, бархатистым каскадом звуков, изумившим Перегрина. Он ничем не напоминал тот серебристый смех, к которому стремилось так много женщин. Это был низкий и гортанный, эффектный звук (по аналогии со smoky eye — эффектные глаза), от которого у него мурашки побежали вдоль позвоночника.

Её смех вызывал опасные мысли — занавеси кровати, трепещущие на ветру, смятые простыни, и на какое-то время он сбил Лайла с толку.

— Вот это здорово, — сказала она. — Ты можешь себе представить? Корзина воздушного шара. Маленькое пространство, доверху заполненное провизией, вёслами, инструментами, и вдобавок собака, кот и голубь. И тут кота начинает тошнить на пол. Вижу перед собой выражение лица Лунарди. Как он, должно быть, хотел выкинуть проклятое животное за борт! Интересно, коснулся ли он поверхности земли, когда высаживал его.

— По правде говоря, Оливия, ты же знаешь, я не обладаю воображением, — тут Перегрин тоже зафыркал, и в следующий миг уже беспомощно засмеялся от картин, нарисованных ею.

На мгновение исчезли все его обиды и разочарования, и граф снова стал беззаботным мальчишкой. Он откинулся на ограду и хохотал так, как не делал целую вечность.

Тут Лайл рассказал ей историю о мисс Летиции Сэйдж, первой британской женщине-воздухоплавательнице, весом в четырнадцать стоунов [8], которая летела на следующем шаре с другом Лунарди — Биггинсом.

Естественно, Оливия изобразила сценку в лицах: корзина, крутящаяся на ветру, крупная женщина, которая падает на пол, прямо на перепуганного Биггинса. Но в это самое время ветер меняется, и Биггинса минует участь быть раздавленным.

Она не просто пересказывала, она изобразила это, с разными голосами всех персонажей, включая животных.

Обмениваясь историями и смеясь над ними, они сблизились. Это было столь бездумно и естественно. Как в прежние времена.

Лайл мог бы оставаться так очень-очень долго, забыв о злости и негодовании, и просто наслаждаясь её обществом. Он соскучился по Оливии, и этого факта отрицать было нельзя. Перегрин вспомнил, как восстановилось правильное равновесие в мире, когда она завела его в переднюю тем вечером, всего лишь пару дней тому назад, и произнесла: «Рассказывай».

Разумеется, у неё не заняло много времени снова весьма эффектным образом нарушить порядок в его мире, и ему всё ещё хотелось её убить. Но в этот момент он был также опьянён ею и счастлив, как не был счастлив уже давно.

Перегрин не спешил уезжать, даже когда резкий порыв ветра хлестнул его в лицо.

Но Оливия задрожала, и он проговорил:

— Нам лучше вернуться.

Она кивнула, её взгляд оставался прикованным к памятнику:

— Мы дали нашим леди достаточно времени, чтобы посплетничать о том, чем именно мы здесь занимаемся.

— Что за парочка, — сказал Лайл. — Каким дьяволом тебе удалось убедить моих родителей, что они послужат для нас подходящими компаньонками? Если речь зашла об этом, я ума не приложу, как тебе удалось убедить их всех…

— Лайл, ты же прекрасно знаешь, что объяснение механизма надувательства противоречит кодексу Делюси.

Он внимательно рассматривал в профиль ее слегка улыбающееся лицо.

— Значит, ты смошенничала, — заключил он.

Оливия повернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, её синие глаза глядели бесхитростно и, казалось, ничего не скрывали:

— Всеми мыслимыми способами. Ты на меня ещё злишься?

— Я в ярости, — ответил Перегрин.

— Я тоже на тебя злюсь, — сказала она. — Но я ненадолго забуду об этом, потому что ты показал мне памятник вместо того, чтобы подвергнуть скучной нотации о морали, этике и всём прочем.

— Я никогда не читаю нотаций, — возразил он.

— Ты делаешь это постоянно, — заметила Оливия. — Обычно я нахожу их милыми, но сегодня у меня нет настроения. Поскольку ты себя сдерживаешь, я готова обменяться поцелуями и помириться. Метафорически говоря. На текущий момент.

Лайл понял, что взгляд его прикован к её губам. Он осторожно его перевёл на правое ухо Оливии, сочтя его более безопасным объектом. Напрасно. Оно оказалось маленьким и изящным. С него свешивалась филигранная золотая серьга с нефритом. Он понял, что его голова невольно клонится к девушке.

Перегрин заставил себя смотреть на монумент, на лужайку, куда угодно, только не на неё. Слишком много женственности находится чересчур близко к нему, и куда, к дьяволу, подевался этот ветер? Он улёгся также внезапно, как и поднялся, и теперь Лайл мог вдыхать её запах.

Граф повернулся, чтобы сказать, что им пора уезжать.

В тот же самый момент Оливия повернулась к нему, слегка наклонившись вперёд.

Её губы коснулись его губ.

Шок пронизал его.

На какой-то трепетный миг они просто глядели друг на друга.

Потом они отпрыгнули в разные стороны так, словно молния ударила в ограду.

Оливия резко вытерла губы, словно на них оказалось насекомое.

С колотящимся сердцем, Лайл сделал то же самое.

Вытирать губы было бесполезно. Оливия знала, что никогда не сможет стереть это: упругое, тёплое прикосновение его губ, соблазнительный намёк на его вкус.

— Твой рот не должен был оказаться на пути, — сказала она.

— Я поворачивался, чтобы заговорить с тобой, — возразил он. — Твои губы не должны были находиться так близко.

Она перелезла через ограждение.

— Я говорила, что хочу поцеловаться и заключить мир, выражаясь метафорически.

— Ты сама меня поцеловала!

— Это должен был быть лёгкий сестринский поцелуй в щёку!

Она надеялась, что так и было задумано. Она надеялась, что думала хоть о чём-то. Онанадеялась, что не потеряла рассудок.

— Ты мне не сестра, — говорил Лайл в своей обычной педантичной манере, следуя за нею. — Мы с тобой никак не связаны. Твой приёмный отец был когда-то женат на сестре моего отца.

— Благодарю за урок по генеалогии, — ответила Оливия.

— Всё дело в том, что…

— Я больше этого не сделаю, — перебила его она. — Можешь быть уверен.

— Дело в том, — упрямо продолжал Перегрин, — что мужчины не разбираются в таких вещах. Когда рядом есть привлекательная женщина, и, кажется, что она делает авансы…

— Это не был аванс!

— Кажется. — Повторил он. — «Кажется». Ты меня вообще слушаешь?

— Прямо сейчас мне хочется оглохнуть.

— Женщины проницательны, — втолковывал ей Лайл. — Они видят отличия. А мужчины нет. Мужчины как собаки… Бог ты мой, почему я это всё тебе объясняю? Ты сама прекрасно знаешь, каковы мужчины.

Она считала, что знает.

Они дошли до лошади. Оливия взглянула сначала на неё, потом на Лайла.

— Нам лучше вернуться до того, как наши леди умрут от любопытства. Ты сможешь продолжить свою лекцию, когда мы будем в карете.

— Я не сяду на это животное вместе с тобой, — сказал он.

Она не хотела снова ехать с ним. Мускулы, жар и мужской запах действуют как яд наженский рассудок. Оливия не выдержит превращения в дурочку перед мужчиной, а вособенности перед Лайлом.

Он сцепил руки перед собой:

— Залезай.

Это самый разумный поступок. И вместе с тем…

— На дороге грязь по щиколотку, — проговорила Оливия. — Ты испортишь сапоги.

— У меня есть другие, — ответил он. — Лезь.

Девушка замаскировала свой вздох облегчения под раздражённое фырканье, взялась за повод и поставила ногу в сапожке на его сцепленные руки. Она несильно оттолкнулась и оказалась в седле.

Перегрин оживлённо и деловито помог ей подтянуть стремена, затем стал оправлять её юбки.

— О, ради всего святого, — сказала Оливия.

— Люди могут видеть всё.

— Каким ты стал пуританином, — заметила она.

— Ты ведёшь себя ужасно беспечно, — ответил Лайл, — демонстрируя это… всю эту женственность целому свету.

А, значит, его это всё-таки волнует, не так ли?

Хорошо. Её волнует он.

Оливия усмехнулась и, тихо прищелкнув языком, дала кобыле сигнал двигаться.

Дамы спали, когда Оливия возвратилась, и не проснулись, когда карета снова двинулась в путь.

В то время как они похрапывали, Оливия раскрыла дорожный путеводитель Паттерсона и, пока они ехали, зачитала Бэйли информацию о городах и деревеньках, которые они проезжают, имена выдающихся людей, живших в окрестностях, и описание домов этих персон.

Медленный подъём в гору привёл их к повороту на Бантингфорд. Дорога шла вверх до следующего поворота в Ройстоне. После этого скорость лошадей возросла, пока они проезжали по участку ровной дороги. Они проехали над рекой Кэм и через Аррингтон. Здесь они остановились в «Гербе Хардвика», где их приветствовала хозяйка собственной персоной, что неудивительно. Она узнала дорожный экипаж вдовствующей графини и, как любой другой владелец гостиницы вдоль королевской дороги, знала, что фамильный герб — это знак, который читается как «Деньги. Целые кучи. Тратятся не считая[9]».

Во время этой остановки леди полностью проснулись. Объявив себя умирающими от жажды и измученными, они выпрыгнули из кареты в ту же минуту, как лакей опустил подножку.

Оливия как раз собиралась выйти, когда Лайл, пешком на сей раз, подошёл к двери экипажа.

— Я знаю, ты говорил, что берёшь командование на себя, но мы должны остановиться, чтобы поесть, — сказала она. — Мы умираем от голода.

Благодаря фурору в «Соколе» она так и не позавтракала. В Уэре она была ещё слишком сердита, чтобы подумать о еде.

— Я не собирался морить тебя голодом, — сказал Перегрин. Он предложил ей руку, и Оливия приняла её, между делом игнорируя совершенно неуместную волну возбуждения, поднявшуюся в ней, пока она торопливо спускалась по узким ступенькам. Как только девушка уверенно стала на землю, она высвободила руку и направилась к гостинице.

Однако она не смогла его опередить. Граф широким шагом легко её догнал.

— Я бы остановился раньше, если бы ты мне напомнила, что не позавтракала, — заговорил Лайл. — Тебе лучше не полагаться на то, что я буду обращать внимание на такие вещи. Если я не голоден, то вообще забываю о еде. В Египте, когда мы путешествуем, я не думаю о пище, поскольку об этом заботятся слуги. Более того, мы обычно путешествуем в дахабейе [10], вместе с поваром, провизией и кухонными принадлежностями. Нам не нужно останавливаться, чтобы поесть, в попутных гостиницах, которых и так немного за пределами Каира. Плавать на дахабейе всё равно, что путешествовать вместе с домом.

Образы возникли у Оливии перед глазами, достаточно яркие, чтобы заставить её забыть о неприятных чувствах.

— Как это должно быть замечательно, — проговорила она. — Грациозная лодка плывёт по Нилу, матросы в белых одеждах и тюрбанах. Полностью отличатся от всего этого.

Она махнула рукой, обводя двор.

— Вы скользите посередине реки. Рядом с другой стороны раскинулся великолепный вид. Полоса зелени с буйной растительностью. Где заканчивается зелень, начинаются пустыня и горы, и там, среди них, виднеются храмы и гробницы, призраки древнего мира.

Они уже вошли внутрь к тому времени, как Оливия закончила описывать своё видение. Она обнаружила, что Лайл рассматривает её так, словно неведомую закорючку на обломке камня.

— Что? — спросила она. — Что такое? У меня слишком открыта шея?

— Как легко это у тебя выходит, — сказал он. — Воображать.

Для неё оно так же естественно, как дышать.

— В данном случае это больше похоже на воспоминание, — ответила девушка. — Ты посылал мне свои рисунки и акварели, и у нас есть целые горы книг.

Большинство книг приобрела она, чтобы следить за путешествиями, о которых он писал.

— Я не вижу это так, как видишь ты, но я могу понять, как тебе всего этого не хватает.

— Тогда почему… — Граф умолк, покачав головой. — Но нет. Мы объявили перемирие.

Оливия знала, о чём он хочет спросить. Почему она, понимая, как сильно он стремится в Египет, разделила с ним это жуткое путешествие в одно из его самых нелюбимых мест на свете, чтобы умилостивить его родителей, которых не волнует, счастлив ли он, и которые его совсем не понимают?

Оливия понимала лучше, чем кто-либо другой, его стремление жить иной жизнью, следование за мечтой.

Она хотела, чтобы он обрёл такую жизнь.

Она хотела такой жизни и для себя, но поняла давным-давно, что для женщин это было практически невозможно.

Не то чтобы она совершенно перестала надеяться, или прекратила искать способы, чтобы это случилось. «Почти невозможно» не то же самое что «совсем невозможно».

Но пока Оливия не нашла ответа — если вообще найдёт его, ей придётся жить заимствованной жизнью. Если Лайл застрянет в Англии… Но нет, думать об этом было невыносимо. Он, скорее всего, повесится, и она повесится из симпатии к нему, если до этого не скончается от скуки.

Ему следовало знать это, но он мужчина и тугодум.

И будучи мужчиной и тугодумом, он, разумеется, не сумел постичь всё великолепие её замысла.

Перегрин бы сбежал, визжа от ужаса, если бы знал, что она сделала. Или нет, он бы её задушил.

Но всё лишь оттого, что ему не хватает воображения.

«Георг», Стамфорд, Линкольншир, восемьдесят девять миль от Лондона.

Вскоре после полуночи.

Крики пробудили Лайла от крепкого и крайне необходимого ему сна.

— Пьяные гуляки, — пробормотал он. — Только этого не хватало.

Сопровождать трёх беспокойных леди на протяжении четырёх сотен миль — задача не из лёгких. Подобно лошадям, их следует кормить и поить. В отличие от лошадей, их нельзя обменять на свежую упряжку. В отличие от лошадей, на них не наденешь узды. Что означает сохранять бдительность во время остановок. Нельзя позволять женщинам замешкаться, поскольку они будут медлить вечно, и чем дольше они остаются на одном месте, тем выше вероятность неприятностей.

К счастью, в половине десятого вечера они добрались до «Георга» безо всяких происшествий. Здесь к ним присоединились две остальные повозки. Со всеми слугами и багажом они заняли большую часть комнат по коридору. К его огромному облегчению, все три дамы немедленно удалились в свои комнаты после того, как Оливия сообщила ему, что ей необходимо принять ванну.

— Леди говорят, я пахну как скотный двор, — заметила она. Вне сомнений, эти две сводни сказали куда более того: пошлые намёки относительно коней и женщин, ездящих верхом, и по большому счёту, о том самом, о чём Лайл думал и мечтал бы стереть из памяти.

Он не нуждался в том, чтобы, в добавление к этому всему, мысленно представлять Оливию, принимающую ванну.

Перегрин перевернулся и накрыл голову одной из подушек. Крики были всё ещё слышны, хотя слов он не мог разобрать.

Сон издевательски помахал рукой и сбежал.

Голоса, в сопровождении сердитых шагов, приближались.

— Я видела, что ты делаешь!

— Ты преувеличиваешь!

— Ты смотрел на неё влюблёнными глазами!

— А как насчёт тебя самой? Я видел, как ты с ним флиртуешь!

— Ты пьян.

— Я не пьян и пока не ослеп.

Лайл сдался, отбросил подушку и прислушался, как, должно быть, сделали все остальные вдоль по коридору, независимо от их желания.

— Ты омерзителен! — Вскричала женщина. — Что ты делал за тем фургоном?

— Я мочился, глупая ты женщина!

— Я не глупа и не слепа, к тому же. Я вас видела, обоих во дворе конюшни.

— Значит, тебе померещилось. Чёрт возьми, Элспет, не заставляй меня гоняться за тобой по коридору.

— Молодец, Элспет, — пробормотал Лайл. — Заставь его побегать.

— Чёрт возьми? — завопила женщина. — Ты подлая, грубая, нечестивая, лживая скотина!

— Вернись сюда!

Новый визг.

— Убери от меня свои руки!

— Ты моя жена, будь ты проклята!

— О, да, проклинай меня. Ты мне изменяешь — и проклинаешь меня? Ненавижу тебя! Почему я не слушалась своего папочку?

Тут кто-то застучал в дверь. В дверь к Лайлу?

— Сэр?

Лайл поднялся. Худая тень Николса появилась из смежной гардеробной.

— Открыть дверь? — тихо спросил камердинер.

— Бог ты мой, нет, — ответил Лайл. — Держись подальше от перебранок влюблённых. Нельзя предугадать, что…

— Отойди от меня, или я закричу!

Снова стук, но на этот раз в соседнюю дверь.

— Сэр? — спросил Николс.

— Ни в коем случае, — ответил Лайл.

— Я тебя ненавижу! — кричала женщина.

— Элспет, с меня хватит!

— С меня хватит тебя!

— Не заставляй меня тащить тебя силой.

— Как животное, которым ты являешься?

Раздался издевательский смех.

Новый стук раздался дальше по коридору.

— Ты глупая женщина. Никто не открывает дверей незнакомцам в такое…

Внезапная тишина.

Раздался новый голос. Хотя Лайл находился слишком далеко, чтобы расслышать слова, он легко узнал обладательницу этого голоса: Оливия.

— Чума на её голову, — произнес Перегрин.

Он отбросил простыни и помчался к двери.

Глава 7

Всхлипывая, женщина бросилась к Оливии, которая инстинктивно её обняла и увлекла в свою комнату.

Оливия передала плачущую женщину Бэйли.

— Эй! — произнёс мужчина. — Это моя жена.

Подавив вздох, Оливия вернулась в коридор. Она ничего не имела против стычки, но семейные разногласия не являются настоящим спором. Как ей было известно, велики шансы того, что женщина окажется потерпевшей стороной. Таково устройство брака — вся власть отдается мужчине.

Однако это не означает, что жена не может вести себя как дурочка. Оливия подозревала, что здесь дело обстоит именно так. Но нельзя было отвернуться от женщины, которая находится в беде.

Она ненавидела супружеские ссоры.

Оливия ослепительно улыбнулась этому мужчине. Тот сделал шаг назад.

— Ваша супруга кажется расстроенной, — проговорила мисс Карсингтон.

— Скорее обезумевшей, — сказал он. — Она говорит…

— Я слышала, — перебила его Оливия. — Полагаю, весь город это слышал. Честно говоря, я думаю, что вы могли бы уладить всё более искусно. На вашем бы месте я бы удалилась и разработала более удачную стратегию. Для начала было бы неплохо протрезветь.

— Я не пьян, — проговорил мужчина. — И женщины мне не приказывают.

— Вы производите не самое благоприятное впечатление, — бодро сказала Оливия.

— Мне всё равно! Вы отдадите мне её!

Он угрожающе накренился в сторону Оливии.

Не будучи высоким, он был широкоплечим и крепким, с руками как у кузнеца. Он мог бы с лёгкостью поднять Оливию и отбросить её с дороги, если бы захотел. Дойдя до опасной степени опьянения, он мог бы это сделать.

Оливия выпрямилась во весь рост, сложила руки на груди и попыталась забыть, что одета только в ночную сорочку. Бэйли не смогла быстро найти её халат в темноте, а Оливия не стала дожидаться.

Она притворилась, что не только полностью одета, но и находится во всеоружии.

— Будьте благоразумны, — сказала она. — Я не могу с чистой совестью отдать её вам, если она этого не желает. Почему бы вам не попробовать подольститься к ней?

— Элспет! — Заорал он. — Выходи оттуда!

Так он представляет себе лесть. Ох, эти мужчины.

— Скотина! — прокричала Элспет. — Изменник! Бабник! Распутник!

— Распутник? Проклятье, Элспет, всё, что я сделал, это прогулялся по конюшенному двору. Ты просто смешна. Выходи оттуда, или я тебя сам выведу!

Он поглядел на Оливию.

— Мисс, на вашем месте, я бы её отдал или убрался с дороги. Это вас не касается.

Мужчина шагнул вперёд.

И тут же отпрянул назад, когда рука в белом обхватила его предплечье и развернула в сторону.

— Даже и не думай, — произнёс Лайл.

— У неё моя жена!

— Это так. Но ты за ней не пойдёшь.

Мужчина взглянул на ладонь на своей руке, затем в лицо Лайла. Оно было необыкновенно спокойным, что обычно предшествовало взрыву. Большинство людей безошибочно узнавали это выражение лица.

Разъярённый муж, видимо, тоже распознал его, поскольку вместо попытки сломать Лайлу челюсть, он повернулся, чтобы окинуть хмурым взглядом Оливию:

— Женщины!

— Я сочувствую вам, поверьте, — сказал Лайл. — Но здесь вы ничего не добьётесь. Говорят, что разлука усиливает любовь. Почему бы вам не спуститься вниз и не подождать, пока ваша спутница жизни придёт в себя?

— Глупая дурёха, — проговорил мужчина, но уже без энтузиазма. Опасно спокойная манера Лайла остудила его пыл.

Лайл освободил его руку, и одинокий супруг ушёл, бормоча что-то насчёт женщин.

Лайл провожал его взглядом, пока тот не скрылся из виду. Затем он повернулся к Оливии. Его серебристый взор скользнул по ней, от её всклокоченных волос, по муслиновой ночной рубашке, до босых ног. Она ощутила каждый дюйм этого осмотра.

Оливия ответила ему тем же, медленно скользнув взглядом вниз, от его спутанных волос, к подбитому глазу, по ночной рубашке, доходившей лишь до коленей, вниз по обнажённым, мускулистым икрам к босым ступням.

Тут она пожалела, что не смотрит вместо этого на стену позади него. Девушка ещё помнила его запах, ощущение его тела и жар соприкосновения с ним. Глубоко в животе началось что-то странное.

— Зная тебя, мне следует в это поверить, — заговорил Лайл. — В голове крутится одно и то же. Сейчас глухая ночь. Ты подошла к двери — практически раздетая — и открыла её незнакомцам.

— Я не раздета, — возразила Оливия. — Либо если я раздета, то и ты тоже.

И словно для того, что опровергнуть её слова, Николс скользнул в сторону своего господина и помог ему облачиться в великолепный халат зелёного шёлка с подкладкой винного цвета.

Не отводя взгляда от Оливии, Лайл отсутствующе принял услуги своего камердинера и жестом отослал его. Николс исчез так же тактично, как и появился. Как человек вроде Лайла может удерживать такого превосходного и опытного камердинера оставалось для Оливии такой же загадкой, как и маленькие картинки и завитушки, которые Лайл рисовал ей в письмах, чтобы проиллюстрировать тот или иной момент.

Элегантный халат, должно быть, дело рук камердинера. Лайл не из тех людей, которые заботятся об одежде. Оливия всегда полагала, что одевать его должно быть занятием неблагодарным. Однако камердинер оставался с ним и мужественно терпел лишения в Египте.

Она ощутила укол зависти, которую быстро подавила. Что завидного в том, чтобы вести жизнь невидимки?

В то же время, пока Бэйли занималась истеричной женой, только Оливия оставалась практически голой.

— Это были чрезвычайные обстоятельства, — сказала она. — Нельзя ждать, чтобы прилично одеться, когда кто-то нуждается в помощи.

Она жестом указала на женщину, которая сморкалась в то, что выглядело, как один из носовых платочков Оливии.

— Женщина была в беде, — продолжила Оливия. — Что бы ты хотел от меня?

Лайл покачал головой. Свет, льющийся из канделябра позади него, придавал расплывчатый блеск его солнечным волосам, наподобие нимба — как будто его ангельский облик нуждается в подобном усилении.

Девушка перевела взгляд ниже, чтобы удержаться от искушения запустить пальцы в его взъерошенные со сна волосы. Вместо этого она глянула на пояс его халата, но это лишь напомнило ей о подтянутой талии, за которую она держалась несколькими часами ранее. Оливия не знала, куда ей смотреть.

— Я бы хотел, чтобы ты подумала, — сказал Перегрин.

— Нет, — возразила она. — Ты бы хотел, чтобы я тихо сидела в ожидании мужчины, который придёт, чтобы подумать за меня.

— Даже мне известно, что напрасно ждать от тебя, что ты станешь тихо сидеть. — Проговорил он. — Я думал, что ты не будешь ввязываться в супружеские перебранки. Ты никогда не слушаешь, что тебе говорит твой приёмный отец? Разве это не одно из его правил?

Оливия отчаянно осознавала, что его голые ноги находятся в нескольких дюймах от её ног.

— Думаю, он также учил тебя правилу относительно споров с леди.

— Благодарю за напоминание, — сказал он. — Ты импульсивна до самоубийственной степени и всегда была такой. Напрасная трата времени спорить с тобой в любое время, и в особенности в холодном коридоре посреди ночи.

— На тебе же тёплый халат, — заметила Оливия. — А я не чувствую холода.

Взгляд Перегрина упал на её грудь. Она не стала делать то же самое. Ей это не требовалось. Она сама сознавала состояние своих сосков.

— Некоторые части тебя его чувствует, — произнёс Лайл. — Но ты начнёшь спорить и об этом тоже, а с меня достаточно.

Он повернулся и зашагал по коридору.

Оливия некоторое время стояла, наблюдая, как он от неё уходит.

Лайл всегда уходил… или уезжал… или уплывал к своим приключениям. К своей возлюбленной — Египту. Он возвращался оттуда ровно настолько, чтобы лишить её равновесия. На время она получила назад своего друга и союзника, но после его отъезда она останется в ещё большей тревоге и досаде. Она станет ждать его писем, чтобы разделить его жизнь, а он — ох, он напрочь забыл бы о ней, не пиши она ему постоянно, напоминая о себе.

Оливия сжала кулаки и пошла за ним.

Лайл вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и с закрытыми глазами прислонился к ней.

Боги! О, боги! Полуобнажённая Оливия.

Стоящая в коридоре гостиницы на всеобщем обозрении. Супруг Элспет наверняка нагляделся вдосталь: груди Оливии во всей красе под этой жалкой пародией на ночную сорочку.

Член Лайла тоже встал по стойке смирно, как будто уже не растратил достаточно энергии на то же самое.

— Иди вниз и принеси мне стакан бренди, — сказал он Николсу. — Нет, лучше бутылку. Три бутылки.

— Я мог бы приготовить вам поссет [11], сэр, — предложил Николс. — Очень успокаивает после такого напряжения.

— Я не хочу успокаиваться, — проговорил Лайл. — Я хочу забыться. Эти проклятые женщины.

— Да, сэр.

Камердинер вышел.

Дверь едва закрылась за ним, когда прозвучал стук.

— Уходи прочь, — ответил Лайл. — Кто бы ты ни был.

— Я не уйду. Как ты смеешь разворачиваться ко мне спиной? Как смеешь меня отчитывать, и мне приказывать, и…

Перегрин рывком распахнул дверь.

Там стояла Оливия, все также неподобающе одетая, с рукой занесённой, чтобы снова постучать.

— Иди к себе в комнату, — сказал Лайл. — Что, чёрт побери, с тобой?

— Ты, — ответила она. — Тебя не бывает годами. Ты приезжаешь ненадолго и потом уезжаешь.

Оливия делала широкие жесты, которые заставили муслин туго натянуться на груди.

— У тебя нет права приказывать мне или вмешиваться. Как ты взял на себя труд указать, ты мне не брат. Ты никак не связан со мною. У тебя на меня нет никаких прав.

Ещё более драматичная жестикуляция. Волосы в буйном беспорядке свисали ей на плечи. Одна из лент на лифе начала развязываться.

— Если я пожелаю впустить десяток женщин в свою комнату, ты не имеешь права меня останавливать, — продолжала негодовать она. — Если я захочу впустить десятерых мужчин к себе в комнату, ты меня не остановишь. Я не твоя собственность, и ты не будешь мне приказывать. Я отказываюсь подвергаться осуждению за то, что поступаю так, как считаю правильным. Отказываюсь!

Оливия запнулась, вскрикнув, поскольку Перегрин ухватил её за руку, молотившую воздух, втащил в комнату и захлопнул дверь.

Девушка оттолкнула его.

Лайл отпустил её и отступил назад.

— Всё это очень раздражает, — проговорил он.

— Соглашусь с тобой, — ответила Оливия. — Я совершенно забыла, каким противным ты бываешь.

— А я совершенно позабыл, что ты теряешь всякое чувство меры, так же как и представление о том, где ты находишься, когда на тебя находит… одно из твоих настроений.

— Это не настроение, тупица!

— Мне безразлично, как ты его называешь, — сказал Лайл. — Ты не можешь разгуливать, едва одетая, устраивая публичные сцены. Не будь тот бедняга столь очарован своей темпераментной супругой, или будь это иной тип мужчины, либо было бы двое, когда ты открыла дверь, последствия могли быть… Нет, я отказываюсь даже думать о них. Дьявол тебя разбери, почему ты никогда не думаешь прежде, чем действовать? Разве ты никогда не останавливаешься, хоть на секунду, чтобы поразмыслить о том, что может произойти?

— Я знаю, как позаботиться о себе, — ответила Оливия, поднимая подбородок. — Тебе, как никому другому, следовало бы это знать.

— Ах, так? — проговорил он. — Тогда позаботься о себе, Оливия.

Перегрин обхватил её рукой и притянул к себе.

— О, нет, ты…

Он крепко взял её за подбородок и поцеловал.

Оливия знала, как себя защищать. Она потянулась, чтобы вцепиться ногтями в его запястья. Она была готова ударить его ногой в пах.

Но что-то пошло не так.

Оливия не могла освободить лицо, поскольку он удерживал её подбородок, мягко, но твёрдо. И это лишало её всякой возможности избежать шокирующего ощущения его губ и давления рта, непреклонного, требовательного, настойчивого. Лайл был упрям до мозга костей, и, что бы он ни делал, он уделял этому полное внимание, не оставляя Оливии ни малейшего шанса отвернуться или проигнорировать его. Она не удержалась, чтобы не ответить ему. Она не могла не упиваться ощущением его губ и его вкусом.

Затем пагубно соблазнительный аромат мужчины проник ей в нос, ударил в голову и наполнил её мечтаниями, томлением и жаром. Земля ушла у девушки из-под ног, словно она поднималась на воздушном шаре.

Оливия провела руками по плечам Лайла. Затем её руки обвились вокруг его шеи, и она ухватилась за него так, словно ей придётся падать сотни миль до холодной поверхности земли, если она не будет держаться.

Она предполагала лягнуть его в голень. Но вместо этого её босая ступня поползла вверх по его ноге. Свободная рука Лайла скользнула по её спине вниз, сжала ягодицы, и он привлёк девушку ближе, к своему паху. Лишь несколько тонких слоёв муслина и шёлка осталось между ними. Они ничего не скрывали и не защищали. Его возбуждённый орган, горячий и тяжёлый упёрся ей в живот.

Оливия не была совершенно невинной. Ей уже доводилось ощущать мужское возбуждение, но жар не разливался в ней, словно пламя по пороховой дорожке. Она ощущала возбуждение раньше, но не испытывала такой боли, как на сей раз. Она не чувствовала такого буйного нетерпения.

Перегрин прислонился спиной к двери, увлекая её за собой, и всё, что было ей известно, испарилось. Все её знания и раздражение ушли в небытие. Она могла лишь томиться, но не в приятном романтическом влечении, а в безумии. Оливия тёрлась об него и открыла рот, чтобы принять его в себя и отведать его вкус. Это был жаркий и греховный поцелуй сплетения языков, вторжений и отступлений, как совокупление, к которому взывал каждый её инстинкт.

Оливия услышала звук, но он ничего не означал. Смутный звук, который мог быть чем угодно. Какой-то звук, где-то. Она не знала, где. Это могло быть её сердце, которое каждым ударом отмечало физическое осознание каждого дюйма мускулистого мужского тела, прижимавшегося к ней. Это могла быть барабанная дробь желания, которое, казалось, продолжалось вечно.

Это был стук, но сердце Оливии стучало в грудной клетке, от жара и потребности… и от страха, потому что происходящее вышло из-под её контроля.

Ещё стук. И голос.

— Сэр?

Мужской голос. Знакомый. По ту сторону двери.

Инстинкты выживания Делюси, отточенные поколениями, выдернули Оливию из той безумной вселенной, куда завели её чувства. Она вернулась в свой, неожиданно равнодушный, холодный мир.

Девушка ощутила, как Лайл напрягся и начал отодвигаться.

Она отпустила его.

Оливия осмелилась бросить взгляд на его лицо. Оно было идеально сдержанным. Перегрин уверенно стоял на ногах.

Он спокойно вернул на место её ночную сорочку.

Чтобы не отставать, она разгладила его халат.

Более того, Оливия даже дружески похлопала Лайла по груди.

— Ну, пусть это послужит тебе хорошим уроком, — сказала она.

Девушка распахнула дверь, царственно кивнула Николсу и выплыла, на дрожащих ногах и с кружащейся головой, надеясь, что не врежется в стену и не упадёт навзничь.

Половина седьмого утра.

Воскресенье, 9 октября.

Во сне на Оливии было лишь очень тонкое бельё. Она стояла наверху каменной лестницы и манила его к себе. За ней стояла непроглядная тьма.

— Иди, взгляни на моё тайное сокровище, — говорила она.

Лайл начал подниматься по ступеням.

Девушка ему улыбнулась. Затем она юркнула за дверь, которая с грохотом захлопнулась за нею.

— Оливия!

Он постучал в дверь. И услышал ответный стук. Но нет, это не стук. Ему знаком этот звук. Скалы, сдвигающиеся с места. Ловушка. Он обернулся назад. Темнота. Лишь грохот огромных камней, катящихся к выходу.

Удар. Удар. По дереву.

Не по камню. В дверь.

Кто-то стучит в дверь.

Лайл полностью проснулся, как он научился делать много лет назад в Египте, где умение мгновенно стряхнуть с себя сон могло означать разницу между жизнью и смертью.

Он принял сидячее положение. Неяркий свет, сочащийся из окна, подсказал ему, что солнце уже взошло.

Где, к дьяволу, находится Николс? В такое время, он, весьма вероятно, выбирается из постели горничной, либо же он нашёл дорогу в спальню одной из дам?

Проклиная своего камердинера, Лайл выбрался из кровати, натянул халат, втолкнул ноги в шлёпанцы и потопал к двери.

Он открыл дверь.

Оливия замерла, с поднятой рукой.

Лайл затряс головой. Ему всё ещё снится сон.

Но нет. Коридор за ней был освещён тем же серым светом, что и его комната.

Оливия была полностью одета. Его затуманенный сном рассудок медленно уяснил: чрезмерно украшенная шляпка… высокий воротник дорожного платья, с модными рукавами-фонариками… ладные полуботинки. Одежда для поездки, как доложил его сонный разум. Но в этом не было никакого смысла.

— Что? — спросил он. — Что такое?

— Мы готовы выезжать, — ответила Оливия. — Повозки со слугами уже поехали вперёд. Дамы ждут в карете.

Лайл понятия не имел, о чём она говорит. В уме он перебирал образы минувшей ночи: она, почти голая… он, утративший рассудок. Большая ошибка. Ужасная, огромная, почти роковая ошибка.

Но она стояла здесь, не более чем в расстёгнутой сорочке, с рассыпавшимися волосами, пока она размахивала руками, и прочие части тела двигались вместе с ней.

Перегрин видел каирских танцовщиц. Даже находясь на публике, и будучи полностью одетыми, они двигались так, что наводили на непристойные мысли. На частных приёмах они заходили куда дальше, временами оголяя свои груди и животы, или танцуя в одном лишь поясе. Несмотря на способности их удивительно гибких тел, Лайл удерживал голову на плечах.

Оливия сейчас стояла перед ним, сердясь и не пытаясь его соблазнять. Строго говоря, одежда закрывала её тело с головы до ног, — и он терял от неё голову.

Если бы Николс не подошёл к двери.

— Который сейчас час? — спросил Перегрин.

И какой день? Он всё ещё видит сон?

— Половина седьмого, — ответила девушка.

— Утра?

Она улыбнулась ослепительно и опасно.

— Если мы выедем сейчас, то приедем в Йорк до заката.

— Выедем? — спросил Лайл. — Сейчас?

— Мы легко обгоним почтовый дилижанс до Йорка, — пояснила она.

— Я спал всего три часа, — возразил он. — Что с тобой такое?

— Я бы хотела как можно скорее приехать в Горвуд, — ответила Оливия. — Чем быстрее мы доедем, тем скорее сможем завершить нашу миссию, и тем скорее ты сможешь вернуться в Египет.

Она оглядела его сверху донизу:

— Ты, кажется, не готов?

— Разумеется, я не готов.

Ещё одна ослепительная улыбка.

— Ну, что ж, тогда ты приедешь в Йорк, когда приедешь, осмелюсь сказать.

Оливия повернулась и ушла.

Перегрин стоял в дверях, недоверчиво глядя, как она неторопливо уходит по коридору, покачивая бёдрами.

Он попятился в комнату и закрыл дверь.

— Я знаю, что это, — проговорил он. — Это месть.

— Сэр?

Вошёл Николс, неся поднос.

— Я заметил, что леди готовятся уезжать, — сказал он. — И подумал, что вы пожелаете выпить кофе.

Глава 8

Йорк, в тот же вечер

Ещё мальчиком, Лайл однажды наблюдал, как почтовый дилижанс отправляется на закате в путь от «Таверны Йорка» на площади святой Елены.

Он сомневался, что Оливия увидела это сегодня. Возможно, она со своей свитой прибыла вовремя, но они доехали только до «Джорджа» на Кони-стрит. Это была большая старинная гостиница, чей причудливый островерхий фасад с необычными фигурами датировался шестнадцатым веком.

Когда Лайл прибыл на место, наступила ночь, и почтовая карета давно уехала. Он проехал больше сотни миль за этот день. Перегрин неистово мчался, чтобы не думать о прошлой ночи, и останавливался ненадолго по той же причине. В настоящее время он должен был быть слишком уставшим и голодным, чтобы думать, но его совесть не умолкала.

Граф с трудом одолел лестницу и прошёл по коридору. Он словно издалека услышал чьи-то торопливые шаги.

Оливия вышла из-за угла столь быстро и неожиданно, что Перегрин едва успел собраться, как она в него врезалась. Хотя он слегка пошатнулся от удара, но его руки сразу поднялись и обняли девушку, чтобы удержать её от падения.

— Я знал, что ты станешь по мне скучать, — проговорил Лайл.

Не самое благоразумное высказывание в свете того, что случилось прошлой ночью.

Не отпустить её немедленно было так же не самым разумным действием. Но Перегрин был, прежде всего, мужчиной, а уж после человеком благоразумным, и поэтому он поступил так, как поступает мужчина, когда кружевная масса женственности падает в его объятия.

Оливия была облачена в целые мили чего-то тяжёлого и шелкового, с кружевами и оборками. Не меньше шести миль ткани пошло на огромные дутые рукава. То есть она была одета везде, кроме тех мест, которые действительно следовало бы закрыть: плечи молочной белизны и щедрый обзор груди. Девушка была тёплой, хорошо сложённой и нежной, и на какой-то головокружительный миг Перегрин забыл о том, почему ему следует её отпустить.

Оливия томно взглянула на него синими очами.

— Я ужасно по тебе скучала, — проговорила она прерывающимся голосом. — Часы тянулись как целая вечность. Как я вынесла разлуку, не могу сказать, но это истощило последние запасы моих сил.

Девушка обмякла. Сильная усталость и цветущая женственность в его объятиях, превратившая графа в идиота, заставили Лайла ровно на три секунды поверить в то, что она в обмороке.

Затем он вспомнил, что это же Оливия.

— Я на лошади с самого раннего утра, — сказал он. — У меня затекли руки, вместе со всем остальным, и я, вероятно, уроню тебя. Весьма вероятно.

Оливия выпрямилась и несильно толкнула его.

Перегрин отпустил её, сделав два шага назад.

— Либо дело во мне, — сказал он, — либо на тебе надето гораздо меньше обычного.

— Это платье для ужина, — ответила Оливия.

— Но ты не на ужине, — возразил он. — Ты бегаешь по людной гостинице в состоянии помешательства.

— Потому что они удрали, — пояснила девушка. — Наши дамы. Стоило мне отвернуться, как они сбежали.

— Учитывая изнурительную поездку, которую они пережили сегодня днём, это неудивительно, — сказал граф. — Оливия, в самом деле, тебе ведь известно, что антиквариат нуждается в нежном обращении.

— Они не антиквариат, — проговорила она. — Это две проказливые женщины, которые и близко не одряхлели, и они отправились блуждать в ночи.

Оливия взмахнула руками, в своей обычной манере, заставляя нежную плоть, выставленную напоказ, волноваться самым вызывающим образом.

Перегрин попытался отвести взгляд, но он устал, и это оказалось непосильной задачей для его силы духа.

— Они вбили в себе в головы, что необходимо посетить кафедральный собор, — говорила Оливия, — поскольку они не были там со времён пожара. И пожелали осмотреть усыпальницу.

Лайл отвлёк свой разум от созерцания сатанинской плоти. Он припомнил, что некий безумец два года назад устроил пожар в Йоркском соборе. Среди обломков обнаружили большую усыпальницу под клиром.

— Они захотели копошиться в недрах сгоревшего собора, — произнёс он. — Ночью. Это безумие даже по твоим меркам.

— Не копошиться, — поправила его Оливия. — Это не то, что ты со своими могильниками. Они лишь хотят, чтобы у них кровь застыла в жилах. Пепелище ночью представляет собою неотразимое зрелище. И в нескольких минутах ходьбы отсюда — очень удобно. Они давным-давно должны были вернуться.

— Я их разыщу, — сказал Перегрин.

Будь они неладны. Он умирает с голоду. Он почти бредит наяву от недосыпания. И теперь ему предстоит бродить по улицам Йорка, разыскивая двух престарелых лунатичек.

— Я сама их найду, — ответила Оливия. — Они моя проблема, и я сама виновата, что позволила им втирать мне очки. «Хорошая ванна и сон — это всё, чего я хочу». — Она мимикой изобразила леди Купер. — Безнравственные обманщицы. Они знали, что это то, что я собираюсь делать. Мне следовало сообразить. Они вздремнули перед завтраком. А потом вечером. Они прекрасно отдохнули и до краёв полны энергии. Мне следовало заподозрить, что они что-то затевают. Я виню только себя. Возьму несколько лакеев и найду их.

— Ты не пойдёшь в сгоревшую церковь посреди ночи без меня, — сказал Лайл. — Я привык лазить по могилам и храмам в темноте. А ты нет.

— Тебе нужна ванна, — запротестовала Оливия. — Ты пахнешь конюшней.

— Я хочу принимать ванну спокойно, — ответил он. — Я хочу спокойно есть свой ужин. Не возражаю против ночи непрерывного сна. Я не смогу сделать ничего из вышеперечисленного, пока эта парочка рыщет на свободе.

— Я полностью в состоянии…

— Знаю, знаю, — перебил её Перегрин. — Мы пойдём вместе, но тебе придётся переодеться в более практичную одежду.

— Нет времени!

— Если они погибли, то останутся мёртвыми и к тому времени, когда мы туда доберёмся, — сказал он. — Если они пока лишь в беде…

— Пока лишь?

— Или только запахло неприятностями, что наиболее вероятно, то осмелюсь предположить, что наши леди выживут ещё четверть часа. Они не более хрупки, чем дикий вепрь.

— Лайл!

— Ты не сможешь карабкаться среди обуглившихся руин, разыскивая их тела, в таком платье, — сказал он. — Позволь Бэйли переодеть тебя во что-то менее… менее…

Он жестом указал на её оголённую грудь.

— Менее воздушное. Но поторопись. Я даю тебе четверть часа, не больше. Если ты не будешь готова, я ухожу без тебя.

Пятнадцать с половиной минут спустя.

— Брюки, — угрюмо проговорил Лайл.

Девушка выскочила из дверей как раз вовремя. Он стоял уже на мостовой, готовый уйти — без неё. В точности как Оливия и подозревала.

— Ты сказал мне надеть что-то более практичное, — ответила она, всё ещё не в силах отдышаться после спешки. — Мне ни за что не удалось бы пролезть в узкие проходы в платье.

— Ты не полезешь ни в какие узкие проходы.

— В наши дни для женщин большинство проходов узки, — сказала она. — Если ты не заметил, в моде фасоны гораздо шире прежнего. Мои рукава размером с маслобойку. Уверена, что прабабушке было намного легче разгуливать в кринолине.

— Если бы ты осталась на месте и позволила мне заняться поисками, тебе не пришлось бы втискиваться в одежду, которая не предназначена для женских форм.

— Ясно, — заключила Оливия. — Ты думаешь, что мой зад чересчур велик.

— Я такого не говорил, — возмутился Лайл. — Ты сложена иначе, чем мужчина. Никто тебя не примет за такового. Боже, у меня нет времени на подобную чепуху.

Он отвернулся и зашагал по улице.

Оливия пошла рядом с ним.

Перегрин находился в ужаснейшем настроении, и это, как ей было известно, отчасти — по меньшей мере — благодаря ей. Она разбудила его спозаранок, после долгого и утомительного дня… и ночи… после невероятно эмоционального события…о котором она и думать не желала. Оливия сердилась на него, и была необъяснимым образом расстроена.

Её утренний поступок стал эквивалентом пощёчины и побега. Сущее ребячество. Но она оказалась в проигрыше — редкое состояние для неё — а Оливия ненавидела проигрывать.

— Идея не в том, чтобы сойти за мужчину, — пояснила она. — Я оделась ради удобства и комфорта. Ты сказал надеть что-то практичное, а женские наряды просто непрактичны. Более того, разумный человек сообразил бы, что для женщины невозможно сменить платье за четверть часа. Тебе повезло, что я не спустилась в одной нижней сорочке.

— Как будто я тебя в сорочке не видал, — заметил Лайл.

— Если ты намекаешь на прошлую ночь, то это была моя ночная рубашка, — проговорила Оливия.

И давай не будем говорить о прошлой ночи. Я не готова.

— А мне показалось, что это была сорочка.

— Значит, ты видел не так много сорочек, если не можешь увидеть разницу.

— Я мужчина, — заявил Перегрин. — Мы не вдаёмся в детали дамского платья. Мы замечаем, много или мало на женщине одежды. По моим наблюдениям ты выглядела скудно одетой.

— В сравнении с кем? — не сдавалась девушка. — С египтянками? Которые, кажется, склонны к крайностям. Они либо полностью закутаны до самых глаз, либо пляшут в одних колокольчиках. Дело в том…

— Сюда, — сказал он, поворачивая на площадь святой Елены.

Площадь была шире, чем Кони-стрит, и светлее.

Проходя «Таверну Йорка», Оливия посмотрела наверх. Тёмные здания вырисовывались силуэтами на фоне неба, освещённом расплывчатыми пятнами звёзд.

Через миг они уже пересекли площадь. Они свернули ненадолго на Блэйк-стрит, затем к Стоунгейту и на узкую Йорк-лейн.

— Всё дело в том, — продолжила Оливия, — что женщинам следует разрешить носить брюки в подобных случаях.

— Всё дело в том, — парировал Лайл, — что женщины не должны попадать в ситуации, которые требуют ношения брюк.

— Не будь ханжой. Тётя Дафна носит брюки.

— В Египте, — подчеркнул он. — Где женщины носят одеяние наподобие шаровар. Которые не облегают фигуру. И они надевают слои другой одежды поверх них. Если бы ты надела такие брюки в Каире, то тебя бы арестовали за непристойное поведение и высекли кнутом.

— Они немного тесноваты, я признаю, — согласилась Оливия. — Не знаю, как мужчины могут это выдерживать. Они натирают в чувствительных местах.

— Не говори о своих чувствительных местах, — предупредил Перегрин.

— Мне нужно говорить о чём-то, — сказала она. — Кто-то из нас должен пытаться развеять уныние от твоего общества.

— Да, ну что же… — Он остановился. — Ох, проклятие. Оливия… Относительно прошлой ночи… когда ты пришла к моей двери…

Девушка тоже остановилась, с колотящимся сердцем.

— Это была ошибка, — произнёс Лайл. — Очень большая ошибка, по всем возможным меркам. Я прошу прощения.

Он прав, сказала себе Оливия. Это ужасная ошибка, со всех точек зрения.

— Да, — подтвердила она. — Так и есть. И не только по твоей вине. Я тоже прошу прощения.

Перегрин испытал облегчение.

Она сказала себе, что ощущает то же самое.

Он кивнул:

— Хорошо. Значит, это улажено.

— Да.

— Только чтобы внести ясность: ты всё так же невыносима, и я не извиняюсь за то, что выбранил тебя, — уточнил Лайл.

— Я поняла, — ответила она. — Я тоже не извиняюсь за свои слова.

— Что ж, очень хорошо.

Они снова двинулись в путь.

Это было неловко. Лайл никогда прежде не испытывал неловкости в её обществе. Вот что значит перейти границу, которую не следовало переходить. Он принёс извинения Оливии, но не мог извиниться перед Ратборном, и не мог избавиться от ощущения, что предал своего бывшего опекуна. Не мог избавиться от чувства, что совершил нечто непоправимое. Он открыл ящик Пандоры и теперь…

Голос Оливии прервал затянувшееся молчание.

