Мария Павловна Романова

Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918

Памяти моего отца

Введение

Родившись в 1890 году, я перешагнула из одного века в другой. Самые первые воспоминания о моем окружении так расплывчаты, так не похожи на современный мир бурлящего уличного движения и небоскребов, сияющих огнями за окном, что кажутся чуть ли не средневековыми.

Когда я пытаюсь вспомнить те времена, то убеждаюсь, что календари не отражают реальность, что само по себе время не имеет значения и что давние события моей жизни едва ли не более, чем волшебная сказка.

По рассказам, мой выезд в свет состоялся в золотой карете, запряженной шестеркой белых лошадей; карету сопровождали конные гусары в алых мундирах – и таким образом привезли в Зимний дворец, чтобы крестить. Меня назвали Марией в честь бабушки, супруги императора Александра II, и в честь моей тети и крестной матери, супруги Александра III, в конце правления которого я появилась на свет.

Та же судьба, что даровала мне такое прекрасное и необыкновенное окружение, лишила меня обычного воспитания. Будучи ребенком, я не испытала настоящих радостей обыкновенной семейной жизни и, как следствие этого, так никогда и не смогла постичь значение и истинную ценность дома. Обо мне заботились и меня воспитывали чужие люди. Но даже если это было бы не так, даже если бы мои родители остались живы и стали бы во главе нашей семьи, мое воспитание осталось бы приблизительно таким же, в строгом соответствии со стандартами и правилами, которые существовали почти во всех европейских дворах во второй половине XIX века.

По мнению моих наставников, образование не имело большого значения по сравнению с религиозным и нравственным воспитанием. В течение долгих, медленно тянущихся лет моего детства меня всегда держали – по крайней мере, психологически, а большую часть времени и фактически, – в четырех стенах наших дворцов. Меня намеренно держали в неведении относительно серьезности той ситуации, которая сопутствовала моему рождению. В противовес великолепию и роскоши, которой я была окружена, обращались со мной со всей возможной простотой.

Того же требовали от меня в отношениях с другими людьми, особенно стоящими ниже на социальной лестнице. Мне внушали такие христианские добродетели, как кротость и смирение, а также обучали порядку, дисциплине и сдержанности. От меня требовали безусловного послушания. Я была лишена свободы действий; каждое проявление моей воли или независимости немедленно подавлялось. Без сомнения, это делалось с целью уравновесить на будущее чрезмерную самостоятельность, которую проявили в прошлом члены русской царской семьи и которая, как оказалось, влечет за собой много опасностей. Но это было также и отражением тенденции той эпохи в отношении всего банального и общепринятого. Мне рассказывали об опасностях, проистекающих из моей принадлежности к царской семье, но никогда не говорили о том, как следует справляться с обязанностями, которые впоследствии у меня возникнут.

Недостаточность такого воспитания и его результаты, сказавшиеся на мне и других, гораздо более могущественных людях, будут не раз отмечаться в ходе моего повествования. Наше положение в России давало нам возможность пользоваться огромным влиянием. Но почему-то именно полученное нами воспитание ослабляло наши возможности и ограничивало их. Вскоре я узнала обо всех мелких ограничениях и неудобствах своего положения, но почти до самого конца находилась в неведении относительно огромных возможностей, которые оно давало мне для служения своей родине.

К моей учебе относились с пренебрежением, или же занятия носили совершенно поверхностный характер. Меня так часто перевозили с места на место, и учителя, наставники постоянно менялись. Эти перемены нечасто были к лучшему; мои преподаватели, за редким исключением, не были яркими личностями, способными к живому изложению фактов.

Ребенок учится посредством общения; у меня его было недостаточно. Не было даже библиотеки, где я могла свернуться клубочком в уютном кресле с книжкой на коленях. Книжные шкафы были всегда закрыты на замок, или книги оказывались статистическими сборниками, к которым никто никогда не притрагивался.

Членам царской семьи в силу обстоятельств суждено жить в некоторой отчужденности от общества и, даже постоянно находясь в окружении людей, вести одинокую жизнь. У меня не было абсолютно никакого источника, компенсирующего дружеское общение. Я не была приспособлена к долгим часам одиночества, когда не должна была выполнять никаких обязанностей. К тому времени, когда я оказалась выброшенной в океан жизни, я гораздо больше годилась для жизни в монастыре, нежели для борьбы, и обладала комплексом неполноценности, с которым временами мне приходилось по-настоящему сражаться.

Но несмотря на все недостатки моего воспитания и образования, в той атмосфере, безусловно, было что-то уникальное и вместе с тем притягательное. Она формировала качества, далекие от требований современной жизни: была старомодной и ограниченной, в ней царил патриархальный дух, сильный и трогательный.

Уединение, в котором я была вынуждена жить в силу сложившихся обстоятельств, ограниченность моей жизненной орбиты постоянно подогревали мой интерес к внешнему миру. Какая-то интуиция в самом раннем возрасте подсказала мне, что жизнь, которую мы все ведем, сами принципы, которые ею управляют, почему-то не находятся в равновесии с жизнью в целом и не могут существовать долго. Там, в этой жизни и в нашем окружении, я ощущала скрытые силы и стремления, о которых мы ничего не знали.

Несмотря на видимую стабильность нашего положения, я каким-то образом понимала, что у нас не все в порядке. Я помню, как приблизительно за год до Русско-японской войны я сидела на полу в детской и пыталась застегнуть пуговицы на своих ботинках. Случись революция, я должна была уметь позаботиться о себе.

Начиная с этого времени в течение многих последующих лет я подсознательно готовилась к тому, что что-то произойдет, и когда это все же произошло, я оказалась все же неподготовленной.

Я встретила эту реальность как смогла. Теперь нужно было строить что-то совершенно новое; не было даже развалин, которые послужили бы основанием. Теперь личные достижения должны были занять место старого фундамента; теперь нужно было строить что-то свое, его никто и никогда не смог бы отнять у меня.

Когда мои ресурсы иссякли, я пошла работать и ринулась в дело с энергией неопытного новичка. Но я очень хотела научиться, и множество разочарований, которые мне пришлось пережить, не погасили мой пыл. Кругозор поразительно расширялся, и я начала приобретать свой собственный взгляд на вещи.

Мое отношение к жизни, полное любопытства ко всем ее проявлениям, наконец было вознаграждено, превзойдя мои самые смелые ожидания.

Здесь, в Америке, мое образование продолжается. Я горюю по всем тем, кого я потеряла, но о моих собственных ранах и несчастьях не могу сожалеть. Я многому научилась; теперь я никогда не отказалась бы от того, чего я добилась, испытав превратности судьбы.

Но есть нечто из прошлого, чем я дорожу больше всего остального, существующего в настоящем или будущем, – это любовь к моей родине. Эту любовь привила мне моя семья. Во всех своих великих свершениях и даже неудачах все поколения Романовых ставили интересы и славу России выше любых личных расчетов. Она была частью их души и плоти. Никакая жертва не была для них слишком большой, и это они доказали своими жизнями. Я молюсь о том, чтобы память о них воодушевляла меня до конца дней.

Родословная Романовых: [1]

Часть первая

Самодержавие

Глава 1

Тысяча восемьсот девяносто второй год

Свою мать я не помню. Она умерла при родах моего брата Дмитрия, когда мне было полтора года. Моя мать была греческой княжной Александрой, дочерью короля Георга и королевы Ольги, урожденной великой княжны Российской.

В 1889 году моя мать, которой тогда было всего восемнадцать лет, вышла замуж за моего отца, российского великого князя Павла. Брак оказался счастливым, но недолгим. В конце третьего года совместной жизни родители гостили в Ильинском, загородной усадьбе великого князя Сергея, брата моего отца, и моя мать, будучи на седьмом месяце беременности вторым ребенком, тяжело заболела.

Болезнь была так неожиданна и внезапна, что к матери не успели привезти врачей и вверили заботам старой деревенской бабки-повитухи. Когда наконец приехали врачи, она уже находилась в состоянии комы, вывести из которого ее так и не смогли. Через шесть дней она родила ребенка и умерла.

Ее смерть в возрасте двадцати одного года привела всю семью в подавленное состояние, траур по ней был по всей России. Местные крестьяне собирались толпами; они подняли ее гроб на плечи и несли ее до железнодорожной станции около 13 километров. Это было похоронное шествие, которое походило больше на сопровождение молодой невесты, которую приветствуют на протяжении всего пути: везде, где проносили гроб, были цветы.

Мою мать обожали все, кто ее знал. Благодаря оставшимся после ее смерти фотоснимкам я вижу, что она была красива. Черты лица некрупные и тонкие; овал лица по-детски мягок; глаза большие и немного печальные; и весь ее облик дышит нежностью и очарованием.

Мой брат, появившийся на свет, был таким маленьким, таким слабым, что никто не надеялся, что он выживет. Его рождение прошло почти незамеченным из-за горя и сумятицы, вызванной безнадежным состоянием моей матери. Моя старая няня-англичанка рассказала мне, что нашла новорожденного младенца кое-как спеленутого среди каких-то одеял на стуле, когда бежала узнать о состоянии моей матери. Только после смерти мамы на Дмитрия стали обращать внимание.

В то время инкубаторы для младенцев были редкостью. Его завернули в вату и положили в колыбель, согреваемую при помощи грелок. Дядя Сергей собственноручно купал его в отварах трав, которые прописали доктора, и ребенок начал набирать силу и расти.

Его и меня оставили в Ильинском на несколько месяцев, пока не решили, что он достаточно окреп для переезда, – тогда и привезли домой, в Санкт-Петербург, где нас ожидал отец.

Все это, конечно, проходило мимо моего сознания и было рассказано мне уже впоследствии. Что касается моих собственных воспоминаний, то первое, несомненно, переносит меня в тот день, когда я в возрасте около четырех лет стою на сиденье черного кожаного кресла и позирую для фотографа. Помню, как накрахмаленные складки моего белого платья царапали мне руки и как скрипел шелк пояса. Моя голова была как раз на уровне спинки кресла, на которое фотограф поставил меня, и в туфельках с шелковыми помпонами я стояла на леопардовой шкуре.

Дмитрий и я жили с отцом в Санкт-Петербурге во дворце у Невы. Прямоугольный, огромный, он был выстроен в неопределенном стиле неопределенной эпохи; его разные части и крылья окружали просторный внутренний дворик. Из окон на фасаде второго этажа открывался широкий вид на Неву, который летом оживлялся плавающими по реке кораблями.

Дмитрий и я жили с нашими нянями и слугами в покоях на втором этаже. Эта анфилада комнат, наши детские владения, была совершенно изолирована от остальной части дворца. Это был наш собственный мирок, в котором «правили» наша английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув.

Они привезли с собой в Россию все обычаи своей родной страны. Они установили в детской свои собственные понятия и принципы и имели абсолютную власть не только надо мной и моим братом, но и над бесчисленной свитой русских горничных, лакеев и нянек.

До шестилетнего возраста я едва могла выговорить слово по-русски – ближайшее окружение и члены семьи разговаривали с нами по-английски.

Отец обычно поднимался наверх два раза в день, чтобы повидать нас. Его любовь к нам была глубокой и нежной, и мы знали это, но он никогда не проявлял по отношению к нам внезапно нахлынувшую нежность и обнимал нас только тогда, когда желал нам доброго утра или спокойной ночи.

Я его обожала. Каждый миг, который я могла быть с ним, был радостным, и, если по какой-либо причине день проходил, а мы с ним не виделись, я испытывала настоящее разочарование.

В то время он командовал Императорской конной гвардией. Отчетливее всего я вспоминаю его в парадном мундире этого полка, поистине великолепном: белом с золотыми галунами, позолоченный шлем был увенчан императорским орлом.

Мой отец был высок, худ и широкоплеч. У него была маленькая голова и округлый лоб, слегка сжатый у висков. Ступни удивительно малы для такого крупного мужчины, а руки отличались такой красотой и изяществом, каких я ни разу не видела у других людей.

Он обладал поразительным очарованием. Каждое слово, движение, жест несли на себе отпечаток исключительности. Всякий, кто к нему приближался, ощущал его притягательность. И это качество сохранилось навсегда, так как с возрастом его утонченность не утратилась, веселость не иссякла, а сердце не наполнилось горечью.

Его остроумие рождало иногда невероятно прелестные выдумки, которые он отстаивал до конца. Например, однажды в Пасху он ловко подложил под нашего ручного зайца обычное куриное яйцо и заставил нас поверить в то, что снес его наш любимец.

В Рождество он был особенно веселым, и оно становилось кульминацией всего года. За несколько дней привозили и устанавливали елки. Затем двери огромного зала для приемов закрывались, и мы чувствовали вокруг едва ощутимые загадочные приготовления. Тогда – и только в это время – сонное спокойствие громадного дворца нарушалось, и в нем воцарялось восхитительное и счастливое возбуждение.

По мере приближения сочельника наше волнение достигало такого накала, что няням требовалась вся их бдительность, чтобы не дать мне и Дмитрию украдкой заглянуть за эти закрытые двери. Для того чтобы успокоить, они брали нас кататься, но рождественские огни, убранство и веселое, праздничное настроение людей, которые толпились вокруг нашей кареты на улицах, возбуждали нас еще больше.

Наконец наступил тот самый момент. Когда мы были уже одеты, за нами приходил отец, подводил к закрытым дверям зала для приемов и делал знак – электрические огни в большой комнате вдруг гасли, двери распахивались. Перед нашими зачарованными взглядами в этой огромной темной комнате появлялись волшебные деревья, сияющие огнями свечей. Наши сердца замирали, и, дрожа, мы входили в зал вслед за отцом. Он вновь делал знак – темнота исчезала, вдоль стен появлялись столы, накрытые белой скатертью, на которых лежали подарки.

Наш первый взгляд, брошенный на эти столы, наша первая робкая и восторженная попытка увидеть все сразу – никакая радость, испытанная мной в последующие годы, не может сравниться с той!

После того как нам было позволено робко приблизиться, жадно и с восторгом рассмотреть наши сокровища, наставала очередь других домочадцев получать подарки. Приближенные моего отца, жившие во дворце: его адъютанты, дворцовый управляющий с женой, наши няни и слуги – все выходили получать свои рождественские подарки, которые были сложены на отдельных столах и помечены именами.

У нашего отца был свой стол для подарков, на котором собиралось необыкновенное разнообразие с любовью сделанных подношений, которую только можно себе представить. В течение нескольких месяцев мы с Дмитрием были заняты вышиванием, создавая с великим старанием, но невероятно дурного вкуса такие «произведения искусства», как подушечки, перочистки и обложки для книг, чтобы одарить его ими.

Когда мы стали постарше, отец упросил нас оставить вышивание ради него. После этого мы копили деньги и с большим волнением покупали в магазинах такие же бесполезные и уродливые предметы, которые из сентиментальности нельзя было выбросить, так что год за годом они копились, бесполезные и ужасные на вид, в недрах шкафов.

Когда свечи на елках доживали свою недолгую жизнь, наступало время, когда наш отец зажигал фейерверки, что всегда делал с большим удовольствием. Однажды он взорвал шутиху так близко от меня, что на мне загорелось платье. Пламя быстро потушили, но я была очень напугана.

Вечером нас, уставших от дневных волнений, но совершенно счастливых, укладывали в постель, и мы брали с собой на выбор какую-нибудь игрушку, полученную в подарок. Только одно обычно опечаливало меня: каждый сочельник после нашего праздника отец покидал нас, чтобы провести оставшиеся праздничные дни с дядей Сергеем и тетей Эллой в Москве. Его отсутствие оставляло в моем сердце пустоту, которую не могли заполнить даже самые прекрасные подарки.

Мало кому было позволено навещать нас. Когда во дворце были гости, нам не разрешали спускаться вниз. Различные члены императорской семьи время от времени, подчиняясь чувству долга, посещали нашу детскую. Они наблюдали, как мы играем, обменивались несколькими репликами с Нэнни Фрай и быстро уходили. Кое-кто из адъютантов моего отца иногда навещал нас, особенно барон Шиллинг. Его мы особенно любили. Когда он умер в молодом возрасте от скоротечной чахотки, я отчетливо помню свое смятение и чувство потери, так как впервые мне пришлось столкнуться со смертью, загадочным переходом в другое состояние и исчезновением живого человека.

Однажды, когда мы ели хлеб с молоком, наш отец, который никогда прежде не посещал нас в это время, вошел в детскую, сопровождая светлобородого великана. Я смотрела на него с открытым ртом, когда нас попросили попрощаться с ним, объяснив, что это наш дядя Саша (старший брат моего отца), император Александр III. Это было в первый и последний раз, когда я его видела. Некоторое время спустя, когда няни одевали нас в красные плюшевые пальтишки, чтобы ехать кататься, кто-то пришел и сказал Нэнни Фрай, что мы не должны надевать эти пальто, потом объяснили, что Александр III умер.

Весной следующего, 1896 года отец привез нас в Москву, где собрались члены нашей семьи со всех уголков Европы на коронацию моего двоюродного брата Николая П. И хотя я была еще очень мала – мне едва исполнилось шесть лет, – прекрасно помню некоторые события того времени. Дмитрия и меня сначала отвезли в Ильинское, во дворец нашего дяди Сергея, находившийся за пределами Москвы. Затем отец решил, что я достаточно взрослая, чтобы присутствовать на церемонии коронации, и жаль лишать меня зрелища, которое я буду помнить всю жизнь и которое оказалось последней такой церемонией в истории нашей страны. Меня отправили в Москву вместе с Нэнни Фрай, и я с дядей Сергеем провела несколько дней во дворце генерал-губернатора.

В день коронации меня отвезли в Кремль, и из окна я видела, как царский кортеж покинул Успенский собор и пересек внутренний дворик. Рядом с великой княгиней Ольгой на великолепное зрелище смотрела, мигая глазками, сидящая на руках у няни старшая дочь императора. Ей было всего лишь несколько месяцев в то время, и она была удивительно некрасива: голова слишком велика для маленького тела.

Отчетливей всего я помню момент, когда император и две императрицы, его мать и его супруга, вышли из церкви каждый под своим балдахином, украшенном страусовыми перьями, которые несли придворные сановники. Это было великолепно. Там, позади императора, находился мой дядя Сергей, а позади молодой императрицы – мой отец!

На коронацию приехали многочисленные монархи и иностранные принцы, представляющие свои правительства или связанные узами брака с нашей семьей; московские дворцы были полны родственников. Дядя Сергей несколько раз брал меня с собой, когда наносил визиты.

Один такой визит я особенно хорошо запомнила из-за своего отвратительного поведения. Это было за чаем у моей бабушки, Ольги Греческой. Она налила мне в чашку капельку чая и добавила кипяченого молока, покрытого пенкой. В том возрасте я терпеть не могла кипяченое молоко. Бабушка, видя, что я не притрагиваюсь к своему «чаю», спросила меня о причине. Я ей ответила. Бабушка взяла чашку и попыталась заставить меня пить. Я оттолкнула от себя чашку так грубо, что молоко выплеснулось ей и мне на платье и разлилось по всей скатерти. Дядя Сергей рассердился. Все остальные засмеялись, даже моя бабушка, но меня охватил стыд, и уезжала я из этого дома злая и униженная.

Через несколько дней я возвратилась в Ильинское, где оставался брат с моим юным дядей, Христофором Греческим, который был старше меня всего лишь на два года. После окончания церемонии коронации новые император и императрица приехали в Ильинское, чтобы погостить у моих дяди и тети. Они приехали в сопровождении ближайших родственников. Нас, детей, вывезли из Ильинского, и мы провели эту неделю в другом загородном дворце дяди Сергея – в Усове.

Для празднеств, сопровождавших восхождение на престол молодого императора и императрицы, были сделаны внушительные приготовления. Но все испортило страшное несчастье на Ходынском поле, где должна была проходить раздача подарков людям. Толпа была значительно больше, чем ожидалось, и плохо организованный отряд полицейских не смог поддерживать там порядок. Толпа смела будки, из которых должны были выдавать подарки. Тысячи людей погибли и были покалечены в панической давке и последовавшем за этим стихийном массовом бегстве.

В придворных кругах об этом несчастье мало говорили, но я слышала замечание о том, что во время недели, последовавшей за коронацией, император, императрица и другие гости Ильинского, казалось, пребывали в состоянии печали и дурных предчувствий. Наверное, все, не высказывая этого вслух, считали трагедию дурным знаком в самом начале нового правления.

Глава 2

Ильинское

Гости, прибывшие на коронацию, уехали. Мы вновь оказались в Ильинском, погруженные в рутину сельской жизни. Мы с Дмитрием всегда проводили там лето вместе с дядей Сергеем и тетей Эллой.

У них никогда не было своих детей. Их отношение друг к другу отличалось подчеркнутой нежностью, которая покоилась на том, что моя тетушка спокойно принимала решения моего дяди по всем вопросам, серьезным и не очень. Гордые и застенчивые, оба они редко демонстрировали свои истинные чувства и никогда не шли на доверительные разговоры.

Обращенная после замужества в православную религию, моя тетушка с каждым годом становилась все более набожной и проявляла все больший интерес к ее формам и обрядам. И хотя сам дядя Сергей был религиозным человеком и добросовестно соблюдал все православные обряды, он с беспокойством относился ко все большей сосредоточенности жены на духовной сфере и в конце концов расценил ее как чрезмерную.

Он обращался с ней скорее как с ребенком. Я полагаю, что она была обижена таким отношением и очень хотела быть лучше понятой, но все выглядело так, как будто она все глубже и глубже погружалась в себя в поисках духовного прибежища. Казалось, ее отношения с моим дядей никогда не были очень близкими. Они встречались обычно только за едой и днем избегали находиться наедине друг с другом. Но до последнего года их совместной жизни спали в одной огромной постели.

Мой дядя, великий князь Сергей, был неповторимой личностью, и его характер до самого дня его ужасной смерти оставался для меня непостижимым. Четвертый сын императора Александра II в 1891 году был назначен своим братом Александром III генерал-губернатором Москвы и продолжал оставаться им при новом правителе. Он обладал на этом посту огромной властью и влиянием, и его преданность своему долгу была абсолютной. Даже находясь за городом на отдыхе, он постоянно принимал курьеров из Москвы и давал аудиенции.

С ранней юности дядя Сергей и мой отец очень любили друг друга, и дядя был глубоко привязан к моей матери. Ранняя смерть, которая, как я уже говорила, постигла ее в Ильинском, навсегда оставила у него чувство тяжелой утраты. Он приказал, чтобы в комнатах, где она провела свои последние часы, все оставалось так, как было при ее жизни, приказал запереть их и до конца жизни хранил ключ от них, не позволяя никому входить туда.

Он был так же высок, как и мой отец. Как и у моего отца, у него были широкие плечи при чрезмерной худобе. Он носил небольшую тщательно подстриженную бородку. Его густые волосы были коротко острижены и причесаны так, что не лежали, а словно стояли на голове. Для него характерно было держаться прямо, с поднятой головой и выпятив грудь, при этом его локти были прижаты к бокам, и он поигрывал перстнем, обычно надетом на мизинец.

Когда он был раздосадован или сердит, его губы сжимались в жесткую прямую линию, а глаза превращались в маленькие холодные светлые точки. Холодным и непреклонным его называли не без причины, но по отношению к Дмитрию и ко мне он проявлял почти женскую нежность. И, несмотря на это, он требовал от нас так же, как и от всех домашних или свиты, безусловного, строгого послушания. Дом, крестьянские хозяйства, все служебные дела и малейшие подробности нашей личной жизни – все это он считал своей непреложной обязанностью и руководил всем этим, не допуская ни малейшего противоречия своему даже самому незначительному решению. Склонный к самоанализу, чрезвычайно неуверенный в себе, спрятавший внутрь свое собственное «я» и порывы чрезмерной чувствительности, он поступал исключительно в соответствии с установленными правилами поведения и монархическими убеждениями. Те немногие, кто хорошо его знал, были глубоко преданы ему, но даже близкие боялись его, Дмитрий и я тоже его побаивались.

Он по-своему глубоко любил нас Он любил, когда мы были рядом, и посвящал нам большую часть своего времени. Всегда ревниво относился к нам. Если бы он знал, до какой степени мы любим своего отца, это свело бы его с ума.

Тетя Элла, старшая сестра молодой императрицы, была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видела: высокая, стройная блондинка с чертами лица исключительного изящества и чистоты; у нее были серо-голубые глаза с коричневым пятнышком на одном из них, эффект от ее взгляда был необыкновенный.

Даже живя за городом, моя тетя много времени и внимания уделяла своей внешности. Фасоны своих платьев она обычно придумывала сама, делая наброски и раскрашивая их акварелью, разрабатывала их с тщательностью и носила с особым искусством, отличающим ее особую манеру. Мой дядя, с его страстью к драгоценным камням, дарил их ей во множестве, так что почти к каждому туалету у нее был сочетающийся с ним гарнитур.

В продолжение всего нашего раннего детства – по существу, в течение всей жизни нашего дяди – тетя Элла не проявляла никакого интереса ни к нам, ни к чему-либо, что имело к нам отношение, и старалась видеть нас поменьше. Казалось, ее даже обижало наше присутствие в доме и явная любовь к нам дяди. Бывало, она говорила мне вещи, которые ранили меня.

Я вспоминаю один из таких моментов, когда она, одетая для загородной прогулки, казалась мне особенно красивой. На ней было простое платье из белого муслина, но ей по-новому уложили волосы: они были свободно собраны сзади при помощи банта из черного шелка – эффект был прелестный. Я воскликнула: «Ой, тетушка, вы выглядите как маленький паж на картинке волшебной сказки!» Она обернулась к моей няне и без следа улыбки сказала сухим, резким тоном: «Фрай, вы все же должны научить ее не делать людям замечаний личного характера». И ушла, подняв голову.

Одевания к обеду становились настоящей церемонией, требующей много времени. Горничные, смотрительница гардероба – собирались все. Батистовое белье, отделанное кружевом, лежало наготове в корзине, обитой изнутри розовым атласом. Тазики были наполнены горячей водой, ароматизированной вербеной. В ванне плавали розовые лепестки.

В то время в России вряд ли можно было купить косметику. Полагаю, что моя тетя никогда в жизни не видела румян, а пудрой пользовалась очень редко. Макияж был искусством, почти не известным ни российским дамам того времени, ни даже княжнам. Тетя Элла сама делала себе лосьон для лица из смеси огуречного сока и сметаны. Она никогда не позволяла летнему солнцу коснуться кожи, защищая ее всякий раз, когда выходила на улицу, густой шелковой вуалью и зеленым шелковым зонтиком.

После того как горничные и другие слуги снимали с нее верхнее дневное платье, тетя закрывалась в своей туалетной комнате. Свита ждала, разложив аккуратными стопками выбранные чулки, туфли, нижние юбки и остальные замысловатые предметы одежды того времени. Из соседней комнаты можно было услышать плеск воды. Только после того как тетя заканчивала принимать ванну и надевала корсет, она открывала дверь. Тогда к ней быстро приближались горничные, у каждой из которых были свои функции.

Пока тетю одевали, она внимательно себя рассматривала, обычно с удовольствием, в высоком трехстворчатом зеркале, установленном так, что она видела себя со всех сторон. Последние поправки она вносила собственными руками. Если наряд не удовлетворял ее во всех мелочах, то его снимали, и она требовала другой, к которому относилась с тем же неизменным вниманием.

Одна из горничных укладывала ей волосы. За своими ногтями она ухаживала сама. Они были любопытной формы, очень плоские и тонкие, и загибались над кончиками пальцев.

И вот маникюр закончен, а платье на вечер надето – теперь я должна была сыграть свою роль в этих ритуалах. Моя тетя говорила, какие драгоценности она намеревается надеть, а я шла к ее футлярам с драгоценностями – их количество можно было сравнить чуть ли не с витриной ювелирного магазина – и приносила ей то, что она выбрала.

Вскоре мой дядя с привычной точностью стучался в дверь, чтобы сказать, что ужин готов. Оба целовали меня и затем исчезали, отправив меня и Дмитрия спать, так как мы ужинали раньше.

Однажды вечером в один из тех давних дней я увидела свою тетю в бальном платье с парчовым шлейфом – она была ослепительно красива и величественна в сверкающих драгоценностях. Онемев от такого зрелища, я встала на цыпочки и запечатлела поцелуй, полный любви, на ее белой шее сзади, прямо под великолепным тяжелым ожерельем из сапфиров. Она ничего не сказала, но я увидела ее холодный, тяжелый взгляд, который буквально заморозил меня.

Только однажды в те далекие дни я все-таки увидела ее лицо, когда она не следила за выражением своих глаз. Заразившись дифтерией, я лежала в Ильинском безнадежно больная, с огромной температурой, в забытьи, в плену каких-либо сказочных видений, которые отвлекали меня от моих страданий. В моем дремлющем мозгу возникали яркие, милые, увлекательные картинки. Трещины и пятнышки на потолке превращались в бесконечно разнообразные рисунки и камеи на мягком сером фоне. Вот замок с башнями и подъемными мостами надо рвом, заполненным водой; вот кавалькада, выезжающая из ворот, а это рыцари с соколами на запястьях и всадницы в длинных платьях, шлейфы которых волочились по земле в пыли. Потом появлялось озеро, по которому плавали легкие парусные корабли. Я видела очертания островов, на которых росли высокие деревья, облака, проплывавшие по небу. В какой-то миг мне показалось, что я вижу высокую решетку, за которой посреди прекрасного сада, полного цветов, стоит великолепный дворец. Хлопчатобумажные драпировки рождали фантастические картины.

Все, что я видела, было так живо и чарующе, что я не хотела, чтобы со мной рядом кто-то находился, – при приближении любого человека видения исчезали, после таких восхитительных грез мгновения ясного сознания возвращали боль и печаль. Ночью я спала мало и плохо, голова была тяжелой, горло заложено, в ушах стоял звон, который, казалось, издавал рой невидимых мух. С одной стороны в игровой комнате горел ночник, и время от времени к моей постели приближалась белая тень.

Однажды, услышав звук шагов, я сквозь полуприкрытые веки увидела тетю, склонившуюся надо мной. Выражение ее лица поразило меня: она смотрела на меня со смешанным любопытством и тревогой. Впервые в своей жизни я видела ее лицо расслабленным и естественным. Как будто я неосторожно проникла внутрь ее души.

Я шевельнулась, и ее лицо вновь приобрело обычное выражение. Прошли годы, прежде чем мне опять довелось увидеть ее лицо без привычной маски.

Тем не менее, могу сказать, что самые прекрасные, самые радостные воспоминания моего детства связаны с Ильинским. Для меня это место, где родился Дмитрий и где мы вместе росли. Это наша маленькая страна посреди огромных просторов России, и она навсегда останется той крепкой нитью, которая связывала меня с нашей родной землей.

Имение было немногим больше 1000 гектаров, граничило с Москвой-рекой и находилось приблизительно в 60 километрах от Москвы. В нем не было ничего от тех великолепных поместий, которыми владели многие великие русские фамилии до бедствий революции. Оно было скромным и, наверное, поэтому имело большее очарование.

Мой дядя унаследовал Ильинское от своей матери, императрицы Марии, которое в последние годы жизни служило ей убежищем от утомительных церемоний придворной жизни.

Дом был квадратным, сделанным из старого дуба. Он был невелик, с небольшим количеством комнат, не имевшим каких-либо претензий на определенный стиль. По всему парку были разбросаны коттеджи для гостей и свиты.

Парк был главным очарованием этого места. В отдалении он граничил с рекой, а через парк пролегали подъездные аллеи.

Это имение не приносило дохода. Напротив, дядя Сергей тратил огромные деньги на его содержание. Каждый год у него возникала новая прихоть: то он покупал племенных коров – особую, по-моему, швейцарскую породу светло-бежевого цвета, по крайней мере, я такой никогда не видела больше; он любил красивых лошадей и достал арденнского жеребца, единственного в России. Он все время занимался каким-нибудь строительством: в этом году это была новая школа, в следующем – расширялись теплицы и так далее. В его хозяйстве было прекрасное стадо голштинских коров и аккуратные птичники, которыми мой дядя особо интересовался, а также были фруктовые сады, огороды и большие поля цветов, выращиваемых для дома.

Домашняя челядь и свита моего дяди были столь многочисленны, что каждый переезд на лето в Ильинское напоминал переселение целой деревни. Когда мы организовывали праздники для детей этих людей, нам всегда приходилось рассчитывать более чем на триста человек. У моей тети в услужении находились три женщины и одна портниха, не считая горничных. Всеми этими людьми руководила смотрительница гардероба. Ее обязанностью было следить, чтобы апартаменты содержались в порядке, нанимать служанок, делать закупки, оплачивать счета портных и модисток, хранить ключи от шкатулок с драгоценностями.

У моего дяди было три или четыре камердинера, которые работали посменно: по неделе каждый. Мужская обслуга: ливрейные лакеи, судомойки, фонарщики и другие – находилась под началом главного управляющего. Конюшня вместе с кучерами, конюхами и грумами была поручена человеку, который только этим и занимался.

Железнодорожная станция, с которой приезжали в Ильинское, называлась Одинцово, и в тот момент, когда ты ступал на небольшую платформу, тебя поражала особая атмосфера этого места. Кучер нашей кареты, бочком примостившийся на своем сиденье, был на своем месте; в одной руке он держал вожжи, при помощи которых управлял тремя лошадьми, а другой приподнимал свою небольшую круглую фетровую шляпу, которую оживляли павлиньи перья. Поверх белой шелковой рубахи на нем была надета безрукавка из темно-синей ткани, подогнанная по фигуре, и повязан широкий кушак из белой шерсти, концы которого лежали у него на коленях. Когда мы занимали места в карете, он надевал шляпу. Его аккуратно смазанные волосы были подстрижены и прикрывали затылок.

Он раскидывал руки, взмахивал вожжами. Лошади трогались. Они проезжали шагом огороженное пространство перед станцией и небольшую деревушку, затем наш кучер, слегка наклонившись вперед, подстегивал их, и они неслись во весь опор. Коренная лошадь шла рысью, качая большим хомутом; по бокам галопом шли пристяжные, опустив головы и изогнув шеи. Из кареты можно было увидеть их блестящие зады, гривы и длинные хвосты, летящие в пыли, поднятой копытами. Весело звенели колокольчики на упряжи. Прямая песчаная дорога проходила мимо полей. Пшеница, еще незрелая, была так высока, что доставала до кареты. Теплый ветерок волновал колосья, и по полю пробегали длинные волны.

Миновав сосновый лес, карета выезжала на широкий луг, с которого через реку, бегущую внизу и поэтому еще невидимую глазу, можно было различить крышу Ильинского, утонувшую в кронах деревьев.

В конце луга кучер осторожно придерживал лошадей, чтобы проехать по деревянному мосту, который из-за частых наводнений был плавающей конструкцией. Копыта громко стучали по доскам, и лошади шумно дышали.

Теперь мы медленно проезжали деревню. Грязные дети, одетые в короткие, не по росту, рубашонки, играли в пыли. Перед трактиром стояли крестьянские упряжки; лошади были привязаны к поилке, сделанной из выдолбленного ствола дерева. Короткая трава перед домами была смешана с грязью и утоптана животными.

Слева находилась церковь с зеленой крышей, и сразу за ней – широкие деревянные ворота Ильинского, распахнутые, чтобы принять нас.

Теперь кучер поворачивал медленно, чтобы не задеть колесами за столбы при въезде, и мы попадали в прекрасную аллею, обсаженную четырьмя рядами огромных лип. В конце ее стоял дом, купающийся в потоках солнечного света. Мой дядя, облокотившись на перила балкона над входом, улыбался нам. Кучер одним движением локтей резко останавливал тройку лошадей. Слуги в белых ливреях сбегали по ступенькам, чтобы помочь нам выйти из кареты. Все они были рады вновь увидеть нас, считая детьми этого дома. И в полутьме передней, влажной и душной от сладкого запаха цветов, мой дядя заключал нас в свои нежные объятия.

«Наконец-то вы здесь! – говорил он, подавая руку нашей гувернантке, присевшей в реверансе. – Идите в ваши комнаты».

По длинному коридору он вел нас в нашу большую комнату для игр, которая выходила на небольшую террасу. Прелестная свежесть царила в этой комнате, защищенной от солнечных лучей большим балконом второго этажа. Моими были две комнаты слева от игровой, а Дмитрия – две комнаты справа.

Когда мы болтали с дядей Сергеем, стараясь рассказать ему все сразу, выходила наша тетя и спокойно наклонялась, чтобы обнять нас, в то время как мы хватали ее руки, чтобы их поцеловать. Даже по отношению к ней в эти моменты воссоединения наши сердца были переполнены, и мы не сомневались, что этот дом был как будто нашим собственным. Так желал наш дядя, и у тети было время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

Каждое утро перед завтраком мы вместе с дядей совершали обход хозяйства. Сначала останавливались у загонов для скота и выпивали по стакану теплого парного молока. Потом мы шли посмотреть на кур, важно разгуливавших по огороженному дворику, и собирали свежие яйца, которые приберегались для нас.

После прогулки мы обычно пили кофе на большом балконе. Здесь к нам присоединялась тетя после своей часовой прогулки в одиночестве. Дядя читал газету, а тетя – английские иллюстрированные журналы или французские журналы мод. Она вырезала из них то, что привлекало ее внимание, и коллекционировала эти картинки в альбомах, чтобы использовать их при рисовании эскизов для своего гардероба.

После этого начинались уроки, которые длились до одиннадцати часов. Когда нас отпускали, для игр мы обычно выбирали тень деревьев или берег реки, а когда стали старше, часто ходили купаться. На берегу реки у нас была своя небольшая кабинка среди камышей; в ней было только одно помещение. Источенные червями, скользкие ступени вели в воду. Мы раздевались по очереди и спускались к реке, которая не была ни чиста, ни глубока. Справа от кабинки было подобие пляжа из мелкого песка; здесь лежали деревенские коровы, растянувшись на солнышке. С этой отмели доносилось их мычание, блеяние овец и крики деревенских детей, которые купались вместе со своими животными. В этих криках, слышных вдалеке, я вновь ощущаю всю атмосферу Ильинского летом. Когда я закрываю глаза жарким июльским днем, мне кажется, что я все еще слышу их.

После купания мы спешили возвратиться в дом, чтобы подготовиться к обеду, так как мой дядя неукоснительно придерживался строгого расписания в таких вопросах, и минутное промедление влекло замечания и даже наказания. Ели мы много, а для кофе переходили либо на террасу, примыкающую к столовой, либо на балкон моей тети.

За столом меня сажали рядом с дядей, а Дмитрия рядом со мной. Если были гости, один из них всегда оказывался моим соседом, а дядя обращал внимание на то, как я веду беседу. Мне строго выговаривали и часто наказывали, если я не находила темы для разговора. За обедом у нас никогда не было меньше пятнадцати – двадцати человек. Для нас это были самые тягостные минуты дня.

Закончив пить кофе, дядя уходил в свою комнату на послеобеденный отдых; он дремал, вытянувшись в кресле и положив ноги на стул, покрытый газетой, чтобы не испачкать его ботинками. Тетя спускалась в сад и устраивалась в тени крытой террасы, где всегда было прохладно. Здесь она немного рисовала или просила кого-нибудь почитать ей вслух, пока она вместе с другими дамами занималась вышиванием. Книги, которые они читали, вероятно, были несерьезными, так как я никогда не забуду те трудности, которые испытывала тетя, читая «Записки из Мертвого дома», – это была ее первая попытка понять Достоевского. Она не достаточно хорошо знала русский язык, чтобы прочесть его самостоятельно, так что ей читала вслух одна из ее дам. Страх моей тети перед слишком реалистичными подробностями был так велик, что она никому не позволяла присутствовать при этом чтении!

Она не восхищалась французской литературой. Однажды она мне сказала, имея в виду человека, чей образ жизни находила несколько легкомысленным, что именно французские романы в желтых обложках испортили ее. В этот период она читала только английские книги и весьма тщательно отбирала авторов.

Прежде чем уйти в свою комнату после обеда, дядя отдавал распоряжения относительно того, как будет проведена вторая половина дня. Это он решал совершенно один, никогда не советуясь с женой. Мы, дети, имели в своем распоряжении несколько пар пони и мулов. Дядя Сергей всегда точно указывал, каких животных следует запрягать и в какую карету. Иногда случалось так, что в последнюю минуту по той или иной причине его распоряжения нельзя было выполнить, а так как никто не осмеливался побеспокоить его во время послеобеденного отдыха, то тетя сама брала на себя ответственность за изменения в приготовлениях. Когда дядя обнаруживал это, он сердился и делал резкие замечания жене.

Во время его отдыха дом погружался в глубокую тишину; только когда день уже начинал клониться к вечеру, жизнь в доме вновь входила в свое русло. Тогда становилось слышно, как кони бьют копытами перед домом, скрипят колеса карет и звенят колокольчики. Мы с Дмитрием отправлялись на прогулку в небольшом низком экипаже, запряженном мулами, в сопровождении главного конюха. Мы спорили о том, кому достанется право держать вожжи, и когда они оказывались в руках, не так-то легко было с ними расстаться. Изредка дядя отправлялся с нами; тогда нам приходилось хорошо себя вести. Иногда мы приезжали, чтобы попить чаю с пирожными у соседей, особенно у Юсуповых, которые всегда были большими друзьями нашей семьи. У них было два сына, Николай и Феликс, старше нас на несколько лет.

Такие поездки были часты летом, но осенью они были, как правило, просто невозможны из-за дорог, которые становились непроезжими для больших карет в плохую погоду. Мы всегда ездили одними и теми же маршрутами; они становились настолько знакомыми нам, что мы могли подробно описать каждый. Ландшафт был везде одинаковым, простым, но вызывающим улыбку: большие пшеничные поля, луга, поросшие мягкой травой, колокольчиками и маргаритками; сосновые леса, березовые и дубовые рощи; несколько деревень, которые всегда были похожи одна на другую своими деревянными лачугами.

Когда в середине лета созревали ягоды, мы ходили собирать их в глубь огромного парка, а после дождя отправлялись, бывало, по грибы. Мы знали каждый уголок, где они росли.

По грибы ходили и крестьяне, так что необходимо было охранять парки, если они были частными владениями. Несмотря на все угрозы, искушение было слишком велико: в рощах мы часто видели разноцветные платки крестьянок и слышали, как они убегают при нашем приближении.

Погода стояла почти всегда одинаковая: сухая, спокойная и прекрасная. Но случались ужасные грозы, которые иногда в течение дня или двух сопровождались почти тропическими ливнями. Особенно часто это случалось ночью, и тогда дом сотрясали ужасающие раскаты далекого грома. Испуганная, боящаяся закрыть глаза, слишком гордая, чтобы позвать няню, которая спала рядом, я вылезала из постели, подходила к окну, поднимала штору и выглядывала наружу. Затем сверкала молния, резкая и белая, разрывая на части небо, вдруг ставшее зеленым, и сразу же за этим – мрак, непроглядный и вселяющий страх. Темнота, напряженное чувство ожидания грозы становились все более и более мучительными. Словно над всей землей нависла катастрофа.

Наконец, падали первые капли дождя, пробивавшие листву и шлепавшие по земле громко и тяжело. Воздух становился не таким тяжелым. Вскоре начинался ливень; в темноте я слышала, как из водосточных труб бегут небольшие ручейки. Во вспышках молний на фоне зеленоватого неба я видела искаженные силуэты деревьев.

Как правило, на следующий день небо было вновь спокойным, а в воздухе разливался особый аромат, легкий и восхитительный. Свежевымытые листья блестели, трава была мокрой, вода в реке взбаламучена, а песок на дорожках исчерчен небольшими бороздками.

Время от времени случались праздники, нарушавшие очаровательное однообразие нашего существования. 5 июля были именины дяди – День святого Сергия. Он организовывал лотерею для крестьян и слуг имения. Гости, прибывающие большей частью накануне вечером, заполняли небольшие летние домики в парке. Утром все шли на церковную службу. Затем следовал легкий обед, на котором присутствовали приходские священники, местные власти и соседи.

После обеда начиналась лотерея. Это проходило в поле. Было очень жарко, огромные тучи пыли клубились над пестрой толпой. Военный оркестр играл вальсы и польки. Дядя, элегантный и свежий в своем летнем белом мундире, ходил среди толпы и заговаривал то с одним, то с другим. Ни один гость не осмеливался вернуться в дом до того, как дядя подаст сигнал. Когда вытягивали последний лот, дядя и тетя в сопровождении друзей возвращались по тропинке в дом. С видимым облегчением женщины позволяли себе упасть в плетеные кресла, стоящие вокруг стола, накрытого к чаю под деревьями. Это был очень утомительный день для всех.

В конце июля был Ильин день, приходской праздник и в то же время праздник нашей деревни. За несколько дней странствующие торговцы строили киоски вдоль главной улицы. Ярмарка длилась три дня; вбивали столбы для каруселей и качелей и ставили шатры для бродячих артистов и фотографов. Издалека приезжали крестьяне в телегах и повозках.

После церковной службы дядя Сергей открывал ярмарку, и сразу же после обеда мы все шли туда делать покупки. Дядя и тетя считали своим долгом покупать что-нибудь у каждого торговца, даже самого мелкого. Они начинали свой обход – дядя с одной стороны, а тетя с другой, – проходили все до конца, встречались и делали еще круг. Позади них шли слуги и несли огромные корзины, которые быстро наполнялись. Товары были не слишком разнообразными, одними и теми же год от года: холсты, набивной ситец, платки и шали, изделия из глины и стекла, ленты, сладости. Было принято делать подарки, но это было непросто среди такого обилия совершенно бесполезных предметов. Но иногда случалось найти и забавные вещицы, которые удавалось выхватить из рук торговцев: то графин с разноцветной птичкой, выдутой внутри, то огромный заспиртованный лимон. Там были табакерки из папье-маше с портретами императора и императрицы или моих дяди и тети и большие чашки со смешными рисунками, шарадами или карикатурами.

Дмитрию и мне давали деньги, чтобы мы могли купить подарки и сувениры для всех, включая слуг, и нам тоже приходилось заглядывать почти во все палатки и на все аттракционы, что забавляло нас гораздо больше.

Толпы любопытных ребятишек следовали за нами от прилавка к прилавку. Мы покупали огромные пакеты карамелек, семечек и арахиса и бросали все это мальчишкам, которые, чтобы поймать их, дрались, как маленькие собачонки.

Вечером после ужина мы возвращались на ярмарку и катались на карусели при свете масляных фонарей и свечей, вставленных в бутылки. Толпа была такой же плотной, как и днем; как правило, она становилась более буйной под влиянием выпитого, и мы рано возвращались домой. В ночном воздухе до нас доносились слабые звуки гармошки, тягучие голоса крестьян и резкий смех женщин.

К середине августа мы всегда покидали Ильинское и переезжали в Усово за реку, где отопление было более современным. Дом в Усове, построенный дядей из кирпича и серого камня на английский манер, был не красивый, но просторный и удобный, с большим зимним садом, занимавшим целое крыло дома, полным цветов и тропических растений. Переезд в Усово означал конец лета, последние недели каникул.

Дни становились короче. Деревья в парке теряли свою листву, птицы улетали, воздух становился резким, а по утрам трава часто покрывалась инеем. Мы ходили в лес собирать орехи и приносили их целыми мешками на спинах. Но вскоре нам уже больше нечего было делать: фрукты и ягоды были уже собраны, грибы тоже. Только и оставалось, что гулять по сырым тропинкам, усыпанным желтыми листьями, под почти обнаженными деревьями. Вечера становились длиннее, и нам все чаще приходилось находить себе занятия в доме.

Глава 3

Дисциплина

Где бы мы с Дмитрием ни находились, наша жизнь была совершенно отделена от жизни взрослых членов семьи. У нас были свои собственные покои, нас отдельно водили и возили на прогулки наши няни. В этот маленький мирок, так заботливо созданный для нас и тщательно оберегаемый, на шестом году моей жизни вошел новый интересный человек.

Отец решил, что пора взяться за мое образование. Он нашел молодую женщину из хорошей семьи, которая, по его мнению, отвечала всем требованиям. И в один прекрасный день он вошел в нашу комнату, когда мы сидели за чаем, и представил нам гувернантку мадемуазель Элен, которая должна была обучать, любить и изводить меня в течение последующих двенадцати лет, пока я не выйду замуж.

В тот же день после чая она стала играть со мной и Дмитрием и пришла в ужас, обнаружив, что я не говорю по-русски, а что касается моего английского, то у меня сплошь и рядом выпадал звук «х», как и у моих нянь.

Я и Дмитрий не могли не разделять мнение наших нянь относительно того, что мадемуазель Элен чужая, чувствовали их неприязнь к ней, особенно Нэнни Фрай, которая не переставала отстаивать свое положение и власть. В конце концов, нагруженная подарками, Нэнни Фрай сдалась и уехала. В течение нескольких дней мы жили в ужасной печали и горько плакали. (Я полагаю, старая Нэнни Фрай до сих пор живет где-нибудь в Англии. Она написала и опубликовала свои воспоминания о жизни при российском дворе, совершенно уникальные.)