— Пятнадцать минут, — сказала она. — Только мужчина сочтёт это разумным количеством времени.

— Тебе прекрасно известно, что я рассчитывал на то, что ты не успеешь, — ответил Перегрин.

— А ты прекрасно знал, что я это сделаю это, или в лепёшку разобьюсь, — проговорила она. — Поначалу мы немного запаниковали. Бэйли не могла отыскать мои брюки, и я подумала, что придётся взять штаны Николса.

Лайл посмотрел на неё. Она ничуть не походила на мальчика. Или походила? И не его ли походку она сейчас изображает?

— На тебя и в самом деле смешно смотреть, — проговорил он.

— О, я знала, какие трудности могут возникнуть, — сказала она, — но это было первое, что пришло мне на ум, когда мы не смогли найти мои вещи. И, пока Бэйли освобождала меня от платья и нижних юбок и втискивала меня в брюки, я представляла себе, как бы это могло произойти.

Лайл представил себе, как горничная раздевает Оливию и помогает натянуть узкие брюки.

Ящик Пандоры.

Однако помечтать не вредно. Он мужчина. У мужчин всегда бывают непристойные мысли. Это совершенно естественно и нормально.

— Он поднял бы шум, — продолжала Оливия, — и мне бы пришлось его отвлечь, пока Бэйли оглушит его ударом. Потом мы забрали бы его брюки. А потом, после моего ухода, Бэйли перевязала бы его раны и пояснила ему, как ей жаль, и почему нельзя было этого избежать.

— Почему бы тебе не сидеть спокойно в Лондоне и не писать драмы для театра? — поинтересовался граф.

— Лайл, подумай головой, — произнесла она. — Будь у меня хоть малейший талант жить спокойно, я бы тихонько ухватилась за первого же джентльмена, с которым обручилась, вышла замуж, завела бы детей и исчезла в том безымянном полу-существовании, в котором пропадают остальные женщины.

Оливия снова начала размахивать руками.

— Почему женщины должны сидеть жить тихо? Почему нам следует становиться маленькими лунами, каждая из которых прикована к своей орбите, вращаясь вокруг некой планеты под названием мужчина? Почему мы не можем быть другими планетами? Почему мы должны быть спутниками?

— Выражаясь астрономически, — заговорил Лайл, — все эти другие планеты вращаются вокруг солнца.

— Ты всегда всё воспринимаешь буквально, — сказала она.

— Да, я до ужаса буквален, а ты обладаешь потрясающей фантазией. К примеру, я вижу собор, который высится впереди, за теми зданиями. А что видишь ты?

Оливия посмотрела в конец Стоунгейта, где в ночном небе высилась чёрная башня.

— Я вижу призрачные руины, виднеющиеся в узком проулке, огромный чёрный остов на фоне ночного неба, усыпанного звёздами.

— Я не уверен, что это развалины, — отозвался Перегрин, — но мы скоро увидим.

Они пересекли Хай-Питергейт, вошли в переулок и вступили на тёмную территорию призрачных руин или, в зависимости от точки зрения, слегка обгоревшего Большого Кафедрального собора Йорка.

Лайл полагал, что слабый мерцающий свет за витражным окном добавляет «призрачности» месту для Оливии. Для него это был лишь признак жизни.

— Похоже, дома кто-то есть, — проговорил он. — Вместе с тем, я бы не хотел обо что-то споткнуться.

Из кармана своего плаща он извлёк трутницу и огарок свечи.

— У меня есть спички, — сказала Оливия.

Он покачал головой:

— Грязные, мерзко пахнущие штуки. — Молодой человек высек искру и зажег короткий огарок.

— Они отвратительны, — согласилась девушка, — но никогда не знаешь, когда они пригодятся.

— Они годны для тех, кто привык, что слуги разводят для них огонь, — сказал Перегрин. — Любой сведущий человек может высечь искру с той же лёгкостью и скоростью, но гораздо безопаснее, с помощью трутницы.

— Большинство людей не будут пробовать сделать что-то десять тысяч раз с целью просто доказать, что они на это способны, — заметила Оливия.

— Я не пробовал десять… Мой Бог, почему я позволяю тебе себя дразнить? Ты можешь просто держаться рядом? Мы не знаем, сколько мусора они убрали.

— Из-за того, что я втиснула свой исполинский зад в мужские штаны, не следует полагать, что мой мозг сжался до размеров мужского, — заявила она. — Я прекрасно сознаю, что свеча есть только у тебя, и вовсе не стремлюсь споткнуться об обломки собора. Здесь жутко темно и тихо, не так ли? Лондон ночью такой же шумный, как и в дневное время. И гораздо лучше освещён. Но здесь всё находится в гармонии: средневековая церковь, средневековая тьма и гробовая тишина.

Как оказалось, вход был расчищен. Но далеко они не зашли. В южном трансепте к ним навстречу поспешил человек с фонарём.

— Простите, господа, — сказал он. — Посетителям после темноты вход воспрещён. Знаю, некоторым по душе задумчивая атмосфера или хочется испугаться без памяти…

— Мы не для посещения, — заговорил Лайл. — Мы просто пришли…

— Вы должны вернуться днём. Здесь много рабочих, я признаю, но им нужно всё вычистить прежде, чем мы возьмёмся за дело. И теперь этот вопрос с усыпальницей, все нас изводят просьбами взглянуть на неё.

— Это не…

— Не могу сказать, сколько учёных здесь было, подсчитывающих и спорящих. Последнее, что я слышал, устранение ущерба будет стоить сто тысяч фунтов, но это не включает гробницу. Поскольку они не решили, что с ней делать. Половина, по меньшей мере, говорит, что её следует раскапывать, а вторая половина за то, чтобы оставить как есть.

— Это не…

— Возвращайтесь завтра, господа, и кто-то вам с радостью покажет всё, ответит на ваши вопросы, расскажет о спорах о том, где норманнский стиль, где …

Он начал подталкивать их в сторону двери.

Предположив, что сторож не только болтлив, но и слегка глуховат, Лайл сказал более громко:

— Мы ищем двух леди.

Мужчина перестал махать фонарём на дверь:

— Леди?

— Моих тётушек, — проговорила Оливия голосом, странно напоминающим мальчика-подростка. Подражание легко удавалось ей.

Лайл уставился на неё. Ей всегда необходимо добавить несколько красочных деталей.

— Одна вот такого роста, — Лайл держал руку на уровне уха Оливии, — а вторая немногим ниже. Они хотели осмотреть церковь, и усыпальницу в особенности.

— О, да, в самом деле, — сказал сторож. — Я сказал им приходить завтра. Это вовсе небезопасно, я предупредил их, но они слушать не хотели. Прежде чем я понял, что происходит, я уже указывал им дорогу и отвечал на вопросы. Но, сэр, меня не нанимали для экскурсий по ночам, и больше никаких исключений я не сделаю.

— Разумеется, нет, — согласился Лайл. — Но, возможно, вы нам сможете сказать, когда они ушли?

— Не более десяти минут назад, я уверен. Может быть, четверть часа, в точности не припомню. Но они ушли второпях. Говорили, что потеряли счёт времени.

— Они не упоминали, случайно, куда направляются? — спросил Лайл.

— В «Джордж» на Кони-стрит, как они сказали. Они спрашивали меня, как скорее добраться туда. Говорили, что опаздывают на ужин.

— Если они ушли десять минут назад, мы должны были встретить их, — сказал Лайл.

— Они могли пойти другой дорогой, — ответил сторож. — Вы пришли от Стоунгейта?

— Да. А они…

— Как я им пояснил, это название происходит от камня, привезённого для строительства собора, — поведал ему их осведомитель. — Его везли баржами по воде и выгружали в Стэйн-Гейте, ниже Ратуши.

— Вы думаете…

— Им было интересно узнать, что писатель Лоуренс Стерн жил в Стоунгейте в свои холостяцкие дни.

— Думаете, они пошли другой дорогой? — торопливо спросил Лайл.

— Возможно, они по ошибке свернули в Малый Стоунгейт, — отвечал сторож. — Надеюсь, леди не заблудились. Я проследил, чтобы они благополучно вышли из церкви. Даю вам слово. Проход в самом деле плохо освещён, а со всеми этими обломками вокруг, очень легко…

Его прервал вскрик.

Лайл повернулся в сторону звука. И не увидел ничего. Затем он понял, что не видит ничего на месте, где должна была стоять Оливия.

— Оливия! — крикнул он.

— Ой, ой, — отозвалась та. Затем, припомнив, что должна изображать мужчину, девушка добавила:

— Чёрт побери!

Её голос прерывался. В самом деле, от боли слёзы навернулись на глазах, и ей хотелось заплакать, хотя, по большей части, от раздражения. Не было возможности красиво выйти из этой ситуации.

— Я здесь.

— Где?

Свет свечи и фонаря блуждал по грудам обломков.

— Здесь, — повторила она.

Наконец, свет пролился на неё, находящуюся в унизительной позе.

Оливия лежала, задом кверху, на куче хлама, камней и всякой прочей ерунды, о которую споткнулась. Когда мужчины подошли ближе, девушка увидела, что это был очень маленький холмик. Но, как и маленькая ямка, которая погубила Меркуцио, для неё этого оказалось достаточно. Она сильно ударилась коленом и упала на локоть, боль от которого резко отдавалась вверх по руке. Но эту боль нельзя было сравнить с тем, что она ощутила при попытке подняться.

Лайл передал свечу сторожу и присел на корточки рядом с ней.

— Вот поэтому я говорил им не ходить ночью, — заговорил сторож. — Можно запнуться и раскроить себе череп. Даже в дневное время нужно следить, куда ступаешь.

— Немного назад, — сказал Лайл. — И держите фонарь повыше.

Сторож отступил и сделал так, как ему было сказано.

Подавив стон, Оливия ухитрилась немного повернуться. Ей безразлично, что видит Лайл, но она не хотела, чтобы ее зад оказался в центре внимания и сторож глазел на него.

— Где твоя шляпа? — спросил Лайл тихим голосом.

— Не знаю.

Он легко провёл пальцами по её туго заколотым волосам.

— Ты, кажется, не истекаешь кровью.

— Я упала на руку.

— Если бы не это, ты разбила бы себе голову.

— С моей головой всё в порядке.

— Это спорный вопрос.

— Моя нога. Я не могу подняться.

— Я тебя задушу, — сказал Перегрин. — Говорил же тебе…

— Держаться рядом. Знаю. Но я только отодвинулась в сторону совсем немного. Я хотела только быстро осмотреться, пока он нас не выставил. А потом…

— Ты оступилась.

— Я упала не сильно, но моя правая нога меня не держит. Думаю, я вывихнула лодыжку. Ты поможешь мне встать?

— Что-нибудь сломано, будь ты неладна?

— Не думаю. Только нога. Она не слушается и адски болит, если я пытаюсь заставить её повиноваться.

Лайл пробормотал что-то по-арабски. Она предположила, что английских ругательств оказалось недостаточно для выражения его чувств. Тут его ладонь сжала её правую ногу, и она практически взвилась в воздух. Перегрин осматривал ногу, дюйм за дюймом, мягко поворачивая в разные стороны. Оливии пришлось сделать всё возможное, чтобы удержать стон, и у неё не было полной уверенности, вызвано ли это болью или ощущением его руки на ней.

От ступни Лайл быстро, но осторожно перешёл к колену.

— Не думаю, что ты что-то сломала.

— Я так и сказала…

Она не договорила, поскольку он привёл её в сидячее положение. И прежде чем девушка успела набрать воздух, Перегрин подхватил её под руки и поставил на ноги. Когда нога коснулась земли, Оливия поморщилась.

— Не становись на неё, — сказал он. — Тебе придётся опираться на меня. К счастью, мы не далеко зашли.

Говоря это, он просунул руку под её плащ и обнял за спину. Надёжно держащая Оливию рука была тёплой и крепкой. Она чувствовала её у себя под грудью. Грудь тоже чувствовала эту близость, напрягаясь всей кожей, в то время как ощущения, сокрушающие мораль, каскадом устремились ниже.

Удерживая девушку, Лайл выудил из кармана несколько монет и отдал их сторожу.

— Простите за беспокойство, — проговорил он.

— Надеюсь, юный джентльмен скоро поправится, — на прощание сказал им мужчина.

— Благодарю, — мальчишеским голосом произнесла Оливия.

Лайл промолчал. Он ловко повёл её к двери и стал медленно спускаться по лестнице во двор.

Они в молчании шествовали по узкому переулку к Хай-Петергейт.

Лайл не доверял своему голосу.

Она до смерти напугала его. Она могла сломать шею или разбить голову.

Даже зная, что она более-менее цела, он волновался — о сломанных костях, осколочных переломах, сотрясении мозга.

Кажется, она всего лишь подвернула щиколотку. Но беда в том, что он слишком долго шёл к этому заключению.

Лайл ощупал её голову, ступню и ногу. Он осматривал её слишком тщательно и потратил на это слишком много времени.

Это было неразумно. Он повёл себя ещё глупее, когда ставил девушку на ноги: просунул руку ей под плащ, вместо того, чтобы положить руку поверх одежды.

Вместо встречи с защитным слоем жилета Перегрин ощутил тонкую ткань рубашки и талию её брюк. Когда она оперлась на него, нижняя часть ничем незащищённой груди прижалась к его руке. Под рубашкой нежная плоть была такой тёплой.

Требовалось терпение святого, чтобы идти таким интимным образом: её грудь ударялась об руку Лайла, а бедро было прижато к его бедру, пока они медленно передвигались по церкви, по лестнице, через церковный двор и далее. Держа её так близко к себе, Перегрин мог вдыхать запах её волос и кожи.

Продолжай двигаться, напоминал он себе. Одна нога за другой. Это приёмная дочь Ратборна. Помни об этом!

— Лайл, — начала Оливия.

— Не надо, — сказал он.

— Я знаю, что ты злишься. Но мы уже были там, и кто знает, когда я смогу вернуться снова. И я всего лишь отошла немного…

— Всего лишь, — повторил Лайл. — Только это. Только то. Если бы ты сломала шею, что мне следовало сказать твоей матери, твоему отчиму? «Оливия всего лишь умерла»?

Он не может, и не будет даже думать об этом.

И не нужно. Оливия жива. Но он прикоснулся к ней, и каждое прикосновение напоминало его телу о прошлой ночи, о беспощадном поцелуе и том, как её голая нога скользила по его ноге. Её аромат проникал ему в нос, её грудь прижималась к его руке, и каждый инстинкт желал удостовериться, самым примитивным образом — прямо у стен этой узкой улочки — что она жива, и он жив.

Она же покалечена, свинья ты этакая.

— Да, но я же не сломала шею, — заявила Оливия. — Это так на тебя не похоже, распространяться о том, что могло бы произойти.

— Не похоже на меня? — спросил Лайл. — Ты не знаешь, что на меня похоже, а что нет. Ты видишь меня только здесь, в постоянном состоянии напряжения, собирающим силы в ожидании очередного провала.

И в попытках не совершить нечто безумное и непростительное, после чего обратной дороги не будет.

Он человек, обладающий здравым смыслом и принципами. У него есть совесть. Ему известна разница между честным и бесчестным поведением. Но он перешёл черту, и его аккуратно организованный мир стал рушиться на части.

— В самом деле, Лайл, ты устраиваешь много шума из-за…

— Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, происходит одно и то же! — взорвался Перегрин. — Разве не удивительно, что я не желаю жить в Англии? В Египте мне противостоят одни змеи, скорпионы, песчаные бури, воры и грабители. Здесь сплошные скандалы и неприятности, возникающие из ниоткуда. Если мои родители не кричат, не рыдают и всё в таком духе, то есть ты, которая затевает восстания и пытается себя погубить.

— Поверить не могу, — Оливия попробовала вырваться.

— Не будь дурой, — сказал он. — Ты упадёшь навзничь.

— Я могу держаться за стены домов, — ответила девушка. — Ты мне не нужен.

Лайл ещё крепче прижал её к себе.

— Ты ведёшь себя ребячески.

— Я?

— Да, ты! Всё для тебя драма. Вначале эмоции, эмоции в конце, всегда одни эмоции.

— Я не родилась с каменным скарабеем вместо сердца.

— Может, стоит думать иногда головой вместо сердца, — продолжал Лайл. — Может, стоит подумать прежде, чем решать слоняться по развалинам ночью. Может быть — вот тебе оригинальная мысль — стоило сказать мне, что ты собираешься делать.

— Ты бы меня остановил.

— И правильно бы сделал.

— На себя посмотри, — сказала она. — Ты же роешься в могилах и погребальных шахтах.

Перегрин втянул ей на улицу Стоунгейт. Он не шевелил рукой, которой удерживал девушку, поскольку в противном случае задал бы ей встряску.

— Я знаю, что делаю, — проговорил Лайл, и он изо всех сил старался говорить тихо и с виду спокойно. — Я не из тех, кто вначале делает, а потом думает. Я не бросаюсь слепо всюду, куда меня влечет мимолетное воображение.

— Всё было не так! Ты перекручиваешь!

— А ты не видишь себя со стороны! — Сказал он. — Ты не видишь, что творишь. Точно так же ты поступаешь с мужчинами. Ты скучаешь, и используешь их ради забавы, не думая, что кому-то будет больно. Тебе стало скучно, и ты врываешься в мою жизнь, обманываешь мою семью и своих родных, разоряешь Бог его знает сколько домашних хозяйств…

— Я действительно сожалею о том, что сделала, — перебила его Оливия. — Я в жизни ни о чём так не жалела.

Перегрину следовало остановиться. Он понимал маленькой здравой частью своего рассудка, что ему, прежде всего, не следовало начинать этот разговор. Но это осознание не смогло пробиться сквозь неистовый поток беспорядочных мыслей.

— Я тоже сожалею, — заявил он. — Жалею, что приехал домой. Жалею, что подошёл к тебе ближе, чем на милю. Мне следовало оставаться там, где я был. Да, лучше бы я ослеп, расшифровывая иероглифы. Лучше бы я изжарился в пустыне, рискуя среди песчаных бурь, скорпионов, змей и грабителей. Я бы сделал, что угодно, и был бы, где угодно, лишь бы находиться подальше от тебя и моих родителей.

— Лучше бы ты вообще не возвращался домой, — закричала Оливия. — Как я хочу, чтобы ты уехал. Я бы с радостью оплатила твой отъезд и твоё пребывание там. Мне всё равно, что с тобой будет. Поезжай в Египет. Убирайся к дьяволу. Только уезжай!

— Хотел бы убраться к дьяволу, — отвечал Лайл. — Это было бы настоящим раем, после двух дней с тобой.

Девушка его толкнула, сильно.

Перегрин оказался не готов к этому. Он потерял равновесие и упал на дверь торговой лавки, ослабив хватку. Это длилось секунду, но ей было достаточно. Она высвободилась.

— Ненавижу тебя, — проговорила Оливия. Она проковыляла несколько шагов через дорогу и начала медленно идти, рукой опираясь об стены.

Лайл стоял минуту, наблюдая за ней с сильно бьющимся сердцем.

Он не пересёк улицу вслед за девушкой. Он не доверял себе.

Они медленно шли — Перегрин по своей стороне улицы, Оливия по своей.

Медленно и в молчании, они возвратились в гостиницу, находясь так же далеко друг от друга, как небо и земля.

Глава 9

Болван.

Чудовище.

Это было долгая и мучительная поездка, более сотни миль из Йорка в Алнвик, Нортумберленд. Лайл начал её, находясь в гневе на Оливию, и закончил, злясь на себя.

На то, что он сказал вчера.

Она его друг. Правда, друг опасный и сводящий с ума, но и он сам далёк от совершенства.

Его характер, к примеру. Слишком взрывоопасный, как Перегрину было известно, но разве он когда-либо прежде набрасывался так жестоко на женщину?

На женщину, которая преданно и честно писала ему письма, неделя за неделей. На женщину, которая всегда понимала, что означает для него Египет.

Осёл. Животное.

И это было лишь начало. Ко времени, когда граф приехал в «Белый Лебедь» в Алнвике, через пару часов после заката, он перебрал все известные ему эпитеты на полудюжине языков.

Понимая, что изнурительная поездка, отсутствие ванны и ужина сыграли свою роль во вчерашнем фиаско (хотя это ничуть его не оправдывало), он выкупался, сменил одежду и отужинал прежде, чем подошёл к комнате Оливии.

Лайл постучал, дважды. Бэйли открыла дверь.

— Я должен поговорить с мисс Карсингтон, — сказал он.

— Меня нет, — отозвалась Оливия. — Я вышла. Отправилась продавать свою порочную душу Люциферу.

Лайл жестом приказал Бэйли оставить их. Она посмотрела на свою хозяйку, потом на него. Затем Бэйли сделала шаг в сторону.

— Бэйли, в самом деле, — сказала Оливия. — Поверить не могу, что ты позволяешь ему запугивать себя.

— Да, мисс, — ответила Бэйли. — Простите, мисс.

Горничная ушла в соседнюю комнату, оставив дверь полуотворённой.

Лайл подошёл к двери и закрыл её.

Он повернулся к Оливии. Первоначальный осмотр комнаты говорил ему, что она сидит у камина. Теперь он обнаружил причину, по которой она не вскочила, чтобы броситься к двери и попытаться вытолкать его вон, или стукнуть кочергой, или ударить перочинным ножом в шею.

Облачённая в халат, под которым, очевидно, находилось очередное кружевное бельё, Оливия сидела с приподнятыми юбками, опустив ногу в большой таз с водой. Он вспомнил и устыдился. Бесполезно говорить себе, что она поранилась потому, что вела себя как дурочка. Ей больно, и он наговорил ей возмутительных вещей.

Он подошёл, чтобы встать прямо перед ней, таз оказался между ними.

— Ты не должна меня ненавидеть, — сказал Перегрин.

Ошибочные слова. Он это понял ещё до того, как она яростно сверкнула на него синими глазами. Оливия ничего не ответила и только перевела пылающий взгляд на свою ногу.

Казалось, тишина наносит ему удары его по голове и в сердце.

Не ненавидь меня… не ненавидь меня… не ненавидь меня.

Лайл взглянул на ногу девушки, такую стройную, белую и хрупкую. Он знал, что должен сказать. Это находилось где-то там, в его голове.

Прости.

Одно-единственное слово. Но тяжесть у него в груди и медлительность помешали ему, и Оливия первой прервала молчание.

— Я тебя презираю, — сказала она голосом тихим и дрожащим. — Ты разбил мне сердце. Жестоким образом.

Перегрин воззрился на неё.

— Разбил сердце?

— Да.

Он себя вёл как скотина и говорил жестокие вещи, но… сердце?

— Да, ладно, — произнёс Лайл. — Ты знаешь, что я ничего подобного не делал.

Ещё одна убийственная вспышка синих глаз.

— Сравнить меня с твоими родителями, из всех людей — именно с ними! Когда ты знаешь, как часто я боролась с ними за тебя, когда тебя здесь не было, чтобы постоять за себя. И сказать, что всё это время ты оставался в-вдали из-за м-меня..

Она посмотрела в сторону.

Всё вышесказанное было правдой. Оливия его друг, но она подобна урагану: внезапный, сильный вихрь, который проносится над пустыней и поднимает песок, словно приливную волну, заставляя всё живое искать укрытия. Он срывает шатры и разбрасывает пожитки, швыряя людей и животных, словно игрушки. Это явление прекрасное и драматичное, оно лишь изредка несёт смерть, но всегда оставляет после себя разрушение.

Оливия является ураганом человеческого рода, и Лайл не мог отрицать того факта, что она была одной из причин его разъездов, но он бы скорее вырвал себе язык, чем снова сказал правду.

Он встал на колени, чтобы вглядеться ей в лицо.

— Ты ведь на самом деле не плачешь?

Оливия ещё больше повернула голову в сторону камина. Свет пламени танцевал в её волосах, зажигая медные искры в непослушных кудрях.

Будь эта девушка его сестрой, он мог бы погладить её волосы. Будь она его любовницей… ноони не могли стать любовниками. Никогда. Он не может её обесчестить и не может взять в жёны ураган, такова простая и неизменная истина.

— Зачем мне тратить слёзы на такого бессердечного негодяя вроде тебя? — заговорила Оливия. — Почему я позволяю уязвлять свои чувства дьявольской несправедливостью твоих слов?

Дьявольская несправедливость.

Драма. Это хорошо. А также справедливо. Тяжесть у Перегрина в груди стала понемногу исчезать. Если Оливия прибегла к обвинительной тактике, то прощение уже не за горами — хотя оно могло требовать времени и привести к неслыханным словесным оскорблениям, которых он полностью заслуживал.

— В самом деле, зачем? — произнес Лайл. — Я никогда при тебе не стеснялся в выражениях и вряд ли стану. Но буду, если ты этого хочешь. У меня было достаточно практики. Но я должен тебе сказать, что это станет ещё более гнетущим для моего настроения, чем адский климат Шотландии, мои чёртовы родители и их проклятый замок. Если нам предстоит находиться вместе, кто его знает сколько времени, в этой глуши, с двумя обитательницами Бедлама, и я не смогу по душам говорить с тобою…

— И не пытайся, — ответила Оливия. — Не нужно притворяться, что я твоя наперсница, после того, как ты сделал и сказал всё возможное, чтобы уверить, что я ею не являюсь. Если твоё представление о разговоре по душам включает в себя оскорбление меня самым постыдным образом…

— Постыдным!

Отлично. И тоже справедливо.

— Я не собака, которой можно дать пинка, когда ты не в духе, — продолжала она.

— Ты можешь дать пинка мне в ответ, — возразил Перегрин. — Обыкновенно ты так и поступаешь.

— Я бы с удовольствием, — ответила Оливия. — Но, как видишь, я временно недееспособна.

Граф посмотрел на её обнажённую ногу в воде. Он помнил ощущение этой босой ступни на своей ноге. Ящик Пандоры. Он мысленно захлопнул крышку.

— Очень болит?

— Нет, — отвечала она. — Я слегка подвернула щиколотку. Но Бэйли вообразила, что она опухла, и заставила меня опустить ногу в воду. Я должна делать, как она говорит, или она от меня уйдёт, а если она меня оставит, то ты же знаешь, что я пропаду.

— Она тебя не оставит, — сказал он. — И я тоже, до тех пор, пока это дурацкое Благородное Дело не будет завершено. Ты меня втянула в него и теперь будешь вынуждена мириться с последствиями. Нравится это тебе или нет, Оливия. Ты сама на себя это накликала.

Лайл сказал себе, что это хороший момент для прощания, не хуже любого другого. Уход будет самым разумным действием. Его простили, более или менее. И ему больше не хочется повеситься.

… но её нога.

Бэйли считает, что она опухла.

Плохой знак. Ему было известно многое о таких вещах. Дафна Карсингтон научила его лечить распространённые болезни и раны слуг и матросов.

Возможно, Оливия не просто подвернула ногу. Она могла её вывихнуть, или сломать одну из множества мелких косточек.

Перегрин стал на колени перед тазом. Он отрешился от дамского нижнего белья, озарённых огнём локонов и всей прочей ароматной женственности, сосредоточившись на её правой ноге, словно она существует сама по себе.

— На мой взгляд, не выглядит опухшей, — сказал Лайл. — Но трудно быть уверенным, пока нога под водой.

Он нежно взял её ступню и вынул её из таза.

Оливия резко вдохнула.

Что-то дрожало. Либо его рука, либо её нога.

— Больно? — спросил он.

— Нет, — ответила девушка.

Осторожно Лайл повернул ногу сначала в одну, потом в другую сторону. Узкая стопа, элегантного сложения, пальчики изящно уменьшаются по размеру, как у египетских статуй. Влажная кожа была такой гладкой под его рукой.

— Думаю, ты достаточно посмотрел на неё, — проговорила Оливия сдавленным голосом. — Становится холодно.

Да. Достаточно долго. Слишком долго.

— В любом случае, ножную ванну пора заканчивать, — живо отозвался Перегрин. В своём голосе он расслышал дрожь. Он надеялся, что Оливия её не распознала. — Кожа уже сморщилась.

Лайл взял полотенце, лежавшее возле таза, разложил у себя на бедре и поставил туда её ногу. Он мягко растёр ступню полотенцем, от щиколотки до пальцев. И снова. Наверх до колена. И ещё раз.

Оливия сидела совершенно неподвижно.

Он опустил повреждённую ногу на другое полотенце и проделал то же самое с левой ногой.

Лайл соблюдал осторожность, держа полотенце между своими пальцами и кожей девушки. И вместе с тем, он чувствовал изящный контур её ступни: подъём стопы, лодыжка, тонкий ряд пальчиков.

— Если ты преклонил колени передо мною, — неуверенно заговорила Оливия, — то это, должно быть, извинение.

— Да, возможно, — ответил Перегрин.

Это была та самая нога, которой она скользнула по его ноге прошлой ночью.

Он поднял ногу, как будто хотел поставить её на полотенце, как сделал с правой ножкой Оливии. Но заколебался. На одно мгновение, которое было вечностью. Невыносимая волна желания прокатилась по нему.

Лайл наклонился и поцеловал подъем ноги.

Он услышал её резкий вдох. Перегрин мог едва дышать от бешеного стука сердца, сердца, рвущегося наружу.

Осторожно он опустил ногу Оливии на полотенце. Спокойно встал.

Неправильно. Неправильно. Так неправильно. Несправедливо по отношению к нему, к ней, ко всем остальным. Но это произошло, и он остановился, его широкий сюртук скрывал то, что Оливия с ним сделала — или он сам сделал с собой.

— Или, возможно, я свожу с тобой счёты, — проговорил Лайл.

Он не спеша вышел из комнаты, с видом спокойным, будто ничего не произошло, в то время как самум бушевал у него внутри.

Как только дверь за Лайлом затворилась, открылась дверь соседней комнаты, и вошла Бэйли.

— Мисс, простите, — начала она, — я знаю, мне не следовало…

Оливия подняла руку.

— Ничего, — проговорила она.

Она едва узнала собственный голос. Задыхающийся голос. Поскольку её сердце до сих пор билось мучительно сильно, и так быстро.

— Он…, — она умолкла.

Какого дьявола он себе воображает? Они же договорились, что Эпизод в Стамфорде был Ужасной Ошибкой. Но они перешли границу… и он мужчина, а когда мужчине в голову засядет идея — о, что за нелепица! Мужчины вечно думают об этом. Но ему полагается держать дистанцию.

Ему не полагается соблазнять её, ну что за идиот!

Задумывалось ли это как извинение или как месть, он пошёл на самоубийственный риск. Рискнул её будущим! Своим будущим!

— Мужчины, — сказала Оливия.

— Да, мисс, — согласилась Бэйли.

— Это моя вина, полагаю.

— Не могу знать, мисс.

— Я рассердилась, ты же знаешь.

— Да, мисс.

— То, что он говорил.

Ей до сих пор было больно вспоминать.

— Я должна была прикрыть ноги, когда он вошёл. Или, по меньшей мере, опустить юбки.

— Да, мисс. Я должна была это сделать, но я вас бросила.

— Не твоя вина, Бэйли. Я Делюси. Неважно кем ещё я являюсь. Делюси всегда берут верх. Он ранил мои чувства, и мне пришлось отомстить, ответив провокацией. Разве можно быть ещё глупее? Разве не я преследовала его на балу у бабушки? Разве не ясен незримый знак над его головой? «Опасность. Не играй с огнём». Любая из Делюси увидела бы это. Беда в том, что любая Делюси всё равно поступила бы так же.

— Да, мисс.

— Так тяжело устоять перед риском.

— Да, мисс.

— Но он слишком опасен.

Его такие умелые руки и их прикосновение, невыносимо интимное. Такие терпеливые и методичные. Если он задумает соблазнить женщину, то будет действовать именно так. Не спеша. Методично. Так, как он целовал её прошлой ночью: полностью сосредоточенно. Никакой пощады.

Если бы другой мужчина так прикасался к ней и так целовал, её моральные устои развалились бы на куски, и она сдалась бы, с радостью.

— И так плохо, и этак, — проговорила Оливия. — Если ты замужем, то можешь заводить романы. Но замужество — рискованная авантюра для женщины. Поставишь не на ту карту, выйдешь не за того мужчину — и проведёшь остаток жизни в том или ином аду, одни будут хуже других, но все они — или почти все — будут адом.

— Так и есть, мисс, — сказала Бэйли, которая была невысокого мнения о мужчинах. Наблюдение за тем, как мужчины себя ведут рядом с Оливией, могло разрушить иллюзии любой молодой женщины.

— В то же время, её светлость, ваша матушка…

— Умоляю, не используй маму в качестве примера, — сказала Оливия. Батшеба встретила любовь своей жизни. Дважды. — Всё совсем не так. Она хорошая.

Вторник, 11 октября

Оливия пыталась проснуться до рассвета, как поступала последние два дня. Однако сегодня перспектива снова вытаскивать этих двух капризных дам из постели затемно и увлекать Лайла в весёлую погоню потеряла свою привлекательность.

Солнце уже поднялось и светило в окно, когда она, наконец, была готова встретить день.

Бэйли принесла ей поднос с завтраком. На нём лежало письмо.

Надпись гласила «Мисс Карсингтон». Чёткий угловатый почерк был ей хорошо знаком.

Оливия сломала печать, развернула бумагу и прочла:

Алнвик, вторник, 11-ое

Срочно

Дорогая Оливия,

Когда ты будешь это читать, я уже уеду, поскольку намереваюсь достичь Горвуда, пока достаточно светло, чтобы произвести разведку. С опозданием до меня дошло (учитывая то, что я мужчина, ты не удивишься тому, что это произошло так поздно), что мы не имеем ни малейшего представления, какой мебелью обставлено это безобразие. Подозреваю, что обстановки там немного. Кажется, мне следует положиться на твоё расположение и просить тебя сделать для меня в Эдинбурге некоторые покупки. Николс написал приблизительный список, который я прилагаю к своему письму. Он сделает опись, когда мы приедем, и я вышлю её тебе в Эдинбург.

Поскольку я привык к походным кроватям или одеялам на полу гробниц, то, разумеется, не стану спорить из-за расцветок и стилей. Полагайся на собственное суждение, и если ты сочтёшь, что требуется что-то ещё, прошу, добавляй это к своим покупкам без колебаний. В любом случае, у меня нет сомнений, что твой вкус в подобных делах значительно превосходит мой.

Я направил письмо Мэйнсу, агенту моего отца в Эдинбурге, известив его о твоей миссии. Все счета отсылай ему. Я знаю, что он, как и любое другое разумное существо мужского пола, будет счастлив помочь тебе во всём, что тебе потребуется. Ты найдёшь его имя и адрес в списке Николса.

Надеюсь увидеть тебя через неделю-другую в нашем Замке Ужасов.

Искренне твой,

Л.

— О, Лайл, — сказала Оливия. — Эти игры немного ребячливы. И всё же…

Она задумалась.

— Да, ты не полный тупица. Ты заметил ошибку в своих действиях, я не сомневаюсь. С глаз долой, из сердца вон.

— Мисс?

Оливия помахала ей письмом.

— Передышка, Бэйли. Он уехал, а мы отправляемся за покупками.

Эдинбург, 12 октября

Дорогой Лайл,

Чтобы не подвергать Леди ещё одному Долгому Дню в карете, я решила ехать в Эдинбург без спешки, с частыми остановками. Мы прибыли сегодня Поздно Вечером, и о, какое зрелище предстало перед нами, в точности как описывал Скотт:

И башни кажутся темней

От блеска солнечных лучей

Громады их издалека —

Как грозовые облака,

А замок над крутым холмом,

Как в блеске молнии немом,

Над гребнями далеких круч

Величественен и могуч.

Мой романтичный город![12]

Может быть, ты припоминаешь, что я здесь была в Детстве, но мои Воспоминания туманны, и я думала, что выдумала их: Замок, венчающий собою Огромную Скалу, виднеется сквозь копоть и туман, Шпили и Башни пронизывают задумчивую атмосферу, старинный Город с высокими Домами, громоздящимися на гребне горы. Но вот он, самый Поразительный Город в целом Мире — и да, я бы бросила вызов самому Сфинксу, чтобы соревноваться за здешнюю Атмосферу.

Однако перейду к Делу. Живописный Город полон магазинов на любой вкус. Ещё больше магазинов можно отыскать в куда менее романтичном Новом Городе, прямо на северо-западе. (Там раньше жил твой кузен, кстати, в Элегантном Здании, заполненном до ошеломляющей степени Старыми Книгами и Бумагами). Без сомнений мы сможем выполнить самые неотложные из поручений за несколько дней походов за покупками. Я пошлю тебе всё сразу, кроме слуг, без которых мы не можем обойтись. Эдвардс, наш Дворецкий, захочет сделать всё возможное, чтобы замок стал пригодным для жизни к нашему приезду. За это время я наведаюсь в бюро по найму и заявлю о наших нуждах. Учитывая УЖАС ПЕРЕД ЭТИМ МЕСТОМ у местных жителей, нам придётся полагаться на собственные Скромные Силы, по крайней мере, на какое-то время.

Я совершенно уверена, что мы быстро докопаемся до причин ПОЯВЛЕНИЯ ПРИЗРАКОВ и наймём достойную шотландскую прислугу, поскольку, как тебе известно, наши Лондонские Слуги взяты взаймы и скоро должны возвратиться. Желательно, до того как моя мама узнает, что я их Выкрала.

Искренне твоя, Оливия Карсингтон.

В среду Рой и Джок Ранкины возвращались из Эдинбурга, в их карманах побрякивала выручка от последней продажи вещей, которые им не принадлежали. Они застали горвудскую таверну, гудящей от новостей: сын маркиза Атертона, граф Лайл прибывает в Горвудский Замок с кортежем лондонских слуг. Одна карета с коробками и сундуками и прислугой уже приехала, остальные ожидаются на днях.

Рой и Джок переглянулись.

— Сомнительно это, — сказал Рой. — Какие-то лондонцы приезжают поглазеть на старый замок, как это они иногда делают. Все вокруг возомнили невесть что. Вечно думают, что кто-то приедет. Никто здесь не живёт с тех пор, как старик уехал — сколько? — лет десять тому назад.

Но окружавшие их люди были взволнованы гораздо сильнее, чем когда волновались из-за приехавших из Англии путешественников, которые желали осмотреть замок.

Через некоторое время братья покинули пивную и отправились под дождём увидеть всё собственными глазами.

Как они обнаружили, их соседи совершенно верно передали обстановку. С дороги, сквозь непрекращающийся моросящий дождь, они рассмотрели свет, по меньшей мере, в трёх окнах. Когда братья подобрались ближе, то обнаружили экипаж и лошадей в обветшалой конюшне.

— Так не пойдёт, — сказал Рой.

— Нам придётся их остановить, — добавил Джок.

Четверг, 13 октября

Дворецкий Эдвардс был не настолько пьян, как ему хотелось бы. Дождь шёл непрерывно с тех пор, как они приехали в замок. Это была отвратительная груда камней, промозглая и пропахшая нежилым духом. Они привезли постельное бельё, но кроватей не нашлось. Для хозяина, привыкшего спать на каменном полу или голой земли, это было пустяшным делом, но Эдвардс привык к иному.

Они работали от самого рассвета и задолго после заката, пытаясь привести главную башню в место, где смогут жить дамы. Крестьяне оказались несговорчивыми. Они непреклонно отказывались понимать простейший английский, и сам господин, при всём своём знании наречий язычников, не смог ничего разобрать в их говоре.

К лондонским слугам относились как к армии захватчиков. Можно было подумать, что владельцы магазинов нуждаются в клиентуре, но попроси у них того или этого, и в ответ получаешь бессмысленный взгляд. И когда они, наконец, снизойдут до того, чтобы обслужить тебя как покупателя, то перепутают заказ.

Наконец, они поняли его верно в таверне «Кривой Посох», после того, как заставили сделать дюжину кругов и, наконец, представить заказ в письменном виде. Эдвардс остановился там, чтобы немного погреться перед тем, как тащиться обратно в проклятый замок по сырости.

Дорога была пустынной, ни единого фонаря. С одной стороны он различил силуэт церкви, сгоревшей дотла в прошлом веке. Перед ним был церковный двор, надгробные камни торчали под разными углами, словно дождь, темнота и холод тянули их книзу.

Эдвардс смотрел в том направлении, дрожа, когда услышал шорох. И вдруг она выросла прямо перед ним, белая фигура со светящимися глазами.

Он закричал, повернулся и побежал.

Он бежал, и бежал, и бежал.

Замок Горвуд

Пятница, 14 октября

Дорогая Оливия,

Тебе лучше найти нового дворецкого. Эдвардс исчез.

Искренне твой,

Л.

Глава 10

Она стояла на дороге, глядя на монолит, венчавший склон.

Лайл выехал из деревни и прибыл как раз вовремя, чтобы заметить карету Оливии, остановившуюся возле кладбища и развалин церкви. Он наблюдал за тем, как она вышла из экипажа и перешла на другую сторону дороги.

Оттуда она стала созерцать замок Горвуд, явно охваченная восторгом, прижав руки к груди. Процессия повозок, в основном телег и фургонов, нагруженных бог знает чем, двигалась впереди неё. Остальные следовали позади. Все обитатели деревни бросили свои занятия, и вышли поглазеть.

Лайл тоже глазел. Он не видел такой вереницы экипажей с самой коронации короля Георга IV, десять лет тому назад.

Оливия не замечала ни лошадей, ни телег, ни фургонов, проезжавших мимо. Она забыла обо всём, кроме того, что увидела в этой громадной, зловещей прямоугольной груде камней.

Лайл знал, что она видит гораздо больше того, что видит он.

На самом деле всё, что видел он — это Оливию, в столь свойственной ей позе. Перегрин подождал немного, просто глядя на то, как она стоит настолько неподвижно, что человек с фантазией мог бы поверить, что она находится во власти чар.

Поскольку это была Оливия, то она без сомнений была очарована. Не нужно быть фантазёром, чтобы это знать. Требуется просто знать эту девушку.

Лайл задумался о том, что бы Оливия подумала о пирамидах?

Глупый вопрос. Она пришла бы в восхищение. Не возражала бы против лишений и трудностей. Она же выросла на улицах Дублина и Лондона. Она была бы счастлива и потрясена… пока не потускнеет новизна, и ей не станет скучно.

Его жизнь была не всегда столь волнующей, как представлялось Оливии. Сама работа была однообразной и скучной. На поиски гробницы могли уйти дни, недели, месяцы и годы терпеливого поиска. День за днём в жаре надзирать за рабочими, осторожно расчищающими песок… медленный, тщательный труд копирования изображений из усыпальниц и храмов, зарисовок памятников, поскольку, несомненно, они могли пропасть.

Целые стены и потолки вырезались и вывозились, чтобы украсить собой музеи и частные собрания. Храмы разбирались, а камни из них использовались для фабрик.

Перегрину так её не хватало, его монотонной, кропотливой работы. Он тосковал по нахождению, измерению, сортировке и приведению в порядок.

Оливия понимала его страсть к Египту, но никогда не понимала его пристрастия к такой медленной работе. Реалии его жизни там утомили бы её до бесчувствия, а Лайл хорошо знал, что происходит, когда Оливию одолевает скука.

Она когда-нибудь увидит пирамиды, он в этом не сомневался. Она посетит их, как и другие аристократы, которые приплывают на своих яхтах, проезжают по Нилу вверх и вниз, и снова возвращаются домой, с трюмами, загруженными древностями.

Тут Оливия повернулась к нему, но мыслями она была всё ещё далеко. Будучи не готовым к этому, Лайл ощутил, как исчезает весь остальной мир. Не осталось ничего, кроме её прекрасного лица, синих глаз, жемчужной кожи и румянца, который разливается по щекам, подобно рассвету.

Чувства ударили его в сердце крохотными кинжалами.

— Ах, вот и он, владелец этого поместья, — проговорила Оливия с сильным шотландским акцентом, который, должно быть, приобрела в Эдинбурге.

Этот звук вырвал Перегрина из грёз. Он понадеялся, что она не вытащит сейчас волынку, чтобы заиграть на ней.

Граф приблизился к ней.

— Расскажи это местным аборигенам, — сказал он. — Они, кажется, думают, что я сборщик податей или палач.

Она рассмеялась низким бархатистым смехом. Лайл мог ощущать, как тонет в нём, с глупостью мухи, бродящей по краю паутины.

Факты. Придерживайся фактов. Он осмотрел её одежду так, словно они были древними артефактами.

Поверх массы рыжих локонов Оливия надела очередное безумное творение модистки: нечто с тульей размером с палубу флагманского корабля, с перьями и лентами, которые произрастали из верхушки. На ней также был очередной безумный шедевр портнихи — рукава размером с винные бочонки и широкие юбки, делающие её талию столь тонкой, что, представлялось, мужчина может обхватить её одной рукой.

Представление не является фактом. Представление — это фантазия. Перегрин отогнал эту мысль прочь, словно бесполезный сор.

Он снял шляпу и поклонился, чтобы заняться чем-то разумным.

— Добро пожаловать в Чудовищный Замок, — произнёс граф. — Надеюсь, он для тебя достаточно угрюмый и ужасный.

— Он замечательный, — сказала Оливия. — Он превзошёл все мои ожидания.

Она была сильно и по-настоящему взволнована. Это безошибочно читалось по её возбуждённому румянцу и горящим глазам.

Будь они детьми, она подбежала бы к нему и кинулась бы на шею, крича: «Как я рада, что приехала!»

Лайл ощутил минутную печаль, чувство утраты — но никто не может вечно оставаться ребёнком, и никто не захотел бы этого.

Он вернул шляпу на голову и обратился к замку Горвуд и фактам.

— Выстроен в стиле мотт и бейли [13]. — проговорил он. — В форме буквы U. Главное здание состоит из цокольного этажа и трёх верхних этажей. Два крыла отходят от западной стены главного здания, с тремя основными этажами над цоколем. Высота сто шесть футов от нижнего уровня до верха парапета. Стены в среднем по пятнадцать футов толщиной. Я согласен, это не похоже на обычную структуру, и действительно необычно, что замок просуществовал так долго, сравнительно целый.

— Благодарю за урок по архитектуре. — Оливия тряхнула головой, что заставило подпрыгнуть локоны вокруг её лица. — Ты верен себе, не так ли? Я говорила об атмосфере. Такой серой и запретной. И освещение, в это время суток — закатное солнце пронизывает облака, бросая длинные тени на безрадостный ландшафт, словно Горвудский замок распространяет своё уныние на всю окружающую долину.

Пока она говорила, чем-то встревоженная стая ворон взлетела с северной башни.

— А вот и твои тёмные призраки, — сказала Оливия.

— Атмосфера это по твоей части, — ответил Лайл. — С меня хватит атмосферных явлений. Здесь не бывает ничего, кроме дождя.

Слишком много коротких тёмных дней с дождём, за которыми наступают долгие, тёмные и дождливые ночи. И всё это время он раздумывал, что он сделал в этой жизни такого, чтобы заслужить быть сосланным сюда. Мечтая, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поговорить, и говоря себе, что не имеет в виду Оливию, но кого-то здравомыслящего. Но вот она, сияющая, словно египетское утро, разбивая его сердце и в то же время воодушевляя.

— Тогда я провозглашаю атмосферу совершенно верной, — говорила девушка. — Идеальная обстановка для таких страшных историй, как Франкенштейн или Монах [14].

— Если так ты себе представляешь идеал, то войдя внутрь, ты придёшь в экстаз, — сказал Лайл. — Там сыро, холодно и темно. Некоторые окна разбиты, и в штукатурке есть щели. В результате, мы получаем интересные визжащие и плачущие звуки из-за сквозняка.

Оливия подошла к нему и всмотрелась в его лицо, глядя из-под гигантских полей своей шляпы.

— Не могу дождаться, — проговорила она. — Покажи мне. Прямо сейчас, пока ещё светло.

Оливия действительно была увлечена, но не преминула отметить разваливающуюся въездную арку замка, сквозь которую проезжал её караван карет, телег и фургонов. Она ожидала, что Лайл появится оттуда. Она воображала, как он стоит возле такого же разрушенного и живописного цилиндрического домика привратника, наблюдая за проезжающими экипажами и ища взглядом её. Затем он её заметит… И выйдет… И… ну, он не открыл бы ей объятия, чтобы она могла в них броситься. Но Оливия ожидала, что Перегрин выйдет оттуда, чтобы приветствовать её, как сделал бы лэрд поместья.

Вместо этого Лайл появился из ниоткуда, прямо на том месте, где лучи заходящего солнца могли озарить его волосы, когда он снимал шляпу и кланялся. Солнце заставило мерцать золотые пряди в его волосах, отсвечивало на соломе и пыли от телег, создавая вокруг него танцующие золотые искры.

Как отвратительно с его стороны внезапно появиться, в сияющем золоте, словно персонаж из средневековой легенды. На миг Оливия представила, как он подхватывает её на своего белого скакуна и уносит прочь…

Куда? В Египет. Куда же ещё? Где он сбросит её в песок и забудет о ней, как только ему на глаза попадётся рассыпающаяся в прах, вонючая мумия. Но Лайл не может иначе, как и она не могла изменить саму себя. И он приходится ей другом.

У её друга, как обнаружила Оливия, под глазами появились круги. В тени от полей его шляпы подбитый глаз был едва заметен, но эта же тень подчёркивала усталые морщинки на лице.

Перегрин был несчастен. Он держался стоически, но она слышала в его голосе и видела во всём поведении одну только решимость и никакой заинтересованности.

Однако Оливия ничего не сказала и только слушала, пока он продолжал говорить в своей педантичной манере, когда они проходили под входной аркой во двор, заросший сорной травой.

Она заметила, что оборонительные валы осыпались, но конюшни в дальнем углу двора находятся лишь в слегка запущенном состоянии. По общему впечатлению, здесь не было такой разрухи, как давали понять Атертоны. Чему не следовало удивляться. Они с Лайлом оба понимали, что замок — просто средство для достижения цели.

Они приблизились к ступеням, ведущим наверх — возможно, тридцати футов длиной — к дверям замка.

— Так мы можем попасть на первый этаж, — говорил Перегрин. — Раньше приходилось переходить через разводной мост и проходить под опускающейся решёткой с шипами, но они давно развалились. Когда в прошлом столетии здесь производили изменения, мой предок, должно быть, рассудил, что лестница более удобна. Мудрое решение, как я полагаю. От моста и решётки в наши дни проку нет, а содержать их в исправности чертовски трудно.

Оливия могла себе представить и мост, и решётку. Она видела замок таким, каким он выглядел давным-давно, когда окружавшие его стены были прочными, а мужчины стояли в карауле на башнях, воротах и парапетах.

Прежде чем она начала взбираться по лестнице, Перегрин коснулся её запястья, чтобы остановить девушку. Будь он тем романтическим персонажем, которого она воображала, он бы поднял её на руки и сказал, как сильно он соскучился.

К своей досаде, Оливия тоже по нему соскучилась. Жаль, что они не могли исследовать Эдинбург вместе. Даже Лайл был бы обезоружен его красотой. Даже он оценил бы, как сильно этот город отличается от Лондона, словно совершенно иной мир.

Но рука графа в перчатке едва прикоснулась к её запястью, прежде чем он указал ею на дверной проём цокольного этажа, который загораживали сорняки и мусор.

— Там, — произнёс Перегрин, — находится нижний этаж, насчитывающий три помещения в главном здании. Сводчатый подвал. Бювет расположен в южном крыле. Я определил вас, женщин, в южную башню. Там теплее и светлее. Гарпии будут жить в нижнем этаже, поскольку лестница их погубит.

Оливия смотрела всё выше и выше, до самой вершины замка. Внутренние лестницы будут узкими и продуваемыми сквозняком. И тёмными. В давние времена враги, которым удалось попасть внутрь, могли легко попасть в ловушку и быть убитыми до того, как они куда-то доберутся.

— С разводным мостом и решёткой с шипами было бы более романтично, — сказала она, глядя на прозаичную лестницу.

— Подземная темница [15] тебя устроит? — спросил Перегрин. — Поскольку у нас таковая имеется, огромная и промозглая, в северном крыле.

— Думаю, она может пригодиться, — заметила Оливия.

— В настоящее время она в нерабочем состоянии, — ответил Лайл. — Помимо помещения с бюветом, комнаты цокольного этажа сильно повреждены. Одна из лестниц, ведущая вниз с первого этажа, была варварски разрушена. Вместе с тем, она и крепостная стена, кажется, представляют собой самые худшие случаи разрушения.

Девушка поднялась по лестнице. Дверь отворилась, и она шагнула внутрь, мимо слуги, державшего её, и через небольшой коридор. Там она просто остановилась и замерла от потрясения, вытаращив глаза как самая настоящая деревенщина.

— У меня была такая же реакция, — донёсся сзади голос Лайла. — Если слушать моих родителей, то можно подумать, что здесь деревья растут в каминах и птицы свили гнёзда на галерее менестрелей [16].

Она знала, что его родители преувеличивают. Они всегда преувеличивали. Однако ничто не подготовило её к такому зрелищу.

Это был большой банкетный зал, и она видела множество залов, которые были богато обставлены и включали все, что нынешнее время могло предложить для комфорта. Они не указывали на своё происхождение так явно, как этот. Над ней возвышалась большая стрельчатая арка. Слева от неё, в конце длинного зала, ярко полыхал огонь в камине под конусообразным навесом. По обе стороны от него располагались большие ниши, где кто-то расставил свечи.

Комната была великолепна. Хотя в ней практически отсутствовала мебель, она выглядела так, как много веков назад, когда замок посещала Мария, королева Шотландии.

Это, как подумала Оливия, было лишь малой долей того, что почувствовал Лайл, когда впервые вошёл в древний храм: ощущение, словно вступаешь в иной, более старый мир.

Она смутно сознавала, что слуги собираются в холле, выстраиваясь рядами в ожидании, и она знала, что ей следует расставить их по рангу, но в этот момент девушка могла только оглядываться вокруг себя.

— Пятьдесят пять футов в длину и двадцать пять в ширину, — раздался голос Лайла сзади. — Тридцать футов от пола до верхушки цилиндрического свода. Кажется, балкон для музыкантов был перестроен в прошлом веке. Под ним был тайный ход. Не уверен, что его нужно восстанавливать.

Оливия развернулась к нему:

— Это великолепно.

— Рад, что ты так думаешь, — проговорил он. — Надеюсь, ты сможешь передать это ощущение прислуге. Они выглядят сомневающимися.

— Я передам, — пылко заверила его Оливия. Она точно знала, что делать. Для этого она сюда и приехала. Превратить развалины в нечто величественное и возродить к жизни деревню. Сделать нечто стоящее.

Девушка обратила внимание на шеренгу слуг, которые совсем не выглядели счастливыми. Странно, но те, кто находился здесь несколько дней, казалось, были взволнованы не больше, чем те, кто приехал с нею. Она предположила, что Лайл, как мог, укреплял их дух. Но все они были слугами-лондонцами, в конце концов. Они, должно быть, чувствовали себя так, словно очутились в тёмном средневековье.

Оливия расправила плечи, не физически, но мысленно. С этой частью она справится легко. Чем быстрее она это сделает, тем скорее будет выполнена их работа здесь.

Тогда Перегрин сможет возвратиться к своей единственной любви, а она…

О, ради всего святого, ей только двадцать два года. У неё ещё есть время тоже найти свою истинную любовь.

Шансы были невысоки, но ей и раньше приходилось выигрывать с такими шансами.

Только взгляните, как многого она достигла с того дня, когда встретила Лайла. Теперь у неё есть замок — пусть не навсегда, но ведь она сама — женщина, не склонная к постоянству.

Час спустя.

Лайл знал, что Оливия меняет облик как хамелеон. Она может изобразить не только акцент и диалект, но и осанку и манеры. Он видел, как она сливается с уличными беспризорниками, ростовщиками и бродячими торговцами. Почему бы ей так же легко не вжиться в роль властительницы замка?

Однако он был изумлён, когда едва войдя, она сняла свою нелепую шляпу и превратилась в свою прабабушку леди Харгейт. Романтичная и затаившая дыхание, Оливия, которую он видел стоящей на дороге, стала хладнокровной и невозмутимой. Удерживая всё под контролем, она раздала указания слугам.

В первую очередь надлежало привести в порядок большой зал, поскольку в нём они проводят большую часть времени. Николс с первой группой слуг уже убрали помещение. Проинспектировав их работу, Оливия стала давать указания по размещению мебели и всему прочему.

Когда Лайл понял, что рассматривает её так же, как изучает пеленальные покрывала мумии, он собрался с мыслями и покинул холл.

Он пошёл в свою комнату и прочитал себе продолжительную и логическую лекцию о чаровницах, которые оборачиваются в песчаную бурю. Затем он собрал свои планы и чертежи и вернулся к Оливии.

Отдавая ей их, Лайл очень спокойно и логично заметил:

— Я подумал, что тебе будет легче понять строение замка, если они будут у тебя.

Она вынула листы бумаги и разложила их на большом столе, который слуги водрузили в центре комнаты. Некоторое время Оливия изучала рисунки, а свет от очага и свечей плясал в замысловатом сооружении, которое горничная соорудила у неё на голове.

— О, Лайл, это блестяще, — произнесла она.

Если он обернёт один из этих локонов вокруг пальца, каким он будет наощупь?

— У меня есть кое-какие книги и бумаги твоего кузена Фредерика, — продолжала она. — В них имеются планы и чертежи, но ничего столь подробного, как эти.

— Это то, что я обычно делаю, когда попадаю в незнакомую обстановку, — ответил Перегрин. — Мне нужно было заняться чем-то полезным. Дождь ограничил мою свободу, и так пошло с первого дня.

— В Эдинбурге шёл дождь, понемногу каждый день. — Оливия не поднимала глаз. Она продолжала рассматривать рисунки, планы и заметки.

— Здесь было больше, чем «немного», — говорил он. — Холодные потоки дождя начались с Колдстрима, нашей первой остановки после того, как мы с Николсом покинули Алнвик. Я полагаю, это проявление шотландского юмора [17]. Дождь лил беспрестанно всю дорогу сюда. Он не прекращался до прошлой ночи. Осмотр дома помог мне скоротать время.

Предполагалось, что сие занятие также будет удерживать тревожные мысли в узде. В этой части оно сработало не очень хорошо.

— Вот это ты делаешь в Египте? — спросила Оливия.

— Да. После того, как мы отчищаем весь песок.

— Твои рисунки прекрасны, — произнесла она, наконец, подняв глаза.

Лайл поглядел на разбросанные по столу рисунки, затем на ее лицо.

Этот прелестный румянец у неё на щеках. Кажется, он идёт изнутри, но, возможно, свет свечей усилил его. Даже днём сквозь узкие окна и пятнадцатифутовые стены внутрь проникало очень мало света.

— Я не шучу, и это не лесть, — сказала Оливия. — Твои чертежи превосходны.

Они обменялись смеющимися взглядами. И этим всё было сказано, подумал Лайл.

Они думали об одном и том же: в первый день их знакомства Оливия сказала ему, что его рисунки ужасны.

— У меня ушло всего каких-то десять лет на то, чтобы продвинуться от «отвратительных» к «превосходным», — проговорил Перегрин.

Оливия снова обратилась к рисунку. Он наблюдал, как её тонкий палец обводит линии большой спальни первого этажа.

— Это всё упрощает, — сказала девушка.

Упрощает ли? Или всё стало невозможно сложно: тонкий грациозный палец и её тонкокостная рука, свечение её кожи в тусклом освещении древнего холла и улыбка при общих воспоминаниях.

Перегрин отступил на шаг, прежде чем уступил искушению прикоснуться.

— Так проще установить очерёдность для ремонтных работ, — сказал он. — Когда и если мы отыщем рабочих, я буду точно знать, где им начинать и что им делать.

— И поэтому ты был сегодня в деревне, — догадалась Оливия.

— Так и есть.

— Поверить не могу, что тебе не повезло с крестьянами, — сказала она. — Ты управлял толпами рабочих в Египте.

— Там всё иначе. Я знаю достаточно разных языков, чтобы общаться с ними, и знаю их образ жизни. Культура Шотландии совершенно другая. Но я подозреваю, что обитатели Горвуда намеренно притворяются тупыми, поскольку не хотят меня понимать. И я поспорил бы на что угодно, что они специально добавляют акцент к тупости, чтобы я не понимал их.

— Я жажду докопаться до сути этого, — проговорила Оливия. — Ты сын лэрда. У них неприятности с твоим замком. Им следует ощутить, что они могут доверить тебе свои тревоги.

— Возможно, они не находят меня человеком, которому можно довериться.

Она отмела это возражение одним взмахом ладони.

— Не глупи. Тебе стоит всего лишь встать там, чтобы вызвать доверие, в отличие от нас, остальных. Но я должна заниматься всем по очереди. Первым пунктом идут наши слуги.

— Да, прости за это, — сказал Лайл. — Я не собирался терять дворецкого.

Оливия оставила рисунки, чтобы внимательно выслушать его.

— Эдвардс, — начала она. — Я намеревалась спросить тебя, но вид замка вытеснил всё остальное у меня из головы. А потом я увидела слуг, они все выглядят такими…

— Близкими к самоубийству, — подсказал Перегрин. — Их трудно винить. Им пришлось поселиться в большом зале, в точности как делали их предки столетия тому назад. Я удивлён, что все они не сбежали.

Её синие глаза загорелись интересом.

— Думаешь, Эдвардс сбежал?

— Так выглядит…

Рёв и ужасный шум прервали его. Дверь прохода на кухню распахнулась, и кухонная челядь высыпала в большой зал.

Шум голосов продолжался, усиливаясь.

Оливия взглянула на поварят, столпившихся под балконом для музыкантов, затем на двери кухонного коридора, затем на Лайла.

— Это, должно быть, Аллиер, — сказал он, назвав имя лондонского повара, которого она направила им готовить. — Он был немного угрюмым в последнее время.

— Немного угрюмым?

— Мы питаемся холодным мясом и сыром, — пояснил Лайл. — Он не печет хлеб. Говорит, что здешняя печь омерзительна. Я хотел выбросить его из окна, но он, вероятно, не пролезет, а если пролезет, то мы останемся без повара, как уже остались без дворецкого.

Оливия вздёрнула подбородок.

— Я могу помочь тебе выбросить его из окна, — сказала она, в том же невозмутимом тоне, который бы употребила леди Харгейт. — Не печет хлеб, ну и ну. Неудивительно, что прислуга находится в унынии.

С высоко поднятой головой и горящими глазами, Оливия устремилась в сторону кухни.

Николс, который беседовал с одним из перепуганных слуг, поспешил ей навстречу, чтобы блокировать двери.

— Прошу прощения, мисс Карсингтон, за то, что становлюсь у вас на пути, но это небезопасно. Мне сказали, что он угрожает тесаком. Я рекомендую вначале позволить мне его обезоружить.

Оливия осмотрела Николса с головы до ног. Он мог бы надеть доспехи и при этом всё равно весил бы не более десяти стоунов.

— Он крепче, чем выглядит, — сказал Лайл, словно читая её мысли. — И сильнее, — добавил он вполголоса. — И обладает поразительной выносливостью. По крайней мере, такова его репутация среди женского населения Египта.

Голос его был слишком низким, а губы находились чересчур близко к её уху. Тёплое дыхание Перегрина щекотало ей ухо и чувствительное местечко за ним.

На это у неё нет времени.

Эти мужчины…

— Благодарю, Николс, — произнесла Оливия. — Но мы никому не можем позволить превзойти нас.

Она повернулась к Лайлу и ответила так же тихо, как и он:

— Мы не можем позволить, чтобы казалось, будто нас запугал темпераментный французский повар. Жители деревни узнают об этом и будут смеяться до упаду.

— Прости, Николс, — заявил Лайл более громко. — Мы не можем позволить тебе повеселиться одному. Мисс Карсингтон и я займёмся этим.

Оливия повелительно взмахнула рукою.

Николс отступил с её дороги.

Ещё больше криков донеслось из-за двери.

Оливия глянула на Николса. Тот открыл перед нею дверь.

И она устремилась в логово дракона.

Оливия попыталась оказаться впереди Перегрина, но он схватил её за талию, поднял вверх и опустил позади себя. Последнее — снова отпустить её — оказалось не таким простым делом, каким должно было быть. Девушка была легче, чем выглядела, громоздкая одежда обманывала глаза. И шелестела слишком соблазнительно, чересчур схоже со звуком отброшенных простыней. Это заставило Лайла вспомнить о стройности и утончённости её ступни, грации пальчиков, шелковистом ощущении её кожи под его руками.

Все мечты и фантазии, которые он столь жестоко подавлял, восстали подобно призракам. Перегрин снова отринул их.

— Ты будешь говорить, — сказал он. — Но первым войду я, на случай смертоносных метательных снарядов.

— Не говори чепухи, — возразила Оливия. — Думаешь, мне не справиться с прислугой?

Она локтем больно ударила его в рёбра и протолкнулась мимо него в кухонные угодья. Чертыхаясь про себя, Лайл следовал за ней по пятам.

Поверх её плеча он увидел краснолицего Аллиера, размахивавшего тесаком. Поскольку он был почти шести футов ростом и трёх футов в ширину, не требовалось дара предвидения, чтобы понять, почему вся кухонная прислуга сбежала, когда он вышел из себя.

Лайл слышал его тираду по пути на кухню. Произнесённая на трёх языках, она сводилась к следующему: «Эта кухня, назвать её примитивной означает безбожно польстить! Это же пещера, для животных. Никто не может ожидать, что я стану готовить в подобном месте!»

С появлением Оливии повар остановился, с открытым ртом и рукой, занесённой в воздух.

— Не останавливайтесь, — произнесла она. — Что вы говорили?

Аллиер быстро оправился от своего удивления.

— Это невыносимо, мадемуазель! — вскричал он. — Это варварское место. Эта деревенщина. Они просто невежественные дикари. Как я могу сказать им, что мне нужно? Они не говорят ни по-английски, ни по-французски. Ни слова на немецком или итальянском. Их язык, это звериное наречие, одно сплошное рычание и бульканье губами.

— А он умеет говорить, — прошептал Лайл.

— Понимаю, — сказала Оливия. — Умственно отсталые крестьяне. Что ещё?

Аллиер махнул тесаком, вначале на печь, затем на гигантский очаг, рядом с которым даже он выглядел карликом, на каменную мойку, сковородки и кухонные принадлежности, громоздившиеся на старинном трёхногом столе.

— Ожидать, что я — Аллиер — буду готовить в таком месте, это пытка! — взревел он, однако не так уверенно, как за минуту до этого. — Бесчеловечно помещать творца в эту… эту пещеру. Я этого не перенесу.

Оливия медленно и не спеша осмотрелась по сторонам. Кухня занимала весь первый этаж северного крыла замка. Даже учитывая толщину стен и размеры очага, оставалось довольно много места. Одно из трёх больших окон было переделано под печь. Однако даже в дождливые дни освещение здесь было лучше, чем во многих других кухнях, виденных Лайлом. В некоторых богатых английских домах кухни располагались глубоко под землёй.

— Я думаю, она довольно впечатляющая, — пробормотал Лайл.

Никто не обратил на него внимания.

— Это не пытка, — заявила Оливия Аллиеру. — С пытками придётся подождать, пока подземелье оборудуют должным образом. Здесь у нас сложные условия. Великий шеф-повар может готовить где угодно. Вы помните задачу, которую князь Талейран поставил перед великим главным поваром Каремом? Целый год трапез, где ни одно блюдо не повторяется, и используются только ингредиенты по сезону, выращенные в поместье. Но если вы не можете справиться с таким заданием, ничего не поделаешь. Бесполезно желать, чтобы у вас появились умения более высокого порядка или уверенность в тех навыках, которыми вы обладаете. Если вы не отвечаете требованиям…

— Не отвечаю!

— Не забывай, пожалуйста, что у этого человека в руке огромный тесак, с чертовски острым лезвием, — шепнул ей Лайл.

— Если вы решили сдаться, мсье Аллиер, — продолжила Оливия, — тогда хватит об этом болтать, так и поступайте. Одна из деревенских женщин может заняться кухней, пока я пошлю в Лондон за настоящим поваром из Лондона. За итальянцем, на сей раз. Мне говорили, они не знают страха перед трудностями.

Выпустив свой залп, она повернулась и совершенно хладнокровно выплыла из кухни.

Лайл не двинулся с места. Какое-то время он мог только стоять и смотреть. Он видел, как Аллиер наблюдает за её уходом, с раскрытым ртом, с лицом малинового оттенка.

Лайл приготовился к худшему. Но главный повар медленно опустил руку с тесаком.

Лайл попятился в коридор. Летающих лезвий не последовало, но тишина в кухне воцарилась зловещая.

Затем он услышал голос Аллиера, ворчащий о проклятых итальянцах и их несъедобных соусах. После чего донёсся звон кастрюль, которые развешивают по местам.

Лайл прошёл половину расстояния до двери, где его ждала Оливия. И тут в мозгу у него возникла сцена: Аллиер, машущий своим тесаком, Оливия, ростом вполовину меньше повара, с её гигантскими рукавами и обширными юбками, кудри девушки закручены в шелковистые спирали. Оливия, вздёрнув подбородок, хладнокровно ставит огромного повара на место. И это выражение на его лице. И выражение её лица.

О, боги. О, боги. Оливия.

Оливия ненадолго остановилась, когда услышала этот звук. Вначале она подумала, что кого-то душат. Аллиер. Неужели он бросился в коридор? И напал на Лайла? Сердце её пустилось в галоп, и она поспешно развернулась.

Перед ней в полумраке стоял Лайл, прислонившись к стене, согнувшись пополам и держась за живот…

Он смеялся.

Оливия шагнула к нему.

— Не здесь, идиот! — проговорила она, понизив голос. — Он услышит!

Аллиер всё ещё разговаривал сам с собою, развешивая сковородки, но они стояли всего в нескольких футах от кухни.

Лайл взглянул на неё, сжал губы, но у него вырвался всхлип. Она схватила его под руку и потянула к двери. Он пошёл за нею, но через несколько шагов снова привалился к стене, ладонью зажимая рот.

— Лайл, — окликнула Оливия.

— Ты, — выговорил он. Больше ничего он сказать не успел, зайдясь в очередном приступе хохота.

— Лайл, — повторила она.

— Так смешно. Ты. Он.

— Ты себе что-то повредишь.

— Ты, — сказал он. — И только ты.

И снова засмеялся.

Оливия могла только стоять, глядя на него и удивляясь. Когда она приехала, он был таким усталым и стоически мужественным, а теперь…

Перегрин вынул платок и вытер глаза.

— Прости, — произнёс он.

— Ты переутомился, — сказала она.

— Да, — подтвердил Лайл. — Возможно.

Он отошёл от стены. И снова забился в конвульсиях, смеясь и смеясь. Как под гипнозом, Оливия стояла, беспомощно улыбаясь, в то время как внутри у неё всё снова и снова переворачивалось, как золотые пылинки, танцующие вокруг него. Она падала куда-то, падала и падала, потому что Перегрин смеялся. В его смехе звучали озорство и радость, и было невозможно не впустить его в своё сердце.

Затем Лайл остановился, снова вытер глаза и сказал:

— Прости… Я не знаю, что… Оливия, ты действительно лучше всех.

Он взял её за руку. Чтобы повести к двери, как подумала девушка.

И тут Оливия оказалась у стены, в углу за дверью, и руки Перегрина обхватили её лицо, и она ощутила вкус его смеха, когда он губами накрыл её губы.

Глава 11

Оливия была великолепна. Он только хотел ей сказать об этом. Лайл думал, что так и делает.

Но его руки сами собой поднялись, и он уже держал в ладонях её прекрасное лицо, желая сказать: «Я забыл, забыл об этой части тебя».

Он забыл, каким чудом она была. Девчонка, которая готова испробовать всё, столкнуться с чем угодно. Её красота затмевала всё, и он не мог видеть сущность Оливии.

Но она была и той девочкой, и этой женщиной, столь же удивительной, сколь и прекрасной. Перегрин смотрел в её огромные синие глаза, цвет которых он не мог разглядеть в тёмном коридоре, но ему и не требовалось, поскольку он был запечатлён глубоко в его памяти — этот пронзительно-синий цвет, изумивший его с первого дня их встречи.

Её губы, полные и мягкие, слегка приоткрытые от удивления, находились в нескольких дюймах от губ Лайла. Он не смог ничего выговорить. И тут он её поцеловал.

Перегрин ощутил, как девушка напряглась. Её руки поднялись к его груди.

Да. Оттолкни меня, так будет лучше. Но нет, ещё нет.

Мягкость её губ и аромат кожи, её близость к нему и её тепло. Он был не готов расстаться с этим всем. Не сейчас.

Оливия не оттолкнула его. Напряжённость растаяла, и она стала нежной и податливой, растворяясь в нём, в то время как её руки вцепились в его плечи. Оливия поцеловала его в ответ, очень быстро. Внезапно и пылко. Этот вкус, который он пытался забыть. Словно кусаешь спелую вишню. Он заставляет мужчину забыть обо всех других вкусах в этот сладостный миг. Вероятно, именно вишню дала Ева Адаму. Ибо какой ещё плод имеет столь греховный вкус?

Лайл позабыл об остальном тоже: о решимости, совести, мудрости. Отбрось их в сторону и что останется?

Он скучал по ней.

А теперь она в его объятиях, девочка, по которой он так соскучился, и женщина, этот хамелеон в человеческом обличии, знакомый ему с незапамятных времён. Такая бесстрашная и уверенная в себе минуту назад, и такая тёплая и податливая сейчас. Он тоже сдался в плен — греховной вишнёвой сладости, аромату её кожи, и лёгкому запаху цветочной воды в её волосах и на платье. Этот запах вползал в его разум, словно опиумный дым.

Что-то ещё замаячило вдруг. Тень. Голос, предупреждавший: Достаточно. Остановись. Вспомни.

Не сейчас.

Пальцы Оливии скользнули в его волосы. И это ласковое прикосновение проникло в него. Оно заполнило пустоту в его сердце, которую он так тщательно скрывал, где он прятал самые невозможные желания и стремления. Лайл желал до боли, сам не зная чего, но это было не животная страсть, простая и очевидная. Её бы он распознал. Это чувство было ему незнакомо.

Ему было нужно что-то ещё, и это всё, что он понимал.

Перегрин опустил руки на плечи девушки, на её руки. Он сильнее прижал её к себе и, в поисках чего-то ускользающего, углубил поцелуй.

Она поддалась его натиску, как расступаются пески пустыни, когда затягивают в себя. Она бросала ему вызов, как всегда делала это, отвечая на его настойчивость своей собственной.

Оливия тоже не знала, что ищет. Он чувствовал, что этот мир тоже был для неё чужим. Здесь они оба новички, хотя ни один из них не был совершенно невинным.

А тем временем преграды, возведённые ими, чтобы уберечь их дружбу, рассыпались в прах и сгинули.

Лайл медленно провел ладонями вниз, чтобы обхватить её ягодицы и прижать девушку к своему паху. Она тёрлась об него, подстрекательски и невыносимо. Он безустанно гладил её грудь, но на пути встала одежда, её было слишком много. Это выводило из себя.

Лайл ухватил её юбки и потянул наверх, но там были ещё — целые мили юбок и нижних юбок. Он продолжал тянуть, пока ткань громко не зашуршала, словно протестуя.

Но Оливия не запротестовала. Она, молча, торопила его, приглашая и поощряя, её тело двигалось вместе с ним, а губы слились с его губами. Игривые и дразнящие движения их языков превратились в выпады и ответные атаки, в подражание совокуплению.

Лайл, наконец, пробился сквозь горы юбок, и его пальцы нащупали край её чулка. Затем они коснулись кожи, бархатистой женской кожи. Он направил руку выше, в сторону нежного местечка у неё между ногами. Оливия задохнулась, и он замер, как школьник, пойманный на шалости.

Тут рука Оливии оказалась на передней части его брюк. Перегрин резко вдохнул. И в этот самый момент он услышал стук.

Металл об металл. Недалеко. Рядом.

Кухня. Аллиер, который развешивает кастрюли.

Если бы кастрюля угодила Лайлу в голову, было бы куда более действенно, но и этого оказалось достаточно, чтобы привести его в чувства, напомнить, где они находятся и что он делает. Рассудок — или часть его — вернулся к нему. Он прекратил поцелуй, поднял голову и слегка отодвинулся.

Оливия посмотрела на него, с запрокинутой головой, расширенными и потемневшими глазами. Её рука всё ещё находилась на выпуклости у него в брюках.

Она отдёрнула руку.

Перегрин с глупым сожалением взглянул на то место, где была её рука, и отпустил платье девушки. Оно с шорохом спустилось по ее бёдрам и ногам.

— Лайл, — заговорила Оливия.

— Я не это хотел сделать, — перебил он приглушённым хриплым голосом.

Ох, болван.

Ему нужно подумать.

Может, ему следует удариться головой об стену?

— То, что ты там сделала, — начал Лайл. — Ты замечательно… Но… О, Господи.

Оливия отступила на шаг. Её одежда находилась в полнейшем беспорядке. В восхитительном беспорядке. В ужасном беспорядке. Его рук дело.

— Это было минутное умопомрачение, — сказала Оливия. — Мы увлеклись. Мы были взволнованы, поскольку нас могли убить.

— Оправдание из разряда «сам не знаю, что на меня нашло», — хрипло проговорил Перегрин. — Неплохо. Это подходит.

Он выглядел полностью опустошённым.

Оливия понимала почему. Лайл не такой, как она. У него есть принципы. Его ограничивают долг, честь, верность — все те правильные вещи, которым его обучил её приёмный отец.

О, она хорошо знает об этом.

Что касается самой Оливии — ей не нужны принципы, чтобы содрогнуться. Она едва не утратила девственность. С ним.

— Это всё моя вина, — проговорила она. — Ты же знаешь, мне всегда не хватало моральных устоев. Это проклятие Ужасных Делюси. Мы все такие, за исключением моей мамы. Но она — отклонение от нормы.

— Нам нужно уходить отсюда, — сказал Перегрин. — Немедленно.

— Нельзя, — возразила она. — Слуги с первого взгляда поймут, что у нас было Тайное Свидание.

— Они не догадаются, — заявил он. — Они подумают, что у нас была схватка с поваром.

Оливия поглядела на своё платье. Лиф был перекручен сзади наперёд.

— Это не похоже на схватку, — сказала она. Девушка вернула лиф на место и разгладила юбки. Волосы у неё рассыпались, но просить Лайла их уложить было бесполезно.

— Пойдём, — скомандовал он.

Оливия прошла мимо него и пошла по коридору. Он не спешил быть первым, чтобы открыть перед нею двери. Она предполагала, что Лайл выжидал, пока успокоится его эрекция. Он чудовищно возбудился, и ей не нужно было класть туда руку, чтобы узнать, что он возбуждён, поскольку это было совершенно очевидно, но…

Ей не хватает моральной устойчивости. Искушение явилось, поманило её, и девушка, не задумываясь, последовала за ним.

Лайл действовал на неё слишком сильно, чтобы женщина без принципов могла устоять. Он еще больше возбуждал её, когда находился в хорошем настроении, чем тогда, когда был в плохом, как в Стэмфорде. На этот раз её ноги вообще не повиновались ей. Если бы Лайл её не держал, она бы растеклась по коридору лужицей неутолённого вожделения.

Оливия предполагала, что Лайл в искусстве поцелуев проявит то же усердие и настойчивость, какие он выказал, чтобы усовершенствовать свои рисунки. Тем же образом он приучался за миг высекать искру с помощью трутницы.

А когда он ложится в постель с женщиной… Но сейчас не время стоить догадки.

Оливия распахнула дверь и вышла в холл.

Лайл последовал за ней минутой позже.

Там были все слуги, они стояли точно так, как раньше, на месте, где когда-то находился потайной ход.

Они больше не выглядели удручёнными.

У всех на лицах было одинаковое выражение оживлённого интереса.

Оливия выпрямилась, снова превращаясь в госпожу замка.

— Возвращайтесь к работе, — велела она кухонной прислуге.

Они гуськом двинулись мимо неё через дверь на кухню.

Она дала последние распоряжения остальным, и они быстро разошлись, чтобы заняться своими обязанностями.

Большой зал опустел, за исключением двух лакеев на противоположной стороне, возле камина, которые переносили мебель в комнаты Гарпий. Дверь была отворена, и Оливия могла слышать, как леди ссорятся о том, кому должна принадлежать спальня на первом этаже, а кому верхняя.

Она позволила им разбираться самим.

Когда девушка обернулась к Лайлу, он говорил что-то Николсу. Камердинер кивнул и исчез.

— Они слышали, — тихо сказал ей Лайл.

— Полагаю, поэтому они выглядели такими вежливыми, — проговорила Оливия.

— Не нас, — пояснил он. — Они слышали твоё столкновение с Аллиером.

Он кивнул в сторону кухонной двери.

— Двери в трещинах. Это, вкупе со щелями в штукатурке и выбитыми окнами, означает, что звуки расходятся свободнее, чем будет, когда мы завершим ремонт. Они слышали, как он кричал на тебя. До их слуха донеслось кое-что из того, что ты произнесла в ответ. Они слышали его реакцию. И очень скоро они расслышали, как всё возвратилось на круги своя. Ты видела, что кухонные прислужники вернулись туда без колебаний. И на остальных ты произвела сильное впечатление.

Оливия усмехнулась:

— Я укротила дракона.

— Ты была восхитительна, — проговорил Перегрин. Он сделал паузу. — Мне следовало это знать. Прости, что усомнился в тебе. Несмотря на то, что я всё ещё не рад находиться здесь, ты сделала это чуть менее невыносимым.

— Благодарю, — отозвалась она. — Я тебя тоже нахожу забавным.

Брови Лайла взлетели:

— Забавным.

— Однако случившееся в кухонном коридоре не должно больше повториться, — продолжила Оливия. — Ты знаешь, что у меня не хватает моральной устойчивости. И я знаю, что у тебя целая куча всевозможных принципов, этики и всего прочего. — Она взмахнула рукой:

— Да. И прочего тоже.

Затравленное выражение появилось в его глазах. Ощущение вины разъедало его изнутри. Чёрт бы побрал её отчима за то, что снабдил его совестью и строгими представлениями о Долге и Чести.

Оливия подошла ближе:

— Лайл, это совершенно естественно. Мы молодые, красивые…

— И скромные, ко всему прочему.

— Ты любишь факты, — сказала она. — Давай глянем на них. Факт: интеллект ведёт трудную битву с животными стремлениями. Факт: за нами плохо присматривают. Вывод: ситуация близка к катастрофе. Я сделаю всё возможное, чтобы больше не совершать той же ошибки, но…

— Замечательно, — перебил Лайл. — Значит, на меня возложена задача блюсти твою честь. Задача, с которой я так хорошо справляюсь.

Оливия схватилась за лацканы его сюртука.

— Выслушай меня, ты, высокопринципиальный тупица. Мы не можем повторить этой ошибки ещё раз. Ты знаешь, как близко мы подошли к Непоправимому?

Она выпустила его, чтобы показать большим и указательным пальцами четверть дюйма.

— Вот как близко к тому… — она умолкла для пущего эффекта, — …чтобы сыграть на руку твоим родителям.

Голова Лайла дёрнулась так, словно она дала ему пощёчину.

Кто-то должен был это сделать. Кто должен был сделать хоть что-то. Она не так всё планировала. Девушка думала, что сумеет совладать с ним тем же образом, как обращалась с другими мужчинами. Но у неё не получается, и она видит, что они неумолимо катятся вниз, под откос. Если он предоставит всё ей, то она откроет ему объятия, выкрикивая «да, да, скорее, скорее!»

Голос Перегрина прервал напряжённую тишину:

— Что ты сказала?

Теперь он слушал её очень, очень внимательно.

— Они пытаются удержать тебя дома, привязывая на шею этот жернов в виде замка, — произнесла Оливия. — Они надеются, что, чем дольше ты пробудешь дома, тем меньше станешь думать о Египте, и постепенно забудешь о нём. А потом ты увлечёшься достойной английской девушкой, женишься на ней и успокоишься.

Он уставился на неё:

— Я не…

Оливия видела, как понимание отразилось в его серых глазах.

— Да, — подтвердила она. — Они согласны даже на то, чтобы это была я.

Лайлу понадобилась минута, чтобы это обдумать. Затем он мысленно увидел: улыбающиеся лица родителей, заговорщические взгляды, которыми они обменивались над столом, улыбка и снисходительное выражение лица вдовствующей графини. Словно игра.

— Оливия, — мягко проговорил он, с колотящимся сердцем, — что ты им сказала?

— Сказала? Не говори глупостей. Я никогда не была столь неосторожной, чтобы произнести это вслух. Я только слегка поощрила их думать так.

— Что ты… — Он едва мог выговорить. — Что ты имеешь виды на меня?

— В такую сентиментальную чепуху они поверили, — сказала Оливия. — И это единственная причина, по которой они согласились на моё путешествие с тобой и на моё пребывание здесь.

— Чтобы заманить меня, — произнёс Лайл, — в брачные сети.

— Да. — Она глянула на него. — Я знаю, ты шокирован.

— Это сильное преуменьшение.

— В конце концов, мы оба знаем, что я им никогда не нравилась. Но, как я тебе говорила, титул и деньги решают почти всё, а у меня есть влиятельные связи и богатство.

Лайл приложил руку к голове и прислонился к столу.

Она и в самом деле превзошла саму себя. Стоять здесь, так весело пересказывая свою чудовищную ложь, которую она сообщила… На которую намекнула.

— У меня от тебя дух захватывает.

Оливия подошла к столу, чтобы устроиться на нём, столь обыденно, словно они не занимались тем, чем занимались, ещё несколько минут назад. В кухонном коридоре, во имя всего святого!

— Я не предвидела единственной вещи: этого затруднительного притяжения между нами, — произнесла она.

— Затруднительного?

— Каким бы противным и тупоголовым ты ни был, ты — мой самый дорогой друг во всём мире, — сказала Оливия. — Я не хочу разрушать твою жизнь и знаю, что ты не захочешь ломать мою. Вокруг нас много примеров удачных браков. Моя мать встретила настоящую любовь дважды. Я буду счастлива однажды встретить свою. И тебе желаю того же. Но ты же знаешь, мы никогда не подойдём друг другу в этом отношении.

— Нет, о, Боже мой.

Она сердито взглянула на Перегрина:

— Тебе необязательно соглашаться с таким энтузиазмом.

— Но это факт, — проговорил Лайл. Он знал, что так и есть. Оливия — чудо природы, но самум тоже — одно из чудес природы. Так же как и ураганы, наводнения и землетрясения. Он вырос среди хаоса. Ратборн научил его порядку. Лайл нуждался в порядке. Он потратил последние десять лет, пытаясь жить упорядоченной, хотя временами волнительной жизнью. Ему повезло скоро осознать свою потребность, и он добивался своей мечты терпеливо и целеустремлённо.

С Оливией всё выходит из-под контроля. Хуже всего то, что сам Лайл теряет контроль над собой. Снова, и снова, и снова, и снова.

— Что ж, — проговорила девушка. — Хорошо.

Перегрин выпрямился и отошёл от стола:

— Теперь я пойду на крышу.

— На крышу! Я признаю, мои планы пошли не так, как хотелось, но нет причины, по которой мы не сможем с этим справиться. — Она отошла от стола. — Кое-что вышло из-под контроля, но это ещё не конец света. Нет необходимости прибегать к таким крайним мерам, как бросаться с крыши.

На миг Лайл просто смотрел на неё в изумлении.

— Я не собираюсь бросаться с крыши, — терпеливо проговорил он. — Я поднимаюсь, чтобы завершить свой осмотр дома. Поскольку во время ливня у меня не было возможности измерить крышу, оценить её состояние или сделать зарисовки.

— О, — только и сказала Оливия, отступая на два шага назад. — Тогда, конечно, давай.

— Броситься вниз с крыши, — пробормотал Перегрин. — В самом деле.

— Ты выглядишь расстроенным.

— Это потому, что я не знаю, плакать мне или смеяться. Или биться головой о стену, — отвечал он. — Я нуждаюсь в успокоении. Мне отчаянно нужно заняться чем-то весьма и весьма скучным.

Позже, тем же вечером

Несмотря на то, что это была не самая изысканная трапеза, Аллиер ухитрился подать на стол отменный ужин.

Это был первый приличный ужин, который довелось отведать Лайлу с тех пор, как он уехал из Лондона, осознал он. Настоящий, цивилизованный ужин за настоящим столом, с застольной беседой в относительно разумной манере. Это также был первый ужин, возглавляемый им в одном из родовых поместий.

Ко времени, когда он и дамы поднялись из-за стола и собрались у камина, суматоха прошедшего дня немного улеглась. Но не полностью. Утрата контроля с Оливией продолжала его преследовать. И Перегрин никак не мог уразуметь, каким образом её Идея приведёт его в Египет по весне. Однако он успокоился, благодаря работе проделанной здравым смыслом.

Его обычным средством от смятения или огорчения любого рода была работа. Снимая мерки, подсчитывая, делая записи, Лайл оказывался на знакомой мирной территории, даже здесь, в этом примитивном сооружении и в этом злосчастном климате.

Когда он сосредоточился на знакомых задачах, замешательство и раздражение утихли. И за это время, как теперь обнаружил граф, ураган по имени Оливия изменил окружающий ландшафт. Она, само воплощение беспорядка, создала спокойствие.

Слуги подчинились обычной рутине, и за несколько часов замок стал выглядеть жилищем, а не безлюдной крепостью.

Оглядываясь по сторонам, Лайл видел мир и порядок. Он уже забыл, каково это. Еда подействовала умиротворяюще, и вино, разумеется, сделало всё ещё более приятным. Даже Гарпии стали более забавными и менее сердитыми.

В настоящий момент они уже напились, но это было в порядке вещей. Некоторое время они молчали, поскольку Оливия читала одну из историй кузена Фредерика о замке Горвуд.

Эти истории включали в себя весь необходимый набор призраков. Там был традиционный труп, замурованный в стену — предатель, которого подвергли пыткам в темнице. Он блуждал по подвалу. Имелась также убитая горничная на сносях. Она показывалась в кухонном проходе перед свадьбами и рождениями. Была леди, являвшаяся на галерее менестрелей, когда ей заблагорассудится, и рыцарь, который в определённые дни бродил в часовне второго этажа.

Теперь Оливия дошла до призраков, которые слонялись по крыше.

— Семеро мужчин, которых обвинили в том, что они замыслили злодейское убийство, были приговорены к казни через повешение, утопление и расчленение, — читала она. — Громко протестуя и заявляя о своей невиновности, они потребовали возможности доказать её посредством испытания. Ко всеобщему удивлению, лорд Далми согласился. Он приказал отвести их на крышу южной башни и предложил им доказать свою невиновность, перепрыгнув расстояние между северной и южной башнями. Тот, кому это удастся, будет объявлен невиновным. Некоторые сторонники лорда Далми запротестовали. Они говорили, что его лордство слишком снисходителен. Никто не сумеет перепрыгнуть. Они разобьются об землю и умрут на месте. За содеянное эти люди заслуживают медленной и мучительной гибели. Но во владениях лорда Далми его слово являло собою закон. И так, один за другим, эти мужчины поднимались на парапет. Один за другим, они прыгали навстречу свободе. И один за другим, шестеро встретили свой конец.

— Шестеро? — переспросил Лайл.

— Один из них не умер, — прочитала Оливия, — и лорд Далми сдержал своё слово. Этого человека объявили невиновным, и ему позволили уйти.

Лайл рассмеялся:

— Этот бедняга выжил после падения с высоты в сто шесть футов?

— Нет, он перепрыгнул, — сказала Оливия.

— Должно быть, у него были поразительно длинные ноги, — заметила леди Вискоут.

— Ты знаешь, что говорят о длинноногих мужчинах, — хихикнула леди Купер.

— Не о ногах, Агата, — поправила её леди Вискоут. — Ступни. Как говорится, большая ступня, большой…

— Это физически невозможно, — заявил Лайл. — Этому человеку пришлось бы отрастить крылья.

— Какое расстояние между башнями? — спросила Оливия. — Ты уверен, что гибкий человек не смог бы перепрыгнуть?

— Нет ничего лучше гибкого мужчины, — мечтательно произнесла леди Купер. — Ты помнишь лорда Ардберри?

— Как можно забыть?

Лайл встретился глазами с Оливией. Она давилась смехом, так же как и он.

— Он сделал это предметом своего изучения, — сказала леди Вискоут. — С тех пор, как побывал в Индии. Какая-то секретная книга, как он говорил.

— Я думала, это была священная книга.

— Может быть, и то, и другое. В любом случае, это причина, по которой он выучил санскрит.

— Хотя ничего и читать не было нужно, ни на каких языках. Ты видела его коллекцию рисунков?

— Они стоили тысячи слов, каждый из них.

— Такие же занимательные, как и гравюры Евгении.

Лайл мысленно увидел так же явственно, словно листок бумаги лежал перед ним: Гравюры. Одно из провокационных, перечёркнутых словечек Оливии.

— Какие гравюры? — спросил Перегрин.

— Ты их никогда не видел? — удивилась леди Купер. — Я думала, все мальчики Карсингтонов открывали их для себя в своё время. Весьма познавательные.

— Технически говоря, я не не Кар…

— Агата, ну что же ты, — проговорила леди Вискоут. — Можно подумать, лорду Лайлу нужно чему-то учиться. Молодому человеку почти двадцать четыре, и он живёт там, где нагие девушки пляшут на улицах, а мужчины заводят гаремы. Насколько нам известно, у него свой гарем, и он перепробовал все четыре сотни позиций.

— Миллисент, тебе прекрасно известно, что их не четыреста. Даже лорд Ардберри признавал, что номер двести шестьдесят три и номер триста восемьдесят четыре физически невозможны для тех, у кого есть позвоночник.

Лайл посмотрел на Оливию.

— Какие гравюры? — Повторил он.

— Коллекция прабабушки, — ответила она скучающим голосом. Девушка опустила книгу и встала с кресла.

— Я поднимусь на крышу, — сказала она. — Подышу свежим воздухом. И я хочу поглядеть, насколько велико расстояние между башнями.

Оливия прихватила шаль и выскользнула из комнаты.

Это было в высшей степени несправедливо.

Она изучила гравюры прабабушки. Весьма познавательные гравюры. Она намеревалась применить на опыте полученные знания. Но она целовалась с несколькими мужчинами, позволив им некоторые вольности, и была разочарована. Это немного возбуждало, но в основном из-за осознания, что ведёт себя непозволительно.

Теперь вернулся Лайл, вполне зрелый мужчина, который, вероятно, обучался поцелуям у восточных наставниц. Он наверняка обратился к экспертам в этом вопросе. И упражнялся. Со всем прилежанием.

Теперь Оливия понимала, почему леди так много говорили об этом, и почему прабабушка так любила своего первого и единственного мужа, и почему она стала такой весёлой вдовой.

Не ради приятного возбуждения.

Ради страсти.

Которая не нуждается в любви, как говорила прабабушка. Но любовь может стать восхитительной приправой.

Всё это очень хорошо, но страсть имеет привычку лишать покоя и делает раздражительной без причины. Поскольку Оливии с её невезением довелось впервые познать это чувство с Лайлом, ей приходилось справляться неразделённой страстью, и это было самое неприятное.

Девушка взбиралась всё выше и выше, удивляясь тому, куда исчез весь холодный воздух. В пролётах лестнице дул ветер, но он охлаждал её чувства не больше, чем горячее дыхание пустыни.

Она поднималась по кругу, выше и выше: мимо второго этажа, затем мимо третьего, где раньше размещался гарнизон, а теперь были комнаты слуг. Ещё выше она поднялась, один последний этаж, потом в маленькую дверь и, наконец, на крышу.

Оливия прошла к стене, положила на неё руки, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух был прохладным, чудесно прохладным, и здесь царила тишина, вдали от всех разговоров.

Она сделала ещё один глубокий вдох, выдохнула и открыла глаза.

Звёзды были повсюду.

Вокруг неё, над нею.

Оливия никогда не видела так много звёзд. На небе сияла яркая луна, приближающаяся к полнолунию. Оно было прекрасно, это чудное место.

— Какие гравюры? — прозвучал сзади тихий голос.

Оливия не повернулась.

— О, ты же знаешь, — беспечно произнесла она. — Беспутные рисунки, какие продают из-под прилавков в печатных лавках. Вместе с теми, которые прабабушка собирала во время своих путешествий заграницу. Всё от Аретино[18] до последних иллюстраций из «Фанни Хилл»[19]. Она с Гарпиями до сих пор хихикает над ними.

— Я предполагал нечто в подобном роде, — сказал Лайл.

Его вечерние туфли почти беззвучно ступали по каменному полу, но Оливия ощущала его приближение.

Он остановился возле неё, почти на расстоянии фута, и опёрся руками о стену.

— Но ты мне никогда не рассказывала. Ты затронула тему как-то в письме, затем зачеркнула, в этой своей досадной манере.

— Я поверить не могу, что ты запомнил, — Оливия рискнула взглянуть на него, и сделала ошибку. Свет луны и звёзд пронизали волосы Перегрина серебром и превратили профиль в полированный мрамор.

— Разумеется, я помню, — сказал Лайл. — В то время это особенно раздражало. Мне было сколько — четырнадцать или пятнадцать? Я умирал от желания увидеть их и злился на тебя за то, что ты меня дразнила. «Ха-ха, Лайл. У меня есть непристойные картинки», — пропел он. — «А у тебя нет».

— Ты не нуждался в непристойных картинках. У тебя были танцовщицы.