В 1897 году, последнем году ее пребывания в нашем доме, она сопровождала нас в первом путешествии за границу. Мы ехали в собственной карете, которую целиком занимала наша свита: мадемуазель Элен, две няни, врач, три горничные и несколько лакеев. Более того, за нами следовал целый багажный фургон, в котором везли не только наши постели, но и ванны, а также огромное количество других совершенно бесполезных предметов, которые наши няни считали абсолютно необходимыми для жизни в гостиницах, где неизменно замечали: «Какая грязь!»

В Биргенштоке нам разрешили познакомиться с какими-то английскими девочками. Наша свита произвела на них очень сильное впечатление, особенно ливрейные лакеи, которых они приняли за русских генералов. Они задавали бесконечные вопросы: правда ли, что по улицам Санкт-Петербурга до сих пор бегают волки? Христиане ли мы? И как такое может быть, если в России царя почитают как Бога?

В Сен-Жан-де-Люс у нас были приключения. Мы впервые в жизни увидели море, научились кататься на велосипеде. Отец приехал к нам на день рождения Дмитрия и привез с собой Тома, своего любимого французского бульдога. Том исчез. Отец был расстроен. Мы проводили целые дни, бродя по дорогам сельской местности, и звали: «Том! Том! Сюда, Том!» Но так и не нашли его.

В Сен-Жан-де-Люс я также впервые попробовала действовать независимо. Ускользнув от своих многочисленных стражей, я одна пошла купаться в море. Волна отлива сбила меня с ног. Я решила, что настал мой последний час. Мои крики привлекли внимание французского господина средних лет, который бросился одетым на мелководье, вытащил меня и повел, пристыженную и дрожащую, к пляжному тенту, где располагалась наша группа.

Отец ступил вперед, вопросительно глядя на нас. Мой перепачканный грязью спаситель строго сказал: «Сэр! Вам не следовало бы позволять такой маленькой девочке бегать одной по пляжу». (Годы спустя, в Париже, Дмитрию потребовался адвокат, и ему рекомендовали молодого юриста, который оказался сыном моего спасителя!)

В конце сентября мы возвратились в Россию и провели, как обычно, несколько недель в Царском Селе перед отъездом на зиму в Санкт-Петербург. Наши покои здесь располагались в Большом Екатерининском дворце. Молодая императрица часто приглашала нас в Александровский дворец поиграть с ее дочерьми, которых в то время было две. Их покои занимали целое крыло на втором этаже Александровского дворца. Эти комнаты, светлые и просторные, были увешаны хлопчатобумажными драпировками в цветочек и обставлены мебелью из полированного лимонного дерева. Это выглядело роскошно и удивительно уютно. Через окна можно было увидеть дворцовые сады и караульные будки, а чуть дальше, через решетку высоких железных ворот, – угол улицы.

Дочерьми императора, как и нами, руководила старшая няня-англичанка, которой помогали многочисленные русские няньки и горничные, и вся прислуга детей была одета в такую же униформу, как и наша: все в белом и маленькие шапочки из белого тюля на головах. Но отличие было в том, что две их няньки были крестьянками и носили великолепные русские народные костюмы.

Мы с Дмитрием часами рассматривали игрушки наших юных кузин; они не могли наскучить – такими были прекрасными. Особенно восхитительным мне казался подарок президента Франции, который он преподнес Ольге, когда она с родителями впервые поехала в эту страну. В футляре из мягкой кожи находилась кукла с полным приданым: платьями, бельем, шляпками, туфлями, полным набором для туалетного столика – все было сделано удивительно искусно, как настоящее.

После раннего ужина с двоюродными сестрами нас обычно сводили вниз, чтобы мы увидели императора и императрицу. Иногда там с ними был отец и другие члены семьи; они сидели за круглым столом и пили чай. Мы целовали руку императрице, и она обнимала нас, затем император. Императрица брала из рук няни младшую дочь и усаживала рядом с собой в шезлонг. Мы, дети постарше, тихо размещались в уголке и рассматривали снимки в фотоальбомах, по крайней мере, по одному лежало на каждом столе.

Императрица болтала с гостями и играла со своим ребенком. Император пил чай из стакана в золотом подстаканнике с ручкой. Перед ним на столе лежала стопка длинных белых конвертов с продернутой шелковой нитью оранжевого цвета под печатью, чтобы их было легче вскрывать. Это были депеши из телеграфных агентств, которые на следующий день печатались в прессе. Закончив пить чай, император усаживался за стол и, потянув за шелковые шнуры, вскрывал эти депеши и прочитывал их, иногда передавал одну императрице, но почти всегда без комментариев, так как считалось дурным тоном обсуждать политику в кругу семьи.

Эта был будуар императрицы; здесь она проводила большую часть своего времени, предпочитая его другим комнатам и придавая всему, что в нем находилось, какое-то особое значение. Позднее, когда по ее приказу во дворце проводили косметический ремонт, она велела оставить именно эту комнату точно такой, какой она была прежде.

Эта комната была небольшая, но с высокими потолками и двумя огромными окнами. Занавеси и драпировки изготовлены из розовато-лилового шелка, все кресла обиты тем же самым материалом, а деревянные детали интерьера окрашены в кремовый цвет. Вид был откровенно безобразным, но уютным и веселым. Повсюду стояли цветы в вазах и росли в большом ящике снаружи между двумя окнами.

Обычно императрица располагалась на шезлонге, наполовину откинувшись на подушки в кружевных наволочках.

Позади нее находилось нечто вроде стеклянной ширмы, которая защищала ее от сквозняков, а ноги до колен укрывала сложенная вдвое шаль из кружева на подкладке из розовато-лилового муслина. Когда все заканчивали пить чай, она звонила слугам, чтобы они убрали со стола. Император, все еще державший в одной руке депеши, а в другой – мундштук, продолжал разговаривать со своими гостями. Затем, рассеянно поглаживая тыльной стороной правой руки усы и бороду – его характерный жест, – прощался со всеми нами, обнимал детей и выходил из комнаты. Императрица, в свою очередь, обнимала нас, и мы отправлялись назад, в комнаты наших кузин, а затем уезжали к себе.

В тот год, когда мы вернулись в Санкт-Петербург, посчитали необходимым проводить занятия со мной более систематически. Одна молодая блондинка учила меня русскому языку, а другая давала мне уроки игры на фортепиано; два раза в неделю приходил священник, чтобы обучать меня катехизису.

Дети, воспитанные в русской православной вере, принимают причастие с самого рождения, и считается, что к семилетнему возрасту они уже достаточно развиты, чтобы начать исповедоваться в своих грехах.

Так, той весной я впервые пошла на исповедь. Отчетливо помню то чувство, с которым я вошла в церковь, холодную и пустую, где меня ожидал священник; признаваясь в своем главном преступлении, краже нескольких шоколадных конфет, я проливала обильные слезы.

Зима в Санкт-Петербурге была нескончаемой, темной, тоскливой. Дни начинались и заканчивались, один похожий на другой. Вставали мы обычно часов в семь утра и завтракали при электрическом свете. Затем я готовила уроки, и в девять приходил один из моих учителей. В одиннадцать нас выводили на прогулку. В половине первого мы обычно обедали внизу, что было привилегией, которой мы не удостаивались прежде, до этого года.

Помимо моего отца у нас часто бывали гости. Мы имели право отвечать на заданные нам вопросы, но не принимать участия в беседе. Между переменами блюд мы должны были класть кончики пальцев на край стола и сидеть очень прямо; если мы забывали, то нам немедленно об этом напоминали: «Мария, держите спину» или «Дмитрий, снимите локти со стола». Столовая, несколько темноватая, была обшита резными панелями из почти черного дуба в стиле ренессанс. Стулья, неудобные и высокие, имели сиденья из темной красно-коричневой кожи и большие монограммы на спинках.

После обеда, а затем кофе в гостиной, мы часто ездили кататься. Теперь эта церемония упростилась. У нас была карета и несколько пар лошадей, специально приданных нам; рядом с огромным бородатым кучером сидел лакей. Помимо ливреи он надевал длинное ярко-красное пальто с пелериной и треугольную шляпу. Нэнни Фрай останавливала карету на набережной и, выходя вместе с нами, приказывала лакею идти следом, в то время как мы медленно прогуливались по тротуару. Ей доставляло удовольствие, когда люди с любопытством оборачивались на эту процессию, а солдаты и офицеры отдавали честь. Часто в конце прогулки мы возвращались к нашей карете в окружении толпы.

Мадемуазель Элен считала излишним привлекать к себе такое внимание; так что теперь, пока мы гуляли, лакей оставался рядом с кучером. По возвращении с катания мы слегка перекусывали, а затем спускались вниз к отцу, и для нас начиналось самое приятное время.

Каждый вечер в течение двух часов он читал нам вслух, усевшись в свое большое кожаное кресло. Лампа с зеленым абажуром проливала спокойный свет на страницы книги. Углы комнаты и очертания предметов были погружены в полутьму, и атмосфера была теплой, мягкой и интимной.

Он читал хорошо, с удовольствием. Мое всегда живое воображение рисовало мне красочные картинки волнующих сказок моего родного языка лучше любого художника. По мере того как постепенно разворачивался сюжет, эти картинки обогащались множеством деталей, пока образы не становились почти реальными. Когда отец переставал читать, обрывая нить повествования, я словно пробуждалась от сна, и возврат к реальной жизни был болезненным. Закончив читать, он вставал, но я еще не осмеливалась пошевелиться, боясь спугнуть чудные картины моего воображения.

Отец часто обедал дома в одиночестве, и теперь, когда нас уже не укладывали спать в шесть часов, он позволял нам пойти за собой в столовую и находиться там, пока он ужинал. Во время еды он расспрашивал нас о том, как мы провели день, об уроках, играх. Потом смотрел на часы, целовал нас и отсылал спать.

Мы с нетерпением ожидали прихода весны. Каждый новый признак ее приближения наполнял нас радостью. Дни становились длиннее, воробьи чирикали веселее, а снег блестел ярче. Работники убирали доски, которые служили пешеходными дорожками, чтобы ходить через скованную льдом Неву. Все это означало, что весна действительно идет.

На голых ветвях деревьев начинали появляться почки, а птицы – шумно петь, прежде чем вскрывалась Нева. Приглушенный треск раздавался из глубин льда; там и сям появлялись трещины, обнажающие темную воду. Вскоре реку уже бороздили разломы, которые все ширились и ширились. Огромные глыбы льда с грохотом откалывались и, крутясь, плыли вниз по реке, мешая течению. Они сталкивались друг с другом с глухим звуком, переворачивались и наползали одна на другую. Уровень воды в реке поднимался, бурлящая вода, грязная, желтоватого цвета, на полном ходу несла свой груз к морю. В воздухе стоял непрекращающийся звук, заунывный, скрежещущий.

Когда Нева совсем очищалась ото льда, специальной церемонией, учрежденной во времена Петра Великого и точно соблюдаемой с тех пор, открывалась навигация. Глава речной полиции поднимался на борт большого ялика, укомплектованного гребцами, которые по традиции не имели отношения к флоту, а были из 1-го пехотного гвардейского полка. Передвижения его приветствовал орудийный салют, по ветру развевались знамена и флаги, а набережные были переполнены народом, всегда жаждущим зрелищ. Сразу же после этой церемонии тысячи разнообразных судов спускали на воду, и они бороздили реку, вздымая маслянистые волны. Это была весна!

Тогда мы начинали паковать вещи и вместе со свитой перебирались в наши покои в Большом Екатерининском дворце Царского Села. Как мы рвались туда после долгих зимних месяцев в городе! Около Большого Екатерининского дворца располагался отдельный участок сада, который для детей был отличной игровой площадкой, он имел мягкий уклон в сторону пруда, на котором было много небольших островков, где стояли беседки, киоски и храмы. Один такой игрушечный домик представлял собой крестьянскую усадьбу в так называемом русском стиле. Она была построена императором Александром для сестры моего отца, герцогини Эдинбургской (позднее – герцогиня Саксен-Кобургская). В этом небольшом домике были две комнаты, кухня и столовая, со всем необходимым – посудой и кухонной утварью. Небольшая веранда была скрыта в зарослях барбариса и сирени, ветви которых лезли в окна. Перед домом были проложены игрушечные железнодорожные пути с туннелями и столбами, а чуть дальше мои дяди развлекались, как дети, тем, что построили крепость из красных кирпичей с небольшим мостом посередине.

В этот год, вместо того чтобы переехать из Царского Села в Ильинское, мы снова поехали за границу, но по другому маршруту, который привел нас сначала в Крейцнах. Здесь начались мои первые серьезные разногласия с гувернанткой. Не думаю, что я была какой-то особенно непослушной или неуправляемой. Но мадемуазель Элен не только требовала от меня суровой дисциплины – она требовала, чтобы я рассказывала ей о самых сокровенных своих мыслях. Вместо того чтобы наблюдать за мной и постараться самостоятельно проследить движения моего ума, она подвергала меня долгим расспросам. Меня просили объяснить каждый мой жест, малейшее движение. Если у меня, к несчастью, не было никаких объяснений или мне нечего было сказать, гувернантка приходила в ярость, обвиняя меня в неискренности и даже во лжи.

Часто, не понимая, чего она от меня хочет, или потеряв терпение и впав в раздражение, я отвечала ей грубо. Это приводило к сценам, слезам и наказаниям. Я разрабатывала способы защиты, училась хитрить. Зная, какого рода откровенностей она ожидает от меня, я научилась вовремя придумывать всевозможные небылицы, чтобы усыплять ее подозрения.

Но она по-прежнему находила много способов «дисциплинировать» меня. У ворот в Крейцнахе стоял старый нищий, позвякивая мелкими монетками в оловянной посудине. По какой-то необъяснимой причине вид этого человека пугал меня. Мадемуазель Элен заметила это; и однажды она послала меня одну положить ему в руку подаяние. Дрожа, я повиновалась, но на следующий день отказалась это сделать. Она отвела меня домой и оставила одну в запертой комнате на всю вторую половину дня. Вечером она обвинила меня в упрямстве, бессердечии, укоряла в недостаточной отзывчивости вообще и по отношению к ней – в частности.

Я провела бессонную ночь. Начиная с этого дня мое доверие к ней было поколеблено. Я видела, что не о нищем она думала, а о себе. Теперь я знала, что она может быть несправедливой.

Возвратившись из Санкт-Петербурга, я покинула детскую на втором этаже и перебралась в апартаменты моей матери на первом Теперь у меня были две просторные комнаты, разделенные большой туалетной. Дмитрий остался наверху. Мадемуазель Элен занимала собственные апартаменты, расположенные в конце длинного коридора на одном этаже со мной. Следуя пожеланиям моего отца, она приступила к составлению описи туалетных принадлежностей и других предметов, оставшихся после моей матери. Никто не касался их с момента ее смерти.

Стали открывать буфеты и огромные платяные шкафы с проржавевшими замками, и в их недрах, пахнущих плесенью, обнаружились висящие на плечиках жалкие платья, жесткие и вышедшие из моды, ряды маленьких туфель, лопнувший атлас на которых был изрядно тронут временем. Из комодов вытаскивали разноцветные вещи из муслина, дюжины пар перчаток в коробках, обитых изнутри белым атласом, кружева, цветы и перья, носовые платочки с пакетиками сухих духов, которые потеряли свой запах. Были небольшие запасы всего: шпилек, мыла, духов, одеколонов.

Мадемуазель Элен при помощи Тани, моей русской горничной, сортировала все эти вещи, составляла список. Горы одежды скапливались на полу. Между уроками я приходила посмотреть, как они работают. Помимо моей воли смутная грусть овладевала моим сердцем. Эти старые вещи – какими красивыми и новыми они, вероятно, были, когда моя мать надевала их! В своем воображении я видела ее перед собой, молодую, одетую в эти нарядные вещи, и ее милое лицо светилось радостью жизни. Была ли она по-настоящему счастлива? Умирая, не сожалела ли она на самом деле о своей жизни? Мне уже казалось, что она принадлежит другому веку, хотя прошло всего семь лет со дня ее смерти.

Из шелка, который еще можно было использовать, сшили облачения для священников. Одежду и другие вещи раздали бедным, кружева и белье оставили для меня, а все, что осталось, изношенное и бесполезное, сожгли, чтобы не копить хлам.

Той зимой мы начали раз в неделю брать уроки танцев, приглашались и другие дети. Преподаватель, бывший танцор балета, был худым пожилым человеком с гладстоновскими бакенбардами. Он был очень строг: если мы допускали ошибку или выполняли движения недостаточно грациозно, делал нам весьма саркастические замечания.

Мой отец, который часто видел, как наш учитель танцевал в молодости, любил посещать наши уроки и смеялся до слез, видя нашу неуклюжесть и слыша язвительные замечания старого преподавателя.

Иногда по воскресеньям к нам приходили товарищи для игр, но их присутствие ничего не добавляло к нашему существованию. Никакая по-настоящему близкая дружба с ними не допускалась. Мы должны были вести себя как взрослые люди, принимающие гостей. Никому не позволялось называть нас на «ты» или обращаться к нам по имени. Все игры проходили под неусыпным вниманием наших нянь и гувернанток, и детей, которые оказывались слишком шумными, больше не приглашали.

Ни я, ни Дмитрий не могли не завидовать всем этим детям. Мы подробно обсуждали с ним это. Привыкшие всегда находиться среди взрослых, мы были не по годам интеллектуально развиты, и старшие поразились бы, услышав наши беседы. Абсолютно послушные, мы все-таки принадлежали к новому поколению, в котором появлялись уже ростки бунтарства.

Мы всегда, всякую свободную минуту, были вместе, Дмитрий и я, вместе играли. Женскими именами я никогда не интересовалась, ненавидела кукол: застывшее выражение их фарфоровых лиц раздражало меня. Мы играли со свинцовыми солдатиками, и нам это никогда не наскучивало. Дмитрий отвечал за военные действия, а я – за работу тыла. Наши армии, наши постройки из картонных кирпичей занимали целые столы, и по мере нашего взросления наши игры в войну обросли массой технических сложностей и представляли собой обширное поле для фантазии. Я играла в эту игру с удовольствием почти до самого замужества.

Если мы не играли, склонившись над своими свинцовыми солдатиками, то мы затевали что-нибудь другое, менее спокойное. В одной из больших комнат для приемов нам соорудили горку из натертых воском досок высотой в несколько метров; с нее можно было съезжать, сидя на кусках ткани. Наш отец часто присоединялся к нашей забаве. Был еще и гимнастический снаряд, по которому мы могли лазать, как обезьяны.

В конце концов моя гувернантка смирилась с тем, что я расту «мальчишкой», и перестала ходить за нами даже в игровую комнату. Но она брала реванш, упорно читая нравоучения о хороших манерах, осанке и скромном поведении, особенно о последнем. Она назойливо повторяла фразу, приписываемую моему прадедушке императору Николаю I, который имел обыкновение говорить своим детям: «Всегда поступайте так, чтобы вас простили за то, что вы рождены великими князьями».

Однажды она увидела, как я, возбужденная шумной игрой, состроила гримасу лакею. Она не только сделала мне строгое замечание – и оно было заслуженным, – но и потребовала, чтобы я извинилась перед ним, и изводила меня несколько дней, пока я не сделала этого. Никогда не забуду ни лица этого бедняги, так как он не понял, в чем дело, ни своего унижения. Потом я избегала встречаться с ним, а что касается этого человека, то он едва осмеливался поднять на меня глаза.

Она обвиняла меня в ужасающем эгоизме и любила заставлять просить у нее прощения. Она была неутомима в том, что считала своими обязанностями, но ее преподавание было бессистемным и большей частью бесполезным. В другой же деятельности, особенно в работе Красного Креста, где она занимала важную должность, ее способности ценились, очевидно, высоко.

Иногда она брала меня с собой, когда посещала больницы, и приучала смотреть на страдающих людей без боязни – позже у меня был повод поблагодарить ее за этот урок. К тому же она была доброй, терпимой и чрезвычайно религиозной. Каждое утро после молитвы она читала главу из Библии, видавшей виды, с подписями на пожелтевших фотографиях умерших членов ее семьи между страницами. Вид этой книги всегда смягчал меня даже в те моменты, когда я была особенно зла на нее. Она потеряла обоих родителей и старшего брата, и, несмотря на наши ссоры, я очень сочувствовала ее одиночеству.

В 1901 году отец решил, что пора найти для моего брата наставника, чтобы вывести его из-под сугубо женского влияния. Его выбор пал на генерала Лайминга, который до этого был наставником у одного из наших двоюродных братьев и которого очень хорошо знала моя гувернантка. Он приехал весной с женой и маленьким сыном и поселился в апартаментах, соединенных с комнатами брата.

Сначала для меня это был большой удар, но моя разлука с Дмитрием в новых обстоятельствах оказалась не такой уж полной, как я боялась.

Мы с братом продолжали между уроками играть вместе, и генерал, который принимал участие в наших забавах, вскоре завоевал полное доверие у нас обоих. (Это, кстати, привело к дополнительным сценам с бедной мадемуазель Элен, которая мучила меня и сама мучилась ревностью.)

В апартаментах генерала Лайминга, где нам, казалось, всегда были рады, мы с Дмитрием впервые увидели настоящую семейную жизнь. Отношения генерала с его милой темноглазой женой и атмосфера счастья вокруг были для нас открытием. Часто вечером после занятий мы сидели в их небольшой столовой вокруг стола, покрытого белой скатертью, залитой ярким светом. Перед нами стояло блюдо, наполненное орехами и сухофруктами, которые мы ели, мирно беседуя то об одном, то о другом. Говорить можно было обо всем, не боясь задеть чьи-то чувства. Наши вопросы находили ясные ответы, терпеливые объяснения; их никогда не встречали тем резким тоном, который так часто был свойствен моей гувернантке: «Это не ваше дело; идите и играйте; не задавайте таких вопросов». Когда наступало время ложиться спать и мадемуазель Элен поднималась за мной наверх, я, бывало, вставала с внезапным смущением, как будто меня застали за каким-то проступком, и молча шла за ней вниз в свои комнаты.

Глава 4

Изгнание

В предыдущем году, вскоре после нашего возвращения на зиму в Санкт-Петербург, мы с Дмитрием заметили на рабочем столе отца новую фотографию в маленькой золотой рамке. На ней был красивый малыш четырех или пяти лет, с длинными кудрями и в платьице до щиколоток. При первом же удобном случае мы спросили отца, кто это. Он перевел разговор на другую тему, избегая ответа.

Однажды в конце того года мы спустились вниз к чаю и открыли дверь в его кабинет как обычно, не постучавшись. Он сидел в кресле, а перед ним спиной к нам стояла женщина. При нашем появлении она обернулась, и мы узнали ее. Имя ее было нам неизвестно, но видеть ее прежде приходилось. Однажды в Царском Селе мы катались на лодке по озеру, когда она прошла по берегу рядом с нами, одетая в белую юбку и красный жакет с золотыми пуговицами. Она была очень красива, посылала нам улыбки и делала приветственные жесты, на которые мы не отвечали.

Я не знаю почему, но, инстинктивно захлопнув за собой дверь, мы убежали, несмотря на то что нас окликнул отец. В прихожей лакей держал соболью шубу, в воздухе стоял запах незнакомых духов.

Смутная ревность охватила наши сердца; нам не понравилась эта незнакомка, проникшая в нашу святыню – в кабинет нашего отца. Но он продолжал быть с нами неизменно ласков – казалось, он действительно хотел держать нас ближе к себе, чем когда-либо.

Летом 1902 года, в последнее лето моего детства, нас не отправили в Ильинское, а оставили в Царском Селе. Отец, который стал теперь генералом, командовал кавалерийским дивизионом, расквартированном в Красном Селе, приблизительно в тридцати милях от нас. Мы часто ездили туда в карете, запряженной четверкой лошадей, повидаться с ним. Военный лагерь, близость военной жизни очаровали нас.

Царское Село, где мы размещались в наших обычных покоях, оживляли приготовления к грандиозной церемонии, которая должна была состояться в августе, – это было бракосочетание моей двоюродной сестры Елены с моим дядей, греческим принцем Николаем. Ожидали приезда многочисленных царственных гостей. Король Греции, мой дедушка, и император должны были возглавлять церемонии.

Нам с Дмитрием сказали, что мы можем присутствовать на венчании, и по этому случаю я должна была надеть свое первое бальное платье. Очень долго обсуждался покрой, и наконец решение было принято. Это было короткое платье из бледно-голубого атласа, сшитое в русском стиле. Я ужасно гордилась им и нетерпеливо ожидала этого торжественного дня.

Начали съезжаться гости. Мы приветствовали нашего дедушку, короля Греции Георга, который не был в России со дня смерти нашей матери. Он был очень добр к нам, но мы видели, что он и наш отец старательно избегают друг друга.

На протяжении всех празднеств, посвященных бракосочетанию, мой отец действительно очень нервничал и был так озабочен, что я спросила у мадемуазель Элен, которой редко поверяла свои настоящие заботы, что, по ее мнению, так беспокоит его. Она ответила, что, вероятно, всему виной печальные воспоминания, нахлынувшие на него при воссоединении семьи.

Приехали также и дядя с тетей. За семейным обедом между дядей Сергеем и нашим отцом возник небольшой спор, который произвел на меня сильное впечатление, хотя я не могу вспомнить предмет спора. Дядя, желая положить конец дискуссии, сказал с натянутой улыбкой, поднимаясь из-за стола: «Мальчик мой, вы просто в очень дурном расположении духа; вам следует больше заботиться о себе». Тетя не сказала ни слова, бросая на нас беспокойные взгляды. Мы чувствовали в воздухе напряжение, которого раньше никогда не ощущали. Не зная почему, я испытывала жалость к моему отцу и никогда не чувствовала к нему большей нежности, чем в те дни.

Мы присутствовали на церемонии бракосочетания, стоя на хорах во дворцовой церкви. У меня сохранилось очень смутное воспоминание о ней. Все, что случилось потом, было слишком трагичным и важным. Перед бракосочетанием нас отвели в комнату, где с надлежащими церемониями одевали невесту, и, согласно старому русскому обычаю, я незаметно положила золотую монетку в ее туфельку. После бракосочетания, когда вся семья поздравляла молодую чету, мы тоже подошли, и я поцеловала руку моей кузины с огромным почтением, которое внушал мне ее новый статус замужней женщины.

На следующий день отец уехал. Мы отправились на железнодорожную станцию вместе с ним, и, когда я увидела, как его увозит поезд, вдруг почувствовала, что у меня готово разорваться сердце. Не знаю почему, но мне казалось, будто я никогда больше не увижу его.

Мы с Дмитрием остались в Царском Селе с дедушкой и бабушкой и пробыли там до окончания всех празднеств, а потом последовали за всем двором в Петергоф, где в доме матери императора, вдовствующей императрицы Марии, разместились дедушка с бабушкой. Каждое утро мы приезжали на велосипедах повидаться с ними. Дни пролетали весело, так как мои дяди, греческие принцы, были молоды и всегда в хорошем настроении. Мадемуазель Элен это не нравилось; она жаловалась, что у греческих принцев плохие манеры и они ничему хорошему нас не научат.

Но когда они уехали, а мы опять оказались в Царском Селе, жизнь показалась там по контрасту грустной и пустой. Наступила осень. В прудах плавали опавшие листья, небольшие лодки были заперты в специальных помещениях, а скульптуры скрыты от зимней непогоды под деревянной обшивкой.

Дядя Сергей и тетя Элла приехали на несколько дней навестить нас перед отъездом за границу. Оба казались грустными, угнетенными; в их отношении к нам, особенно тети, было что-то возбуждающее смутное предчувствие.

Однажды вечером, когда я сидела за столом и делала уроки, в комнату вошла мадемуазель Элен и вручила мне конверт, на котором я узнала почерк отца. Я быстро разорвала его, вынула письмо и начала читать.

С первых строк я поняла, что отец собирается сообщить о чем-то ужасном. Сначала я не могла понять о чем; потом, по мере того как читала дальше, все становилось понятно. Мадемуазель Элен подошла ближе и хотела обнять меня. Я подняла на нее глаза, лишенные выражения, и вновь перечитала письмо.

Отец объявлял о своей женитьбе на даме, которую он называл Ольга Валерьяновна Пистолькорс, писал и о том, как много страдал от одиночества и как велика его любовь к этой женщине, которая сделает его счастливым. Он добавлял, что ничто не может ослабить его любовь к нам, что он надеется сохранить и нашу любовь к нему. Просил не таить зла на его жену.

Листок бумаги упал на пол, я закрыла лицо руками и разрыдалась. Гувернантка подвела меня к кушетке и посадила к себе на колени.

Главным ощущением было, что отец умер для меня. Мои рыдания переросли в нервную икоту, которую ничто не могло остановить в течение нескольких часов. Я ни о чем не думала, не двигалась.

Затем понемногу мысли прояснились и начали быстро мелькать в моей голове. Первой была эгоистичная: как мог мой отец сделать это, он, который ни в чем не испытывал недостатка, который вел такую приятную жизнь, у которого были мы, мы оба, для него одного? Разве мы не играем важной роли в его жизни? Как могла эта женщина осмелиться забрать его у нас! Она знала, она должна была знать, как сильно мы его любим!

– Я покажу ей, как ненавижу ее! – сказала я мадемуазель Элен.

– Моя дорогая, – заметила она, – вам не следует говорить так о жене вашего отца. Ваши слова причинили бы ему большую боль.

– Как вы думаете… он приедет на Рождество? – спросила я.

– Может быть, моя дорогая, – ответила мадемуазель Элен с некоторой неуверенностью, которую я мгновенно отметила.

– О, скажите «да», скажите «да»! Он должен приехать на Рождество! – страстно настаивала я.

А бедная мадемуазель Элен не знала, что отвечать.

Тем временем в своей комнате Дмитрий читал письмо похожего содержания. Несколько часов спустя мы увиделись; смотрели друг на друга распухшими от слез глазами и пытались разговаривать все еще дрожащими губами лишь только для того, чтобы при первой же попытке заново расплакаться. Долгие, горестные дни, которые последовали за этим, оставили долго не уходящую печаль в моем сердце. Это было мое первое настоящее горе, первая рана, которую нанесла мне жизнь.

Я очень много времени посвятила тому, чтобы написать ответ отцу, исписывая бесчисленные листы бумаги только для того, чтобы их выбросить. Ничто из написанного не удовлетворяло меня. Получалось либо слишком сентиментально, либо слишком холодно.

Вероятно, в конце концов я остановилась на сентиментальной версии, потому что, хотя и не помню текста, но помню, что была тронута до слез, перечитывая написанное мной. Мадемуазель Элен одобрила письмо, однако упрекнула за то, что я не нашла ни одного доброго слова для жены моего отца. Я отказалась менять что-либо в письме. Она прочла мне длинную нотацию. Затем, чтобы она удовлетворилась, я добавила одну фразу, достаточно туманную, которая означала, что я не испытываю дурных чувств по отношению к своей мачехе. Помню еще, что дописала эти слова другим почерком, даже немного нерешительным; мой отец, безусловно, должен был ощутить разницу.

Чуть позже мы узнали самое худшее: поскольку отец женился морганатическим браком и без разрешения императора, с того момента он был выслан из России и лишен всех своих прав. Более того, все его официальные доходы были конфискованы.

Как оказалось, поездка дяди и тети за границу имела своей целью встречу в Риме с моим изгнанным отцом. Нам сказали, что скоро они возвратятся и мы увидим их.

Мы обнаружили, что оба они охвачены горем; они долго плакали над нами. Дядя резко осуждал мадам Пистолькорс, обвинял ее в том, что она развелась со своим мужем, чтобы разрушить жизнь и будущее моего отца, и в том, что она, по существу, лишила отца детей, которые нуждаются в нем.

Этот брак, видимо, тайно состоялся в Италии, и именно в Риме мой отец узнал от дяди вердикт императора. Обсуждалось наше будущее, и это будущее теперь открылось нам в тот мучительно тягостный вечер в мрачном кабинете дяди за чаем, к которому никто так и не притронулся.

По приказу императора дядя становился нашим опекуном. Наш дворец в Санкт-Петербурге будет закрыт, и весной мы должны переехать в Москву и всегда жить с дядей и тетей, нашими приемными родителями. И, несмотря на глубокое сожаление, которое испытывал мой дядя по отношению к мезальянсу своего брата, он не мог скрыть радость от того, что теперь мы только его дети. Он непрестанно повторял: «Теперь я ваш отец, а вы мои дети!» А мы с Дмитрием сидели рядом, безучастно глядя на него, и молчали.

В тот год, впервые в жизни, мы не проводили рождественские праздники в нашем дворце на Неве – это был первый знак перемен. Дядя с тетей, которые жили в генерал-губернаторском дворце в Москве, проводили праздники в небольшом царском дворце, расположенном за городом в месте под названием Нескучное на берегу Москвы-реки.

Мы возвратились в Санкт-Петербург через несколько дней после наступления Нового года. В нашем дворце все уже начало приобретать признаки упадка и запустения. Все ходили с печальными лицами; слуги, не имея достаточной работы по дому, бесцельно топтались в больших пустых комнатах, ожидая момента, когда надобность в них отпадет вообще. Некоторые из тех, что постарше, уже уехали; мало-помалу опустели конюшни. Каждую из таких перемен мы наблюдали со сжимающимся сердцем, и каждое лицо, исчезающее из дома, напоминало нам о том, что скоро и мы покинем его.

Члены семьи делали все, чтобы отвлечь нас. Сестра моей матери, бывшая замужем за двоюродным братом отца, часто привозила нас в свой дом, а мой двоюродный дядя, великий князь Михаил, младший сын императора Николая I, время от времени навещал нас. Это был старый господин очень высокого роста, обладающий незабываемым изяществом. Он восхищал нас безупречностью и гармонией жестов, своей приветливостью и манерой держаться, как важная персона из уже исчезнувшей эпохи. Он был последним из великих князей, который согласно традиции времен моего дедушки обращался к людям на «ты», и, несмотря на свой возраст, с трогательной грацией склонялся перед женщинами, целуя им руку.

Мы часто ездили в Зимний дворец играть с маленькими великими княжнами. Там мы чувствовали себя счастливее всего, потому что ощущали себя в поистине семейной атмосфере, нежной, простой и спокойной. Император и его жена испытывали друг к другу и к своим детям глубокую и неизменную любовь, и было радостно видеть их супружеское счастье.

Вдовствующая императрица Мария, вдова императора Александра III, также просила нас навещать ее, и мы любили ездить в Гатчинский дворец, ее излюбленную резиденцию, расположенную в сорока милях от Санкт-Петербурга. Гатчина была построена императором Павлом I. Этот замок по-прежнему хранил атмосферу пребывания этого слабоумного, молчаливого, но благородного монарха. В одной из башен его комната оставалась нетронутой; из Санкт-Петербурга сюда привезли походную кровать, которую застелили запятнанными кровью простынями, на которых он был распростерт после своей трагической смерти. Слуги говорили, что душа Павла I обитает в этой комнате, и рассказывали много других историй, которые заставляли трепетать от страха.

Дворец был окружен обширными владениями. Реки и озера были полны рыбы. Рядом с парком находились императорские псарни и конюшни, маленький отдельный мир. Здесь можно было найти собак всех пород: от грациозной борзой с шелковистой шерстью до великанов с бульдожьими головами медельянской породы, с которыми охотились на медведя. В конюшнях были лошади для охоты с гончими, которыми занималась небольшая армия конюхов, тренеров и профессиональных охотников. Но со смертью Александра III все это стало никому не нужным. Император Николай II не любил охоту.

Императрица Мария вела тихую и уединенную жизнь в Гатчине. В то время с ней жили ее младшие дети, великая княжна Ольга и великий князь Михаил. Императрица, которая была моей крестной матерью, всегда была очень добра к нам с братом, и, несмотря на разницу в возрасте, мы находили наших двоюродных брата и сестру очаровательными. Моя кузина Ольга, легкая и гибкая, была удивительно одаренной спортсменкой, обладала веселостью характера, детской обезоруживающей непосредственностью и щедрым сердцем. Она любила окружать себя простыми людьми; крестьяне приводили ее в особенный восторг, и она знала, как надо разговаривать с такими людьми и завоевывать их доверие.

День за днем проходила последняя зима, которую нам было суждено провести в нашем собственном доме, и вот она закончилась. Привезли упаковочные ящики, начали укладывать чемоданы, исчезли знакомые вещи. Комнаты с голыми стенами стали вдруг огромными, изменившимися, почти чужими.

Наконец настал день отъезда. Утром мы пошли на службу во дворцовую часовню, и после нее вся домашняя челядь собралась в одном из залов для приемов, чтобы попрощаться с нами. Старый дворецкий, который знал нас с самого рождения, выступил с небольшой речью, но его голос дрожал, и слезы не дали ему ее закончить. У нас с Дмитрием слезы тоже лились ручьями. Потом мы отправились в собор Петропавловской крепости, где находился наш фамильный склеп, и возложили цветы на могилу нашей матери. Затем, после целого дня тягостных прощаний и слез, сели в поезд, отправляющийся в Москву. Мы ехали не одни – со мной была мадемуазель Элен, а с Дмитрием – генерал Лайминг. В нашей жизни начался новый этап. Мое детство оставалось позади, в Санкт-Петербурге, в том огромном дворце на Неве, теперь опустевшем и безмолвном.

Глава 5

Москва

В начале 1902 года, когда мы с Дмитрием готовились покинуть Санкт-Петербург и стали частью семьи моего дяди, император Николай II решил, что целесообразно возродить обычай, который на протяжении около пятидесяти лет не соблюдался: он решил поехать в Москву на Страстную неделю, чтобы участвовать там в пасхальных празднествах.

Дмитрий и я прибыли в Москву за несколько дней до его приезда. Мы нашли своего дядю, тетю и всех остальных членов семьи в генерал-губернаторском дворце занятыми приготовлениями.

Монархи прибыли за несколько дней до Пасхи. После этого утром и вечером мы посещали богослужения в различных церквях Кремля. Богослужения на Страстной неделе, обычно долгие и утомительные, теперь, как мне казалось, приобрели особое очарование и стали мне интересны. Старые иконы, потемневшие от времени и освещенные многочисленными свечами, которые отражались в золотых украшениях, казались загадочно оживающими. Прекрасные хоралы, мелодичные и печальные, пронизывали густой от ладана воздух.

Древняя часть Кремля состояла из маленьких сводчатых палат, часовни и молелен всех размеров. Одну из них я особенно любила. Она была очень небольшой – едва ли десять человек могли здесь поместиться. Образа на алтарных ширмах были вышиты в XVII веке дочерьми царя Алексея Михайловича. Зрелище этой кропотливой работы вызывало в моем воображении картину, как царевны, изолированные на восточный манер от мира в своих покоях, склонились каждая над своей работой. Я видела их в высоких, украшенных драгоценными камнями головных уборах, в сияющей золотой парче, а пальцы, подбирающие по цвету шелковые нити, были унизаны кольцами.

После этой недели, проведенной в церквях, наступило Пасхальное воскресенье со всеми его праздничными ритуалами, официальными поздравлениями и приемами. Жители Москвы, которые редко видели своего царя, были полны энтузиазма. Все улицы, по которым проезжал император, переполнялись народом, и толпа окружала Кремль целый день в надежде хоть мельком увидеть его.

Однажды император решил совершить экскурсию по Кремлю, пройдя пешком по стене, которая окружали древнюю крепость. Мой брат и я получили разрешение присоединиться к нему. И мы отправились.

С высоты этих стен предстала впечатляющая панорама. Здесь, у наших ног, лежал город, а за его пределами – открытая местность с пятнами снега. От яркого солнца река сверкала, а на куполах многочисленных церквей блестели кресты.

Растущая толпа, собравшаяся у подножия стены и наблюдавшая за медленным продвижением нашей небольшой группки, всколыхнулась, чтобы последовать за нами. Посмотрев вниз, мы увидели, как толпа людей, подобно муравьям, суетится, собирается, разбивается на группки и образует людские водовороты вслед за нами.

Вскоре толпа стала просто громадной. Ее крики долетали до наших ушей. Наш обход закончился. Мы спустились вниз по лестнице одной из башен и направились назад во дворец. Тогда-то и началась настоящая беда.

Так как не существовало никакой системы поддержания порядка, толпа хлынула через ворота. Мы оказались окруженными со всех сторон, нас почти несли огромные массы народа, кричащие «ура!» и издававшие оглушительные возгласы.

Полицейские яростно пытались пробиться к монаршим особам, но толпа плотно сжалась вокруг нас со всех сторон и сомкнулась за нами сразу же, как только мы прошли.

Под давлением массы народа мы с Дмитрием потеряли почву под ногами, нас подняло и понесло в сторону от остальной группы, бросало из стороны в сторону неуправляемыми колебаниями толпы, которая могла затоптать нас насмерть, если бы дядя, увидев наше исчезновение, не остановил всех и не послал полицейских на поиски. Они нашли нас и возвратили назад, вытащив из вздымающейся людской волны.

Мой жакет был разорван, на теле – синяки, но никаких серьезных повреждений. Император был заметно тронут этими знаками почитания и выражением верноподданнических чувств москвичей.

Я помню, что сама была взволнована этим всеобщим восторженным состоянием и тайно мечтала, чтобы мне представилась возможность доказать свою преданность моему монарху. Дядя был счастлив, что все окончилось хорошо; город, за который он нес полную ответственность, показал себя достойным такого случая. Народ, пусть и необузданно, спонтанно продемонстрировал свою верность царю; политический горизонт, казалось, был во всех отношениях безоблачен.

После отъезда императора и императрицы мы уехали в Ильинское. Теперь здесь, как и в других местах, мы учились, и лето нам уже не казалось такой идиллией, как раньше. Я тосковала по своему отцу и часто разговаривала о нем с дядей. Его ответы на мои вопросы были терпеливы, но лишены сочувствия. Говоря об отце, он не критиковал его явно, но отзывался о нем в каком-то ревнивно-снисходительном тоне, который глубоко ранил меня.

Прошел год с того дня, когда отец был выслан из России. Его брак остался непризнанным. У его жены не было ни имени, ни титула. Но однажды, ближе к концу лета, после не известных нам обсуждений, дядя Сергей сказал, что мы можем поехать повидаться с отцом. Эта встреча должна была состояться в Баварии на вилле моей тети Марии, княгини Саксен-Кобургской.

Дмитрий и я уехали из Ильинского вместе с дядей, тетей и некоторыми другими сопровождающими, среди которых были мадемуазель Элен и генерал Лайминг.

Отец, как предварительно было условлено, беседовал с нами один. Он очень много говорил и обращался со мной почти как с равной себе, пользующейся его доверием. Но его рассеянный, озабоченный вид тронул меня до глубины сердца. Я решилась было спросить его о его жене, но какая-то необъяснимая робость удерживала меня. Наконец я собрала все свое мужество и, опустив глаза, произнесла тихим дрожащим голосом фразу, которую подготовила заранее.

Отец, который до той минуты ни разу не произнес в моем присутствии имя своей жены, был удивлен и явно тронут. Он поднялся, подошел ко мне и взял меня на руки. Эта маленькая сцена связала нас вместе навсегда. С того момента, несмотря на мой возраст, мы стали союзниками, почти сообщниками, и усилия дяди привязать меня к себе, отделить меня духовно и реально от моего собственного отца, не могли не потерпеть неудачу.

Братья обменялись мнениями по этому поводу во время нашего пребывания там, и их беседа закончилась, когда дядя, пожав плечами, заявил, что он считает себя обладателем всех прав, от которых отказался мой отец. Это была не пустая похвальба; он и в самом деле обладал полными правами опекуна и осуществлял эти права, не считаясь с желаниями моего отца ни по какому вопросу. И отец, хотя он очень тяжело страдал от такого положения вещей, был совершенно бессилен что-то изменить.

Наше временное пребывание в Тегернзее было чудесным, это было очаровательное место. Моя тетя, Мария Саксен-Кобургская, несмотря на резкую манеру общения, была человеком жизнерадостным, с ироничным характером. Она никогда не скрывала своего мнения и всегда говорила что думала, – это было редкостью среди нас. И хотя ее поддразнивали из-за горделивой манеры держаться, братья питали к ней большое уважение. Я до сих пор вспоминаю ее сидящей в большом кресле с каким-нибудь бесконечным вязаньем в руках и глядящей поверх очков на суету и интриги своего окружения. Она видела все и судила обо всем с какой-то невозмутимой насмешкой.

В начале зимы, когда мы устраивались в генерал-губернаторском дворце в Москве, отец письмом сообщил о рождении своей дочери Ирины. Позднее я узнала, что мой отец хотел, чтобы я была крестной матерью своей маленькой сводной сестры, но дядя, с которым он был обязан советоваться, не хотел об этом и слышать.

Той зимой мы обосновались в Москве, и для нас началась новая жизнь. Для меня и моего брата дядя собрал целый штат педагогов, а также пригласил священника, так как религиозное воспитание играло важную роль в формировании личностей великих князей.

Этот священник был стар. У него была желтая борода, и от его одежд исходил какой-то несвежий запах. Его принципы в точности совпадали с дядиными. Он был ярый монархист, представляющий Бога как абсолютного властелина Вселенной, и отождествлял религию с чем-то вроде жесткой бюрократии, контролирующей каждую мелочь в жизни.

Мы с Дмитрием сразу же невзлюбили его. Скучная и неприятная наружность, бесконечные однообразные уроки, гнусавый голос доводили нас до крайней неприязни, и через несколько месяцев мы почувствовали, что он невыносим.

Мы пожаловались дяде. Он строго отчитал нас за недостаток почтительности. Уроки продолжались. Наконец я дошла до крайности и пожаловалась в письме отцу. Результат этой переписки не был для меня благоприятен. Дядя позвал меня в свой кабинет, выразил недовольство моими действиями за его спиной и вновь сделал мне строгий выговор. И только после смерти дяди нас наконец избавили от этого бедного священника, который обладал над нами единственной властью – раздражать нас однообразными наставлениями, связанными с политической иерархией.

Дядя следил – или ему казалось, что он следит, – за нашим образованием. Он вникал в малейшие детали нашей повседневной жизни. Его любовь к нам, его желание помочь нельзя было отрицать. Но – увы! – его трогательные усилия часто оказывали на меня действие, абсолютно противоположное ожидаемому. Это был человек тяжелый в своих привязанностях и чрезвычайно ревнивый.

Та изоляция, в которой всегда жили мы с Дмитрием, теперь стала еще больше. Раз или два мадам Лайминг приходила лично просить дядиного разрешения отпустить нас к ним на ужин, но его согласие было столь нелюбезно, что она не осмеливалась больше обращаться к нему с такой просьбой. Постепенно мы становились все более и более отрезанными от мира и все более одинокими.

Глава 6

Тысяча девятьсот пятый год

Мне кажется, что тогда мир был озабочен политической ситуацией на Дальнем Востоке и вероятностью войны с Японией. Если нам и разрешали слушать подобные разговоры, то я об этом не помню. Но когда в конце января 1904 года война была на самом деле объявлена, мы отправились с дядей в Успенский собор Кремля, где я услышала «Те Деум». Мне до сих пор слышится голос архидьякона, глубокий и дрожащий от волнения, когда он читал в конце службы манифест.

Сначала война шла хорошо. Каждый день толпа москвичей приходила на площадь перед нашим дворцом с демонстрацией верноподданнических и патриотических чувств. В передних рядах люди несли флаги и портреты императора и императрицы. С непокрытыми головами народ пел национальный гимн, затем выкрикивали громкие приветствия и тихо уходили. Людям понравилось такое развлечение. Их воодушевление становилось все более и более шумным, и, заметив, что власти не стремятся утихомирить их проявления патриотизма, они в конце концов отказались покинуть площадь и разойтись. Их последнее сборище превратилось в нечто вроде вакханалии с массовым пьянством, которое закончилось тем, что они начали швырять бутылки и камни в наши окна. Пришлось вызвать полицию и выставить постовых вдоль тротуара, чтобы защитить вход в наш дворец. Тревожные крики и ворчание толпы проникало к нам в комнаты почти всю ту ночь.

С самого начала что-то словно подсказывало мне, что эти демонстрации могут плохо закончиться, и, несмотря на свои тринадцать лет, я высказала свое мнение другу моего дяди. Я добавила, что толпа использует свои патриотические чувства только как оправдание шумных перебранок и что, на мой взгляд, власти допускают ошибку, что не вмешиваются. Даже тогда я понимала, что толпой управляет свой собственный неясный инстинкт и она всегда опасна. Но мой слушатель никак не оценил мои размышления. Он был шокирован ими и немедленно донес о них дяде, который строго со мной поговорил.

В сущности, он сказал мне (и это было абсолютно серьезно), что глас народа – это глас Божий. Толпа, провозглашающая монархические лозунги, казалась ему и его окружению неким религиозным шествием. Я была виновна, по его словам, в недоверии к настроению толпы и в отсутствии уважения к традициям.

Этот случай заставил меня о многом подумать. В моей юной голове начали появляться мысли, которых у меня раньше никогда не было, и я смотрела вокруг с большим вниманием. Тревога проникла в мое сознание и оставила в нем свой отпечаток.

Война побудила окружающих меня людей к новой деятельности. Тетя организовывала в Москве госпитали. Она посылала на фронт полевые госпитали и подразделения медицинских сестер, создавала комитеты для вдов и сирот и открыла в Кремлевском дворце мастерскую, где городские дамы шили постельное белье и делали перевязочный материал для госпиталей. Эта мастерская быстро расширялась. Вскоре отдельные ее цеха заняли все залы дворца. Работа в этой мастерской была для меня одним из способов скрыться в воскресенье. После того как начали поступать раненые, тетя часто посещала их. Иногда она брала с собой меня. Мы проводили в госпиталях по полдня, разговаривая с больными.

К войне публика сначала отнеслась легко, отказываясь верить, что азиаты могут собрать дееспособную армию. Но когда прошло несколько месяцев, а наши войска не добились победы, война быстро стала непопулярной и недовольство стало всеобщим. Обязанности моего дяди увеличивались еще и еще, и мы видели, что он очень обеспокоен. Но нас, как всегда, оберегали от влияний внешнего мира, и политические разногласия не проникали в нашу классную комнату, в нашем присутствии не допускалось ведение никаких серьезных дискуссий. Однако некоторая тревога и нервозность носились в воздухе, но и это мы ощущали смутно, так как нас все время чем-нибудь занимали. Та зима 1904 года была последней, когда мои школьные и другие занятия проводились с каким-то подобием методики.

Лето 1904 года было отмечено счастливым событием – рождением бедного маленького цесаревича. Но Россия так долго ждала появления наследника, и это ожидание столько раз уже оканчивалось разочарованием, что новорожденного приняли без воодушевления, и радость длилась недолго.

Даже в нашем доме царило какое-то уныние. Без сомнения, дядя и тетя знали, что роды были тяжелыми и что с самого своего рождения ребенок нес в себе зачатки неизлечимой болезни – гемофилии. Родителям, несомненно, тут же сообщили о болезни их сына. Никто никогда не узнает, какие переживания вызвал в них этот ужасный факт, но с того момента характер императрицы, беспокойный и тревожный, претерпел изменения, и состояние ее здоровья, как физического, так и душевного, изменилось.

Мы сопровождали дядю с тетей в Петергоф, чтобы присутствовать на крестинах маленького цесаревича. Позолоченная карета, за которой следовал кавалерийский отряд, привезла новорожденного к церкви. С ним была его кормилица. С самой зари ко всему пути следования, где должен был проезжать кортеж, были стянуты полки. Многочисленные кареты были запряжены лошадьми в нарядных плюмажах.

В одиннадцать часов утра царская семья и придворные были готовы: мужчины в полной парадной форме, а женщины в драгоценностях и в платьях из золотой и серебряной парчи с длинными шлейфами. Император, великие князья и княгини, послы и высокопоставленные сановники образовали процессию. Они дошли до дворцовой церкви, пройдя через залы, заполненные гостями. Маленького цесаревича на подушечке из серебряной ткани несла во главе процессии смотрительница гардеробной статс-дама. Церковь сияла светом. У входа императора приветствовали многочисленные представители духовенства во главе с архиепископом Санкт-Петербурга. Церковная служба закончилась, младенца принесли в дом с такими же церемониями. День закончился поздравлениями и банкетом.

В честь армии, воюющей на далеких равнинах Маньчжурии, все бойцы были записаны крестными отцами юного цесаревича.

То лето в Ильинском было долгим, почти утомительным, и лишь после осеннего переезда в Усово произошло одно памятное событие. Этот случай, возможно и незначительный, оставил во мне глубокое впечатление. В одно воскресное утро, когда слуги спустились вниз, чтобы начать свою работу, они обнаружили, что грабители унесли большую часть столового серебра. У меня мурашки побежали по коже, когда я увидела следы, оставленные ворами. Они даже поели в той самой комнате, в которой мы провели тот вечер, и, утолив голод, спокойно покурили. Здесь были крошки табака и забытые бумажки от папирос. Здесь они спокойно высадили окно, чтобы уйти; там, под окном, остались их следы на снегу!

Не количество или ценность награбленного ими добра потрясли меня – меня потрясла та легкость, с которой они проникли в наш дом, наша доступность к вторжению.

По возвращении в Москву мы увидели, что город находится на грани того, что историки сейчас называют революцией 1905 года. Забастовки и студенческие волнения, распространенные в какой-то степени по всей России, в Москве были особенно активны.

Дядя был не согласен с правительством по вопросу сдерживающих мер. Он считал, что только крайне жесткие действия могут положить конец революционному брожению. Санкт-петербургские власти колебались между такими мерами и политикой уловок и проволочек. Такие разговоры казались моему дяде почти чудовищными.

Однажды вечером, когда мы с Дмитрием пришли к нему в комнату на вечернее чтение, увидели его в чрезвычайном возбуждении: он ходил широкими шагами по комнате, не говоря ни слова. Мы тоже хранили молчание, боясь обращаться к нему с вопросами. Через некоторое время он заговорил.

В словах, которые он постарался сделать понятными для нас, он обрисовал политическую ситуацию и затем объявил, что подал императору прошение об отставке и тот ее принял. Однако он добавил, что не собирается покидать Москву и что за ним сохраняется командование ее войсками.

Прежде чем отпустить нас, он с достоинством и большим чувством говорил о своем глубоком сожалении по поводу положения дел в России, о необходимости принятия серьезных мер и о преступной слабости царских министров и советников.

Его взволнованный тон произвел на нас впечатление. Мы почувствовали, что ситуация, вероятно, и в самом деле очень серьезная. Но дети получают впечатления главным образом от происходящих событий, и мы еще не могли понять того, что влечет за собой эта глубокая озабоченность дяди. На самом деле все это означало, что вскоре нам пришлось покинуть дом генерал-губернатора и переехать во дворец в Нескучном, расположенный в пригороде Москвы, где, как и в предыдущие годы, мы провели рождественские праздники.

Это было грустное время. Забастовки и беспорядки продолжались. Наши праздники омрачались тревогой, и мы не осмеливались выходить за ворота парка. В дворцовой конюшне разместился кавалерийский эскадрон, были усилены караулы. Город пребывал в состоянии волнения. В любой момент ожидали всеобщего восстания, последствия которого никто не мог предсказать. Были сомнения относительно верности московского гарнизона, а в нескольких полках поднялся мятеж.

Однажды вечером, спустя несколько дней после Рождества, когда мы уже легли спать, нас разбудили по приказу дяди и велели быстро одеваться, чтобы немедленно уехать из дворца в Нескучном. «Мы едем в Кремль», – отрывисто сказал он, когда мы присоединились к нему в вестибюле.

У дверей нас уже ждала большая закрытая карета, запряженная двумя черными лошадьми. Мы забрались в нее вместе с дядей и тетей, и нас на предельной скорости повезли в ночь. Шторки в карете были задернуты. Мы ничего не видели вокруг. Никто не произносил ни слова, и мы не осмеливались нарушить молчание своими вопросами. Ночь была холодной, снег скрипел под колесами кареты и подковами лошадей. Нам была прекрасно знакома дорога в Кремль, и мы поняли, хотя ничего не было видно, что мы едем к нему окольными путями. Позади нас в тишине улиц раздавался стук копыт скачущего эскорта.

Я не испытывала страха. Возбуждение и любопытство не оставляли места для других чувств. Мы благополучно добрались до Кремля. Кучер пустил лошадей более спокойным шагом, и мы проехали под сводами ворот Кремля к Николаевскому дворцу. Нас ждали несколько заспанных слуг; двери были открыты, и мы вошли. У меня еще не было случая посетить этот дворец, который использовался только для размещения иностранных особ царского происхождения во время дворцовых церемоний, и меньше всего я думала о том, что мне не суждено покинуть его, пока я не выйду замуж.

Мы поднялись на первый этаж и устроились в приемной, где ожидали прихода людей, которые должны были сопроводить нас.

Этот дворец долгое время не отапливался и не проветривался; влажный, леденящий холод стоял в его плохо освещенных апартаментах. Вскоре пришли моя гувернантка, какая-то фрейлина и адъютант, а следом за ними и наши слуги, которые принесли нам вещи, необходимые, чтобы переночевать.

Нам дали чаю. Затем дядя выбрал для нас комнаты, и мы довольно неплохо провели ночь на импровизированных постелях под ворохом одеял.

Я так и не узнала, что было причиной такого поспешного отъезда из Нескучного, но на следующий день нам сказали, что пребывание в Кремле временное, и вскоре, как только позволят обстоятельства, мы вернемся обратно. Нам не были нужны никакие объяснения, чтобы понять, что в нынешних обстоятельствах мы лучше защищены за кремлевскими стенами, чем в пригороде, населенном рабочими находящихся поблизости многочисленных фабрик.

Но дни проходили, а о возвращении в Нескучное никто и не заговаривал.

Постепенно воцарился обычный порядок, мы вернулись к своим привычкам и вновь возобновили учебу, которая прервалась на несколько дней из-за неразберихи в нашем доме. Николаевский дворец, такой холодный и неуютный вначале, стал для нас очень приятным, когда мы к нему привыкли.

Новости извне приходили все более зловещие, и я остро чувствовала, что мы живем на вулкане, который готов извергнуть огонь и поглотить нас в любое мгновение.

Глава 7

Убийство

Москву взрывали беспорядки, но за стенами Кремля наша жизнь была спокойной. Мои дядя и тетя редко выходили в свет, а дома принимали только самых близких друзей.

Однако во второй половине февраля мы все отправились в Московский оперный театр. Большая старомодная закрытая карета, обитая изнутри белым шелком, отвезла нас туда. И только несколько дней спустя мы узнали, как близки были к гибели.

Шайка террористов, которая следила за всеми передвижениями моего дяди, была предупреждена о нашем выезде в свет, и они знали маршрут, по которому мы поедем. Одного человека из этой группы, вооруженного бомбами, поставили, чтобы он уничтожил нас по сигналу своего сообщника. Но когда этот человек увидел, что в карете находимся мы с Дмитрием, у него не хватило храбрости махнуть платком, чтобы подать условный знак.

Все было делом одной секунды. Карета проехала, мы были спасены. Много лет спустя я узнала имя того человека, который погладил наши жизни. Это был Борис Савинков, сыгравший выдающуюся роль в революции 1917 года.

Спектакль в тот вечер был великолепным: пел Шаляпин, находившийся в зените славы. Зал сверкал от драгоценностей и мундиров, и не было никаких мыслей о каком-либо несчастье, подобном тому, которого мы только что избежали.

Прошли два дня. 18 февраля началось как обычные дни. Каждый день после обеда неизменно в одно и то же время дядя ездил в закрытом экипаже в дом генерал-губернатора, чтобы наблюдать за вывозом своих вещей. Именно в тот день он настоял на том, чтобы поехать одному, как это было в течение какого-то времени. Когда закончился обед, он поцеловал нас на прощание, как обычно. Я пошла на урок.

Мои мысли были далеки от занятий. Когда приятный пожилой господин, который обучал меня математике, начал свое объяснение, они настойчиво возвращались, мне помнится, к мандолине, которую я хотела попросить у дяди, но боялась, что он мне откажет. Мне вспоминается вся эта сцена: учитель объясняет, я делаю вид, что слушаю; фрейлейн Хазе, моя учительница немецкого языка, читает в углу книгу. Окна классной комнаты выходили на широкую площадь в Кремле. Была видна расположенная через дорогу колокольня Ивана Великого.

Заканчивался прекрасный зимний день, все было спокойно, и городские шумы доходили до нас, приглушенные снегом. Внезапно ужасный взрыв потряс воздух и заставил дребезжать оконные рамы.

Последовавшая за этим тишина была такой тяжелой, что в течение нескольких секунд мы не шевелились и не смотрели друг на друга. Первой пришла в себя фрейлейн Хазе. Она бросилась к окну, за ней последовали мы со старым профессором. Быстро-быстро мои мысли мелькали, спешили, беспорядочно метались в голове.

Обрушилась одна из старых башен Кремля?.. С крыши съехала лавина снега, прихватив с собою крышу? А мой дядя… где он? Из своего класса прибежал Дмитрий. Мы посмотрели друг на друга, не осмеливаясь выразить вслух наши мысли.

Стая ворон, взметенная взрывом, неистово кружилась над башней, а затем исчезла. Площадь начала оживать. Бежали люди, все с одной и той же стороны.

В комнату вошел слуга. Я велела ему немедленно пойти и посмотреть, не вышел ли из дома дядя. Через несколько секунд он вернулся и уклончиво ответил, что, вероятно, дядя все еще здесь.

Теперь площадь заполнилась народом. Появились двое саней, которые ехали в направлении, противоположном приближению толпы. В этих санях сидели как-то наспех одетые мужчины, а с ними был полицейский. Люди в штатском, казалось, мечутся в толпе и говорят какие-то речи. Они были с непокрытыми головами, их волосы развевались на ветру, одежда была в беспорядке, и мне показалось, что я видела кровь на их руках и лицах.

В этот момент я увидела, как к крыльцу подкатили сани моей тетушки, которые ожидали ее, чтобы отвезти в мастерскую. Тетя выбежала из дома в плаще, наброшенном на плечи. За ней спешила мадемуазель Элен в мужском пальто. Обе были без шляпок. Они сели в сани, которые немедленно тронулись и на огромной скорости свернули за угол и скрылись из глаз.

Неописуемо мучительно тянулись минуты. На площади было черно от людей. Но еще никто не пришел к нам, чтобы объявить весть, которую мы страшились узнать и в которой уже не могли сомневаться.

Наконец мы увидели медленно возвращающиеся сани моей тети, которые прокладывали себе дорогу в толпе, собравшейся перед домом, но тети Эллы в них не было, только мадемуазель Элен. Она ступила на землю и стала тяжело подниматься по лестнице, опустив голову.

Среди людей произошло движение, как будто издалека они увидели нечто, движущееся за санями. Через несколько минут моя гувернантка вошла в комнату. Ее лицо, обычно сияющее румянцем, теперь выглядело посиневшим; она тяжело дышала, губы были лиловыми, а выражение лица вселяло страх. Мы кинулись к ней и забросали ее вопросами. Бедная женщина не могла произнести ни слова. Она прижимала к сердцу дрожащие руки и издавала какие-то нечленораздельные звуки. Но наконец ей удалось дать нам понять, что мы должны надеть пальто и идти за ней. Ноги у меня дрожали. Никто нам еще толком ничего не сказал, но ужасные картины происшедшего атаковали мое воображение. Мы как раз надевали пальто, когда в комнату вошел генерал Лайминг. «Великая княгиня не желает, чтобы приходили дети. Она послала меня, чтобы сказать вам об этом, – сказал он мадемуазель Элен, запыхавшись. – Она даже не хочет, чтобы они стояли у окна».

Нас в спешке увели от окна, и мы остались в полной неопределенности в боковой комнате, испуганные, трясущиеся от рыданий. Не знаю, как долго все это продолжалось, прежде чем нам сообщили о случившемся. Я не могу этого вспомнить в деталях, но факты были таковы: нашего дядю убили, взорвали бомбой, когда он ехал во дворец генерал-губернатора.

Генерал Лайминг был последним, кто разговаривал с ним. После обеда он попросил моего дядю уделить ему несколько минут, чтобы поговорить с ним о мандолине для меня, и получил разрешение.

Как мы уже видели, моя тетя поспешила к его телу, лежавшему на снегу. Она собрала куски изуродованной плоти и положила их на обыкновенные армейские носилки, поспешно принесенные из ее мастерской, расположенной поблизости. Солдаты из казарм, находившихся напротив, прикрыли тело своими шинелями. Затем, подняв носилки на плечи, они отнесли тело под кров Чудова монастыря и поместили его в церкви рядом с дворцом, в котором находились мы.

И только тогда, когда все это было сделано, привели нас. Мы спустились на первый этаж и по небольшому коридору дошли до внутренней двери, ведущей в монастырь. Церковь была переполнена народом; все стояли на коленях; многие плакали. Рядом со ступенями, ведущими к алтарю, внизу, на камнях, стояли носилки. Их содержимое не могло быть большим, так как нечто, покрытое шинелями, образовало лишь очень маленький холмик. С одного конца носилок высовывался ботинок. Капли крови медленно падали на пол, образуя небольшую темную лужицу.

Моя тетя стояла на коленях рядом с носилками. Ее яркое платье выглядело нелепым среди скромной одежды окружавших ее людей. Я не осмеливалась взглянуть на нее.

Испуганный священник читал молитву дрожащим голосом. Хора не было. Из полутьмы, в которую была погружена вся церковь, прихожане монотонно отвечали ему нараспев. Там и сям в руках людей горели свечи.

Служба закончилась. Люди поднялись с колен, и я увидела тетю, направляющуюся к нам. Ее лицо было белым – ужасная застывшая маска боли. Она не плакала, но выражение ее глаз так поразило меня, что я не забуду его, пока жива.

Со временем с ее лица исчезло это напряженное выражение человека, видящего галлюцинации, но в глубине ее глаз навсегда застыла бесконечная печаль.

Опираясь на руку губернатора, тетя медленно шла к двери и, когда увидела нас, протянула к нам руки. Мы подбежали к ней. «Он так любил вас, он любил вас», – без конца повторяла она, прижимая к себе наши головы. Мы медленно вывели ее в коридор, чтобы скрыться от взглядов любопытствующих, число которых вокруг нас росло. Я заметила, что правый рукав ее нарядного голубого платья внизу испачкан кровью. На руке у нее тоже была кровь и под ногтями пальцев, в которых она крепко сжимала медали, который мой дядя всегда носил на цепочке на шее.

Нам с Дмитрием удалось увести тетю в ее комнаты. Ослабев, она упала в кресло. Ее глаза были сухи; их взгляд был неподвижен; она глядела в пустоту и ничего не говорила. Через некоторое время она поднялась, с лихорадочной поспешностью потребовала бумагу и написала телеграммы всем членам семьи, начиная с императора. Пока она писала, выражение ее лица не менялось. Время от времени она вставала, напряженно ходила по комнате, затем вновь садилась за свой письменный стол. Приходили и уходили люди. Она смотрела на них и, казалось, ничего не видела.

По всему дворцу люди ходили бесшумно и говорили шепотом. Наступил вечер, но света не зажигали. Сумеречный полусвет заполнял комнаты.

Несколько раз тетя справлялась о кучере, который вез моего дядю. Он лежал в больнице и был безнадежен: тело его было разорвано той же бомбой, которая убила моего дядю. Ближе к шести часам вечера тетя Элла сама пошла навестить раненого и, чтобы не лишать его мужества видом траурной одежды, не сменила того самого нарядного голубого платья, которое носила весь день.

Более того, когда кучер спросил о моем дяде, у нее хватило мужества с улыбкой ответить ему, что сам великий князь и послал ее к нему. Той ночью бедняга тихо скончался.

В течение всех этих горестных дней моя тетя являла собой пример почти непостижимого героизма; никто не мог понять, откуда у нее силы, чтобы перенести это несчастье. Всегда замкнутая, теперь она замкнулась еще больше. Только глаза и иногда измученное выражение лица выдавали ее страдание. С энергией, которая особенно поражала после долгих лет почти полной пассивности, она взвалила на себя все неприятные дела.

В тот первый вечер нашего траура мы с Дмитрием, совершенно измученные, все еще ощущали необходимость поговорить, обменяться впечатлениями. Мы медленно ходили по нашей комнате для занятий и шепотом разговаривали. Комната была погружена во мрак; на улицы спустилась ночь; высокая колокольня Ивана Великого выглядела черным стержнем на фоне неба. Бастионы и крыши казались голубыми от снега. Со всех сторон поднимались тяжелые шапки куполов. На древние стены Кремля снова снизошло спокойствие веков.

Между нами воцарилось молчание. Не говоря ни слова, мы с Дмитрием пристально смотрели из одного окна на спокойный город. Ничто не изменилось; самые ужасные события в жизни людей – что они значили? Всему был предопределен свой конец. Что будет с нами в будущем? Оно будет другим. Но каким?.. «Как ты думаешь, – спросил Дмитрий из темноты, – будем ли мы… счастливее?»

Позвали обедать. Я поразилась, обнаружив, что заведенный порядок не нарушен. Вид накрытого стола, на котором все предметы были расставлены как обычно, немного шокировал.

Тетя Элла ничего не ела; она просто вошла в комнату перед концом трапезы и села за стол с нами. Она все еще была одета в то самое голубое платье. При виде ее бледного измученного лица нам стало совестно что-либо есть.

Она сказала, что собирается провести ночь в моей комнате, ей не хотелось оставаться одной в своих апартаментах на первом этаже. Перед тем как отправить Дмитрия спать, она попросила нас помолиться вместе с ней, и мы все вместе стали на колени, все трое.

Долгое время мы лежали без сна, тетя и я, и разговаривали о дяде. Понемногу она смягчилась. Жесткая броня стойкости, которой она так долго окружала себя, поддалась. В конце концов она совершенно дала волю чувствам и заплакала.

Я быстро заснула мертвым сном. Не знаю, спала ли она, но когда я проснулась, ее в комнате не было.

Ночью останки моего дяди поместили в гроб, который покоился на возвышении, задрапированном в черное. По православным канонам этот гроб должен был оставаться открытым до похорон, но раздробленное лицо и руки дяди были скрыты от взоров, а остальные части тела покрыты большим куском парчи, обшитым золотым галуном.

По четырем углам этого возвышения стояли в положении «смирно» часовые, и весь день проходили богослужения. Утром и вечером мы ходили читать молитвы, а наша тетя часто часами стояла на коленях у гроба. Теперь она говорила мало и казалась погруженной в печальное забытье. Порой случалось так, что богослужение заканчивалось, а она оставалась на том же месте, не осознавая этого, не видя, что происходит вокруг нее. Тогда, как можно мягче, я брала ее за руку. Она вздрагивала, как от удара, и ее невидящий взгляд останавливался на мне, трагический и измученный.

Тем не менее она находила в себе силы думать обо всем, и особенно о нас с Дмитрием. Она постоянно старалась найти нас днем и держала при себе столько, сколько могла. Ее обращение с нами совершенно изменилось, как будто она впервые заглянула в наши души. Эти горестные недели сблизили нас, и мы вели долгие разговоры, полные такой доверительности, какой мы никогда не знали раньше.

Однажды она призналась мне, что очень страдала из-за любви мужа к нам, особенно после того, как мы с Дмитрием стали жить в их доме в Москве. Она признала свою вину в том, что была резка и несправедлива по отношению к нам, что было порождением ревности, и намеревалась теперь все исправить, испытывая особую привязанность к моему брату, который был любимцем дяди. Их связывали узы настоящей любви до того самого дня, когда события разлучили их навсегда.

Что касается меня, то я всегда оставалась немного в стороне, и не могу сказать, была ли то моя вина или тети.

Тетя пребывала в те дни выше всех мирских забот; она была отстраненной, и за исключением того, что она считала своим долгом, выглядела безразличной ко всему происходящему вокруг. Некоторые ее поступки были так далеки от мирских соображений, что казались непредсказуемыми и – на взгляд тех, кто не очень хорошо ее знал, – безумными.

На следующий день после убийства она уехала в карете, задрапированной в черное, и не возвращалась долгое время. Она ездила в тюрьму, чтобы увидеть убийцу! Это повергло администрацию тюрьмы в полнейшее смятение; ничего подобного еще ни разу не было.

И по сей день никто не знает, что произошло между моей тетей и убийцей ее мужа. Она настояла на том, чтобы поговорить с ним наедине. Я полагаю, что ею двигало христианское самопожертвование, но по городу циркулировало бесчисленное множество других версий этой беседы. Отголоски этих выдумок достигли ушей арестанта. Уязвленный словами, которые ему приписывали, он написал моей тете оскорбительное письмо. Разумеется, ей его не доставили.

Несмотря на определенную долю восхищения, вызванного таким экзальтированным поступком, мы с братом принадлежали к поколению, которое было слишком рациональным, чтобы верить в полезность такого жеста. Анархисты в этот период были безумцами и фанатиками, полностью убежденными в справедливости и законности своих преступлений; разыгрывая из себя героев, они не нуждались в помощи и прощении, и уж конечно же не от жен своих жертв.

Вечером, когда моя тетя пришла в свою комнату, мы попытались расспросить ее, но она ничего нам не сказала.

Дядю похоронили утром 23 февраля. Братья моего дяди, а также его невестка, вдовствующая императрица, выразили желание присутствовать на похоронах, но в последний момент оказалось, что они не могут сделать этого. Боялись беспорядков; одна за другой возникали забастовки во всех крупных промышленных центрах. Любое собрание членов царской фамилии только спровоцировало бы новые несчастья. Двоюродный брат моего дяди великий князь Константин взял на себя такой риск. То же сделала княгиня Саксен-Кобургская, ее дочь Беатрис и великий князь Гессенский с супругой. Наконец, мой отец, находясь в ссылке и живя уже в Париже, попросил у императора позволения приехать. И получил его.

Мы с Дмитрием поехали встречать отца на вокзал и встретили его рыданиями, которые не могли умалить нашу радость от встречи с ним. Втроем мы вернулись домой. Его встреча с невесткой была тягостной.

Тетю захватила идея построить часовню в склепе Чудова монастыря, в которой нашли бы приют останки мужа. В ожидании постройки этой часовни она получила разрешение поставить гроб в одной из монастырских церквей. Погребальная служба проводилась с большой торжественностью; вокруг гроба стояли офицеры с саблями наголо и часовые. В богослужении участвовал архиепископ и высшее московское духовенство; оно было такое долгое и утомительное, что я чуть не лишилась чувств, и отцу пришлось вывести меня на воздух. Церковь была полна людей; вокруг гроба и на ступенях катафалка лежали охапки цветов и венки. К этому времени моя усталость достигла такой степени, что я едва могла думать или что-либо чувствовать. Мы прожили шесть дней в состоянии нервного напряжения, которое ни на миг не отпускало нас. В конце богослужения гроб отнесли в одну из небольших церквей монастыря, где в течение сорока дней и ночей читались молитвы. Мы ходили читать молитвы каждый вечер.

Несколько дней спустя отец и другие члены семьи уехали. Постепенно жизнь входила в прежнее русло. Слово «прежнее» лишь относительно точно – тетя так и не перестала горевать и выходила очень редко. Смех или внезапный крик в ее присутствии казался кощунством, и дом стал обиталищем тяжелых воспоминаний. Даже в то время я не могла прочувствовать, что тетя была полностью сосредоточена на воспоминаниях о муже. Она казалась мне человеком, охваченным бесконечным горем и растерянностью. Но в то время я едва ли могла полностью понимать ее характер и намерения.

Будучи всегда очень набожной, теперь она полностью обратилась к религии и искала утешения в ней. Казалось, ее жизнь с того времени была посвящена единственно благочестивым делам. Ей, всегда сторонящейся мирской суеты, траур стал служить оправданием для того, чтобы отойти от общественной жизни, и она всецело предалась исполнению своего долга, каким его видела, как мистического, так и реального. Последний оказался для нее тяжел, потому что в течение более чем двадцати лет она не отдала ни одного приказа в своем собственном доме – все было в руках дяди. Теперь все приходилось решать ей. Нужно было совершенно перемениться. Нельзя было не сочувствовать тете, когда она, такая страдающая и далекая от всего, пыталась проявить интерес к трудным практическим вопросам ведения домашнего хозяйства.

Отец предпринимал попытки забрать нас к себе, но они не увенчались успехом: тетя удерживала нас при себе, исполненная сознания долга, в память о своем муже.

Мы возобновили наши занятия, и вскоре на развалинах прошлой жизни сложился новый заведенный порядок. Тетя желала следовать традициям, установленным мужем. При всех обстоятельствах она взывала к его имени; ее усилия постоянно сводились к тому, чтобы регламентировать наше существование формулировкой: а как поступил бы он?

Но новые обстоятельства сильно изменили и нашу жизнь: наш дядя умер, нам нужно было приспосабливаться к этому. И надо признаться, в целом мы были рады переменам.

Так прошла зима. А с первым дыханием весны мы поехали в Царское Село, чтобы провести там пасхальные праздники. Там атмосфера тоже была далеко не радостной. Царская семья жила под угрозой смерти и политического переворота. Бесперспективная война с Японией продолжалась; ситуация в стране становилась все более и более сложной и острой. Слабое, нерешительное, боязливое правительство, не способное ни на какие энергичные действия, занимало неуверенно-отстраненную позицию, позволяя событиям стремительно развиваться. Настало время убийц-фанатиков и террористических актов.

Поселившись окончательно в Царском Селе, монархи с начала войны жили в сравнительном уединении, которое усугубляла тревога. Императрица не знала ни минуты покоя, тревожась как о муже, так и о сыне, чья болезнь вселяла все больше опасений. Опасности, которые угрожали императору, привели к тому, что появилась необычно сложная шпионская сеть: одни тайные агенты следили за другими; атмосфера была наполнена сплетнями, страхом и недоверием.

Накануне Пасхи, когда мы были еще в Царском Селе, обнаружили серьезный заговор. Два члена террористической организации, выдавая себя за певцов, намеревались проникнуть в состав хора, который пел на богослужениях при дворе. Они, очевидно, планировали пронести бомбы под одеждой и бросить их в церкви, когда хор начал бы петь во время пасхальной службы. Император, который хотя и знал о заговоре, пошел в церковь вместе со своей семьей, как обычно. В тот день несколько человек было арестовано. После этого ничего больше не случилось, но та служба была самой печальной из всех, которые я когда-либо посещала.

Глава 8

Дебют

Траур не помешал нам поехать в Ильинское в начале лета. Это было приятное время, и наше удовольствие было, пожалуй, еще сильнее оттого, что к нам была прислана рота солдат для охраны и новый автомобиль, купленный на случай, если нам нужно будет бежать.

Каждый день мы с Дмитрием катались верхом. Нам было позволено играть с другими детьми; с ними мы бегали, ходили на репетиции хора, пели. Взгляд на жизнь изменился. Даже тетя подняла голову и стала проявлять инициативу.

В имении она организовала госпиталь для раненых, что было бы невозможно при жизни моего дяди. Этот госпиталь был для нее большим утешением, и большую часть своего времени она проводила там, вникая в мельчайшие детали. Впервые в жизни она была так близка к народу.

Но ее неопытность, плохое знание языка и обычаев часто заводили ее слишком далеко. Солдаты вскоре увидели, что имеют дело с женщиной, которая слишком добра, чтобы быть при этом мудрой, и они стали обращаться с ней с той же фамильярностью, с которой она обращалась с ними. Вскоре это стало невыносимым. Генерал Лайминг качал головой, обеспокоенный ослаблением дисциплины.

Я сама сначала старательно посещала больных, но скоро устала от этого. С нетерпением я выслушивала их разглагольствования на темы, с которыми их неразвитый интеллект не мог справиться, и я видела, что они становятся во всех смыслах испорченными. Тетю это отношение огорчало, она упрекала меня. Я чувствовала себя слишком юной, слишком неопытной, чтобы объяснить ей причины моего поведения, и считала более разумным помалкивать.

Моя бабушка, греческая королева Ольга, приехала в сопровождении своего сына Христофора, чтобы провести с нами несколько недель. Это была очаровательная пожилая дама приятной наружности, сама доброта. В ее очаровании была искренность, мягкость, а душа была безмятежна, как у ребенка. Грубые или сомнительные стороны жизни всегда были далеки от нее; она проходила мимо, не замечая их. Она была единственным в мире человеком, который дал мне ясно понять, какой может быть любовь и материнская ласка. Но моя робость и замкнутость – способ защитить свой внутренний мир, чрезмерно развитый в изоляции, – не позволяли мне просто подойти к ней. Ее ласки и сияющие любящие глаза заставляли меня желать найти убежище в ее объятиях, но я настолько мало видела ласки, что не знала, с чего начать.

Моя бабушка прожила долгую жизнь, полную испытаний. Она пережила войны и революции и потеряла дорогих ей людей. Найдя поддержку в простой безграничной вере, она вынесла все с неизменным терпением и смирением. Во время ее пребывания в Ильинском она увлеченно помогала тете, работавшей среди раненых в госпитале. Безоглядная увлеченность женщин этим благочестивым делом дала Христофору, Дмитрию и мне свободу совершать шалости. Мы совершали всякие безумства, и Христофор был заводилой. Из-за него мы перевернулись в рессорном экипаже. Лошадь, оказавшаяся, на наше счастье, умной, тотчас же остановилась, и мы вылезли без единой царапины, все в грязи, в разорванной одежде, трясясь от сумасшедшего хохота. Он проказничал с гувернантками и дразнил моих маленьких друзей, но все это проделывал с таким комическим видом, что никто не сердился. Моя бабушка, которая обожала Христофора, мягко отчитывала его, но он корчил рожицы или целовал ее и неизменно бывал прощен.

Я должна сказать, что моя тетя обнаруживала по отношению к нам бездну терпения, значительно больше, чем раньше, и, безусловно, в наших с нею отношениях было больше доверия. Но я так и не смогла избавиться от некоторой скованности в ее присутствии. Я чувствовала, что мои взгляды развиваются в направлении, противоположном ее понятиям, и не хотела, чтобы было по-другому. Я восхищалась ею, но не хотела быть такой, как она. Как мне казалось, она бежала от жизни. Я же, со своей стороны, хотела знать все.

Она считала мои манеры слишком современными, в них недоставало той робости, которая, по ее мнению, и составляла главное очарование молодой девушки. Она хотела, чтобы мое воспитание было во всем похожим на воспитание, полученное ею, всеми юными принцессами ее времени. Она полагала, что годы, которые пролегли между нашими поколениями, не могут и не должны иметь никакого значения.

Внешне я склонялась перед ее требованиями и исполняла ее пожелания, но часто внутренне улыбалась, убежденная в том, что старые правила не имеют большого значения.

Даже занимаясь своим туалетом, я должна была следовать ее понятиям о традициях. Она заставляла меня укладывать волосы, когда мне еще не было пятнадцати лет, и моя прическа была копией той, которую носили австрийские герцогини в ее время. Поэтому волосы мне убирали со лба, и моя большая коса светло-пепельного цвета укладывалась корзинкой у меня на макушке. Несмотря на мою склонность к различным видам спорта, я была неловкой, и тетя считала, что мне не хватает изящества.

У моего брата не было этого неловкого переходного периода «длинноногости». Всегда стройный, хорошо сложенный, с прямой осанкой, он был гораздо веселее и смелее меня. Тетя поддавалась его обаянию, как и все другие окружающие его люди. Он был более озорной, чем я: там, где он находил повод для веселья, я находила пищу для размышлений, – это было мне не по годам и вызывало неодобрительные взгляды моей тети.

На самом деле мое детство закончилось. Я наблюдала и замечала все, что происходило вокруг, спорила сама с собой в своем неспокойном мире своих суждений и не до конца оформившихся мыслей. С этой моей склонностью тетя боролась так же, как и мой дядя. Он часто предупреждал нас, что для него мы всегда должны оставаться маленькими детьми. Тетя копировала этот принцип. Она не обсуждала с нами никаких семейных или политических тем, никогда не доверяла нам своих личных планов и намерений. Нас в последнюю очередь уведомляли о какой-либо перемене. Обычно какую-нибудь новость мы узнавали от окружения, и, когда она наконец принимала решение объявить нам о ней и видела, что нам уже все известно, то бывала очень недовольна.

Неведение, в котором тетя держала нас, было частью системы нашего воспитания, но это возмущало нас и заставляло любопытствовать и вмешиваться не в свои дела. Кроме того, мы умели приспособиться к ней и обычно делали вид, что не в курсе никаких дел. Таким образом сохранялся баланс наших отношений, а ей было гарантировано спокойствие. Кроме того, нас даже забавляла ее фантазия: она полагала, что, укладывая нас спать в девять часов, она сохранит в нас все детские иллюзии вместе с нашей юношеской розовощекостью.

Осенью мы возвратились в Николаевский дворец и заняли новые апартаменты, меблированные по вкусу тети. У меня были две светлые, просторные комнаты на первом этаже. Из комнат Дмитрия на втором этаже открывался великолепный вид на Кремль и Москву.

Тетя устроила свою комнату как монашескую келью: она была белая, увешанная иконами и изображениями святых. В одном углу она поместила большой деревянный крест, который заключал в себе остатки одежды, которая была на дяде в день его смерти.

Не желая покидать своих раненых солдат, она сняла в городе дом неподалеку от Кремля и, превратив его в госпиталь, продолжала навещать больных. Я туда почти не ходила. Нам с братом такая ее одержимость казалась немного смешной.

Политическое напряжение достигло своего пика, и ситуация вызывала серьезное беспокойство. Забастовки, мятежи, беспорядки вспыхивали повсюду; надвигалась революция.

Декрета от 17 октября, которым император, гарантируя народу некоторые свободы, учредил Думу, не было достаточно, чтобы утихомирить приближающуюся бурю. Той осенью Москву охватила волна безумия. Одна за другой начинались забастовки, и в один прекрасный день мы обнаружили, что находимся в Кремле в полной изоляции, отрезанные от остального мира, под защитой караульных солдат, чья верность была под вопросом.

Все средства связи: почта, телеграф, телефон – перестали функционировать, и наш дом был освещен только потому, что в Кремле была своя собственная электростанция. Мы испытывали недостаток воды и продуктов. Ворота Кремля были закрыты. Никто не мог войти, кроме дневного времени, да и тогда только в случае, если у него был пропуск. Вечером не осмеливались зажигать ни фонари в Кремле, ни люстры в Николаевском дворце; все светильники в комнатах поставили под столы, чтобы не привлекать внимания снаружи.

Мы находились в осаде за стенами старой крепости; повсюду слышались звуки мятежной улицы. До нас доходили тревожные вести: угроза ночного нападения, план революционеров проникнуть во дворец, добраться до наших комнат и взять нас, детей, в заложники.

Дом заполнили солдаты, двери охранялись, и мы не могли никуда выйти погулять – только внутри кремлевских стен.

Тетя сохраняла свой привычный озабоченный вид, не сообщая нам ни о каких страхах, спокойно устраивая все так, чтобы генерал Лайминг спрятал нас в случае опасности. Несколько раз она выходила в город, не желая соблюдать меры предосторожности, установленные начальником полиции. Однажды вечером она настояла на том, чтобы пойти в госпиталь, чтобы ассистировать на срочной операции, и генерал Лайминг, хоть и не одобрял такого безрассудства, естественно, был обязан сопровождать ее.

Обычно они ездили в карете, но на этот раз им пришлось идти пешком, чтобы не привлекать внимания. Я полагаю, она надеялась скрыть от нас эту смелую вылазку, но, случайно узнав о том, что она сделала, мы очень встревожились и не ложились спать в ожидании ее прихода.

Когда тетя вернулась, было поздно. Так как она ушла не поужинав, то, вернувшись, сразу поднялась в столовую, где для нее оставили холодный ужин. Мы вошли к ней, когда она ела. Я была так рассержена, что досада возобладала над робостью, и после долгих лет, в течение которых я держала язык за зубами, я высказала тете все, что думала.

Сначала я сказала ей, что ее непомерная привязанность к раненым, давно уже смешная, теперь уже вышла за всякие рамки. Это позднее посещение госпиталя было опасным, и на следующий день о нем будут говорить все. А в конце, едва понимая, что говорю, я добавила, что мой дядя сурово осудил бы такие ее действия.

Я не знаю, откуда у меня взялась смелость так разговаривать. Каждую минуту я ждала, что она отошлет меня в мою комнату. Но, к моему удивлению, тетя слушала меня смиренно, ничего не отвечая. Когда я произнесла имя своего дяди, она опустила голову и начала плакать. Ее слезы растопили мой гнев; я тут же пожалела обо всем, что наговорила; стояла и молчала.

Затем безо всякой обиды она ответила мне. Она сказала, что мои слова справедливы, и она знает это, что госпиталь и раненые, возможно, стали играть слишком важную роль в ее жизни и что, вероятно, мой дядя не одобрил бы этого.

Но она осталась такой одинокой, такой безутешной, что ей нужно было делать что-то, чтобы забыть о своем горе при виде страданий других людей.

Мы долго говорили. Прежде чем наш разговор закончился, я попросила прощения за свою дерзость. К счастью, это была первая и последняя сцена такого рода между нами. На следующий день наши отношения возобновились, как будто ничего не произошло. Но моя тетя увеличила интервалы между своими посещениями госпиталя и уже больше никогда не ходила туда в темное время суток.

Когда после принятия некоторых мер забастовки прекратились, тетя решила, что будет разумнее переехать в Царское Село. Там мы оставались до конца зимы. Сначала мы жили с императором и императрицей; затем в апартаментах Большого дворца.

После нашего отъезда из Москвы произошли новые беспорядки, но на этот раз правительство приняло суровые меры. Из Санкт-Петербурга был прислан полк гвардейцев; по сточным канавам текла кровь. Порядок был восстановлен. Тетя вернулась в Москву одна.

В апреле мы присутствовали на открытии Думы в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге. Это должно было ознаменовать начало новой эры, когда царская воля стала бы более чуткой к гласу народа и более ему подотчетна. Но, ограничивая таким образом свою власть, император не имел намерения делать такие уступки окончательными. Учреждение Думы было полумерой, которой недоставало глубины или искренности.

В день ассамблеи Зимний дворец был больше похож на крепость – так сильно боялись нападения или враждебно настроенных демонстраций. Весь двор был в торжественном строю, мужчины в парадных мундирах, женщины в платьях со шлейфами и в диадемах. На мне было платье со шлейфом установленной длины, и я заняла место в процессии, как взрослая. Так как церемонии подобного рода еще никогда не проходили, все было несколько неясно, и многие актеры не были уверены в своей роли. У большинства из них был мрачный вид, и можно было подумать, что ты на похоронах. Даже император, который обычно умел скрывать свои чувства, был невесел и нервничал.

Жизнь в Царском Селе была очень приятной. Нас окружали многочисленные родственники, и мы были счастливы от тесной близости отношений в такой изоляции. Отношения между монархами и их детьми, несмотря на всю окружающую роскошь, были искренними и простыми.

В эту зиму император пожелал лично инспектировать все полки, расквартированные в Санкт-Петербурге и его окрестностях, и по этой причине он повелел им по очереди прибывать в Царское Село. Раз или два в неделю утром здесь проходил парад, а во второй половине дня – обед для офицеров во дворце. Что касается женщин, то на нем присутствовали только императрица, я, иногда великая княжна Ольга, сестра императора, и две фрейлины. От этих обедов я получала колоссальное удовольствие.

События предыдущего года совершенно нарушили наши занятия, и целыми месяцами мы не уделяли им никакого внимания. В Александровском дворце было невозможно организовать серьезные, постоянные занятия, так что было принято решение отправить нас в Большой дворец, чтобы мы жили там, в старых апартаментах нашего отца.

Эти два дворца находились друг от друга на небольшом расстоянии. Было устроено так, чтобы мы столовались вместе с монархами. Опять были наняты новые преподаватели, и они делали все возможное, чтобы компенсировать потерянное время. Но постоянно возникали всякие отвлекающие моменты, и я не жаловалась.

Эти отвлекающие моменты были приятны и разнообразны. Я часто навещала моих двоюродных братьев и сестер – детей великого князя Константина, которые жили во дворце в Павловске, в трех милях от нас. Это была большая семья, в которой самые старшие дети были старше меня, и каждый год прибавлялось по новому члену семьи. В то время насчитывалось, кажется, шесть мальчиков и одна девочка, вместе с которой мы дважды в неделю проходили курс русской истории. С мальчиками мы ездили кататься на санях, а так как были более предприимчивы, чем наши кузены, наша живость пришлась кстати. Одна из наших вылазок была отмечена неприятным инцидентом: я поранила губу о каменный верстовой столбик и возвратилась домой вся в крови. Вечером при дворе состоялся обед, на который я пришла с распухшим лицом и перекошенным ртом. Император очень смеялся при виде меня.

Мадемуазель Элен вновь начала проявлять ревность, но я не особенно размышляла об этом. Раньше она имела привычку следовать за мной всюду, но теперь, когда не была допущена посещать Александровский дворец, сильно на это обижалась и в конце концов приперла меня к стенке, прямо обвинив в преднамеренной лжи. Сначала она изложила это должным образом в адресованной мне записке, а затем с пылающим лицом продолжила свои упреки вслух в присутствии слуг.

Я хранила молчание, пока мы не остались наедине, а затем дала себе волю. Я не могу вспомнить, что я ей наговорила, но это, вероятно, было что-то поразительное, так как при первых же моих словах она онемела. Когда мои эмоции выплеснулись, мы обе затаили дыхание, прошла минута, прежде чем она смогла подобрать слова. И потом она заговорила почти подобострастным тоном. Ее состояние, не чуждое некоторой робости, было мне неприятно. Я оказалась обезоруженной, лишенной ощущения победы в результате своего первого успешного бунта. Но с того самого дня разногласия стали возникать между нами все реже, воцарился мир, и наши отношения приняли более дружеский характер.

Весной 1906 года мне исполнилось шестнадцать лет. Моя тетя и император с императрицей собирались отметить эту дату с определенной торжественностью. Я получила от всех подарки и была очень счастлива в тот день, так как теперь официально считалась не ребенком, а девушкой.

Наш траур закончился в феврале, и великий князь Константин с супругой дали бал в мою честь и в честь своей дочери, которой тоже было шестнадцать лет.

Этот бал был большим событием. Я стала готовиться к нему задолго. Тетя сама занялась моим туалетом. Она заказала для меня платье, которое было сшито из слегка прозрачной вуали поверх розового. С ним я должна была носить ландыши. Я помню, что сочла это платье слишком тяжелым, слишком вычурным. Я бы предпочла что-нибудь попроще, платье из белого шелка, но тетя моего мнения не спрашивала.

Дмитрий сопровождал меня на бал. Он был в форме младшего лейтенанта военно-морских сил. Император и императрица повели нас на празднества, которые начались в шесть часов вечера и длились до часа ночи. Сначала был обед, а позже ужин.

Этот вечер был долгим, очень долгим, но все же недостаточно долгим для меня. Было так весело! Мы возвратились домой вместе с мадемуазель Элен и генералом. Я очень устала, подол моего платья висел лохмотьями, прическа совсем растрепалась, но цветы в моих руках и подарки, сделанные мне во время котильона, были ощутимыми доказательствами моего успеха. Дмитрий, который был еще слишком юн, не умел танцевать. Будучи на самом деле еще ребенком, он недоверчиво косился на такие упражнения и жаловался, что провел очень скучный вечер. А я только и мечтала о том, чтобы все это началось снова!

Но прошло много месяцев, прежде чем настал новый праздник. Тетя считала, что мне не подобает выходить в свет только в сопровождении мадемуазель Элен, и полагала, что какая-то женщина из членов семьи должна быть моей компаньонкой. Она еще носила траур, а поскольку никого подходящего не было, то больше я в свет не выезжала.

В тот год мы надеялись повидаться с отцом, но тетя Элла и слышать не хотела о нашей поездке за границу в компании генерала Лайминга и мадемуазель Элен.

То лето мы провели частично в Петергофе, частично в Ильинском. Осенью мы вновь поселились в Николаевском дворце в Москве. В какое-то время я заметила, что моя тетя вновь обрела живость и энергию, которая, казалось, концентрируется на какой-то цели, хранимой от нас в тайне. В небольшом мире окружающих нас слуг и сопровождающих лиц появились две новые фигуры: вдова мадам Узлова, чей муж был убит во время недавних беспорядков, и священник отец Александр. Он был на войне в составе армии на Востоке и отличился храбростью, высокими моральными качествами и красноречием.

Мадам Узлова внушала мне симпатию. Она не привыкла к придворной жизни и держала себя с величайшей простотой. Но отца Александра я невзлюбила с самого начала. Он был поразительно красив, и прекрасно знал об этом. У него был мягкий голос, какой-то негибкий. Я так и не узнала его хорошенько. Может быть, поэтому так и не полюбила его. Моя тетя все свое время проводила с этими двумя новыми людьми, и они были единственными, кому она доверяла свои планы.

По возвращении в Москву она купила дом и немного земли по ту сторону реки и сказала нам, что это предназначено для инвалидов войны. Ее интерес к госпиталю к этому времени ослаб; она уже редко туда ходила. Дом на Москве-реке был тщательно оснащен для своей новой цели, и тетя лично руководила всеми приготовлениями.

Меня и Дмитрия вернули к нашим занятиям. Без всякой радости мы увидели наших бывших преподавателей, которые вновь начали бубнить свои лекции. Тетя полагала, что я уже достаточно долго учусь; женщины в ее времена, утверждала она, не обременяли свой мозг столь многими бесполезными предметами. Я была уже почти готова согласиться с ней, но генерал Лайминг проявил твердость и настоял на том, чтобы мое образование продолжалось. Он одержал победу, но я ничему не выучилась; вся непрерывность и порядок обучения были нарушены и методы преподавания были недейственными и скучными.