Он развернулся всем телом в её сторону и положил локоть на парапет. Некоторое время он рассматривал её лицо.

Оливия ему не мешала. Она прекрасно играла в карты. Никто не умел прочесть её лица.

— Тебя странным образом беспокоят эти танцовщицы, — проговорил Перегрин.

— Разумеется, — ответила Оливия. — Посмотри на меня.

Она указала на ворох юбок и раздутые рукава.

— Я смотрю, — сказал Перегрин.

— На меня, в этом всём. В корсете, завёрнутую во все эти юбки и оборки со всех сторон.

— Кажется, это сейчас в моде.

— А они танцуют на улицах, — проговорила она.

Лайл наклонил голову в сторону, с озадаченным выражением лица.

— Я бы отдала что угодно за возможность танцевать на улицах, — продолжала Оливия. — Но я этого никогда не сделаю. Я встречу любовь, если мне повезёт, и выйду за этого беднягу, поскольку я не должна позорить семью. Я превращусь в чью-то жену и в мать его детей, и никогда не стану никем иным. Разве что, разумеется, он умрёт, оставив меня богатой вдовой, и я смогу жить как прабабушка… Но нет, этого я тоже не смогу, потому что женщины этим больше не занимаются, а если занимаются, то очень тайно, а я безнадёжна в плане предосторожностей.

Лайл ей не ответил.

Он не понимает. Что может понимать мужчина? Даже он видит в ней в первую очередь женщину, а уже во вторую — или сорок вторую — саму Оливию. Или он, возможно, не разграничивает их.

— Чего ты хочешь? — мягко спросил Перегрин. — Чего ты хочешь на самом деле? Ты знаешь?

Я тебя хочу, простофиля. Но это на неё похоже — желать взобраться на утёс, когда вокруг множество отличных безопасных лужаек для игр.

Даже Оливия не была столь безрассудной, чтобы осложнить и без того трудную ситуацию, сказав ему, что она…что? Влюбилась без памяти?

Она поглядела на мир, простирающийся внизу.

Это была самая высокая точка на мили вокруг. Она могла различить силуэты домов, слабые отблески света в окнах деревни, расположенной в долине. Неподалёку стоял ещё один замок. Лунное сияние и свет звёзд озаряли пейзаж. Прохладный ветер овевал её кожу и шевелил локоны, обрамлявшие её лицо по последней моде. Как великолепно ощущать на лице свежий бриз.

— Для начала я хочу что-то вроде этого, — сказала Оливия. Она обвела жестом серебристый ландшафт. — Магия. Романтика. То, что я почувствовала, когда впервые увидела этот замок, когда вошла в главный зал. А что ты думал, я хочу? Ты меня знаешь. Кто, кроме мамы, знает меня лучше тебя? Ты знаешь, я хочу потерять голову.

Лайл оглядел залитый луною пейзаж, затем посмотрел на луну и сияющее облако звёзд.

— Глупышка, — произнёс он.

Она отвернулась от парапета, засмеялась и подняла руки. Он никогда не переменится. Романтика не имеет ничего общего с фактами. Она могла с таким же успехом говорить с луной и звёздами. Они бы смогли понять её лучше него. Для Перегрина она говорит словно на иностранном языке — с луны, вероятно.

Он оттолкнулся от стены и протянул ей руку:

— Пойдём, здесь холодно.

Практичен, как обычно. Но таков Лайл есть, и он — её друг. Он не может перестать действовать на неё так, как действует. Она знала, что он искренне не подразумевает этого.

В любом случае, она просто эгоистичная негодяйка, что удерживает его здесь. Он не привык к климату. Он подумал, что она мёрзнет, поскольку сам промёрз до костей. Он просто хочет увести её вниз, подальше от ветра. Защищая её.

Оливия приняла его руку.

Лайл потянул, и она потеряла равновесие. Он подхватил её в свои объятия. В следующий миг она оказалась полулежащей, одна мускулистая рука Перегрина обхватила её талию, а другая обвила её плечи. Она инстинктивно подняла руки, чтобы обнять его за шею. Оливия взглянула ему в лицо. Он слегка улыбался, глядя ей в глаза. Его глаза в лунном свете отливали серебром.

— Потерять голову [20], — проговорил Лайл тем же тихим голосом. — Ты имеешь в виду, вот так? Чтобы земля ушла из-под ног?

Глава 12

Лунный свет и свет звёздный, серебристые глаза Лайла и звук его голоса. Он заключил её в свои объятия и прогнал прочь все мысли.

— Да, — сказала Оливия.

Именно так.

— Что дальше?

— Сам подумай, — ответила она.

— Полагаю, страстные поцелуи.

— Да, — согласилась Оливия.

— Это опасно.

— О, да.

— Беспечная девчонка, — сказал граф. — Какая неосмотрительность…

Он склонил голову и поцеловал её.

Возможно, это выглядело наигранно. Но этот поцелуй игрой не был и не мог быть. В голосе Перегрина не чувствовался смех, и ничего весёлого не было в прикосновениях его губ. А значит, он не изображает, поскольку Лайл этого не делает. Он не умеет притворяться. Оливии ложь давалась легко. Он не лгал никогда.

Его губы не обманывали. Они твёрдо удерживали её рот, оказывая давление, пока Оливия не сдалась, а она сдалась, почти сразу. Его горячий и настойчивый поцелуй начался с той точки, где они закончили. Эти чувства оставались. Все разговоры и вся логика в мире не смогли их изгнать. Они кипели, час за часом, ожидая момента вырваться на свободу.

Неоконченное дело. Им было бы лучше оставить его незавершённым, но оно — чтобы ни притягивало их друг к другу — отказывалось тихо умолкнуть.

Правда заключается в том, что Оливия не желала избавиться от этого чувства. Она не хотела, чтобы оно исчезло.

Девушка могла чувствовать вкус вина, которое пил Лайл, что только усилило его собственный вкус, которого она жаждала. Она ждала целую вечность, ждала его.

Да, Оливия потеряла голову. Словно она упивалась светом луны и звёзд и магией ночи. Словно полёт на луну и к звёздам.

Не отпускай меня. Никогда не отпускай меня.

Её руки крепче обвились вокруг его шеи, а Перегрин прижимал её к себе всё сильнее. Он качнулся назад, к парапету. В этот раз его руки двигались быстрее и увереннее, чем прежде. Он стянул с неё шаль и разорвал поцелуй, чтобы губами проложить дорожку вниз, по подбородку. Всюду, где прикасались его губы, они вызывали жар вдоль горла, пока не достигли обнажённой кожи груди.

Оливия ощутила, как по ее телу прокатилась дрожь возбуждения, и не смогла сдержать вскрик, в котором смешались всхлип и стон. Это единственная вещь, которой она не могла управлять. Головокружительный водоворот захватил девушку, когда губы Лайла скользнули по её груди.

Затем там оказались его руки, обхватывая её груди. Оливия застонала, но Лайл губами снова закрыл ей рот. Неистовый поцелуй заставил девушку замолчать, и она сдалась, полностью и с удовольствием, погружаясь в море ощущений и утопая в нём.

Оливия охотно обнимала его могучие руки, плечи и спину. Перегрин был тёплым и сильным, и она не могла насытиться прикосновениями к нему. Он был недостаточно близко к ней.

Лайл передвинул руки ниже, и в ночной тишине шорох её юбок прозвучал словно гром. Но это стучало её сердце, которое билось от счастья и страха. Возбуждение стало столь насыщенным, что причиняло боль.

На этот раз он поднял её юбки быстрее, чем в прошлый раз, более нетерпеливо. Его тёплая рука двинулась по бедру и поспешно нашла отверстие в её панталонах.

Столь интимное прикосновение шокировало, но она целую вечность ждала этого шока. Тепло его руки, ласкавшей её в этом месте, было очень интимным и собственническим. Оно было таким порочным и восхитительным, и в то же время сводящим с ума. Оливия двинулась навстречу его руке, потому что должна была так сделать. Что-то внутри, находящееся в тесноте её живота, нуждалось в этом.

Не останавливайся. Не останавливайся. Не останавливайся.

Оливия была не в силах говорить, но она могла показать действиями. Её язык сплетался с языком Лайла, в то время как её тело двигалось вместе с его рукой. Затем он скользнул внутрь пальцем, и Оливия подумала, что разлетится на кусочки. Если бы он не целовал её, она бы завизжала.

Перегрин ласкал её в месте, чьи секреты ведомы ей одной, но он их узнал, один за другим и более того. Всё внутри у неё вибрировало. Чувства смешались, словно стая птиц, раскрыли свои крылья и взмыли в небеса, так как взлетали сегодня вороны с этой самой башни, и тело девушки била дрожь, как будто её душа поднимается всё выше и выше, к самим звёздам.

Она знала, что так оно и будет. Каждой клеткой своего тела знала.

Оливия продолжала гладить мускулы его рук, спину и ягодицы. Теперь она нашла застёжку брюк и сражалась с пуговицами. Лайл немного подвинулся, чтобы дать ей эту возможность, продолжая ласкать её ещё настойчивее, так что она почти опрокинулась на спину, сокрушённая удовольствием. Но руки Оливии двигались инстинктивно, и она протолкнула пуговку в петлю.

Услышав этот звук, девушка вначале подумала, что кричит сама. Затем она поняла, что крик ей не принадлежит, и это не карканье ворон.

Кто-то кричал.

Ужасный, душераздирающий крик.

Лайл поднял голову, мир вокруг него кружился. Мир черноты и серебра. Звёзды, миллионы звёзд.

И женщина в его объятиях, тёплая и нежная.

Оливия, чьё лицо сияло в лунном свете, и её жемчужно-белые груди, гордо торчащие из лифа платья.

Густая пелена в мозгу рассеялась, словно её сдуло холодным ветром.

Его рука в тёплой, влажной…

О, нет. Не снова.

Перегрин вытащил руку из-под платья, и юбки Оливии упали на место.

Он запахнул её лиф, пряча груди внутрь. Что ещё? Её шаль… Где? Здесь. Он схватил её и обернул вокруг девушки.

Лайл проделал всё очень быстро, инстинктивно. Нет времени на раздумья. Он привык этому. Но что…?

Крики. Опять. Где?

Он перегнулся через парапет. По двору бегали фигуры.

Думай.

Внизу мёртвых тел нет.

Хорошо. Это хорошо.

Перегрин двинулся по направлению к двери на лестницу.

— Лайл, твои брюки…

Он поглядел вниз.

— Будь я проклят. Чтоб мне в аду гореть… — Он застегнул брюки. — Идиот, идиот, идиот. Болван.

— Ничего страшного, — проговорила Оливия. — Не беда.

Она поправляла свою одежду. Из-за него. Он это наделал. Привёл её в беспорядок. Что с ним случилось?

— Вначале мне нужно заняться происходящим внизу, — сказал он. — Но…

— Иди, — сказала она. — Я пойду следом за тобой.

У Лайла ушло некоторое время на то, чтобы успокоить истерию и разобраться в том, что случилось. Одни бормотали про перерезанные глотки, другие жаловались на ночных грабителей, а некоторые кричали о призраках, остальные просто находились в замешательстве.

Постепенно Лайл с Оливией сумели загнать всех слуг обратно в замок. Это было бы гораздо труднее, если бы слуги могли найти убежище где-то в ином месте. Некоторые сбежали в конюшни, но граф испытывал сомнения в том, что они там задержатся. Конюшни были холодными и слишком открытыми. Если у них есть хоть капля ума, то они возвратятся, чтобы толпиться вместе с остальными.

Так и произошло. К тому времени, как они с Оливией устроили дам возле огня, с большими бокалами виски, вся прислуга собралась в большом зале.

Вместе безопаснее.

Перегрин заметил, что слуги не собрались, как прежде, под балконом для музыкантов, где раньше находился потайной ход. Вместо этого они жались к противоположному углу комнаты, где располагался огромный камин.

Как можно было ожидать, большинство не знало, что случилось. Когда раздались крики, они просто перепугались и кинулись бежать.

Потребовалось много терпения и помощь Оливии в расспросах, но, в конце концов, Лайл выяснил, что первой закричала леди Купер. Остальные подхватили крик, не зная, из-за чего всё началось.

В настоящий момент леди Купер спорила с леди Вискоут об увиденном.

— Это был призрак, — говорила леди Купер. — Я видела так же ясно, как день. Вон там.

Она махнула рукой со стаканом в сторону противоположного угла зала:

— В галерее менестрелей.

Все повернулись к балкону и поглядели наверх. Смотреть там было не на что. Балкон был тёмным.

— Как он выглядел? — спросил Лайл.

— Как призрак, весь белый и туманный, — произнесла леди Купер. — Прозрачный. Как туман. Он скользил вдоль балкона.

Несколько лакеев задрожали.

— Что за бессмыслица, — заявила леди Вискоут. — Я знаю, что произошло. Ты заснула, как это обычно делаешь, и видела это во сне.

— Я знаю, когда сплю и когда бодрствую! Я не спала!

— Как долго он там находился? — поинтересовался Лайл.

— Никого там не было, — пробурчала леди Вискоут.

Леди Купер пристально взглянула на подругу.

— Он там был, — произнесла она. — Некоторые слуги тоже видели его. Я не знаю точно, как долго он там оставался. Он мог парить там некоторое время, наблюдая за нами.

Ещё одна волна трепета.

— Когда я посмотрела наверх, — продолжила леди Купер, — он уже был там. Я закричала. Что ещё мне оставалось делать? Я слыхала о таких вещах, но никогда не видела привидений во плоти собственными глазами.

— Агата, в самом деле, он вряд ли мог быть во плоти. Что за чепуху ты говоришь.

— Ты тоже кричала, Миллисент.

— Потому что ты до смерти меня напугала. Я подумала, что жаждущие крови шотландцы пришли нас убить. Тут ты побежала из зала в двери, прямо в ночь, и половина слуг бросилась за тобой, в панике. Я не знала, что думать. Может, загорелась твоя нижняя юбка?

Лайл глянул на Оливию. Точнее, он посмотрел в сторону, где она стояла до этого. Там её не оказалось.

Он лихорадочно огляделся по залу. Несмотря на изобилие свечей, углы оставались в темноте. Граф сообразил, как легко было бы злоумышленнику пробраться незамеченным, затерявшись среди остальных, во время суматохи. Как легко похитить кого-то…

Но нет, о чём он думает? Любой, кто похитит Оливию, окажется в крайне трудном положении.

Лайл едва успел это обдумать, когда из темноты показался свет, исходящий из северного конца большого зала. Он обратил взгляд вверх.

Оливия стояла на балконе с небольшим пучком свечей в руке. Все смотрели на неё.

Оливия Карсингтон-Уингейт умела организовать драматический выход.

— Кто бы тут был или не был, — объявила она, — сейчас здесь ничего нет.

Девушка прошла на середину балкона в промежуток между стрельчатыми окнами. Она опустила канделябр на стол, кем-то поставленный там. Омываемые светом свечей, её волосы светились красным золотом, она стояла в позе королевы: голова поднята вверх, плечи отведены назад, совершенно бесстрашная. Человек с воображением мог бы представить древнюю владычицу в этой позе, которая отправляет своих вассалов защитить замок любой ценой.

— Здесь ничего нет, — снова повторила она. — Ни остатков призрачного тумана. Ни грязных отпечатков ног. Совсем ничего.

Голос леди Купер разрушил магию момента:

— Но я видела его, дорогая, ясно, как Божий день.

— Не сомневаюсь, что вы видели нечто, — отвечала Оливия. — Птица могла влететь через разбитое окно. Возможно, это проделка какого-то шутника.

Она замолчала на мгновение, чтобы они могли это обдумать. И затем позвала Бэйли:

— Принеси мне швабру и отрез муслина.

Пока горничная выполняла поручение, Лайл почувствовал, что атмосфера меняется, бездумный страх исчезает. От каменной тишины аудитория перешла к тихому перешёптыванию.

Через несколько минут Бэйли показалась в галерее со шваброй и тканью. Оливия передала ей подсвечник и отпустила горничную. Балкон снова погрузился во мрак.

Вскоре Лайл услышал тихий шорох. И что-то белое взметнулось над перилами галереи.

Он услышал, как вздохнули собравшиеся.

— Требуется только встать в дверях с отрезом тонкой ткани на конце длинной палки, — в темноте раздался голос Оливии.

— Святые небеса! — Вскричала леди Купер.

Слуги перешёптывались. Послышался негромкий смех.

Через некоторое время леди Вискоут произнесла с очевидным удовольствием:

— Что ж, это только доказывает, как легко кое-кого одурачить.

— Но кто бы мог такое сделать? — заговорила леди Купер.

— Тот, кто любит проказничать, — ответила леди Вискоут. — Таких всегда хватает.

Оливия появилась среди них так же внезапно, как исчезла. Она вышла вперёд, чтобы встать в свете камина.

Хотя Лайл знал, что это был эффект для большего драматизма, у него захватило дух. Она казалась почти неземной, стоя возле этого гигантского очага, освещённая языками огня, которые бросали блики на её рыжие кудри, сливочную кожу и тяжёлый шёлк платья. Как он видел, Оливия оставалась в образе Госпожи Замка, с прямой спиной и руками, спокойно сложенными на талии.

— Это была глупая шутка, — обратилась она к собравшимся. — Скорее всего, несколько местных мальчишек хотели посмеяться за счёт лондонцев. Они, должно быть, сочли это отличной забавой, когда наблюдали, как все бегают, крича от ужаса.

— Кто их обвинит? — засмеялась леди Вискоут. — Это было смешно, признай, Агата. Напоминает мне шутку, которую лорд Торогуд сыграл со своей женой. Ты помнишь?

— Как я могу забыть! Говорили, у её любовника член не вставал целую неделю, так он перепугался.

Пока они обменивались своими непристойными воспоминаниями, Оливия отослала слуг по делам. Она отозвала Николса и Бэйли в сторону и велела им проверить все комнаты и коридоры. Это должно успокоить всех, кто боялся, что незваные гости до сих пор находятся в замке.

Как распорядилась Оливия, когда придёт пора отправляться спать, она желает тишины и порядка.

— Напоите их сонным зельем, если понадобится, — таков был её последний приказ.

Они отправились выполнять своё задание.

Вскоре после этого леди нетвёрдой походкой разошлись по спальням.

Оливия и Лайл остались в огромном зале наедине.

Она стояла, глядя на пламя. Свет камина озарял её волосы и розовел у неё на щеках. От этого зрелища у Перегрина заболело сердце.

Что я буду делать? — думал он. — Что я с ней буду делать?

— Отличная задумка, — произнес Перегрин. — Ты привела всех в чувство за считанные минуты.

— Придумывать было нечего, — ответила девушка. — Я сама частенько изображала привидений. Даже спиритические сеансы проводила. Это легко.

— Меня представление не должно было удивить, — проговорил он, — и всё же удивило.

— Разумеется, ты думал, что я верю в призраков, — понимающе кивнула Оливия.

— Ты романтична.

— Да, но не легковерна.

Нет, Оливия не легковерна. И не наивна. И не простодушна. Она такой никогда не была. Не была она ни сдержанной, ни привередливой. Она не похожа на других известных Лайлу женщин.

Эта мысль завладела его рассудком и проникла в кровь одновременно: её страсть, мягкость кожи, её вкус и аромат, изгибы тела. Жар разлился у него внутри, вызывая головокружение.

Оливия — сила природы, которую невозможно остановить и которой невозможно сопротивляться.

Какого дьявола ему теперь делать?

Перегрин не мог положиться на Оливию и не доверял себе. Взгляните, что он натворил всего через несколько часов после того, как они договорились, что это не должно повториться.

Я не хочу разрушать твою жизнь, и знаю, что ты не захочешь разрушить мою.

— Коль речь зашла о романтике, — начал Лайл.

— Если ты станешь извиняться за то, что произошло на крыше, я тебя задушу, — перебила она.

— Если бы нас не прервали…

— Да, я знаю, — Оливия нахмурилась. — Мне нужно это обдумать. Уверена, что есть решение. Но сейчас я его найти не могу. День был долгий.

Длиной в целую жизнь, подумал про себя Перегрин.

Его жизнь. Она подвергалась изменениям, бесповоротно и безостановочно. Она начала меняться в тот момент, когда их губы встретились. Но нет, ещё до этого. С момента, когда он встретил её в бальном зале.

— Полный событий, несомненно, — согласился Лайл. — Но дело в том…

Она пристально посмотрела на него.

— Вот, что я думаю. Нам крайне необходим дворецкий. Совершенно очевидно, что Эдвардс, где бы он ни был, не возвратится. Ты также нуждаемся в слугах-шотландцах. Лондонцы здесь чужие. Им здесь не нравится, они не понимают языка, им здесь не место. Кто-то, очевидно, пытается усложнить нашу работу здесь. Мы должны разобраться с этим. Также, нам необходимы надёжные люди, на которых можно положиться, люди с местными корнями.

Несмотря на трудный день, Перегрин чувствовал себя слишком неловко и так злился на самого себя, что не испытывал усталости. Ему полагалось быть стойким. И всё же, он застал девушку на крыше, увидал звёзды в её глазах и сделал именно то, что поклялся не делать.

Вместе с тем, граф не мог игнорировать слов Оливии. Факты. Она подытожила ситуацию так логично, как следовало сделать ему самому, не будь он в такой путанице чувств.

— Ты права, — сдался он.

Оливия широко раскрыла глаза.

— Права?

— У нас есть проблема, но не единственная, — пояснил Лайл. — Мы приехали, чтобы восстановить замок. Мы приехали решить проблемы замка. Вот на чём нам следует сосредоточиться. Если мы займёмся этим…

— У нас не будет времени на шалости.

— Дьявол находит занятие ленивым рукам, — проговорил он.

— Никогда не замечала, чтобы мне требовалась помощь этого господина, — коротко рассмеялась Оливия и отошла. — Что же, тогда у нас есть своего рода план. И завтра мы примемся за него.

Она пожелала Перегрину доброй ночи и удалилась в южное крыло.

Оливия сохраняла весёлое выражение лица, пока не оказалась на безопасном расстоянии за дверями, поднимаясь вверх по лестнице.

Там она остановилась и схватилась за голову.

Что же им делать?

Желание оказалось опасным явлением, совсем не таким, как она воображала. Это было невыносимо. Стоять там, глядя на него, сгорать от желания притронуться к нему и ощутить его прикосновение.

Случившееся на крыше было поразительно.

Оливия знала, что так будет. В конце концов, она прочитала увлекательную коллекцию эротической литературы, принадлежавшую прабабушке, и знала, как доставить себе удовольствие.

Но это было лишь бледной имитацией.

Думай о чём-то ином, приказала себе девушка. И так она стала думать о дворецких, о том, как их теряют и как находят. Она думала о призраках, которые вовсе не призраки. Она составила список хозяйственных проблем, пока поднималась по витой лестнице в свою комнату.

Оливия легла в постель, не надеясь быстро уснуть, но события дня утомили её. Она положила голову на подушку, и в следующее мгновение серый утренний свет озарил комнату, Бэйли стояла возле кровати, с подносом в руках. Оттуда доносился аромат шоколада.

Замок Горвуд, Главный зал

Утро вторника, 18 октября

Гарпии ещё не вставали и, возможно, не поднимутся до полудня. Как полагал Лайл, это было их обычное время, когда на них не действовали силы природы.

Несмотря на внутреннее беспокойство, он получил удовольствие от тихого завтрака.

Он не понимал, насколько шумными были предыдущие трапезы до сих пор.

Граф слышал лёгкие шаги слуг, которые спешили по делам… ветер, свистевший в щелях и разбитых окнах… пламя, потрескивающие за решёткой.

Эта обстановка далека от идеальной, и он находится в сотнях миль от того места, где хотел бы быть, и работа, которая ждёт его впереди, не переполняет его восторгом. Но вокруг него был покой. И порядок. И момент тишины, который по иронии был сотворён Оливией.

Она вошла, когда Лайл допивал чашку кофе, приготовленного для него Николсом.

Он встал.

Оливия встала рядом и вгляделась в крохотную чашку на столе:

— Это турецкий кофе?

Он кивнул. Шелест её одежды заполонил его слух. Он мог вдыхать аромат лёгких цветочных духов. Или он скорее пряный, чем цветочный? Очень слабый. Не из флакона. Скорее всего, он исходит от сухих трав и цветов, в которых хранится её одежда.

— Я привык к кофе, — произнёс Лайл. — Однако я не фанатично предан ему. Могу пить то, что есть. Но Николс душой предан заботам о своём «джентльмене». Он помыслить не смеет, чтобы обойтись тем, что оказалось под рукой. Куда бы мы ни ездили, он везёт с собой турецкий кофе. Где бы мы ни были, он готовит его каждое утро. Хочешь попробовать?

— Да, с удовольствием.

Она отодвинулась и села.

— Прабабушка часто его пьёт, но её горничная крайне ревнива и не желает показывать Бэйли, как его варить.

— Я скажу Николсу, чтобы он её научил, — проговорил Перегрин, снова садясь на своё место. — Николс презирает мелочную ревность.

И он не против обучать хорошенькую горничную тому, что она пожелает узнать, включая некоторые вещи, о которых она даже не догадывается, что хочет знать.

Хотя Лайл не звонил, Николс появился, как обычно происходило, когда он был нужен.

— Сэр?

— Кофе по-турецки для мисс Карсингтон, — сказал Лайл.

— Разумеется, сэр.

— И когда мисс Бэйли найдёт свободное время, ты научишь её варить кофе.

— Разумеется, сэр.

Хотя тон голоса Николса не изменился, Лайл заметил искру в его взгляде.

Оливия, должно быть, тоже её увидела. Когда камердинер исчез в коридоре, ведущем на кухню, она заявила:

— Пусть даже не думает соблазнить мою камеристку.

— У меня хватает хлопот со своей собственной моралью, — тихо ответил ей Лайл. — Ты не можешь ожидать, что я стану нести ответственность за мораль чужую. И я определённо не могу указывать ему, что думать. Он мужчина.

— Я просто предупредила, — сказала Оливия. — Я не буду отвечать за то, что сделает Бэйли. Она дурного мнения о представителях вашего пола.

— Николс может за себя постоять, — усмехнулся Лайл. — Как я упоминал вчера, он сильнее, чем выглядит. Однажды песчаная буря сбила его с ног и пронесла некоторое расстояние, прежде чем забросила его к бедуинам. Он помог им расчистить песок и сварил для них кофе. Они одолжили ему верблюда. Воротившись, он извинялся за то, что «внезапно отлучился».

Оливия взглянула на него, смех смешивался со скептицизмом в её синих глазах:

— Ты всё это выдумал.

— Не смеши, — возразил он. — У меня отсутствует воображение.

Пылкие фантазии и ещё более неукротимые мечты не имеют ничего общего с воображением, говорил себе граф. Для мужчины вещи такого рода реальны.

— Я бы хотела знать, кто это придумал, — произнесла Оливия.

Лайл проследил её взгляд на галерею менестрелей.

— Ты имеешь в виду, визиты призраков.

— Хочу снова осмотреть всё при свете дня, — сказала она. — Может, там ничего не было, и леди Купер только вообразила это, или ей приснилось. Но маловероятно. Кто-то изображал привидение на протяжении последних лет. Почему им прекратить это теперь, когда есть новые зрители?

— В первую очередь, зачем они это начинали?

— Потому что им нужно это место или здесь есть то, что им нужно, — проговорила Оливия.

— Наверняка замок не нужен никому, — сказал Лайл. — Мэйнс долго не мог найти арендаторов, и я не заметил следов того, что кто-то проживал здесь без оплаты.

— Мэйнс, — повторила девушка. — Я собиралась говорить с тобой о нём.

Николс снова появился, неся кофе. Он наполнил чашку Оливии, долил Лайлу и удалился.

Оливия повернулась и посмотрела, как он уходит.

— Это настоящий дар, — сказала она. — Ты когда-нибудь замечал, что немногие люди умеют сделаться незаметными? Обычно они требуют внимания всеми мыслимыми способами.

Её взгляд вернулся к нему:

— Однако ты не из таких. Полагаю, это благодаря Египту и твоим занятиям.

— Передвигаться бесшумно — очень важное умение, — подтвердил Перегрин.

— Я бы хотела научиться, — сказала Оливия. — Но в этой одежде никто не сможет передвигаться тихо.

Сегодня на ней было дневное коричневое платье, закрытое до самого горла. Во всем остальном оно было подобно платью, которое она надевала вчера: необъятные рукава, гора юбок в форме колокола, которая поддерживается слоями нижних юбок…

Лайл усилием воли вернулся к разговору.

— Эта одежда занимает много места, — продолжала она, — и громко шуршит.

— Ты говорила о Мэйнсе, — напомнил Перегрин.

— Да, — Оливия вдохнула аромат кофе и издала одобрительный вздох, отпивая глоток. — О, он превосходный. Лучше, чем у прабабушки.

— Мэйнс, — снова повторил граф.

— Ты просто чудо прямолинейности и преданности делу, — проговорила она.

— Один из нас должен быть таким. Ты отвлекаешься в десяти направлениях одновременно.

— Да, я думала о еде.

— Я наполню твою тарелку, — он вскочил на ноги и направился к буфету, желая двигаться и найти себе занятие. — Ты говори.

— Да, хорошо. Он оказался для меня загадкой, признаю. Я, как и ты, ожидала, что он окажется полностью не сведущим в своём деле. Или запойным пьяницей. Или и тем, и другим. В конце концов, работа нужна всем. Деревня не особенно благоденствует. Одно дело — испытывать трудности в поисках арендаторов. Не все сочтут замок пятнадцатого столетия заманчивым, пусть даже нетронутый временем и роскошно обставленный. Но для поверенного быть не в состоянии нанять людей на работу, в усадьбе, которая на протяжении веков была единственным источником рабочих мест на мили вокруг — вот это действительно странно.

Лайл возвратился к столу и поставил тарелку перед нею. Оливия посмотрела на неё:

— Хаггиса нет, как я понимаю.

— Наш повар — француз.

— И лосося тоже нет, — сказала девушка. — Но я заметила, что он как-то сумел испечь идеальные булочки в этой отвратительной печи.

— Удивительно, правда? — заметил Перегрин. Он снова сел. — Что касается Мэйнса? Что ты говорила?

Оливия взяла столовые приборы:

— Ты только об одном и думаешь.

— Да, я сижу словно на иголках. Судя по тому, как ты начала, тебе есть, что сказать мне.

— Есть кое-что, — согласилась она. — Во-первых, твой поверенный немного выпивает, он слегка несведущ и чуточку ленив, но на самом деле проблема не в этом. Он довольно неплохо выполняет свою работу. Но до последних лет перед смертью твой кузен Фредерик всегда проверял его. После этого контроль перешёл к твоему отцу.

Тут она замолчала и принялась за еду.

Лайл не стал расспрашивать дальше. Ему это было не нужно.

— Отец всё здесь загубил, — проговорил он.

— Можно сказать и так.

— Отдавая противоречивые приказы, — заключил граф. — Меняя своё решение по дюжине раз в день.

— Кажется, что так.

— Я понимаю, что произошло, — сказал он. — Воображение тут не при чём. Местные жители чувствуют то же самое, что и я.

— Налагаемые правила были либо чрезмерно строгими, либо противоречили одно другому, — произнесла Оливия. — В итоге вы потеряли некоторых торговцев. Деревня не обезлюдела, но несколько семей уехало. В других случаях мужчинам приходится находить работу на большом расстоянии от дома.

Она продолжала говорить с набитым ртом. Лайл ей не мешал. Ему многое нужно было обдумать.

— Я узнала от приёмного отца и моих дядей, что поместьем следует управлять, — говорила Оливия. — Ты знаешь, как серьёзно лорд Ратборн относится к своим обязанностям. Из того, что я узнала, кузен Фредерик следовал тем же принципам.

— Но не мой отец, — вздохнул Перегрин. — Он не может руководствоваться принципом или правилом, даже если ему приклеить их на нос.

— Хорошие новости в том, что мы теперь понимаем, почему тебя не встретили с распростёртыми объятиями.

— Недоброжелательность, — произнёс он. — Они не знают, какую новую беду принесу им я.

— Нам нужно снова завоевать их доверие, — заявила Оливия. — Думаю, с этого следует начать. Потом мы сможем управиться с привидениями.

Прежде чем Лайл успел ответить, появился Николс:

— Ваше лордство, мисс Карсингтон, здесь один человек просит его принять.

Глава 13

По словам Николса, мужчина по имени Хэррик пришёл узнать о должности дворецкого.

Оливия поглядела на Лайла.

— Что произошло? — спросил он. — Вчера мы никого не смогли нанять из местных.

— Вчера маленькая рыжеволосая девчонка ещё не сразилась со свирепым французом, размахивающим тесаком, — сказала она.

— Об этом не могли узнать столь быстро, — удивился граф.

— Это случилось вчера, — возразила она. — Когда я делаю что-либо в Лондоне, слухи расходятся по городу к завтраку на следующий день. По моему опыту, сплетни ещё быстрее разносятся в деревне.

— Но как? Кто им сказал? У нас в замке нет никого из деревни.

— Конюшни, — сказала Оливия. — Слухи попадают из дома в конюшни, а там всегда есть кто-то из местных, слоняющийся под тем или иным предлогом. В каждой деревне есть, по меньшей мере, одна особа, которая делом своей жизни считает знать всё обо всех.

Лайл посмотрел на Николса.

— Будь он сомнительной личностью, я знаю, ты бы отослал его восвояси, — проговорил он.

— У него имеется письмо от Мэйнса, Ваше лордство, а также рекомендации от предыдущего нанимателя лорда Глакстона.

Это, вероятно, замок, который она видела вчера с крыши, подумала про себя Оливия. Она изгнала из памяти саму крышу и то, что там произошло. Если она станет решительно игнорировать эти мысли, они, возможно, уйдут сами.

— Мы встретимся с ним, как только мисс Карсингтон закончит завтракать, — распорядился Лайл.

— Я уже закончила, — ответила Оливия.

Лайл взглянул на её тарелку.

— Нет, ты не доела.

— Поесть я могу в любое время, — сказала девушка. — А дворецкие на деревьях не растут.

— Тогда я возьму эту булочку, — заключил Перегрин. — Дай нам минутку, Николс, и веди его сюда.

Они встали из-за стола, чтобы подождать своего возможного работника возле большого камина, самого тёплого места в комнате, и на порядочном расстоянии от кухонного коридора, с его вечно подслушивающей прислугой.

Николс, очевидно, обладал неким мистическим чувством времени, либо он прожил рядом с Лайлом достаточно долго, но камердинер привёл Хэррика мгновение спустя после того, как Оливия закончила отряхивать крошки с жилета Лайла. Оливия была убеждена, что он умер бы от позора, если бы его господин оказался в менее чем достойном виде перед будущим слугой.

Хэррик определённо обладал внешностью дворецкого. Он выглядел впечатляюще физически: такого же роста как Аллиер, но гораздо лучше сложен. Его тёмные волосы были опрятно расчёсаны, а чёрные глаза глядели проницательно. Мужчина излучал спокойную уверенность человека, который знает что к чему, напоминая Оливии Дадли, идеального дворецкого прабабушки.

Ещё больше он походил на Николса, хотя Хэррик был гораздо крупнее. Он держался в той же ненавязчивой манере.

Будучи шотландцем, он говорил по-английски лишь с лёгкой картавостью.

— Вы работали в замке Глакстон, — заговорил Лайл, прочитав рекомендательные письма. — Отчего вы оставили такое выгодное место, и пришли в эту разваливающуюся кучу камней?

— Амбиции, ваше лордство, — ответил Херик. — Там дворецким служит мистер Мелвин. Я был младшим дворецким. Мы друг друга не выносим. Учитывая, что изменений в этом плане не предвидится и его отставка в ближайшее время маловероятна, я вознамерился поискать удачи в другом месте. Я уведомил о своём уходе две недели тому назад. И практически нашёл место в Эдинбурге, когда узнал о должности здесь. Во вчерашней беседе с мистером Мэйнсом я только утвердился во мнении, что подхожу для этой работы.

Лайл не потрудился скрыть своё изумление. Он обвёл рукой скудную обстановку.

— В этой развалюхе?

— Да, ваше лордство, я рассматриваю эту ситуацию как вызов.

— Как и все мы, — проговорил Лайл. — К несчастью.

Оливия решила, что пришло время вмешаться.

— По моему опыту, — сказала она, — слуги обычно предпочитают более лёгкую работу. Большинству из них вызовы не по вкусу.

— Разумеется, так происходит по большей части, мисс Карсингтон, — согласился Хэррик. — Мне это представляется скучным и безрадостным способом прожить жизнь.

— У нас здесь не скучно, — заверил его Лайл. — Скорее наоборот. Возможно, вы не слышали, что наш последний дворецкий исчез при загадочных обстоятельствах.

— В этой местности, ваше лордство, всё становится известным, — сказал Хэррик Жители Эдинбурга, а в особенности прислуга, знают всё обо всех в радиусе двадцати миль. Включая Горвуд.

— Внезапная пропажа предыдущего дворецкого вас совсем не беспокоит? — спросила Оливия.

— Если ваше лордство и мисс Карсингтон разрешат мне говорить без обиняков…

— Разумеется, прошу вас, — проговорил Лайл.

— Прежний дворецкий был лондонцем, — сказал Хэррик с осторожностью — или это была жалость? — В отличие от меня. Моя семья живёт здесь на протяжении многих поколений. Нас не так легко оторвать от здешних мест. Или вообще невозможно.

Оливия взглянула на Лайла.

— Без сомнения ваше лордство и мисс Карсингтон пожелают обсудить дела наедине, — заключил Херрик. — Я выйду из комнаты.

И он выскользнул за двери.

Оливия и Лайл смотрели, как он уходит.

— Это старший брат Николса? — тихо проговорила она.

— Должно быть, они одной породы, — сказал граф. — Надеюсь, Хэррик не такой же повеса, как Николс. Но всего сразу получить невозможно. Он шотландец, как ты и хотела, с местными связями. Рекомендации безупречны. Он производит хорошее впечатление. Он осмотрительный. Спокойный. Говорит на внятном английском языке. Что же, берём мы его или нет?

— Это твой замок, — сказала Оливия.

— Но это дело не по моей части, — ответил Перегрин. — Мне он пришёлся по душе, но заниматься хозяйством будешь ты. Я займусь более важными вещами. Мне нужно оценить состояние двора и оборонного вала. Я также должен провести более тщательный осмотр подвальных этажей. Хочу понять, как сюда попадают непрошеные гости. Позволь мне заняться этим и оставить дворецкого на тебя.

— Он кажется искренним человеком, — заметила Оливия.

— Я доверяю твоим инстинктам Делюси по этой части, — отозвался граф.

— Он не выглядит обескураженным чудовищной задачей, которая стоит перед ним, — продолжила девушка. — Нанять целый штат прислуги, желательно из близлежащих мест, держать всё под контролем, наладить систему доставки продовольствия, и всё прочее.

— Далеко не обескураженным, — подхватил Лайл. — Хэррик мне напоминает гончую, которая рвётся с поводка, чтобы броситься в погоню.

— Он высокого роста и привлекательный, — добавила она.

— Значит, решено.

Появился Николс.

— Он понравился мисс Карсингтон, — объявил Лайл. — Пригласи нашего нового дворецкого.

Некоторое время спустя

— Николс представит вас остальным и позже покажет вам замок, — рассказывала Оливия Хэррику. — Леди Купер и леди Уайткоут не поднимутся до полудня, если не еще позднее.

Они станут разглядывать его и отпускать непристойные замечания, но дворецкому простопридётся привыкнуть к этому.

— Лорд Лайл сделал серию чертежей, с которыми я бы хотела, чтобы вы ознакомились. Они будут полезными. Этот замок оказался куда более сложным строением, чем мне показалось на первый взгляд. Но осмелюсь сказать, что вы привыкли, наверное, к лестницам, которые пропускают целый этаж, или внезапно обрываются. К этажам между этажами, с комнатками раскиданными тут и там.

— Антресоли, мисс? Да, в Глакстоне были такие же.

— Я их ещё не обследовала до конца, — сказала Оливия. — Но Николс предложил, чтобы полуэтаж прямо над кухней служил комнатой для счетов. Я перенесла туда все гроссбухи на время.

Хэррик обратил взор в сторону стены, прямо над дверью в кухонное царство.

Его манера поворота головы в сочетании с изогнутым носом напомнила Оливии ястреба.

— Ваши комнаты находятся приблизительно на том же уровне в северной башне, прямо под покоями лорда Лайла, — пояснила она.

Взгляд его тёмных глаз перешёл от северного конца зала к углу галереи менестрелей, за которой находилась дверь, ведущая в коридор к его комнатам.

— Должна вас предупредить, что вчера там был призрак, — сказала Оливия. — В галерее менестрелей.

Ястребиный взор обратился на неё. Глаза дворецкого были совершенно спокойными.

— Призрак, мисс?

— Кто-то притворялся привидением, — проговорила она. — Было очень неприятно. Его лордство отправился выяснить, каким образом эти люди попали внутрь.

— Я заметил следы вандализма, как только вошёл, мисс. К несчастью, замок долго пустовал. Это практически приглашение.

— Знаю, своего рода искушение, — согласилась Оливия. — Кажется, его лордство говорил что-то об отсутствующих ступенях в нижней части некоторых лестниц. Я видела также обломки зубчатых стен на земле.

— Эти грабежи длились на протяжении многих лет, — сказал Херик. — Думаю, злоумышленники отказались от мысли продать замок по кускам. Но двор…

Он покачал головой.

— Какой позор. Я бы не поверил, если б не увидел собственными глазами.

— Двор? — Оливия попыталась вспомнить, что видела вчера, когда Лайл водил её по внутреннему двору. Стены осыпались, камни валялись на расстоянии от основания. Поверхность была, естественно, неровной. Разве что-то показалось ей странным? Она не помнила. Девушка была слишком занята своими романтическими фантазиями, чтобы осмотреться внимательно.

— Они вели раскопки, — пояснил Хэррик. — Кто-то снова ищет эти сокровища.

Вскоре после этого

— Клад? — повторил Лайл. — Есть ещё идиоты, которые верят, что здесь спрятаны сокровища?

Объявление, которое примчалась из замка сделать Оливия, было куда более пространным и драматичным, оно включало в себя немало жестов и обычное колыхание всех остальных частей тела.

Настоящее испытание для него.

— Если бы я прочла все записи и книги твоего кузена Фредерика, то выяснила всё, — говорила Оливия. — Он собирал всё, что связано с Горвудом. Все легенды во всех возможных вариациях. Я просто обязана была наткнуться на историю о кладе, рано или поздно.

— Это никак не связано с пиратами, не так ли? — спросил Перегрин. — Потому что мы с тобой уже искали пиратские трофеи.

Она ему улыбнулась. Девушка была без шляпы, её волосы растрепались и развевались на ветру, тот же ветер шевелил её покачивающиеся юбки. Граф почувствовал, как его рассудок тает от этой улыбки. Что ему с ней делать?

— Не пираты, — отвечала Оливия. — Это случилось во время гражданской войны. Кромвель осадил замок. Семье и слугам пришлось бежать. Они уехали ночью, но не смогли увезти с собой все свои сокровища.

Она заметно трепетала от возбуждения. Было очень трудно удержаться от того, чтобы разделить её чувства.

Но Лайлу требовалось спокойствие. Ему нужен порядок. Он должен разрешить дюжину проблем, и граф был не уверен, что будет способен сосредоточиться на них, пока не найдёт решения для проблемы по имени Оливия. Он не может ничего решить, пока она стоит перед ним. Он вообще едва может думать.

— Значит, они его закопали, — проговорил он.

Она кивнула.

— Прости, что разрушаю твою прекрасную фантазию, но я слышал эту историю сотни раз, — продолжил Лайл. — Хочешь, расскажу, что было дальше? Сторонники Кромвеля правили дольше, чем ожидали роялисты. Семья потеряла всё, включая тайну, где было спрятано сокровище. Я клянусь, каждая роялистская семья в Британии закопала свои драгоценности и серебро, прежде чем бежать в глухую полночь от Кромвеля и его полчищ. И каждая из них забыла, где они их зарыли.

— Конечно, я знаю, что это легенда, но…

— Никто, а в особенности практичные шотландцы, не могут быть настолько легковерным, чтобы воображать, что после двух сотен лет остались какие-то клады, — сказал Лайл. — Никто в возрасте старше двенадцати лет. Пожалуйста, скажи мне, что ты в это не веришь.

— Я не верю в сокровища, — ответила Оливия. — Но верю в то, что кто-то его ищет.

Она оглянулась вокруг:

— Вот доказательство.

Оливия показала на многочисленные холмики и ямы, которыми пестрел двор.

— Земля сейчас влажная, так что увидеть трудно. Но Хэррик заметил следы недавних раскопок.

— Тайные клады находятся в твоей компетенции, — проговорил граф. — Можешь копать, сколько вздумается.

— Лайл, не в этом суть. Как ты можешь быть таким непробиваемым? Разве не понимаешь…

— Я всё понимаю, но не могу отклоняться от цели, — ответил Перегрин. — У нас слишком много работы. Мне нужны рабочие, и я их найду.

— Конечно, ты должен это сделать. Но я только хотела…

— Мы не можем так жить, — заявил он, — с разбитыми окнами, с дождём и ветром, попадающими внутрь, со злоумышленниками, которые проникают в замок. В былое время никто бы не смог бы пробраться на балкон для музыкантов. Им пришлось бы оружием прокладывать себе дорогу. Наши призраки пришли через сломанную дверь, которую я тебе показывал. Ту, что ведёт в подвал. Оттуда им пришлось всего лишь взобраться по разрушенной лестнице. Эту дверь необходимо починить и охранять.

— Я согласна, но…

— А я поеду в деревню и наберу работников.

Повернувшись к Лайлу спиной, Оливия ударилась об обломок крепостной стены, который свалился во двор где-то в прошлом веке. Если она увидит, как он уходит от неё прочь, то не сможет побороть искушение запустить в него чем-то.

Это было бы весьма приятно, но не изменило бы ни обстоятельств, ни самого Лайла.

У него много дел, и он хочет их завершить так быстро, как это возможно. Разбираться с привидениями и кладами означает «отклониться от цели». Как ей заставить этого мистера Упрямца понять, что это и есть корень проблем?

Кому-то пришлось немало потрудиться за последние несколько лет. У них должны быть веские причины верить в существование клада.

Оливия оглянулась. Поверхность внутреннего двора неровная, но этого стоило ожидать после долгих лет запустения. Фредерик Далмэй, очевидно, сосредоточил своё внимание на внутренней отделке.

Увидел ли Хэррик то, что они с Лайлом упустили? Как говорил Лайл, дождь шёл несколько дней без перерыва. Затем они со своими лошадьми и повозками вытоптали сорняки и землю. Дождь и их деятельность скрыли следы раскопок, если они вообще были.

Оливия скользнула взглядом по осыпающейся стене. Остатки сторожки возвышались в юго-западном углу. Там? Было ли нечто неестественное в земле вокруг? Она подошла. Почва лежала грудами возле впадин у стены. Это не свежие следы раскопок. Но старыми они тоже не выглядели.

Вот это заметил Хэррик?

Оливия некоторое время стояла и разглядывала землю, но влажная почва ничего ей не рассказала.

— Тогда надежды нет, — сказала себе девушка. — Мне придётся поступить благоразумно и спросить у него, что он имел в виду.

Горвуд

Несколько часов спустя

За ночь настроение в деревне переменилось, как обнаружил Лайл.

Он со своим камердинером заходил в магазины, делал заказы, и никто не притворялся, будто не понимает его.

Как и сказала Оливия, очевидно, до деревни дошла молва о маленькой рыжей девчонке, которая противостояла безумному французскому повару с его тесаком. Теперь они, вероятно, услышали, как Оливия показывала привидений, обратив ужас в хохот.

Что ж, она чудо, без всякого сомнения.

Лайл и Николс вошли в таверну «Кривой посох». Там было многолюдно, как подумалось Лайлу, для этого времени дня. Однако, будучи единственным общественным заведением в деревне, оно служило основным местом обмена сплетнями.

Он подошёл к бару и заказал пинту пива. Владелец бара не стал вести себя так, будто Лайл говорит по-гречески или по-китайски. Он поставил высокую кружку с крышкой на прилавок.

— И налейте от меня всем собравшимся, — проговорил Лайл.

Это привлекло всеобщее внимание. Он подождал, пока всех обслужат. И заговорил. Перегрин привык говорить перед толпой незнакомцев. Таким же образом он набирал людей для работы на раскопках. Так он удерживал их. Деньги не всегда важны для египтян, и они не особенно стремятся рисковать своей жизнью ради иностранцев. Иностранцы считали их трусами. Лайл считал египтян людьми практичными. И поэтому он взывал к их здравому смыслу и давал им повод доверить ему свои жизни.

Насчёт шотландцев у графа уверенности не было. Но ему было известно, что они храбры до безумия и могут быть преданными в той же степени — на ум тотчас пришла битва при Куллодене. Поскольку перевес в численности был на их стороне, почти двадцать к двум, он не стал обременять себя тактичностью, чей язык ему никогда не давался.