Россия по-прежнему корчилась и спотыкалась. Волна бунтов и мятежей, постоянные агитации, непрекращающиеся подстрекательские действия людей, мало компетентных в политике, к этому времени уже запугали императора и правящий класс до того, что они, сбитые с толку, впали в мрачное бездействие. Они уже давно потеряли связь с истинной целью и интересами страны. Правительство становилось все более централизованным, все менее гибким, у него больше не осталось проницательности и умения приспосабливаться к обстоятельствам, что было необходимо для новых условий.

Однако выразителям так называемого общественного мнения, этим людям, которые звучными лозунгами производили такое впечатление на неграмотные массы населения, – им тоже недоставало компетентности и инициативы. Они не обладали ни достаточной нравственной силой, ни опытом, необходимым для того, чтобы построить новый общественный строй. Их интеллектуальные резервы ограничивались теориями, часто превосходными, но неприменимыми в реальной жизни. Крикливое, но представляющее угрозу меньшинство быстро и легко преодолело то сопротивление, которое оказывали слабые и трусливые советники императора, и провозглашали программы социальных свобод и политических реформ, для которых страна еще не созрела.

Учредив Думу, император, казалось, ограничил свою власть, на самом же деле он сохранил в неприкосновенности большую часть привилегий. Но ни он, ни его советники не знали, как воспользоваться преимуществом полученной таким образом отсрочки. У них была власть, но они не знали, как ее применить. Император бессильно хмурился на новый либеральный орган власти, отказываясь открыто признать его и всегда считая это лишь уступкой, на которую его вынудили пойти.

Определенная терпимость усмирила дух народных представителей, пробудила чувство политической ответственности, вызвала к жизни уважение к традициям. Но постоянное и явное враждебное отношение императора производило на Думу и на народ раздражающее действие. Народ и его представители в Думе так или иначе пришли к определенному пониманию своих прав. Они видели, что на их предложения, направленные на благо страны, в принципе согласны, но, когда дело доходит до практической реализации, их душат в зародыше различными препятствиями, многие из которых создают искусственно. Таким образом, были подчеркнуты ошибки и слабости правящей власти; при всяком удобном случае престиж царской власти подвергался разрушению.

Образовывались партии всех ориентации. Из них самой, наверное, вредной для монархии были крайне правые, которые тешили императора иллюзиями.

В таких условиях сотрудничество между царем и Думой было невозможно. И с самого начала усилия, направленные на мирную либерализацию российской власти, были обречены на провал.

Внутри кремлевских стен жизнь продолжалась, как и прежде. Той зимой мы часто ходили в театр. Наши выходы туда были событием. Позади императорской ложи был большой салон, в котором можно было пить чай во время антрактов. Чашки, тарелки, столовое серебро и провизию привозили из дворца наши слуги. Обер-полицмейстер обычно пил чай вместе с нами; мы приглашали и тех наших близких друзей, которые оказались в тот день на спектакле. Кроме того, у нас было разрешение просить актеров, певцов или танцовщиков приходить к нам в ложу, но предлагать им чай мы не могли. Им приходилось стоять в течение короткой беседы, которая допускалась этикетом. Так мы познакомились со всеми выдающимися московскими актерами, которые играли в Императорском театре в то время. К сожалению, тетя так и не позволила мне посещать спектакли Московского Художественного театра, очень известного тогда.

Я часто проводила воскресенья в компании моих друзей, сестер Клейнмихель. Они жили с родителями в просторном старом доме, расположенном между двориком и садами на тихой городской улочке. Я предпочитала сама навещать их, нежели приглашать их в Николаевский дворец. Меня очень привлекала простота их семейной жизни. Графиня Клейнмихель, умная и все еще молодая женщина, была настоящим другом своих дочерей. Она подарила им счастливую теплую атмосферу и знала, как стать необходимой во всех наших затеях. Зная о том, как я одинока, она делала все, что было в силах, чтобы я почувствовала себя у них как дома. Всякий раз, когда мой визит подходил к концу и я должна была возвращаться в свой роскошный дворец, я переживала чувство подавленности и что-то похожее на зависть.

Глава 9

Помолвка

Та атмосфера таинственности, которой тетя окружала каждый свой проект, была чем-то вроде фамильной черты. Большинство моих родственников частенько делали секрет из совершенных пустяков, поэтому мы с Дмитрием приучились сами собирать для себя информацию и иногда не колеблясь прибегали к неподобающим средствам.

У моей тети была привычка разбрасывать свои письма повсюду, и я должна признаться, что мы с Дмитрием часто бросали нескромные взгляды на них и телеграммы, которые лежали раскрытыми там и сям.

Так однажды мы узнали о телеграмме, содержание которой довольно сильно напугало меня.

Она была подписана княгиней Ириной, супругой принца Генриха Прусского, сестрой моей тети. В ней говорилось, что кронпринцесса Швеции пожелала получить мои самые недавние фотоснимки; их следовало послать в Стокгольм безотлагательно.

В смятении мы посмотрели друг на друга и тут же поняли, что все это значит. Королевская семья Швеции имела очень слабые брачные связи с нашей семьей и не поддерживала родственных отношений с нами. Эта просьба могла означать только матримониальные планы.

Когда миновало первое чувство удивления, это открытие меня особенно не поразило. Я знала, что когда-нибудь мне суждено выйти замуж за иностранца. Я знала также, что, если фортуна мне вдруг улыбнется, я смогу сделать выбор по велению своего сердца. Во все времена браки принцев обсуждались заранее; меня воспитали так, что я принимала это как факт. Полагаю, фотография была послана, хотя об этом меня оповестить не посчитали нужным, и по мере того как проходило время, я почти забыла об этом.

На Пасху мы поехали в Царское Село. Как только праздники закончились, тетя объявила, что мы должны вернуться в Москву. Неотложное дело, по ее словам, требовало этого; моя просьба остаться подольше в Царском Селе не рассматривалась.

По возвращении в Москву она попросила меня не занимать вторую половину дня никакими делами и встречами, так как она ожидает к чаю гостя. Будет хорошо, добавила она, если я подумаю о подходящем платье.

В назначенное время я без особого энтузиазма спустилась в гостиную и нашла свою тетю в одиночестве. Заваривая чай, она, избегая смотреть мне в глаза, мимоходом заметила, что ее гостем является молодой принц Швеции Уильям, второй сын ее давней подруги детства наследной принцессы Швеции. Она сказала, что он путешествует инкогнито, желая посмотреть страну.

Я улыбнулась про себя. Ее заявление не пробудило во мне больше никаких эмоций, и, когда несколько минут спустя двери раскрылись и появился молодой принц, я оглядела его со спокойным любопытством.

Он имел привлекательную, даже утонченную внешность, красивые серые глаза, скрытые под густыми ресницами. Его плечи были узковаты, а рост такой, что он, казалось, стремился как-то исправить это, слегка сутулясь. Мы сидели вокруг стола, ведя вежливую беседу, в основном она шла между тетей и принцем. Так как со мной никто не заговаривал, я хранила молчание. Дмитрия не было дома. Но перед уходом из своей комнаты я оставила ему записку с просьбой прийти в гостиную, когда он вернется. Когда он наконец появился, симпатичный, в голубой матросской курточке, с растрепанными волосами, удивление его было велико. Он и принц внимательно посмотрели друг на друга и пожали руки. Разговор между моей тетей и принцем продолжился. Когда он уходил, тетя пригласила его на ужин, и приглашение было принято.

Когда мы остались одни, тетя попыталась узнать, какое впечатление на меня произвел принц. Я сделала вид, что не понимаю подоплеки ее расспросов. Дмитрий последовал за мной в комнату и забросал меня вопросами:

– Вы думаете, что это тот самый принц, для которого предназначались ваши фотографии? Он приехал специально, чтобы увидеть вас? Вы собираетесь выйти за него замуж?

– Не будьте утомительны, – сказала я ему. – Кого же еще, по-вашему, он приехал увидеть, если не меня? Но пока так и не нашел времени поговорить со мной, – добавила я, смеясь.

Я одевалась к ужину, но в свои шестнадцать лет еще не достигла возраста истинного кокетства и бросала в зеркало озабоченные и беспокойные взгляды только тогда, когда Таня укладывала мои косы. За ужином принц сел рядом со мной. Я чувствовала, что внимание всего стола сосредоточено на нас, и все же, преодолевая робость, старалась вести беседу непринужденно. Тетя отправила нас с Дмитрием спать в десять часов, как обычно, и осталась с принцем, отпустив слуг.

На следующее утро она позвала меня в свою гостиную. Я поцеловала ей руку и ждала, когда она заговорит. Мы сидели лицом друг к другу.

– Послушайте, – начала она, глядя в сторону и нервно комкая в руке носовой платок с черной каймой, – я должна поговорить с вами об очень серьезном деле и хочу, чтобы вы как следует подумали, прежде чем дать ответ. – Ее лицо раскраснелось от подавляемых чувств, и она с трудом подбирала слова. – Принц Уильям приехал сюда, чтобы познакомиться с вами. Вы нравитесь ему, и он хочет знать, не согласитесь ли вы выйти за него замуж…

Шок от ее слов был все-таки сильным и болезненным. Хотя меня воспитали с той мыслью, что я должна выйти замуж из политических соображений, я не ожидала, что это будет так неожиданно. Поток тетиных слов, ее поспешное стремление выдать меня замуж и полное невнимание к моим чувствам вызвали возмущение, показались мне бестактными. Заметив мое оцепенение, она взяла меня за руку и попыталась притянуть к себе.

– Дорогая, вы не должны так волноваться. Я повторяю, что не хочу получить от вас ответ немедленно; вы должны обдумать его… Разве вы не знаете, что я хочу вам только счастья?..

– Но, тетушка, – запинаясь, проговорила я, – ведь я его совсем не знаю. Он только приехал. Как я могу дать вам ответ?

Несколько обеспокоенная тем, что ее слова причинили мне такую боль, она теперь постаралась смягчить их прямоту, но я слушала молча, с тяжелым сердцем. Решив, что я успокоилась, она отпустила мою руку после обещания ей ничего никому не рассказывать о нашем разговоре.

Когда я вернулась к себе в комнату, мадемуазель Элен была уже там. Она заметила мое волнение и забросала меня вопросами. И я в конце концов все ей рассказала. Это сообщение обеспокоило ее почти так же сильно, как и прежде меня.

– Не позволяйте влиять на свое решение. Прежде всего не торопитесь с ответом, – посоветовала она мне.

В тот день после обеда Дмитрий, я и принц поехали кататься. Я возвратилась из Царского Села с простудой, меня лихорадило. За обедом в присутствии принца я почувствовала себя настолько больной, что мне пришлось уйти из-за стола, и, пошатываясь, я направилась к себе в комнату, опираясь о стены и держась за мебель.

Я провалилась в сон, в котором меня преследовали кошмары. К утру я проснулась с сильной болью в щеке и больше заснуть не смогла. Температура поднялась, боль усилилась. Срочно вызванный специалист объявил, что это синусит и что необходимо оперативное вмешательство, если жар не спадет.

Ситуация была и смешная, и неприятная, и моя тетя была вне себя. Что касается меня, боль и страх перед операцией сделали меня равнодушной ко всему. События предшествующего дня, принц, ответ, который я должна дать ему, – все это перемешалось в моих мучительных кошмарах.

Тетя ходила взад и вперед от моей постели к гостиной, где принц сидел в ожидании новостей. Ее старшая сестра, принцесса Виктория Баттенбергская, приехала в Москву и сменила тетю у моей постели. В тот вечер температура у меня упала. На следующее утро операцию посчитали уже не нужной. Тот день я провела в постели, а на следующий день мне позволили полулежать в шезлонге.

Тетя была очень обоеспокоена: она боялась, что принц устанет от ожиданий.

Она вошла ко мне в комнату и сказала:

– Я больше не могу заставлять этого молодого человека ждать. Он спешит вернуться в Швецию, и так или иначе ему должен быть дан ответ. – Она села возле меня и продолжала:

– Что я должна ему ответить?

Предыдущий день я провела в раздумьях, и мои чувства приняли несколько иное направление. Ведь я не испытывала неприязненных чувств к принцу, а рано или поздно судьбе следовало покориться. До сих пор только Дмитрий много значил в моей жизни. Единственным большим недостатком моего нового положения была необходимость покинуть его. И все же в любом случае наша разлука была неизбежной. Вскоре его отправят в Военную академию. После его отъезда не останется ничего, что удерживало бы меня в Москве, и в конце концов я буду вольна устраивать свою жизнь: у меня будет свой дом, семья, возможно, дети…

Я сказала тете:

– Я принимаю предложение, но с одним условием: я не хочу выходить замуж раньше восемнадцати лет; я еще слишком молода. Знает что-нибудь отец об этих планах? И что он думает об этом?

– У меня есть согласие и одобрение императора – ведь вы находитесь под его опекой. Ваш отец за границей. Скоро вы сами напишете ему обо всем, – ответила моя тетя несколько неопределенно, очевидно погруженная в свои мысли. Затем она добавила:

– Я скажу принцу, что он может повидать вас завтра и попросить вашей руки.

– Хорошо, – сказала я.

Она обняла меня и ушла, кажется, с легким сердцем.

Во второй половине дня меня одели и отвели в гостиную. Мои слабость и волнение были таковы, что я едва стояла на ногах, поэтому меня усадили на диван, принесли чайный столик. Ко мне присоединилась тетя в сопровождении своей сестры и принца. Две дамы поспешно выпили свой чай и оставили нас. Принц, которому было заметно не по себе, задал мне несколько вопросов о моем здоровье, затем он внезапно взял меня за руку и спросил, нравится ли он мне. Я ответила, что он мне нравится.

Поколебавшись секунду, он сказал:

– Хотели бы поехать в Швецию… со мной?

И я снова ответила:

– Да.

Он поднес мою руку к губам и поцеловал ее. Положение было мучительным как для него, так и для меня. В тот момент я услышала, как моя собака скребется в дверь, и, обрадовавшись новой теме для разговора, спросила принца, не впустит ли он мою собаку. Он встал и впустил ее, затем снова подошел ко мне. «Вы устали, – сказал он, – поэтому я оставлю вас». Поклонившись, он поцеловал меня в лоб и ушел. Дело было завершено.

Через несколько минут вернулись обе мои тети и поздравили меня с помолвкой. Затем меня опять уложили в постель – я еще была нездорова, да и лихорадка вернулась.

Было решено никому не говорить о моей помолвке, пока о ней не объявят сначала монархам обеих стран и моему отцу. Но я не смогла удержаться, чтобы не рассказать о ней Дмитрию, мадемуазель Элен и супругам Лайминг. Они восприняли новость без воодушевления, особенно мой брат; он отказывался принимать ее всерьез.

Моя старая горничная Таня, от которой я ничего не могла скрыть, причесывала мои волосы, когда я рассказала ей о помолвке. В отражении зеркала я увидела, как ее глаза наполнились слезами и она наклонилась, чтобы поцеловать меня в макушку. Быстрота, с которой все это было проделано, привела в замешательство моих близких, но все, кроме Дмитрия, были сдержанны и не говорили со мной об этом.

Было бы нечестно притворяться, что тогда я была несчастлива. Когда первое потрясение прошло, я восприняла ситуацию спокойно, даже с определенной долей удовольствия. Мне льстило, что я стала центром всеобщего внимания, и была слишком юна, чтобы заглянуть в будущее и предвидеть большую ответственность, которая была возложена на мои хрупкие плечи.

А тогда я хотела верить в счастье; казалось, что жизнь обязана дать мне его как своего рода компенсацию за мое печальное детство, за отсутствие любящих близких. Я устала от упорядоченного, размеренного существования в этом огромном доме. Я жаждала шума, волнений, разрядки да и вообще любых перемен.

Через два или три дня принц покинул Москву. К этому времени я выздоровела, и последние дни и вечера перед его отъездом мы провели вместе. Традиции того времени не позволяли помолвленным молодым людям ни на минуту оставаться наедине, но моя тетя сделала уступку, по ее мнению, огромную: она устраивалась в соседней комнате, оставив дверь открытой. Но в его присутствии меня охватывала робость, и, пока было возможно, я избегала оставаться с ним наедине.

Моей главной заботой теперь было то, как сообщить об этой новости отцу. На сердце было тяжело от угрызений совести, потому что я дала согласие, не спросив его совета. Я сообщила о своей печали тете. Но она словно не могла понять моих переживаний и только повторяла те фразы, которые мы так часто слышали от нее, а прежде от дяди: наш отец бросил нас, он переложил на других возложенные на него обязанности, и принимать решения, которые обеспечили бы мое счастье, теперь долг этих людей.

Слово «счастье» в ее устах звучало как приговор. В течение последующих месяцев я столько раз слышала от нее это слово, произносимое с самыми разными интонациями, что стала просто ненавидеть его: «Ваше счастье требует… Для вашего счастья… В интересах вашего счастья…» И так бесконечно.

Моему отцу нечего было бы сказать, он ничего не мог изменить; все было решено. Теперь оставалось только написать ему о произошедшем.

Так как я не знала, что писать или что сказать, письмо продиктовала мне тетя. Об этом я ни разу не вспоминала не покраснев. По такому случаю, как и на протяжении всего периода моей помолвки, я, безусловно, принесла жертву своему воспитанию. Я полностью смирилась и положилась на мудрость тети, написав все точно под ее диктовку.

Письмо было до такой степени сентиментальным, что не обмануло отца. Слова о любви и счастье были написаны слишком легко и были слишком акцентированы, чтобы быть искренними.

Зато при написании этого письма я наконец поняла, какие именно чувства я должна была испытывать к своему жениху. Я писала, что я «схожу с ума от любви» и что «эта любовь поразила меня как удар грома». «Довольно официальный удар грома», – отмечала я про себя с отвращением, но покорно писала его под тетину диктовку.

Ответ, который я получила из Парижа, был полон боли и печали. Отношение моей тети к моему отцу в продолжение всех этих событий сильно уязвляло его. Поспешность, с которой распорядились моим будущим, казалась ему непостижимой. По его словам, я была еще слишком молода, чтобы выходить замуж, слишком молода, чтобы самостоятельно принять решение. Его глубоко возмутил тот факт, что все сделали, не посоветовавшись с ним, и даже без его ведома.

Мой отец был не единственным человеком, на которого произвела неприятное впечатление столь поспешная и неожиданная помолвка. Мой дедушка, король Греции, также выразил свое несогласие. Он написал моей тете письмо, подчеркнув, что мне едва исполнилось семнадцать лет, и просил отложить бракосочетание до исполнения мне восемнадцати. Тетя объявила, что здесь она действует в согласии с моим желанием и желанием моего отца. Бракосочетание было назначено на весну 1908 года.

Сначала тетя раздражала меня своим поддразниванием, обычным, когда приближается момент священного супружества. Но вскоре я стала к нему нечувствительна и начала легко проникаться духом своего положения. Мое послушание, к ее удовольствию, объяснялось тем, что я в конце концов убедила себя, что по-настоящему привязана к принцу. Это было проще, чем пытаться сопротивляться неизбежному.

В начале июня мы отправились в Петергоф, где к нам присоединился принц, чтобы официально объявить о помолвке. Его приезд сопровождался определенными церемониями. Император послал Дмитрия на вокзал во главе почетного караула встречать принца. Мы так и не узнали, как это случилось, но, к всеобщему ужасу, Дмитрий опоздал и не встретил принца, а догнал его только после того, как тот уже приехал во дворец. Императору это показалось очень забавным, и он долго дразнил нас по этому поводу.

В день официального объявления о помолвке в личной императорской часовне пели «Те Деум». Церковь стояла в парке среди множества лилий и гортензий. В течение богослужения накрапывал дождик. Через огромные открытые двери до нас доносился аромат цветов, а пение соловьев в кустах смешивалось с голосами хора.

После службы мы все отправились в один из загородных домов императора, где подали шампанское, поздравляли нас.

Мы уехали из Петергофа в Ильинское. Жизнь за городом давала большую свободу, и это сблизило меня и принца.

Вскоре после нашей помолвки я взялась за изучение шведского языка. Теперь, после каких-то двух месяцев занятий с учительницей, я уже начала немного говорить. Принц был тоже очень молод и с удовольствием участвовал в наших простых развлечениях. В каком-то смысле мы стали хорошими товарищами, но, несмотря на эти дружеские отношения, всегда существовали национальные различия и различия в воспитании, которые воздвигали между нами преграды, смутные, но непреодолимые. Я чувствовала, как между моим братом и принцем растет неуловимая антипатия, что беспокоило меня.

Тетя часто уединялась с моим женихом, чтобы обсудить материальную сторону этого союза. Меня на эти беседы не приглашали, это казалось несколько странным.

Принц был офицером шведского флота. Вскоре он отплыл в Америку. После его отъезда я заболела корью, и мне пришлось несколько недель пролежать в постели. Он писал мне регулярно, и я диктовала ответы своей учительнице; мне было запрещено писать, чтобы не напрягать глаза.

Дмитрий заразился от меня корью, и его болезнь протекала тяжелее. Чтобы ускорить его выздоровление, доктора посоветовали отвезти нас обоих в Крым. Тетя отправилась вместе с нами. Была осень. Мы остановились на вилле в Корейце, татарской деревушке под Ялтой.

В Москву вернулись через два месяца, куда скоро должен был приехать мой жених. Он привез с собой чертежи дома, который тетя собиралась построить для нас в Стокгольме. Мы обсуждали эти чертежи, мой жених и я, робко выражая юношеские разногласия, которые хоть и были незначительными, являлись отражением больших различий наших темпераментов и точек зрения. Несколько месяцев разлуки дали мне возможность яснее оценить свое положение, и легкая тревога возникала в моем сердце всякий раз, когда при встрече с моим будущим мужем я попыталась заглянуть в наше будущее.

Глава 10

Бракосочетание

Отец давно хотел привезти свою жену в Россию, хотя бы на короткое время, но царь всякий раз запрещал ему это. Теперь, наконец, такое разрешение было получено. Мой отец с женой приехали в Санкт-Петербург и на пятнадцать дней поселились в нашем старом дворце на Неве.

К этому времени его положение как-то упрочилось: его жена теперь носила титул графини Гогенфельзен, и их брак был признан царской властью. Старшая дочь графини от первого брака ждала ребенка – это и было причиной, изложенной в прошении на имя императора, – желание матери быть со своей дочерью в такое время. Кроме того, отец желал, чтобы мы встретились с его женой и узнали ее получше, а также чтобы она заново наладила связи со столичным обществом.

Тетя была недовольна, но император не мог отменить своего решения, поэтому тетя сопровождала нас в Санкт-Петербург в мрачном расположении духа. Она считала, что дядя знал бы, как не допустить эту бесполезную, почти неприличную встречу.

Мое сердце билось тяжело и быстро, когда я прошла через большие стеклянные двери вестибюля. Казалось, ничто не изменилось за несколько лет нашего отсутствия, даже запах, только комнаты, казалось, стали меньше. Отец радостно нам улыбался, стоя на верхних ступенях лестницы.

Мы поднялись вверх, к нему. Когда отец склонился над рукой тети Эллы и повернулся, чтобы расцеловать нас, я заметила промелькнувшее в зеркале соседней комнаты отражение графини Гогенфельзен: ее лицо застыло и было бледно от душевного волнения.

Мой отец повел нас вперед; сделав несколько шагов, мы увидели его жену.

Она была красива, очень красива. Умное лицо с неправильными, но тонкими чертами; поразительно белая кожа, необычайно контрастирующая с темно-лиловым бархатным платьем, отделанном у выреза и на рукавах оборками из старинного кружева. Такой я ее помню до сих пор.

Отец представил нас друг другу. Графиня приветствовала тетю глубоким реверансом и повернулась ко мне. Мы обе были смущены. Я не знала, как приветствовать ее, поэтому робко подставила ей свою щеку.

Чай был накрыт в кабинете моего отца. Графиня исполняла обязанности хозяйки. Ее унизанные драгоценностями руки быстро порхали над белыми чашками с красными каемками и монограммами отца. Но, несмотря на все ее усилия и усилия моего отца, разговор не клеился. Тетя решила придать этой беседе чисто светский характер, и это ей удалось.

Наконец, исчерпав все возможные темы для разговора, мы перешли в большую гостиную в английском стиле. Здесь, на бильярдном столе, лежали драгоценности, меха и кружева моей матери. Отец захотел разделить их между мной и Дмитрием до моего замужества.

В молчании мой отец и тетя склонились над пыльными футлярами, в которых лежали старомодные оправы и потускневшие драгоценные камни, нечищеные, забытые почти на двадцать лет. Как много воспоминаний, о которых никто уже не осмеливался говорить, вызывали эти предметы! Это богатство, разложенное передо мной и лишенное своего блеска, – половина которого вскоре станет моим, – не произвело на меня никакого впечатления. Драгоценности были частью наряда; для меня они являлись не более чем обычными украшениями. Материальной ценности они для меня не представляли.

Пока мой отец вместе с тетей обсуждали нюансы, мы с графиней осматривали меха. Двадцать лет, проведенные в нафталине, не пошли им на пользу. Графиня предложила отвезти их в Париж и отреставрировать там. Мы поговорили о моем приданом и о парижских ателье дамского платья. Прежде чем расстаться, она сказала, что ей хочется дать мне что-нибудь на память о нашей первой встрече, и спросила, чего бы я желала. Я не знала, что ответить, но мой взгляд упал на аметистовое колье, которое было у нее на шее, и я сказала, что хотела бы иметь такое. Она прислала его мне, и до сих пор я ношу его.

Мой отец надеялся, что за этой первой последуют другие, более доверительные встречи, но тетя и слышать об этом не хотела. Мы еще раз поехали в Санкт-Петербург, но снова в сопровождении тети, и вторая встреча была такой же прохладной и сугубо светской, как и первая. Отец, видя бесполезность своих усилий, больше не настаивал. Только одно утешало меня: я чувствовала, что он в этой новой жизни спокоен и счастлив.

И я решила, что в браке будет, по крайней мере, одно преимущество: никто не сможет помешать мне видеться с отцом.

Принц приехал в Москву на Рождество. Праздники, проведенные вместе сутра до вечера, оказалось непросто пережить. Нам на самом деле нечего было сказать друг другу. Казалось, что мой жених стал мне совсем чужим, но человеком, с которым я была связана. Вскоре я смотрела на него чуть ли не с враждебностью. Его редкие ласки были неприятны мне. Ситуация становилась невыносимой. Я содрогалась, когда размышляла о безвыходном положении, в котором оказалась.

Приготовления к свадьбе шли своим чередом, а я не могла получать от них удовольствие и не испытывала к ним никакого интереса. Мадемуазель Элен взяла на себя полную ответственность за все. Именно она заказывала для меня дамское белье, постельное белье, салфетки и скатерти, кухонную утварь, туфли и чулки, подходящие к моим платьям, перчатки, сшитые на заказ, корсеты, цветы и бесконечные мелочи, которые составляли непростой туалет женщины в те времена. Автомобили, столовые сервизы, бокалы были заказаны за границей, и я должна была взять с собой столовое серебро, оставленное мне дядей.

Каждый день ко мне приезжала знаменитая московская портниха, известная своим мастерством и ценами. Вместе с ней приезжала свита служащих с картонками и коробками образцов и материалов. Иногда тетя принимала участие в этих важных совещаниях, вспоминая свой прежний интерес к одежде. Долгие часы я проводила перед зеркалом, пока портные с зажатыми во рту булавками ползали вокруг меня на четвереньках. Но все это оживление и суета не могли отвлечь меня от того, что меня заботило. Что мне делать?

Мне казалось, что, несмотря на свое более либеральное воспитание, принц был лишен инициативы почти в той же мере, что и я. Решали за него другие, как это было и в моей жизни. Что из этого получится, когда мы поженимся? Как мы станем пользоваться своей независимостью? Я чувствовала почти раскаяние. Я предлагала человеку, который надеялся создать со мной семью и найти в ней счастье, почти пустое сердце; получалось, что я в некотором роде использовала его, чтобы получить свободу.

Вскоре после Рождества я поехала в Санкт-Петербург с мадемуазель Элен, чтобы попасть на прием к зубному врачу. Это была первая моя поездка, которую я совершала без брата, и даже эта короткая разлука была такой мучительной, что в конце концов побудила меня действовать: я решила просить жениха освободить меня от данного обещания.

Когда мы возвратились в Москву, на станции меня встретила мадам Лайминг, которая вручила мне записку от моей тети. Тетя писала, что, когда я буду читать это письмо, ей будут делать операцию и что во время своей болезни она собирается жить в доме, который подготовила для больницы.

Это была достаточно серьезная операция. Результат стал известен не ранее чем много часов спустя. В доме царили беспокойство и смятение. Но отсутствие тети облегчило исполнение моего плана. Я написала принцу письмо, в котором изложила причины своего желания разорвать нашу помолвку. Через несколько дней я получила чудесный ответ; он умолял меня как следует подумать, прежде чем принимать решение, которое причинит ему сильную боль. Подлинное чувство, звучавшее в этом письме, глубоко тронуло меня, но не могло изменить мое решение, и я собиралась начать более решительные действия, когда однажды утром в мою комнату ворвалась княгиня Ирина, принцесса Прусская, которая приехала ухаживать за своей сестрой. Именно она предпринимала первые шаги в организации этой женитьбы; ей первой и сообщили из Швеции о моем желании разорвать помолвку.

Очень мягко и в то же время настойчиво она объяснила мне, что в настоящее время невозможно отменить договор, который имел и политическое значение. Обо всем было договорено, реальные приготовления начались, дата назначена. Скандал, сказала она спокойно, был бы слишком велик.

Плача, я попыталась объяснить ей причины моего отказа и мои страхи. Она терпеливо обсудила это со мной, чтобы показать их абсурдность. В качестве последнего аргумента она сказала мне, что мое решение убьет мою тетю, и, если я буду настаивать на нем, вся ответственность ляжет на мои плечи.

Это привело меня в полное замешательство. Видя, что я начинаю колебаться, княгиня дала мне обещание не спешить и оставила меня в неописуемо тревожном душевном состоянии. Все это было для меня непосильно, и не было никого, кто мог бы помочь мне. Тетя, чье состояние считалось уже удовлетворительным, тем не менее, оставалась еще слишком слаба. Потрясение, насколько мне было известно, могло действительно иметь роковые последствия для ее здоровья. Что я могла поделать? Я сдалась.

Принцесса не придала серьезного значения этому инциденту, поэтому не посчитала нужным рассказать о нем тете, даже когда та оказалась вне опасности. Когда спустя много лет я заговорила о нем с тетей, она была очень удивлена и искренне уверяла меня, что если бы вовремя узнала о моих сомнениях и колебаниях, ее советы и поведение были бы совсем иными, чем у сестры. Возможно.

Тогда же мое сопротивление было сломлено. Казалось, мне не оставалось ничего иного, как покориться. Принц вернулся в Москву в конце зимы, и мы встретились, как будто ничего не случилось. Гордость заставляла меня соблюдать приличия, и люди, не знавшие нас близко, были убеждены, что я выхожу замуж по любви. Да и мало кто из моих друзей знал, что все далеко не так. Только супруги Лайминг и мадемуазель Элен трепетали при мысли о моем будущем и никогда не заговаривали со мной об этом.

Моя тетя, окончательно выздоровев, покинула больницу и вернулась в Николаевский дворец. Она сама помогала одевать меня к балу, который дала в мою честь графиня Клейнмихель как раз перед возвращением принца в Швецию. В тот вечер на мне был очень красивый наряд в русском стиле и головной убор, расшитый жемчугом и драгоценными камнями. Я танцевала одна – это был сольный танец. Колени у меня дрожали, сердце бешено билось; я собрала все свое мужество, чтобы двигаться под музыку. Но как же мне это понравилось! Мне впервые в жизни аплодировали, и мне пришлось повторить танец!

Это был второй, и последний, бал моего девичества.

Гигантскими шагами весна приближалась к дню моего бракосочетания. Город Москва, который считал меня в некотором роде своей, выбрал день моего восемнадцатилетия, 19 апреля, чтобы официально проститься со мной. С утра до вечера я принимала делегации, члены которых обращались ко мне с речами и преподносили подарки; некоторые были великолепны. О моя дорогая старая Москва с ее Кремлем, церквями с разноцветными куполами, кривыми и плохо вымощенными улочками, воспоминания о ней я лелею и так же нежно, как сильно я хотела бы увидеть ее когда-нибудь!

За несколько дней до Пасхи я уехала из Москвы. Никогда не забуду тот вечер, когда как раз накануне нашего отъезда мы пошли в маленькую церковь в византийском стиле, где был похоронен мой дядя. Держась за руки, мы с братом стояли на мраморном полу. Казалось, я пришла туда, словно чтобы попросить благословения умершего дяди. У меня возникли смутные предчувствия того, какая жизнь ждет меня впереди, и глубокое отчаяние охватило меня.

Я крепко держала руку своего брата. Судьба, которая и так уже подвергла нас тяжелым испытаниям, теперь разлучала нас. Я должна была покинуть его, своего брата, единственного, кого по-настоящему любила в этой жизни. Это было чудовищно.

Проходили минуты; мы оба были настолько расстроены, что время больше не имело для нас никакого значения. Моей тете, тоже растроганной, пришлось напомнить нам о времени и увести нас.

Мы приехали в Царское Село, где вскоре к нам присоединился отец. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять мое душевное состояние. Не задавая много вопросов, он все хорошо понял. Но было уже слишком поздно. Тем не менее он решительно обвинил тетю в том, что она слишком легко распорядилась мною, и сказал ей об этом. Отзвуки этого обвинения и контробвинения доходили до меня только через закрытые двери. Позднее отец сказал мне, что тетя Элла чрезвычайно возмущала его своим полнейшим отсутствием здравого смысла и человеческих чувств, что она была так далека и настолько отличалась от себя прежней, что он не мог понять ее.

В течение какого-то времени она переживала кризис; никто не знал тайных движений ее души. Ее отчужденность, отсутствие интереса к чему бы то ни было в этой жизни достигли предела. Позже, когда тетя изменилась, она вернулась к реальности. Обладая большими душевными ресурсами, она с честью вышла из этого кризиса и вернулась к жизни более восприимчивой, более мудрой и терпимой, чем когда-либо. К сожалению, мое будущее решалось во время этого переходного периода; в каком-то смысле я была принесена в жертву, но не могу держать на тетю зла.

За несколько дней до бракосочетания в Царское Село приехал король Швеции Густав, который только-только стал преемником своего отца, его брат Чарльз, жена Чарльза Ингеборг, мой жених и многочисленная свита. Император, императрица и вся царская семья отправились на вокзал встречать их.

Я трепетала от душевного волнения, когда голубые вагоны специального поезда медленно подъехали к платформе и остановились. Вышел король со своими близкими, и, как только они ступили на красный ковер, их вышла встречать царская семья. После первых приветствий император сделал мне знак приблизиться. Я была представлена будущему свекру, и он поцеловал меня. Затем император провел короля мимо почетного караула, выстроившегося вдоль платформы.

Оркестр играл национальные гимны двух стран, били барабаны, официальные представления продолжались. В зале ожидания я познакомилась с принцем Чарльзом, его женой и их свитой. Шведские фрейлины привели меня в сильное смущение своим порывом поцеловать мне руку.

Затем монархи сели в карету и отвезли короля в Большой дворец, где для него были приготовлены апартаменты. В тот вечер был дан большой ужин, на котором произошел обмен тостами и заранее приготовленными речами. Теперь я легко говорила по-шведски и этим очень удивила наших гостей, обращаясь к ним на их родном языке.

Одну из дам, баронессу Фалькенберг, королева прислала мне для сопровождения, пока у меня не появятся свои приближенные. Очаровательная женщина, она с самого начала внушила мне доверие. Когда после ужина ее подвели ко мне, она сделала глубокий реверанс. Я спрятала обе мои руки за спиной. Она не забыла этот жест маленькой робкой девушки.

И вот настал знаменательный день. Утром я пошла на службу и исповедь, затем скромно пообедала вместе с императором, императрицей и их детьми. Согласно русскому обычаю, обрученные не должны видеть друг друга в день бракосочетания, до тех пор пока не встретятся, чтобы пойти в церковь.

После обеда я пошла к себе в комнаты и начала одеваться. Мое батистовое белье, отделанное валансьенскими кружевами, широкие накрахмаленные нижние юбки, туфли и чулки – все это было разложено на постели. Надев все это одно за другим, я облачилась в платье из серебристой ткани, такое жесткое, что, казалось, оно сделано из картона. Парикмахер завил мне волосы.

Завершив первую часть своего туалета, я вышла в гостиную, где меня ожидал мой отец для благословения. Тетя оставила нас одних. Над моей опущенной головой отец начертал крест, держа обеими руками икону.

В комнату вошла тетя и в свою очередь благословила меня. В тот день на ней было длинное платье из белого крепа и вдовий чепец, который она стала носить со дня смерти дяди. Этот чепец был тоже белый, с длинной вуалью, которая облаком окутывала ее голову и легко ниспадала до подола платья. Она не собиралась присутствовать на придворном приеме, но должна была помогать на церемонии в церкви. Отец и тетя пожали друг другу руки, а затем поцеловались; напряженность между ними рассеялась оттого, что они видели, как я страдаю при виде их холодных отношений.

Я должна была закончить свой туалет в Большом дворце, где собирались праздновать бракосочетание. Пора было ехать; карета, ожидавшая нас, стояла у дверей. День был пасмурный, большие хлопья мокрого снега бились в окна кареты.

В Большом дворце два господина – слуги тети – ждали нас, чтобы помочь мне подняться по лестнице. Мы вошли в одну из больших гостиных дворца, где нас ожидали еще несколько человек. В центре комнаты стоял туалетный столик, украшенный кружевами и лентами, а на нем – золотой прибор времен императрицы Елизаветы, дочери Петра Великого.

На столике были разложены царские драгоценности, которые должны были надевать великие княжны в день своего бракосочетания.

Среди них, во-первых, была диадема императрицы Екатерины с розовым бриллиантом необыкновенной красоты в центре и небольшая корона из малинового бархата, вся усыпанная бриллиантами; там было ожерелье из крупных бриллиантов, браслеты и серьги в форме вишен, такие тяжелые, что их нужно было прикреплять к золотым ободкам, которые надевались на уши.

Прислужницы начали собирать складками у меня на талии огромный шлейф из серебристой ткани, расшитой рельефными серебряными лилиями и розами. Затем мне пришлось сидеть перед зеркалом, пока старый придворный парикмахер, француз по имени Делькруа, соорудил по обеим сторонам моего лица два длинных локона, которые падали на мои обнаженные плечи. Затем надел мне диадему.

После этого придворные дамы, жены высокопоставленных чиновников, возглавляемые камер-фрейлиной, накинули мне на голову кружевную вуаль и маленькую корону и прикрепили среди складок веточки флердоранжа. Наконец, они возложили мне на плечи малиновую бархатную мантию с пелериной, отделанную мехом горностая и застегнутую огромной серебряной пряжкой. Кто-то помог мне встать. Я была готова.

Приехали монархи, двери распахнулись, и на пороге гостиной появился мой жених. С букетом белых лилий и роз в руке он нерешительно вошел в комнату. Обернувшись, я увидела мельком его профиль на фоне окна и содрогнулась. В этот момент решалась моя судьба.

Я была разукрашена, как идол; все, что было надето, казалось, придавило меня. Я едва могла двигаться.

Император подошел к столу, на котором стояли две большие иконы, которыми он должен был благословить меня. Он взял одну из них. Я подошла и с помощью своего отца и одной из своих кузин встала на колени перед ним. Он начертал в воздухе крестное знамение.

Я не могла подняться. Император, положив икону на стол, взял меня под локоть и помог мне встать. Затем образовалась свадебная процессия.

Принц, который должен был раньше меня прибыть в церковь, пошел вперед; я следовала позади об руку с императором. Два камергера, два пажа и генерал Менгден, управляющий моей тети, несли мой шлейф и мантию, и все же, несмотря на эту помощь, я едва могла передвигать ноги. Мы проходили через залы, большие и маленькие, заполненные мужчинами в военной форме и дамами в бальных платьях, и наконец пришли в церковь.

Там меня ждал принц. Нас поставили в центре нефа, его – справа, меня – слева. Шаферы стояли двумя рядами позади каждого из нас. Началась служба.

Священники в жестких золотых ризах двигались вокруг нас, исполняя различные обряды русской православной брачной церемонии. Уже безразличная ко всему, я следила за ними взглядом. Мне было холодно, несмотря на духоту в церкви, и я, вероятно, была очень бледна, так как один из моих шаферов, наклонился ко мне и спросил, хорошо ли я себя чувствую. У одного из пажей он взял бутылочку с нюхательной солью и всунул ее мне в руку.

Служба закончилась, запели «Те Деум». В этом принимал участие архиепископ Санкт-Петербурга, окруженный городским духовенством. Великолепные радостные гимны наполнили церковь. От прозвучавшего снаружи орудийного залпа задребезжали окна.

Услышав, что дьякон впервые объявляет мой титул великой княгини, я подняла глаза и увидела, что император и мой отец улыбаются мне. Прежде чем всем вместе уйти, архиепископ и другие церковнослужители низко поклонились мне. К нам подошли император, две императрицы, король и мой отец, чтобы поздравить моего мужа и меня.

Мы пошли во главе процессии в комнату дворца, где все было устроено так, как в протестантском храме. Здесь во второй раз была проведена церковная церемония бракосочетания. Мы сидели в креслах, поставленных перед двумя скамеечками для молитвы; наши кольца снял и вновь надел нам епископ, специально прибывший из Швеции. Императорский хор пел шведские гимны. Уставшие прихожане шептались и двигались позади нас.

Наконец служба закончилась. Мы поднялись, чтобы пройти в одну из гостиных, и в течение еще полутора часов принимали поздравления придворных. После этого тетя отвела меня в отдельные апартаменты для отдыха перед банкетом. Меня освободили от мантии и короны, что принесло некоторое облегчение. Подали чай. Пока мы с тетей писали ответы на поздравительные телеграммы, я положила усталые ноги на стул. Жесткие складки моего платья все еще тяготили меня, и на мне все еще была диадема и кружевная вуаль.

В семь часов мы с принцем заняли места друг возле друга во главе огромного стола в форме конской подковы.

По левую руку от меня сидел император, а императрица – по правую руку от принца. Другая, внутренняя сторона стола была не занята, так что гости свободно могли видеть нас Банкет обслуживали ученики Пажеского корпуса. При каждом тосте, за которым следовал пушечный залп, камергеры подставляли высокие бокалы для шампанского на золотых подносах. За каждым царственным гостем стояли пажи и сановники, назначенные им в личное услужение.

От серег у меня так болели уши, что в середине банкета я сняла их и повесила, к великому изумлению императора, на край стакана с водой, стоявшего передо мной. Моя салфетка все время соскальзывала с гладкой поверхности платья и падала на пол. И каждый раз паж, стоявший за моим стулом, исчезал под столом и доставал ее. Я была приятно удивлена, и ко мне вернулось мое обычное хорошее настроение; мы с императором весело разговаривали на протяжении всего ужина.

После банкета мы вернулись в гостиную и сели в ожидании завершения приготовлений к приему, которым должна была закончиться программа этого дня. Когда прибыли и разместились все гости, вышел главный гофмейстер и провозгласил начало приема. Мы вошли в огромную бальную залу, устланную по этому случаю красными коврами.

Затем начался праздничный церемониал, который ни в чем не изменился со времен Екатерины Великой. Под медленные звуки старинного полонеза монархи, царственные гости и царская семья разделились на пары. Каждая трижды обошла бальную залу, всякий раз меняя партнера. Они держали друг друга за руку, как в балете, и, когда пара разделялась или начинала новый круг, дама делала реверанс, а кавалер низко кланялся. В придворном этикете сохранилась даже традиция ставить в одном конце бальной залы карточный столик с зажженными свечами и колодами карт в память об императрице Екатерине, которая во время церемоний играла в карты с высокопоставленными гостями.

Первый свой тур я прошла с императором, второй – с великим князем Гессенским, а третий – с кронпринцем Румынии, который впоследствии стал королем Фердинандом. Тесные ряды гостей колыхались волнами поклонов, когда мы проходили мимо в танце. Мой реверанс, когда мы расставались с императором, был особенно глубок, настоящий подвиг, потребовавший удерживать в равновесии диадему, кружевную вуаль и платье из серебряной ткани.

Когда прием закончился, мы оказались в карете, запряженной четверкой лошадей, в которой император собирался доставить нас в свой дворец. Было уже темно, и толпы, которые заполнили улицы, не могли видеть, кто находится внутри кареты. Стоявшая на пороге Александровского дворца императрица в сопровождении короля Швеции встретила нас по традиции хлебом и солью на большом серебряном блюде. На императрице все еще была большая диадема из жемчуга и бриллиантов и бальное платье из белого муара, украшенное золотой вышивкой. Мы вышли и приняли из ее рук блюдо. Так закончилась церемония моего бракосочетания.

Я пошла в апартаменты, которые еще этим утром были полны жизни и движения. Теперь здесь было пусто и безлюдно. Пришла моя гувернантка, чтобы помочь мне раздеться. Она сняла с меня драгоценности, вуаль и пышный наряд. У меня болела голова, а от веса свадебного платья на плечах остались темно-синие кровоподтеки. Я надела костюм из жемчужно-серой ткани и небольшую шляпку, украшенную гиацинтами и имеющую сбоку изгиб, подбитый светло-вишневым бархатом. Принц ожидал меня в соседней комнате.

Мадемуазель Элен одевала меня молча; это были тяжелые минуты для нас обеих. После двенадцати лет радостей и печалей, которые мы делили с ней, надо было расставаться. Все наши недоразумения были давно забыты; они остались частью моего детства, мои дорогие воспоминания, и хорошие или плохие, частью прошлого.

Я вырвалась из ее объятий и присоединилась к принцу. И вместе мы пошли проститься с монархами. Императрица, всегда испытывавшая ко мне материнские чувства, была очень ласкова в тот вечер. Она надела мне на палец прекрасное кольцо с сапфиром – ее прощальный подарок.

Нас отвезли на вокзал, и мы отправились в Санкт-Петербург. Там мы должны были провести несколько дней в старом дворце моего дяди. В сопровождении русского и шведского почетного эскорта мы вечером приехали во дворец, где нас ожидала тетя, снова с хлебом и солью в знак гостеприимства.

Она осталась с нами на поздний ужин. Затем все ушли и оставили нас одних.

На следующий день шаферы, которыми были все наши дяди и двоюродные братья, во главе с моим братом приехали ко мне с букетом цветов и остались на обед. Во второй половине дня мы наносили визиты, а вечером отправились в Царское Село на гала-концерт, который давали московские артисты. Через день-другой мы поехали в Зимний дворец на церемонию под названием «Большой дипломатический круг» и «Baisemain». Хотя это происходило утром, все должны были быть в бальных платьях и диадемах. На мне было платье со шлейфом из небесно-голубого бархата, расшитого золотом, и гарнитур из бирюзы, который когда-то принадлежал моей матери.

Сначала мы принимали послов; они по одному входили в комнату, где стояли мы. Первым был посол Турции, в то время старшина дипломатического корпуса. Наши диалоги не отличались разнообразием: несколько поздравительных слов, несколько комплиментов, поклоны и слова благодарности.

После приема послов мы перешли в соседнюю комнату, где вдоль стен группами стояли главы дипломатических миссий с секретарями и посольскими служащими. Слева от меня в линию выстроились дамы: сначала супруги послов, затем жены министров и секретарей. Так как я никогда не выходила в свет, почти никого не знала, и вид этой огромной залы, заполненной незнакомыми людьми, чьи глаза были прикованы к нам и следили за каждым нашим движением, внушал настоящий страх.

Я подходила поочередно к каждой из дам, принц направился в противоположную сторону. Поговорив со всеми дамами, я перешла к кавалерам, останавливаясь у каждой группы. После официальных представлений я протягивала руку для поцелуя, говорила пару слов и двигалась дальше. На протяжении всей церемонии за мной следовали паж, который нес мой шлейф, и почетный эскорт. В завершение мы с принцем стояли бок о бок в течение более двух часов, пока городские жители, получившие доступ во дворец, поочередно проходили перед нами. Все они, женщины и мужчины, целовали мне руку.

Мы провели в Санкт-Петербурге восемь дней в череде ужинов, балов, приемов, ответных визитов и аудиенций. Все это было для меня ново и довольно занимательно.

Настал день нашего отъезда, грусть от которого смягчал тот факт, что отец собирался часть пути проделать вместе с нами. В каком-то смысле я уже попрощалась с Россией, когда уезжала из Москвы. А в конце медового месяца я должна была встретиться со своим братом Дмитрием в Париже. И все же, когда я увидела его на платформе, остающегося в одиночестве с моей тетей, когда я подумала о пустоте комнат, куда он вернется, мое сердце болезненно сжалось.

С этого момента наша жизнь разделилась, каждый должен был идти своим путем, вести свои сражения в одиночку. Радости и печали нашего детства тесно связали нас, а нежность и любовь, которые объединяли, никогда не ослабевали. И теперь интриги моей тети, без сомнения преднамеренные, разводили нас в разные стороны. Я должна была встретить свою судьбу одна, в новом и незнакомом мире.