— Я ищу мужчин для ремонта замка Горвуд, — произнёс Лайл. — Я ищу таких мужчин, которые не боятся «упырей и привидений, чудовищ длинноногих и тех, кто рыщет среди ночи[21]». Я в последний раз приглашаю в замок Горвуд. Присутствующий здесь Николс составил список моих требований в отношении плотников, кровельщиков и прочих. Те, кто желает работать, могут вписать свои имена и приходить в Горвуд завтра, в восемь утра, чтобы начать. Если Николс возвратится с неполным списком, я примусь искать в Нагорье, где, как мне говорили, можно найти настоящих мужчин.

Граф осушил кружку и вышел.

Рой смотрел, как он удаляется, так же, как и все остальные. В комнате стояла мёртвая тишина, все глядели на двери, через которые вышел сын лэрда.

Затем они уставились на худого парня возле бара, с записной книжкой и карандашом.

Тут Тэм МакЭвой хохотнул, и за ним засмеялись остальные, складываясь пополам и хохоча так, словно в жизни ничего смешнее не слышали.

— Вы это слышали? — проговорил Тэм, когда отдышался.

— Сперва рыжая девчушка, а теперь он, — сказал кто-то другой.

— Ты такое когда-либо слышал? — спрашивал кто-то Роя.

— Никогда, — ответил он. И правда, он никогда не слышал, чтобы столько сильных здоровых шотландцев, молча снесли такое оскорбление от англичанина, и это ведь даже не сам лэрд, который, как всем известно, является идиотом, а всего лишь его сын. Рой поглядел на Джока, который выглядел ещё более сбитым с толку, чем обычно.

— Мы такого не стерпим, ведь так? — говорил Тэм. — Покажем его лордству, кто здесь настоящие мужчины.

Он шагнул к худому слуге, которого назвали Николсом.

— Ты, — произнёс он.

Этот Николс даже ухом не повёл, стоит себе, весь такой спокойный и вежливый, задрав нос в своей заносчивой английской манере.

— Да, мистер…?

— Моё имя Тэм МакЭвой, — сказал Тэм, выдвинув подбородок. — Запиши меня прямо сейчас. Тэм МакЭвой, стекольщик.

Ещё один протолкался к слуге лэрда:

— И меня. Крэйг Арчибальд, каменщик.

— И меня.

Тут все начали толкаться и пробираться вперед, требуя записать их на работу.

— Рой, — шепнул Джок. — Что будем делать?

— Мы не можем записаться, — сказал Рой. Все в Горвуде знают, что за свою жизнь братья ни дня не работали честно. Если они начнут теперь, люди могут что-то заподозрить. — Нам придётся действовать, как ни в чём не бывало.

— Но…

— Не бойся. У меня есть идея.

Оливия мало видела Лайла до вечера. Вернувшись из деревни, он до заката осматривал внутренний двор. Потом он провёл с Хэрриком час в комнате для счетов, после чего удалился в свои комнаты.

Хотя она его покоев не видела, но знала, что Лайл устроил кабинет в нише большого окна своей спальни, которая была двойником её собственной спальни. Он, должно быть, работал там, пока не начал одеваться к ужину.

Лучше не думать о его спальне.

Когда после ужина они перешли в уютное тепло большого камина, Лайл повторил вкратце свою вызывающую речь из «Кривого посоха».

— И никто ничем в тебя не запустил? — изумилась Оливия.

— Разумеется, нет, — ответил он. — По словам Николса, через две минуты после моего ухода люди смеялись и шутили, они боролись за то, чтобы записаться на работу. Он говорит, что люди записывали также своих родственников, не желая, чтобы чья-то семья выглядела менее храброй, чем дикие шотландцы из Нагорья или… чем маленькая рыжая девчонка. Все мы знаем, что именно ты изменила ход событий.

— Зато ты знаешь, как воспользоваться ситуацией, — произнесла она. Оливия жалела, что её там не было. Ей бы понравилось и самой таверне, и услышать деревенские разговоры. Что за удовольствие это могло бы быть!

— Отлично сработано, — сказала леди Купер. — Я едва могу дождаться, чтобы посмотреть, как крепкие шотландцы взбираются по лестницам, таща кирпичи и всё прочее.

— Хотя здесь у нас тоже есть приятные зрелища, — добавила леди Уайткоут. Она окинула восхищённым взором Хэррика, который вошёл, неся поднос с напитками.

Когда он снова вышел, леди Купер спросила:

— Во имя всего святого, Оливия, где ты его нашла?

— Он просто появился, — ответила девушка, — как джин из «Тысячи и одной ночи».

— Я не прочь потереть его лампу, — хихикнула леди Уайткоут.

— Миллисент, давай выпьем в честь Оливии, раздобывшей такой отличный образчик мужской прислуги.

— За Оливию, — согласилась леди Уайткоут.

Лайл поднял свой бокал. Взглядом он встретился с глазами Оливии, и она увидела серебристые звёзды и сияющую луну, и всё вернулось, в горячем жаре воспоминаний.

— За Оливию, — проговорил он.

— И за Лайла, — добавила леди Купер, — который приведёт нам мускулистых шотландцев.

— За Лайла, — сказала Оливия и поверх бокала послала ему многозначительный взгляд, в отместку.

— Благодарю вас, дамы, — ответил Перегрин. — Однако теперь я должен умолять вас о снисхождении. Я ожидаю завтра целую армию работников, и мне понадобятся все мои силы. Что означает необходимость ложиться спать по-деревенски рано.

Он принёс извинения, пожелал доброй ночи и ушёл к себе.

За последние несколько лет они обошли каждый дюйм замка. Они знали каждый коридор и лестничный пролёт, все входы и выходы. Съёжившись в разрушенной сторожке, они следили за окнами в южной башне.

Там находились женщины.

Все в Горвуде знали, кто где спит, где чья камеристка, где спят слуги, и кто из них тайком бегает в конюшни, и кто из конюших более популярен среди горничных. В конце концов, это замок Горвуд, и всё происходящее там является общим делом.

Так что Джок и Рой ждали, пока погаснет свет в окнах южной башни. Затем, держась в тени, они поспешили к сломанной двери в подвал, забрались по разрушенной лестнице и прошли к одной из лестниц, ведущих на первый этаж.

У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…

Оливия вскочила:

— Господь всемогущий!

Она услышала тихие шаги.

— Мисс, что это за шум?

— Не знаю наверняка, — Оливия слезла с кровати. В свете угасающего огня в камине она заметила кочергу и схватила её. — Но кто бы его не производил, он очень об этом пожалеет.

О-о-у-у-о-о-оу-у-у-о-о-у-у-о-о-оу-уууууууууууу-оооооооо.

Лайл проснулся и вскочил с кровати одним движением, выхватив нож из-под подушки.

— Сэр? Что это?

— Это кошмар. Самый жуткий звук на земле. Это звук смерти, пыток и агонии в пылающем аду, — сказал Лайл. — Будь они прокляты. Это волынки.

— Быстро, — говорил Рой. — Сюда идут.

Они с Джоком пробежали по длинной комнате на втором этаже, через двери на лестницу северной башни и поспешили вниз. Лестница была тёмной как дымоход, но они здесь ходили вверх и вниз сотни раз, и ночь для них не отличался от дня.

Спустившись на первый этаж и, через большой зал, выйдя к другой лестнице, они вернулись в южную башню. И помчались вниз по каменным ступеням. Там Рой остановился и сказал:

— Теперь ещё разок, для старых леди.

Оливия и Бэйли ворвались в гостиную второго этажа одновременно с Лайлом и Николсом.

— Ты видела их? — спросил Лайл.

— Только слышала. Это…

— Волынки, — угрюмо подтвердил Лайл.

— Действительно? Это было ужасно.

— А разве волынки звучат иначе?

Приглушённые крики донеслись с лестницы южной башни. Оливия бросилась в том направлении. Лайл оказался в дверях первым.

— Стой, — сказал он, отодвигая её с пути и сбегая вниз по ступенькам.

Оливия локтем толкнула Николса в сторону и последовала за графом.

— Я не боюсь волынок, — сказала она.

— Те, кто их используют, чтобы будить людей среди ночи, способны на всё, — ответил Перегрин.

— Лайл, в самом деле, они вовсе не так ужасны.

— Нет, ужасны. Это самый отвратительный звук на свете. Звук десяти тысяч смертей.

Они дошли до открытых дверей комнаты леди Уайткоут. Она подошла к выходу, её камеристка всё ещё пыталась завязать ленты её халата.

— Простите, мои дорогие. Но эти жуткие вопли меня напугали. Я почти взлетела в воздух с кровати. Не припоминаю, когда такое случалось в последний раз. Кажется, что-то связанное с холодными ногами лорда Уайкрофта, я думаю.

Видя, что она жива и невредима, Лайл вернулся на лестницу, Оливия шла за ним.

Они нашли леди Купер стоящей в шаге от её спальни. Она смотрела в тёмный колодец лестницы.

— Звук шёл оттуда, — она указала вниз. — Ты ничего не говорила о призраках-волынщиках, — добавила леди Купер укоризненно. — Если бы я знала, что они идут, то ждала бы их. Ты когда-нибудь видела мужчину, дующего в трубки? Для этого требуются хорошие лёгкие, как тебе известно, и мощные плечи, и ноги…

— Хорошо, я рад, что вам не причинили вреда, — сказал Лайл.

Он вошёл в маленький коридор, ведущий в большой зал, Оливия на цыпочках двигалась за ним.

— Я пойду первым, — шепнул Перегрин. — Дай мне время. Нужно прислушаться, а ты понятия не имеешь, как сильно шуршит твоя сорочка, когда ты двигаешься.

— Это не сорочка, а ночная рубашка.

— Чем бы она ни была, держи её крепче, чтобы было тихо, — сказал он. — И будь осторожна с кочергой.

В главном зале царила абсолютная темнота. Поскольку Лайл не мог видеть, он прислушался. Но услышал одну лишь тишину. Кто бы ни был там, они хорошо знали дорогу. И сбежали.

Через минуту Оливия появилась в дверях. Ему не нужно было видеть девушку. Он мог её слышать. Тихий шорох ночной одежды звучал оглушительно в огромном тёмном помещении.

Она подошла ближе, и Перегрин ощутил её запах, нежный аромат, исходящий от её сорочки, запах кожи и волос, слабый… некий… слишком неопределенный, чтобы быть запахом, намёк на сон и ещё тёплые простыни. Иные образы возникли у него перед глазами: жемчужная кожа в лунном свете, грудной смех, быстрая дрожь её оргазма…

Лайл стиснул кулаки и понял, что всё ещё крепко сжимает нож. Он ослабил хватку. И прогнал незваные воспоминания.

— Они ушли, — проговорил он.

На балконе для музыкантов забрезжил свет. Там стоял Хэррик, в халате, со свечой в руке.

— Я успокоил слуг, ваше лордство, — произнёс он. — По крайней мере, тех, кто слышал шум. Очевидно, звуки не дошли до верхних этажей.

— Им повезло, — пробормотал Лайл.

— Мне послать людей, чтобы обыскали замок и окрестности, ваше лордство?

— Наши призрачные музыканты уже далеко отсюда, — ответил граф. — Скажи всем, чтобы возвращались в постели.

Хэррик тихо удалился.

Лайл обернулся к Оливии. Его глаза уже привыкли к темноте, и лунного света было достаточно, чтобы разглядеть её полупрозрачную ночную рубашку, сплошь покрытую кружевами и лентами. Он перевёл взгляд на ближайшую нишу в стене.

— Мы не можем гоняться за ними среди ночи, — пояснил Перегрин.

— Разумеется, не можем, — согласилась девушка. — Они хорошо знают местность, в то время как наши лондонские слуги переломают в темноте руки и ноги.

— Они, должно быть, были там, в гостиной второго этажа, — сказал он.

Меньше фута от её спальни.

— Дразнили нас.

Ему страстно хотелось что-нибудь ударить.

— Должна заметить, это было неприятно, — согласилась Оливия. — Никто не ожидает услышать волынки среди ночи. К тому же, они играли плохо.

— Откуда ты знаешь?

— Будь оно сыграно хорошо или плохо, эти звуки трудно забыть.

— Жаль, что мы их не поймали, — проговорил Лайл. — Я бы с удовольствием взглянул, как ты кочергой врежешь по этому кожаному мешку. Это так похоже на шотландцев, изобрести столь дьявольские устройства. Волынки. Гольф.

Оливия рассмеялась. Этот звук скользнул по его затылку, оставляя жаркий след.

— Оливия, иди спать.

— Но ты, конечно, хочешь…

Ещё как хочу.

— Мы сейчас не можем разговаривать, — сказал Лайл. — Подумай сама. На тебе почти ничего нет. Кому-то из нас нужно проявить благоразумие, и мы оба знаем, что это будешь не ты. Иди спать, и будь осторожна с кочергой.

Глава 14

Среда, 19 октября

Солнце садилось за холмами. Рой и Джок стояли в тени разрушенной церкви, глядя, как мужчины шагают по дороге из замка в деревню после своего первого рабочего дня в замке. Одни несли на плечах рабочие инструменты, другие толкали тележки, третьи правили повозками.

— Ещё неделя, и они задраят всё наглухо, как барабан, — сказал Джок.

— Как будто мы не сможем его открыть, — возразил Рой.

— Ты сдурел? Более дюжины мужчин работают от рассвета до заката. Что могут они? И мы со своими несколькими часами ночью?

— Не всё, — поправил его Рой. — Будем копать только внизу, в подвале, чтобы мы могли попадать внутрь. Мы ночь за ночью не дадим им спать. Как ты думаешь, долго ли лондонцы смогут это выдерживать?

— Не знаю, как долго я сам выдержу, — проговорил Джок. — Всю эту беготню вниз и вверх по лестницам, трубя в эти проклятые трубки. Мы могли потратить это время на то, чтобы копать.

— Копать ночью? Всё это время мы вели поиски среди бела дня. Думаешь, нам повезёт, если мы станем ворочать валуны посреди ночи?

Было довольно трудно находить монеты даже в светлое время суток. Они не мерцали искрами, говоря «посмотри сюда, здесь деньги». Монеты были того же цвета, что и земля, и мало отличались от камней и гальки.

Им с Джоком повезло с теми, которые они отыскали. Несколько в подвале. Немного во внутреннем дворе. Но была ещё и старинная серьга, которую они нашли во дворе, возле домика привратника. Эта находка убедила Роя, что старик Далмэй нёс не такую уж околесицу, как все полагали. Серьга указывает на существование клада, и он находится где-то здесь.

Под стеной, говорил старый Далмэй.

Люди говорили, что, если Далмэй не выкопал свои сокровища, пока память была свежа, значит, они пропали. Кромвель со своими приспешниками прибрали их к рукам, так же как и всё остальное, заявляли они. Но если бы эти люди увидели те монеты или старинную серьгу, и узнали, сколько за них отвалили в Эдинбурге, то запели бы по-иному. Они бы все заявились в замок с лопатами и кирками и вовсе не для того, чтобы помочь его отстраивать.

— Сын лэрда тоже поставил их копать, — сказал Рой. — Если клад не во дворе и не в подвале, то они его найдут. Мы должны их остановить.

Лайл пытался не уснуть, уткнувшись в тарелку. День выдался долгим, хотя и удачным, и его разум утомился даже сильнее, чем тело. Он так и не смог понять, зачем его семье нужна эта уродливая груда камней. Они привели Горвуд в упадок, одновременно расходуя целое состояние на его поддержание. Неважно, какие прилагаются усилия, он навечно останется холодным, сырым и мрачным.

Вместе с тем, когда он смотрел, как работники шагают по дороге в деревню, то ощущал прилив гордости, а также облегчения. Несмотря на ущерб, нанесённый самим лэрдом, его отцом, они сумели довериться сыну. Теперь он сможет вести работы должным образом. А поскольку работы много, ему будет чем заняться.

Лайл посмотрел через стол на проблему, благодаря которой ему необходимо заниматься чем угодно, лишь бы иметь занятие. Оливия надела платье из тяжёлого синего шёлка, с целыми милями ткани в самых странных местах, в то время как её плечи и большая часть чертовски привлекательного бюста оставались обнажёнными, если не считать сапфировой подвески, которая подмигивала ему прямо из центра угодий дьявола.

Она как раз вставала из-за стола, готовясь отвести собравшихся к камину, чтобы выпить по чашке чая, или, в случае с пожилыми дамами, ещё один бочонок виски, и побеседовать или почитать, когда из самых недр земли раздался вой волынок.

Лайл вскочил с кресла.

— Хэррик, Николс, со мной. Вы, — он дал знак лакеям, подпиравшим стену, — бегите вниз по южной лестнице.

Они все схватили подсвечники и поспешили в подвал.

Слуги спотыкались в мусоре, обыскивая большие сводчатые помещения. Тут один из лакеев закричал:

— Ваше лордство, сюда!

Лайл прибежал на его голос. Слуга показал на одну из стен комнаты. Большими буквами кто-то нацарапал углём «БИРИГИСЬ».

Это всё, что они нашли.

Злоумышленники удрали. Лайл послал слуг наверх, чтобы заверить дам в том, что никто не пострадал. Затем он подошёл обратно, чтобы рассмотреть нацарапанное послание. Когда он доберётся до этих…

Знакомый шелест раздался поблизости. Перегрин отвёл взгляд от безграмотно написанной насмешки. К нему приближалась Оливия, со свечою в руке. Она остановилась возле него и стала осматривать стену.

— Должна сказать, меня действительно беспокоит то, что они пробираются внутрь, когда весь дом бодрствует, — произнесла она. — Они удивительно самоуверенны.

— Или удивительно глупы.

— Мой приёмный отец всегда говорит, что обычно преступниками оказываются люди небольшого ума, но обладающие изрядной хитростью, — заметила девушка.

— Знаю. Я предпочёл бы иметь дело с более умными злодеями. По крайней мере, тогда можно было бы постичь ход их мыслей.

— Волынки сами по себе безобидны, — продолжала Оливия.

— Для кого как, — проворчал Лайл.

— Меня беспокоит агрессия, — сказала она. — Это расстраивает прислугу.

Это расстраивает и его самого. Им необходимы слуги, а слуги не остаются там, где им плохо, если только люди не совсем отчаялись.

— К сожалению, невозможно держать здесь гарнизон, чтобы защищать нас от нарушителей, как это происходило в прежние времена, — проговорил граф.

— Я сомневаюсь, что они действительно попытаются навредить нам, — сказала Оливия. — Это привлекло бы внимание властей, а они явственно добиваются того, чтобы все отсюда уехали, и тогда они смогут продолжать поиски сокровищ.

— Я никуда не уеду, — заявил Перегрин. — Я только начал и не собираюсь сдаваться. Я восстановлю эту бесполезную проклятую рухлядь и вернусь в Египет, даже если придётся самому грести на ялике. А пока я намерен установить ловушки в подвале. Этим идиотам придётся найти другую дорогу внутрь.

— Если мы разыщем сокровища первыми, им придётся прекратить его поиски, — заметила Оливия.

Лайл очень устал. Ему было тяжело на неё смотреть и быть благоразумным в то время, как сердце у него разрывалось на куски. Он был в ярости на самого себя за неспособность управлять чувствами, которые могли привести только к несчастью. У Перегрина на языке вертелись слова «нет здесь никакого сокровища», его подмывало сказать ей: прекрати вести себя как романтически настроенная идиотка, одень на себя побольше одежды, и не стой так близко, что я могу обонять твой запах.

Внутренний голос вовремя вмешался.

Подумай.

Клад. Его здесь нет, но Оливия никогда в это не поверит. Она хочет искать. Почему бы не позволить ей? Это займёт её, и если он представит это занятие правильным образом, то оно убережёт её от беды.

— Хорошо, — сказал Перегрин. — Давай посмотрим на это логически. Даже самый непроходимо тупой человек не станет трудиться столь тяжело без хорошей причины.

— В точности так, — подтвердила она. — Они искали на протяжении долгих лет, если считать с того времени, когда поиски начались. Что-то должно стоять за этим.

— Если мы узнаем, что это было, то сможем понять, как нам поступить, — добавил Лайл. — Возможно, что-то в записках кузена Фредерика. Может быть, что-то из сказанного им. Проблемы начались, когда он оставил замок и переехал в Эдинбург.

Мозг Оливии уже начал собирать головоломку. Довольно легко было подбросить для неё приманку, не прибегая к настоящей лжи.

— Я признаю, что идея заманчивая, — продолжал он. — Но у меня нет времени её обдумать. Нет времени на изучение документов и книг, на беседы с людьми, которые были близки с кузеном. Я должен «восстановить в прежнем блеске» эту кучу камней, чтобы ублажить моих безумных родителей.

Перегрин увидел, как помрачнела девушка, и ему стало стыдно. Хуже того, его сумасшедшая сторона — та, которую ей так легко удаётся вызвать — хотела бросить всё и заняться разгадыванием тайны. Эта его часть хотела, чтобы он искал клад вместе с Оливией, как они делали раньше. Искушение было сильным. Лайл помнил восторг от нарушения правил и выживания своими силами.

Он чувствовал, как его затягивает водоворот, и знал, что должен сопротивляться, но его безрассудная сторона личности не желала бороться.

Тут Оливия произнесла с просветлевшим лицом:

— Ты прав. Клад кладом, но замок должен быть восстановлен. Я тебе обещала, что ты возвратишься в Египет к весне. Это означает, что мы не можем терять ни минуты. Я займусь этой загадкой. Теперь, когда Хэррик занялся хозяйством, у меня есть уйма времени, и осмелюсь сказать, что леди с наслаждением будут собирать сплетни друзей твоего кузена.

Она подошла ближе и похлопала его по груди:

— Можешь не волноваться. Твой верный рыцарь Сэр Оливия сделает всё, что необходимо.

— Когда я выросту, хочу стать рыцарем, — говорила она ему в их первую встречу. — Доблестным Сэром Оливией, вот кем я буду, отправляясь на опасные поиски, совершая благородные деяния, борясь с несправедливостью.

Затем она поспешила прочь, а Лайл остался стоять, глядя ей вслед, пока она не исчезла из поля зрения и пока не умолк шорох шёлка.

Он повернулся к стене и стал её рассматривать.

БИРИГИСЬ.

Разумеется, Перегрин не верил в пророчества и знаки. Или в предупреждения от слабоумных, которые не умеют писать без ошибок.

Он отвернулся и стал подниматься на лестнице.

Верный своему слову, Хэррик выехал в Эдинбург в среду. К четвергу они обзавелись домоправительницей, миссис Гоу. К пятнице они с миссис Гоу наняли полный штат шотландской прислуги. В этот же день Оливия разрешила всем лондонцам, за исключением личной прислуги, вернуться в Лондон.

Один только Аллиер настоял на том, чтобы остаться. Остальные наперегонки складывали вещи. Они уехали к вечеру.

В это время Оливия провела много часов, копаясь в книгах, памфлетах и журналах Фредерика Далмэя. Всюду, где упоминался замок Горвуд — скажем, в статье о Вальтере Скотте для антикварного издания — Фредерик помещал бумажные закладки и делал заметки на полях карандашом. Заметки были неразборчивыми, по большей части, но неважно.

Печатные издания рассказали девушке всё о легендах с призраками: как она обнаружила, в разные века разные привидения пользовались популярностью. Оливия узнала о забавных происшествиях на банкетах и приводящих в замешательство юридических казусах. Фредерик хранил записи обо всех имущественных спорах. Он также вёл ряд дневников. Как ей удалось установить, они в основном имели отношение к Горвуду и его истории. Иногда в них встречались упоминания о неприятностях, приключившихся в замке. Но полной уверенности не было, поскольку мелкий, похожий на паутину почерк было почти невозможно разобрать.

Оливия думала, что Лайл без труда мог бы прочесть его, поскольку привык расшифровывать странные рисунки, часть которых повреждена временем или вандалами. Она попросила бы его помочь, если бы граф мог выделить хоть немного времени на это.

В понедельник, когда она переворачивала страницу, размышляя о том, как упросить Лайла разобрать написанное для неё, листок пожелтевшей, местами обгоревшей бумаги выпал ей в руки.

— Но это же подсказка, — говорила Оливия. Она взмахнула измятой бумагой с коричневыми краями перед лицом Лайла.

Он нехотя взял у неё листок.

Его план так блестяще работал до сих пор. Он занимался своим делом, она — своим. Они встречались во время еды, в присутствии других дам, которые не могли служить ничем иным, кроме как отвлекающим фактором.

Но сегодня Оливия загнала его в угол в подвальной комнате, пока рабочие обедали снаружи. Она почти танцевала от восторга, поскольку нашла ПОДСКАЗКУ.

Предполагалось, что она не найдёт никаких подсказок. Предполагалось, что она будет продолжать искать и искать, пока Лайл не завершит дела и не оправится от своих чувств к ней, а если это окажется невозможным, не примет решение, что с нею делать.

— Что там говорится? — спросила Оливия.

Перегрин посмотрел на неровную решётку со случайными отметками.

— Ничего не говорится, — ответил он. — Выглядит как детские каракули. Возможно, первые пробы пера кузена Фредерика. Моя мать хранит все мои рисунки. Такие вещи хранят не из-за их ценности, а из сентиментальности, очевидно.

— Ты уверен? — переспросила она.

Он вернул ей бумагу.

— Это не карта сокровищ, — сказал Лайл.

— Может быть, зашифрованное послание?

— Это не шифр.

— Вот эти маленькие значки, — указала она. — В маленьких квадратиках.

Перегрин перевёл взгляд с листка на девушку. По дороге в подвал она попала в паутину, чьи следы остались в волосах и на платье. Она явно запускала пальцы в волосы, пока пыталась расшифровать ТАЙНОЕ ПОСЛАНИЕ, поскольку некоторые шпильки беспомощно запутались в густых локонах. Её синие глаза возбуждённо горели, а румянец заливал щёки.

Лайл так устал от этого ужасного замка, от ужасной погоды. Устал от попыток загнать поглубже чувства лишь для того, чтобы они выбирались наружу, как змеи, кусая и жаля его.

Зачем он вообще вернулся в Англию?

Он знал, что ему нехорошо находиться рядом с нею.

Но он вернулся из Египта ради Карсингтонов — и это нечестно. Почему он должен оставаться в стороне от семьи, которая много значит для него, если от одной женщины из этой семьи у него внутри всё переворачивается?

— Это бессмыслица, — проговорил Лайл. — Что-то вроде мусора, который старики собирают безо всякой на то причины.

Румянец на щеках Оливии стал сильнее и распространился на шею. Угрожающий признак.

— Фредерик Далмэй таким не был, — сказала она. — Если бы ты видел его записи, то понял бы. Он педантичный. Если он сохранил что-то, значит, у него была причина.

— Причиной могло стать что угодно, — возразил Перегрин. — Например, старческое слабоумие.

Оливия прищурила глаза, когда их взгляды встретились.

— Ты велел мне искать подсказки, — начала она. — Ты попросил меня дойти до сути. Я целыми днями тебя не беспокоила. Теперь я прошу твоей помощи, а ты меня прогоняешь с глаз долой. Тебе прекрасно известно, что эта бумага что-то означает.

— Я ничего не имел в виду! — взорвался Лайл. — Нет никакого сокровища. Возможно, оно когда-то существовало, но любой разумной особе понятно, что оно давно пропало. Даже привидения потеряли к нему интерес. Ты заметила? Больше никаких завывающих волынок среди ночи. Никаких признаков, с тех пор как они нацарапали свои каракули на подвальной стене.

— Идёт дождь, — ответила девушка. — Они не хотят таскаться под проливным дождём со своими волынками и прочими штучками для изображения привидений.

— В подвале расставлены ловушки, — сказал Перегрин. — Я не скрывал этого, и они услышали о них так же, как и все остальные.

— И ты думаешь, они так просто сдадутся? Думаешь, капканы их отпугнули?

— Но ведь раньше их никто не ставил, не так ли?

Румянец Оливии стал ещё гуще.

— Лайл, ты же не…

— Это смехотворно, — перебил он. — Я не собираюсь спорить с тобою о призраках.

Она взмахнула листком бумаги:

— Ты мог бы, по крайней мере…

— Нет, — отрезал Лайл. — Не собираюсь тратить время на бессмысленные каракули.

— Ты бы так не говорил, если бы посмотрел его дневники.

— Я не буду читать его дневники, — сказал он.

Только не с ней, заглядывающей ему через плечо. Её запах. Проклятый шелест шёлка. Так нечестно. Она знает, что им нужно держаться на расстоянии друг от друга.

— Ты сказал мне искать! — закричала Оливия. — Я потратила много часов, вороша горы бумаг, книг, дневников и писем. Час за часом, пытаясь прочитать его мелкий почерк. Ты сам…

— Чтобы найти тебе занятие! — взорвался Лайл. — Чтобы выкинуть тебя из головы. На мне лежит эта идиотская, бессмысленная задача — напрасная трата времени и денег — в этом злосчастном месте, где я никогда не хотел находиться. И я бы не оказался здесь, если бы не ты.

— Я же тебе помогаю!

— О, да, ты мне оказала очень большую помощь. Если бы не ты, я бы послал родителей ко всем чертям. Я был бы гораздо счастливее, даже умирая с голоду в Египте, чем живя здесь. Какое мне дело до их проклятых денег? Пусть потратят их на моих братьев. Я сам могу себя содержать. Но нет, я здесь, хотя бы стараюсь выполнить это чёртовое задание, выполнить его должным образом, но тебе нужно меня изводить и раздражать, чтобы пуститься вдогонку за очередной выдумкой [22].

— Изводить и раздражать? Ты же сам…

— Это был отвлекающий маневр! Тебе как никому иному следует знать, что это такое. Ты всё время так поступаешь. Что ж, я уже привык. А тебе понравилось? Каково плясать под чужую дудку?

— Ты… Ты… — Оливия схватила его шляпу и ударила его ею в грудь. Она швырнула шляпу на землю и растоптала её.

— Отлично, — сказал Лайл. — Какое зрелое поведение.

— Будь ты мужчиной, я бы вызвала тебя на дуэль.

— Будь ты мужчиной, я бы с удовольствием тебя застрелил.

— Ненавижу тебя! — закричала она. — Ты презренный негодяй!

И Оливия ударила его в голень.

Удар был болезненным, но Перегрин слишком сильно сердился, чтобы ощутить его.

— Прелестно, — проговорил он. — Просто настоящая леди.

Оливия сделала оскорбительный жест и умчалась.

Час ночи

Вторник, 25 октября

Ночь стояла ясная, и луна, уже идущая на убыль, давала достаточно света для мошенников, хулиганов и тех, кто желает следить за ними.

В настоящее время этим кем-то была Оливия, которая тайком вышла из замка, когда все остальные отправились на покой. Она надела мужские брюки, а под них фланелевые панталоны. Жилет, куртка и толстый шерстяной плащ с капюшоном должны были защитить её от шотландской осенней ночи. Она также захватила шерстяное одеяло. Чтобы спастись от ночной сырости.

Пока что одеяло ей не требовалось. Горячая кровь согревала её.

Призраки ушли, не так ли?

— Посмотрим, — пробормотала девушка.

Ей следовало побиться с Лайлом об заклад. Вот, что стоило сделать, после ужина с его ледяной вежливостью.

Они не ушли, и я это докажу. Вот, что ей следовало сказать.

А он бы сказал:

— Ничего ты не докажешь.

— Разве? А что ты на это поставишь?

— Как насчёт Угрюмого Замка? Можешь его забрать себе.

— Он не твой, чтобы его отдавать. Вот, что я тебе скажу: если я докажу, что призраки не ушли, ты перестанешь вести себя как тупоголовый… О, прости, я забыла, ты же не можешь по-другому.

А он скажет…

Оливия посмотрела на северную башню. Тёмные окна подсказали ей, что предмет её мыслей спит. Она понадеялась, что ему снятся ужасные кошмары.

И он скажет… Что же он скажет?

Неважно. Она докажет, что призраки не отступились. Они просто пересматривают свою тактику. Она поступила бы так же.

В любом случае, пари могло бы его насторожить. Лучше пусть думает, что она на него обижается. Если бы Лайл догадался, что она затевает, то непременно помешал бы ей.

Последнее, что ей нужно, это упрямый, несговорчивый самец, становящийся на её пути.

Она даже Бэйли не рассказала о своих ночных планах, поскольку Бэйли стала бы её ждать, а Оливия не знала, как долго будет отсутствовать. Если придётся, она останется до первых петухов. Она нашла довольно уютное место для слежки.

Выбор позиции был очевиден. Разрушенная сторожевая вышка в юго-западном крыле была построена именно для наблюдения. Хотя в настоящее время она не годилась для обозрения окрестностей, с её лестницы открывался прекрасный вид на двор, позволяя самому наблюдателю скрыться.

Единственная сложная часть — ожидание. Оставаться на месте, не имея даже книги или колоды карт, было не очень захватывающе. И сидеть на камне, пусть даже большом и плоском, удобно только некоторое время. Оливия ощутила холод сквозь слои шерстяного плаща, брюк и фланелевого белья. В щелях свистел ветер. Время шло, луна и звёзды начали бледнеть. Оливия выглянула из своего убежища.

Тучи клубились над головой, подгоняемые ветром, они заполнили собою небо и закрыли луну со звёздами. Девушка вернулась в укрытие, плотнее закутываясь в одеяло. Время шло, становилось всё холоднее. У неё затекло тело, и она переменила положение.

Это влажный воздух у неё на щеках? Или просто холодный ветер? Пальцы онемели. Темнота становилась всё гуще. Оливия едва могла различить очертания двора.

Ветер засвистел в щелях среди камней и взметнул ворох опавших листьев, закружив их через двор. Она снова задвигалась, но места не хватало. Девушка не осмелилась топать ногами, чтобы согреться, и пальцы ног просто окоченели. Тело стало неметь.

Оливия подумала о Лайле, об отвратительных вещах, сказанных им, и что она могла на это ответить, но теперь все эти мысли не грели. Ей придётся подняться и походить немного, или её конечности просто отвалятся. Она начала вставать.

Уголком глаза Оливия заметила свет. Вспышка? Так мимолётно. Потайной фонарь? Затем вокруг стало ещё темнее, чем прежде, и воздух превратился в тяжёлое, холодное, влажное покрывало.

Тут она услышала шаги.

— Следи за фонарём, — проговорил тихий голос.

Бряк. Топ-топ.

— Ни черта не вижу. Снова дождь начинается. Говорил я тебе…

— Всего лишь моросит.

— Нет, дождь идёт. Я говорил… Проклятье!

Свет упал на лицо Оливии, ослепив её.

Сильно измятый и полусгоревший клочок бумаги в сотый раз пришёл Лайлу на ум, когда он почти что заснул. Дрожащие линии решётки сами встали у него перед глазами, и маленькие цифры появились в окошках.

Это не карта, потому что нет стрелок или указаний на стороны света. Возможно, какой-то код или сокращение. Его рассудок начал расставлять и переставлять линии и цифры, и тут уже было не до сна, поскольку он задумался.

Перегрин полностью открыл глаза, сел, зажёг свечу на прикроватном столике и выругался. Оливия помахала обрывком бумаги у него под носом, и он не может отделаться от него.

Он вылез из кровати, натянул халат и добавил угля в огонь. Граф взял свечу и пошёл к нише у окна. Когда-то, судя по внешнему виду, на заре истории замка, эту нишу оборудовали широким подоконником для сидения. Он придвинул к ней скамейку, которую использовал в качестве стола.

Днём света здесь хватало с избытком. Вечерами ниша представляла собою приятное место для работы. Когда не шёл дождь, и небо не затягивали тучи — в эти редкие случаи — он мог глядеть на звёздное небо. Оно не походило не небо в Египте, но определённо было чем-то далёким от цивилизации, со всеми её правилами и ограничениями.

Перегрин выглянул наружу и снова выругался. Опять шёл дождь.

— Какое гадкое место, — пробормотал он.

Оливия снова обрела способность видеть через мгновение. Фонарь снова мигнул, но не в её направлении. Она услышала лязганье и звуки голосов. Что-то ударилось об землю. Затем удаляющиеся шаги.

Оливия не стала задумываться.

Она откинула одеяло и побежала за ними, следуя за миганием фонаря. Его свет, качаясь, пересёк двор, выбрался наружу через дыру в стене, в обход главного входа, и проследовал на дорогу.

Оливия чувствовала ледяной дождь, который становился всё сильнее и чаще, но фонарь мигал перед нею как светлячок, и его свет манил её за собою, по дороге. Затем внезапно он пропал. Не видно ни зги. Оливия огляделась по сторонам. Влево, вправо, вперёд, назад.

Ничего. Тьма. Дождь, ледяной дождь барабанил по её голове и плечам, стекая по шее.

Она посмотрела назад. Замок был едва различим, призрачные руины вдалеке, за стеной дождя, который промочил её плащ и куртку.

Ни огонька в окнах. Ничего.

Помощи ждать неоткуда.

Нигде не укрыться — а что толку в укрытии теперь, даже если бы она его могла отыскать? Перчатки насквозь промокли, и руки болели от холода.

Оливия попыталась бежать, но ноги стали словно каменные глыбы, одежда отяжелела от воды, и если она оступится и упадёт…

Не драматизируй.

Двигайся. Одна нога, за ней другая.

Девушка стиснула зубы от холода, склонила голову и поплелась обратно в замок.

Дверь в комнате Лайла в северной башне была толстой. Если бы не щель в дверной петле — добавим ещё один пункт в список для ремонта — он бы ничего не услышал. Честно говоря, он не уверен, что слышал что-то. Он подошёл к двери, приоткрыл её и прислушался.

Царапанье и бормотание.

Затем раздалось ругательство. Хотя голос был очень тихим, Лайл его узнал.

Граф взял свечу, вышел из комнаты и пошёл туда, где когда-то располагалась гостиная замка, в комнату над большим залом, почти такую же большую, но с менее высокими потолками. В ней так же находился большой камин.

Оливия стояла перед камином на коленях. Она дрожала, пытаясь извлечь искру из трутницы.

Она подняла глаза и мигнула от света его свечи.

— Лайл? — прошептала она.

Он оглядел девушку: вода, стекающая с волос, мокрая одежда, вокруг неё уже образовалась лужа.

— Что ты наделала? — спросил Перегрин. — Оливия, что ты натворила?

— Ох, Л-лайл, — проговорила она, трясясь от холода.

Он поставил свечу. Наклонился и подхватил её на руки. Девушка была насквозь промокшей, её била дрожь. Ему хотелось взреветь от ярости и заорать на неё, и возможно, так и следовало поступить. Тогда кто-то мог бы услышать — её камеристка или его камердинер, по крайней мере — и поспешить на помощь.

Но Лайл не стал кричать на неё. Он не сказал ни слова. Он отнёс Оливию в свою комнату.

Глава 15

Лайл уложил её на ковёр перед камином. Девушку сотрясали судороги, её зубы стучали, а руки были ледяными.

С колотящимся сердцем он срывал с неё мокрую одежду. Тяжёлый шерстяной плащ промок до самой подкладки. Руки Перегрина, неловкие от страха, задержались на пуговице. Он не мог протолкнуть её через петлю. Ему пришлось оторвать пуговицу, стянуть с Оливии плащ и швырнуть его в сторону.

Под ним была мужская одежда. Тоже мокрая. Граф стянул куртку с её плеч и снял её, вытаскивая руки из рукавов. Он отбросил куртку и выругался. В отличие от Йорка, на сей раз Оливия надела жилет. Он тоже промок, и на нём был ряд пуговиц, с которыми предстояло сразиться.

Лайл кинулся к скамье, схватил перочинный нож и срезал пуговицы. Он стащил жилет и перешёл к шерстяным брюкам. Чуть менее промокшие, пуговицы на них поддались его усилиям. Он снял брюки и выругался снова.

На девушки были фланелевые панталоны, и они оказались влажными. Столько слоёв верхней одежды, и она промокла насквозь. Его сердце охватили ужас и ярость. Как долго она пробыла под проливным дождём? Что на неё нашло? Она заболеет. Лихорадка. Чёрт знает где, на расстоянии многих миль от нормального врача.

Перегрин даже не старался развязать завязки. Он их перерезал и начал снимать одежду.

— П-п-постой, — выговорила Оливия. — П-подожди.

— Ждать нельзя.

— Я с-сама.

— Ты вся дрожишь.

— М-мне холод-дно.

Он стянул панталоны с её ног и снял совсем. Лайл завернул обнажённую Оливию в одеяло, едва сознавая зачем он это делает, но не заботясь о причине.

Она только всхлипывала и бормотала чепуху: незаконченные предложения, маловразумительные фразы. Что-то о пари и письмах, которых было так мало, и почему она сохранила эти лохмотья, но ведь Бэйли её понимает, не так ли?

Она бредит.

Бред — признак лихорадки. Лихорадки от воспаления лёгких.

Перестань думать об этом.

Лайл обернул её ещё одним одеялом и помешал уголь в камине. Оливия продолжала дрожать.

— Я н-не могу п-перестать, — сказала она. — Н-не знаю п-почему.

Граф стал растирать её одеялом, пытаясь заставить кровь скорее бежать, но грубая шерсть неприятно царапала кожу, и Оливия застонала.

Он лихорадочно осмотрел комнату и схватил полотенца, приготовленные Николсом на завтра. Лайл откинул одеяло, раскрыв одну руку девушки, и обернул её полотенцем. Точно так же он поступил со второй рукой. Её руки были холоднее льда и дрожали.

Перегрин сосредоточился на ногах, массируя одну ногу за другой. Они также были ледяными. Он продолжал растирать, не позволяя себе задумываться, только стараясь восстановить у неё движение крови в конечностях.

Он не знал, как долго это продолжалось. Паника затмила его рассудок.

Лайл растирал плечи Оливии и руки, её ноги и ступни. Руки у него болели, но он не останавливался.

Лайл так сосредоточился на своих действиях, что с опозданием заметил, как спазматические судороги прекратились. Оливия больше не говорит бессмысленных вещей. Её зубы уже не стучат.

Он остановился и взглянул на неё.

— О, — произнесла Оливия. — Я думала, что никогда не согреюсь. О, Лайл. Зачем ты меня так обозлил? Ты же знаешь, что происходит, когда я выхожу из себя.

— Знаю.

— Как я могла подумать, что справлюсь одна? Но я ведь только собиралась следить. Было так темно. Ни одного огонька в окнах. Я должна была заставить тебя пойти со мной. Мы друг друга дополняем.

Сказанное ею было понятно лишь наполовину, но и этого было довольно. Его сердце немного успокоилось. Кожа под его ладонями наконец-то начала теплеть. Дрожь почти исчезла.

В мозгу у Лайла стало проясняться.

И тогда он увидел, совершенно чётко.

Оливия, перед камином, завёрнутая только в одеяло. Её одежда разбросана вокруг, клочьями. Повсюду валяются пуговицы.

— О, Лайл, — проговорила она. — Твои руки такие тёплые. Твои чудесные, умелые руки.

Перегрин посмотрел на свои пальцы, которые держали её запястье. Ему нужно отпустить её.

Нет, не нужно.

Вместо этого он провёл снова по её руке, но более медленно, вниз и вверх. И снова. И снова.

Он следил за тем, чтобы Оливия оставалась в одеяле, отворачивая его только для того, чтобы растереть ей руки и ноги. Он натянул одеяло на её правую руку, потом раскрыл левую. Растёр и эту руку тоже. Медленно.

— Это ощущение, — проговорила она сонно. — Я не могу его описать. Волшебное. Как ты это делаешь?

Он поднял одеяло, раскрывая её ноги. Когда его ладонь скользнула по подъёму её ноги, девушка застонала.

Лайл подтянул подушки под голову и плечи Оливии и уложил её на них. Она закрыла глаза и вздохнула. Затем снова открыла их, чтобы наблюдать за ним.

Перегрин снова вернулся к растиранию ступней. Вначале одна, за ней другая. Потом он стал разминать её ногу до колена, заворачивая одеяло наверх. Его ладони повторяли контуры её икр. Кожа Оливии была похожа на бархат под его руками. Тёплый бархат. Дыхание девушки замедлилось и стало глубже. Она перестала дрожать.

Оливия лежала на подушках, глядя на него, её синие глаза освещались огнём камина, так что казалось, будто в них танцуют звёзды. Свет озарял её кожу: изящные скулы, изгиб рта, упрямый подбородок. Одеяло соскользнуло, открывая белую колонну шеи, грациозный наклон плеч.

Лайл уронил полотенце и позволил себе коснуться краем ладони её щеки. Кожа у Оливии мягче самого мягкого шёлка, какой носят самые богатые египтянки — такой тонкий, что его легко можно протащить через кольцо. Однако, это не шёлк, а её кожа, тёплая и полная жизни. Несколько мгновений назад Лайл думал, что теряет её, и мир рассыпался, всё вокруг стало пустым и чёрным.

Он повернул руку так, чтобы ладонью ощутить мягкость и тепло живой плоти.

Оливия повернула голову и губами коснулась его руки.

Не делай этого, не делай, не делай.

Ложь. Он хотел иного.

Так просто. Всего лишь прикосновение. Лёгкое касание губ ладони. Но он так долго ждал, и это движение вызвало в нём дрожь, словно он притронулся к электрическому стержню. Рикошетом оно ударило Перегрина в сердце, заставляя биться неровно. И прокатилось вниз, заливая жаром пах. Его тело напряглось и сжалось, сознание сузилось наподобие туннеля.

Лайл встал на колени у её ног, он видел только Оливию, озарённую светом камина. Кожа, к которой он прикасался, теперь стала тёплой. Она жива, полна жизни, её грудь поднимается и опускается под одеялом.

Огонь затрещал позади них. В комнате было тихо и темно. По углам танцевали тени.

Оливия удерживала одеяло на груди одной рукой. Он сделал движение и потянул её за руку. Её пальцы разжались, выпустив ткань. Ни протеста. Ни звука. Она лишь смотрела на него, наблюдая, её прекрасное лицо оставалось серьёзным и изучающим, как будто он представляет собою тайну, которую ей предстоит разгадать.

Для Лайла никакой тайны не существовало.

Он всего лишь мужчина, он всего лишь отчаянно истосковался по ней, и минуту назад перед ним забрезжил мир без неё.

Перегрину приходилось жить без неё и оставаться вдалеке от неё. Однако он скучал по ней. Если её не станет, на что будет похожа его жизнь?

Мгновение назад он думал, что теряет её. Сейчас она здесь, тёплая и живая, в свете камина. Просто факт. Она здесь, и он её хочет: простой факт, который перевесил силу воли, добрые намерения, совесть и обязательства.

Перегрин раскрыл одеяло и опустил его до талии Оливии, просто глядя на неё, наполняя ею свои глаза, разум и сердце.

— О, боги, — выдохнул он, как ни тяжело ему было дышать. — О, боги, Оливия.

Её кожа была жемчужно-белой, словно луна высоко в небе. Её упругие груди — которыми её снабдил сам дьявол — светились словно две другие белые и гладкие луны, увенчанные двумя розовыми бутонами, молившими о ласке. Оливия взяла его за руку, и он, не сопротивляясь, позволил ей это. Она положила его руку на атласную грудь. Лайл ощутил, как напрягся под его ладонью бутон. В паху у него тоже возникло напряжение.

Туннель его сознания стал ещё уже.

Все, что мог он видеть, это Оливия. Он мог думать только о ней. Весь мир был Оливия, чье тело сияет в свете камина. Он обвёл контур гладкого полушария, и она вздохнула. Он ладонями обхватил её груди и сжал, она тихо засмеялась грудным смехом и закрыла глаза.

— Да, — проговорила Оливия. — Это то, что я хотела.

Простые слова. Он услышал в них всё: жажду, и удовольствие, и что-то ещё, названия чему он не знает, все смешалось. Или так показалось, но ему было достаточно, поскольку он сам бы так и сказал.

Это то, что я хочу.

Лайл раздвинул ей ноги. Не оказывая сопротивления, она смотрела на него. Он подвинулся к ней и наклонился, касаясь языком напряжённого розового бутона.

— Да, — прошептала Оливия.

Да. Этим было сказано всё. «Да» говорил вкус её кожи, и звук голоса, и то, как вздымался её живот, когда тело выгибалось от быстрых движений его языка. Согласие выражало то, как она потянулась, обнимая его за шею и прижимая к себе. Как она стонала, когда Перегрин сосал её грудь и скользил языком по груди, пробуя на вкус жемчужную кожу.

Да, это то, что я хочу.

Затем Лайл сорвал с неё одеяло, она притянула к себе его лицо и поцеловала, её мягкие губы раскрылись в торопливом приглашении, предлагая вишнёвую греховную сладость. За этим последовал поцелуй, который увлёк Лайла, бешеный, глубокий поцелуй, который казался сотней поцелуев, накопившихся за годы, таким бесконечным он был, и таким бесконечным было ощущение падения. Глубокого погружения в Оливию, в себя самого и в тот необузданный мир, в котором не существует ничего, кроме них двоих.