Все было сделано за меня; я была беспомощна. Защищенное и ограниченное существование великой княжны до сих пор внушало мне, что все мысли о независимости или инициативе бесполезны, даже опасны. Я была воспитана по образцам, которые тогда были распространены в монарших кругах, и ориентировалась на себе подобных. Это «равнение» проникло в наш круг задолго до массовой уравниловки; принцесса, которая выделялась своими интеллектуальными способностями или стремлением к интеллектуальной деятельности, если она выходила за рамки обычной благотворительности, вызывала зависть, критику и иронию окружающих. Интеллектуальная посредственность была и убежищем и защитой; это не было особенностью монаршего быта только в России.

Поменяв страну, я не поменяла обстановку. На месте моей тети оказались другие люди, на месте моей гувернантки – фрейлины. Это отсутствие существенных изменений ощущалось мною болезненно, но неотчетливо – я так мало знала о мире, о простой искренней дружбе, о России, ее истинной жизни, духовной силе, ее бескрайних просторах, ее бесконечных красотах.

Кроме своего брата, мне не о чем было жалеть: ни семьи, ни дома, ни привязанностей у меня не было. И все же, несмотря на печальные воспоминания детства, несмотря на свою жизнь, лишенную высшего содержания и существенных интересов, несмотря на отсутствие ощутимых уз со своей родиной, я так или иначе сохранила пылкое преклонение перед своей огромной загадочной страной. Не зная ее, я инстинктивно чувствовала ее слабости и безграничные возможности, ее безумие и мудрость, и всегда в своем сердце, пока жива, я буду отождествлять себя с Россией.

Часть вторая

Пробуждение

Глава 11

Швеция

Наше свадебное путешествие началось с визита к королеве Швеции, матери моего мужа, чье слабое здоровье не позволило ей присутствовать на нашей свадьбе. Урожденная принцесса Баденская, в то время она находилась в Германии, в Карлсруэ, вместе со своей матерью великой герцогиней Луизой.

Там нас ожидал официальный прием. Мне было необходимо выйти из поезда в изысканном вечернем платье в украшениях. Можно себе представить, насколько непросто мне было одеваться в обычном купе первого класса! В Карлсруэ мы обнаружили, что при дворе носят траур по дедушке моего мужа. Все принцессы и фрейлины ходили в черных платьях и вуалях, а любимые стулья покойного великого герцога были отмечены траурными венками на сиденьях.

Великая герцогиня Луиза, дочь императора Вильгельма I, была одной из последних представительниц поколения принцесс, которые теперь исчезли. Это была пожилая дама, сочетавшая строгие принципы и железную волю с большим умом и чрезвычайно широким кругом интересов. Несмотря на мой юный возраст, она всегда относилась ко мне уважительно, что удивляло меня. С восьми часов утра, когда она присылала ко мне свою первую камеристку осведомиться, хорошо ли я спала, ее учтивости не было конца. Она часто входила в наши апартаменты, когда мы с мужем еще завтракали. Даже в этот час она уже была одета в черное креповое платье с длинным шлейфом и в руке, затянутой в черную перчатку, держала веер.

Ее преданность семье была поразительной, и такой же был ее неутолимый интерес ко всему. Она часами расспрашивала меня о далеких родственниках в России, известных ей только по именам. Ее интересовали мельчайшие подробности их жизни. Такое внимание распространялось и на умерших родственников, которые, казалось, продолжали занимать в ее жизни то же место, какое занимали прежде. Ее спальня, которую однажды она пригласила меня посетить, была увешана фотографиями королей, королев, принцев и принцесс на смертном одре. Некоторые рамки были украшены венками из бессмертника или бантами из крепа.

При баденском дворе царил строжайший этикет. Даже семейные собрания были отмечены печатью торжественности, казавшейся мне формой лицедейства, которой предавались великие люди, лишенные других развлечений. Моя новая семья относилась к своему прошлому и настоящему очень серьезно.

На следующий день после нашего приезда в Карлсруэ император Вильгельм II нанес нам официальный визит. Вечером, после парадов и церемоний, вся семья собралась на неофициальный ужин; за столом сидели всего лишь семь или восемь человек. Я сидела рядом с принцем Максом, еще молодым тогда человеком и более оживленным, чем другие. Какое-то его шутливое замечание заставило меня рассмеяться.

Воцарилось молчание. Все обратили на меня возмущенные и удивленные взгляды. Я умолкла и покраснела. Дома, в России, личные отношения были гораздо проще. Этикет существовал только для церемоний.

Затем мы поехали в Венецию, где были одни, так как король Швеции решил, что мы не нуждаемся в сопровождающих во время нашего медового месяца. Венеция, которую я с детства жаждала посетить, разочаровала меня; я не нашла в ней никакого очарования и оценила ее только в более поздние годы. Потом мы отправились в Ниццу, где нас ждал автомобиль. В нем мы должны были объехать Францию и затем добраться до Парижа.

В Марселе принцу пришлось лечь в постель с легкой простудой. В сопровождении нашего шофера я совершила небольшую экскурсию на пароходике в замок Иф. На нем же ехала толпа рабочих и солдат, находившихся в увольнении; все были в той или иной степени пьяны и распевали песни.

В Биаррице я вновь увидела свою кузину, великую княгиню Ксению, и ее детей, которые жили на большой вилле на берегу моря. Однажды мы поехали в Сан-Себастьян, чтобы посмотреть бой быков. Но пришлось сидеть на солнце, и из-за головной боли я ушла, не дождавшись конца. Из Биаррица мы поехали в Тур, а оттуда – смотреть замки на Луаре.

К этому времени мне все уже надоело. Езда в автомобиле утомляла меня; часто случались поломки, и одежда того времени была плохо приспособлена для такого путешествия. Тогда я еще не привыкла обходиться без горничной. Моя шляпа, водруженная поверх высокой прически, не держалась на голове, и, чтобы не потерять ее, мне приходилось крепко привязывать ее к голове густой вуалью, которая забивалась пылью и не давала мне свободно поворачивать голову. Юбки были слишком длинными и широкими для подобных путешествий. Всякий раз, когда я в дороге бросала взгляд в зеркало, оно показывало мне все тот же несчастный облик: сбитую на одну сторону прическу, шляпу, съехавшую набок. Я чувствовала себя жалкой.

Наконец осталось сделать лишь одну остановку, прежде чем достигнуть Парижа, где меня ожидали мой отец и Дмитрий! Но в тот последний день одна за другой лопнули пять шин, и, чтобы заменить каждую, требовалось по крайней мере три четверти часа. Мое терпение подверглось большому испытанию. В отчаянии я ходила взад-вперед по обочине дороги, раздражаясь из-за каждой новой задержки.

Был уже глубокий вечер, когда мы добрались до Парижа. Когда машина подъехала к гостинице, первый человек, которого я увидела, был Жданов, старый камердинер моего брата. Я бросилась к нему на шею, дрожа от радости.

Потеряв надежду увидеть нас в тот вечер, Дмитрий проводил его в доме нашего отца в Булонь-сюр-Сен. Но вскоре он приехал, и мы вновь встретились после разлуки, которая нам обоим показалась бесконечной. Нам нужно было так много сказать друг другу, что в течение нескольких минут мы вообще не могли найтись, и молчали, охваченные волнением.

Хотя мой супруг старался мужественно скрыть это, но я не могла не заметить, что мое нетерпение увидеть Дмитрия, моя радость от нашей встречи причинили ему настоящую боль. Я сказала себе, что должна быть осторожной, но, несмотря на мои добрые намерения, все же не могла не пробраться украдкой в комнату моего брата, как только принц лег спать. Он немедленно вернул бы меня, но нам с Дмитрием так много надо было сказать друг другу, что время пролетело незаметно, и мы добрую половину ночи провели, сидя рядышком на лестнице и шепотом обмениваясь своими секретами.

На следующий день мы обедали с моим отцом. Наконец-то я увидела ту домашнюю обстановку, к которой годами стремились мои помыслы, и впервые встретилась со своим единокровным братом и двумя маленькими сестренками, старшей из которых было шесть лет. Дом в Булони был удобный, тихий и простой – это был домашний очаг. Понятно, что отец не мог сожалеть об огромном дворце, холодном и пустом, который он оставил в Санкт-Петербурге, и со своей женой здесь был идеально счастлив.

Когда я увидела их рядом в доме, который они вместе создали, из моего сердца ушли последние признаки недоброго чувства, которое я испытывала по отношению к своей мачехе. После этого мы стали называть друг друга по имени, как это делают друзья, и употребляли в речи фамильярное «ты», обращаясь друг к другу. Отец был счастлив.

Я не была в Париже с семи лет. Все, что я видела, волновало меня. Магазины были полны чудес. Сделать выбор было так трудно, что, насколько мне запомнилось, я сделала всего две покупки, которые оказались довольно любопытными. Одна была тем, что парижский парикмахер назвал «накладной челкой», или в просторечии «крыса», но очень декоративная. Она состояла из длинной пряди завитых волос, уложенной поверх подкладки из конского волоса, которую прикалывали к собственным волосам так, чтобы они были как можно выше надо лбом. После того как парикмахер однажды надел ее на меня, я не могла понять, как снова использовать ее, так как мои волосы были гораздо толще. Вероятно, эта идея таким образом украсить себя была сомнительной, и моя новая фрейлина баронесса Фалькенберг смеялась над моим приобретением до слез.

Моей другой покупкой было огромное боа из желтых и голубых страусовых перьев цветов шведского флага. Я намеревалась надеть его на церемонии моего официального вступления в Стокгольм.

Дмитрий уехал из Парижа на несколько дней раньше меня, чтобы навестить, по его словам, великого князя Гессенского. Мы с мужем проехали всю Германию, затем Балтику и прибыли в Швецию. Всю дорогу до Стокгольма мы видели толпы людей, приветствующих нас радостными криками. Мне было очень приятно такое внимание. Без всяких наставлений я ощущала, что надо делать: я отвечала на приветственные речи, целовала маленьких девочек, которые предлагали мне цветы, разговаривала с незнакомыми людьми, улыбаясь в ответ на радостные восклицания, бросала в толпу свой носовой платок. Мое знание шведского языка очень помогало в моем искреннем желании понравиться. Я страстно желала, чтобы народ моей новой страны полюбил меня, и чувство своего успеха опьяняло.

Мы прибыли в Стокгольм по воде, переплывая от острова к острову на военном корабле. Это был прекрасный день. Я была в белом: в кружевном пальто и большой шляпе, украшенной страусовыми перьями. На шее у меня было то самое боа.

Украшенная лодка отвезла нас на пристань, с которой мы должны были ступить в город. Там мы пересели в открытый экипаж, сопровождаемый кавалерийским эскортом, одетым в форму небесно-голубого цвета и серебряные шлемы.

Мы медленно тронулись. За нами последовала вереница карет. На улицах, украшенных шведскими и российскими флагами, колыхались толпы людей. Дети махали флажками, женщины бросали цветы – вскоре они заполнили всю карету, – и вокруг раздавались приветственные возгласы людей.

У дворца, который возвышается над городом и виден издалека, стоял почетный караул, одетый в форму времен Карла XII. Наш экипаж подъехал, лакеи открыли дверцы, выпавшие оттуда цветы рассыпались по земле. На каждой ступени главной лестницы стоял гренадер в большой медвежьей шапке. По всему дворцу отдавались звуки барабанов и труб военного оркестра, который играл государственные гимны наших двух стран.

Мы с принцем поднялись до площадки, где в сопровождении свиты меня ожидали король и королева. Прямо за ними в тени от двери я увидела – могла ли я в это поверить? – да, Дмитрия в белом мундире гвардейца. Я остановилась на месте и уставилась на него, настолько забыв о выражении своего лица, что в свите не могли удержаться от смеха. Король тайком привез его в Швецию, чтобы сделать мне сюрприз и чтобы я чувствовала себя свободнее в первые дни в чужой стране.

После первых приветствий и официальных представлений двору нас отвели в комнаты, расположенные анфиладой, которые должны были стать нашим домом, пока не будет выстроен наш собственный. Там нас ждала моя верная горничная Таня и мой любимый фокстерьер, который радостно прыгал, приветствуя меня. Через несколько минут пришли Дмитрий и генерал Лайминг. Так что в начале своей жизни в Стокгольме я оказалась окруженной старыми друзьями.

Но, невзирая на деликатную предупредительность короля и свою радость при виде Дмитрия, я не могла не почувствовать, что лучше бы его визит состоялся чуть позже. Для своего появления в Швеции я решительно настроила себя по крайней мере несколько первых дней не думать о прошлом, а полностью отдаться своим новым обязанностям и найти удовольствие в своей новой роли. Присутствие Дмитрия некоторым образом отвлекало меня от этой цели и поворачивало мои мысли назад, к старой жизни, нежели обращало вперед, к новому.

После нескольких дней празднеств, обедов и приемов мы уехали за город. Дмитрий по-прежнему сопровождал нас. В качестве укромного уголка в сельской местности мой муж, имея титул герцога Сёдерманландского, использовал небольшой замок в этой провинции, расположенный в двух часах езды на поезде от Стокгольма. Нас приняли с соответствующими церемониями; в тот день вся провинция собралась там, чтобы приветствовать своего герцога и его молодую жену. И из всех приемов, которые нам пришлось вытерпеть, этот был самый тяжелый, так как люди не ушли из сада, а оставались там весь до вечера и вернулись на следующий день, заглядывая в окна первого этажа со всех сторон дома. Мы ели при стечении народа, сидя как в витрине: в столовой было три больших окна и застекленное крыльцо.

Несколько дней спустя Дмитрий вернулся в Россию. Мы с мужем остались одни, если не считать баронессу Фалькенберг и капитана Клеркера, адъютанта моего мужа.

Приятный покой сменил волнения свадебного путешествия и нашего приезда в Швецию. Приближенные тактично оставили нас одних. Можно предположить, что они приятно проводили время, так как вскоре поженились.

В поместье было мало развлечений. Я очень страдала от тоски по родине. Тем летом к нам приехал мой молодой дядя – принц Христофор, чтобы провести с нами несколько дней. Шутник и фантазер, он благотворно подействовал на меня. Мне было очень жаль, когда он уехал. А осенью, как и обещал, вернулся Дмитрий, и мы отправились в морское путешествие на паруснике к островам у побережья Швеции. Днем мы плыли, а вечером бросали якорь в какой-нибудь маленькой гавани или высаживались на каком-нибудь острове, часто необитаемом, купались в скалистых бухтах и готовили еду на костре. Это были приятно проведенные недели.

Следующей осенью Дмитрий вернулся, и мы снова плавали с ним и моим мужем на той небольшой яхте. Мне нравилась жизнь на борту яхты с ее простотой, тишиной и отсутствием формальностей. Иногда я сама брала в руки румпель, а принц давал мне уроки хождения под парусом. Это были счастливые две недели. С нами была команда всего из трех человек и стюард, который убирал каюты и готовил нам пищу. Мне приходилось обходиться без горничной, и я вспоминаю, какие трудности испытывала со своими волосами, которые просто не могла уложить без посторонней помощи. Наконец я нашла средство, которое облегчило мне жизнь: я заказала себе парик!

Но он доставил бы мне гораздо меньше проблем, чем мои собственные волосы, если бы я дала себе труд научиться с ним обращаться. Начнем с того, что его надо было расчесывать, и могу вас уверить, это гораздо труднее, чем расчесывать собственные волосы. Даже после всех моих стараний он всегда выглядел как разметанный ветром стог сена. Каждое утро, устав от борьбы с париком в тесноте маленькой каюты, я выходила на палубу, держа его в руках, и мои волосы развевались на ветру. Там я садилась где-нибудь, не обращая внимания на подтрунивания, и продолжала борьбу. Причесав его, я должна была надеть его на себя таким образом, чтобы он полностью закрывал мои собственные волосы, и это также было непросто. Мне никогда не удавалось добиться этого. Всегда какая-нибудь прядь волос выбивалась. Более того, моя голова в парике становилась такой огромной, что никакая шляпа не налезала, да и от этого количества волос моей голове было так жарко! Столько хлопот!

Через десять дней мы вернулись в Стенхаммер, и Дмитрий отправился назад в Россию. В октябре мы уехали из провинции и поселились во дворце в Стокгольме. Комнаты, которые мы занимали, были большие и темные, с великолепной мебелью, которой было в них недостаточно, и стенами, увешанными старыми гобеленами.

Той осенью я поняла, что у меня будет ребенок, и хотя не страдала от этого физически, но пребывала в плохом настроении, подавленная и грустная. У принца закончился отпуск, и он опять вернулся к своим обязанностям в Генеральном штабе флота; я видела его только по вечерам. Праздность и одиночество тяготили меня. Я вышивала и пыталась читать, но мое образование было настолько неполным, что чтение не было для меня развлечением. Я не привыкла к серьезным книгам и не была приучена к систематическому изучению какого-либо предмета. Мой кругозор был ограничен моими собственными способностями наблюдать и приспосабливаться, не хватало мне и пытливости ума. Я всегда жила в плену традиций и воспоминаний о великих временах, не осознавая их сущности. История Швеции, дворец, музей и коллекции предлагали огромные возможности для изучения. Я же никогда и не думала об этом.

Главным занятием моей тети и ее окружения всегда была благотворительная деятельность. Но здесь, в Швеции, казалось, никому помощь не нужна, все было замечательно организовано, так что я была лишена этого последнего занятия.

Хотя мое здоровье никогда не вызывало ни малейшей озабоченности, мы почти не выходили в свет, и я была окружена такой заботой и такими мерами предосторожности, что в конце концов стала верить в свою собственную хрупкость.

Прошла зима. Я испытывала потребность в присутствии какого-нибудь знакомого лица и впервые в жизни почувствовала острое сожаление оттого, что у меня нет матери. Тетя Элла отказалась приехать ко мне; ее полностью поглотила монашеская жизнь. Она написала, что не может обойтись без своей работы.

Наконец настало мое время. Боли начались вечером, но той ночью я была еще в состоянии спать. Утром ко мне пришла моя невестка, наследная принцесса (дочь герцога Коннахтского; она умерла в 1922 году), и оставалась со мной весь день. Вместе с ней мы пережили эти долгие часы, полные боли, и, когда на следующую ночь у меня наконец родился сын, именно она держала у моего лица маску, пропитанную хлороформом.

По обычаю шведского двора, король с церемониями представлял новорожденного членам правительства и высокопоставленным придворным сановникам. Я не могу с уверенностью вспомнить, произошла ли эта презентация в ту же самую ночь или наутро после рождения ребенка, но перед моими глазами стоит ясная картина: мой конюший и баронесса Фалькенберг, оба при полном параде, ждут, чтобы взять ребенка из моей постели и отнести его королю.

Как только я смогла выходить в свет, сына крестили в одной из комнат дворца. Я лелеяла надежду, чтобы кто-нибудь из моей семьи принял участие в этой церемонии, но она не осуществилась. На ней присутствовала только моя старая гувернантка мадемуазель Элен, которая приехала из России. Я утешалась тем, что предвкушала июнь, когда с официальным визитом к шведскому двору должны были приехать российские император и императрица.

Они приплыли на своей яхте в сопровождении флота военных кораблей. Стокгольм расцвел флагами обоих государств. Мы вышли к яхте приветствовать их и сопроводить на берег. Этот приезд имел для меня особенное значение: они словно привезли в Швецию Россию, по которой я тосковала, и смягчили на какое-то время мое чувство утраты дома. Так что я с искренним жаром приветствовала царственную чету, и тепло их ответной реакции вселило в меня чувство, будто я, как они обычно шутливо называли меня, на самом деле была их «самой старшей дочерью».

Но судьба так безжалостна, что даже в эту маленькую частицу России, которую привезли мне мой император и императрица, вторглись насилие и смерть. Прием на берегу был восторженный; последовавшие затем празднества – веселые и приятные, но, когда гости покидали дворец после торжественного обеда, кто-то, спрятавшись в тени, выстрелил из револьвера в шведского генерала. Смертельно раненный, он упал и вскоре после этого умер. Никто так и не смог раскрыть мотива этого преступления. Быть может, убийца принял шведа за российского сановника. Уже несколько веков в Швеции не происходило ничего подобного. Все были в ужасе, и я, наверное, больше всех; я дрожала за безопасность наших гостей, пока они не уехали.

Вскоре после этого мой муж должен был уйти в море на два месяца. За этой разлукой последовало много других. Мне пришлось учиться привыкать к его отсутствию и организовывать свою жизнь самостоятельно. Мы все реже и реже оставались вдвоем.

Я очень старалась приобрести друзей. Люди, от которых когда-то я была так далека, теперь привлекали меня, как все новое. Я чувствовала, что, став ближе к ним, я узнаю жизнь и то, как защититься от нее. Я была очень молода и уверена в успехе. И только гораздо позже я стала понимать, как суровы ограничения, налагаемые царским воспитанием, наследственностью и обычаями. «Кур нельзя научить летать, а орлов нельзя научить разговаривать, как попугаев». Принцы правящих фамилий являются отдельной породой людей, которые веками были изолированы во дворцах, их защищали, ограничивали, вынуждали жить среди своих мечтаний и иллюзий, а жизнь вместе со своими требованиями времени проходит мимо нас. Поэтому нам суждено быть уничтоженными или забытыми.

В Швеции отношение людей к их королевской семье показалось мне, приехавшей из России, любопытным. Казалось, они относятся к ней с любовью, но, скорее, как к большим детям, привилегированным детям, чья жизнь, интересы и собственность – это отдельный мир, роскошный, волнующий и необходимый для красоты и достоинства мира в целом. Любопытство, которое возбуждало малейшее наше действие в Швеции, явно было частью этой народной психологии: весь народ наслаждался этим шоу. Малейшие наши черты, хорошие или плохие, комментировались со всех сторон, всегда беззлобно, всегда с улыбкой, как взрослые люди обсуждают проделки своих детей.

В России все было по-другому. Там император держал в своих руках никем не оспариваемую абсолютную власть над своей страной и подданными. В какой-то степени он был Богом; семья разделяла это обожествление. И все же в России не приходилось чувствовать себя так неловко от связывающего тебя этикета, как в Швеции, постоянно находиться на виду, ощущать ограниченность в проявлении своих природных склонностей, когда дело касалось общения с простыми людьми.

В России было гораздо проще наладить дружеские отношения. Общественная жизнь почти не существовала. Церемониалы были великолепны, но редки, этикет существовал исключительно для официальных мероприятий. В наших дворцах мы могли вести такую жизнь, какую хотели, и наши внутрисемейные отношения были защищены от посторонних глаз. Поистине мы были из семьи бессмертных, и ни один человеческий недостаток, будучи открытым, не прощался нам. Но русские доверительно разговаривают со своим Богом и обращаются к нему. Таково было отношение русских людей и к нам, отношение, не осложненное снобизмом – недостатком, которого совершенно нет у моих соотечественников.

Ситуацию можно описать в нескольких словах: в Швеции жизнь была сложной, но люди – простые, а в России все было наоборот: жизнь была простой, а людей было трудно понять. Те русские, которые допускались в наши дома, часто становились нашими друзьями, но главным образом из-за своей непомерной, почти болезненной, гордости они часто обижались по пустякам, и дружба прекращалась. А те, кто не был допущен, чувствовали, что ими пренебрегают, и изливали свою горечь в критических высказываниях, которые широко распространялись в народе, их жадно слушали и впитывали. Так мало-помалу пустел олимп.

Я уже говорила, что первое длительное отсутствие моего мужа было для меня настоящим испытанием, но и в то же время оно было полезным, потому что заставило меня увидеть необходимость строить свою собственную жизнь. У меня всегда было много общественных обязанностей, и теперь я испытывала некоторое удовлетворение от их выполнения. Дмитрий приезжал навещать меня, и мы ездили вместе с визитами, посещая окрестные поместья и замки. В мою честь устраивались танцевальные вечера, и я встречалась с провинциальным обществом, иногда развлекала людей у себя дома в неофициальной обстановке и необычными способами. Например, одного молодого прусского принца, племянника королевы Швеции, я отправила кататься в открытом двухколесном экипаже в такое время, когда, зная погоду в нашей местности, была уверена в том, что случится ливень с грозой. И действительно, начался проливной дождь. Меня чрезвычайно позабавил вид принца под дождем в великолепном сюртуке и сером цилиндре! Он хорошо выдержал это испытание и снова приехал в Стокгольм через несколько месяцев. Я до сих пор помню – и это яркое пятно в моих воспоминаниях о том лете – приятное времяпрепровождение в его обществе и его искреннюю веселость.

Тем летом я впервые со времени своего замужества поехала в Россию и взяла с собой сына, которому было еще несколько месяцев от роду, чтобы показать его своим родственникам и друзьям. Сначала я остановилась в Петергофе, куда меня пригласили император и императрица, а затем отправилась в Москву навестить тетю.

Этот последний визит был очень тягостным для меня. Я поехала в Николаевский дворец; тетя там больше не жила, и только несколько комнат в нем содержались для ее личного пользования. Ее свита сильно поредела, а многие из старых слуг были уволены. Мои собственные комнаты были уже непригодны для жилья. Куда бы я ни бросила взгляд, везде видела печаль, запущенность, беспорядок. И это там, где когда-то жизнь была распланирована и регламентирована до последней детали.

Тетя жила в проектируемой ею обители, чтобы было удобнее руководить строительством большой часовни, больницы и другими новыми постройками. У нее была задача, по своим целям схожая с деятельностью диаконис в раннем христианстве. Вместо того чтобы жить в одиночестве, в уединенных размышлениях, моя тетя планировала для своего ордена активную деятельность: организовать работу сиделок, благотворительность. Эта идея была так чужда российскому характеру, что вызывала удивление у людей и упорное противодействие со стороны высшего духовенства. Для себя и своих монахинь тетя придумала очень простую, строгую и красивую одежду – и это вызвало нарекания. Казалось, все смеются над ней. Но ничто не могло лишить ее уверенности в своей правоте. Она так или иначе нашла в себе мужество разрушить рамки ее жесткого «положения», отведенного ей по рождению и воспитанию. Я заметила, что, эмансипировавшись, тетя лучше стала понимать людей и смогла привести свою жизнь в соответствие с реальным миром. Приблизившись к невзгодам и даже порокам людей, она проникла в скрытые причины, которыми движим мир, она все поняла, все простила и возвысилась. Но осталась верна своей прежней привычке молчать, никогда не поверять мне свои планы и рассказывать о трудностях. Я черпала какую-то информацию из других источников и, так как у меня не было привычки задавать вопросы, ощущала многое интуитивно.

В Москве, куда я рвалась всем сердцем, как к себе домой, происшедшие перемены показали мне, что я как будто не знаю этого города. Ко мне так и не вернулось мое прежнее отношение к ней, и я возвратилась в Швецию с чувством непоправимой утраты.

Глава 12

Оукхилл

Ту зиму мы тоже провели во дворце, в угрюмых апартаментах, увешанных гобеленами. Строительство нашего дома продвигалось, и нам надо было думать о его меблировке. Я пригласила придворного казначея и спросила его, сколько денег имеется в моем распоряжении для этой цели. Он спокойно сообщил, что все расчеты уже давно превышены и суммы, внесенной моей тетей, будет достаточно только для того, чтобы закончить строительство. Так как по условиям моего брачного контракта я сама должна была нести все расходы по нашему домашнему хозяйству, мне не хотелось начинать тратить свой капитал, но была вынуждена сделать это, а также прибегнуть в какой-то степени к щедрости моего отца, который сделал мне большой подарок на Рождество.

Материальная сторона нашего альянса была с самого начала плохо урегулирована и моей тетей, и русским двором. Из-за недопонимания и упущений, вызванных отчасти небрежностью некоторых чиновников при дворе, я лишилась важных привилегий, давно установленных по традиции, и оказалась втянутой в многочисленные неприятности, связанные с имуществом дяди, из которого тетя Элла пользовалась только процентами, а наследницей была я. Все это исправлять теперь было поздно. Тетя с ее обычным пренебрежением к материальной стороне жизни растратила много ценностей, которыми на самом деле не имела права распоряжаться без моего согласия. Брачный контракт был составлен и подписан министрами обеих стран и скреплен государственными печатями. Ничего нельзя было исправить.

Мои деньги находились в России. Сначала мне платили проценты через атташе русской дипломатической миссии, который выступал в роли моего личного секретаря в российских делах и следил за моей перепиской на этом языке. Позднее, так как атташе в русской миссии часто менялись, было решено выплачивать мне деньги через придворного казначея, который контролировал мои хозяйственные счета. Мы были должны содержать большой дом, и все мои деньги уходили на это, так что у меня практически ничего не оставалось на личные расходы. Когда я ездила, например, в Париж, я не могла купить себе одежду в лучших модельных домах – я покупала готовое платье в «Галери-Лафайетт» и носила туфли фабричного производства.

Это не казалось мне странным. Я была очень непритязательна, слишком непритязательна, когда мне доводилось об этом подумать, а что касается ценности денег, была абсолютно несведуща, так что мне никогда не приходило в голову ни жалеть себя, ни протестовать.

Правда, иногда я все же желала иметь больше лошадей и чтобы они были лучше. Моих средств, казалось, никогда не было достаточно, чтобы содержать более трех-четырех лошадей одновременно. Да и те, что у меня были, оставляли желать лучшего.

В плане общественной жизни зима была веселой. Развлечения, приемы и вечеринки так быстро следовали одни за другими, что король только неодобрительно качал головой. В разговоре с моим мужем он резко отозвался о нашем образе жизни, но меня никогда не попрекал и всегда был очень добр. В его лице я имела настоящего друга – и имею до сих пор, несмотря на все, что произошло с тех пор.

Мой веселый нрав, сдержать который не мог никакой этикет, забавлял его. С ним я всегда чувствовала себя легко. Мы пользовались взаимным доверием. Иногда он брал меня на охоту на лося, где я бывала единственной женщиной. Во время путешествий на поезде в его личном вагоне я играла в бридж с седобородым пожилым господином и радовалась, когда выигрывала несколько крон. Зимой я каждый день играла с королем в теннис на отличных закрытых кортах Стокгольма.

Короче говоря, мой свекор испортил меня, и мы с ним были такими добрыми друзьями, что я не могла удержаться, чтобы иной раз не разыграть его. Это иногда попадало в газеты, даже в несколько искаженном виде, но он всегда воспринимал подобные шутки без обиды.

Например, однажды зимой, когда мы ехали в специальном поезде из нескольких вагонов, чтобы покататься на лыжах в Далекарлии, я придумала переодеться пожилой дамой и подарить королю, который играл в бридж в головном вагоне, цветы. План был с восторгом одобрен моим окружением, и я приступила к гриму. У нас не было никакой косметики и очень мало пудры. Я нарисовала морщины жженой пробкой, а щеки натерла кусочками свеклы, спрятала глаза за темными очками и покрыла голову большой шерстяной шалью. Затем попросила у одной горничной плащ на меховой подкладке и надела его, вывернув наизнанку. Все было готово. Вагоновожатый остановил поезд на первой станции, и я сошла, неся три увядающих тюльпана, завернутые в кусок газеты. Один из адъютантов, посвященный в мистификацию, сообщил королю о желании пожилой женщины засвидетельствовать ему свое почтение. Меня повели к нему. Когда я вошла в вагон, он встал и сделал мне навстречу несколько шагов. Я отдала ему цветы, пробормотав несколько слов дрожащим голосом.

Но при виде моего нелепого букета в руках короля, серьезности, с которой он его принял, и церемонных лиц свиты, я больше не могла себя сдерживать. Я села на пол, пытаясь подавить смех и надеясь, что его примут за плач. Король, думая, что у пожилой дамы случился нервный приступ, повернулся к своему казначею и сказал по-французски не без волнения: «Enlevez-la, elle est folle!» («Уведите ее, она не в себе»).

Два адъютанта подняли меня. Перед моими глазами уже вставала картина, как меня выводят на платформу, и поезд уходит без меня.

«Это я, папа!» – закричала я сквозь смех, который сотрясал меня. Адъютанты отпустили меня, выпучив глаза. Король наклонился ко мне поближе, узнал меня и засмеялся. Это был розыгрыш, который действительно отлично удался.

В другой раз весной я взяла его с собой кататься в двухколесном экипаже, запряженном моим маленьким и очень быстрым американским рысаком, которого было трудно удержать, особенно в движении. На главной улице города конь закусил удила, и широкая публика получила возможность восхищаться своим королем в котелке набекрень и мной, в таком же в недостойном виде. Каждый из нас яростно дергал вожжи, силясь остановить коня.

Такие небольшие шалости вскоре создали мне в Швеции определенную репутацию. Обо мне говорили, что я сорвиголова, но это вовсе не раздражало меня. Обо мне рассказывали разные анекдоты и приписывали мне подвиги, о которых я даже и не мечтала. Но я всегда держалась в рамках и всегда знала, как далеко можно заходить, не причинив никому обиды, ибо шалость может оставить отметину.

Прежде чем вновь поселиться за городом в конце той зимы, я отправилась в Булонь навестить своего отца. Я любила эти визиты; простая и спокойная жизнь его семьи благотворно действовала на меня после той публичности, которая была характерна для жизни в Стокгольме. Мы гуляли, иногда посещали театры, но чаще оставались по вечерам дома. Отец читал вслух, а в это время мы с мачехой вышивали. С годами между мной и моим отцом узы любви еще более окрепли. Поэтому однажды, когда во время моего визита он почувствовал необходимость учинить мне строгий допрос о моих шалостях в Швеции, преувеличенные слухи о которых так или иначе дошли до него, я была задета за живое. От него я впервые с удивлением узнала о том, как беспощадно интерпретируются мои детские глупые выходки. От него я услышала о «репутации», которую я стяжала. Это было мое первое прямое столкновение с людской недоброжелательностью, и я была глубоко подавлена. Много времени спустя, после того как отец уже забыл об этом разговоре, я часто вспоминала это, и всегда мое сердце сжималось.

После этого я стала чувствовать себя в Швеции менее свободно. Моя тоска по родине усилилась. В Швеции нашлось много того, чем я восхищалась: ее высокая культура, стремление к порядку, колоссальная способность к организованным формам жизни. Но я оставалась лишь наблюдателем, и, вместо того чтобы по достоинству оценить это, что, без сомнения, мне следовало сделать, я обнаружила, что обращаюсь воспоминаниями к моей собственной бескрайней стране. Эта цивилизация, развитая до такой степени, что индивидуальные усилия уже не имели значения, в которой не было больше места для полета фантазии, тяготила меня. Чем больше я узнавала Швецию, тем больше мечтала о России, которая была так близко на карте, а на самом деле – так далека от меня, и чувствовала почти с ощущением вины, что я шведская принцесса только по титулу.

Однако в те дни моя привязанность к России была в основном романтического и сентиментального характера. Я ничего не знала о ее нуждах, о политических, экономических или каких-либо других существенных сторонах жизни, и если временами ощущала смутную обеспокоенность положением на родине, то скорее интуитивно, неосознанно. Кроме того, в те годы, которые я прожила за границей, Россия переживала краткий, сравнительно мирный период. Дума, после нескольких неудачных попыток добиться самостоятельности действий, была вынуждена замолчать ради самосохранения. С 1906-го по 1911 год правительство возглавлял Столыпин, человек проницательный, честный и энергичный, который был единственной значительной политической фигурой того времени, крупным по масштабу государственным деятелем. Единственным темным пятном на, казалось бы, чистом небосклоне было присутствие при дворе, начиная с 1907 года, некоей загадочной фигуры по имени Распутин. Бывали и прежде другие малопонятные личности, но их пребывание при дворе было кратковременным. Его же власть по какой-то неизвестной причине все продолжалась, а влияние не поддавалось объяснению.

Каждый мой приезд в Россию все больше убеждал меня, что там, среди нарастающего хаоса, и находится истинное поле деятельности для меня. И дело было не в том, что эти визиты были особенно приятны. Я приезжала как иностранная принцесса, и принимали меня соответствующим образом. Тем не менее я чувствовала, что здесь, в России, моя жизнь, моя работа, что здесь, а не в Швеции я найду применение своей энергии.

Дмитрий уже больше не жил в Москве. После моего замужества он переехал в Санкт-Петербург и поступил в кавалерийскую академию, где так усердно трудился и так страдал от одиночества, что его здоровью, и так никогда не отличавшемуся крепостью, был нанесен серьезный вред. С ним, конечно, был генерал Лайминг, а император и императрица, которые очень любили брата, часто виделись с ним. Однако советы людей, далеких от всякой реальности, какими были обитатели Царского Села в тот период, не могли значительно помочь ему. Он был лишен жизни в семье в то время, когда она оказалась бы для него драгоценной и необходимой поддержкой. И, будучи теперь конным гвардейцем, он имел образ жизни, как в военном, так и в общественном плане, который был даже еще более изнурительным для человека его возраста и хрупкого телосложения. Его одиночество, слабое здоровье постоянно занимало мои мысли. Я всегда беспокоилась о нем, не имея возможности что-то предпринять, и это тоже играло определенную роль в том, что мои мысли все чаще обращались к России.

Чтобы бороться с этим, я рано вставала и весь день занимала себя делами. К осени 1910 года мы обосновались в нашем новом доме в Оукхилле.

Моя дорогая Цецилия Фалькенберг, фрейлина, которая приехала в Россию, чтобы сопровождать меня в Швецию, вышла замуж и покинула меня. Я болезненно скучала по ней, так как она всегда вносила радость в мою жизнь и окружала меня почти материнской лаской. Более того, она была человеком недюжинного ума и такта. Но при выборе моих двух новых фрейлин мне очень повезло, а лейтенант Рудебек согласился оставить военную службу и стать нашим казначеем и постоянным управляющим нашего хозяйства. Мы все четверо жили вместе в Оукхилле, и я часто была благодарна за таких преданных и приятных компаньонов.

Оукхилл был расположен недалеко от Стокгольма, на холме, возвышающемся над узким проливом. Он был окружен зелеными полянами парка приблизительно на милю вокруг, а его сад террасами спускался к воде. Великолепные дубы дали ему имя.

Дом был светлый и просторный, современный и удобный – в общем, самый милый из тех, в которых я когда-либо жила. В то время у меня не было вкуса, и в убранстве, вероятно, это сказывалось, но в общем дом выглядел приятным, непретенциозным. Я была очень рада переехать из мрачного дворца.

Как только все было более или менее приведено в порядок, я дала бал, чтобы отпраздновать свое двадцатилетие. Помню, это было приятное событие. Цветы мне прислали из Ниццы; дом был ими заполнен; когда гости уходили, то уносили их охапками.

Дни набегали один на другой. Обеспокоенная бесцельностью своего существования, я приняла решение по-настоящему чем-нибудь заняться. Рисование я забросила давно, так что той зимой я поступила в школу живописи.

Школа, которую я выбрала, была лучшей в Стокгольме. Принц Евгений, младший брат короля, очень талантливый художник, был единственным во всей семье, кто поощрял мое желание учиться, хотя и у остальных мое решение не встретило никакого противодействия, только удивление.

Каждое утро в 8.30 я усаживалась с остальными двадцатью пятью студентами за деревянный стол в большой комнате с серыми стенами. Первые дни были для меня трудными. Мои товарищи по учению были робкими и недоверчивыми. Но как только они увидели, что я много работаю и хочу только быть одной из них, они стали проявлять дружелюбие и в конце концов осыпали меня услугами и знаками дружбы. Главным образом благодаря их помощи и критике я и добилась больших успехов за весьма короткое время.

Я часто оставалась в школе во время перерыва, который начинался в одиннадцать часов, и ела бутерброд, захваченный мною на второй завтрак. Иногда мои приятели угощали меня молоком с имбирными пряниками, которые я особенно любила. В полдень мы вновь обращались к нашим моделям и работали до трех, когда сумерки, ранние в это время года, заставляли нас сушить наши кисти и закрывать альбомы для рисования.

Когда я приходила домой, быстро переодевалась и ехала в школу верховой езды. Час или два я довольно интенсивно занималась, катаясь без стремян, чтобы улучшить свою посадку, и без них даже совершала прыжки через препятствия. Затем, после ванны и чашки чая, я брала урок пения или играла на фортепиано, чтобы научиться аккомпанировать себе. Вечером я часто готовила свою работу к испытанию по композиции, которое проводилось в школе раз в месяц. Мне это нравилось. Эти испытания проводились анонимно и давали мне возможность судить, как у меня на самом деле обстоят дела.

Посещая эти уроки, я познакомилась с поистине замечательным человеком. Он был трамвайным кондуктором на линии, идущей от Стокгольма до моего дома в Джургардене. Иногда я ездила этим маршрутом, когда не хотела пользоваться своей машиной. Поездка занимала пятнадцать минут, а так как я обычно видела одних и тех же людей, у меня появилась привычка болтать с ними. Так я встретилась с этим кондуктором, белобородым стариком, который работал здесь уже много лет. Я узнала, что из своих заработков он оказывает помощь небольшому приюту для незаконнорожденных детей, оставленных своими отцами и матерями. На меня произвело такое впечатление это свидетельство настоящего, реально существующего христианства, что я пригласила его однажды к себе домой на чашку кофе и узнала больше о его работе. Я вижу и сейчас, как он входит в мою гостиную со шляпой и перчатками в руке и усаживается с величайшим достоинством и спокойствием.

Серые утра шведской зимы всегда заставали меня по пути в мою школу. Время пролетало быстро и счастливо. Удовлетворенность достижениями и здоровая усталость успокаивали черные мысли, которые иногда посещали мою голову, несмотря на все мои усилия не допускать их. Общество друзей моего возраста, а также простота и отсутствие всяких церемоний в школе очень благотворно действовали на меня.

Я попросила короля устроить для меня костюмированный бал и, чтобы умножить веселье, организовала кадриль, в которой участвовали молодые девушки и мужчины. Нас было восемь пар, и мы танцевали менуэт и гавот. Затем я танцевала с мужем мазурку – быстрый танец, требующий большой живости. Мы были в красивых польских костюмах. Шпоры на моих зеленых сапожках сверкали и звенели под веселую музыку, и мы совершали такие безумные пируэты, что изумруды, пришитые к моему платью, рассыпались.

Важные придворные мероприятия проводились в январе. Они начались с официального открытия парламента. По этому случаю мы все должны были быть одетыми к десяти часам утра, принцессы – в парадные платья из черного бархата с длинными шлейфами и рукавами с прорезями, отороченными мехом горностая; король, принцы и министры – в парадную форму. Мужчины группировались вокруг короля на возвышении в зале. Принцессы с находящимися позади них фрейлинами заняли балкон. Церемония не была очень утомительной. После нескольких речей, довольно долгих, мы ушли домой, а вечером должны были присутствовать на ужине, который давался во дворце в честь депутатов. После него нам пришлось беседовать с ними в течение некоторого времени, и оно нам показалось очень долгим.

Но большой бал длился гораздо дольше и оказался утомительным мероприятием. Все принцы и принцессы собрались в одной из комнат дворца, где им были вручены записки с именами их соседей за столом во время ужина и партнеров по танцам. Затем двери распахнулись, и мы гуськом прошли через помещения, ведущие в бальную залу. В каждой комнате стояли группы людей различных рангов и сословий, с которыми мы должны были беседовать. В большой гостиной радом с бальной залой находились дебютантки этого сезона, стоявшие в ряд вместе со своими матерями. Гофмейстрина со списком в руке представила сначала матерей, затем дочерей принцессам, которые шли одна за другой вдоль этой шеренги, говоря какие-нибудь приличествующие случаю слова. Это было ужасным испытанием.

Начался бал. Мы танцевали кадрили – а их было три – с членами правительства и министрами зарубежных стран. Король и принцы танцевали с женами. Выбор других танцев был более или менее свободным, но надо было послать камергера, чтобы заранее уведомить партнера об оказанной ему чести.

Весной 1911 года король решил послать меня и моего мужа в путешествие, перспектива которого взволновала нас обоих. Следующей зимой должен был короноваться король Сиама, и приглашения уже были разосланы во все европейские дворы. На этом событии мы должны были представлять нашу семью.

Я не знаю, угадал ли король явную холодность в отношениях между мной и мужем и предложил эту поездку в надежде исправить положение, или интересы шведской торговли в Сиаме действительно требовали присутствия принца для их продвижения. Нам и общественному мнению была предложена конечно же последняя причина.

Глава 13

Восток

Наше путешествие должно было продлиться шесть месяцев. Большую часть лета мы провели в приготовлениях и в конце октября отправились в путь через Париж и Ниццу в Геную. Там мы сели на немецкий корабль водоизмещением восемь тысяч тонн, направляющийся в Сингапур.

Помимо нашей обычной свиты, состоявшей из моей фрейлины мисс Гамильтон, нашего управляющего Рудебека и адъютанта Хейденштама, нас сопровождали еще десять человек: шведские дипломаты, профессора, консул Сиама в Стокгольме и другие.

Путешествие в Сингапур заняло три недели и прерывалось короткими остановками в Порт-Саиде, Адене, Коломбо и Пенанге. Куда бы мы ни пришли, нам везде оказывали официальный прием. Английские губернаторы и представители приходили встречать нас, одетые в белые костюмы, и давали для нас обед в прохладных покоях просторных дворцов, которые казались нам раем после душных маленьких кают нашего корабля.

Мы могли провести на берегу всего лишь несколько коротких часов, а дни, проведенные на борту корабля, тянулись бесконечно. Жара, бездействие, отсутствие комфорта действовали на нервы, а пассажиры, большей частью жители немецких колоний, были совсем не интересными людьми.

В Сингапуре, где нас переправили на яхту короля Сиама, мы познакомились с другими гостями, которые приехали на коронацию издалека.

В Бангкоке нам оказали просто великолепный прием. Моего мужа, меня и других гостей из Швеции поселили во дворце и обслуживали восхитительно. К моей личной свите была приставлена сиамская придворная дама и два камергера, а к свите принца – несколько сиамских адъютантов. У нас были пажи, которые прислуживали, – все мальчики из хороших семей, так как приближаться к персонам королевской крови могли только представители знати. Новенькие автомобили, кареты и верховые лошади постоянно имелись в нашем распоряжении.

Празднества, которые начались, как только мы приехали, были так великолепны и разнообразны, отличались такой поразительной пышностью и такой фантастической красотой, что казались похожими на сон. Я думаю, что никогда в своей жизни так превосходно не проводила время, как во время своего пребывания в Сиаме.

После коронационного торжества все гости разъехались, а мы остались, чтобы посмотреть страну и принять участие в охотах, организованных в честь моего мужа. Мы плыли по рекам на китайских лодках, приспособленных под плавучие дома, в сопровождении целой флотилии лодок с провизией и слугами.

На каждой остановке нас ожидала трапеза под навесом, сделанным из бамбука и крытого пальмовыми листьями. Пока мы ели, местные музыканты тихо наигрывали на тростниковых дудочках, а пестрая толпа приветствовала нас улыбками с берега.

Подарки сыпались на нас дождем: то это был попугай, то обезьянка, то перья редких птиц, то фрукты, то куски шелка.

Путешествуя так, мы достигли моря, где для нас был приготовлен лагерь – просторные палатки, в которых мы разместились с возможным комфортом.

Там мы провели несколько дней, купаясь, наслаждаясь относительной прохладой. Каждый день мужчины охотились. Я никогда не забуду чудесный закат на море и великолепие тропической ночи. Мы посещали знаменитые храмы, где огромные древние Будды, изваянные из камня или позолоченного дерева, смотрели на нас из мрака. Мы останавливались в различных поместьях, принадлежавших королю, где нас принимали с той же самой пышностью, и жили в неслыханной роскоши. Мы видели праздник уборки риса, ходили на охоту, на бега быков и на петушиные бои.

Околдованные этой страной, мы жили здесь больше месяца, а потом уехали из Сиама в Индокитай, где мой муж надеялся вдоволь поохотиться. Я, в свою очередь, хотела посетить развалины Ангкора.

В то время не было дороги между Сайгоном и Ангкором, и только часть пути мы могли проделать по реке. Соответственно планировалась и экспедиция. Мой муж доехал с нами до Пномпеня – столицы Камбоджи. Мы нанесли визит королю Сисовату и провели вечер, восхищаясь его балетом. Затем муж вернулся в Сайгон, чтобы поохотиться там с герцогом Монпансье.

Я ступила на борт небольшого речного пароходика вместе с Анной Гамильтон, двумя-тремя шведами, представителем Камбоджи и несколькими другими сопровождающими лицами. На следующий день мы сошли с пароходика и разместились в больших сампанах – плоскодонных лодках. Они отвезли нас так далеко вверх по течению реки, насколько позволял уровень воды в ней. Там нас пересадили в запряженные быками повозки, в которых мы тряслись до самого места нашего назначения, через овраги, пересеченную местность.

Только часть огромных развалин была откопана. Остальное было покрыто толстым слоем переплетенных ползучих растений. Все это производило впечатление непроницаемой тайны. Мы часами гуляли по слабо освещенным галереям в тишине, прерываемой только криком обезьяны или, ближе к вечеру, звуками крыльев летучих мышей. Мы видели статуи чешуйчатого короля и его жены, лежавшие в траве, и размышляли о великолепии кхмерской цивилизации, похороненной, как и они. Мы взбирались на вершины пагод, вверх по лестницам, по которым нельзя было пройти напрямую, и взирали на океан древесных крон, простиравшийся, насколько мог охватить глаз. Ночью местные жители разожгли костры по приказу представителя Камбоджи. И освещенные этим разноцветным огнем развалины, бунтующие против человеческого вмешательства, угрожающего их холодному спокойствию, еще больше внушали страх.

За два дня мы увидели все, что можно было увидеть, и возвратились в Сайгон. Герцог Монпансье организовал охоту и отвез нас на десять восхитительных дней в совершенно дикие края. Мы жили в бамбуковых хижинах, установленных на сваях для защиты от диких зверей джунглей, и целые дни проводили в седле, охотясь на диких буйволов.

Мы отплыли в Сингапур, оттуда в Бирму, затем в Калькутту. В Индии принц опять охотился, предоставив мне проделать часть путешествия без него. Я начала с города Бенареса, где посетила храмы и увидела беспокойные воды Ганга с его мраморными ступенями и купальщиками с блестящей кожей. На берегу я видела медленно горящие человеческие тела, висящие над кострами, в то время как члены семей усопших равнодушно ждали того часа, когда они смогут бросить их прах в воду. Махараджа пригласил меня в гости и показал индийские танцы и бои зверей.

Нам потребовался месяц, чтобы пересечь всю Индию. Храмы, мечети и памятники, непрекращающаяся жара, пыль, визиты, приемы, белые и темные лица! К концу путешествия я уже так устала, что почти не понимала, что происходит.

Из Бомбея мы отправились назад в Коломбо, где остановились на несколько дней, на этот раз в Канди, освежающе прохладном и зеленом. В конце марта выехали в Европу.

Несмотря на свою безмерную усталость, я чувствовала в себе больше жизни. Это путешествие было для меня в некотором смысле открытием моей собственной личности; оно расширило мои знания о людях и дало мне возможность развить самостоятельность суждений. Теперь я была больше уверена в себе, не так застенчива.

Мне очень не хотелось возвращаться. Отказаться от своей только что обретенной независимости, снова погрузиться в рутину традиций и обычаев – это больше, чем я могла вынести.

Было еще холодно, когда мы возвратились в Оукхилл в конце апреля. Мой сын подрос и казался сильно изменившимся за месяцы нашей разлуки. На сердце у меня было тяжело. Печально я смотрела на деревья в саду, на которых еще не распустились почки, и не чувствовала себя дома.

Эта поездка не изменила отношений между мной и мужем; мое чувство к нему стало почти враждебным. В возрасте двадцати двух лет безрадостно я смотрела в будущее. Я искренне старалась, но не смогла сделать эту семью своей или почувствовать себя в Швеции как дома. Окружающая обстановка оставалась для меня чужой. Мужество покидало меня при мысли о годах, которые ждут меня впереди. Что мне делать? Казалось, все запрещает мне предпринять решительный шаг: принципы моего детства и воспитания, которые были все еще сильны во мне, мое понимание долга, государственные соображения и прежде всего отсутствие поддержки и интереса со стороны моей собственной семьи.

Меня мучили угрызения совести. Действительно ли я все сделала, все испробовала? Разве не могла я подавить эту свою неугомонность и недовольство, это любопытство, которое терзало мой ум? А хотела ли я этого на самом деле? Эти проблемы были слишком велики, чтобы я могла их решить в одиночку; я оставалась одна, неизменно одна в своей тревоге и сомнениях.

Однообразие повседневной жизни вновь вступило в свои права, оно душило меня. Я подчинялась, но нервы мои восставали.

Той весной в Стокгольме проводились Олимпийские игры, и Дмитрий, который должен был принимать участие в конных соревнованиях, приехал со своими лошадьми и конюхами и остановился у меня в Оукхилле. Когда игры начались, мы целые дни проводили на стадионе, великолепном сооружении, построенном по такому случаю. Российские участники, за исключением финской группы, не отличились ни в чем, и офицеры, хоть и все были хорошими наездниками, не завоевали никаких призов. С моим братом все обстояло благополучно, но один из его товарищей неудачно упал.

В течение двух месяцев, что длились Игры, проходило много неофициальных торжеств и вечеринок. А так как со мной был Дмитрий, Стокгольм показался мне совсем другим. И тем большую пустоту я ощутила, когда Игры закончились.

Дмитрий вернулся в Россию. Все наши гости и их поклонники разъехались по всем уголкам земли. Принц ушел в море на крейсере. Я осталась в Оукхилле; иногда ненадолго выезжала в Стенхаммер или навещала родителей мужа в их имении.

В конце осени я взяла своего сына с собой в Париж проведать моего отца, чье положение теперь некоторым образом изменилось. Император не только позвал его назад в Россию, чтобы тот смог присутствовать на принятии Дмитрием присяги и увидеть его отъезд в полк, но и отменил изгнание моего отца по этому же случаю. Я застала его вместе с женой, радостно строящими планы постройки дома в царскосельском имении, резиденции царей. Их сын, мой единокровный брат, уже был отправлен в Санкт-Петербург и поступил в Пажеский корпус, в военное училище.

Я решилась открыться отцу и рассказать ему обо всех своих трудностях. Он терпеливо слушал, но был решительно против идеи развода. По его мнению, не говоря уже о всех моральных и политических аспектах этого дела, я была еще слишком молода, чтобы остаться одна в мире, и моя мачеха поддерживала его в этом мнении.

Глава 14

Признание брака недействительным

Я должна была вернуться в Швецию на Рождество, но внезапно мне пришла телеграмма от короля с повелением ехать в Италию и присоединиться к королеве на острове Капри.

В течение некоторого времени королева вела жизнь больного человека, а так как она не выносила холодной погоды, всегда проводила зимние месяцы там. Теперь она чувствовала себя хуже, чем обычно, и нуждалась в дружеском общении.

Я доверила своего сына заботам наследной принцессы, которая проезжала через Париж, и выехала в Италию с двумя Рудебеками (которые, кстати, не состояли в родстве). Через несколько дней мы пересекли Неаполитанский залив и высадились на Капри. Вилла королевы была на возвышенной части острова; сюда я и приехала.

Кроме фрейлины и управляющего, живших на вилле, с ней был ее доктор. Доктор М., которого я до этого не видела, был человеком, о котором много говорили в Швеции. Хоть он и был шведом по рождению, он редко ездил туда. На Капри у него в собственности были две виллы, в одной из которых он жил весьма уединенно, ежедневно навещая королеву. Он пришел к чаю на следующий день после моего приезда и приобрел привычку приходить постоянно во второй половине дня приблизительно на час для музыкальных упражнений. Королева была талантливой пианисткой; она аккомпанировала нам с доктором, когда мы пели. Доктор М. был мужчиной средних лет. Он носил небольшую бородку, которая, как и его волосы, была почти белая, и всегда прятал глаза за синими очками. Он сказал, что практически слеп, но когда я лучше узнала его, заметила, что даже линзы очков не могли скрыть силу его взгляда, который имел остроту лезвия и совершенную ясность.

Он прилагал явные усилия к тому, чтобы завоевать мое доверие, что было ему совсем не трудно. Он водил меня гулять и показывал прекрасные виды острова, которые любил. Человек большого ума, он обладал глубоким пониманием людских характеров. Я еще ни разу не встречала человека, который разговаривал бы со мной так, как он. Уединенный образ жизни очень многому научил его, и он разъяснял мне значение многого из того, что я прочитала из истории или наблюдала в природе и в человеческом характере, но никогда по-настоящему не понимала. Я навещала доктора на его вилле, которая представляла собой бывшую башню, построенную во времена сарацин. Он жил как отшельник, глубоко погруженный в размышления и созерцание этих уединенных мест.

Немногочисленные комнаты его башни были обставлены просто, но каждый предмет был редок и ценен. Вечером, когда темнело, зажигались серебряные, с гравировкой, римские масляные светильники. Не было ни одной негармоничной ноты во всем этом необычном доме. Все занимало свое место: от серебряных ламп до пирожных с фруктами, приготовленных старой крестьянкой, и любопытной кухонной утвари.

Умно, тактично доктор М. расспрашивал меня о моей жизни. Я полностью доверилась ему. Я рассказала о своем детстве, воспитании и замужестве, о печалях и разочарованиях, которые жизнь до сих пор приносила мне, о своем одиночестве, о своих самых глубоких личных проблемах. Я разговаривала с ним также о своих трудностях в поиске цели в жизни и о сомнительном состоянии своего здоровья, что, по моему мнению, было результатом моих волнений, самобичевания и уныния. Он терпеливо слушал, но именно мое здоровье, казалось, по-настоящему интересует его. Он много расспрашивал меня о моих детских болезнях и о моей наследственности. И по сей день я не знаю, какие выводы он сделал. То, что он сказал мне внезапно, почти резко, было следующее: у меня есть признаки болезни почек, и жизнь в холодном климате может быть вредной для меня.

Он предложил королеве написать своему мужу, что более длительное пребывание на Капри будет полезно для моего здоровья, и хотя я, как и планировала, вернусь в Швецию на Новый год, мне следовало бы вернуться на Капри сразу же после него. Королева так и сделала, и я уехала в Стокгольм с чувством, что в лице доктора М. я обрела друга и, может быть, нового и могущественного союзника.

В Швеции зимние виды спорта захватили, почти опьянили меня, и мои хвори, реальные или выдуманные, были на некоторое время забыты. Моя невестка организовала хоккейные команды из женщин, и мы играли на льду почти целый день.

В феврале король поехал, как обычно, в отпуск на Капри и взял меня с собой. Все было устроено так, что я должна была ехать без сопровождающих лиц. Король погостил на Капри всего несколько дней, а затем уехал в Ниццу. Я осталась одна на королевской вилле по-прежнему без всякого окружения.

Я никогда раньше не жила в таком глубоком уединении: ни звуки из внешнего мира, ни единая душа не проникали в это убежище. Остальной мир просто не существовал для нас. Мы вернулись к прежним привычкам; доктор и я пели под аккомпанемент королевы, возобновили наши прогулки и бесконечные споры. Но теперь отношение доктора ко мне переменилось: его мягкость исчезла, он стал чрезвычайно строг, обвинял в легкомыслии и непостоянстве и упрекал меня в том, что моя жизнь бесполезна и пуста.

Я слушала без возмущения или протеста, потому что была молода и неопытна. Мне казалось достаточно естественным, что он так разговаривает со мной, и я честно пыталась найти в том, что он говорил, какое-то руководство на будущее. Но он так подчеркивал мою неуравновешенность и другие недостатки, что я все больше сомневалась в себе и в конце концов впала в отчаяние. Неуверенность, сомнения вернулись вновь и даже усилились. Я чувствовала, что постепенно теряю ту малую толику независимости и свободы действий, которой за последние несколько лет я сумела добиться.

В марте доктор решил, что перемена пойдет на пользу как королеве, так и мне, и мы все вместе отправились в Сорренто, а затем в Амальфи. На обратном пути королева простудилась и серьезно заболела. Ее состояние не давало повода для тревоги, но требовало полнейшего покоя, и мое присутствие в доме, казалось, причиняет ей беспокойство.

Доктору М. пришлось телеграфировать в Стокгольм, чтобы компаньоны приехали ко мне на Капри, и устроил так, чтобы всех нас поселить на большой вилле, тогда никем не занятой. Заметно, что это не доставляло ему ни малейшего удовольствия, он надеялся изолировать меня от постороннего влияния, кроме своего собственного.

С приездом двух Рудебеков мое здоровье и энергия отчасти восстановились. Мы вели приятную и счастливую жизнь на той белой вилле с видом на Неаполитанский залив. Время пролетало быстро; вскоре уже наступила весна, очаровательная, нежная весна с запахами розмарина и морского бриза. Пришла пора уезжать с острова.

Доктор снова выразил серьезную озабоченность моими почками. Теперь он был в полной уверенности, что они серьезно поражены. По его словам, я должна была поехать с ним и с королевой в Германию и показаться специалисту, и никакие обстоятельства не должны помешать мне вернуться на Капри следующей зимой.

Как только королева достаточно окрепла, мы покинули Капри и поехали из Неаполя в Рим, где провели несколько дней в «Гранд-отеле», потом в Карлсруэ, а оттуда в Мюнхен на прием к специалисту. Осмотрев меня, два доктора посовещались, и специалист подтвердил точку зрения доктора М.

Они постановили, что зимой климат Швеции для меня опасен. Моя судьба была окончательно решена. Теперь каждую зиму – на Капри! Я понимала не без тревоги, что изменится вся моя жизнь. В будущем мне придется покидать дом и семью и более шести месяцев каждый год проводить в чужой стране, в атмосфере нездоровья. Приговор был окончательный, так как согласие короля и королевы уже было дано.

Но доктор М. теперь желал получить также одобрение и какого-нибудь члена моей собственной семьи. Так случилось, что тетя Элла была за границей. Впервые после того, как она стала вдовой, решила поехать в Англию навестить свою сестру, принцессу Викторию Баттенбергскую, которая только что перенесла операцию. По предложению доктора я написала ей и попросила ее приехать в Швецию.

К моему глубокому удивлению, она приехала. Я принимала ее в Стенхаммере. Она была в своем монашеском одеянии; я была искренне рада ее видеть. В мое беспорядочное существование она внесла упорядоченную деятельность, и жизнь стала более размеренной. Я так завидовала ее спокойствию и удовлетворению своей работой, что ее монастырь в тот момент показался мне убежищем, где я тоже могла бы найти себе дело, быть полезной. Я умоляла ее взять меня с собой, принять меня в общину. Она печально улыбалась в ответ на мои вспышки и не давала никакого ответа.

Доктор М. приехал в Стенхаммер, и они несколько часов беседовали наедине. Ему было легко оказать на нее влияние, на которое он рассчитывал. Она уехала, думая, что я в хороших руках. Теперь доктор М. обладал всей властью, которая была ему необходима, чтобы стать абсолютным диктатором в моей жизни.

Это было в 1913 году, когда отмечали трехсотлетие династии Романовых. В то лето в Москве проходили празднования, и я на них присутствовала.

Император, императрица и вся царская семья только что вернулись из Костромы, колыбели династии Романовых, и жили в Кремле. Дмитрий ожидал меня в Николаевском дворце. Он стал выше ростом и превратился в очень интересного мужчину. Теперь он служил в конной гвардии в Санкт-Петербурге и вел совершенно самостоятельную жизнь. Я очень поразилась, увидев его таким возмужавшим, таким уверенным, в том самом Николаевском дворце, по которому он всего несколько лет назад бегал в своей синей фланелевой матроске. Теперь он стал лихим молодым офицером, с шумом проносящимся по извилистым улицам Москвы в автомобиле мощностью сто лошадиных сил.

Император и императрица были, как всегда, милы. Утомление от празднеств и приемов сказывалось на императрице, которая часто испытывала недомогание. Ей пришлось проводить дни в постели, вставая только для того, чтобы облачиться в парадные одежды с длинным шлейфом и надеть тяжелые украшения, показывая толпе на несколько часов свое всегда печальное лицо.

Почти каждый день после полудня мы с Дмитрием приходили во дворец, чтобы увидеться с императором и его дочерьми. Так как императрица отдыхала, чай разливала я. Император в такие минуты был оживлен; от шуток и анекдотов Дмитрия он сотрясался от смеха и его дети тоже.

Прошла череда обедов и приемов. Я особенно помню большой бал, который давали в залах Дворянского собрания, потому что мы с Дмитрием протанцевали вместе семь вальсов подряд, после чего император с улыбкой сделал нам знак и прислал адъютанта, который нам передал, чтобы мы для разнообразия танцевали и с другими гостями. Однако мы произвели сенсацию, так как оба вальсировали, надо признаться, очень хорошо!

Вернувшись с большой неохотой в Швецию, я обнаружила, что планы на зиму наконец прояснились. Доктор М. уже снял для меня на Капри виллу и нанял слуг. Он сказал, что я должна уехать к середине октября; он опередит меня на десять дней. Мой сын должен был остаться в Швеции со своим отцом и его родственниками.

Далее было договорено, что именно на этот раз я должна была поехать на Капри не через Париж, а через Берлин, где принц должен был представлять короля на праздновании столетия Лейпцигского сражения. Из Берлина я должна была поехать прямо в Италию, а принц – вернуться в Швецию.

Другими словами, доктор М. боялся того влияния, которое мог оказать на меня визит в Париж. Он не хотел никакого влияния, враждебного его собственному, и поэтому устроил так, чтобы я не смогла повидаться с отцом.

Я не знала, что и думать, к кому обратиться. План внушал мне опасение. Я боялась всего, что с ним было связано, и чем больше я размышляла о нем, тем меньше он мне нравился. Я чувствовала себя в ловушке.

Неудивительно, что, когда я впервые встретила доктора М., я хотела поверить, что нашла в его лице человека, который поможет распутать клубок моих проблем и придать моей жизни новое направление. Наши первые беседы, видимо, давали основания для такой надежды, но случилось совсем не так. Ту самую живость, потребность в постоянной деятельности, настойчивый интерес к жизни, которым, как я надеялась, этот доктор мог придать направление, он просто не одобрял. Он сказал, что это, вероятнее всего, приведет меня к поспешным действиям, взялся задавить, искоренить это во мне. Я была впечатлительна, легко поддавалась влиянию, и его замысел удался.

А что же он мне дал взамен того, что отнял у меня? Ничего. Никакие новые горизонты мне не открылись, никакого нового русла не получила моя энергия. Он ничего не сделал, чтобы помочь мне развить задатки, которые, несмотря ни на что, все же были во мне.

Условия моей жизни, обман, к которому мне приходилось прибегать, одиночество, тревога и уныние довели меня до неустойчивого нервного состояния, которое, однако, не было столь серьезным. Как я теперь это вижу, он убедил меня, равно как и других, в серьезности моих «симптомов». Он наполнил мою голову только негативными представлениями, которые подавили и мой дух, и мое физическое состояние. Через десять месяцев я обнаружила, что нахожусь в состоянии еще большей растерянности, чем раньше. Ничто не уладилось, ни одна проблема не была решена. Я начала сомневаться в бескорыстности доктора и сожалеть о своей доверчивости. Его высокие слова, когда мы встретились впервые, казались мне теперь такой же ловушкой, как и его последующие проекты.

Если, оставаясь замужем, я, якобы больная, была приговорена проводить по полгода вдали от дома, от своего сына и оставаться под надзором, который лишал меня той небольшой свободы, которой я пользовалась дома, то какой смысл и дальше длить эту ситуацию, не только мучительную, но и двусмысленную? Вместо того чтобы стараться возродить тщетные надежды, продолжать борьбу, для которой во мне не хватало смелости, – почему не разорвать такие слабые узы, которые по-прежнему удерживали меня, и не начать совершенно новую жизнь, в которой я, возможно, найду свое счастье?

Мои мысли и надежды начали приобретать определенные формы. Я вышла из того туманного состояния, в котором так давно жила. И когда мой разум прояснился, я вновь обрела энергию и силу воли. Я словно стряхнула с себя все, что было навязано мне доктором, вновь обрела независимость суждений, в то же самое время улучшилось и мое физическое состояние. Я уже больше не сомневалась в том, какие действия предпринять: я должна уехать. Колебания, которые удерживали меня раньше, закончились. Я всячески старалась приспособиться к невозможной ситуации – мне это не удалось. Теперь я должна взять свою судьбу в собственные руки.

Одно, очевидно, незначительное обстоятельство укрепило мою решимость. Однажды доктор М. отправился в поездку, не сказав мне, куда направляется. Когда же я получила от него известие, он был в Москве и уже повидался с моей тетей. Эта новость неприятно поразила меня. Очевидно, его первая встреча с ней не полностью удовлетворила доктора; казалось, он решил склонить ее на свою сторону, чтобы любое решение относительно моего будущего не вызвало бы абсолютно никаких сомнений. Мой отец, с которым мне не дали повидаться, еще жил во Франции. Тетя была фактически моей единственной опорой в России. Если доктору М. удастся повлиять на нее так же, как разговоры с ним повлияли на меня, тогда я действительно пропала.

Я решила действовать быстро. Естественно, именно к своему отцу я обратилась за помощью и убежищем; но прежде чем обращаться к нему, я посоветовалась с министром из России, другом семьи. Мы оба написали письма. Я уже набросала план своих действий. Чтобы мой уход прошел легче и чтобы избежать ненужных сцен, я решила поехать с принцем в Берлин, как и было договорено, и по приезде туда сообщить о своих намерениях. Затем вместо того чтобы поехать в Италию, я поеду к своему отцу во Францию.

Мой отец вскоре ответил на мое письмо. Он пообещал ждать меня в Булони и написал, что Дмитрий, который тогда находился в Париже в отпуске, приедет в Берлин, чтобы встретить меня там.

Я попрощалась, как полагалось, с королевской семьей и своими друзьями и в последний раз бросила взгляд на все, что покидаю, на все, что окружало меня в моей жизни более пяти лет. Мысль о том, что я покидаю своего сына, была почти непереносима, но я надеялась вскоре обрести его, не предвидя, что обстоятельства будут мешать этому в течение многих лет.

К середине октября мы тронулись в путь. Полагая, что будет безопаснее никому не доверять своей тайны, я не рассказала даже принцу о своих намерениях, пока мы не выехали из Швеции.

В Берлине я с облегчением увидела Дмитрия, ожидающего меня на платформе. У нас с ним был долгий разговор, затем вечером мы присутствовали на ужине для военачальников, на котором я вместе с принцем должна была председательствовать. На следующий день я уехала в Париж в сопровождении Дмитрия и Иды Рудебек, которая не пожелала оставить меня. Мой отец и мачеха сердечно, но с тревогой встретили меня. Они отчетливее понимали, какие осложнения повлечет за собой мой шаг.

Месяцы сомнений и последние недели душевных волнений сломили мои силы. На этот раз я заболела бронхитом, который развился в воспаление легких. Более тщательное обследование французским специалистом не выявило, однако, никаких болезней почек, о которых так настойчиво говорил доктор М.

Мой отец пытался отговаривать меня от этой затеи, но безуспешно. Моя мачеха, боясь, что часть вины может быть возложена и на нее, тоже разговаривала со мной. Но все было напрасно, и, как только отец понял, что мое решение бесповоротно и ничто не может поколебать его, он мужественно встал на мою сторону и оказал мне настоящую поддержку. Он взял на себя все приготовления и всю переписку.

Сообщить обо всем императору по случайному совпадению оказалось легче. Случилось так, что два дипломата высокого ранга в ходе исполнения своих обязанностей встречались с доктором М., и у них сложилось о нем глубоко неблагоприятное мнение. Более того, мне посчастливилось получить возможность донести свою историю до императора устно с помощью одного из этих господ. Никаких комментариев к ней не последовало, и я не знаю, какое впечатление она произвела.

По сей день я не понимаю, как такое серьезное и важное дело можно было устроить так быстро и так легко. Объявление моего брака недействительным состоялось в Швеции не позже декабря, а в России – несколько месяцев спустя. Я называю это признанием моего брака недействительным, так как обычной процедурой развода совершенно пренебрегли. По этому поводу император издал два указа: один – Сенату, а другой – Синоду, которые являлись соответственно высшим законодательным и высшим церковным органом.

Когда позволило состояние моего здоровья, я начала ходить в изостудию, чтобы не вести совсем уж праздную жизнь. В январе мы все вместе отправились в Санкт-Петербург на заключительную инспекцию нового дома моего отца.

В Санкт-Петербурге я увидела тетю Эллу, которая, как оказалось, навещала свою сестру императрицу в Царском Селе. Это была встреча, которой я очень боялась, но причины для страха не было. Визит доктора М. в Москву произвел на тетю действие, обратное тому, которого он добивался. Его манера говорить обо мне как о своей собственности, а о моем будущем так безапелляционно не понравилась ей и, по ее словам, даже возбудила в ней такие подозрения, что она собиралась предупредить меня письменно, но узнала, что я уже еду в Париж. Одним словом, тетя проявила и понимание, и сочувствие. Она ни в чем не упрекнула меня и даже выразила сожаление о той поспешности, с которой она устроила мое замужество. Начиная с этого времени мы стали близкими друзьями и отлично ладили друг с другом.

В марте из-за болезни легких и проблем с нервами я выехала в Италию в сопровождении только горничной, а из Италии – в пункт моего назначения, в Афины. Греция была родиной моей матери, а я никогда там не была. Греция пошла мне на пользу. Память о матери была еще удивительно свежа в Греции, и меня с распростертыми объятиями встречали во всех слоях общества. Была чудесная весенняя погода. Я поехала на остров Корфу, где родилась моя мать, – остров из снов, с богатой и обильной растительностью, населенный людьми, отличающимися классической красотой.

В Афинах я познакомилась с художником-баталистом Скоттом и портретистом Ласло. Скотт находился в греческой армии во время ее последней военной кампании и вернулся в Афины, чтобы закончить свои картины и изучать солдат. Я попросила разрешения присоединиться к нему, и каждое утро мы работали вместе в огромном пустом сарае, который служил ему мастерской.

В апреле парусное судно, принадлежавшее русской Черноморской эскадре, было послано в Пирей, чтобы отвезти нас в Крым. Сестра моей матери, ее муж великий князь Георгий, впоследствии убитый по политическим мотивам, и их дети поехали со мной в Константинополь, где мы провели два дня. Он мне показался самым красивым городом, который я когда-либо видела, он мне показался почти сказочным.

В мае я возвратилась в Россию и провела лето в Царском Селе со своей тетей великой княгиней Марией, вдовой брата моего отца, Владимира. Отец и мачеха жили в своем новом доме поблизости и были совершенно счастливы, особенно мой отец, вновь оказаться дома в России. Моя тетя давала обеды и много развлекалась. Мачеха собирала нити старых дружеских уз и завязывала новые отношения. При дворе проходили празднества в честь приезда господина Пуанкаре, президента Франции.

Я не знала, что суждено мне в будущем, и испытывала смутное беспокойство. И к этой лично моей неуверенности добавлялась тревога вообще, которую было трудно охарактеризовать и которая тяготила меня точно так же, как в давние времена в Ильинском при приближении грозы. Я помню одинокие прогулки в парке Царского Села, когда это чувство становилось настолько сильным, что вытесняло все другие мысли из моей головы.

Глава 15

На войну

Сообщение об убийстве в Сараеве дошло до нас, когда мы были в Красном Селе, ожидая приезда французского президента Пуанкаре.

Это был день офицерских скачек, и присутствовал император вместе со своей семьей. Сообщение об убийстве быстро распространилось в густой толпе, которая тут же поняла всю важность этой новости. Сам воздух, казалось, вдруг вызвал у всех озноб. Хорошо одетая и оживленная до этого толпа притихла, и люди начали перешептываться между собой.

Моя тетя, великая княгиня Мария, и я вернулись в Царское Село встревоженные. Ее дом, до этого всегда заполненный гостями, внезапно опустел. Теперь тетя Михен и я все время были одни, без конца обсуждая повороты политических событий и с беспокойством ожидая их исхода.

Погода оставалась чрезвычайно теплой. Днем я бродила в одиночестве по Царскосельскому парку, пыльному и безжизненному, или шла через дорогу к дому моего отца. И там я испытывала то же самое необычное беспокойное состояние.

Неизбежность войны стала очевидной. Я страшилась ее, и превыше всего страшилась еще одной разлуки с Дмитрием. Как только вышел приказ о мобилизации, я поехала в Санкт-Петербург, чтобы быть рядом с ним. Мне было невыразимо трудно видеть, как он занят приготовлениями к возможной военной кампании. Я смотрела на его мальчишескую фигуру и юное лицо почти с материнской нежностью.

Несмотря на ликование, которое разделяли все русские, он с большой серьезностью относился к задаче, которая стояла перед ним. Но бравады в нем не было. На самом деле я никогда еще не видела его таким серьезным. Мы прожили эти несколько очень трудных дней в тесном контакте, пытаясь утешить друг друга, и наши отношения снова стали совсем простыми, как в детстве. В своих разговорах мы перескакивали с самых мрачных замечаний на глупейшие анекдоты.

2 августа мы с Дмитрием поехали в открытой коляске в Зимний дворец, где император должен был сообщить об объявлении войны. У Дмитрия в летней форме своего полка был бравый вид, а я была одета в яркое легкое платье. Мы привлекали внимание людей на улицах, но я надеялась, что они не видят моих глаз, наполненных слезами.

Площадь перед Зимним дворцом была так забита народом, что было трудно проехать, и мы двигались со скоростью пешехода, постоянно останавливаясь. Несмотря на огромную толпу, было тихо, лица людей казались суровыми и сосредоточенными. Над головами развевались знамена, блестели на солнце хоругви. Казалось, что впервые в жизни люди сознательно взглянули на события, столь значительные и для них, и для всей страны.

Мы вошли во дворец и вместе со всей царской семьей, возглавляемой императором и императрицей, отправились в Николаевский зал, где спели «Те Деум».

Во время пения гимна я обвела глазами собрание. Здесь тоже, несмотря на яркие, праздничные наряды собравшихся, лица у всех были напряжены и серьезны. Руки в длинных белых перчатках нервно теребили носовые платки, а под большими, по моде того времени, шляпами у многих глаза были красны от слез. Мужчины задумчиво хмурились, переминаясь с ноги на ногу, поправляя сабли или пробегаясь пальцами по сверкающим наградам, приколотым на груди.

После богослужения и оглашения манифеста император и императрица вышли на балкон. Люди на площади все как один встали на колени, и тысячами голосов зазвучала выразительная, красивая и волнующая мелодия российского государственного гимна.

Долго после этого толпа не могла успокоиться. Каждый раз, когда монархи уходили с балкона, люди требовали их появления и приветствовали их громкими криками «ура!», пели «Боже, царя храни». Когда мы с Дмитрием ехали домой в своей коляске, прокладывая себе путь через толпы людей, доброжелательные лица теперь с сочувствием смотрели на мои распухшие от слез глаза, которые я больше и не пыталась прятать, и ласковые улыбки встречали нас везде.

В России, которая уже прощалась со своими первыми полками, повсюду царил подъем величайшего патриотизма, в подлинности которого никто не мог сомневаться. Чувство сплоченности нации, чувство национального единства было искренним. Это ощущалось везде. Беспорядки на фабриках, которые вспыхнули в начале июня, улеглись, как только была объявлена мобилизация. Политические деятели почти всех партий вступали в различные военные и вспомогательные организации. Это был единственный период, насколько я помню, когда русские, оставив в стороне споры и разногласия, взялись за выполнение своих задач четко и энергично. Та неопределенность цели, которая была характерна для нашего национального характера, в тот момент исчезла.

Накануне отъезда на фронт Конногвардейского полка на площади перед собором пели «Те Деум». Полк выстроился вокруг возвышения для священника, образовав квадрат. Возникало чувство страха и боли при виде этих правильных шеренг мужчин, стоявших на молебне плечом к плечу с фуражками в руках, одетых в новую полевую форму, с такими молодыми жизнерадостными лицами! Как обычно, самые лучшие мужчины страны должны были идти первыми. Где, в каком месте этих правильных рядов появятся первые бреши? И сколько этих людей возвратятся с войны?

И все же, несмотря на всю тревогу и печаль, я помню, как мне было больно стоять на коленях во время благословления на камнях мостовой.

4 августа, в день отъезда, по нашему желанию рано утром в собственной часовне старого дворца дяди Сергея на Невском, где мы теперь жили, состоялась служба, и мы с Дмитрием приняли причастие. В часовне не было окон; свет шел от масляных лампад, которые горели перед иконами, и свеч в высоких подсвечниках. После службы мы позавтракали вместе с супругами Лайминг в старом кабинете дяди, который теперь служил мне гостиной. Мы молчали. Дмитрий сидел на кушетке, обняв одной рукой за шею свою коричневую лайку по кличке Палач.

Когда настало время ехать, мы с Дмитрием заняли места в карете друг возле друга. Все домочадцы столпились у дверей, чтобы проводить нас. Слезы текли по щекам нашего кучера, который знал нас с детства и обучал управлять лошадьми.

Мы доехали до казарм Кавалергардского полка. Казарменный двор за железной оградой представлял собой картину полной сумятицы. Повсюду топали солдаты, офицеры выкрикивали приказы, лошади ржали и нервничали.

Дмитрий пошел в свой эскадрон. По его просьбе я осталась ждать в карете. «Вы можете ехать в карете позади полка, пока мы поедем по городу к вокзалу», – сказал он.

Ожидание было долгим, но в конце концов суматоха унялась, восстановился порядок, и полк вышел с казарменного двора. Я поехала следом в карете, а кучер держал своих серых в яблоках коней, двигавшихся шагом, как можно ближе к эскадрону Дмитрия.

На вокзале людей сажали на открытые товарные платформы. Поезд стоял на боковых путях. Несколько офицерских жен и я образовали небольшую группку в стороне. Нам ничего не оставалось, как стоять там, бодро улыбаться без конца и смотреть, как мужчины один за другим залезают в вагоны.

Дмитрий и другие офицеры постоянно подходили к нам, но, несмотря на общее желание проявлять стойкость духа, разговор не клеился. Возникали неловкие паузы, сжимались незаметно руки. Женщины мужественно сдерживали слезы. Глаза мужчин сияли нежностью, которую они не пытались скрыть. Я же все думала: «Может быть, я вижу его в последний раз».

Вспрыгнув на платформу, трубач просигналил отъезд. Последние быстрые объятия, поцелуи, благословения. Офицеры побежали к своему вагону и, забравшись в него, высунули головы из окон. Трубач дал другой сигнал и, закинув трубу за спину, вскочил в уже тронувшийся поезд. Эскадрон отправился на войну.

На несколько дней я вернулась в Царское Село. Здесь впервые после моего возвращения в Россию я начала обдумывать собственное положение и впервые полностью осознала его сложность и свое одиночество.

Я была счастлива вернуться в Россию, но вследствие своей молодости и неопытности не понимала, что мой развод вызовет пересуды и шумиху, и не предвидела трудностей, с которыми я, молодая разведенная женщина, столкнусь. Более того, все, связанное с моим детством, казалось, теперь перестало существовать; ничего не осталось от тех лет: ни дома, ни семейного круга, ни друзей – ничего, кроме болезненных воспоминаний.

Тетя Элла душой и телом была поглощена Марфо-Мариинской обителью милосердия, настоятельницей которой она была. В Санкт-Петербурге я почти никого не знала. В Царском Селе отец с мачехой были так заняты налаживанием своей новой жизни в России, что у них не было на меня времени; Дмитрий был на войне.

Я тоже решила отправиться на войну в качестве медсестры.

Чтобы это сделать, мне сначала надо было получить разрешение у императрицы. Нельзя было терять время. Я поехала в Петергоф. К некоторому моему удивлению, императрица удовлетворила просьбу. Я немедленно отправилась в Санкт-Петербург, чтобы приступить к занятиям.

Так как специальные учебные курсы Красного Креста для медицинских сестер еще не начали свою работу, было устроено так, чтобы я прошла практические занятия в одном из городских госпиталей. Я ездила туда каждое утро, а вечером посещала лекции врачей. Так как я была единственной учащейся в этом госпитале, то ко мне был индивидуальный подход, и усвоение шло быстро.

Принцесса Елена, сестра короля Сербии Александра, планировала открытие полевого госпиталя, содержание которого она и семья ее мужа намеревались взять на себя. Она предложила мне поехать на фронт с этой медчастью, и я согласилась. Муж Елены, как и Дмитрий, был офицером конной гвардии. Нас должны были направить в тот сектор фронта, к которому был приписан этот полк, – это меня обрадовало.

В первые дни после отъезда Дмитрия я не очень тревожилась о нем. Он связывался со мной почти ежедневно, и его полк еще не достиг линии фронта. Но когда стало известно, что конногвардейцы появились в Восточной Пруссии и немедленно были брошены в бой, я чуть не сошла с ума. Даже работа в госпитале не могла отвлечь меня. Телефонный звонок, вид телеграммы ужасно пугали. Однажды утром мне принесли телеграмму, когда я вернулась из госпиталя. Трясущимися руками я вскрыла ее и первым делом посмотрела на подпись. Она была от Дмитрия. Это успокоило меня, но, прочитав ее, я пришла в ужас.

Речь в ней шла о сражении при Каушине, в котором было убито более половины офицеров конной гвардии. Дмитрий писал, что с ним все в порядке, но потери колоссальные. Позже в этот же день я получила еще одну телеграмму от него, в которой он перечислял имена некоторых своих товарищей, которые были убиты или ранены. Среди убитых два брата Каткова; они были из числа тех немногих детей, которым разрешалось играть с нами, когда мы жили в Москве.

Спустя несколько дней, когда первые раненые офицеры из Конногвардейского полка прибыли в Санкт-Петербург, вместе с сотнями других посетителей я пошла в госпиталь. Я хотела повидаться с товарищами Дмитрия и расспросить их о брате.

Отъезд нашей части был назначен на 29 августа. Я сдавала свой последний экзамен в госпитале на право служить сестрой милосердия. Доктора-экзаменаторы знали меня с детства, и, несмотря на свое тревожное состояние и недолгий период учебы, я сдала экзамен. Думаю, мадемуазель Элен никогда так не гордилась мной, как в тот момент, когда она вручила мне свидетельство, разрешающее мне носить знак Красного Креста на нагруднике своего передника. Я тоже была счастлива: чувствовала, что добилась чего-то настоящего.

Тетя Элла, которой я написала о своем решении отправиться на войну, одобрила его и собиралась приехать в Санкт-Петербург, чтобы попрощаться со мной. Все знакомые были теперь по отношению ко мне так добры, что мне было почти стыдно за это внимание. Мне казалось, что работа, которую я взяла на себя, ничем не отличалась от обычной; даже если я рисковала потерять жизнь, то это, безусловно, была бы самая обычная жертва в то время. А что касается существующих ценностей, мне казалось, что я ничего не приношу в жертву: ни дома, ни материально зависимых от меня лиц, ни общественной жизни, ни каких-то особенных удовольствий, которых у меня и не было. На самом деле я ощущала, что наконец-то добиваюсь возможности с пользой применить свои силы, найти работу, для которой я действительно была пригодна и которая мне была нужна, чтобы направить всю свою энергию к одной главной цели. Жизнь поманила меня, и я не могла себя жалеть.

Мой незамысловатый багаж – несколько комплектов серой униформы, белые платки, которые мы носили в качестве головного убора, передники, белые больничные халаты, хлопчатобумажное белье и чулки – уместился в одном чемодане.

Переносная кровать, резиновая ванна и несколько резиновых тазиков меньшего размера довершали мой походный набор.

Тетя Элла приехала, как и обещала, в день моего отъезда. В то утро я впервые надела свое форменное платье; помню, как мне было неловко выходить на улицу.

После обеда тетя отвела меня в часовню в маленьком домике Петра; в ней была очень почитаемая икона Спасителя. Пока мы находились там, наш лакей, должно быть, сказал людям, кто мы такие, так как, когда мы вышли на улицу, нас окружили со всех сторон. В основном это были простые люди, очень растроганные. Многие женщины плакали; те, которые стояли к нам ближе всех, начали, к моему великому смятению, дотрагиваться до моего платья, ловить мои руки и целовать их.

«Ох, милая ты наша, ты тоже идешь на войну! Благослови тебя Господь!» – сказала какая-то старуха, всхлипывая. Другие присоединились к ней, орошая нас слезами и засыпая добрыми пожеланиями. «Спасибо!.. Вы собираетесь ухаживать за нашими солдатами… Да поможет вам Бог!.. Спаси и сохрани вас Господь!.. Да пошлет нам Господь силу, чтобы победить врага!..» А одна бедная старушка все просила мою тетю «за ради бога» разузнать что-нибудь о ее сыне.

Наконец мы освободились и сели в карету. Мне никогда еще не доводилось переживать что-либо подобное, и я была взволнована до глубины души, да и моя тетя тоже.

Тетя Элла, великая княгиня Мария и Володя Палей, мой сводный брат, приехали в тот вечер на вокзал, чтобы проводить меня. Наше подразделение состояло из восьми сестер милосердия, двух врачей, заведующего, представителя Красного Креста и двадцати санитаров. Помимо принцессы Елены и меня, с нами ехала мадам Сергеева, недавно назначенная мне фрейлина, без которой императрица не давала своего согласия отпустить меня.

Наш поезд вез не только лекарства, но и различное оборудование, необходимое для проведения операций в полевых условиях: полевой госпиталь, санитарные повозки, полевые кухни, баки, коней и палатки. Елена также везла свой автомобиль. Я с дрожью поцеловала всех, кто пришел проводить меня. Слезы стояли в глазах тети Эллы, когда она, коснувшись худыми пальцами моего лба, лихорадочно благословляла меня размашистым крестным знамением. Был подан сигнал к посадке на поезд. Мы зашли в свое купе. Поезд тронулся, прозвучали последние пожелания и наставления. На платформе мы видели много плачущих людей. Но у меня на сердце было легко, даже радостно.

Той ночью впервые в жизни я сама достала свою ночную сорочку и подушки из небольшой скромной дорожной сумки. До сих пор я редко путешествовала с ночевкой без горничной. Когда я повесила свой черный передник и серое хлопчатобумажное платье на стенку купе, в котором я ехала вместе с Еленой, я подумала, как легко и просто изменилась моя жизнь и насколько мне стало легче и проще. Размышляя так, я заснула, и мне снились подвиги.

Пункт нашего назначения был неясен. Мы знали только, что должны доехать до приграничного городка Эйдткунена, там выгрузить наше оборудование и ждать указаний. Прибыв в Эйдткунен на следующий день, мы обнаружили город в страшном беспорядке. Когда мы в конце концов нашли штаб генерала Ренненкампфа, командующего этим участком, у него не оказалось никаких распоряжений относительно нас. Его армия, в которую входил и кавалерийский полк Дмитрия, продвинулась далеко в глубь территории Восточной Пруссии, но никто не мог сказать, был ли занят Инстербург нашими войсками или нет.

Но небольшой город Гумбиннен, расположенный на полпути между Эйдткуненом и Инстербургом, был в наших руках, и нам посоветовали направиться туда.

Пока мужчины выгружали оборудование, мы, сестры милосердия, бродили по городу. Было совершенно очевидно, что этот город находится рядом с фронтом. Везде были солдаты в испачканной полевой форме; телеги сгрудились в кучу; там и сям от полевых кухонь поднимался дымок; воздух был наполнен смесью запахов: душистого сена и лошадьми, теплым запахом свежеиспеченного хлеба, запахом вытоптанной травы, запахом дымка. Некоторые семьи, очевидно, решили покинуть город. Их пожитки были нагружены в повозки, стоявшие посреди дворов, или были разбросаны на улице среди сена и соломы. Там и сям на улице валялись вещи, которые уронили или забыли; солдаты тщательно разглядывали эти вещи и, как правило, немедленно присваивали их, независимо от их величины или полезности. Я сама подобрала новенький кофейник и гордо показала его своим спутницам как свой трофей. Я засунула его себе под мышку и долго пользовалась им, всегда рассказывая историю своей находки.

Когда разгрузка закончилась, Елена, мадам Сергеева и я поехали на машине в Гумбиннен, в то время как вся наша часть должна была следовать за нами маршевым порядком.

На все эти действия взирали безутешные жители городка. Я бы предпочла остаться со всем персоналом и ехать вместе с ними на повозках, но Елена решила, что нам следует поехать вперед и, если это будет возможно, найти место для госпиталя.

Нелегко было добраться до Гумбиннена. Еще совсем недавно этот городок был полем боя, и дороги сильно пострадали. С напряженным любопытством я смотрела на вытоптанные поля по обеим сторонам дороги, на ямы, еще недавно вырытые снарядами, на сломанные деревья. В одних местах оставались следы лагерных стоянок, в других – боевых действий: брошенные ранцы, сломанные винтовки, пустые жестянки, клоки одежды. Я высматривала мертвых, боясь увидеть их; но все тела погибших людей к тому времени уже убрали; однако трупы лошадей с задранными ногами и вздутыми животами еще лежали.

Нигде не было видно ни окопов, ни колючей проволоки. Продвижение частей генерала Ренненкампфа в Восточную Пруссию, предпринятое, чтобы оттянуть германские армии с Западного фронта, в то время когда они уже наводнили Бельгию и были готовы идти на Париж, до сих пор было в целом успешным; оно захватило врага врасплох. Они не ожидали, что мобилизация в России пройдет так быстро и организованно. Однако наше поспешное наступление не оставило нам времени для постройки укреплений и оставило тыл беззащитным.

В Гумбиннене царил беспорядок. Насколько мы могли определить, штаб Ренненкампфа был переведен в Инстербург. Тем не менее Елена решила осмотреть некоторые дома. Мы объехали Гумбиннен в сопровождении нескольких городских чиновников.

Я никогда не забуду этот город. Внешне немногие дома пострадали; на первый взгляд аккуратные немецкие кирпичные строения казались чистыми и нетронутыми. Но внутри все было иначе: не было ни одной неразграбленной квартиры. Покосившиеся двери были раскрыты, замки взломаны, посудные шкафы зияли пустотой, одежда разбросана по полу, глиняная посуда и зеркала лежали разбитыми, мебель перевернута и проткнута штыками.

Жители, не ожидавшие появления русских, спасались бегством, побросав свои пожитки. Тревога, вероятно, поднялась приблизительно в обеденное время, так как почти во всех домах столы были накрыты. На тарелках лежали сухие куски мяса в густой холодной подливке, рядом с ними валялись салфетки, стулья были отодвинуты. Если бы не ужасный беспорядок и разрушение, можно было бы подумать, что семья только что встала из-за стола и ушла в другую комнату.

Но еще более ужасной была мертвая тишина, нависшая над городом. Наш выбор не остановился ни на одном из домов.

Дмитрий и Иоанн, муж Елены, каким-то образом узнали о нашем пребывании в Гумбиннене, приехали к нам в автомобиле и застали нас за осмотром домов. Я и не надеялась увидеть Дмитрия так скоро и пришла в неописуемую радость, но сразу же заметила, что он не полностью разделяет мои чувства. Он видел страшные вещи, выглядел печальным и измученным и не одобрял моего присутствия вблизи боевых действий. Ситуация, по его словам, была очень неопределенная; штаб на тот момент находился в Инстербурге.

Соответственно в Инстербург направилась наша часть, где и разместилась в помещении школы. Это было самое большое здание в городе, но не совсем приспособленное для жилья и чрезвычайно мрачное. Как только прибыл наш обоз, мы быстро разгрузились, и очень скоро школа приобрела вид настоящего госпиталя. Медсестры и я работали весело и слаженно. Мы вымыли все здание сверху донизу, оттирая тряпками полы, окна и лестницы. Классные комнаты на двух верхних этажах мы превратили в больничные палаты, другие помещения – в перевязочные и операционные комнаты. На первом этаже, где комнаты были меньшего размера, жили мы; стульями нам служили упаковочные ящики. В комнате, выделенной для меня и мадам Сергеевой, как и во всех других, был каменный пол и серые блестящие стены. Переносные кровати, чемоданы и кое-какие ящики были нашей единственной мебелью. Мы мылись в школьной прачечной, которая находилась в подвале.

Чем больше приближаешься к фронту, тем, как правило, меньше знаешь о том, что там на самом деле происходит. Это было верно и в нашем случае. В действительности мы не имели представления о шаткости нашего положения. Армия Ренненкампфа была рассредоточена, позиции не укреплены, тыл не защищен. Некоторые наши части были уже перед Кенигсбергом, и немцы, занятые на других фронтах, казались неподготовленными к тому, чтобы оказать решительное сопротивление или контратаковать.

Наши первые дни в Инстербурге прошли сравнительно тихо. Время от времени мы слышали звуки канонады, обычно далекие и глухие, но иногда они приближались и становились более отчетливыми. Пехота с засохшей грязью на сапогах с песнями проходила через город; кавалерийские эскадроны, автомобили, обозы постоянно двигались в сторону, откуда стреляли пушки.

Дмитрий размещался в Инстербурге и служил офицером связи в штабе армии Ренненкампфа. Он часто приходил в госпиталь в сопровождении датского дога, который привязался к нему где-то на пути к фронту. Иногда нас с Еленой приглашали на обед в штаб армии. Казалось, все там пребывали в том же приподнятом настроении, в котором несколько недель назад одержали победу; все выражали непоколебимую уверенность в быстром и блестящем окончании войны. За несколькими исключениями все было хорошо и давало надежду. Армия еще хорошо снабжалась продуктами и имела более чем достаточно оружия и боеприпасов. Все были довольны, и наши взаимоотношения были отмечены той особой сердечностью, которая происходит от осознания своей силы и сравнительно небольших потерь. Это был, если можно так выразиться, медовый месяц войны.

Везде меня принимали с самой большой сердечностью, хотя почти никто меня не знал. Форма сестры милосердия приблизила меня к тем, кто носил хаки; все мы жили одной и той же жизнью и интересами.