Мир сузился до вкуса Оливии, её запаха, ощущения её кожи, форм тела под его руками. То, как она извивается от его прикосновений, как её руки двигались по его телу, пока она не нащупала края его рубашки. Девушка тянула её наверх, пока Лайл не разорвал их поцелуй, чтобы снять рубашку через голову и отшвырнуть её прочь. Теперь он был обнажён, так же, как и она.

Да, это то, что я хочу.

Оливия провела ладонями по его плечам и рукам. Погладила по груди, и дрожь прокатилась по его коже и под ней, когда её пальцы коснулись сосков.

— А, — сказала она. И поднялась, быстрым и гибким движением, притрагиваясь языком к его твёрдым соскам. Она ещё подтянулась, обхватила его ногами и поцеловала, начав игру языков, проникая и отступая, в то время как груди её тёрлись об него, а его горячий и напряжённый член упирался ей в живот.

Лайл обнял её, гладя по спине до талии, опускаясь вниз, чтобы обхватить ягодицы.

В камине позади них раздался треск, и, кажется, что-то треснуло в нём самом. Каждое движение, каждый поцелуй разжигал пламя.

Он потянул её вниз, не прекращая поцелуя, и Оливия подчинилась его молчаливому указанию, её ноги по-прежнему обнимали его за бёдра. Перегрин поднял голову, открыл глаза и не сводил с неё взгляда, пока раздвигал ей ноги и ставил её ступни на ковёр.

Он провёл рукой по её бёдрам до самого сокровенного места, где свет сиял на мягких рыжих волосках, и поблёскивала влажная плоть. Лайл скользнул пальцем в узкое устье и погладил его. Оливия выгнулась дугой под его рукой.

Ему было известно, как доставлять удовольствие. Он больше всего на свете хотел подарить удовольствие ей, но она так быстро воспламенилась, что все мысли сгорели без следа. Остались лишь инстинкты и жажда. Это так естественно: два молодых тела, чьи плоть и кровь взывают друг к другу, и зов в крови столь же яростный и неодолимый, как самум.

Оливия притронулась к его члену, её гладкие пальцы заскользили по его длине, смыкаясь вокруг, вверх — вниз, вверх — вниз.

Лайл зарычал, оттолкнул её руку и вошёл в неё, наткнувшись на тесноту и сопротивление, и Оливия выгнулась, с лёгким удивленным вскриком, и её тело напряглось. Он глубоко поцеловал её, и в глубине этого поцелуе, казалось, таились запасы желаний, которые хранились целую вечность.

Оливия обвила его шею руками, потом обхватила ладонями его лицо. Напряжение ослабело, и она поцеловала его в ответ с безжалостной силой. И пока они целовались, во время этого долгого поцелуя, он вошёл в неё снова, ещё глубже. Она немного напряглась, но не отстранилась и не стала отталкивать его.

Голос или воспоминание донеслись издалека, с предупреждением.

Остановись. Время остановиться.

Но предупреждение было таким туманным, а Перегрин уже потерял осмотрительность, охваченный самой настоящей жаждой. Он находится в ней, и она принадлежит ему, и он может только входить в неё снова и снова, заявляя на каком-то примитивном языке «моя». Моя. Моя.

Где-то в пульсирующем безумии он ощутил, как напряжение спадает, и она начинает двигаться навстречу ему, отвечая.

Ногти Оливии вонзились ему в спину. Её тело вздымалось ему навстречу, снова и снова, быстрее и быстрее.

Тут это произошло, во внезапном, необузданном наплыве: последнее бешеное усилие, и взрыв счастья и удовольствия. И чувство погружения в сумасшедший мир, где звёзды взлетают вверх или падают в бездну неба.

Потом стало тихо, и только их сердца продолжали неистово колотиться.

Оливия лежала под ним, ошеломлённая.

Безнравственным гравюрам было далеко до этого. Она едва могла осознать всё. Такая проникновенная интимность. Такие возвышенные чувства.

Великий Боже!

Она ощущала, как сердце успокаивается и дыхание замедляется. Его член выскользнул из неё, и она почувствовала печаль и невозможное счастье одновременно.

Этот ужасный, ужасный поход под ледяным ливнем по бесконечной дороге. Самое худшее и тёмное время в её жизни.

Даже когда папа умер, и сердце её разрывалось, у неё, по крайней мере, была мама.

Этой ночью она ощутила себя совершенно одинокой, вглядываясь в громадную темноту замка, который ничем не манил ее, ни одно окно не светилось, чтобы поприветствовать ее.

И вот как все это закончилось. Она оказалась в некотором роде на небесах, но не на тех добропорядочных, скучных небесах, о которых болтают люди. А в его объятиях.

Лайл сместился в сторону, перекатившись на бок, увлекая ее за собой. Он притянул ее зад к своему паху, опустил голову ей на плечо. Его ладонь обхватила ее грудь.

Оливии хотелось умереть от удовольствия при этом интимном, властном прикосновении. Ее сердце перевернулось само по себе. Она боялась заговорить, боялась возвращения обратно в мир. Она ухватилась за этот момент, когда всё, наконец, встало на свои места, поскольку они вместе и любят друг друга телом, и сердцем, и душой. На краткий бесконечный миг весь остальной мир, вся остальная их жизнь и грубая реальность оказались в стороне.

Голос Лайла, тихий и охрипший, прервал тишину:

— С тобою всё в порядке?

Да, наконец, впервые.

— Да.

— Я думаю… — начал он.

— Не думай, — посоветовала Оливия. — Давай не будем думать хотя бы немного.

Она положила руку на его ладонь, обхватившую её грудь:

— Не шевелись. Ничего не делай. Давай просто… побудем.

Повисла долгая тишина, но не спокойная. Она могла чувствовать, как в нём нарастает напряжение.

Поскольку Перегрин добрый и честный.

— Я думал, что ты умираешь, — тихо сказал он.

— Я тоже так думала, — созналась Оливия.

— Я думал, ты будешь становиться всё холоднее и холоднее, не переставая дрожать, пока не умрёшь на моих руках.

Тогда она была такой замёрзшей и такой несчастной, что могла просто позволить этому случиться, как бы оно ни было, несмотря на все его усилия. Теперь Оливия вспомнила: яростное движение его рук на её теле, боль, когда он заставлял кровь в ней двигаться снова… Его руки, его руки…

— Я тоже так думала. Что никогда не согреюсь. Или нет. Не уверена, что могла тогда думать.

— Что ты там делала? — спросил Лайл. — Снаружи.

Она ему рассказала. Всё, включая их воображаемую беседу.

— Почему ты вместо этого не запустила чем-то в меня? — удивился он. — Не смогла найти способ помучить меня без выхода под дождь?

— Когда я выходила, дождя не было, — отвечала Оливия. — На небе не было ни облачка. Ну, может клочок-другой.

— Ты там просидела много часов, — сказал он.

— Такое ощущение, что прошли годы.

— Что же мне делать с тобою?

— Завести тайный роман? — предложила она.

— Я не шучу, — ответил Перегрин.

Она развернулась в его объятиях.

— Но это то, чего мы хотим. Вся эта ерунда насчёт того, чтобы держаться друг от друга на расстоянии. Нельзя бороться с Неотвратимым.

— Мы не очень-то старались, — возразил он. — Одно испытание самоконтроля, и мы провалили его.

— Лайл, я проваливала все испытания самоконтроля.

— А я нет. Я мог вызвать твою горничную. Я мог поднять на ноги весь дом, и все бегали бы вокруг, принося что-то горячее и что-то тёплое, суетясь над тобой, посылая за врачом посреди ночи. Но нет.

Оливия погладила его по щеке.

— Ты не мог бы ненадолго запереть свою совесть в ящик? Разве мы не можем просто насладиться моментом?

Лайл придвинул её к себе и зарылся лицом в волосы.

— Ты сводишь меня с ума, — проговорил он глухим голосом. — Но сходить с ума с тобою восхитительно, и обычно я хорошо провожу время. Мы нравимся друг другу, когда не пылаем ненавистью — и мы с тобой друзья. А теперь мы занялись любовью, и у нас хорошо получилось.

Оливия рассмеялась:

— О, Лайл.

— Неплохая основа для брака, — добавил он.

Гр-р-р.

Она отодвинулась в сторону:

— Я так и знала, так и знала.

Перегрин придвинул её обратно, прижав крепко к своему твёрдому телу. Он был таким тёплым и сильным, что ей захотелось растаять на месте.

— Послушай меня, — произнес Лайл. Его тёплые губы находились возле её уха. Аромат его кожи заполнял её ноздри, превращая мозг в желе.

— Мы разрушим друг другу жизнь, — возразила Оливия.

— Не совсем, — ответил он.

— О, Лайл, — она склонила голову ему на грудь. — Я восхищаюсь тобой. И всегда восхищалась. Отчасти это твоя честь, твои принципы, этика и чувство долга — и всё эти прочие прекрасные вещи. И все они сейчас перепутались у тебя в голове, не давая увидеть ситуацию, как она есть. Ты думаешь: «я её погубил». Послушай меня, факт в том — это действительно факт — что меня должны были погубить, рано или поздно. Я рада, что это был ты. Любовную жизнь следует начинать ярко, и ты мне с эти помог.

— Начинать? — переспросил Перегрин. Всё его тело словно окаменело.

Дальше будет только хуже, но ничего не поделаешь. Он намеревается поступить как порядочный мужчина, и он самый упрямый человек на свете.

— Я тебя обожаю, — продолжала Оливия. — Всегда обожала и буду обожать. Но я эгоистка и романтик. Я должна занимать первое место в сердце мужчины. Меня не устроит то, чем довольствуются другие женщины, которые остаются в одиночестве и тоске.

— Довольствоваться? Оливия, тебе известно, что ты мне дороже, чем…

— Чем Египет?

Короткая, но многозначительная пауза.

— Что за странные вещи ты говоришь? — заговорил Перегрин. — Это совершенно разные вещи.

— Возможно, они разные, но одна из них всегда главенствует в твоём сердце и будет главенствовать. Я не смогу довольствоваться вторым местом в сердце моего мужчины.

Оливия ощутила, как он вздрогнул.

Она отстранилась и села.

— Мне нужно вернуться в свою комнату.

Он тоже сел, и сердце у неё заныло от боли. Свет огня подчеркнул контуры его груди и мышцы рук. Оно превратило его волосы в солнечный свет. Лайл — один из тех мужчин, которые снятся женщинам во сне, мужчина из мифов. Эти мечты и мифы вдохновляли создателей знаменитых статуй из бронзы и золота, перед которыми верующие приносили подношения в молитве.

Оливия бы с радостью стала его почитательницей. Она достаточно романтична для этого, но одновременно слишком романтична и слишком цинична, чтобы поступить разумно и выйти за него замуж.

Лайл поднял одно из брошенных одеял и набросил на неё:

— Ты сейчас не в состоянии думать. Выбора у тебя нет. Ты можешь забеременеть. А даже если нет, Оливия, существуют правила, и я знаю, ты не захочешь опозорить свою семью.

— Значит, мы должны найти способ обойти правила, — сказала она. — Мы сделаем друг друга несчастными. Если бы хоть на миг заткнул рот своей совести, ты бы понял. Ты слишком умён, чтобы не видеть этого.

Повисла тишина. В огне затрещало. Перегрин расслышал шелест. Это должно быть дождь.

Дождь. Такая простая вещь. Которая случается постоянно. Дождь привёл её сюда и привёл их к обоим к этому всему.

Самое ужасное в том, что Оливия в кои-то веки была права. Ужас в том, что она понимает всё так же ясно, как он сам. Она ему небезразлична. Он сходит с ума по ней. Однако он не может быть уверен, что этого достаточно, и совесть, которая приказывает ему жениться на ней, говорит, что она будет несчастна, если он так поступит. Когда он задумывался о том, чтобы связать свою жизнь с Оливией, он всегда думал о том, какой хаос она устроит. Он не думал о том, что произойдёт с её жизнью.

Теперь Перегрин вглядывался не в охваченное самумом будущее, которое он воображал, а в своё сердце. Он не может предложить ей то, что ей нужно, то, чего она заслуживает. Она должна занимать главное место в сердце мужчины, и ему не приходило на ум до настоящего времени, что возможно в его сердце на это просто нет места.

— Сегодня мы ничего не решим, — проговорил он.

— Да, похоже на то, — согласилась девушка.

— Лучше мы доставим тебя в твою собственную кровать.

— Да. Но нам нужно убрать следы нашего пребывания здесь, — сказала она. — Проще всего развести огонь в гостиной и бросить мою мокрую одежду перед ним. Так, словно я сделала то, что собиралась — разожгла огонь и обсушилась.

Лучше согласиться с ней. Лайл привык думать быстро, но в сокрытии улик мастером он не был.

Она встала, одеяло соскользнуло на пол.

Свет камина осветил её округлые формы и поблёскивающий треугольник между ногами. Лайл взглядом бродил вверх и вниз, вверх и вниз, пока сердце не заболело.

— Да, ты прекрасна, — выговорил он сдавленным голосом.

Оливия улыбнулась.

— Но я не могу рекомендовать тебе бродить по шотландскому замку голой, — продолжил он. — Мой тяжкий труд пропадёт даром, и ты подхватишь лихорадку.

Он пошарил вокруг и нашёл рубашку. Он поднялся, натянул Оливии рубашку через голову и просунул её руки в рукава. Манжеты закрывали её ладони. Сама рубашка доходила ей до колен.

Оливия оглядела себя.

— Не уверена, что смогу объяснить это так же легко, как мою прогулку в голом виде.

— Ты что-нибудь придумаешь.

Лайл взял её за руку и повёл к двери. Ему вспомнилось, как свободно двигались руки Оливии по его телу, воспламеняя кожу.

Что ему с ней делать?

Он приоткрыл дверь.

В гостиной царили тишина и темнота. Он прислушался, как обычно делал перед тем, как войти в гробницу, где могла ожидать засада, его уши приспособились определять даже звук дыхания.

В гостиной никто не дышал.

Он вышел из комнаты, ведя её за собой. Огромная комнаты была тёмной как гробница, за исключением полосы света из его комнаты и слабых отблесков огня, который Оливия пыталась развести немногим раньше.

— Ты сможешь дойти, не свернув себе шею? — спросил Лайл. — Может, мне лучше пойти с тобою.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Здесь не так много мебели, в которую можно врезаться.

Она забрала у него руку и пошла.

Перегрин хотел сказать что-то, но не находил нужных слов. Он схватил девушку за плечи и развернул к себе. Он поцеловал её. Один неистовый раз. Она прильнула к нему.

Он прервал поцелуй и подтолкнул её:

— Иди.

И она ушла.

Лайл ждал, прислушиваясь, как затихают шаги босых ног Оливии, пока она пересекала длинную комнату. Он ждал, пока не захлопнулась с тихим стуком её дверь.

Тогда он возвратился к себе.

Николс собирал её разбросанные вещи.

Идти через бесконечную гостиную во мраке ночи нелегко даже в самом лучшем состоянии, а Оливия не была в самом лучшем состоянии. Горло саднило, в глазах щипало, ей хотелось сидеть и плакать неделю.

Она знала, что сказала правильные слова — необходимые слова. Но они причинили Лайлу боль.

Обычно она была не против ранить его физически или разорвать на куски, когда он вел себя как непроходимый болван. Но сегодня он заботился о ней, занимался с ней любовью и … вывернул наизнанку её сердце.

Сейчас всё было не так, как прежде. Что бы она не чувствовала к нему раньше — ах, она всегда его любила, так или иначе — теперь всё изменилось. И одновременно стало больно.

Прекрати хныкать, сказала себе Оливия. Разберёмся со всем по очереди.

Вначале нужно попасть в свою постель незамеченной. Она, разумеется, может явиться с вымышленной историей, которая пояснила бы, почему её вещи лежат перед камином в гостиной. По счастью, безрассудные выходки вроде подкарауливания злодеев прекрасно вписываются в типичное поведение Оливии. Никто ничего не заподозрит. Никто не удивится тому, что одежда мужская. Она просто может рассказать, как всё было, не упоминая, что Лайл пришёл в гостиную до того, как она из неё ушла.

Вычеркнуть целую вечность, другими словами.

Оливия прокралась в свою комнату.

Там было светло.

Свеча горела на маленьком столике возле камина. Бэйли сидела возле камина. На коленях у неё лежало шитьё, но взгляд её был прикован к Оливии.

— Я могу всё объяснить, — начала Оливия.

— О, мисс, вы всегда можете, — отозвалась Бэйли.

Мистер Николс находился в процессе виртуозного раскладывания мокрой одежды у камина в большой гостиной. Он застыл на месте, когда появилось пятно света. Оно приближалось к нему. Когда оно оказалось рядом, он увидел лицо мисс Бэйли, освещённое светом свечи. Толстая шаль окутывала то, что должно было быть её ночной сорочкой, поскольку он заметил неожиданно игривые кружевные оборки, выглядывающие из-под халата вокруг её лодыжек. Её шлёпанцы оказались украшенными цветными лентами. Он едва мог различить их цвет в тусклом свете свечи.

— Мисс Бэйли, — шепнул Николс.

— Мистер Николс, — она прошептала в ответ.

— Надеюсь, не потусторонние существа послужили причиной вашего бодрствования.

— Разумеется, нет, — ответила девушка. — Я пришла за одеждой. Её нельзя оставить здесь. Моя хозяйка и ваш господин, видимо, совсем лишились рассудка, — и я говорю это со всем уважением к уму вашего хозяина, но джентльмены иногда теряют разум, а моя мисс обладает редким даром приводить их в подобное состояние.

Николс показал на вещи, тщательно разложенные вокруг.

— Зачем это выставлять напоказ, если вы и я — единственные, кроме них самих, кому известно обо всех необычных событиях этого вечера? — спросила мисс Бэйли. — Не говоря уже о том, что всё, где замешана моя хозяйка, становится необычным. Меня беспокоят, в особенности, предметы, требующие стирки.

Она имела в виду пятна крови.

Николс не мог понять, покраснела ли девушка или ему показалось. Свет от камина имел красноватый оттенок.

— Кхм, — тихо проговорил он. — Такая мысль приходила мне в голову, но кажется неделикатным упоминать об этом в разговоре с его лордством.

— Я этим займусь, — сказала мисс Бэйли с видом человека, который давно привык уничтожать улики.

Николс собрал сырую одежду.

— Если вы будете освещать дорогу, я донесу это до самой двери, — предложил он.

Она кивнула.

Бэйли держала свечу. Николс нёс одежду.

В дверях он аккуратно положил вещи ей на свободную руку. Он потянулся к ручке двери, затем остановился.

— Мисс Бэйли, — шепнул Николс ей на ухо.

— Нет, — отрезала она. — Перестаньте.

Он тихо вздохнул и отворил двери.

Горничная шмыгнула в комнату своей хозяйки.

Николс закрыл двери и вздохнул снова.

Секундой позже дверь немного приоткрылась, и девушка тихо произнесла:

— Подождите.

Николс, исполненный надежды, вернулся назад.

В щель ему просунули рубашку.

— Это можете забрать, — сказала Бэйли.

И Николс взял рубашку его лордства.

Глава 16

Тем временем Рой и Джок тряслись от страха в сохранившейся части сгоревшей церкви.

— Кто, чёрт побери, это был? — спросил Джок.

— Какая разница? — сказал Рой. — Он там был и следил за нами.

— Они должны были выставить стражу, рано или поздно. Слышал, что они сказали — сын лэрда говорит о том, чтобы завести собак.

— Собак можно отравить, — сказал Рой.

— Чтоб ему пусто было, кто бы это ни был, — буркнул Джок. — Я едва штаны не обмочил.

Белое лицо, глядевшее из сторожевой вышки, напугало и Роя тоже. Если бы он на миг остановился и задумался, то сообразил бы, что лицо принадлежит человеку. Но кто останавливается на размышления в подобных случаях? Они бросили лопату и кирку и побежали.

Джок не уронил фонарь, но он не позаботился закрыть заслонку, и это существо — нет, не существо, а человек — преследовало их половину пути по дороге, пока Рой не выхватил фонарь у своего братца-придурка.

А теперь они попали в ловушку в этой проклятой церкви. Без огня и безо всякой возможности выбраться.

Однако есть много времени, чтобы поразмыслить. Ночью, во время дождя, старый замок в вышине представлялся огромной чёрной развалиной на фоне неба, которое было по цвету не намного светлее. Рой глазел на него и думал.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем Джок проговорил:

— Дождь прекращается.

Но у Роя уже была готова идея.

— Они следят за нами снаружи. — Сказал он, когда они выходили из церкви. — А мы найдём себе кого-то, кто будет следить за ними изнутри.

— Никто не согласится.

Братьев в деревне недолюбливали. Люди иногда заговаривали с ними, но быстро переходили к кому-то другому.

Роя это устраивало. Он тоже не особенно любил общаться.

— По собственному желанию, нет, не сделают, — подтвердил Рой. — Но я подумываю о ком-то, кого мы можем заставить.

Вскоре после полудня

Среда, 26 октября

— Вы понимаете, что делать? — спросила Оливия.

Леди Купер поправила шляпку:

— Разумеется.

— Что может быть проще, — добавила леди Уайткоут.

Три женщины стояли возле входной двери большого зала. Они ожидали карету, которая отвезёт леди Купер и леди Уайткоут в Эдинбург.

Их миссия заключалась в том, чтобы найти сиделку Фредерика Далмэя, его прислугу и выудить у них нужную информацию.

— Надеюсь, вы не сочтёте это слишком скучным занятием, — проговорила Оливия. — Оно больше похоже на попытки отыскать иголку в стоге сена.

— О, я так не думаю, — заявила леди Купер. — Нам известны имена. Мы довольно легко найдём их.

— А когда найдём этих людей, я не предвижу никаких трудностей в том, чтобы разговорить их, — сказала леди Уайткоут.

— Когда все остальные средства исчерпаны, обычно хорошо действует подкуп, — подмигнула леди Купер.

Снаружи вошёл лакей:

— Карета подана, ваша светлость.

Лайл вошёл через несколько минут после отъезда дам.

— Они сказали, что едут в Эдинбург, — сказал он. — Искать разгадки.

Оливия не видела его с прошлой ночи. Она долго не могла заснуть и, как следствие, поздно спустилась к завтраку. Пожилые леди находились там, но Лайла не было. Как сообщил Хэррик, он был с рабочими, на улице.

Оливия решила вести себя так, словно ничего необычного не произошло. Это оказалось легче, чем она предполагала. Он тот же самый Лайл, и события прошлой ночи при свете дня казались самой естественной вещью на свете.

Потому что она его любит и, вероятно, любила всегда. Любовь с годами принимала разные формы, но она всегда существовала.

И вот он здесь… С лопатой в руках.

— Ты принёс лопату для каких-то таинственных целей, или просто забыл оставить её во дворе? — спросила она.

Он посмотрел на её руки. Потом поднял взгляд:

— Что?

— Лопата.

— Ах, да. Эта лопата. — Перегрин взглянул на предмет в своих руках. — Один из рабочих нашёл её этим утром, когда пришёл. Одна лопата. Одна кирка.

— Доказательства. — Заключила Оливия.

— Мне не нужны доказательства, — сказал он. — Я тебе поверил. Но, видимо, я неправильно представил ситуацию. Ты их, очевидно, спугнула.

Он ухмыльнулся:

— Они бросили всё и сбежали.

— Всё, кроме фонаря.

Если бы они выронили фонарь, она не смогла бы последовать за ними… и все последующие события просто не произошли бы.

— Тем не менее, я не собирался приносить её сюда, — произнёс Лайл. — Я увидел, как отъезжают леди, пришёл спросить тебя об этом, и забыл оставить лопату снаружи.

Он огляделся по сторонам. Появился Хэррик:

— Да, ваша светлость. Джозеф у вас её заберёт.

Лакей поспешно подошёл, принял лопату и удалился.

Хэррик исчез.

— Я сегодня сам не свой, — тихим голосом проговорил Лайл. — Не знаю отчего.

Огонь за решёткой издал треск. Туда-сюда сновали слуги, тихо выполняя свою работу. Бледный свет проникал через глубокие ниши окон, смягчая угрюмость громадного помещения, но его не хватало для освещения. На столе стоял подсвечник. По времени суток стоял день, но, благодаря шотландской погоде, вокруг были сумерки.

Воздух между ними сгустился.

— Возможно, из-за странных снов, — произнесла Оливия.

— Да. — Его взгляд снова вернулся к её руке. — В любом случае, я пришёл, чтобы тебе помочь.

— Помочь в чём? — спросила девушка.

— Искать разгадки.

То, как она посмотрела на него, когда он вошёл.

Но она точно так же смотрела на него той ночью, когда он встретил её на балу. Увидел ли он тогда судьбу в этих синих глазах?

Он видел нечто, и это заставило его застыть, словно он врос в землю.

Прошлой ночью Оливия сказала… Она сказала…

Я обожаю тебя. Всегда обожала и буду обожать.

Что это значит? Что это значит?

Перегрин заговорил:

— Я был неправ, когда отмёл твою находку. Я ошибся насчёт этих досаждающих привидений. Если бы я задумался хоть немного — но теперь очевидно, почему я этого не сделал. Факт в том, что я заблуждался. В том, что рабочие нуждаются в моём постоянном руководстве. И фактом является то, что мы должны остановить призраков. На сегодняшний день твой план превосходен. Эти призраки имеют веские причины верить в то, что они найдут клад здесь, где никто в него не верит. Либо они полностью безумны, либо невероятно глупы, либо введены чем-то в заблуждение … либо клад существует.

Оливия скрестила руки на груди. На ней было очень мало украшений. Простой браслет. Одно кольцо. То самое кольцо.

— Спасибо, — сказала она.

Перегрин оторвал взгляд от её кольца и огляделся по сторонам. Слуг нигде не было видно.

— По этой причине я не спал, когда ты вернулась домой посреди ночи, — тихо добавил он. — Найденная тобой бумажка не выходила у меня из головы. Она не давала мне уснуть. Я встал, чтобы посмотреть, что смогу с ней сделать. У меня были некоторые идеи, но я работал по памяти. Мне хотелось бы ещё раз взглянуть на неё.

— Этот листок находится в комнате для счетов, — ответила Оливия.

Как с удивлением обнаружил Лайл, простой внешний вид замка скрывал сложную и непоследовательную внутреннюю структуру. Антресоль, которую Оливия превратила в комнату для счетов, ютилась между коридором кухни на первом этаже и альковом гостиной второго этажа. Её окно выходило в щель между северным и южным крылом.

Быстрее всего туда можно попасть по лестнице южной башни. Другая дорога ведёт наверх через балкон для музыкантов и дверь северной башни. Затем нужно повернуть в короткий коридорчик, пройти мимо покоев Хэррика и подняться по крутой лестнице. Сама комната была больше и светлее, чем кухонный коридор под ней, из-за неглубоких оконных ниш. Не то чтобы там было особенно светло в этот серый день.

— Ну что же, — проговорила Оливия.

Граф осмотрелся:

— Когда я видел это место в последний раз, оно было завалено ящиками и книгами.

— Всё благодаря Хэррику, — ответила девушка. — Он привёл рабочих, чтобы они прибили полки и соорудили шкаф.

Теперь всё находилось на местах, аккуратно пронумерованное.

Ему не следовало удивляться. Он видел, как она умеет управлять прислугой. В то же время, Оливия представляет собой головоломку. Во многом другом она столь хаотична.

Нет, не совсем верно. При этом она расчётлива. Иногда безжалостно расчётлива.

Возможно, она только кажется человеком без правил, поскольку сама устанавливает правила.

— Эту мебель перенесли сюда из кабинета твоего кузена Фредерика, — пояснила Оливия.

Мебели здесь было немного. Маленький простой письменный стол с одним ящиком стоял возле окна. Старомодная конторка располагалась на столе. Одно весьма практичное кресло, которое весило не меньше тонны.

— Похоже на вещь вроде той, где доктор Джонсон писал свой словарь, — сказал Перегрин. — Если он писал за письменным столом своего дедушки.

— Фредерик Далмэй не гнался за модой, — ответила ему Оливия. — Большинство из его имущества выглядело столь старым и безобразным, что я оставила эти вещи в Эдинбурге. Мэйнс ждёт твоих указаний, продать ли их или раздать. Но я подумала, что мы должны оставить что-то на память о твоём кузене здесь. Он так долго здесь жил и, кажется, любил это место. На мой взгляд, эти вещи здесь весьма уместны.

— Они хорошо смотрятся, — сказал он.

— Лучше, чем где-либо в другом месте, в любом случае, — заметила она. — Хэррик перенёс последние гроссбухи к себе в кабинет. Поскольку вся коллекция твоего кузена относится к истории замка, кажется правильным считать его книги и бумаги документами поместья и держать их вместе с другими юридическими бумагами.

Оливия сняла книгу с полки:

— Я поместила этот загадочный листок обратно в книгу, где я нашла его, на тот случай если в нём есть код к самой книге. Я не вижу никакой связи, но ты, возможно, посчитаешь иначе. Я подумала, что кто бы ни положил его туда, вряд ли это было сделано случайно.

Она открыла книгу на странице, где лежал загадочный обрывок, и протянула книгу Лайлу. Он взял опалённый по краям документ и просмотрел страницы, между которыми он располагался.

— Одна из историй про привидений, — сказала Оливия. — В ней рассказывается о заключённом, которого держали в донжоне. Думаю, может существовать связь между ними.

— Возможно.

Она подошла ближе, всматриваясь в листок, который он держал в руке. Лайл мог вдыхать запах её волос и кожи, аромат духов, витавший в воздухе вокруг неё.

— Я запомнил его лучше, чем думал, — проговорил граф. — Эта неровная решётка, маленькие значки, нацарапанные в некоторых треугольниках.

— Полагаю, это может быть загадка, — сказала Оливия. — Или игра. Но я не могу избавиться от чувства, что здесь нечто большее.

— Это не давало мне заснуть, — подтвердил Лайл. — Ощущение, что здесь есть кое-что больше, чем я вижу.

— Я не мастер в подобных вещах. Расшифровка требует логики, а я не обладаю ею.

— Тебе и не нужно, — сказал он. — У меня логики хватит на двоих.

— Это похоже на попытку ребёнка нарисовать замок, — заметила она. — Плоская перспектива. Интересные пропорции.

— Это стиль египетского искусства, по существу, — проговорил Лайл. — Например, настенные росписи. Размер не зависит от пропорций. Он обозначает значимость. Лицо нарисовано в профиль, но глаз смотрит прямо…

Он замолчал, перенеся внимание с листка бумаги на комнату вокруг себя.

— Стена, — произнёс он. — Мы смотрим на стену.

Оливия проследила за его взглядом.

— Стена? Но это слишком откровенно.

— Карты обычно откровенны. — Он мельком взглянул на крошечные значки. — Нужно было взять с собою увеличительное стекло.

Оливия открыла конторку и вытащила увеличительное стекло.

— Я им пользовалась, чтобы прочитать почерк кузена Фредерика.

Почерк, который он отказался помочь ей разобрать.

Поскольку вёл себя как осёл. Это уже было выяснено. А ещё он выяснил для себя простой факт — ему нужно многое наверстать и осталось совсем мало времени, чтобы это сделать.

Лайл подошёл к окну и стал рассматривать документ через увеличительное стекло.

— Они похожи на цифры, — сказал он спустя некоторое время и протянул Оливии бумагу и лупу.

— Что ты думаешь?

— Цифры, — согласилась она. — Но не все из них. Не знаю, что означают остальные знаки. Цветочки? Солнышки? Звёздочки? Что за символы? Ты видел какие-то надписи на стенах, когда проводил измерения?

— Обычные декоративные элементы, — ответил он. — Орнаменты над входом и всё такое. Однако ничего на камнях стен. Ничего, что соответствовало этим отметкам.

Он вытянул руку с листком бумаги и сравнил его со стенами комнаты вокруг.

— За исключением циферок и значков, этот рисунок выглядит в точности как эта стена.

Она поглядела на рисунок.

— Это может быть любая другая стена. Но она действительно похожа. Думаешь, эта закорючка обозначает окно?

— Трудно сказать. У тебя есть сделанный мною чертёж замка?

— Я давала чертежи Хэррику, но… Нет, постой. Он мне их вернул. — Оливия открыла ящик стола и достала чертежи. — Мы подумали, что будет лучше держать их здесь, чтобы они находились под рукой.

Она развернула листы. Перегрину снова бросилось в глаза её кольцо. Он сосредоточился на чертеже и смотрел на него, пока его разум тоже не сосредоточился на бумаге.

— Если это число означает основание стены, — проговорил граф, указывая на рисунок, — то это слишком широко для комнаты, где мы сейчас находимся. Длинная сторона этой комнаты не более девяти футов. На рисунке указана цифра двенадцать. Что может быть весьма приблизительным. Как много комнат насчитывают около двенадцати футов в длину? Большинство комнат южной башни имеют такой размер. И комната Хэррика тоже.

— Как насчёт высоты? — спросила Оливия. — Если это число означает высоту комнаты, то поле поиска значительно сузится. Это исключает большую часть комнат главного этажа.

— И комнаты Хэррика, в том числе.

— Вот, — сказала она. — Рядом с разрушенной лестницей в подвал. Антресоль над бюветом. Это оно.

Лайл повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Щёки Оливии вспыхнули румянцем. Её сияющий синий взор встретился с его взглядом. Его глаза переместились на её губы, находившиеся на расстоянии вздоха.

— Всё. Хватит. — Заявил он. — Я так не могу.

— Что? — тихо спросила Оливия. — Что ты не можешь?

— Притворяться, — ответил Лайл. — У меня это плохо получается.

Он приподнял её над полом и поцеловал.

Поцелуй был жёсткий и бескомпромиссный, столь же непоколебимый, как сам Перегрин в своих поступках. Оливия ответила на поцелуй, вкладывая в него всю себя, и ногами обвила его бёдра. Его руки соскользнули, чтобы сжать её ягодицы.

Лайл посадил девушку на стол, разорвав их поцелуй, и снял её руки со своей шеи. Оливия подумала, что задушит его, если он сейчас остановится.

Он повернулся и подошёл к двери на лестницу. Ты труп, про себя подумала Оливия.

Он запер дверь на задвижку. Затем граф поднял кресло, поднёс к другой двери и подсунул под ручку.

Он вернулся и встал прямо перед нею.

— Вот, позволь мне помочь тебе избавиться от этой мокрой одежды, — сказал Перегрин.

Оливия посмотрела на себя и ответила:

— Но я не мокрая.

— А мы притворимся, — предложил он очень тихо.

Оливия почувствовала, как его голос вызывает у неё дрожь от шеи вдоль всей спины.

— Хорошо, — согласилась она.

Лайл положил руки ей на плечи. Он снял с неё шаль и отбросил в сторону. Затем он провёл пальцами по её затылку. И расстегнул первую застёжку на платье Оливии. Потом вторую. Третью.

Крючки были крохотные, однако он расстёгивал их, один за другим. Всё это время его взгляд не отрывался от её лица, и она не могла отвести от него взгляд, от серебра его очей.

Он расстегнул большие по размеру крючки на талии. Оливия почувствовала, как платье разошлось на спине. Он приспустил лиф и развязал ленты рукавов. Он склонил голову и расстегнул маленькие жемчужные пуговки на запястьях. Правая рука. Левая рука.

Оливия заворожено смотрела на макушку его головы, на шелковистые золотые волосы. Позднее она расчешет их пальцами. Позднее она будет прикасаться к нему везде. А пока пусть он делает с ней, что хочет.

Лайл опустил лиф её платья до талии. И потянул. Она приподняла бёдра, и он снял платье, позволив одежде упасть на пол.

Он молчал.

Оливия тоже не говорила ни слова. Стояла совершенная тишина. Никаких слов. Идеально. Только звуки их дыхания и прикосновений рук к одежде и коже.

Перегрин был так настойчив. Методичен. Он развязал завязки её нижних юбок, стянул их и сбросил на пол, ногой откидывая в сторону. Он наклонился через плечо Оливии и стал развязывать тесёмки корсета.

У неё участилось дыхание. У него тоже. Она это слышала. Но ни слова не было произнесено. Они не нуждаются в словах, только не сейчас.

Лайл снял с девушки корсет. Сорочка, которую больше ничего не удерживало, сползла у неё с плеча, обнажая одну грудь. Оливия не пыталась её прикрыть. Как и Перегрин. Он оставил сорочку на месте и принялся за её панталоны.

Щекочущие ощущения разливались у Оливии под кожей.

Перегрин развязал ленты и снял с неё панталоны. Они оказались наверху вороха остальной одежды. Затем её чулки. И тогда он снял с неё нижнюю рубашку через голову.

Оливия сидела, нагая, на столе, дрожа каждым дюймом своего тела. Лайл оставался полностью одетым.

В глубине живота у Оливии что-то прыгало и переворачивалось. Она сидела совершенно неподвижно.

Он посмотрел на неё, взгляд его серебристых глаз касался кожи, подобно ласке. Оливия чувствовала его у себя под кожей, где все ощущения устремлялись к тайному месту между ног.

Тут Лайл наклонился к ней. Она думала, что он её поцелует, и раскрыла губы.

Но он поцеловал её в щёку. А потом слегка лизнул.

Девушка задрожала.

Не от холода. Её кожа горела, словно в огне. Внутри у неё было жарко и беспокойно.

Перегрин лизал её. Везде. Легкие прикосновения его языка. Касания его губ. К её уху. К горлу. К груди. К рукам. К ладоням. Он встал на колени и провёл губами и языком по её ногам. Он перецеловал её ступни, пальчик за пальчиком. Методично. Крайне внимательно.

Глубоко внизу живота Оливия чувствовала сводящее с ума беспокойство, как ранка, которую нельзя почесать.

О, Господь Всемогущий, все боги, Зевс и прочие, ангелы, святые и мученики, и вы, божества с головами крокодилов и ибисов. Перегрин снова покрыл поцелуями её ногу до самых ворот её женственности.

Оливия вскрикнула, или так ей показалось, и эхо крика прозвучало в маленькой комнате.

Он положил ей руку на живот и надавил. Оливия послушно легла на стол, извиваясь, постанывая и произнося бессмысленные слова.

О Боже мой о Боже мой о Боже мой…

У неё внутри изверглись вулканы, она задрожала, и её накрыло мощной огненной волной, которая возносила её всё выше и выше, швырнула в небо и сбросила на землю, разбитую вдребезги.

О Боже мой о Боже мой о Боже мой.

Раздался голос Перегрина, хриплый и тихий:

— Ты вся дрожишь. Мне придётся согреть тебя изнутри.

— Ради всего святого, Лайл, скорее!

Она расслышала его короткий смешок и шорох одежды. Тут он вошёл в неё. Она метнулась к нему, с широко раскрытыми глазами, и попала прямо в его объятия.

Перегрин замер, тоже раскрыв глаза:

— Больно?

— Нет. О, нет. Совершенно наоборот…. О, Лайл. Боже мой.

Прошлой ночью ей было больно, она чувствовала жжение даже в самые лучшие моменты. На сей раз всё оказалось по-другому. Он наполнил её собой, он был горячим и таким замечательным. Оливия потянулась к его плечам, чтобы прижаться к нему теснее и полнее ощущать. Она пошевелила бёдрами.

— О, да, — произнесла она. — Вот так.

На ней не было ни клочка ткани, а его единственная обнажённая часть тела — член, ритмично двигающийся у неё внутри, и это было чудесно. Чудесно быть нагой. Чудесно чувствовать его в себе.

— Это так неправильно, — проговорила Оливия.

— Да.

— Это идеально.

— О, Оливия.

На этом разговоры прекратились. Он поцеловал её. Их бесконечный льнущий поцелуй длился, в то время как их тела раскачивались вместе, всё быстрее и яростнее. И снова волна подхватила Оливию, унося вверх. Эта волна подбросила её до небес, она увидела звёзды, и рассмеялась. И смеясь, проговорила «я люблю тебя».

Та же самая волна бережно принесла её обратно. Оливия поцеловала Перегрина в щёку, и в шею, и в губы. Она выдохнула:

— Я люблю тебя.

И потеряла сознание.

Глава 17

Лайл ощутил, как она обмякла в его объятиях.

Он в ошеломлении смотрел на неё. Оливия мигнула и взглянула на него широко раскрытыми, изумлёнными синими глазами. Сердце Перегрина облегчённо подпрыгнуло.

— Надеюсь, ты лишилась чувств от экстаза, — ворчливо проговорил он.

— Да, — ответила она. — О, Боже мой!

Она сказала, что любит его.

Он взял её за руку, на которой было надето одно-единственное кольцо.

— Что это?

— Это кольцо, — ответила Оливия.

— Что за камень?

— Скарабей, — пояснила она. — Твой подарок. Ты, наверное, не помнишь.

Лайл помнил. Этого скарабея он прислал ей с письмом давным-давно.

— А я оправила его в кольцо, — продолжила девушка.

— Когда?

— Сразу после того, как передумала делать из него ожерелье или браслет. Я подумала, что кольцо я смогу носить всегда.

Перегрин смотрел на кольцо.

Всегда.

Всё это время.

Десятки разорванных помолвок и Происшествий, которые заканчивались Изгнаниями. Сколько писем она ему написала, начинающихся со слов «Я снова покрыла себя ПОЗОРОМ» или «Они отправляют меня в Деревню, пока всё не успокоится».

Оливия, беспечная и безрассудная, живущая по собственным правилам. Но, несмотря на это всё, она хранила верность ему, на свой собственный лад.

— Ты надевала его на вечер у прабабушки? — спросил Лайл.

— Разумеется, надевала, — подтвердила она. — Я постоянно его ношу. Оно позволяет мне чувствовать, что ты всегда… под рукой.

Оливия рассмеялась.

— Ужас, — проговорил он. — Такой ужасный каламбур при подобных обстоятельствах. Ты сидишь тут, совершенно голая.

— Да, и это восхитительно. Я никогда раньше не сидела голой перед окном. Очень освежающий опыт, во всех смыслах. Ты очень изобретателен.

Только сидит она, обнажённая и смеющаяся, в окне холодной комнаты холодного замка. Это зрелище напомнило ему о … Египте.

Однако зрелище подобного рода он не желал бы делить с остальным миром. К счастью, замковые окна располагались в нишах. Эта ниша была, хотя неглубокая, но маленькая. Иначе рабочим внизу было бы на что посмотреть.

А Оливия, вероятно, не стала бы возражать.

— Да, ну, тогда это показалось правильным поступком, — сказал он. — Единственно правильным, на самом деле. В том-то и беда, как видишь, когда начинаешь заниматься этими вещами.

Говоря, он вытянул из груды одежды на полу её шаль и накинул на Оливию. Он заправил свою рубашку обратно в брюки и застегнул их.

Перегрин собирал её одежду, сопротивляясь искушению зарыться в нее лицом. Он набросил девушке на голову сорочку.

— Постарайся не подхватить воспаление лёгких, — сказал он.

— Оно бы стоило того, — заметила она. — Ты собираешься одевать меня?

— Я это всё снял, — ответил Перегрин. — И могу надеть обратно.

Он продолжал возиться с её корсетом:

— Ты можешь повернуться? Гораздо легче возиться с этими штучками, когда они перед тобой.

— Даже Бэйли не может снять его, не вращая меня из стороны в сторону, — сказала Оливия. — Удивительно, что ты расстегнул все крючки и развязал все тесёмки.

— Я изучал конструкцию твоего наряда, — отвечал он. — Твоя одежда сильно изменилась с тех пор, как я был здесь в последний раз. С каждым моим возвращением она становится всё сложнее.

— А тебе нужно её разгадать, — сказала она, — как ты расшифровываешь приводящие в замешательства строчки иероглифов.

— Это не вполне интеллектуальное занятие, — возразил Перегрин.

Он поднял её чулки и панталоны.

— Это я сама могу надеть.

— Я их снимал, — ответил он. — И я верну их на место.

Он никогда не уделял пристального внимания женской одежде, и, в самом деле, здесь было на что посмотреть — многочисленные слои со сложными механизмами расстёгивания и застёгивания. Но одежда Оливии зачаровала его. Он изучил её, сам того не сознавая.

Он натянул чулок на тонкую ступню, на изящный подъём лодыжки и вверх, по нежной округлости икры, вверх, по колену. Что-то сжало его сердце, сдавливая и сдавливая. Он завязал подвязку и проделал тот же ритуал со второй ногой.

Это была, возможно, своеобразная пытка, но она ничто в сравнении с наслаждением действом раздевания и одевания Оливии, так словно она ему принадлежит.

— Ты детально разобрался в моей одежде, — проговорила она.

— Я мастер в том, что касается деталей.

— И ты всё ещё в состоянии разгадать тайну Загадочного документа.

Лайл сделал паузу, расправляя её панталоны. Он совершенно забыл о той бумажке.

Но ведь это лишь кусок бумаги, загадка для ума.

А вот Оливия — то, как она смотрит, как пахнет, цвет её глаз и то, как она заливается румянцем, тонкие волоски, которые кажутся золотой пыльцой на коже… Будь она древней египтянкой, он изобразил бы её на стенах своей гробницы, чтобы любоваться ею целую вечность.

Она вставила скарабея в кольцо и всегда носит его на себе.

Он поднял её со стола и помог надеть панталоны. Он затянул завязки. Надел на неё сорочку и платье, завязал и застегнул на пуговицы и крючки всё то, что расстёгивал и развязывал.

— Вот так, — произнёс Лайл.

Всё в порядке, как следовало быть, за исключением её волос, которые распустились и зацепились за серьгу, свободно спускаясь по шее.

Оливия подошла ближе и положила руку ему на грудь. Затем она провела ею ниже, и ещё ниже.

— Лайл, — проговорила она. — Это было невыносимо возбуждающе.

— Думаю, — начал он, но думать уже не мог.

Её ладонь обхватила его член, который стал подниматься и с надеждой набухать. Её взгляд, запах, звук голоса, её смех.

Лайл не желал слышать голоса своей совести. Он прижал Оливию к стене, завернул юбки и нашёл отверстие в её панталонах. На сей раз он ничего не расстёгивал.

Позже

Оливия подтянула чулок, сползший во время их бешеных занятий любовью, и снова завязала подвязку. Краем глаза она наблюдала, как Лайл застёгивает брюки.

— Нам нужно выбираться отсюда, — сказал он.

— Я согласна, — ответила она. — Это выходит из-под контроля.

Ей, возможно, не хватает опыта в Делах Страсти, но даже она могла оценить риски. Чем чаще они этим занимаются, тем выше вероятность, что она может зачать. Однако риск есть всегда, если задуматься. И если он наградит её ребёнком…

Девушка посмотрела на него, высокого, сильного, золотоволосого и не совсем цивилизованного. Если она забеременеет, то сожалеть не станет. Она найдёт способ справиться с этим. Она умеет находить способы.

Перегрин вытащил стул из-под дверной ручки.

Оливия выглянула из окна.

— У нас остаётся мало времени на осмотр антресолей. Солнце садится.

Он остановился, открывая дверь южной башни, и проследил за её взглядом:

— Как долго мы были здесь?

— Довольно долго. Сначала всё это развязывание и расстёгивание крючков и пуговиц, а потом завязывание и застёгивание крючков и пуговиц. А потом был второй раз. Более откровенный, но, думаю, мы занимались этим дольше…

— Да. — Лайл отворил дверь. — Время идти.

Он сделала приглашающий жест.

Да, настало время уходить отсюда. Оливия начала задаваться вопросами. Болезненными вопросами: что я стану делать, когда он снова уедет?

Так ли уж плохо находиться на втором месте, или на третьем, или на четвертом?

Хуже ли эта участь, чем вообще быть никем, жить на разных континентах, в ожидании письма, которое расскажет, что он там встретил кого-то, женился на ней и больше не вернётся?

Так ли ужасно будет — станет ли концом света, если она согласится сделать то, что весь остальной мир полагает Правильным Выбором?

Это будет ужасным для Лайла, напомнила себе девушка.

Оливия поспешила к двери и начала спускаться по лестнице. Через мгновение она услышала позади себя шаги.

— Интересно, готов ли чай, — проговорил Перегрин. — Я умираю с голоду.

Оливия поняла, что тоже проголодалась. Она ничего не ела со времени своего позднего завтрака.

— Мы можем выпить чаю на антресолях, — предложила она. — Было бы обидно потерять остатки дневного света.

— Мы не можем осматривать комнату сейчас, пока рабочие здесь, — ответил Лайл. — Если они увидят, как мы рассматриваем камни и размахиваем старинным клочком бумаги, то начнут задумываться, что мы ищем, а вскоре смогут сложить два и два вместе. Тогда олухов, ищущих клад, станет гораздо больше.

Она об этом не подумала. Как ей в голову не пришло?

— Вся деревня узнает, а за ней и другая, и третья.

— А вскоре и весь Эдинбург, — добавил Перегрин. — Я бы не хотел усложнять наши дела.