Однажды, в начале нашего пребывания в Инстербурге, Елена, мадам Сергеева и я вышли в город за покупками. Несколько магазинов располагались на городской площади, недалеко от нашего госпиталя. Вокруг концентрировалась жизнь Инстербурга. В этот день площадь была заполнена народом, как обычно. Там и сям стояли телеги, прогуливались офицеры, проезжали конные ординарцы. Когда мы пересекали площадь, к нам подъехал пехотный офицер. Он был верхом на коне, взмыленном от долгой езды. Он показал нам руку в грязных бинтах, которые частично размотались, и спросил:

– Сестрички, нет ли у вас, случайно, перевязочного материала, чтобы перебинтовать мне руку?

У себя в кармане я обнаружила кусок чистого бинта, который сунула туда утром в перевязочной.

– У меня есть, – ответила я. – Слезайте, передайте кому-нибудь поводья и идите сюда в тень.

Он спешился и, бросив поводья солдату, стоящему рядом, последовал за мной. Выбрав местечко подальше от толпы, я поставила своего пациента перед собой и повернулась спиной к площади. Едва я начала разматывать грязный верхний слой бинтов, как услышала позади себя незнакомый голос:

– Ваше царское высочество, можно я вас сфотографирую?

В смятении я обернулась и узнала одного из штабных офицеров. В руках он держал большой фотоаппарат.

– Нет, бога ради не делайте этого! – ответила я, мучительно покраснев.

Рука, которую я перевязывала, слегка дрожала. Испытующий взгляд на мгновение остановился на моем лице, затем опустился, но не было произнесено ни слова. Смущенно я торопилась сделать свою работу, молча забинтовывая рану. Когда я закончила, офицер поднял глаза; они были полны слез.

– Позвольте мне спросить, кто вы, – сказал он.

У меня больше не было причин скрывать свое имя, и я его назвала.

– Значит, вы двоюродная сестра императора?

– Да, – ответила я.

Он молча продолжал всматриваться в мое лицо, затем вдруг встал на колени на мостовую, поднес подол моего простого платья к своим губам и поцеловал его.

Я совершенно растерялась. Не глядя на него и не говоря ни слова на прощание, я бросилась от него в сторону и устремилась в магазин на другой стороне улицы. Там я нашла своих спутниц, которые были очень удивлены, увидев меня в таком волнении. Возвращаясь в госпиталь, я была в таком смятении, что не осмеливалась поднять глаза, боясь встретить каких-нибудь свидетелей недавнего зрелища.

В другой раз, когда я шла по улице, мимо меня проехала крестьянская телега с несколькими офицерами. По их погонам я поняла, что они из Киевского гренадерского полка, размещенного в Москве, почетным полковником которого одно время был дядя Сергей. Они немедленно узнали меня, остановили повозку и кинулись ко мне с выражениями восторга:

– Правда ли, что вы на самом деле приехали на фронт, ваше высочество? Как это чудесно! Теперь мы будем воевать с большей радостью, зная, что вы приехали ухаживать за нами.

Я чувствовала, что они искренни; для них сознание того, что опасности, трудности разделяет с ними член царской семьи, имело большое значение. Внезапно мы стали равны перед лицом испытаний, которые выпали на долю нашей родины.

Был еще случай, когда одна из медсестер и я поехали на телеге в деревню за яблоками. Нам не приходило в голову, что двум женщинам опасно одним выезжать из города на вражескую территорию, на которой проживало, скорее всего, враждебно настроенное гражданское население. Было начало осени, солнце садилось над убранными полями, листья на деревьях, растущих вдоль пустынной дороги, были еще зелеными. Мы подъехали к небольшой аккуратной ферме, за оградой которой увидели деревья, усыпанные яблоками. У ворот стояла пустая повозка.

Медсестра осталась с лошадью, а я пошла искать крестьян. Они разговаривали с тремя русскими солдатами, которые, очевидно, приехали с той же целью, что и мы. Один из солдат предложил приглядеть за нашей лошадью, пока два его товарища и мы с медсестрой трясли деревья и наполняли мешок спелыми яблоками.

Один из солдат, красивый, крепкий молодой унтер-офицер, все время внимательно посматривал на меня, как будто он хотел мне что-то сказать, но не осмеливался. Наконец, осмелев и глядя на меня сбоку, он воскликнул:

– Я вас знаю! Вы наша великая княгиня Мария из Москвы. Я вас сразу же узнал, только не мог поверить своим глазам, потому что вы одеты сестрой милосердия.

Мы живо болтали, как это делают при встрече люди, приехавшие из одного и того же города. Я узнала, что раньше он служил в одном из полков Московского гарнизона.

– Не годится вам ездить одной с медсестрой здесь, в сельской местности, – сказал он. – Враг не настолько далеко отсюда, чтобы такие поездки были безопасными. Кроме того, нельзя доверять местным жителям. Хотите или нет, а я сам буду сопровождать вас назад в город.

И, несмотря на мои протесты, он поехал с нами, радостно ухмыляясь всю дорогу до Инстербурга. Несколькими месяцами раньше этот же самый унтер-офицер стоял бы навытяжку передо мной, четко отдавая честь. Теперь в его отношении ко мне было что-то добродушное и покровительственное, был даже оттенок фамильярности, но без малейшего намека на дерзость, и я была слегка удивлена, однако и рада, что моя униформа разрушила преграды и сгладила различия в социальном положении. Было это плохо или хорошо, – не берусь судить, но мой белый головной убор внушал доверие простым людям, приближал меня к ним.

Елена, которая была старше и опытней меня, естественно, возглавила наше подразделение. Я работала как простая сестра милосердия, прекрасно зная, что мне еще надо многому научиться. Я быстро привыкла к своим обязанностям, не уклонялась ни от какой работы, какой бы неприятной она ни была, и довольно легко приспособилась к больничной рутине. Мне уже казалось естественным убирать свою постель по утрам, чистить обувь и одежду, убирать комнату.

Наступление русских остановилось, и немцы зашевелились. Над Инстербургом стали летать вражеские аэропланы, сначала с большими перерывами, затем все чаще и чаще. У нас было все еще мало зенитных орудий, и самолеты летали так низко, чтобы напугать и солдат, и лошадей, которые не привыкли к этим угрожающим звукам. Так велико было смятение, вызванное первым авианалетом на наш город, что даже офицеры доставали свои револьверы и пытались стрелять по самолетам. Потери были большие; эти раненые стали нашими первыми пациентами.

Я ясно помню самый первый случай. Наш госпиталь был еще пуст. В тот день я дежурила, читала книгу. Вбежал санитар:

– Сестра, быстрее идите в приемный покой! Там двое пациентов на носилках. Один, солдаты говорят, очень тяжело ранен.

В приемном покое рядом стояли двое носилок. Четыре солдата, которые принесли их, стояли, переминаясь с ноги на ногу и теребя в руках фуражки.

– Что случилось? – спросила я их, наклоняясь над одним из раненых. Он был без сознания, с лицом ужасного желтоватого оттенка. Другой человек был в сознании, он стонал.

– Мы служим в обозе, сестра. Над нами пролетел самолет, и лошади понесли. Вот этот упал с повозки, и колеса переехали ему грудь, – ответил один из солдат.

Я пощупала пульс того, который был без сознания. Биение его было очень слабым. Я испугалась.

– Бегите за доктором, – сказала я санитару, – и скажите в перевязочной, чтобы мне принесли камфару и шприц.

Раненый начал задыхаться, и на его губах появилась кровь. Я не знала, что делать. Расстегнув ему воротник, я просунула руку ему под плечи и немного приподняла его. Он перестал задыхаться, его голова тяжело упала мне на руку, а глаза слегка приоткрылись. Когда пришел врач, раненый был уже мертв. Я высвободила руку и с большим трудом встала на ноги, колени у меня сильно дрожали.

– Пойдите выпейте чего-нибудь, – посоветовал мне доктор, улыбаясь.

Едва передвигая ноги, я вышла из комнаты. Меня трясло. Впервые в жизни я столкнулась со смертью лицом к лицу.

Мой следующий пациент оказался совершенно другим. Солдатские палаты были заполнены до отказа, а офицерские еще стояли пустыми. Нашим первым офицером стал очень молодой поручик с воспалением надкостницы после контузии.

Я впервые увидела его на следующее после поступления утро. Я вошла в комнату, где он лежал. Ему было запрещено вставать, и я должна была заняться его утренним туалетом. Я все еще чувствовала некоторую скованность в присутствии больных и, чтобы скрыть это, пожелала ему доброго утра необычно жизнерадостно и бодро. Его ответ был несколько угрюм. Я принесла тазик, поставила его на постель, налила в него воды и, держа в руках мыло и полотенце, предложила ему умыться. Он молча следил за моими движениями, как мне показалось, с враждебностью.

– Я не хочу умываться, – с раздражением заявил он. – Это ваша работа, и вы должны ее выполнять.

Довольно удивленная, я выполнила свои обязанности, не говоря ни слова. Молчание вскоре наскучило ему, и он попытался завязать разговор. Не зная точно, как следует себя вести, я решила отвечать очень кратко. Заметив это, он предпринял попытку помешать мне неловкими движениями, наблюдая в то же время за выражением моего лица. Когда он увидел, что это не выводит меня из себя, то начал задавать вопросы:

– Сестра, что вы будете делать потом?

– Я принесу вам чай или кофе – как вы пожелаете, а затем пойду в перевязочную.

– А вы не хотите остаться со мной? Одному так скучно.

– Нет, я не могу остаться с вами, – ответила я.

– Почему же? Я ведь тоже пациент.

– Потому что у меня много дел, а также потому, что вы не умеете себя вести, – сказала я ему, изо всех сил стараясь не рассмеяться. – Чего вы хотите, чаю или кофе?

Я стояла у двери в другом конце комнаты. Внезапно он швырнул в меня полотенце и мыло, которые я забыла на постели. Его юное лицо с едва пробивающейся бородкой было искажено забавным детским гневом.

– Если вам что-то понадобится, позовите санитара, который сидит у двери в холл, – холодно сказала я, подобрав мыло и полотенце и выходя из комнаты, как мне казалось, с чувством собственного достоинства.

В течение всего того дня он посылал за мной санитара по самым разным поводам, но я к нему не приходила. К вечеру поступила группа раненых офицеров-гвардейцев. Некоторые из них знали меня. Обработав их раны и переодев в больничную одежду, я поместила их в палату и пошла ужинать.

Мы еще сидели за столом, когда санитар с верхнего этажа пришел доложить, что у моего поручика истерика. Я сразу же поняла, что случилось. Вероятно, офицеры рассказали ему, кто я такая.

Я вошла в палату и встала рядом с его кроватью. Он лежал на животе лицом в подушку и отчаянно рыдал. Я положила ему руку на голову и весело сказала:

– Ну-ну, перестаньте сейчас же, все хорошо. Я на вас не сержусь.

Офицеры засмеялись. Но он продолжал рыдать, лежа в том же положении. После этого, когда бы я ни входила в комнату, он неизменно отворачивался к стене. Только в день своего отъезда он набрался смелости извиниться, что проделал очень тихим голосом, опустив голову и нервно теребя рукой край своей шинели.

Наша работа была трудной и поглощала нас целиком. В ту палату, четыре стены которой, казалось, заключают в себе мир, не связанный ни с каким другим, часто приходила смерть; и всегда были страдания. Отношение к нам солдат было трогательным, как будто мы олицетворяли для них все, что было дорого и близко их сердцам. Мы, в наших белых косынках, так или иначе представляли собой тех высших существ женского пола, в которых были объединены все качества матерей и жен, и к ним добавлялось представление о святой монахине, особенно дорогое русским людям. Здесь, в этом мире больничных коек, белых халатов и долгих, однообразных часов, врач и медицинские сестры занимали места рядом с божествами. Врач по непонятным и загадочным причинам часто причинял боль, но солдаты никогда и не спрашивали этому объяснения; они не спрашивали ни о чем Бога, когда Он посылал им испытания. Медсестра была человечнее и ближе к ним, потому что она старалась облегчить их страдания, утешить их, проявить к ним доброту.

Мы очень сильно чувствовали это во время первых месяцев войны, когда мы все еще были воодушевлены одним порывом, одинаково откликались и служили – все как один – идеалу, понятному всем.

Солдаты переносили свои страдания с необычайным терпением и смирением, и их отношение к больничному персоналу было неизменно тактичным и внимательным. Они ценили то, что мы делали для них, и знали, как это выказать. Что же касается офицеров, то здесь все было сложнее. Та простота отношений, которая существовала между медсестрами и солдатами, здесь отсутствовала, особенно по отношению ко мне, когда они узнавали, кто я такая. И никому из нас офицеры не демонстрировали ту безграничную, почти фантастическую доверчивость, которую по отношению к нам проявляли рядовые. Офицеры были, совершенно естественно, более взыскательны; их требования было сложнее удовлетворить. И все же они тоже мужественно терпели боль, которая иногда была почти невыносимой.

Солдаты, поступившие в наш госпиталь в Инстербурге, были все кавалеристами, сильными, красивыми молодыми ребятами. Целые дни я проводила в палатах, работая с воодушевлением и неутомимостью, не чувствуя усталости. Мое счастье было так велико, что временами я переживала угрызения совести оттого, что испытывала такой исступленный восторг, когда вокруг столько боли. Однако раненые с проницательностью, присущей простым людям, казалось, интуитивно чувствовали тепло моего внутреннего огня, их привлекала моя жизнерадостность. «Вы знаете, что больные называют вас «веселой сестричкой»?» – так однажды меня спросили другие сестры, с которыми я с самого начала была в наилучших отношениях. Когда я обходила палаты, то знала, что пациенты не только с нетерпением ждут, когда зазвучит мой смех, и придумывали ответы на мои шутки, но у меня было почти мистическое чувство, что, глядя мне в глаза, они чувствуют наше духовное единство. Это были замечательные дни.

Мое счастье достигло апогея, когда генерал Ренненкампф, с расчесанными усами и затянутой талией, нагрянул однажды в наш госпиталь в сопровождении Дмитрия и штабных офицеров. Это случилось во время ужина. Весь персонал поспешно встал из-за стола при неожиданном появлении командующего.

Генерал заметно нервничал. Взяв небольшую коробочку из рук одного офицера, он обернулся к Дмитрию и, коротко поздравив его, наградил моего брата Георгиевским крестом, приколов его на грудь при помощи больничной булавки. Дмитрий удостоился этой награды за храбрость, проявленную в бою при Каушине. Генерал думал, что мне доставит удовольствие присутствовать на награждении, и в этом он был прав. Я была счастлива и горда выше всякой меры.

Только тогда я узнала, что мой брат, помимо того что участвовал в кавалерийской атаке, в ходе которой была взята в плен целая батарея противника, еще спас жизнь раненого капрала. Увидев его, Дмитрий слез с лошади, взвалил этого человека на плечи, отнес его в безопасное место, а затем, вновь прыгнув в седло, присоединился к своему эскадрону.

Нашему пребыванию в Инстербурге было суждено прерваться. Немцы начали постепенно вытеснять наших солдат с занятых позиций, которые были взяты слишком быстро. Российские войска и обозы снова начали проходить через город, но на этот раз в обратном направлении. Внезапно пришел приказ перенести всех тяжело раненных в санитарные поезда и подготовиться к отступлению. Самолеты теперь летали над городом каждый день, по одному и в боевом порядке; они сбрасывали бомбы, пытаясь, как обычно, в первую очередь разбомбить вокзал. Звуки выстрелов и грохот артиллерии с каждым днем становились все ближе.

Елена была в отъезде в тот день, когда мы получили окончательный приказ передислоцироваться. Она с мужем уехала в тыл армии по делам. У нас ушел целый день, чтобы перевезти наших раненых на станцию. Их пришлось везти очень медленно на неудобных, безрессорных повозках, а медсестры шли рядом с ними по жестким камням мостовой. Я совершила несколько таких поездок. Станция была почти полностью разрушена бомбами, и нам приходилось ставить носилки на мостовую перед ней. Аэропланы продолжали летать над нами, и со всех сторон мы слышали взрывы бомб. Я дрожала от страха, каждую минуту ожидая увидеть над станцией и над ранеными самолет с бомбами. Кстати, я и получила Георгиевский крест именно за это.

К вечеру, закончив погрузку раненых в санитарные поезда, мы начали упаковывать больничное оборудование. Наше подразделение должно было покинуть город ночью, а я по приказу генерала Ренненкампфа должна была последовать за ним утром вместе с его штабом. Он и слышать не хотел о том, чтобы я отправлялась со своим подразделением в походном порядке. По мере того как медленно тянулся вечер, я почувствовала себя совершенно обессиленной. В полночь я растянулась на своей постели не раздеваясь. Казалось, я только-только закрыла глаза, когда почувствовала, что чья-то рука трясет меня за плечо. Со сна я могла сначала разобрать только какое-то гудение, по-видимому, издалека.

– Проснитесь! Выходите во двор. Над нами летает дирижабль. Проснитесь, пожалуйста, проснитесь! – Это был голос мадам Сергеевой, моей фрейлины.

Находясь еще во власти сна и едва понимая, что происходит, я заставила себя встать.

– Дирижабль. Он летает над городом. Бросает бомбы, – повторяла мадам Сергеева.

И словно в подтверждение ее слов, тут же раздался громкий взрыв. Придя в чувство, я поспешила во двор.

Ночь была ясной и звездной, но вокруг слышалось то же самое странное гудение. Вдруг в небе над собой я увидела нечто огромное, испускающее серебряные лучи, которые, казалось, падали из космоса прямо в наш двор. Последовал ужасный взрыв, затем еще один. В тот момент я поняла, что значит смертельный страх. Мне было жаль себя, жаль всего. Я вспомнила солнце… кровь пульсировала у меня в висках… Те бомбы упали не на наш двор, но очень близко от него.

Через несколько секунд все закончилось. Серебристый объект исчез с глухим гулом, который становился все слабее и слабее. Облегчение, которое я испытала, нельзя описать; оно было таким же всеобъемлющим, как и страх. Мне хотелось смеяться, плакать, ликовать, что каждая клеточка моего тела жива. Гул снова превратился в жужжание, которое медленно растворилось в темном небе. Издалека донесся звук последнего взрыва, и затем все стихло.

Тишина теперь казалась особенно прекрасной, а ночь особенно мирной. Оглядевшись, я только сейчас заметила, что почти весь персонал нашего госпиталя собрался во дворе. Мы молча переглядывались. Через некоторое время, удовлетворившись тем, что опасность миновала, мы зашли внутрь здания. Взбудораженный штабной офицер прибежал к нам узнать, все ли у нас в порядке. Штаб был расположен почти по соседству с нашей больницей; бомба, как сказал нам офицер, разорвалась между нашими двумя зданиями.

Мы возобновили наши сборы. Когда почти все было готово, нужно было запрягать лошадей, но санитаров невозможно было найти. Мы обыскали все здание, и, наконец, мы с одной из медсестер вспомнили о подвале. Там мы нашли санитаров, лежавших рядком на каменном полу и спящих мертвым сном в окружении множества пустых пивных бутылок. При виде этого зрелища мы начали хохотать, но нельзя было терять времени, и мы попытались разбудить их. Так как это оказалось невозможным, нам пришлось привести начальника. Вместе с ним мы оттащили санитаров к водопроводному крану, который обнаружили случайно, и каждому по очереди вымыли лицо струей холодной воды. Это сработало. Наше подразделение тронулось в путь до зари, а мы с мадам Сергеевой остались одни в пустом здании.

Рано утром один из офицеров Ренненкампфа заехал за нами на машине, и мы влились в колонну автомобилей, двигавшуюся впереди штаба. На ступенях появился генерал Ренненкампф в генеральском сером кителе и высокой меховой папахе сибирских казаков. Он подошел пожать мне руку, сел в свою машину, и колонна тронулась; наш автомобиль шел вторым. Покинутый город, казалось, затаил дыхание, словно боясь или не желая показать свою бурную радость. Где-то совсем близко был слышен грохот артиллерии и треск пулеметов. Было ясное прохладное утро. Нашим пунктом назначения был Гумбиннен.

За городом машины остановились. Ренненкампф вышел из машины и подошел к нам.

– Ваше высочество, – сказал он, – здесь располагались артиллерийская часть и заградительный кордон, куда прошлой ночью дирижабль сбросил бомбу. Не хотите ли взглянуть?

Не желая отказываться, я выпрыгнула из машины. Мы перебрались через траншею и пошли по полю. Ужасная картина, представшая перед моими глазами, не могла привидеться даже в самых диких фантазиях. Я помню ее и по сей день до мельчайших деталей, но писать об этом не могу.

Наше продвижение было очень медленным. Обозы двигались по дороге по нескольку повозок в ряд. Меня оберегали от детального знания обстановки, и я не имела представления, насколько близко позади нас находится противник, но тем не менее я ощущала тревогу, которая, казалось, носилась в воздухе. Особенно я заметила это по взволнованности генерала Ренненкампфа, когда мы догоняли обозы, двигавшиеся в беспорядке быстрым ходом. Тогда наши автомобили останавливались, и штабные офицеры под руководством генерала старались упорядочить движение. Все это, как я узнала позже, указывало на начало стремительного отступления и паники.

Мы прибыли в Гумбиннен вечером. Город стоял темный, тихий и угрюмый. Мадам Сергеевой и мне нашли вполне приличное жилье окнами на улицу и у двери поставили часового из штаба для охраны. Немного позже доктор из больницы разыскал нас и сообщил, что все прибыли благополучно и определились с местом для ночлега.

Уставшие, мы раздевались с радостным предвкушением глубокого сна в настоящих постелях, когда раздался настойчивый стук в нашу дверь. Это был один из офицеров Ренненкампфа, с которым мы ехали весь день.

– Генерал умоляет вас приготовиться покинуть Гумбиннен без промедления, – сказал он. – Вас отвезут в Эйдткунен, а меня назначили сопровождать вас.

Спорить было бесполезно, мы оделись. Нашли автомобиль, и в спешке мы выехали из этого темного города. Немцы начали заходить к нам во фланг. В штабе не знали, отрезаны мы от Эйдткунена или нет. На этот раз офицер не стал скрывать серьезность положения. Нам грозили самые разные опасности, меньшей из которых была возможность попасть в плен.

Ни на одном из участков дороги ехать быстро было невозможно, зажигать фары было слишком опасно. Мы должны были ехать вслепую в полнейшей темноте. Все молчали. Однако я не испытывала ни малейшего страха, возможно, потому, что я была очень измучена.

Мы без помех добрались до Эйдткунена, но, оказавшись там, не знали, куда направиться. Было совершенно невозможно оставаться на вокзале, над которым осталась только часть крыши. В зале ожидания, посреди сломанной мебели, находились солдаты, такие уставшие, что они где стояли, там упали и заснули, не сняв ни шапок, ни амуниции. Некоторые из них были больны дизентерией. Это было печальное зрелище, а мы ничем не могли помочь.

Офицер пошел искать начальника вокзала, которому объяснил безусловную необходимость приготовить паровоз и вагон, чтобы немедленно отвезти меня до следующего полустанка Это было сделано, но как – не могу себе представить. Позднее мы провели два дня, остановившись в поле, доставая себе пропитание в полевых кухнях проезжающих мимо эскадронов. Именно от знакомых офицеров из этих эскадронов мы узнали, что персонал нашего госпиталя смог вовремя спастись бегством, но наше оборудование было брошено, а французское подразделение, возглавляемое доктором Крессоном, попало в плен.

Так закончился первый этап моей работы на войне. Мне было жаль расставаться с персоналом, к которому я привыкла, и я сожалела, что моя работа на фронте закончилась так быстро. Не будучи бесчувственной, я могу сказать, что сейчас я оглядываюсь на этот этап и вижу, что это один из самых счастливых периодов моей жизни, время настоящего дела, привлекательного тем, что оно связано с опасностью.

Глава 16

Власть

Я возвратилась в Санкт-Петербург в середине сентября и сразу же начала работать в доме инвалидов Святой Евгении, филиале Красного Креста, курс обучения в котором я закончила. Мое бывшее подразделение теперь должно было заново получить все оборудование. Это выводило его из строя на длительный период, а я не хотела ждать. Кроме того, я пришла к заключению, что, какой бы вдохновляющей ни была моя работа на фронте, мое место не там. Мое присутствие на линии фронта, вероятно, причиняло много беспокойства властям и отвлекало их в ключевые моменты от более важных дел. Мне очень не хотелось отказываться от мысли быть рядом с Дмитрием, но я понимала, что должна от нее отказаться.

В моем отделении Красного Креста организовывали большой госпиталь в тылу армии, и меня назначили главной медсестрой.

Я провела три недели в штаб-квартире этого отделения в Санкт-Петербурге, работая по утрам в перевязочной, а во второй половине дня – в благотворительном медпункте для городского населения. Иногда мне доверяли ухаживать за опасно больным пациентом или офицером, только что снятым с операционного стола. Когда у меня находилось время, я посещала лекции. Чем больше я трудилась, тем большее удовлетворение я чувствовала.

К середине октября наш госпиталь был готов к отъезду. Подразделение насчитывало двадцать пять медицинских сестер, пять врачей, начальника и восемьдесят санитаров; мы могли разместить двести пятьдесят раненых, а позднее принимали до шести сотен. Для оказания мне помощи на посту главной медсестры назначили пожилую опытную медсестру, которая была ветераном Русско-турецкой войны.

Раненые офицеры, которые находились под моей опекой в Санкт-Петербурге, привыкли ко мне и сожалели о том, что я должна уезжать. Накануне отъезда они устроили в мою честь ужин и подарили букет белых цветов, перевязанный большой белой лентой. На ленте была надпись золотыми буквами: «Нашей любимой сестрице от ее раненых офицеров». Они называли меня так, потому что сначала никто не знал, кто я такая, и мне долго удавалось сохранить свое инкогнито, которое было раскрыто только в самом конце, да и то из-за глупой ошибки. К этому времени привычка звать меня «сестрица» так укоренилась у моих пациентов, что они и не думали называть меня иначе.

Моему новому госпиталю было дано предписание отправиться в Псков. Он отправился туда походным порядком, а персонал, оборудование и я последовали двумя днями позже. Мы должны были расположиться в церковной школе для Девочек, заняв только нижний этаж, тогда как школа, потеснившись, продолжала свою работу, стараясь оставаться автономной. Мне выделили маленькую, но светлую комнатку в квартире директрисы школы. В той комнате мне суждено было провести два с половиной года.

Работа была уже в разгаре, когда я приехала в Псков. Желая показать персоналу, которого я почти не знала, что я не боюсь работы, я вооружилась мокрой тряпкой, подоткнула юбки и принялась мыть и скрести полы и мебель вместе со всеми. Через несколько дней все было готово, и результаты были более чем удовлетворительными: наш госпиталь выглядел как настоящая больница в мирное время.

Мы находились на большом расстоянии от фронта в небольшом провинциальном городе, жизнь в котором внешне едва ли была как-то затронута войной, и наша жизнь текла мирно и монотонно.

Здесь я поняла, что среди этого однообразия моя задача приспособиться к жизни и раскрыть в себе новые способности будет более трудной, гораздо более сложной, чем на фронте.

Прежде всего, теперь меня окружал большой штат сотрудников, принадлежащих к тому классу людей, которых при обычных обстоятельствах я никогда бы не встретила. Ясно было, что в самом начале они избегали меня, а я не знала, как найти к ним подход. Я смутно чувствовала, что одно неосторожное слово все испортит. Да, я знала, что должна найти верный тон в моих отношениях с ними.

Я была главной медсестрой. Это означало, что я должна была руководить двадцатью пятью женщинами, следить за тем, чтобы они хорошо выполняли свои обязанности, защищать их интересы, всячески заботиться о них. А я в своей жизни еще ни разу не отдавала распоряжений.

Напротив, с детства меня учили подчинению и послушанию. Для меня было легко и вполне естественно выполнять распоряжения, но я не могла и не знала, как их отдавать. Меня воспитывали в духе подчинения, чтобы я всегда считала, что другие все знают лучше меня. Намеренно и по сложившемуся обычаю моя жизнь была заключена в такие тесные рамки, а моя личная инициатива до сих пор была так ограничена, что теперь, обретя какую-то власть, я не умела ею воспользоваться.

Сначала я пыталась установить рабочие отношения с сотрудниками и выполнять свои собственные обязанности, не демонстрируя явно свою власть. Распоряжения, которые я должна была отдавать, исходили от моей пожилой помощницы, сестры Зандиной, которая знала все правила назубок. Она обладала врожденным тактом и долгой практикой, и в течение всего своего срока службы под моим началом она ни разу не поставила меня в неловкое положение. Эта женщина принадлежала к типу людей, редких даже в те дни: простая крестьянская девушка, очень юная и не имеющая никакого образования, она отправилась на Русско-турецкую войну, воодушевленная теми же самыми чувствами, которые побуждали русских женщин постригаться в монахини. В то время не было специального обучения для сестер милосердия, и все, что она знала, дал ей собственный опыт. Она так и не овладела навыками письма, читала же очень старательно и только церковные книги. Когда я познакомилась с ней, ей было около шестидесяти, и она уже ушла с работы на заслуженный отдых, но после объявления войны сразу же предложила свои услуги. Она была совершенно неутомима. С утра до вечера эта пожилая женщина торопливо ходила по зданию, занимаясь каким-нибудь важным делом, всегда организовывала что-то или отдавала распоряжения.

Но ее любимым занятием было одевание умерших. Она выполняла это дело со своеобразным воодушевлением, как будто это был особый ритуал, непонятный другим. Она утверждала, что умерший человек живет определенной, хотя и загадочной жизнью, в которой он беспомощен и, прежде всего, одинок; она возлагала на себя обязанность утешать его в одиночестве. Сама обмывала каждого умершего, одевала его и клала в гроб, читала над ним Псалтырь и безутешно плакала. Сделав все это, она проявляла не только жалость, но и некоторую гордость. Сделав несколько шагов назад, она с восхищением окидывала взглядом результаты своего труда. Иногда во время работы ее губы двигались, и по выражению лица можно было предположить, что она винит или ласково упрекает умершего. Ее психология заинтересовала меня. Я несколько раз спрашивала ее, как она может плакать над каждым.

– Но как я могу удержаться! Подумайте только о множестве испытаний, которые должна пройти бедная душа в том мире, и совсем одна! Так что я помогаю им своими слезами, – отвечала она укоризненно, бросая ласковый взгляд в сторону гроба. Затем ее тон вдруг менялся, и она спрашивала меня, ожидая похвалы: – Ваше высочество, ну не красавец ли он?

Она обращалась ко мне с уважением, в котором сквозил легкий оттенок снисходительности. Каждое утро, когда я завтракала, она входила в мою комнату с докладом. Она никогда не соглашалась сидеть в моем присутствии, когда мы с ней были вдвоем, хотя я никогда не забывала предложить ей стул.

– Пожалуйста, позвольте мне постоять, – отвечала она. – Так я чувствую себя свободнее.

Я могу представить себе ее стоящую передо мной. Она была довольно небольшого роста и коренастого телосложения, с веснушчатым, простым, но умным лицом. На своих седых тонких волосах, убранных назад со лба, она носила головной убор медсестры. Ее руки были всегда сложены под передником, оттягивая его вперед и придавая ей такой вид, что она казалась совсем круглой в талии.

Сообщив мне какие-нибудь потрясающие новости из больничной жизни и убедившись, что они произвели на меня должное впечатление, она рассудительно отвечала на мои встревоженные вопросы:

– Не беспокойтесь, ваше высочество; вас не должны заботить эти дела; я все узнаю и доложу вам. А тогда что вы решите, то и будет сделано.

– Но послушайте, Феодосия Ивановна, – отвечала я, чувствуя себя совершенно беспомощной, – так не делается. Я сама должна этим заняться.

Тогда старушка вынимала руки из-под передника и, подперев щеку одной рукой, глядела на меня с искренним состраданием.

– Да это все бабские дела, совсем неважные, – говорила она. – Для вас здесь есть много более полезной работы.

Вскоре я прекратила попытки ее убедить и оставила управление бабьим царством, столь хорошо ей известным и столь непостижимым для меня, полностью в ее руках. Однако позднее, когда я набралась опыта, то начала выдвигать предложения самостоятельно. Она всегда их принимала во внимание и позже выполняла с большой готовностью. Только два раза – и это случилось гораздо позже – мне пришлось вмешаться и лично расследовать ссору. Старуха была права. Я еще не видела разницы между несущественными мелочами и обстоятельствами, достойными внимания.

Все наши врачи, за исключением одного, приехали из одной и той же московской больницы. Все эти люди имели основательную подготовку, знали свое дело и работали спаянно. С другой стороны, начальник госпиталя был очень молод, совсем неопытен и не имел представления о том, как управлять большим госпиталем.

Полноту власти возложили на главврача, и хотя в своей области он был чрезвычайно сведущ, но не умел поддерживать дисциплину, его подчиненные вскоре стали нерадивыми, особенно санитары.

Будучи главной медсестрой, я не имела никаких обязанностей в палатах, а так как это оставляло мне недостаточно работы, я начала помогать в операционных и перевязочных палатах – эта работа с самого начала восхищала меня. Через некоторое время врачи доверяли мне делать самые сложные и важные перевязки, и ни одна операция не проходила без моего участия. Если ночью случалось что-то непредвиденное, меня поднимали с моей теплой постели, и, накинув белый халат поверх ночной рубашки, я бежала, дрожа, в операционную. Позже, когда у нас стало столько пациентов, что пятеро врачей не успевали выполнить всю работу, мне по необходимости приходилось выполнять небольшие операции, такие как извлечение пули или ампутация пальца на руке. Сначала ответственность страшно пугала меня, но вскоре я привыкла к ней. Иногда мне случалось делать обезболивание, и если у нас было много операций, то выходила из операционной, покачиваясь как пьяная от паров хлороформа.

У нас были тяжелые времена. Когда в 1915 году фронт приблизился к нам и мы должны были увеличить количество коек, то иногда принимали очень большие партии раненых и тогда работали без отдыха днем и ночью. Раненые поступали с фронта в таком состоянии, что требовалось две или три ванны, чтобы отмыть всю глубоко въевшуюся грязь, скопившуюся за долгие месяцы их пребывания в окопах. Волосы приходилось сбривать, одежду – сжигать. Фронт находился всего лишь в ста пятидесяти милях от Пскова, но раненые, которых мы принимали, обычно проводили несколько дней в пути, преодолевая это расстояние в товарных вагонах без всякого ухода. Их повязки были жесткие, как будто деревянные, пропитанные запекшейся кровью, испачканные гноем и полные паразитов. Снимать такие повязки для медсестры было почти так же больно, как и самому пациенту. Здесь я должна сказать, что между фронтом и тылом курсировало большое количество хорошо оснащенных санитарных поездов, но их никогда не хватало. Мы видели их очень редко, так как они – большинство из них – шли по особому расписанию прямо в Санкт-Петербург или в Царское Село и останавливались в Пскове, только если пациентам была необходима срочная операция. Те товарные вагоны, которые принимали мы, с грузом грязи, страданий, запущенности и бедности, редко можно было увидеть в столице; их обычно отправляли в провинциальные города.

В начале войны военный департамент приготовил для раненых более двадцати тысяч коек в Пскове, и теперь весь город выглядел как один огромный госпиталь. Все школьные здания были полностью или частично реквизированы, и это обстоятельство вызывало бесконечные недоразумения и ссоры со школьными властями. Также существовала давняя и длительная вражда между военным департаментом и Красным Крестом.

Красный Крест был независимой организацией. В его распоряжении имелись большие денежные суммы, и он был в состоянии оборудовать свои лечебницы так, что это вызывало зависть тех, кто работал в госпиталях военного ведомства, учреждениях, на которые выделялись очень незначительные средства; они были недостаточно оснащены, и их персонал был не только малочисленный, но зачастую и неопытный.

Получая сообщения о позорной запущенности и плохом управлении делами в этих военных госпиталях, я решила вскоре после своего приезда в Псков предпринять расследование. Я могла провести его только поверхностно, так как у меня не было официальных полномочий. Но я начала без предупреждения посещать военные госпитали, всегда стараясь приехать неожиданно. Во время этих своих неожиданных визитов по страху чиновников и служащих этих госпиталей я видела, что у многих совесть неспокойна. Особенно отчетливо я помню одно мое такое посещение казарм, где находились несколько сотен больных и раненых военнопленных. Первой трудностью было найти дежурного врача. Наконец он прибежал с заспанным и распухшим лицом. Белье в палатах, так же как и сами пациенты, было грязным. Очевидно, и кормили их плохо, потому что все они выглядели измученными и слабыми. В перевязочной было далеко до чистоты. Все было в таком беспорядке, что я посчитала необходимым в этом случае позабыть о своей робости. Я послала за главврачом и громко отругала его. Это был первый раз в моей жизни, когда я кого-то ругала. Главврач, гинеколог по специальности, был так перепуган, что от заикания едва мог отвечать на мои вопросы.

Несколько таких инспекций убедили меня, что военным госпиталям нужна помощь хотя бы постельным бельем и перевязочными материалами. Я написала письмо императрице, спрашивая ее, не может ли она для них что-нибудь сделать. Ей это было бы легко; в прошлом она организовала в Зимнем дворце мастерскую и кладовую для хранения постельного белья и перевязочных средств. Но ее ответ на мое предложение не был обнадеживающим. Она намекала, что я вмешиваюсь не в свое дело и что мне лучше заниматься своими собственными обязанностями. Однако ее письмо заканчивалось сообщением о том, что она планирует как-нибудь приехать в Псков, чтобы получить возможность удостовериться в справедливости моего отчета. Так что моя первая попытка проявить инициативу не имела большого успеха.

Императрица все-таки приехала в Псков, но это не изменило к лучшему ситуацию в военных госпиталях. Однажды поздно вечером, кажется, в ноябре в госпиталь приехал губернатор Пскова с телеграммой. Он сообщил мне, что императрица Александра приезжает на следующее утро, но просила не говорить мне об этом; это должно было быть сюрпризом. Тем не менее мы обсудили детали приема и составили распорядок на этот день, прекрасно зная, что такой визит не может проходить без всякого плана. Одна деталь: из-за ее больного сердца ее всегда нужно было нести вверх по лестнице, и поэтому люди и кресло должны быть готовы заранее.

Я пошла на станцию встречать поезд. Императрица была удивлена, увидев меня там, и разочарована тем, что ей не удалось сделать мне сюрприз. Казалось, она не понимала, что такое событие, как визит российской императрицы в город Псков, не может пройти по воле случая или незамеченным. Прямо с вокзала она поехала со мной в мой госпиталь, где ее встретили сотрудники госпиталя и ученицы церковной школы во главе с директрисой. С императрицей приехали две ее дочери и мадам Вырубова. Все они были одеты в форменные платья сестер милосердия. Раненые, которым заранее сказали о приезде императрицы, были просто сбиты с толку видом этих четырех сестер милосердия, одетых одинаково. Во всех палатах лица раненых выражали удивление и даже некоторое разочарование, как будто они представить себе не могли, что одна из этих женщин может быть их царица.

Императрица, которая очень хорошо говорила по-русски, обошла палаты и обстоятельно поговорила с каждым пациентом. Я шла за ней и не очень вслушивалась в слова, всегда одни и те же, но наблюдала за лицами. Как бы искренне императрица ни сочувствовала людям в их страданиях, как бы она ни старалась это выразить, было в ней что-то, ускользающее от определения, что мешало ей передать свои истинные чувства и утешить человека, к которому она обращалась. Хотя она говорила по-русски совершенно правильно и почти без какого-либо иностранного акцента, люди, казалось, не понимали ее, слова оставались для них далекими и непонятными. Они следили за тем, как она передвигается по палате, тревожными и испуганными глазами, и выражение их лиц не менялось и после того, как она уже подошла и поговорила с ними.

Я много раз присутствовала при посещении императором госпиталей. Тогда все было по-другому. Император обладал настоящей простотой и исключительным обаянием. Его появление в палате, казалось, немедленно создавало особую атмосферу, серьезную и вместе с тем приподнятую. Несмотря на свой небольшой рост, он всегда казался выше кого бы то ни было в комнате и передвигался от кровати к кровати с необычайным достоинством. После его беседы с пациентами в течение нескольких минут выражение тревожного ожидания в их глазах сменялось выражением восхищенного удовлетворения. Его серые глаза светились. Они излучали жизнь и тепло и вселяли в человека, к которому он обращался, чувство почти мистической связи. Я часто видела, как пациенты, после того как император уже отошел от их постелей, закрывали глаза, словно для того, чтобы удержать в памяти его образ во всей полноте блаженства.

После моего госпиталя императрица объехала несколько военных госпиталей. Я сопровождала ее. Она пригласила меня пообедать в своем поезде и, посетив местный филиал Красного Креста, уехала из Пскова. Меня удивило, что человек с таким слабым здоровьем, как у нее, мог выдержать такой длинный и утомительный день. Я сама так устала, что, возвратившись к себе в больницу, должна была немного полежать.

Пустяковый, но очень характерный инцидент произошел прямо перед ее отъездом. В Пскове располагалось большое кадетское училище. Я знала его директора. Старший класс кадетов – молодые люди восемнадцати или двадцати лет – заканчивал и покидал училище, чтобы вскоре отправиться на фронт. Директор спросил меня, нельзя ли доставить кадетам радость увидеть императрицу, прежде чем они отправятся на войну, и я конечно же пообещала устроить это, когда буду встречать ее в то утро на вокзале.

К моему великому изумлению, императрица категорически отказалась отозваться на эту просьбу, и никакие мои аргументы не помогли. Она сказала, что приехала посещать госпитали, а не кадетское училище. Поставленная в неловкое положение, я позвонила директору училища и сказала, что императрица устала и не может приехать, но, так как училище находится по пути на вокзал, он может выстроить своих слушателей перед его зданием, в то время как мы будем проезжать мимо.

Он так и сделал. Звуки кадетского оркестра достигли нас, когда мы были еще на некотором расстоянии от училища, а когда мы подъехали ближе, то увидели ровные ряды молодых людей, стоявших навытяжку. Я предложила остановиться всего лишь на минутку, но она отказалась сделать даже это. Но к счастью, кучер придержал лошадей, и мимо кадетов мы проехали медленно. С лицом, покрытым от смущения красными пятнами, императрица сухо поклонилась. Но она не догадалась, что это я была причиной этому досадному случаю, так что мне удалось избежать упреков.

Такое поведение, как я уже сказала, было характерным для императрицы в тот период ее жизни; на мой взгляд, оно явилось следствием ее почти фанатической поглощенности семейными делами, которая не оставляла ни любви, ни уважения для других. До войны она годами жила запершись в своем семейном кругу, а с рождением наследника полностью посвятила себя заботам о нем. Его здоровье, шаткое с самого рождения, с годами не улучшилось; были дни, когда казалось, что нужно оставить всякую надежду. Наблюдая за течением ужасной болезни сына, бедная мать приходила во все большее расстройство и теряла в какой-то степени, если можно так выразиться, психическое равновесие. Теперь при дворе проходили только самые официальные церемонии, такие, которых невозможно избежать; и эти церемонии стали единственным связующим звеном между царской четой и внешним миром. Они жили в такой оторванности от страны, что информация от них или к ним поступала через людей часто невежественных, иногда недостойных.

После объявления войны императрица, как и все мы, почувствовала необходимость принять участие в общем деле. Материнский инстинкт привел ее к тому же выбору, какой по другим причинам сделала и я. Она взяла на себя заботу о раненых или думала, что делает это, забывая, что в России есть тысячи женщин, прекрасно умеющих делать такую работу, тогда как только она, императрица, может всколыхнуть такие чувства и внушить такую преданность, какие не под силу никому. Но она уже привыкла видеть в себе только мать и сиделку и, облачившись в форменное платье сестры милосердия, работала в больнице в Царском Селе, не осознавая, что с каждым днем всей России все больше и больше требуется ободрение. Она приехала в Псков, чтобы посетить госпитали в качестве сестры милосердия. Но у нее не нашлось времени встретиться со здоровыми молодыми людьми, жаждущими отдать, если потребуется, жизнь за свою Родину, своего царя и его супругу.

Я не хочу быть недоброжелательной или останавливаться на этих небольших, но, в конечном счете, трагических недостатках несчастной женщины. Я должна признать, однако, что ее отношение к другим женщинам – членам царской семьи, которые проявляли какую-либо инициативу или самостоятельность, – несло на себе печать некой ревности. Ограничения, которые она возлагала на нас, иногда доходили до нелепости. Однажды, приехав с визитом в Александровский дворец, я случайно заговорила о приятном времяпрепровождении, которое я нашла в катании на лыжах иногда по воскресным дням с кадетами Псковского военного училища. Императрица выразила свое неодобрение и попросила меня в будущем не повторять подобных экскурсий. Я ведь главная медсестра в госпитале, подчеркнула она. Ну что ж, хорошо; пусть на этом закончится моя активность.

Такие случаи, будучи пустяковыми, выражают, по-моему, нечто относящееся к нарастающей внутренней косности и исчезающему чувству меры у этой несчастной матери, которой случилось быть также императрицей всея Руси. Она не могла не влиять на своего супруга, императора, а через него вызвать к жизни подводные течения, имевшие непредсказуемые последствия в истории.

К концу 1915 года, в начале декабря, я взяла двухнедельный отпуск и навестила своего отца в Царском Селе и тетю в Москве.

Тетя сильно изменилась за последние несколько лет. Несмотря на то что она жила в монастыре, теперь она была связана с более широким кругом самых разных людей, и это расширило ее кругозор, сделало ее мягче, человечнее. Она не только столкнулась лицом к лицу жизнью, о которой раньше мало что знала, но теперь ей приходилось принимать в расчет мнения и точки зрения, совершенно отличные от ее собственных. Может быть, поэтому она оставалась всегда немного озадаченной, не способной достичь полной гармонии. Пытаясь при помощи православия построить свою жизнь заново и организовать религиозную общину, прочно покоящуюся на заповедях и традициях Древней Руси, она по-прежнему оставалась непонятой людьми и чуждой им психологически, поэтому ее усилия часто казались наивными и противоречивыми.

Но атмосфера, которую она создала вокруг себя, с такой полнотой отражала обаяние ее личности, что, несмотря на все мое жизнелюбие, привлекала меня.

В противоположность своей сестре, императрице, тетя ясно понимала, что не имеет права погрузиться полностью в свои собственные дела и заботы. Она не прекращала принимать участие в благотворительных акциях, не имевших отношения к делам своей обители, и за время войны расширила свою работу за ее пределами. И все же в глубине своего сердца она лелеяла мечту полностью отрешиться от мира, даже от управления своей любимой обителью. Она хотела отшельнической жизни и втайне надеялась, что я заменю ее и возглавлю ее детище. Она никогда не пыталась прямо повлиять на меня в этом направлении, но внимательно следила за моим духовным ростом и его направлением. Как в Швеции, в определенный период моей жизни, так и теперь, во время войны, хоть и по совершенно другим причинам, мне не претила эта мысль, и, как ни странно, если бы не революция, может быть, сейчас я была бы настоятельницей Марфо-Мариинской обители милосердия.

Во время своей поездки в Санкт-Петербург и Москву я услышала много такого, что не доходило до Пскова, где мы читали только газеты, подвергнутые цензуре, в строгом соответствии с официальными данными. Война, очевидно, должна была продлиться долго. Не будет легкой победы; борьба обещала быть яростной. Волна мнимого патриотизма захлестнула обе столицы и выражалась помимо всего прочего в том, что против императрицы Александры и моей тети великой княгини Елизаветы выдвигались обвинения в прогерманских настроениях. Распространившиеся в этой связи слухи были нелепыми по своей глупости и ничтожности.

Еще я узнала, что оккупированной Галиции было навязано российское правление, несмотря на обещания обратного, и что происходит искоренение униатов. Польша, воспрянувшая после манифеста великого князя Николая, который гарантировал различные свободы, теперь начала терять веру в искренность намерений России.

А на родине тот энтузиазм, который поднял нас всех на ноги в начале войны даже несмотря на определенные потери, определенно начал спадать.

Глава 17

Друзья

Вернувшись как раз перед Рождеством в свою больницу в Пскове, я обнаружила там недавно поступившего пациента, архимандрита Михаила. Парализованный, он серьезно заболел в своем монастыре под Псковом и был принят в мою больницу по особой просьбе тети Эллы. И он, и его бывший учитель, отец Габриэль, были ее старыми друзьями. Они отошли от дел и жили вместе в своем бедном монастыре. Отец Габриэль был духовником моей тети.

Когда отец Михаил был еще очень молод, его назначили деканом семинарии в одном большом провинциальном городе. Во время беспорядков 1905 года один из воспитанников выстрелил ему в спину и повредил позвоночник, с тех пор его тело ниже пояса было парализовано. Он проводил время в постели или, когда чувствовал в себе силы, в кресле-коляске.

В то время, когда я с ним познакомилась, ему еще не было сорока и он уже девять лет как стал инвалидом. Очень способный, прекрасно образованный, умный, он был лишен блестящей карьеры, но переносил свою немощь с великим терпением, непритязательностью и сохранял удивительно жизнерадостный нрав. Этот спокойный, мягкий и веселый человек обратился в своем страдании исключительно к духовным интересам и при этом воздерживался от навязывания их кому бы то ни было. Он был одним из тех немногих людей, в ком подлинная высота духа не казалась тягостной.

Когда он приехал в нашу больницу, у него было рожистое воспаление, и принять его значило поступить против правил, но влияние моей тети возобладало. Он был изолирован от остальных пациентов в большой комнате, примыкающей к апартаментам директрисы, где жила я.

В течение нескольких дней он был на грани смерти, затем стал медленно поправляться. Я часто ходила навещать его ради своей тети, но, когда он стал выздоравливать, мы оба почувствовали скованность, и мои визиты стали краткими. С ранней юности, с того самого времени, когда дядя Сергей назначил рыжеволосого священника учить нас закону Божьему, я сохранила инстинктивную неприязнь ко всем представителям духовенства. Мне они казались не мужчинами, а какими-то неопределенными существами, которые всегда произносят одни и те же слова, и в голове у них всегда одинаково жалкие мысли. С ними надо было разговаривать на другом языке и вести себя по-другому, с претензией на почти нечеловеческую добродетель. Мне казалось, что церковнослужитель всегда должен был поддерживать власть, не вникая в ее суть, так как вся власть исходит от Бога. Это звучало для меня фальшиво, а фальшь я презирала.

Но простота отца Михаила быстро обезоружила меня. Он никогда не произносил высокопарных фраз, подходящих к различным случаям, как я от него ожидала. И я стала смотреть на него не как на священника, а как на человека, но очень необычного. Его смущение, вызванное главным образом чувством, что женщина так или иначе проникла в его монашеский образ мыслей, мало-помалу исчезло, и он начал проявлять ко мне интерес как к человеку.

Так началась наша дружба. Мои краткие визиты удлинились, наши беседы становились все более и более интересными. Мы обсуждали все: от газетных статей до самых пустяковых мелочей повседневной жизни. Эти отношения заполнили определенную пустоту в моей жизни. Проработав целый день среди людей, я раньше имела обыкновение проводить вечера в одиночестве в своей комнате за чтением или письмом, но теперь я после ужина шла повидаться с отцом Михаилом.

К нам часто присоединялся доктор В.И. Тишин, который лечил отца Михаила. Из всего большого штата служащих нашего госпиталя только два человека обладали определенной индивидуальностью и характером: старая медсестра Зандина и доктор Тишин. Он родился в Москве и происходил из семьи староверов скромного достатка, но строгих правил. Несмотря на окружение, в котором он рос, ему удалось поступить на медицинский факультет Московского университета. Закончив его, он поехал в Швейцарию, чтобы продолжить свое образование.

Необычный ум сделал Тишина, который был еще сравнительно молод, выдающейся фигурой среди своих коллег в больнице. Он любил свою профессию и работал с воодушевлением, постоянно стараясь пополнить свои знания. Изучив до войны рентгенологию, он оснастил нашу больницу великолепным рентгеновским кабинетом, который обслуживал также другие больницы Пскова.

Мое желание дойти до сути вещей постоянно влекло меня к доктору Тишину, и он всегда давал мне ясные и подробные объяснения. Под его руководством я работала не только в лаборатории, но и в рентгеновском кабинете. Я записывала большую часть того, о чем он мне рассказывал, и это сильно прибавило мне знаний и раздвинуло границы моих интересов.

Было бы трудно представить себе более разных на первый взгляд людей, чем отец Михаил, доктор Тишин и я. Один был монахом, сыном провинциального священника, человеком высокой духовности и культуры, который перенес сильное моральное потрясение и был выброшен из жизни. Второй, интеллектуал, был родом из бедной семьи и воспитан на гроши, завоевал себе место в жизни исключительно благодаря своим собственным способностям и энергии; это был человек честный и искренний, но неверующий, равнодушный к идеям, не совпадающим с его собственными. Наконец, я, воспитанная в традициях и со всеми предрассудками моей среды, которые все еще составляли мое мировоззрение; я, неопытная и наивная, с несформировавшимися взглядами, но жаждущая любой возможности прорваться в другие миры. Несмотря на все эти различия, между нами тремя возникла дружба, которая оставалась неизменной в течение двух с половиной лет, что мы провели вместе. Эта дружба оставила во мне глубокий след и повлияла на всю мою будущую жизнь. Когда события повернулись так, что мы были вынуждены разойтись в разные стороны с малой вероятностью того, что когда-нибудь встретимся вновь, я почувствовала, что расстаюсь с очень дорогими и близкими мне людьми. Они дали мне то, чего никто другой не дал мне, – шанс расти и каждый по-своему готовили меня к тому, что должно было произойти позже. Не знаю, на какие бы средства я теперь жила, не встреться мне они в те времена.

Отец Михаил придавал внутренний смысл и красоту духовным верованиям и учениям, которые раньше были для меня не чем иным, как пустым звуком. С детства я видела в религии окружавших меня людей либо внешнюю сентиментальность, либо официальную напыщенность, либо дисциплинарные границы осмотрительного поведения как в личной, так и в общественной жизни. Неискренность такой религии всегда раздражала меня. Но разговоры, которые я вела с отцом Михаилом, ясно показали мне, что православие – часть русской души, что оно тесно связано с психологией народа, что оно не противоречит широте взглядов и полно поэзии, как простой, так и более глубокой. Под его руководством я начала заново изучать православие под таким углом зрения и постигла его истинный дух. Мы вместе читали труды Отцов Церкви и изучали правила церковных богослужений и Библию. Религия ожила для меня. Отец Михаил сопровождал эти чтения объяснениями и рассказами из своей собственной практики, он описывал мне жизнь в монастырях и рассказывал о трогательных и любопытных обычаях русского духовенства.

С другой стороны, доктор Тишин был для меня олицетворением взглядов и мнений, совершенно обратных тем, в которых я была воспитана. Я только подозревала об их существовании и никогда не знала точно, каковы они. Не будучи ни революционером, ни «ниспровергателем основ», как называли в России радикалов, доктор Тишин был склонен к радикализму, хотя и не был связан ни с какой партией. В юности он никогда не участвовал в студенческих волнениях, столь частых в те дни. Благодаря своему воспитанию в семье староверов он сохранил некоторое уважение как к религиозным, так и общественным принципам, в которые он лично верить не мог.

Я для него олицетворяла принцип, в который он не верил, но который уважал; и его отношение ко мне было внимательным предупредительным. Он бережно старался привить мне большую широту взглядов и понемногу искоренить предрассудки.

Он так хорошо спорил и был так логичен, что временами, когда я не знала, что сказать и как ответить, мне оставалось только одно – рассердиться. У меня не было подготовки ни в политической, ни в общественной сфере, и поэтому я не могла вступать в такие дискуссии. Поэтому отец Михаил и доктор Тишин были главными ораторами, в то время как я сидела молча, внимательно слушая и пыталась сформировать какое-то определенное мнение. Но вначале у меня не получалось даже это – так далека я была от народа вообще и от вопросов, волновавших всю Россию.

Отец Михаил и доктор Тишин часто не соглашались друг с другом, но именно эти расхождения во мнениях сослужили мне хорошую службу. Но был один предмет, по которому их мнения неизменно сходились, и этим предметом обсуждения была я сама. Ни один из них не мог понять моей болезненной застенчивости, моего желания держаться в тени и полного отсутствия каких бы то ни было притязаний на власть. Отец Михаил, который приветствовал кротость в церковной жизни, считал это неуместным в жизни мирской, и особенно в моем случае, так как положение требовало, чтобы я брала на себя определенные обязанности и определенную долю власти.

Тишин прекрасно знал о слабости дисциплины в нашей больнице – слабости, которая проистекала из желания главврача навести жесткий порядок. Он также слышал о запущенности и беспорядке в военных госпиталях города. Он считал – и отец Михаил поддерживал его в этом, – что мне следует заявить о себе и взять в свои руки больничные и санитарные организации. Я не могла объяснить им в то время, что всякое проявление воли с самого моего раннего детства систематически подавлялось и что даже в настоящее время всякое проявление инициативы с моей стороны встретит неодобрение в тех кругах, от которых я завишу.

Мои учителя доказывали, что незащищенность сослужит мне плохую службу в это время бездарностей и фанатиков, которые наводнили Россию. Именно в этом качестве они видели прежде всего источник опасности для меня, если я так и останусь безмятежной, не готовой к борьбе и не смогу помочь сама себе, разве что окажусь совсем уж в отчаянной ситуации.

Процесс моего перевоспитания был болезненным и медленным. Я помню, приблизительно в это же самое время медсестры оказались вовлеченными в скандал такого масштаба, что это вышло за рамки полномочий сестры Зандиной, и мне пришлось разбираться со всем этим самой. Мне пришлось провести расследование и допросить каждую медсестру в отдельности. Я все откладывала это, пока однажды Тишин не пришел ко мне и не довел до слез, стыдя за малодушие. Я занялась этим делом и, завершив его, сама не помню как, снова расплакалась, но это уже была разрядка от нервного напряжения.

В другой раз мне пришлось волей-неволей вмешаться в ссору двух медсестер, которая произошла в перевязочной в моем присутствии. Под суровым взглядом Тишина я отвела медсестер в свою комнату, но там, прежде чем я смогла сказать хоть слово, я расплакалась. В этом случае мои слезы произвели лучший эффект, чем брань. Медсестры подбежали ко мне, стали целовать мне руки и немедленно помирились!

Постепенно я становилась сильнее и начала брать в свои руки власть.

Главврач возмутительно распустил своих подчиненных. Во время празднования Пасхи в 1915 году я была потрясена непомерной роскошью нашего стола, которая не соответствовала условиям того времени. Я послала за управляющим и узнала, что существует лишь приблизительная бухгалтерия текущих расходов. Эту бухгалтерию он сам не вел, а посылал заявки в Красный Крест, когда это было необходимо. По всей вероятности, он действовал в рамках своих полномочий; Красный Крест, видимо, не проверял бухгалтерию, не интересовался расходами и всегда присылал требуемые суммы денег. Но я была непомерно удивлена, когда узнала, какая сумма тратилась ежемесячно на содержание нашей больницы.

В Швеции – хотя там, как и всегда, я не притрагивалась к деньгам и не занималась своими собственными денежными делами – я узнала, что существует общепринятая практика жить в соответствии с определенным бюджетом, подготовленным заранее. И, несмотря на отсутствие у меня опыта в ведении дел вообще и домашнего хозяйства в частности, я самонадеянно решила, что смогу решить эти практические задачи в управлении больницей.

Я взяла все бухгалтерские книги и с помощью отца Михаила начала проверять их. Над этими книгами мы провели несколько недель, считая на счетах, добавляя небольшие счета к огромным суммам, просматривая расписки и заявки. Всякий раз, когда я встречалась с главврачом, он нервно дергал усы, не осмеливаясь спросить, как продвигается моя работа, а управляющий смотрел на меня круглыми испуганными глазами. Но я не обращала внимания на их замешательство и не беспокоилась о том, знают ли они, что у меня возникли подозрения относительно них. Все счета были в таком беспорядке и запущенности, что это граничило с нечестностью, если и в самом деле не покрывало реальное взяточничество.

Системы не было никакой. Продукты закупались по любой цене, использовались бесконтрольно, и их наличие по списку никогда не проверялось. Вычеркнув старые грехи, я установила новые правила и за короткое время получила отличные результаты. С самого начала я не встречала ничего, кроме противодействия, потребовались огромные усилия, чтобы истребить привычку к небрежности, которая пустила везде глубокие корни. Эти усилия доставили мне дополнительные хлопоты. Мне пришлось узнавать цены из еженедельных сводок, выпускаемых местным интендантством, и в соответствии с этими ценами планировать меню. Мне также приходилось присутствовать на кухне при доставке продуктов. Но наши расходы заметно снизились, и, хотя мы больше не ели дичь и птицу, наше питание было по-прежнему очень хорошим.

Но я не удовлетворилась этими результатами. Злоупотребления в руководстве, которые я раскрыла в своей больнице, натолкнули меня на мысль, что похожие вещи, вероятно, откроются и в других военных организациях, находящихся под покровительством Красного Креста. Я написала своей старой гувернантке мадемуазель Элен, которая занимала высокий пост в штаб-квартире Красного Креста, и, ни минуты не сомневаясь в том, что она оценит мое рвение, попросила ее предоставить мне информацию по этому вопросу. Я подробно описала состояние нашей бухгалтерии, свои усилия привести ее в порядок и достигнутые мною результаты. Я подчеркнула, что будет легко избежать подобных беспорядков при условии, если будут приняты определенные, довольно простые меры, которые я указала, и будет введен строгий контроль.

Я была неопытна и не знала, что я борюсь с ветряными мельницами. В моих словах мадемуазель Элен узрела нечто превышающее требования долга и, испугавшись того нового направления, которое приобретала моя работа, приехала в Псков. Когда я с гордостью рассказывала ей обо всех своих достижениях, она слушала с недоверием и без интереса. Сама она, как я не без удивления заметила, очень мало разбиралась в практических организационных вопросах. Не поняла она и моих планов более строгого контроля и периодической проверки счетов. Она сказала, что этим занимается – если вообще занимается – какой-то департамент, о котором она ничего не знает, но, безусловно, не ее департамент.

С другой стороны, она обратила большое внимание на длину платьев наших медсестер, потребовала, они не завивали волосы, носили толстые чулки и чтобы их головные уборы точно соответствовали стандартным образцам Красного Креста. Она сказала, что эти стандарты уже были, в известном смысле, узаконены временем и традицией, что относится и к порядку продовольственного снабжения и ведения бухгалтерии; а искать недостатки или предлагать что-либо изменить – это дурной тон.

Наша беседа ясно показала мне, как далеко я забежала вперед, и продемонстрировала глубокую пропасть, которая раскрылась между моей нынешней позицией и позицией людей моего круга.

Равнодушие моей бывшей гувернантки к моим практическим предложениям сильно взбодрило и главврача, и управляющего. Она была председателем исполнительного комитета больничной школы, из которой выходили все медсестры, и я в том числе, и, следовательно, нашим непосредственным начальником. Больничный персонал, который трепетал от ее посещения, вскоре увидел, что им нечего бояться, ее инспекция всех сторон нашей больничной жизни была в равной степени поверхностной. Ее визит разочаровал и расстроил меня. Кроме того, он ослабил власть, которой я с таким старанием добивалась. Но я не отказалась полностью от идеи контролировать и проверять счета. Я постаралась воплотить это в жизнь вопреки ей, но в конце концов убедилась в бесполезности реформ, которых никто на самом деле не хочет, и отказалась от них. Так как для меня не осталось никакой по-настоящему важной работы, я занялась решением менее важных задач.

Время от времени мне приходилось общаться с ученицами церковной школы, в здании которой был расквартирован наш госпиталь. Я также разговаривала с бородатыми священниками из школьного совета и директрисой, которая для дочерей лиц духовного звания воплощала в себе все традиции этой школы. Со священниками мои отношения были плохими, особенно когда мы реквизировали для своих нужд все здание.

Но девочки были просто прелестны. Для них наша больница была источником постоянного проявляемого интереса и своеобразным развлечением. Между уроками все ученицы обычно собирались на лестничной площадке второго этажа напротив церкви, и девичьи головы, как виноград, нависали над перилами, наблюдая за каждым нашим движением. Малейший знак внимания с моей стороны они принимали с восторгом. Заметив это и желая узнать их получше, я иногда присоединялась к ним во время их игр во дворе.

Они принадлежали к классу, в котором господствовали любопытные традиции и устои. С древних времен российское духовенство образовало отдельную, особую касту со своими собственными обычаями.

Людей духовного происхождения можно было узнать по именам. Их дочери получали образование в церковно-приходских школах для девочек. Сыновей посылали в семинарию, после ее окончания некоторые поступали в духовные академии. Выйдя из академии, они иногда становились монахами и делали карьеру среди черного духовенства или посвящали себя педагогике. Но чаще всего учащиеся семинарий и академий получали духовный сан священника. Перед этим им нужно было жениться. Церковные приходы, особенно в деревнях, переходили, само собой разумеется, от отца к сыну; а в семьях, где не было сыновей, священник выбирал себе преемника, выдавая за него замуж одну из своих дочерей.

Когда наступало время вступать в брак, выпускник-семинарист женился на выпускнице церковной школы – именно там он подыскивал себе будущую жену. Это было проще и легче, чем ездить по провинции в поисках спутницы жизни. Вероятно, была и более логичная причина: ведь несходство интересов, существенная разница между учебными программами мирских и духовных школ формировала в этих молодых людях совершенно особую психологию; они думали и вели себя совсем не так, как дети мирян.

За несколько лет до начала войны под влиянием прогрессивных идей новшества стали проникать даже в это сословие российского общества. Дети духовенства начали выбирать себе другие профессии, но по-прежнему очень мало мирян становилось священниками.

Насколько я могла понять, образование, которое получали эти девочки в церковной школе, никак не соответствовало тем условиям, в которых они жили и к которым им предстояло вернуться. Это была школа-интернат, и родители в большинстве случаев были настолько бедны, что дочери не могли приехать домой на зимние каникулы, а только на летние, проводя, таким образом, девять месяцев в году в школе.

Дисциплина была строгая, даже монашеская; ученицы проводили много часов в церкви и соблюдали все посты. Главными предметами школьной программы были предметы, связанные с религией. Практическим предметам не уделялось никакого внимания. Девочки умели вышивать, играть на фортепиано, петь в хоре – и это все. Спорт был, разумеется, под запретом. Ученицы носили платья из грубой материи, перехваченное в талии. Все они почти без исключения были бледненькими, недокормленными, болезненными на вид. Возвращаясь в свои деревни к своим в основном бедствующим семьям, они были поздоровевшие, что могло бы послужить возрождению этого хилого сословия, и с полезными знаниями, которые помогли бы преобразить деревенскую и сельскую жизнь.

Поначалу робкие в моем присутствии, девочки быстро привыкли ко мне и охотно отвечали на все мои вопросы. Я особенно подружилась с классом, который выпускался весной 1915 года, и помогала – по просьбе учениц – на церемонии вручения им дипломов, а затем присутствовала на торжественном обеде. В перерыве между выдачей дипломов и обедом я пошла с девочками в сад, и одна из них, сидя верхом на стене, развлекала нас пением фабричных частушек, подыгрывая себе на балалайке. Эта комическая фигура на стене в коричневом форменном платье и белой пелеринке, балалайка и особенно слова частушек являли собой такой контраст по сравнению с епископом, чопорной директрисой и торжественной и ханжеской атмосферой церемонии вручения дипломов, что и девочки и я смеялись до слез.

На следующий день мы, почти плача, простились, и многие ученицы долго потом продолжали писать мне из своих дальних деревень со всех концов этой провинции.

Иногда, когда позволяло время, я совершала краткие визиты к своему отцу в Царское Село. Той зимой 1915/16 года наши войска несли потери, как говорили, из-за нехватки боеприпасов. Работы нам значительно прибавилось; я смертельно устала и нуждалась в отдыхе.

Дом в Царском Селе, который с такой любовью строили мой отец и мачеха и в котором они собирались провести остаток своей жизни, был теперь, по всей видимости, закончен. Оставались еще кое-какие мелочи, но это можно было сделать по окончании войны. Коллекции, привезенные из Парижа, были на своих местах, стеклянные витрины были заполнены драгоценным фарфором, китайскими безделушками, старинным серебром, прекрасными изделиями из стекла. Картины и портреты были развешаны на стенах, комнаты уставлены великолепной антикварной мебелью. Все эти вещи выбирали отец и мачеха с особым вниманием, и каждая из них представляла для них какое-нибудь приятное воспоминание.

За все эти годы отец очень мало изменился. В возрасте пятидесяти пяти лет у него была фигура молодого человека, и он мог по-прежнему рассмешить меня до слез историями и анекдотами, которые рассказывал бесподобно. Он перенес в Царское Село все привычки, так хорошо известные мне и такие любимые. Его туалетная комната благоухала запахом духов, которые он всегда использовал, а одежда была сложена все так же на запасной постели.

Точно так же, как и в старые времена, мы ходили гулять в одиннадцать часов утра; точно так же он сохранил привычку прилечь между обедом и чаем; после обеда, как и в те ушедшие дни, мы собирались в его кабинете, а он читал вслух. Несмотря на то что теперь моя жизнь была заполнена совершенно новыми и различными интересами, а сама я незаметно менялась, я все же с неизменной радостью возвращалась в эту хорошо знакомую домашнюю атмосферу. В то время казалось, что вне напряженной и бескорыстной атмосферы моей больницы я могу найти радость и покой только в обществе моего отца и в его доме.

Глава 18

Смерть

В начале зимы 1916 года на нашем участке фронта началось оживление, и госпиталь заполнился ранеными. Вокзал в Пскове, как и во многих других провинциальных русских городах, располагался на некотором расстоянии от города. Он находился более чем в двух милях от нашего госпиталя, и транспортировка раненых представляла реальную проблему. Я дала знать в Санкт-Петербург о нехватке у нас транспортных средств и в качестве временного средства мобилизовала старших учеников всех школ Пскова, из тех, кто посильнее, для переноски носилок.

Сопровождаемая толпой юных носильщиков, я обычно выходила на товарную станцию в открытом поле за городом и руководила разгрузкой. Легко раненных я посылала в город пешком в сопровождении медсестер. Других мы выносили из вагонов и помещали на носилки. Цепочка носильщиков часто растягивалась во всю длину дороги, двигались они медленно и часто оступались в глубоком снегу. Были дни, когда нам приходилось дважды проделывать путь туда и обратно, и в один из таких дней, когда было необыкновенно холодно, я сильно обморозила ноги. И все-таки я продолжала делать свое дело, пока, наконец, не был предоставлен санитарный транспорт.

Мои обмороженные ноги причиняли мне некоторое беспокойство, но я не часто могла себе позволить думать об этом. Все мы были постоянно заняты, целыми днями на ногах, в дурном воздухе перевязочных, операционных или в палатах. Крики и стоны, неподвижные тела под анестезией, хирургические инструменты, кровавые повязки – все это стало со временем частью нашего привычного быта. Наши ноги опухали в туфлях, наши руки становились красными и кровоточили от постоянного мытья и дезинфекций. И все же мы продолжали неутомимо трудиться, сосредоточенно и с воодушевлением.

Однажды Дмитрий, проезжая через город по пути на фронт, приехал проведать меня в больнице, не сообщив мне об этом заранее. Я находилась в операционной, когда мне сказали о его приезде. Я помыла руки, но, не взглянув в зеркало, выбежала в холл, где он ждал меня. Его отношение к моим способностям медсестры всегда несло на себе оттенок скептицизма, но на этот раз он смотрел на меня с некоторым благоговейным страхом. «Чем вы занимались? – спросил он, забыв о приветствии. – Убивали кого-нибудь?»

Мое лицо и халат спереди были в крови. С того времени Дмитрий пришел к убеждению, что у меня есть свое призвание.

Бесконечные страдания, постоянно окружающие нас, сначала ужасно угнетали меня и утомляли больше, чем работа. Особенно тяжелые впечатления я получала, если мне приходилось ночью проходить через палаты. Эти огромные комнаты были тускло освещены одной-единственной лампой на столе дежурной медсестры, и эта лампа обычно затенялась так, чтобы свет падал на книгу, лежащую перед медсестрой. Было тихо, за исключением тяжелого дыхания некоторых пациентов, и вдруг из темноты раздавался сдавленный стон. Некоторые пациенты храпели, временами кто-то разговаривал во сне или тяжело вздыхал. Мне всегда казалось, что с наступлением темноты страдание приобретало какую-то форму и начинало жить своей собственной особой жизнью, ожидая только удобного момента, чтобы подкрасться к своей жертве и сломить ее сопротивление, когда она меньше всего готова к борьбе. Временами я ощущала истерический порыв противостоять этим призракам или позвать пациента и предупредить его об опасности.

Большинство смертей наступали между тремя и пятью часами утра, и, хотя я жила, так сказать, бок о бок с темным ангелом, я никогда не могла привыкнуть к его торжеству. Простота, с которой наши солдаты встречали свой конец, не утешала – она пугала меня. Их духовное смирение было слишком полным, они принимали смерть достаточно покорно; но в их телах еще жила воля к жизни, и они боролись до самого конца.

Так много наших пациентов были еще молоды, сильны и крепки; они болели не настолько долго, чтобы резко измениться внешне, и их последние безуспешные усилия видеть было особенно больно.

Пока жизнь боролась со смертью, я со страхом и ужасом наблюдала, ожидая последнего вздоха, испуганно глядя на тело, вдруг ставшее неподвижным и безжизненным.

Некоторые пациенты, чувствуя приближение своего конца, настаивали на том, чтобы поговорить со мной, выражали свои последние желания, посылали извещения родственникам. Я боялась этих разговоров и все же не могла избегать их.

Две смерти в нашем госпитале я помню особенно хорошо. Однажды к нам привезли солдата с несколькими тяжелыми ранениями и раздробленным черепом. Он утратил способность говорить, и было невозможно точно определить, было ли это следствием черепной травмы или какой-то другой причины. У него не было никаких удостоверяющих его личность документов, он не умел писать, так что невозможно было выяснить, кто он такой или откуда. Не имея практически никаких шансов к выздоровлению, он прожил несколько дней. Большую часть времени находился без сознания, а в те редкие мгновения, когда сознание возвращалось, его темные, глубоко посаженные глаза блуждали по окружающим предметам. Он не бормотал, не стонал, и его губы не двигались; он только смотрел на нас, и все, что он хотел и не мог высказать, было сконцентрировано в его глазах.

Я часто приходила к постели этого человека и каждое утро обрабатывала его ужасные раны. Казалось, он узнавал меня. За несколько минут до смерти я стояла над ним, глядя на его маленькое, загорелое, несчастное лицо. Он медленно поднял веки и повернул ко мне лицо. Было ясно, что он сейчас в полном сознании, что узнает меня. Он долго внимательно глядел на меня, затем его лицо озарилось едва заметной, неуверенной, мягкой улыбкой. Я склонилась над ним. Две слезинки появились в глазах, все еще глядящих на меня, и медленно скатились вниз по щекам. Затем с едва слышным вздохом он умер.

Другой смертью, которую я буду помнить всегда, была смерть ребенка. Это была дочь молодого священника, который отпевал в нашем госпитале умерших. Он недавно овдовел, а так как представители белого духовенства в России должны были жениться перед принятием сана, и только единожды, он не мог больше иметь семьи.

Его единственным утешением в горе была маленькая дочь четырех или пяти лет. Он был очень беден, и никто ему не мог бы помочь, а тем не менее малышка была всегда чисто и опрятно одета. Иногда по моей просьбе он приводил ее в госпиталь, и я давала ей яблоки или иногда новое платье.

Вдруг девочка заболела. Доктор Тишин осмотрел ее и обнаружил менингит. Когда по прошествии нескольких дней у ребенка не наступило улучшение, я велела принести ее в госпиталь и поместила в отдельную комнату.

Она надолго проваливалась в беспамятство и едва могла дышать. Только по рефлекторным движениям рук и дрожанию маленьких пальчиков можно было временами понять, что она еще жива. Отец очень часто приходил навещать ее и часами молча стоял у постели девочки. Казалось, что, даже когда она была без сознания, его присутствие действовало умиротворяющее.

Прошло две недели. Ближе к вечеру я сидела с отцом Михаилом и доктором Тишиным. Старуха Зандина пришла за Тишиным: «Наша Танюша умирает, Виктор Иванович. Я послала санитара за ее отцом».

Тишин и я пошли в комнату, где лежал ребенок. Девочка лежала, напряженно скорчившись с запрокинутой головой; ее дыхание вырывалось из горла со свистом и бульканьем. Мы ничего не могли сделать. К тому времени, когда прибежал ее отец, она была уже мертва.

Вбежав в комнату, он взглянул на нас испуганными вопрошающими глазами и по нашему молчанию понял, что случилось. Отец приблизился к кровати, встал возле нее на колени и, положив свою голову на маленькую белую ручку, замер. Это было просто, даже обыденно, и все же я никогда не видела такой безутешной тоски, такого страшного страдания, какое выражала эта безмолвная фигура на полу у кровати.

Тело положили в гроб. Два дня спустя отец отслужил погребальную службу. Было понятно, что он хоронил все, что привязывало его к жизни. Через несколько недель он уехал из Пскова, и мы узнали, что он ушел в монастырь.

Прошла зима, и приближалась Пасха – самый большой и самый радостный праздник в году. Я старалась придать ее празднованию всю должную торжественность, сделать с ее помощью перерыв в однообразии больничной жизни. Приготовления мы начали за неделю. Месили тесто, жарили молочных поросят, красили яйца. Под руководством Зандиной были вычищены все палаты, сияло каждое окно.

Тем временем на Страстной неделе в церкви проходили торжественные и печальные богослужения, преисполненные поэтического и волнующего смысла.

Теперь отец Михаил в своем инвалидном кресле проводил почти целые дни в часовне, руководя богослужениями, пением, а в канун Пасхи именно он присматривал за украшением церкви. Ученицы церковной школы, которых мы в других случаях видели редко, пели в хоре и тоже помогали нам. Мы, медсестры, урывали время между своей работой в палатах и операционных, чтобы заглянуть и в церковь, и на кухню. В воздухе витало оживление.

Греческая православная церковь начинает празднование Пасхи короткой службой в воскресную полночь, за которой следует месса. Я пригласила на эту службу командующего армиями Северного фронта, чей штаб находился в тот момент в Пскове, губернатора города и других высокопоставленных чиновников.

Задолго до назначенного времени наши раненые, одетые в новую одежду, с густо напомаженными волосами, были выстроены ровными рядами. Медсестры, в накрахмаленных шуршащих передниках и головных уборах, сновали вверх и вниз по лестнице. Доктора, чувствующие себя очень неловко в тесных мундирах с высокими воротниками, прохаживались по лестничной площадке, спотыкаясь о свои сабли. За иконостасом шептались священники, тогда как ученицы школы стояли тихо, построенные рядами на месте, предназначенном для хора, весело и лукаво переглядываясь с ранеными.

За несколько минут до полуночи прибыл командующий нашим фронтом в сопровождении большой свиты из офицеров и городских чиновников. Они вошли в церковь, звеня шпорами, и заняли свои места.

Теперь священники вышли из алтаря и встали друг за другом. У всех в руках появились зажженные свечи. Началась служба. После первых слов молитвы священнослужители затянули нараспев слова гимна; звучные стихи были подхвачены свежими, юными голосами хора. Громче и громче становились торжественные пасхальные песнопения, все радостнее звучал гимн вечной надежде и вечной жизни.

После богослужения я обошла палаты в сопровождении Зандиной и нескольких санитаров, которые несли корзины, полные фарфоровых, шоколадных и яиц из мыла для всех раненых. Последней палатой, которую мне надо было посетить, была та, где у нас лежали несколько пациентов, больных столбняком. Трое из них, особенно тяжелых, лежали в кроватях, с обеих сторон огороженных досками, чтобы они не упали, когда начинаются судороги. При них постоянно были несколько сильных санитаров. И все эти трое радостно заулыбались, когда я подошла к ним и положила каждому в руку фарфоровое яйцо с красной ленточкой.

Сделав это, я присоединилась к остальным служащим больницы, для которых я также приготовила небольшие подарки. И все вместе в отличном настроении мы разговлялись и разошлись только к утру.

Делая мне свой доклад на следующее утро, в пасхальное воскресенье, Зандина сказала, что больные столбняком умерли той ночью, все трое. На следующий день три открытых гроба стояли рядком в церкви, и у каждого умершего в руке было фарфоровое яйцо с красной ленточкой.

Ученицы, свободные по случаю праздника, предложили отпеть их. И снова их юные голоса взмыли радостно ввысь, провозглашая победу над смертью.

Я пошла на кладбище. Деревянные некрашеные гробы поставили на три повозки. Священник с распятием в руке и хор учениц возглавляли процессию. За ними двигались повозки, а позади шли Зандина и я. Было начало весны, и погода была прекрасная. Солнце заметно пригревало и превращало снег под нашими ногами в глубокое серое месиво. Шумели грачи; воробьи, дерзко чирикая, стаями вылетали из-под самых наших ног, а голуби с громким воркованием важно разгуливали по дорожкам.

Всю дорогу мы слышали звучавший впереди торжественный хорал «Христос воскрес!», который то заглушался, замирал, затем опять словно взмывал ввысь над беспорядочным или гармоничным, но всегда ликующим перезвоном пасхальных колоколов. И на кладбище, когда мы опускали гробы в еще замерзшую землю под аккомпанемент этих мелодичных весенних звуков, вечно молодых, вечно радостных, я подумала, что хотела бы умереть в это время года.

Затем, уставшие от долгой ходьбы по глубокому, набухшему влагой снегу, мы вернулись в больницу на тех же повозках, которые везли гробы.

Глава 19

Распад

Только тогда, когда я ненадолго возвращалась во внешний мир, далекий от войны, я по-настоящему почувствовала себя подавленной. В нем все без исключения жаловались, критиковали, ужасались. И все это было проявлением слабости, бессилия. Неудачно выбранный курс внутренней политики был не только причиной, но казалось, и оправданием, основанием для бездействия. Я всегда с радостью возвращалась в свою больницу или в дом своего отца в Царском Селе.

По крайней мере, казалось, что его поддерживают мужество, мудрость и умение абстрактно мыслить. Настроения толпы оставляли его равнодушным. Он внимательно следил, хотя и не без волнения, за разворачивающимися событиями и за изменившейся психологией при дворе. Императрица полностью посвятила себя заботе о раненых; император совершал бесконечные поездки на фронт. Их популярность в народе падала, в то время как влияние Распутина росло, и волны слухов о них распространялись все шире с каждым днем. Все эти сплетни способствовали популярности Распутина, особенно в глазах нечестных людей, которые стремились с его помощью получить важные государственные посты.

Императрицу критиковали со всех сторон и постоянно обвиняли – совершенно несправедливо – в том, что она хочет сепаратного мира.

Моя тетя Элла, сестра императрицы, также подвергалась непрекращающимся нападкам. Во время антигерманских демонстраций в Москве перед ее монастырем собралась толпа, которая выкрикивала оскорбления и угрозы.

Эти новости, когда я узнала их, впервые, как мне кажется, заставили меня серьезно задуматься о своеобразной неустойчивости общественного мнения в России. В Швеции, размышляла я, настроение толпы всегда развивалось в какой-то мере в соответствии со здравым смыслом, не поддаваясь только инстинктивному недоверию к правящему классу, которое здесь было очевидным. Жизнь моей тети, ее работа, ее лояльность были очевидны для всей Москвы. Она прожила здесь много лет, все знали ее в лицо. Она сделала очень много добра, ее благодеяниям не было числа, некоторые из них носили общественный характер. И почти до самого момента этого страшного всплеска ненависти толпы она была объектом всеобщего уважения и воодушевления.

Но русские по самой своей природе, видимо, быстро переходят от восторга к полному унынию и недоверию. Они предаются своим настроениям совершенно искренне и до конца, абсолютно забывая о своих вчерашних чувствах. Они не усматривают никакой непоследовательности в таком поведении, а если и видят, то охотно находят оправдания. Неисправимые пессимисты, они на самом деле не любят смотреть вперед с надеждой и предпочитают не ждать от будущего ничего, кроме бед. Подняться, бороться, предотвратить беду кажется им таким трудным делом, что все усилия представляются тщетными; и, замирая в бездействии, они со слезами ожидают, пока все дурные предчувствия оправдаются. Энергичные действия, сопротивление судьбе, кроме того, едва ли оставили бы им достаточно времени для их излюбленного времяпрепровождения: разговоров, анализа, критики.

За эти несколько месяцев войны общественное настроение полностью изменилось. Энтузиазм исчез; казалось, нет больше порыва объединиться для одного общего дела. Воодушевление, которое вначале двигало нами, иссякло.

Наша движущая сила – огромная проржавевшая машина русской государственной жизни – работала на высоких оборотах, но ее никогда не чинили и даже не смазывали. И теперь, когда она разваливалась, никто не знал, что делать.

Самые опытные и пользовавшиеся наибольшим доверием лидеры ничего не предпринимали и зловеще качали головами. Более молодые люди, малосведущие, но исполненные надежд, торопливо прилаживали новые рычаги или старались заменить старые колеса новыми. Но бесполезно; двигатель был слишком стар, он разваливался на куски.

Российскую промышленность возглавляли московские предприниматели, которые видели неспособность старого государственного механизма соответствовать современным требованиям. В начале того лета они предложили последовать примеру Запада и мобилизоваться для объединенных действий. Но и на это тоже было мало надежды. Что могли наши мануфактуры, находившиеся в зачаточном состоянии! Испытывая недостаток в технике, мы вынуждены были бросить в огонь войны человеческие ресурсы, и такие огромные, что равновесие в стране было поколеблено.

В какой-то момент блеснул луч надежды на более взвешенное отношение со стороны главы правительства. Пост обер-прокурора Синода был передан Самарину, умному и образованному человеку, пользовавшемуся всеобщим уважением и к тому же сердцем и душой преданному самодержавию. По настоянию Самарина, которого на этот раз терпеливо выслушали, Распутина отправили домой в Сибирь. Более того, был сформирован новый, более либеральный кабинет министров и созвана Дума.

Но наши военные неудачи продолжались, мы несли ошеломляющие потери. Солдаты шли в атаку без винтовок, а у артиллерии не было боеприпасов.

Когда, наконец, пришло донесение о падении Варшавы, Дума открыто обсудила ситуацию на фронтах и обвинила командование в тактической безграмотности и общей некомпетентности.

Так как штаб фронта находился в Пскове, я всегда имела точную информацию относительно степени наших военных неудач, а слухи о внутренних разногласиях властей, которые достигали нашей провинции, мне казались вдвойне удручающими; оттого что были такими неясными, их невозможно было проверить. Например, мы вновь и вновь слышали, что император намеревается взять на себя верховное командование всеми армиями. Говорили, что к этому шагу его побуждали императрица и Распутин, ненавидевший великого князя Николая, который был тогда командующим, и подозревавший его в чрезмерных амбициях.

Распутин, снова вернувшийся ко двору, впервые подвергся нападкам прессы, хоть и завуалированным. Среди тех, кто находился ближе всех к трону во времена, предшествующие фактическому правлению Распутина, весть об этом его последнем совете вызвала особенные опасения. Каким бы полезным поступком ни оказалось для императора его решение вступить в игру, это, по всей вероятности, дало бы лишь кратковременный эффект, который обошелся бы в результате слишком дорого. Возлагая на себя непосредственное командование, император брал на себя и прямую ответственность за каждое поражение в будущем, и каждый новый критический отзыв становился бы прямым ударом по его престижу.

В сложившейся ситуации поведение двора становилось все более непонятным. Все их мысли и поступки стали туманны и необъяснимы. Например, императрица пожелала узнать мнение Палеолога, посла Франции, о ее плане послать своего мужа на фронт. Она знала, что мой отец и его жена были в дружеских отношениях с Палеологом, поэтому она попросила их дать в его честь обед и отправила туда свою советницу мадам Вырубову. Мадам Вырубова была по-своему искренне и бескорыстно предана императрице, но из-за своей ограниченности вообще и слепого поклонения Распутину в частности она не вызывала уважения. Господин Палеолог был ошеломлен тем, что такая важная миссия была возложена на такую глупую женщину Он дипломатично сказал ей, что, видимо, уже слишком поздно и бесполезно давать какой-либо совет со стороны, не соответствующий ожиданиям. Запинаясь, она повторила одну за другой его гладкие фразы и сказала, что постарается передать императрице все, что он сказал. Эта беседа произошла 2 сентября 1915 года.

В тот же день Дмитрий помчался специальным поездом из Генерального штаба. Его миссия, предпринятая исключительно под влиянием его собственного порыва и без ведома великого князя Николая, состояла в том, чтобы отговорить императора брать на себя верховное командование.

В то время император еще относился к Дмитрию как к сыну. Он всегда был самым желанным гостем в Царском Селе, и император любил беседовать с ним. Но на этот раз Дмитрию по приезде в Петроград пришлось несколько раз телефонировать в Царское Село, прежде чем император оказался готов принять его. Раньше такого никогда не случалось. В конце концов император пригласил его на обед, а после него предложил партию в бильярд. И Дмитрий, используя шанс, начал излагать то, ради чего приехал. Он прекрасно осознавал ответственность, которую брал на себя, но считал своим долгом высказать царю не только личное мнение, но и мнение большинства людей как на фронте, так и в тылу. Он чувствовал, что не может позволить себе думать о том, как откровенность может повлиять на его судьбу.

Этот разговор был труден для обоих. Император выслушал внимательно, без тени нетерпения все аргументы моего брата. Сначала он иногда еще отвечал что-то, потом замолчал. Казалось, что он ясно видел, чему подвергнется, если возьмет на себя командование. Тем не менее, услышав подтверждение своим страхам, он словно был в нерешительности. В конце беседы Дмитрий уверился, что донес до него свою точку зрения и сумел отговорить императора. И вместо того, чтобы навлечь на себя неудовольствие царя, получил благодарность за свою преданность и откровенность. Прежде чем вернуться в будуар царицы, двое мужчин, глубоко взволнованные и тронутые почти до слез, молча обнялись. Когда Дмитрий рассказывал впоследствии об этом, он сказал, что они никогда не были так близки друг к другу, как в тот момент. В тот же вечер он покинул Александровский дворец с чувством радостного и глубокого облегчения.

Через два дня император взял на себя верховное командование армиями, а Дмитрий, находившийся еще в Петрограде, узнал об этом из газет.

Вскоре после этого сообщения и отъезда императора в Могилев, где теперь располагался Генеральный штаб, случилась отставка князя Орлова, начальника императорской полевой канцелярии, а затем Джунковского. Первый был глубоко и искренне предан императору, но не скрывал своего мнения о Распутине, и за это императрица не могла простить его. С увольнением Орлова во дворце не осталось никого из тех самостоятельно мыслящих и смелых, кто мог бы противостоять влиянию заурядных и беспринципных людей, которые теперь были на коне. Джунковский был помощником министра внутренних дел и курировал полицию. Причиной его увольнения стало расследование в Москве нескольких дебошей Распутина, которое несколько раньше провела полиция с неосмотрительной скрупулезностью.

В сентябре же, несмотря на весь риск, который влек за собой этот шаг, было объявлено о роспуске Думы. За этим немедленно последовали забастовки на Балтийском и Путиловском заводах, которые занимались исключительно производством боеприпасов и боевой техники для обороны.

Забастовка распространилась на другие фабрики Петрограда и продолжалась всего три дня вполне мирно. Еще не было такой цели, как «революция», но эта забастовка все-таки, по пророческим словам, стала «генеральной репетицией».

Дмитрий был вызван в штаб, чтобы принять обязанности адъютанта императора. Приблизительно в это время в Москве состоялся съезд земских и городских союзов – организаций с многочисленными филиалами, охватывающими и тыл, и всю армию. Съезд принял политическую резолюцию, в которой в достаточно вежливой форме было указано на трудности и испытания, переживаемые Россией, и отсутствие тесной связи между правительством и народом. В ней подчеркивалась необходимость принятия срочных мер, и прежде всего – назначения кабинета, который пользовался бы общественным доверием, и нового созыва Думы.

В своей телеграмме император наотрез отказался принять делегацию с таким докладом. Эту телеграмму царь лично вручил Дмитрию для отправки. Дмитрий, зная о ее содержании, отнес ее к себе в комнату и не отослал. Он чувствовал, что эта необдуманная вспышка императора вызовет слишком серьезные последствия. На этот раз дерзость моего брата была не так хорошо принята. На некоторое время его перевели из штаба вместе с адъютантом Дрентельном, с которым он обсуждал свой шаг. Делегация от земств не была принята. С того времени началась более или менее открытая война между царем и мыслящей частью населения.

Император более чем когда бы то ни было представлял собой психологическую загадку. Лично почти равнодушный к власти, он, тем не менее, не терпел никаких посягательств на верховную власть как таковую. Он считал священным долгом сохранить в целости самодержавие – наследство, переданное ему предками. Эта убежденность была внедрена в его сознание примером предшественника – Александра III, искусного во внутренней политике, и укрепилась со временем сначала при помощи тех, кто отвечал за его воспитание и образование, а затем благодаря его заурядному окружению.

На протяжении поколений Россией правили цари, чья воля осуществлялась при посредничестве совершенно обособленной касты людей. В понимании этих хранителей самодержавного идеала – культа, на котором мы все во главе с нашим императором были воспитаны, Россия была носителем неких особых идеалов, чистоту и возвышенность которых Западу никогда не понять и конечно же никогда не достичь. Таким образом, России, в нашем представлении, было «позволено» на века отставать от прогресса и при этом неизменно быть выше.

Но оказалось совершенно невозможно этой западной культуре проникнуть в какой-то степени к нам. Те, кто был у руля государственного управления, относились к ней с подозрением или категорически отвергали ее. Они могли бы приспособить эти новые веяния к нашим национальным особенностям, но к этой задаче они отнеслись с презрением. В результате эти западные веяния, вместо того чтобы получить естественное и постепенное распространение, клубились в тесных кружках интеллигенции, новые мысли и идеи были сконцентрированы внутри одного класса.

Получив свободу и простор для своей русской привычки к теоретизированию и дискуссиям, эта тема могла бы исчерпаться в процессе разговоров и предложений. Но все это извне сурово подавлялось или презрительно отвергалось правящей кастой. По их мнению, ничего не изменилось. Они полностью отказывались принимать в расчет появление общественного мнения и всеобщий, постоянно растущий интерес к государственным делам. При каждом удобном случае они спешили столкнуть на нелегальную основу медленное движение России к самосознанию.

Лишенная в то время права направлять умственные силы на благо своей страны, всячески отстраняемая от участия в поисках пути развития общества, постоянно подозреваемая в желании подорвать основы государства, интеллигенция была оттеснен к открытой и активной оппозиции. Таким образом было установлено основное непримиримое разногласие между этими двумя классами, которые могли бы разделить ответственность за управление государством. Император верил в божественное происхождение своей власти. Он считал себя ответственным за благосостояние страны только перед Богом и ни в коем случае перед самой страной.

Мнение, выраженное не советчиками из его окружения, не принималось в расчет; оно считалось безответственным, неуместным и, кроме того, причиняющим беспокойство. Эти депутаты съезда земских и городских союзов, возглавляемые князем Львовым, появились перед императором как самозванцы, виновные в революционных действиях, воспользовавшиеся трудностями военного времени, чтобы вмешаться в то, что не имеет к ним ни малейшего отношения.

Чтобы такие инциденты впредь не повторялись, император решил немедленно уволить либеральных министров, которых он еще недавно сам выбрал, и полностью вернуться к прежней реакционной системе. Это решение императрица горячо поддерживала и всячески поощряла.

Отступление армии, которое продолжалось по всему Северному фронту, постепенно сократило дистанцию между Псковом и линией фронта. Тем летом мы были вынуждены вытеснить церковную школу из принадлежавшего ей здания и увеличить число коек почти до шести сотен, но мы должны были довольствоваться тем же числом врачей, а Красный Крест мог дать нам только еще пять медсестер. В результате у нас по-прежнему было много работы, и мы очень уставали.

Той же зимой 1916 года я организовала общежитие и промежуточную станцию для медсестер, едущих на фронт и с фронта. Это общежитие стоило мне массы трудов и неприятностей. В то время в медсестры шли женщины, занимающие разное общественное положение. Некоторые из них были выдающимися личностями, особенно некоторые девушки из провинциальных отделений Красного Креста, но довольно часто авантюристки надевали форменное платье медсестры и пробирались на фронт, где, похоже, никому и никогда не приходило в голову проверить их документы. Много таких дел попадало ко мне из штаба или от военного коменданта железнодорожной станции.

Опять же по просьбе местных властей я также стала передавать свой практический опыт многочисленным молодым девицам, которые решили получить подготовку медсестры Красного Креста. Они всегда падали в обморок при виде крови, делали массу ошибок, путались под ногами – в общем, внесли столько беспорядка в нашу больницу, что врачи уговорили меня выставить их вон.

Как-то в октябре я стояла в церкви и протянула руку, чтобы подвинуть стул, и внезапно почувствовала такую боль под левой лопаткой, что замерла с протянутой рукой, поясь пошевелиться. Это оказался сухой плеврит с небольшой температурой, и Тишин просил меня лечь в постель, но я отказалась. В тот вечер через Псков проезжал император в сопровождении моего отца и Дмитрия, который к этому времени был более или менее прощен. Меня пригласили пообедать в царском поезде, и я не собиралась пропускать это приглашение. Я отправилась на этот обед, густо намазанная йодом и обмотанная ватой.

После очень оживленного обеда, в то время как император принимал доклад командующего Северным фронтом, отец и Дмитрий пошли вместе со мной в госпиталь. Все мы втайне надеялись, что император может нанести нам визит, и никто еще не спал. Заметив всеобщее разочарование, отец пошел в палату офицеров и поговорил с ними. Я была