— Нам придётся выждать и сделать это в глухую полночь.

— Силы небесные, что у тебя на уме?

Оливия повернулась и взглянула на него.

— В глухую полночь? — переспросил он.

— Когда все спят, — пояснила она. — Чтобы не Вызывать Подозрений.

— Хорошо, — сказал он. — Вот как мы поступим, склонная к драме глупышка. Мы подождём и выпьем чаю. К тому времени, как мы закончим, рабочие уйдут, и мы сможем пойти вниз и посмотреть, каких успехов они сумели добиться. Мы, вероятно, станем спорить на этот счёт. Так мы проведём несколько часов. Ты поняла?

Она отвернулась и продолжила спуск по лестнице:

— Разумеется, поняла. И я не склонная к драме глупышка.

Два часа спустя, после того, как рабочие ушли, Оливия стояла и разглядывала стены подвальных антресолей.

— Либо нам придётся поработать здесь кирками, либо это следует делать при дневном освещении, — сказала она. — Обе стены в длину насчитывают двенадцать футов. Обе представляют собою простые белые стены. Не представляю, как ты работаешь в могильниках без окон. Я не могу догадаться, являются ли надписи на камнях символами, или это просто случайные царапины.

— Стены гробниц обычно тщательно отделаны долотом и выкрашены, — ответил ей Лайл. — С помощью факела или свечей там можно видеть довольно хорошо.

— Похоже, что здесь кто-то пользовался киркой, и штукатурка была положена позднее. Но это могут быть следы ремонта.

Оливия видела, о чём он говорит, хотя в виде штукатурки были лишь очень малозаметные отличия.

— Если кто-то искал здесь, значит, им известно не больше, чем нам.

— Я не предлагаю начинать разламывать стены наобум, — проговорил Перегрин. — Комната находится в относительно приличном состоянии.

Он поглядел на девушку:

— Тебе придётся справиться со своим нетерпением. Нам нужно всё обдумать и разработать план.

Оливия осмотрелась. Согласно предположению Лайла, помещение когда-то давно служило комнатой стражников. В ней располагались камин, буфет и уборная, уместившаяся в углу ниши стены, обращённой к югу. Сейчас в комнате было пусто, но совсем недавно тут убрали и произвели ремонт. При всём своём разочаровании и нетерпении Оливия не стремилась перечеркнуть весь труд, проделанный рабочими.

— В воскресенье, — сказал Лайл. — Рабочих не будет, и большинство слуг берут свой выходной. Мы сможем осмотреть это место дюйм за дюймом, не боясь распространения слухов или неожиданного вторжения. И у нас будет дневной свет. Или что-то вроде того. Возможно.

— Надеюсь, к тому времени мы будем знать больше, чем сейчас, — добавила она. — Наши дамы вернутся к обеду. Я рассчитываю, что они помогут пролить хоть какой-то свет на эту тайну. И всегда можно перечитать бумаги твоего кузена. Я только начала с ними.

Она помахала рукой стене, выводящей её из себя:

— Увидимся в воскресенье, ты, вредная загадка.

— Если не будет дождя, — добавил Лайл.

В тот же вечер

— «Стены имеют глаза и уши, но берегись, тот, кто внизу[23]», — повторил Лайл. — И всё?

Обе леди кивнули. Они поздно возвратились из Эдинбурга, где обедали со своими друзьями.

За лёгким ужином дамы сообщили о результатах их бесед с прислугой Фредерика Далмэя.

Которые исчерпывались двумя вышеупомянутыми фразами.

— Простите, мои драгоценные, — сокрушалась леди Уайткоут. — Это сущая чепуха.

— И отнюдь не секрет, — добавила леди Купер. — Всему миру известно о предсмертных словах Фредерика Далмэя. Все сочли их одной из его шуток.

— Шуток, которые в последние месяцы становились всё более и более бессмысленными, — сообщила леди Уайткоут.

Весь мир знал о его романе с местной вдовой, который продолжался годами. Все знали обо всех его романах. Кузен Лайла любил женщин, и они отвечали ему тем же.

Очевидно, ему нравилось коллекционировать разные предметы, так же как он любил шутки и женщин. Каждый раз, когда он находил книгу, или памфлет, или письмо, касающееся замка Горвуд, то приходил в восторг. Он не выделял — по крайней мере, очевидным образом — никаких документов, посвящённых мифическому сокровищу.

Однако…

— Стены, — повторил Лайл.

Он бросил взгляд на Оливию, которая гоняла по тарелке кусочек пирога. Она так поступала с большинством своей пищи: складывала и раскладывала её, и снова вспоминала, что это надо съесть.

— Да, — согласилась она, явно мыслями витая где-то в другом месте. — Стены.

Ночь пятницы, 28 октября

Братья Рэнкин следили, как Мэри Миллар вместе с кем-то еще выводит своего пьяного брата из таверны.

— Это парень оказался полезным, — сказал Рой.

— Хотя бы раз, — поддакнул Джок.

Мэри Миллар работала горничной в замке Горвуд. Её брат был сапожником. Братья Рэнкин сообщили Мэри, что беспокоятся о том, как бы пальцы Глауда не могли случайно оказаться сломанными. Они переживали, что такое может произойти, если Мэри не начнёт вести себя дружелюбнее и не станет больше с ними общаться, рассказывая, к примеру, обо всём происходящем в замке. Они также волновались о том, что может случиться с нею самой, если она проронит хоть слово об этом.

Любой, кто покупал Глауду выпивку, был его другом. Прошлой ночью Рэнкины стали ему очень близкими друзьями. Каждый вечер, когда Мэри приходила забирать его, он сидел в углу, вдали ото всех, с двумя своими добрыми друзьями. Мэри присаживалась и говорила с ними, быстро и очень тихо. Сегодня она рассказала им о визите двух пожилых леди в Эдинбург.

— Теперь они знают, что сказал старик, — заключил Джок. — Но они не копают.

— «Стены имеют глаза и уши, но берегись, тот, кто внизу», — проговорил Рой. — А что может находиться под стеной, кроме земли?

Джок осмотрелся, но вокруг никто не прислушивался к их разговору. Даже когда паб бывал переполненным, люди обычно оставляли вокруг них некоторое пространство. Он наклонился над своей кружкой и произнёс:

— Мы находили кое-что в земле. Возле стены.

Джок смотрел в свою кружку:

— Они не копают, по-настоящему, и мы не можем.

Рой задумался.

— Я свихнусь, ей-богу, — сказал Джок. — Всё это время…

— Может, слова старика означают что-то другое, — приговорил Рой.

Для Джока это было чересчур сложно. Он покачал головой, поднял кружку и осушил её.

— Может, они смогут разгадать, что они означают, — продолжал Рой. — Спору нет. Старик был образованный. Сынок лэрда тоже образованный. Может, сказанное им — эти непонятные слова — обозначают что-то другое. А бумажка всё объясняет. Мы не можем добыть эту бумажку. Мы ничего не можем поделать. Может, мы позволим им проделать всю работу.

— И найти клад? — спросил Джок. — Вот так? Сдаться?

— Почему бы им не сделать всё за нас и не найти его? — ответил Рой. — Найти — одно дело, а вот сохранить — совсем другое.

— Ты подцепил горячку, Рой? — изумился его брат. — Думаешь, мы сможем отобрать клад у них? С полным домом прислуги и этим ублюдком Хэрриком во главе? Двери на засовах. Капканы в подвале.

— У нас есть Мэри, — сказал Рой. — Она сделает, как мы прикажем.

Воскресенье, 30 октября

— Чтоб вам пусто было! — вскричала Оливия. — Чёртовы, упрямые камни! Вы не сфинксы, чтоб вам треснуть! Там что-то есть, и все мы это знаем.

Она ударила по стене антресоли деревянным молоточком.

— Не…

— Ой! — Молоток с грохотом упал на пол.

— Не стучи так сильно, — пробормотал Лайл. Он поднял свой молоток и направился к Оливии. Она потирала руку. Он оттолкнул её кисть и начал массировать ушиб.

— Тебе нужно легонько постукивать, — сказал он.

— У меня к этому нет таланта, — ответила Оливия. — Я не знаю, для чего стучу. Не знаю, что должна услышать. Ты не мог бы просто делать так, как Бельцони [24]?

Перегрин перестал растирать её руку.

— А что сделал Бельцони?

— Сам знаешь. Ты мне когда-то объяснял. Он осматривал структуру и распознавал отличия в песке или в каменной кладке. Так он отыскал вход во Вторую пирамиду. Он рассказывал об этом в своей книге.

Она указала на стену:

— Ты не можешь просто увидеть?

— Я смотрел, — ответил Лайл. — Но здесь совсем по-другому. Нет ни песка, ни щебёнки. Я даже не знаю точно, что ищу.

Он осознал, что больше не массирует руку Оливии, но и не выпускает её из своей. Перегрин отпустил её, нежно и аккуратно, отступая на шаг назад.

Прошло пять дней.

Это было очень долго. Они были заняты, разбирая бумаги и книги Фредерика. Но не за закрытыми дверями. Они перенесли вниз все документы и работали в большом зале, Лайл — на своей половине стола, Оливия — на своей.

Они не говорили этого вслух. Это было не нужно. Некоторые вещи вышли из-под контроля, и даже Оливия это признавала. Она видела, что они стоят на краю пропасти, и даже она, столь беспечная, сделала шаг назад.

Мы погубим жизни друг другу… Я не соглашусь на второе место в сердце мужчины…

— Где наша подсказка? — Спросил Перегрин.

— Где-то на полу, — ответила она. — Я её уронила. И жалею, что вообще нашла её.

— Напомни мне никогда не брать тебя на раскопки, — усмехнулся Лайл.

— Можно подумать ты взял бы меня с собой, — отозвалась девушка.

— Я бы взял, — проговорил он. — Но ты бы умерла со скуки. Или убила бы кого-то. Терпение — не самая сильная твоя сторона.

Оливия закружилась в вихре юбок и упала на одну из скамеек, оставленных рабочими.

Лайл нашёл брошенный ею клочок бумаги. Он сосредоточил на нём своё внимание. Знаки не совпадали с надписями на стенах. На стенах были инициалы и знаки каменотёсов — все оставляют за собой следы, как посетители на Большой Кровати из Уэра.

— Ты действительно задумывался об этом, — заговорила Оливия. — Обо мне и тебе, на раскопках.

Он думал об этом, даже больше, чем представлял. Когда он впервые увидел Великие Пирамиды и Сфинкса, то подумал об Оливии, о том, какое у неё было бы выражение лица, и что она сказала бы. Он вошёл в гробницу и…

— Временами я думаю о том, как чудесно было бы повернуться к тебе и сказать: «Посмотри на это. Взгляни сюда, Оливия». Да. Иногда я думаю об этом.

— О, — произнесла она.

— Момент находки был бы волнующим, — продолжал он. — Тебе бы понравилось. Но до того и после того тянутся часы, дни, недели и месяцы утомительной монотонной работы.

— В течение которых ты бы забыл о моём существовании.

— Ты могла бы принести мне чашку чаю, — заметил Лайл. — И я бы вспомнил.

— У тебя для этого есть Николс.

— Ты могла бы снять с себя всю одежду, — предложил он.

— И голой танцевать в пустыне?

— По ночам. Под звёздным небом. Ты никогда не видела таких звёзд и таких ночей.

— Звучит, как рай, — тихо проговорила Оливия и вскочила со скамьи. — Но я знаю, чем ты занимаешься. Ты заманиваешь меня в ловушку.

— Это абсурдно.

Он заманивает её в ловушку? Возможно.

— Я тебя знаю, Лайл. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Твоя совесть грызёт тебя, ночь за ночью. И ты придумал коварный план для моего падения. «Я соблазню её», подумал ты. И поскольку ты знаешь меня лучше всех, за исключением моей мамы, тебе известно, как это сделать.

Правда? И у него получается?

Она подошла к нему.

— У меня больше терпения, чем ты думаешь, но я начинаю выходить из себя. Вся эта злосчастная трагическая страсть мне не по вкусу. Дай мне ещё раз взглянуть на эту проклятую бумажонку.

Египет. Танцевать обнажённой в пустыне, под звёздами.

Перегрин может выглядеть ангелом, со своими золотыми волосами и серебристыми глазами, но он сам дьявол-искуситель.

Она забрала у него листок и заставила себя сосредоточиться.

Чертёж изображал две стены длиною в двенадцать футов. Внутри квадратов, изображавших камни, находились крохотные отметки и числа. С правой стороны рисунка был значок.

— Вот этот, — указала Оливия. — Он не похож на остальные, правда?

— Знак каменотёсов, я думаю. Похоже на GL, перечёркнутые стрелой.

— Если это не стрела, то указатель налево.

Они вдвоём подошли к восточной стене в поисках надписи.

Ничего.

Они подошли к западной стене в поисках надписи.

Ничего.

— Должно быть… — Оливия запнулась. — Если только мы не то ищем.

Слова кружились у неё в голове, и образы тоже. То, что говорили леди. То, что сказал Лайл.

— Помнишь, когда я предположила, что это явно изображение стены, а ты сказал, что карты всегда наглядны? — Спросила она.

Перегрин посмотрел на значок. Он посмотрел на стену.

— Стрелка, указывающая направление? — спросил граф.

— Если подразумевается западная стена, возможно, это указание на окно.

— Но почему GL?

— Это рисунок твоего кузена, — ответила Оливия. — Что если это одна из его шуток? «Стены имеют глаза и уши, но берегись, тот, кто внизу». Берегись внизу.

И тут она увидела это мысленно. Город на скале. Город, где Фредерик Далмэй провёл последние оды своей жизни.

— Эдинбург, — произнесла она. — Он мог счесть это забавным.

— Я не…

— Пойдём, — она взяла Лайла за руку.

Его рука, его рука. Такая простая вещь, держать его за руку, но то, что творится у неё внутри, было совсем непростым.

Оливия подвела его к нише окна, выходящего на восток, к туалету, устроенному в ней. Она открыла дверь.

— Gardyloo [25], — произнесла она.

— Это уборная комната, — проговорил он.

— Туалет. Игра слов и значений. В Эдинбурге, когда выплёскивают из окон помои, то выкрикивают «gardyloo» — garde a l’eau — берегись воды. Предупреждение, как видишь: берегись, тот, кто внизу.

В уборной было темно и тесно. Однако довольно легко нашлась доска, чтобы перебросить через дыру, а единственная свеча, принесённая Лайлом, горела слишком ярко в тесной комнатушке. Они увидели инициалы, примитивные рисунки и скабрезные стишки, выцарапанные на камнях в разное время разными руками.

Лайлу пришлось протиснуться через юбки Оливии, и они встали, локоть к локтю, пока он медленно поднимал свечу и опускал её, чтобы они могли тщательно изучить каждый камень.

Хотя они оставили дверь распахнутой, чтобы получить как можно больше света от окна, в комнате не было предусмотрено одновременное пребывание двух человек. Становилось душно, волосы Оливии были у Лайла под носом, и призрачный аромат её одежды и кожи окутывали его.

— Нам лучше поскорее найти хоть что-нибудь, — выговорил Перегрин. — Это… это так…

— Знаю, — ответила она. — Похоже на гробницы?

— Я никогда не бывал в гробнице с тобою, — сказал он. Его голова клонилась к ней, туда, где лёгкие локоны покачивались у виска.

— Не забывай о свече, — напомнила Оливия, и в тот же миг он ощутил прикосновение горячего воска к руке, и он поднял её выше, где свет озарил слой штукатурки вокруг камня. На каждой стороне кто-то нацарапал маленький крестик.

— Там, — проговорила она. — Это не…

— Да.

Он поводил свечой.

— Крестик обозначает место.

— Силы небесные! — Оливия стиснула его руку. — Поверить не могу. Она ведь старая, правда?

— Старая, — подтвердил Перегрин. — И значки нацарапаны на штукатурке, а не на самом камне. Старые надписи, старая штукатурка.

До этого во всех других местах надписи были нанесены на камни.

Сердце Лайла забилось чаще. Возможно, это ничего не означает. Может быть, это очередная шутка кузена. Надписи были старыми, но невозможно установить их возраст. Десять лет или двадцать или два столетия.

— О, Лайл, — сказала она. — Мы нашли его.

Оливия повернулась к нему:

— Мне всё равно, что там находится. Но это нечто старое. Мы искали его. И нашли.

Перегрину тоже было безразлично, что это.

Он поставил свечу в дальний угол сиденья туалета. Он обхватил девушку за талию и поднял её так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Ты сумасшедшая девчонка, — сказал Лайл. — Безумная умница.

Оливия обняла его за шею.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе. Даже если мы ничего не нашли, я благодарю тебя.

Он поцеловал её. Для этого он поднимал её. Она ответила на поцелуй. Один, длинный и яростный поцелуй, словно они виделись в последний раз.

Затем Перегрин медленно опустил её вниз. Поднял свечу и заставил себя делать то, что обычно. Исследовать. Оценивать. Решать. Он осмотрел штукатурку. Обдумал варианты.

— Нам понадобится долото, — заключил граф.

Это заняло целую вечность. Они принесли кирки, но как скоро понял Лайл, невозможно эффективно использовать кирку в таком крошечном пространстве.

Итак, они отковыривали штукатурку, стоя плечом к плечу, их тела время от времени соприкасались, пока они работали.

Понемногу штукатурка отделялась от краёв камня, пока они, наконец, освободили его достаточно, чтобы сдвинуть с места.

— Штукатурка не такая твёрдая, как я полагал, — сказал Перегрин. — Я думал, мы будем этим заниматься часами.

Он качнул камень:

— Не думаю, что он такой тяжёлый, как кажется. Хочешь попробовать сдвинуть его вместе со мной, или ты предпочтёшь послать за слугами?

— Как ты можешь даже спрашивать? — возмутилась Оливия. — После всего того времени, которое мы потратили на этот капризный листок бумаги и несговорчивые стены? После этого всего я подарю такой триумфальный момент слугам?

— Нам ещё не известно, будет ли он триумфальным, — заметил Лайл.

— Мне всё равно, даже если всё, что мы найдём, это пара ботинок кузена Фредерика, — сказала она. — Мы нашли что-то.

— Хорошо, — согласился граф. — Поставь руки сюда и держи, а я буду двигать.

Она выполнила его указания, и медленно, дюйм за дюймом, камень выдвинулся из стены. Однако это было не так медленно, как Оливия ожидала. Задняя часть камня показалась столь внезапно, что она была ещё не готова и едва не выронила его, но Лайл быстро его подхватил. Затем он вытащил камень и поставил его на доску над дырой уборной. Спереди камень не отличался от других камней, но он был урезан на несколько дюймов в глубине.

Лайл высоко поднял свечу. Оливия поднялась на цыпочки, вглядываясь в место, которое скрывал за собой камень.

Там стоял сундук, окованный железом.

Глава 18

По крайней мере, это было похоже на окованный железом сундук.

Оливия стояла там и смотрела на него. Она на самом деле не ожидала найти сундук с сокровищами. Она сама не знала, что ожидала найти, но в последнюю очередь такое.

— О, Боже мой, — проговорила она. — Господи!

— Выглядит как сундук, — сказал Лайл.

— Это грязь? — спросила девушка. — Он действительно такой грязный? Или это следы гниения?

— Похоже на то, что вначале он был где-то закопан, — предположил Перегрин. — Возможно, они его зарыли в землю, а потом передумали.

Он протянул руку и схватился за крепление одной из сторон и потянул. Сундук не сдвинулся с места. Он потянул сильнее. Сундук сдвинулся едва ли на дюйм.

Оливия знала, что Лайл был сильным мужчиной. Он без труда мог поднять её, а она была ростом выше большинства женщин и вполне упитанная. Но он поднимал и опускал её легко, словно заварочный чайник.

— Он тяжелее, чем я думал, — сказал Перегрин. — Мне потребуется помощь Николса.

Он вышел.

Она осталась, взирая с недоверием на сундук. Девушка всё ещё пыталась поверить в то, что ей говорили её глаза, когда Лайл вернулся вместе с Николсом и набором инструментов.

Она отошла назад, пока мужчины отчищали грязь.

Вот так же они делали в Египте, подумалось ей.

Показалась ручка. Николс потянул за эту ручку, а Лайл подталкивал сзади. Они вытащили сундук из дыры и с явным усилием опустили на пол.

— Он на удивление тяжёлый, — проговорил Лайл. — Но частью этого веса может быть вековой мусор. Нам понадобится перенести его в соседнюю комнату, чтобы хорошенько рассмотреть, с чем мы имеем дело.

После того как Николс отчистил вторую ручку, мужчины перенесли сундук в соседнюю комнату.

Николс продолжал чистить. Через минуту или две он остановился. А когда принялся за свою работу снова, то стал действовать медленнее и осмотрительнее.

Было трудно стоять на месте и только смотреть. Внутри Оливия приплясывала от нетерпения.

— Вот так ты обращаешься с древними предметами, я полагаю, — проговорила она. — Неудивительно теперь то, что ты говорил, эта работа требует терпения. Это всего лишь сундук. Даже моё воображение не в силах представить, каково раскопать древнюю гробницу или храм.

— С песком всё по-другому, — ответил Лайл. — И у нас есть рабочие. Даже… Какие-то трудности, Николс?

— Не совсем, ваше лордство, — сказал Николс. — Но, думаю, лучше проявить осторожность.

— Эта штука ведь не взорвётся? — поинтересовалась Оливия. — Кузен Фредерик обладал весьма странным чувством юмора.

— Никакой опасности, мисс, — заверил её Николс. — Просто некоторые детали указывают на шестнадцатый-семнадцатый век немецкого производства.

Оливия едва успела свыкнуться с самим сундуком. Ей понадобилась минута, чтобы усвоить новую информацию.

— Немецкий, — повторила она. — Шестнадцатого или семнадцатого века.

— Что такое? — обратился к ней Лайл. — Почему у тебя такой вид?

— Какой?

— Словно сундук уже взорвался.

Она подошла ближе к Николсу.

— Эти сундуки знамениты, — пояснила она.

— Своей сложностью, — добавил Николс.

— Дьявольской сложностью, — подтвердила Оливия. — Великий дядюшка Хьюберт Делюси, который мог открыть что угодно, говорил, что у него уходили дни на то, чтобы открыть один такой сундук. А у него имелись ключи.

— Совершенно верно, мисс, — согласился Николс, продолжая старательно и осторожно работать. — Не хочется испортить механизм по небрежности.

У Оливии пальцы зачесались от желания прикоснуться к сундуку. Она заставила себя держаться от него на расстоянии. В то время как Николс осторожно и терпеливо удалял толстый слой грязи, она обошла сундук кругом, рассматривая его.

Он был около двух футов в длину, фут в ширину и фут высотой. Он был окован железными полосами.

К тому времени, как Николс закончил, солнце уже садилось.

Он подмёл пол вокруг.

Оливия встала на колени перед сундуком. Лайл опустился возле неё.

— Фальшивые замочные скважины, как видишь, — сказала она. — И потайные скважины. И внешние замки. С них следует начать, разумеется.

— Я полагаю, это самая простая часть, — заговорил Перегрин.

— Надеюсь, что да, — согласилась девушка. — Я только однажды видела такой, и мне никогда не доводилось его открывать. Нужно отпирать замки в определённом порядке, поворачивать болты и всё такое. Даже имея ключи, это сложно, а у нас ключей нет.

Лайл посмотрел на своего камердинера.

— Нам понадобятся свечи, — сказал он. — И огонь. Полагаю, мы здесь задержимся.

Четыре часа спустя Оливия сидела у стола, положив подбородок на руки и хмуро взирая на сундук.

Дело не шло на лад.

После того, как они с Лайлом тщательно отчистили ржавчину и смазали маслом замки, она приступила к работе.

— Сто лет, как мне не доводилось открывать пристойный замок, — сказала она ему.

По истечении первого часа Лайл приказал Николсу принести стол и стул. Они водрузили сундук на стол.

После второго часа Бэйли принесла всем чаю и более плотную шаль для своей госпожи.

На третий час Лайл предложил подняться наверх и переодеться к ужину.

— Ты иди, — ответила Оливия. — Я не отойду от этой проклятой штуковины, пока не разберусь с ней.

Но он велел сообщить Гарпиям, чтобы они ужинали без них. Затем принёс сандвичи и вино в комнату.

Оливия испробовала все отмычки в своём арсенале взломщицы, который насчитывал десятки инструментов. Она пробовала шпильки для волос, зубочистки, швейные иглы и проволоку.

И, после напрасно потраченных четырёх часов, Лайл заявил:

— Иногда нужно ненадолго отступить и вернуться позже.

Она сказала:

— Я никогда не встречала замка, который не смогла бы открыть.

Он заметил:

— Ты не встречала таких замков прежде. Ты сама говорила, что это не просто замок или набор замков. Это головоломка. Сколько лет ушло у тёти Дафны на расшифровку иероглифов, означавших имя «Рамзес»?

— Но это не забытый язык! Это замки, куски металла. Единственное, что я умею! — Она помотала головой и вгляделась в замочную скважину.

— Что за чепуха, — сказал Перегрин. — Ты умеешь многое. Беда в том, что твой склад ума не приспособлен для такого рода загадок. Здесь необходим трудолюбивый, методичный и стойкий характер. А ты вся такая…

Он сделал рукой вращающееся движение:

— …возбудимая. Эмоциональная.

Оливия подняла голову, взгляд её синих глаз мог бы прожечь сталь.

— Ты хочешь сказать, что ты можешь разрешить эту загадку? — проговорила она.

— Возможно, пришло время дать мне попробовать, — сказал он.

— Нет, — отрезала Оливия. — Я сама. И сделаю это без помощи дилетантов.

Лайл двинулся к выходу. Он уже был на половине пути к двери, когда мысленно увидел, каким презрительным тоном она произнесла слово «дилетант».

Он упёрся рукой в стену и уставился в пол, но сдержаться не смог. Он рассмеялся. И продолжал смеяться.

Оливия взвилась.

— Ах, ты, высокомерный болван! Это не смешно.

Перегрин схватил её, притянул к себе и поцеловал. Оливия стала отбиваться, но лишь на мгновение. Затем она обвила его шею руками и ответила сердитым и безудержным поцелуем. Через минуту она содрогнулась, вырвалась и тоже засмеялась тем густым бархатистым смехом, который эхом разнесся по комнате, каскадом обрушился у него под кожей и пробил насквозь его сердце подобно водопаду радости.

— У меня не получается, — призналась Оливия. Всё ещё смеясь, она топнула ногой. — Мне хочется рвать на себе волосы.

Он снова прижал её к себе и погладил по макушке, над шелковистыми кудрями.

— Может, дело не в тебе, — предположил он. — Может, замки заело.

— И что тогда? — спросила она. — Кувалда?

— Кувалда поможет облегчить твои чувства, но может уничтожить и сундук, и его содержимое, — сказал Перегрин. — Нам нужен кузнец.

Той же ночью

— Ты опоздала, Мэри, — проговорил Рой, своим появлением пугая горничную, которая подходила к дому, где она жила вместе с братом.

— С ним всё хорошо, правда? — спросила она. — Вы же не…

— Джок за ним присматривает, очень внимательно. Мы же не хотим, чтобы что-то случилось с его пальцами. Как он тогда станет работать? Что тебя задержало?

— Сегодня воскресенье, — ответила девушка. — Почти все взяли выходной.

— Но не ты. Глауд мне сказал. Ты сама должна была предупредить меня, Мэри.

— Они платят дополнительно, если работаешь в свой выходной, — сказала она. — Вы знаете, как мне нужны деньги.

— А ты должна знать, что только потому, что таверна закрыта, ты не можешь ускользнуть домой, не поговорив со мной, — сказал Рой. — На твоём месте я бы уже начал рассказывать.

Мэри нервно огляделась вокруг.

— Никого нет, — нетерпеливо сказал он.

— Они… нашли что-то, — произнесла она. — Мисс и его лордство. Все остальные ушли, кроме их личных слуг, и они не догадались, что я там была. Я … подслушивала, как вы и хотели.

— Знаю, что подслушивала. И что ты услышала?

— Они нашли сундук.

Рой глубоко вздохнул и выпустил воздух:

— Это правда?

Мэри снова огляделась. Она сжимала руки.

— Лучше расскажи мне, — произнёс он. — Ты почувствуешь себя лучше. И Глауду тоже станет лучше, конечно же.

— Они нашли железный сундук в старой комнате для стражи в южной башне, и мистер Николс часами счищал с него грязь, и они не смогли его открыть, и завтра они поедут с ним к кузнецу. Это всё, что мне известно. — Торопливо проговорила она. — Отпусти меня, пожалуйста. Глауд ждёт своего ужина.

Девушка попробовала пройти, но Рой схватил её за руку.

— К кузнецу, — повторил он. — Когда?

— Рано, — ответила она. — С самого утра. Пока не стало известно по всей округе. До того, как рабочие придут в замок. Так, чтобы они могли быть у кузнеца, как только он откроет кузницу, сделать дело и возвратиться без лишнего шума.

Он выпустил её руку.

— Иди внутрь, — сказал Рой. — И передай Джоку, что я велел ему выйти.

Она поспешила в дом. Немного позже вышел Джок. Рой пересказал ему новости.

Понедельник, 31 октября

От замка до деревни было не больше мили, короткая поездка, даже если ехать медленным шагом. Лайл вёл лошадь, запряжённую в маленькую тележку вроде тех, что используются в деревне для разных хозяйственных нужд. Накрытый старым ковриком из конюшни, сундук, который наотрез отказывался открываться, располагался в повозке. Оливия шла рядом. Утро выдалось прохладным, серым, и большинство рабочих ещё не собрались. Те немногие, кто встретился им по пути, ежились от холода и лишь кивали, проходя мимо.

В более ясный день или ближе к полудню они бы остановились и стали глазеть. Но Лайл с Оливией были одеты скорее тепло, чем элегантно. На ней был тяжёлый рыбацкий плащ, который должен был уберечь её от холода в ночь, когда она подкарауливала привидения. Лайл надел своё самое старое пальто, которое Николс неоднократно порывался выбросить. Оно не подходило графу Лайлу, однако было самым тёплым из всех имеющихся. Его тело всё ещё не приспособилось к климату. Перегрин не был уверен, что когда-нибудь привыкнет.

В любом случае его наряд не привлекал внимания. Да и привлекать было особо некого в это тёмное время. Солнце едва поднялось над горизонтом, по крайней мере, теоретически оно находилось там. Плотные облака скрывали его местоположение, и разглядеть можно было лишь то, что один край неба светлее другого.

— С тобой всё хорошо? — спросил Лайл.

— О да, — отозвалась Оливия. — Бэйли укутала меня в слои одежды. Фланелевая юбка и панталоны, толстый стёганый корсет и шерстяное платье.

— Благодарю за подробное описание, — проговорил он.

— Мужчине, который попробует вызволить меня из этого снаряжения, придётся нелегко, — сообщила Оливия.

— Это вызов? — спросил Перегрин.

— Я об этом не задумывалась, — произнесла она. — Но какая замечательная идея.

— У нас нет времени, — сказал он.

— У нас никогда не бывает времени.

— Нам нельзя.

— А я устала хорошо себя вести, — заявила она. — Это неестественно. Не говоря уже о том, что всё это совершенно нечестно. Сначала открываешь для себя Великую Страсть, а потом оказывается, что ей нельзя предаваться.

— Полагается, что сие открытие происходит в первую брачную ночь, — пояснил Лайл.

— Женщинам полагается, ты имеешь в виду, — уточнила Оливия. — Мужчины могут открывать это для себя, когда пожелают, и заниматься этим, сколько пожелают. А мы, женщины…

— Нет, — перебил он. — Не когда пожелаем. Если бы я мог встречать страсть, когда захочу, думаешь, я бы оказался сейчас в столь затруднительном положении? Но нет, это оказалась ты…

— Как романтично, — проговорила Оливия.

— Это оказалась ты, — повторил Перегрин. — А тебе нужны солнце и луна с неба со звёздами, и Любовь Всей Жизни с большой буквы. Я бы мог стать идеальным мужем, к твоему сведению.

— Для мумии, вполне вероятно.

Они оба злились. Нехватка сна и сдерживаемое вожделение представляли собою неприятное сочетание.

— Мне предстоит унаследовать титул маркиза, бесчисленные акры земли, несколько домов и мешки с деньгами, — сказал он. — При условии, что мои родители не промотают большую часть состояния, не разгонят всех арендаторов и не потеряют доходы.

— Звучит очень соблазнительно из твоих уст, — заметила Оливия.

— Хорошо. Сарказм. Именно то, что нужно в семь часов утра.

— Уже почти восемь.

— Как можно понять? В этом проклятом месте не бывает солнца.

— Ты должен прекратить требовать от Шотландии того, чем она не является, — сказала она. — Нужно принять то, что есть. Это по-своему очень красивое место. Но здесь нет песка и дурно пахнущих верблюдов, и ещё более вонючих мумий…

— Здесь ничего не может толком разрушится, — проговорил Лайл. — Тут нельзя грациозно исчезнуть в песке. Погляди на эту церковь.

Он махнул рукой в сторону разваливающегося строения слева.

— Мох, плесень, почерневшие камни. Кусок стены там, и несколько окон здесь, деревья проросли между булыжниками. Под этой церковью похоронены люди, не так ли? Похоронены и забыты. Даже кладбище…

Тут Перегрин увидел их и остановил коня.

— Беги, — сказал он.

В это же время два человека в масках выскочили из ворот церковного двора. Оливия не стала бежать, а развернулась в сторону двора, откуда выбежали на дорогу эти мужчины.

Лошадь, испугавшись, встала на дыбы, и сундук съехал назад. Он ударился о задник повозки и упал на дорогу. Один из мужчин кинулся за ним. Лайл схватил его и отбросил на повозку. Мужчина отскочил и бросился на Лайла. Лайл снова схватил его, ударил и отшвырнул в сторону. На этот раз мужчина упал и остался лежать. Оливия взвизгнула. Лайл повернулся к ней. Второй негодяй сражался с девушкой. Он держал её на расстоянии вытянутой руки, в то время как Оливия пыталась сорвать с него маску одной рукой и ударить другой, одновременно лягая его в голень.

С рычанием Лайл накинулся на этого грубияна.

Оливия закричала:

— Берегись!

Что-то ударило его по голове.

Перегрин почувствовал боль, он продолжал видеть лицо Оливии, её синие округлившиеся глаза и рот в форме буквы О.

Затем темнота сомкнулась над ним.

— Не-е-ет! Не-еет! — завопила Оливия, яростно отбиваясь от своего обидчика, чтобы подбежать к Лайлу.

— Брось ты её, — прокричал мужской голос. — Сюда! Помоги! Эта штука весит не меньше тонны.

Нападавший отпустил её. Оливия кинулась к Лайлу, упав на колени перед ним. Он лежал на земле, совершенно неподвижно. Красное пятно расплылось на его шейном платке.

— Не умирай, — заплакала она. — Не смей умирать!

Она прижала пальцы к его шее, ища пульс. Вот. Есть. Оливия облегчённо вздохнула.

— Лайл?

Она огляделась. Мужчины исчезли вместе с лошадью и повозкой. Дорога здесь резко поворачивала и шла вниз. По обеим сторонам росли деревья. Идеальное место для засады, которую нельзя заметить из замка и окрестных полей. Хотя смотреть пока было некому. Но рабочие должны появиться с минуты на минуту, как надеялась Оливия.

Который час? Им встречались по дороге люди, но лишь однажды. Она не помнила, чтобы видела остальных. Но они с Лайлом заехали сюда, когда находились в пылу ссоры, и она ни на что не обращала внимания.

— На помощь! — Закричала она. — Кто-нибудь, помогите!

Девушка повернулась к Лайлу.

— Очнись, — проговорила она, стараясь звучать уверенно. — Ты должен очнуться.

Нежно-нежно она подсунула руку ему под голову, под его бедную голову. Там было липко.

Оливия видела мужчину, поднимавшегося позади него, с камнем в руке. Она кричала, но этот человек двигался очень быстро, а Лайл, сосредоточившись на ней, потерял осмотрительность.

А потом всё стало вдруг очень медленным. Один бесконечный момент: поднятая рука с камнем… она, выкрикнувшая предупреждение… Лайл, который складывается и падает на землю.

— Ты должен прийти в себя, — произнесла Оливия. Ей было кое-что известно об ударах по голове. Чем дольше лежишь без сознания, тем серьёзнее ущерб.

— Очнись! — Она похлопала его по щеке. Затем хлопнула сильнее.

Перегрин помотал головой. Его глаза открылись.

— Какого чёрта? — выговорил он.

— О, Лайл, — она упала ему на грудь.

Он обнял её:

— Да. Не надо.

— Ты никогда и ни за что не должен умирать! — всхлипывала она. — Я жить без тебя не могу!

— Ты чертовски вовремя это осознала, — сказал Перегрин.

Замок Горвуд, Большой зал

— Откуда они узнали? — спрашивал Лайл. Он сидел в кресле возле камина. Николс, очистив рану, накладывал повязку на глазах у Оливии и дам.

Оливия могла бы перевязать его сама, но она знала, что лучше не становиться между мужчиной и его камердинером. Она сидела справа от Лайла, чтобы увериться, что рана не серьёзнее, чем утверждали мужчины. Рана вначале выглядела пугающе, когда рабочие, наконец, появились и положили его на носилки. Лайл громко протестовал против того, чтобы его несли, но рабочие и слушать не желали. Они выразили возмущение, когда он предложил, что пойдёт пешком. Оливия шла за ними всю дорогу до замка, сама не своя от страха.

Несмотря на то, что Перегрин уже проявлял упрямство по своему обыкновению, девушка продолжала мысленно видеть те несколько минут, когда тот человек стукнул его камнем, и она подумала, что он умер.

Теперь, когда рана была очищена, она могла понять, почему Лайл так легко отделался.

На нём была шляпа, и волосы у Перегрина были густыми. Камень оцарапал кожу, пошла кровь, и эта кровь сбила всех с толку.

Однако ей всё ещё было не по себе.

— Мне известно, как быстро распространяются слухи, — продолжал Лайл, — но это же смешно. Мы придумали наш план поздно ночью. Кто мог знать, кроме Николса, Мэри и Хэррика, что мы поедем по этой дороге в такой час?

— Вопрос не в том, кто знал, а как напавшие на нас узнали об этом, — проговорила Оливия.

Вошёл Хэррик.

— Ваше лордство, люди возвратились с поисков. С прискорбием сообщаю, что они не обнаружили ни разбойников, ни сундука.

— Я и не думал, что их разыщут, — сказал Лайл. — А что насчёт того мужчины, лежавшего на дороге…

— Глауд Миллер, Ваше лордство. Деревенский башмачник. По ночам он пьян, но по утрам в своей лавке трезв как стекло.

Оливия взглянула на дворецкого.

— Думаете, этим утром кто-то помог ему улечься мертвецки пьяным на дороге? — спросила она.

— Мне такое совпадение кажется подозрительным, мисс.

— Мне тоже, — согласился Лайл. — Он отвлёк наших рабочих и дал грабителям время, чтобы скрыться. К этому времени они уже находятся в Эдинбурге.

— Я в этом не столь уверен, — возразил Хэррик.

— У них наши сундук, повозка и лошадь, — сказал Лайл. — Почем бы им не отправиться в Эдинбург?

— Ваше лордство, у нас здесь довольно жалкие преступники. Не самые смышлёные парни. Но даже они, по моему мнению, не рискнут поехать туда, куда, по всеобщим ожиданиям, должны ехать. Более того, все бы заметили, если бы парочка соседей внезапно исчезла. С вашего позволения, я предлагаю искать ближе к дому.

В это же самое время, в роще, в нескольких ярдах от разрушенной церкви Джок уныло взирал на краденую лошадь.

— Сундук в надёжном месте, — говорил Рой. — Нам только надо дождаться, пока утихнет шумиха.

— Но мы могли бы уехать в Эдинбург, — отвечал Джок. — Один из нас верхом, другой в повозке с сундуком.

— В тот самый день, когда сына лэрда огрели камнем по голове, а его лошадь, повозку и сундук украли? Когда все будут разыскивать эту лошадь, повозку и сундук? И кто в Эдинбурге захочет купить добро, украденное вчера и находящееся в розыске?

— Если Мэри сознается, они узнают, что это мы.

— Есть ещё одна причина, — пояснил Рой. — Если мы уедем в Эдинбург, она почувствует себя в безопасности и начнёт болтать. Но когда она увидит нас сегодня вечером в «Кривом Посохе», сидящими с Глаудом, как обычно, то станет держать язык за зубами.

— А что если она расскажет всё до того? Этот ублюдочный Хэррик…

— Родня кровь не водица, — успокаивал его Рой. — Ты знаешь, как она любит своего братца. Она не допустит, чтобы ему причинили вред. Покуда мы здесь, она будет молчать. Затем мы дождёмся, когда всё успокоится, потихоньку найдём себе доброго коня, телегу, сложим свои пожитки, и сундук среди прочего, и тронемся в Эдинбург. Или, может, в Глазго.

Он задумался.

— Я кое с кем там знаком. Они не будут знать о том, что здесь случилось.

Он похлопал брата по плечу.

— Вот и ответ, Джок. Глазго. Вот куда мы уедем.

— Прямо сейчас? — с надеждой спросил Джок.

Рой оглянулся на лошадь, которая мирно паслась на лужайке.

— Слишком рискованно, — произнёс он. — Но скоро. Как только добудем другую лошадь и телегу. Пусть эта лошадь добредёт домой, когда сама того пожелает.

Глава 19

Той же ночью

Дверь в «Кривой посох» отворилась, и вошли четверо.

Джок замер, не донеся кружку до рта.

— Рой, — тихо произнёс он.

— Я вижу, — отозвался брат.

Сын лэрда, та самая рыжая, которая коленом врезала Джоку по яйцам, тощий слуга Николс и этот напыщенный ублюдок Хэррик.

— Чего им здесь нужно? — проговорил Джок.

— А ты как думаешь?

— Нам лучше уйти.

— Они заходят, а мы сбегаем? Как это будет выглядеть?

— Не знаю, — ответил Джок.

— Мы будем выглядеть виноватыми, вот как, — пояснил Рой. — Сиди на месте и веди себя как обычно.

— А если Мэри донесла на нас? — продолжал спрашивать Джок.

Рой глянул на брата Мэри, Глауда, который упал на стол, положив голову на руки.

— А что она может рассказать? — сказал Рой. — Мы только спросили её, какие новости в замке. Всякий может спросить.

Сын лэрда и рыжая подошли к бару и что-то сказали Маллкрэйку. Он налил две кружки.

Хэррик с ними не пошёл. Он остался стоять в дверях, скрестив руки на груди. Тэм МакЭвой поднялся и пошёл к двери. Хэррик поднял руку. Тэм остановился на месте.

Сын лэрда повернулся и поднял кружку вверх.

— Налейте всем присутствующим, мистер Маллкрэйк, — велел он.

Это вызвало гул одобрения. Тэм вернулся к столу и сел. Кто-то выкрикнул:

— Спасибо, ваше лордство.

Его поддержали остальные.

Лэрд и рыжеволосая женщина только улыбнулись.

— Вот, видишь? — прошептал Рой. — Они пришли расспросить всех, что им известно. Никто ничего не знает. И мы ничего не знаем. И его лордство купил нам выпивку, как и всем остальным.

После того, как всем налили, кто-то предложил тост за лэрда. Когда с подхалимством было покончено, его лордство произнёс негромко, но достаточно ясно, чтобы все услышали:

— Я полагаю, что большая часть из вас меня уже знает. И вам известно, что я не пришёл бы сюда потчевать вас выпивкой, если бы мне не было что-то нужно.

Несколько человек засмеялись.

Он продолжил:

— Этим утром, как все вы, я уверен, знаете, на меня с мисс Карсингтон напали, украв лошадь, повозку, старое шерстяное одеяло в дырах и ещё более старый сундук. Позже лошадь вернулась, вместе с повозкой. Одеяло пропало. Как и сундук. Нас особенно интересует сундук, но известия об одеяле могли бы тоже помочь. Видите ли, мы пришли сюда…

Он обернулся и поглядел на рыжую:

— Мы пришли сюда за подсказкой.

Часом позже

— Это они, — сказала Оливия. — Парочка в углу.

— Ранкины, — проговорил Хэррик, не глядя в их сторону.

Братья возглавляли список подозреваемых Хэррика.

— Внезапно они подружились с Глаудом и Мэри Миллар, — размышлял Лайл.

— А Мэри одна из наших горничных, — заметил Хэррик. — Вчера она работала допоздна. Я говорил с ней раньше, но она только сказала, что пошла прямо домой. Очень жаль, сэр. Такая хорошая девушка. Но у неё есть только Глауд, а он, кажется, стал их заложником.

— Чёрт подери, но у нас нет доказательств, — сказал Лайл. — Это всё слухи и спекуляции. Их подозревают во многом, но…

Он покачал головой. Его отец несёт ответственность за это. Преступники бесконтрольно разгуливают по деревне. Деревенские жители, чьи усилия постоянно сводятся на нет. Священник, которому лорд Атертон предоставил жильё в Эдинбурге и который не утруждает себя поездками длиной в десять миль, чтобы присмотреть за своей паствой.

— У нас нет доказательств, и они это знают, — сказала Оливия. — Им всего лишь нужно держать язык за зубами.

Лайл посмотрел на неё:

— Я бы мог выбить у них признание.

— Как это грубо, — заметила она. — Неартистично.

Он за вечер выслушал немало такого, что могло привести в уныние, но она его рассмешила.

— Хорошо, — сказал он. — Ты первая.

Братья сидели рядом, их головы были склонены над кружками, и они тихо переговаривались. Глауд Миллер спал, положив голову на руки, сбоку, возле Джока. Напротив Джока стоял пустой стул, но Лайл сказал им, что там сквозняк, и они должны потесниться, чтобы леди могла сесть. Мужчинам пришлось подвинуться, освободив место для Лайла на одной стороне, между Джоком, который забился в угол, и Роем, а Оливия уселась на другой стороне стола, между Джоком и Глодом.

Она повернулась к Глауду.

— Глауд Миллар? — окликнула она. — Глод, мы бы хотели поговорить с тобой.

Глауд продолжал слегка похрапывать.

— Бесполезно, мисс, — сказал Джок. — Его не разбудить никому, кроме его сестрицы.

— Ах, да, у него выдался трудный день, — проговорил Лайл. — Вначале он спал на дороге среди бела дня. Потом его отнесли домой. И вот он снова здесь.

— А они сообразительные ребята, признай, — сказала ему Оливия. — У них было чрезвычайно мало времени, а им удалось разработать такой искусный план.

— Искусный? Они притащили на дорогу мертвецки пьяного человека и оставили его там, чтобы люди об него спотыкались.

— Это была блестящая тактика отвлечения внимания, — настаивала Оливия. — Если бы рабочие не занялись мистером Милларом, они могли бы схватить грабителей, когда те напали на нас. Нет, это прекрасная работа.

Джок раздулся от гордости.

Рой бросил на него взгляд, и тот утих, уставившись в кружку.

— А какая отвага, — продолжала Оливия. — Одной только ею можно восхищаться.

— Какая отвага нужна для того, чтобы напасть на беззащитную женщину? — удивился Лайл.

— Беззащитную? — сказал Джок. — Да она…

— Прошу прощения, мисс, — перебил его Рой, — но вы не очень смахиваете на беззащитную женщину. Все слышали про вас и того вашего повара.

Оливия улыбнулась:

— Тогда грабитель проявил храбрость, напав на меня.

— Ну да, храбрость, а как же иначе? — сказал Джок. — Рискуя получить увечья по мужской части, если вы меня простите за такое выражение.

— Джок, — начал брат, но Оливия ослепительно улыбнулась Джоку, и Лайл увидел, как у того на лице появилось выражение, которое было свойственно многим мужчинам, ослеплённым и обезоруженным, когда она в полную силу пользовалась своей красотой.

— И всё же вы так отважно сражались, — проговорила она.

— Я…

— Вы! — раздался женский крик. — Лживые воры и свиньи! Убирайтесь прочь от моего брата!

Они обернулись.

В дверях стояла Мэри Миллар, шляпка у неё сбилась набок, волосы растрепались, а лицо покраснело.

— Пустите, мистер Хэррик, — сказала она. — Дайте мне пройти. Мне нужно многое сказать.

Лайл кивнул. Хэррик опустил руку, и Мэри бросилась к ним.

Джок начал подниматься, но Лайл толкнул его на место.

— Вот так, сиди, — сказала она. — Сиди и слушай, как мне приказывал. И я хочу, чтобы все слышали.

Она дерзко оглянулась по сторонам:

— Хочу, чтобы все послушали.

— Говори уже, Мэри, — произнёс кто-то.

— И вы, ваше лордство, — продолжала она. — С меня хватит.

— Я слушаю, Мэри, — сказал Лайл.

Она повернулась обратно к Рэнкинам:

— Очень плохо с вашей стороны наливать Глауду выпивку, которая ему была не нужна. Очень плохо, что вы заставляли меня рассказывать вам всё, когда я должна была помалкивать. Я знала, что не следовало мне говорить вам о сундуке. Я знала, что вы попробуете его украсть. Я говорила себе, что вы не справитесь с этим по своей глупости. Я думала, вы не причините никому вреда. Но вы влили выпивку Глауду в горло и швырнули его на дорогу, как мешок с тряпьём. Вы ранили его лордство, который хочет нам только добра. Вы напали на женщину, трусливые вы дворняги!

Мэри сорвала с себя шляпу и ударила ею Роя:

— Ах, ты, кусок грязи!

Затем, к изумлению Лайла, и, по-видимому, к всеобщему изумлению тоже, она ударила своего бесчувственного брата.

— И ты тоже, Глауд. С меня довольно присматривать за тобой. Сам за собой следи. Я теперь без работы, благодаря тебе. У меня было хорошее место. Теперь у меня нет ничего, даже рекомендаций. Мне здесь делать нечего, и я уезжаю. А ты — ты и твои пьячуги-приятели — можете катиться к дьяволу!

Она схватила кружку и вылила содержимое на голову брата. Он качнул головой и уставился мутным взглядом:

— Мэри?

— Иди к чёрту! — ответила она. — С меня хватит.

Она стремительно зашагала к двери.

Хэррик вопросительно посмотрел на Лайла. Лайл кивнул.

Хэррик открыл дверь и выпустил её.

В таверне стояла полная тишина.

Лайл взглянул на Оливию. Она ослепительно улыбнулась каждому из братьев Ранкин по очереди.

— Это было увлекательно, — произнесла она.

Лайл не стал им улыбаться.

— Где он? — проговорил он.

Рой посмотрел ему прямо в глаза.

— Не знаю, о чём вы толкуете, — ответил он. — Девка совсем свихнулась.

Лайл встал, схватил Роя за плечи, поднял его в воздух и ударил об стену.

— Лайл, — начала Оливия. — Не думаю, что…

— Мы попробовали по-твоему, — сказал он. — Теперь поступим по-моему.

Оливия поспешно встала и отошла с дороги. Джок пытался протиснуться за ней, но Лайл перевернул стол. Глауд свалился со своего стула на пол.

Лайл сгрёб Джока и швырнул его через всё помещение. Падая, Джок перевернул стол и несколько стульев. Все в таверне вскочили на ноги.

— Я больше не стану играть с вами двумя, — произнёс Лайл. — Считаю до трёх, и вы скажете мне, что сделали с моим сундуком. В противном случае я закую вас в кандалы, отведу в замок и сброшу вниз — одного с северной башни, другого с южной.

— Ха-ха, — сказал Рой, потирая затылок. — Вы такого не сделаете. Прошли те времена.

— Раз, — проговорил Лайл.

— Он этого не сделает, — сказал Рой брату. — Это блеф. Он не может. Это противозаконно. Это же убийство. Ты слышал его.

Он огляделся:

— Ты, Тэм МакЭвой. Ты слышал, как он угрожал нас убить.

— Ничего я не слышал, — отозвался Тэм МакЭвой.

— Я тоже, — подтвердил Крэйг Арчбальд.

— Позор, — произнёс кто-то. — Воспользоваться слабостью Глауда и чувствами его сестры к нему. И это ещё не вся правда о них, ваше лордство.

— Вам помощь нужна, ваше лордство? — выкрикнул кто-то другой.

— Нечестно, если вся потеха достанется вам одному, сэр — говорил кто-то ещё.

— Маллкрэйк, тащи свою верёвку.

— Два, — сказал Лайл.

— Убьёте нас, и никогда не узнаете, где он, — завопил Джок. — Никогда!

— Не узнаю, — согласился Лайл. — Но вам он тоже не достанется. Три.

Рой посмотрел на Джока. Внезапно они набросились на ближайших к ним мужчин, сбивая их с ног, повернулись и побежали в заднюю часть таверны. Кружка просвистела в воздухе, ударив Роя в затылок. Он упал.

Мужчины столпились вокруг него.

— Отличный бросок, — похвалил Оливию Лайл. Он двинулся по направлению к схватке.

— Нет, — заверещал Джок. — Остановите их. Они нас на куски разорвут. Остановите их, ваше лордство.

— Тогда скажи ему, где сундук, — крикнул один из мужчин.

Толпа расступилась, и двое вытащили Джока вперёд. Другая группа вытолкнула бесчувственное тело Роя.

— Где он? — негромко спросил Лайл.

Джок посмотрел вниз, на своего брата.

Один из мужчин, удерживавших Джок, нетерпеливо встряхнул его:

— Скажи ему, дурак чёртов.

— В церкви, — выдохнул Джок.

Было уже поздно, но вся деревня собралась вместе, люди несли факелы и фонари, они шутили и смеялись.

Жители деревни помогли Лайлу схватить негодяев, и они помогли ему получить необходимые ответы. При свете дня было бы удобнее вести поиски, но все горели желанием. Эти люди заслужили возвратить Похищенный Сундук, как его назвала Оливия.

— Возможно, твой метод оказался самым лучшим, — говорила она, входя в разрушенную церковь.

— Это наша общая заслуга, — ответил Лайл. — Ты превратила в масло их мозги, в особенности у Джока. А потом в игру вступил я.

— Не забывай о своих способностях командира, — проговорила она.

— Каким бы ни было сочетание, он сработало, — сказал он. — Если бы Джок не выдал тайну, мы бы месяцами искали его.

— Даже зная, что он здесь, — добавила она, — мы бы потратили чёртову уйму времени на то, чтобы отыскать его.

Истинная правда. Перегрин привык находить малейшие изменения в ландшафте, которые говорят о том, то там что-то спрятано. Но здесь всё было иначе. Днём, возможно, было бы легче, но сейчас он видел недостаточно, чтобы отличить одну кучу камней, поросших мхом, от другой.

Джока со связанными руками вели впереди.

— Здесь, — сказал он, пиная большую каменную плиту. — Под этими камнями.

Плиты, которыми они с Роем закрыли яму, выглядели так, словно упали сюда давным-давно. Даже если бы Лайл использовал метод Бельцони, то мог бы пропустить царапины, единственный признак того, что плиты недавно передвигали. Но ведь он привык вести поиски в пустыне, на ярком солнце.

С помощью большого числа рук камни легко сдвинулись с места. Затем мужчины с помощью веревок извлекли сундук из ямы. Лайл позволил им оставить его там на несколько минут, чтобы все могли взглянуть.

Он представлял собой зрелище, со всеми засовами и замысловатыми скважинами.

— Теперь, когда все нагляделись, можете грузить его на телегу, — сказал Перегрин Тэму МакЭвою. — Нам придётся отвезти его в замок на ночь. Но я стану ждать вас всех завтра в полдень у кузнеца, чтобы открыть его.

— Прошу прощения вашего лордства, — проговорил большой, дородный мужчина. — Я Джон Лармур, кузнец, сэр. Вам нет нужды ждать до завтра, когда я открою кузницу. Я сделаю всё сейчас, если пожелаете. Огня маловато, но мы сможем его быстро развести, если потребуется. Хотя, глядя на этот сундук, не думаю, что нам нужен огонь.

Хор голосов поддержал это предложение.

Какие люди, подумал Лайл, что за замечательный народ.

Он заговорил, слегка сдавленным голосом:

— Благодарю, Лармур. Это весьма любезно с вашей стороны.

Он откашлялся:

— МакЭвой, погрузите сундук на телегу и доставьте к Лармуру в кузницу. Хэррик, пошлите кого-нибудь в замок, чтобы леди Купер и Уайткоут присоединились к нам.

— И все камеристки, — добавила Оливия.

Он посмотрел на неё:

— И горничные дам, в том числе. И все остальные. Приведите также наших узников. Я бы не хотел, чтобы они пропустили это событие.

Все вышли из домов — мужчины, женщины и дети. Огромная толпа собралась возле лавки кузнеца. Внутрь набилось столько, сколько смогли войти. Остальные толпились в широко открытых дверях. Отцы усадили детей себе на плечи. Блики свечей отбрасывали танцующие тени на стены, потолок и на лица жаждущих видеть.

Леди Купер и леди Уайткоут сидели в центре публики на двух стульях с подушками, которые лакей принёс для их удобства. Прислуга верхних этажей стояла рядом.

Джок и Рой находились в дверях лавки, их ноги и руки были надёжно скованы, по сторонам стояли их охранники.

Джон Лармур некоторое время рассматривал сундук, затем что-то сказал.

Хэррику пришлось перевести, поскольку акцент Лармура был слишком сильным. Лайл едва разобрал его речь в церкви, а тогда он говорил медленно и простыми словами. Но сейчас Лармур находился в возбуждении и начал говорить быстро, так что его стало трудно понять.

— Он говорит, что это отличная работа мастера, — сказал Хэррик. — Ему жаль ломать его, но придётся применить ножовку для наружных замков.

Лайл кивнул, и кузнец взялся за дело.

Оно не заняло много времени. Когда засовы были отперты, Оливия снова смогла пустить в ход свои отмычки. Ей пришлось потрудиться, чтобы уловить последовательность, но, наконец, она смогла открыть одну из накладок над замочной скважиной. Она отодвинула её в сторону, и после того как кузнец поэкспериментировал со своим инструментами и признал свою несостоятельность, она открыла этот замок. Затем пришлось поворачивать металлические болты и одновременно двигать рычажки. Лайл пришёл ей на помощь. Там были ещё другие механизмы, но как только Оливия поняла принцип системы, открыть их не составило труда.

Как заметил Лайл, Оливия проявляла осторожность, стоя спиной к зрителям, чтобы закрывать собой вид.

Когда девушка закончила, она отодвинулась в сторону.

Зрители восторженно зааплодировали. Звучал хор славословий в честь Оливии, состоявший, казалось, из повторений фразы «Отличная работа, девочка».

— Эта честь принадлежит тебе, — сказала она Лайлу.

Он поднял тяжёлую крышку. В её верхней части богато украшенный металлический экран скрывал хитроумный запорный механизм. В самом сундуке сверху лежал металлический поднос искусной работы.

Собравшиеся немедленно стали делать ставки на то, что находится под подносом. Монеты, говорили одни. Драгоценности, настаивали другие. Книги. Утварь. Грязное бельё, как предположили некоторые остряки.

— Развратные рисунки, — сказала леди Купер. — Ставлю пять фунтов, Миллисент.

— Не смеши, — возразила леди Уайткоут. — Бумага столько не весит. Там статуэтки. Такие бронзовые сатиры, скорее всего. Они пользовались большой популярностью в былые времена.

— Мне всегда нравились сатиры, — проговорила леди Купер.

— Полагаю, ты имеешь в виду лорда Скуиверса?

— Косоглазого Скуиверса? Разумеется, нет. Он был Циклопом.

— Но у него были такие волосатые ноги…

— Тебе стоило взглянуть на его нижнюю часть тела.

— О, я видела.

— Помнишь, в те времена…

— Если говорить о времени, — перебила их Оливия. — Ставки сделаны? Хорошо. Лорд Лайл, избавьте нас от мучительной неопределённости, пожалуйста.

Он вынул металлический поднос.

Внутренности сундука не блистали ни драгоценностями, ни монетами, хотя Лайл не ожидал их там обнаружить.

Внутри лежала плотная парчовая ткань.

— Господи, — проговорила Оливия. — Боюсь, что это старый халат.

— В этом нет никакого смысла, — ответил Лайл, наклоняясь. — Кто бы стал брать на себя такой труд, чтобы спрятать старую одежду? Эту штуку не открывали веками. Замки не смазывались…

Его рука наткнулась на что-то твёрдое:

— Подожди.

Он осторожно отодвинул ткань. Там лежала другая ткань, в которую, казалось, было завёрнуто нечто твёрдое.

Перегрин вынул свёрток и положил его на верстак.

— Каким бы ни было содержимое, оно весит порядочно, — произнёс он.

В толпе раздалось бормотание, стоящие сзади спрашивали, что там, а стоящие впереди отвечали, что они не знают.

Лайл развернул свёрток, обнаружив свинцовую шкатулку прямоугольной формы. Она, к счастью, запиралась всего на один простой замок.

У Оливии ушло не больше минуты на то, чтобы открыть его. После нескольких попыток она отперла его одним из необычных ключей из своей коллекции.

Тишина воцарилась в лавке кузнеца, когда она открыла крышку.

— О, Боже мой, — сказала Оливия. — Господи!

Даже Лайл затаил дыхание:

— Это действительно то, что я думаю?

— Да что же там, чёрт вас побери? — зарычал Джок. — Сколько ещё ждать, пока мы узнаем, что там у них?

— Они это нарочно делают, чтоб помучить нас, — сказать Рой.

Это был документ на толстом пергаменте, чернила на нём выцвели, однако канцелярский шрифт превосходно сохранился. Бумага была длиннее в ширину, чем в длину. С неё свисала внушительных размеров печать.

— Старинный документ, — проговорил кто-то возле Лайла.

Джок громко застонал:

— Мусор! Вся наша работа! Годами! Ради какого-то мусора!

— Это не мусор, — сказал Рой. — Есть идиоты вроде старого Далмэя, которые платят хорошие деньги за старинные бумаги.

— Он же помер! Кто их сейчас купит? Ты говорил, драгоценности. Золото и серебро. Мы копали столько лет.

— Ты неплохо заработал на этом.

— Несколько ничтожных монет! Старая кружка. Одна ложка. Серьга. Много ли с них выгоды?

— Это жалованная грамота, — провозгласил Лайл.

Братья потребовали объяснений, что это означает. Раздались голоса, сулившие угрозы, если Рой с Джоком не станут помалкивать. Ранкины утихли, что-то бормоча под нос.

Лайл взял документы и внимательно вгляделся в латинские слова. Он чувствовал, что Оливия стоит у него за плечом, тоже читая, хотя, несомненно, ей было намного труднее. Её не муштровала Дафна Карсингтон в латинском, греческом и ещё шести других языках, как это произошло с Лайлом. Однако она уловила основной смысл, поскольку вытирала слёзы тыльной стороной ладони.

Перегрину не следовало ощущать такое волнение, он держал в руках предметы, гораздо старше этого. Но ни один их них не был настолько личным. У него сжалось горло.

— Что это, ваше лордство? — выкрикнул кто-то.

Лайл быстро взял себя в руки.

— Не то, что большинство людей назовут сокровищем, однако это семейная реликвия, — сказал он. — Этот документ, датируемый двадцать первым июня тысяча четыреста тридцать первого года, подписан королём Шотландии Джеймсом (Яковом) Первым.

Дружный вздох подсказал ему, что его аудитория поняла значимость находки. Среди перешёптываний Лайл расслышал, как братья Ранкины заспорили о том, мусор это или нет, пока кто-то не заставил их замолчать.

Он продолжил:

— В ней король дарует моему предку, сэру Уильяму Далмэю, право построить Горвуд. Замок или крепость, говорится здесь. «Окружить его стенами и рвами, защитить решётками из латуни или железа и разместить военные укрепления».

— Можно прослушать его целиком, ваше лордство? — спросил Тэм МакЭвой.

Лайл прочёл документ полностью, сначала на латыни, потому что так звучало наиболее волнующе. Затем он перевёл. Английская речь четырёхсотлетней давности звучала так же впечатляюще.

Когда Лайл закончил чтение, МакЭвой сказал:

— Я так понимаю, это означает, что Горвудский замок истинно и полностью принадлежит вам, ваше лордство.

— По нраву вам это или нет, — выкрикнул кто-то.

Толпа расхохоталась.

— И мы тоже, ваше лордство, — продолжил Тэм. — Мы являемся частью этого места, и наши беды вместе с нами.

Толпа согласилась с ним многочисленными «ага» и дружным смехом.

Лайл огляделся вокруг. Они смеялись, однако говорили серьёзно. Он помнил, что слышал прошлой ночью.

Перогрин почувствовал ладонь Оливии на своей руке и посмотрел вниз.

— У тебя такое выражение лица, — проговорила она в полголоса.

— Какое?

— Как у человека, мучимого угрызениями совести.

— Все эти люди, — проговорил он. — Мой отец. Что он наделал.

— Я знаю, — она сжала его руку. — Нам нужно поговорить об этом. Но потом.

Оливия осторожно положила документ в шкатулку и стала опускать крышку, но остановилась и снова вынула его.

— Что такое? — спросил граф.

— Здесь есть что-то в углу, — сказала она. — Монета, я думаю. Или…

Девушка улыбнулась. Её тонкие пальцы сомкнулись на предмете, и она вытащила его.

Это было кольцо, женское кольцо, судя по виду: золотая полоска с красными неогранёнными выпуклыми камнями, рубинами или гранатами. Камнями под цвет её волос.

Она подняла его так, чтобы люди могли его рассмотреть. Они передали весть задним рядам.

Раздались ахи, охи и разрозненные восклицания.

Из угла, где находились братья Ранкины, донеслись стоны.

Оливия посмотрела на Лайла:

— Видишь? Это прекрасный, счастливый миг — для всех, за исключением наших злодеев. Насладись им.

Несколько часов спустя

Лайл стоял в нише окна, глядя в ночь. Несколько звёзд виднелось на облачном небе.

К этому времени все закончили ахать над найденным кладом, сундук погрузили снова на повозку и вернули в замок шествием, во время которого он наслушался разных вещей, которые обсуждались в «Кривом посохе». Было уже поздно. Даже леди были готовы отправиться спать.

Роя и Джока поместили в донжон, чтобы разобраться с ними позже.

Ещё одно дело, которое предстояло уладить.

Ему встречалось множество подобных дел в Египте — недовольные крестьяне и рабочие, мошенничества, кражи, угрозы и прочее. Задержки в раскопках. Тонущие лодки. Нашествия крыс. Эпидемии. В этом заключалась его жизнь. Это было интересно, и временами, очень бодрило.

А теперь…

Тихий стук в дверь заставил его очнуться.

Граф вышел из ниши и отворил двери.

Перед ним стояла Оливия. Она была вся в белом, в ночном халате, на котором трепетали ленты, оборки и кружева. Она распустила волосы, они ниспадали на плечи в восхитительном беспорядке.

Лайл притянул её к себе и закрыл дверь.

Потом он передумал, открыл дверь и предпринял попытку вытолкать её в коридор.

— Реши уже, наконец, — посоветовала Оливия.

— Ты являешься к мужчине в спальню среди ночи, в сорочке, и ждёшь, чтобы он мог думать головой?

Как долго это продолжается?

Дни, годы, вечность.

— Нам нужно поговорить, — сказала Оливия.

Перегрин снова втянул её в комнату и закрыл дверь.

— Позволь мне кое-что пояснить тебе, — проговорил он. — Девушка, которая приходит в комнату к мужчине, практически без одежды, напрашивается на неприятности.

— Да, — ответила она.

— Значит, этот вопрос мы уладили, — сказал Лайл и сбросил с себя халат, оставшись полностью голым.

— О, — произнесла Оливия.

Свет камина превратил её спутанные волосы в жидкие рубины и гранаты. Её кожа светилась подобно полной летней луне. Слабый аромат, присущий ей, витал в воздухе.

Лайл подхватил её на руки и отнёс к высокой кровати. Прижимая девушку к себе, он одной рукой откинул простыни.

— Хорошо, — сказала Оливия. — Мы можем поговорить позже.

— О, да, — согласился он. — Нам многое нужно обсудить.

У них впереди целая жизнь на разговоры.

Оливия вытянула руку и погладила его по груди.

— Ты отлично справился, — сказала она.

— Ты тоже.

Он коленом раздвинул ей ноги, и Оливия откинулась назад, упираясь ступнями в постель.

— Не могу передать словами, как это возбуждает, — проговорила она.

— Напишешь мне в письме, — ответил он. — Потом.

Лайл ухватил за края её халат и рубашку и потянул их наверх. Он взглянул на её ноги.

— Тебе нравятся мои ноги, — заметила она.

— До неприличия.

Перегрин наклонился и поцеловал её в голень, как делал в «Белом лебеде», прислуживая.

— Ох, — выдохнула он. — Ты злой человек. Жестокий и бессердечный…

— И беспощадный, — прошептал он. — Не забывай, чертовски беспощадный.

Он, поддразнивая, погладил внутреннюю часть её бёдер. Верх и вниз. Оливия запрокинула голову.

Перегрин ещё выше задрал её ночное одеяние и провёл пальцами дальше, нежно скользнув по мягкому местечку между ногами.

— О, твои руки, твои руки. — Оливия придавила его ладонь своей, крепче прижимая его к себе. — О, ради Господа. Что мне делать?

Она встала на колени, разорвала ленты халата и отшвырнула его прочь. Она стянула сорочку через голову и отбросила её.

Медные кудри падали на её плечи. Небольшой медный треугольник поблёскивал между ногами. На ней не осталось ничего, кроме этих волос и жемчужной кожи.

Так легко было представить, как она танцует, обнажённая, в пустыне, при свете луны.

— Хватит, — сказала Оливия. — Довольно этой чепухи. Я никогда не буду вести себя правильно. И не проси меня.

— Даже не думал, — ответил Лайл.

— Иди ко мне, — позвала она, проводя рукой по животу и над шелковистым холмиком между ног. — Иди сюда.

Перегрин забрался на кровать и стал на колени перед ней. Она взяла его за руки и поднесла их к своим грудям. Он наклонился и поцеловал её, долгим, сладким поцелуем. Затем сжал её груди, и она обняла его за шею, откинув голову назад так, чтобы он мог прикасаться к ней, как пожелает он и как захочется ей.

Она тоже гладила его, её руки блуждали по его плечам и спине, ласкали его ягодицы. Оливия придвинулась и прижалась к его паху. Его член требовательно упёрся ей в живот. Она протянула руку, обхватила его и стала двигать рукой вверх и вниз, затем остановилась и нежно провела по тёмно-красной головке. Перегрин издал приглушённый звук.

Она посмотрела на него.

— Наигралась? — спросил он низким голосом.

— Нет еще, — она слегка толкнула его.

Лайл понял намёк и лёг. Она забралась на него.

— Я знаю, что так можно, — сказала Оливия. — Видела на гравюрах.

Граф рассмеялся.

Он сжал её бёдра, поднял девушку и опустил на себя.

— О, — произнесла она, с долгим дрожащим выдохом. — О, Лайл. О, Боже мой.

Она наклонилась вперёд, это движение усилило давление на его член, и Лайл застонал от наслаждения. Оливия поцеловала его. Поцелуй был долгим и беспощадным, погружая его в жаркую темноту. Он крепко обнял её, и она стала двигаться, скользя верх и вниз и устанавливая ритм.

Это был быстрый и яростный ритм, как будто это снова был первый раз, как будто они ждали вечность, собираясь с силами, словно это их первый и единственный шанс.

Перегрин смотрел на неё, склонившуюся над ним — синие глаза темнее полуночи, волосы образовали огненный нимб вокруг лица.

— Я так люблю тебя, — проговорил он.

Лайл привлёк её к себе, чтобы поцеловать и держать её крепко, в то время как они падали и поднимались вместе, быстрее и сильнее, пока не добрались до пика. Жар чистого наслаждения подхватил их и унёс за собой. А затем, неожиданно, наступила тишина.

Прошло много-много времени.

Оливия соскользнула с него и легла рядом. Лайл лежал на спине, прислушиваясь к тому, как замедляется её дыхание, пока он разглядывает полог кровати.

Она положила руку ему на грудь, он все ещё тяжело дышал. Перегрин не полностью пришёл в себя, но в одном он был совершенно, абсолютно уверен.

Он накрыл её руку своей и снова произнес:

— Я люблю тебя.

Глава 20

Оливия получала наслаждение от каждого его слова. Она позволила им проникнуть в своё сердце, где она собиралась хранить их вместе со своими многочисленными тайнами.

Она упивалась ими в тишине. Толстые стены замка ограждали от внешнего мира и не пропускали звуки наружу. Ей было слышно лишь потрескивание пламени, звуки его голоса, низкого и хриплого, и торопливое биение собственного сердца.

Оливия поднялась на локоть, чтобы посмотреть на Лайла, не снимая другой руки с его груди. Там было тепло, возле надёжного стука его сердца и под его мощной и ловкой рукой.

— Я начала подозревать нечто подобное, — заговорила она.

— Ты должна отвечать мне взаимностью, — убеждённо заявил Перегрин. — Не понимаю, почему тебе меня не любить. Мы просто созданы друг для друга. Это же очевидно.

Оливия глубоко вдохнула и выдохнула.

— Оставайся здесь, — сказала она.

Девушка встала с кровати, схватила свою сорочку и надела её через голову. Лайл уселся. Свет камина обратил его кожу в золото и ласкал бугры мышц. Его серебристые глаза были широко раскрыты в шоке.

— Оливия!

— Я хочу тебе что-то показать, — проговорила она. — Вернусь через минуту.

К тому времени, когда она вернулась со шкатулкой, Лайл был уже на ногах. Он надел халат и шагал из стороны в сторону.

— Извини, — произнесла Оливия. — Бэйли, как обычно, не спит, когда должна бы спать. Она вечно на страже, словно Аргус с его тысячей глаз. Она напялила на меня халат и выругала за то, что я могу простудиться насмерть. Давай вернёмся в постель.

Она поставила шкатулку на кровать и залезла на постель.

— Иди, — позвала она, похлопывая по простыням. — Я хочу показать тебе свои сокровища.

Оливия села, скрестив ноги.

— Я думал, что ты мне их уже показала, — ответил Лайл. Он сел возле неё и поцеловал девушку в висок.

— Не следует выскакивать из постели через две минуты после того, как мужчина признался тебе в любви, — проговорил он. — Разве ты не знаешь?

— Я хотела, чтобы ты увидел, — пояснила она.

Оливия открыла шкатулку и начала вынимать: пачки писем, которые он ей писал, маленький раскрашенный деревянный человечек — его первый подарок, браслет с голубыми камешками, кусочек алебастра… и так далее. Десять лет маленьких сокровищ, которые он присылал ей. И платок с его инициалами, который она украла несколько недель назад.

Девушка поглядела на него, в глазах кололо, и в горле встал ком.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Видишь?

Перегрин медленно кивнул.

— Вижу, — подтвердил он. — Я вижу.

Оливия могла сказать словами, но она могла сказать что угодно и заставить в это поверить. Она знала свои силы. И знала, что он их знает.

В шкатулке хранились её секреты, то, что было на самом деле.

Она позволила ему заглянуть в её сердце, в несказанные слова, настоящие чувства.

Лайл сглотнул. Через мгновение пульсирующей тишины он сказал:

— Ты должна выйти за меня.

Оливия некоторое время глядела на свою тайную коллекцию.

— Думаю, что должна, — согласилась она. — Я хотела повести себя самоотверженно и смело, но у меня не получается.

Перегрин смотрел на неё. Она складывала на место браслеты и письма.

— В самом деле? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Я думала, что не выдержу этого, но ты стал расти на мне. Как плесень.

Однако облегчение Перегрин испытывал почти физическое. Он и не подозревал, какая тяжесть давила на него, пока она не исчезла.

— Мы дополняем друг друга, — продолжила Оливия. — Мы любим друг друга. Мы друзья. И в плане постели всё неплохо.

— Неплохо?

— Гораздо лучше, чем первый опыт леди Купер, — Оливия пересказала ему, как дамы описывали свои первые опыты замужества.

Лайл рассмеялся.

— Я превзошёл первого мужа леди Купер, а ещё у меня есть кольцо и всё прочее, — проговорил он.

— Кольцо из сундука, — догадалась Оливия. — Тогда всё решено.

Он обнял её и поцеловал.

— Если мы разбудим двух свидетелей, то можем объявить себя женатыми и станем мужем и женой. И ты сможешь остаться на ночь, — предложил Перегрин. — В Шотландии легко пожениться.

Оливия откинулась назад и погладила его по щеке:

— Очень соблазнительно, но думаю, что мама захочет увидеть, как я выхожу замуж.

— Твоя мама, да. — Он покачал головой. — Я забыл. Родители. Проклятье. Родители, забери их чума.

— У меня есть идея, — сказала она. — Давай возьмём одеяла, проберёмся вниз, стащим немного еды из кладовой и устроим пикник перед большим камином, составляя заговор против твоих родителей.

Полчаса спустя

Они сидели, скрестив ноги, перед камином, где Лайл развёл огонь. У них имелись половина краюхи хлеба и отличный сыр, нарезанный Лайлом, и графин с вином, из которого они пили.

— Родители, — повторил он. — Мои чёртовы родители. Я сижу здесь, в самый счастливый момент моей жизни — в один из таких, по крайней мере, и они выползают на сцену словно… словно…

— Призраки, — предположила Оливия.

Перегрин положил кусок сыра на хлеб и протянул ей.

— Мой отец, — хмуро сказал он. — То, что он сделал с этими людьми. Он меняет решения сотни раз. Устанавливает неустойчивые правила. Он поднимает плату за аренду, когда считает, что получает с них недостаточно. Каждый раз, когда он обращает своё внимание на Горвуд, то приносит разрушения. Ранкины и некоторые другие вроде них грабят, воруют и запугивают, но никто ничего не может доказать, и никто не отвечает за поддержание порядка. Лорд Глакстон не станет вмешиваться. Он пытался несколько раз, но мой отец пригрозил судебным иском — и это дело не стоит обострения отношений. Деревенские жители утратили силу духа и слишком заняты выживанием, чтобы дать отпор. И всё, о чём я могу думать — я отстрою замок и дам им работу, но я не в силах остановить моего отца, и как только я уеду, всё снова вернётся на круги своя. Но я не могу здесь остаться.

Вот оно, это выражение лица человека, мучимого совестью.

— Не можешь, — сказала она. — Ты отдал десять лет жизни Египту. Ты знал, чего хочешь, когда был мальчиком, и шёл к своей цели. Это твоё призвание. Просить тебя оставить его — это словно просить поэта перестать писать, или художника бросить искусство, или моего приёмного отца расстаться с политикой. Ты не можешь отказаться от него.

— И всё же я чувствую, что должен.

— Ты бы так и сделал, — она похлопала его по щеке. — Ты хороший человек.

Она опустила руку вниз и погладила его по груди.

— К счастью для тебя, твоя будущая жена не так озабочена проблемами этики.

Оливия убрала руку, взяла графин и отпила.

— Я так люблю тебя, — сказал Перегрин.

— Я люблю тебя безумно, — сказала она. — Я сделаю тебя счастливым, даже если придётся кого-то убить. Но в этом нет необходимости.

Она взглянула на огонь, обдумывая одну мысль, затем другую. И тут она увидела решение, такое простое на самом деле.

— О, Лайл, у меня появилась Идея.

Замок Горвуд, Большой зал

Десять дней спустя

— Это же невыносимо! — вскричал Атертон. — Вы потакаете ей во всём, Ратборн, и знаете, что это каприз. Вот мой сын, который хочет… нет, жаждет сочетаться браком…

— У него разбито сердце, — плакала леди Атертон. — Только взгляните на бедного мальчика.

Лайл выглядел так же, как выглядел обычно, когда его родители находились в очередном припадке помешательства. Но они всегда давали собственные объяснения всему им сказанному и сделанному. Почему им поступать иначе сейчас?

Он написал родителям письмо под диктовку Оливии, исключив заглавные буквы, подчёркивания и убавив драматизма. Она написала своим родителям. Отец и мать прибыли недавно, лишь немного опередив лорда и леди Ратборн. Все четверо одинаково горели желанием увидеть этот брак свершившимся, хотя и по разным причинам.

И тут Оливия сообщила им, что она передумала.

Так называемые компаньонки находились в замке Глакстон. На них нельзя было положиться, что они не проговорятся. Они имели самые лучшие намерения, однако вели себя непредсказуемо, будучи навеселе.

Даже Лайл, который был совершенно трезв, надеялся, что не скажет что-то не то. Актёрство не являлось самой сильной его стороной.

— Всё хорошо, мама, — проговорил он. — Я расстроен, да, но я смогу это перенести.

— Я не могу заставить Оливию выйти замуж, — сказал лорд Ратборн.

— Но она же говорила, что любит его! — прорыдала мать Перегрина. — Он любит её. Мальчик сказал, они поженятся. Он так написал в письме. Я всем уже рассказала.

— Оливия передумала, — сказала леди Ратборн. — Оливия часто меняет свои решения.

— Но почему? — возопила леди Атертон. — Почему, Оливия?

— Если хотите знать, а я искренне не хотела бы говорить об этом — мне бы больше всего на свете не хотелось ранить Ваши чувства, — заговорила Оливия. — Но факт заключается, в том, что я не сознавала, что Перегрин не имеет ни гроша за душой. Это просто исключено!

Лорд и леди Ратборн переглянулись.

Отец с матерью этого не заметили. Они не видели ничего, кроме самих себя. В данный момент всё, что они могли понимать — одна из богатейших девушек Англии отказывает их сыну.

— Но он всё унаследует! — сказал отец. — Он мой старший сын и наследник. Он получит всё.

— Однако это не произойдёт ещё очень долгое время, Божьей милостью, — заметила Оливия. — Разумеется, я желаю Вам долгой и счастливой жизни в добром здравии.

— Ты говорила, он тебе небезразличен, Оливия, — упрекнула её леди Атертон. — До того, как приехать сюда, ты дала нам понять, что с радостью примешь его ухаживания.

Как ни бесили Лайла его родители, становилось всё труднее сохранять серьёзное выражение лица. Он практически видел, как Оливия забрасывает приманку и как подводит её ближе.

— Это было до того, как я полностью осознала его плачевное положение, — ответила девушка. — Если я выйду за него, то стану посмешищем, а на него падёт позор в глазах общества. Люди станут говорить, что я так отчаянно нуждалась в муже, что вышла за охотника за приданым.

— Охотник за приданым! — взвизгнула мать Перегрина.

— Я этого не говорила, — продолжила Оливия. — Я знаю, что Лайлу дела нет до таких вещей. Я знаю, что он бы принял меня и в одной рубашке.

Взгляд её синих глаз на мгновение скользнул в его направлении.

— Но Вы знаете, какими злыми могут быть люди. Я бы не вынесла, если бы злопыхатели поливали грязью его доброе имя. Это удручает меня — а я думала, мы так хорошо походим друг другу, но боюсь, что этому не суждено быть.

Она повернулась к Лайлу, синие глаза наполнились непролитыми слезами. Оливия умела лить или не лить слёзы по собственному желанию, как ему было известно.

— Лайл, боюсь, что на нашей любви лежит Проклятие.

— Как жаль, — отозвался он. — У меня было кольцо и всё остальное.

— Какой абсурд! — сказал отец. — Он, разумеется, вовсе не без гроша.

— У Лайла нет ничего своего, — пояснила Оливия. — Нет ничего, что принадлежало бы ему и ему одному. Он не имеет надёжного источника дохода. Только одно содержание.

— И весьма щедрое содержание, к тому же, — произнёс отец. — Которое я намеревался увеличить, учитывая какую славную работу он здесь проделал.

— Содержание, которое Вы можете давать ему и которого можете лишать, по своему усмотрению, — сказала она. — Оно не принадлежит ему.

Должно быть, намёк дошёл, наконец, поскольку отец перестал метаться по комнате и принял задумчивый вид.

— Это единственное препятствие? — спросил он. — Деньги?

— Деньги? — повторила Оливия. — Но нет, не сами деньги. Крупным суммам недостаёт… материальности. Мы бы хотели получить собственность. Никто не сможет назвать его охотником за состоянием, если он будет владельцем поместья.

Она огляделась вокруг, на стены громадного зала, теперь сплошь увешанные гобеленами и картинами.

— Например, это поместье. Да. — Произнесла Оливия задумчиво. — Как мне думается, оно бы чудесно подошло. Передайте Перегрину права на Горвуд, и я выйду замуж за него так скоро, как Вы пожелаете.

Той же ночью

Через месяц будут устроены грандиозная церемония венчания и свадебный завтрак. Однако лорд и леди Атертон вознамерились не дать Оливии уклониться от замужества. Лакей был послан в Эдинбург за стряпчим, который составил документы, передающие Горвуд, его окрестности, доходы и всё прочее в собственность графа Лайла.

К закату дело было завершено.

Вскоре после этого Оливия и Лайл объявили о своём браке перед своими родителями, леди Купер и Уайткоут, лордом Глакстоном и некоторыми его родственниками и перед всей домашней прислугой.

Аллиер приготовил роскошный ужин, включая восхитительные пирожные, выпеченные в его «отвратительной» печи.

Все они собрались в большом зале, чтобы отпраздновать.

Когда Лайл и Оливия исчезли, все улыбнулись. Чем скорее брак будет подтверждён, тем лучше, с точки зрения родителей.

Перегрин привёл Оливию на крышу.

Он позаботился о том, чтобы двери были заперты.

Он принёс ковры и меха, поскольку стоял ноябрь, шотландский ноябрь, и было дьявольски холодно. Этой ночью, однако, капризные шотландские боги погоды им улыбнулись и прогнали прочь тучи.

Оливия откинулась ему на руку и посмотрела в звёздное небо.

— Оно усыпано звёздами, — проговорила она. — Никогда не видела такого множества звёзд.

— Здесь красиво на свой лад, — согласился Перегрин. — Это место заслуживает лучшего отношения, чем у отца.

Он прижал её к себе теснее и поцеловал:

— Это было блестяще. Ты была великолепна.

— Неразборчивая в средствах, беспринципная врунья и обманщица, — произнесла она. — О, да, я показала себя в полном блеске.

— Это была замечательная идея.

— Это была очевидная идея. Кто лучше тебя сможет управлять Горвудом?

— А кто лучше тебя сделает то, что никто больше не сможет: заставить отца расстаться с тем, что ему не нужно, с чем он не знает, как ему быть, но всё равно не отдаёт.

— Погоди, — сказала Оливия. — Постепенно мы похитим и твоих братьев.

— Когда они станут постарше, я бы хотел отдать их в школу, — проговорил Перегрин. — Это не подошло моему характеру, но они не такие как я. Думаю, им там будет хорошо.

— А ты будешь счастлив здесь? — Спросила она.

— Конечно, — заверил её Лайл. — Время от времени. Но ты знаешь, что я никогда не освоюсь полностью.

— Я бы и не хотела, чтобы ты менялся. Тебе не нужно. У нас есть Хэррик.

Он рассмеялся.

— И моим первым действием как владельца Горвуда будет назначить его главным управляющим. Ах, Оливия, чувство собственной силы восхитительно. Это почти как быть в Египте. Как удивительно быть свободным в действиях, делать то, что я сочту правильным. Меня бы совесть загрызла насмерть, если бы я бросил этих людей на произвол моего отца. Теперь мне не нужно рассказывать ему про Джока и Роя. Если он узнает, то поделать ничего не сможет. Ничего не сможет сделать с Мэри Миллар. Не сможет никого уволить и нанять. Единственное место, где он не в силах устроить хаос.

Перегрин объявил Ранкинам, что они могут провести следующие пять лет, помогая строить и приводить в порядок магазины, дороги и коттеджи, либо попытать удачи в суде. Они выбрали работу.

— Пять лет честного труда могут исправить Ранкинов, — сказал он. — Если же нет, то мы подумаем об этом, когда придёт время. И я не вижу причины увольнять Мэри.

— Она находилась в ужасной ситуации, — согласилась Оливия. — Но в конце она поступила правильно.

— Это максимум того, что мы можем требовать от людей, — сказал Лайл. — Правильных поступков.

Она повернула голову, чтобы взглянуть на него, мех соскользнул с её плеч. Он вернул его на место. Позже он разденет её, медленно. Или, может быть, очень быстро. Но ночь была слишком холодной для непристойного поведения на крыше.

— Ты поступил верно, — заговорила Оливия. — В трудных обстоятельствах, находясь в месте, где никогда не хотел быть.

— Я кое-чему научился. — Лайл привлёк её к себе. — И оказался в выигрыше. Какая досада! Я должен быть благодарен отцу за его затею.

— И мне, — добавила она, — за исход этой затеи.

— Мы закончили здесь дела?

— Не совсем, — сказала она. — Ко времени нашей свадьбы нам следует всё держать под контролем. Тогда мы сможем уехать в свадебное путешествие.

— Ох, я совсем забыл. Ну, что ж, мужчине приходится идти на жертвы. Ты хочешь поехать в какое-то романтическое место, я полагаю. Париж. Венеция.

— Нет, — ответила Оливия. — Не глупи. Туда все ездят.

Она повернулась к нему.

— Я хочу к Сфинксу и пирамидам, к гробницам и плохо пахнущим мумиям.

Её губы скользнули по его уху.

— Отвези меня в Египет, мой дорогой друг.

Примечания

1

Розеттский камень — найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (теперь Рашид), недалеко от Александрии, плита из голубого мрамора с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами, в том числе двумя на древнеегипетском языке — начертанными древнеегипетскими иероглифами и египетским демотическим письмом, и одной на древнегреческом языке. Древнегреческий был хорошо известен лингвистам, и сопоставление трех текстов послужило отправной точкой для расшифровки египетских иероглифов.

2

Русский аналог английской пословицы «Говорил горшку котелок: уж больно ты чёрен, дружок»

3

Adieu — прощай (фр.)

4

Rex (лат) — король.

5

Карл I (англ. Charles I of England, 19 ноября 1600 — 30 января 1649, Лондон) — король Англии, Шотландии и Ирландии с 27 марта 1625 года. Из династии Стюартов. Его политика абсолютизма и церковные реформы вызвали восстания в Шотландии и Ирландии и Английскую революцию. В ходе гражданских войн Карл I потерпел поражение, был предан суду парламента и казнён 30 января 1649 года в Лондоне.

6

Большая кровать из Уэра — с 1453 по 1765 год стояла в придорожной гостинице «Корона» в Уэре. Кровать была шириной 3 метра 40 сантиметров. Спинка кровати украшена двумя арками и скульптурами по углам, изножье сделано в виде пяти резных колонок. Сейчас находится в музее Виктории и Альберта в Лондоне.

7

Винченцо Лунарди (Vicenzo Lunardi) — по прозвищу Отважный Аэронавт (The Daredevil Aeronaut). Полёт в 24 мили сделал его знаменитым и превратил воздухоплавание в популярное увлечение. Посмотреть на полёт шара в Лондоне собралось около 200 тысяч зрителей, включая принца Уэльского. Юбки а-ля Лунарди украшались в стиле шаров, а в Шотландии возникла мода на шляпки в форме воздушного шара около 600 мм в высоту. Сам шар был выставлен позднее в Пантеоне на Оксфорд стрит. В 1786 году Лунарди опубликовал «Отчёт о пяти воздушных путешествиях в Шотландии». Он также изобрёл приспособление для спасения утопающих, названное им «акватической машиной», которое представляло собой одноместную спасательную шлюпку, управлявшуюся веслом. Лунарди успешно испытал своё изобретение в 1787. Умер в Лиссабоне, в 1806 году. (По материалам Википедии)

8

Стоун — мера веса; равен 14 фунтам, или 6,34 кг. 14 стоунов =88,9 кг.

9

pot of money — куча денег

10

dahabeah (также произносится как dahabeeyah, dahabiah, dahabiya, and dahabiyah) — лодка, используемая на реке Нил, в Египте. Обычно это плоскодонное судно, наподобие баржи, с двумя или более парусами. Форма этого судна остаётся неизменной на протяжении тысячелетий. Такие корабли изображены на стенах гробниц египетских фараонов. Считается, что название происходит от арабского слова, обозначающего «золотой», восходя к позолоченным парадным судам, которыми пользовались мусульманские правители Египта в Средние века. (По материалам Википедии).

11

Поссет (англ. posset) — напиток из горячего молока, вина, эля или других спиртных напитков, часто с пряностями и сахаром.

12

Such dusky grandeur clothed the height,

Where the huge castle holds its state,

And all the steep slope down,

Whose ridgy back heavens to the sky,

Piled deep and massy, close and high,

Mine own romantic town. (Мармион = Marmion: Повесть о битве при Флоддене: В 6 песнях / Вальтер Скотт; Изд. подгот. В.П. Бетаки и Г.С. Усова. — СПб.: Наука, 2000. Глава IV).

13

Мотт и бейли (англ. Motte-and-bailey) — термин для обозначения особого типа средневекового замка, представляющего собой обнесенный частоколом двор, внутри которого или рядом находился увенчанный деревянной крепостью холм. Подобные замки были распространены во Франции в XI–XII вв., а после нормандского завоевания 1066 г. — в Уэльсе, Англии и Шотландии. Название термина произошло от слияния французского слова motte, то есть холм, и английского bailey, то есть двор замка. Главное достоинство замков подобного типа состояло в том, что их строительство не отнимало много времени и усилий. Однако они были достаточно уязвимы во время набегов врагов и, будучи деревянными, часто становились жертвами пожара, поэтому в конце XII века началось повсеместное строительство замков из камня.

14

«Монах» — готический роман английского писателя и драматурга Мэтью Грегори Льюиса (англ. Lewis, Matthew Gregory, 9 июля 1775, Лондон — 14 мая 1818, на море по пути из Вест-Индии). В 1794 году Льюис получает назначение в Гаагу на пост Британского атташе. Именно в Гааге он и создает свой первый роман «Монах» (The Monk). Здесь же и издает его, правда анонимно. «Монах» до сих пор считается одним из самых продуманных, тщательно сконструированных произведений. События романа до последнего остаются загадкой, предсказать дальнейшее развитие совершенно невозможно. Читателю остается только влиться в колорит эпохи и национального характера произведения. (Википедия)

15

Донжо́н (фр. donjon) — главная башня в европейских феодальных замках. В отличие от башен на стенах замка, донжон находится внутри крепостных стен (обычно в самом недоступном и защищённом месте) и обычно не связан с ними — это как бы крепость внутри крепости. Наряду с оборонительной, донжоны обычно выполняли функцию непосредственного жилища феодалов. Также в нём часто располагались различные важные помещения замка — оружейные, главный колодец, склады продовольствия.

Английский вариант написания слова dungeon (заимствование из французского языка) первоначально не означал подземелья, но, с превращением Тауэра (буквально «Башня») в королевскую тюрьму, стал означать темницы и подземелья. При этом другое английское слово keep сохранило своё исконное значение и по-прежнему означает только донжон, а не тюрьму. (Википедия)

16

A minstrels' gallery — вид балкона, который обычно располагался внутри главного зала замка или поместья. Он использовался для размещения музыкантов (изначально менестрелей), которые играли, скрытые от глаз зрителей. Интересная ссылка по теме http://www.castles.me.uk/minstrels-gallery.htm (По материалам Википедии на англ.)

17

Здесь игра слов cold stream of rain и Колдстрим (англ. Coldstream) — небольшой город в Шотландии в области Шотландские границы. Расположен на северном берегу реки Твид.

18

«Позы» Аретино, «Шестнадцать поз», «Любовные позы», (итал. I Modi, Sedici Modi, лат. De omnibus Veneris Schematibus) — частично утраченная знаменитая эротическая книга эпохи Ренессанса. Книга иллюстрирована 16 художественно исполненными гравюрами с разнообразными любовными позами, каждая из которых сопровождается соответствующими сонетами Пьетро Аретино (итал. Sonetti Lussuriosi, «Похотливые сонеты», «Развратные сонеты», «Сладострастные сонеты», опубликованы в 1527 году). Книга считалась символом разврата, но, несмотря на преследование цензурой и уничтожение тиражей, стала широко известна в просвещённых кругах Ренессанса, не утратив свою славу в последующую эпоху.

19

Джон Клеланд (англ. John Cleland; 1707–1789) — английский писатель, наиболее известный скандальной для своего времени книгой «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех». Роман является одним из наиболее известных произведений английской эротической литературы. Повествование ведётся от лица молодой провинциалки, которая приезжает в Лондон в поисках работы. В столице её ждут разнообразные эротические приключения в шикарном борделе, куда она попала по наивности. Работа проститутки, тем не менее, не помешала юной героине найти и обрести настоящую любовь. Будни борделя и работа проституток описаны во всех подробностях.

20

Каламбур. Sweep off one's feet (англ.) — вскружить кому-л. голову, одновременно означает «потерять опору, сбить с ног, земля ушла из-под ног».

21

Слова из шотландской молитвы: «From ghoulies and ghosties And long-leggedy beasties, And things that go bump in the night, Good Lord, deliver us!»

22

go on a wild goose chase, go on a fool's errand, go a long way for nothing — поговорка «за семь верст киселя хлебать»

23

The walls have eyes and ears, but that’s their look out below.

24

Джованни Баттиста Бельцони (итал. Giovanni Battista Belzoni; 15 ноября 1778, Падуя — декабря 1823, Гато (Бенин)) — известный итальянский путешественник. В Долине царей (Бибан эль Молук) близ Фив он открыл многие важные катакомбы с мумиями, в числе их знаменитую гробницу Псамметиха. Но самым блестящим предприятием Бельцони было открытие пирамиды Хефрена. (Данные Википедии)

25

gardyloo — берегись воды! (возглас хозяек, выливающих помои из окна).

Content

Лоретта Чейз
Вчерашний скандал

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания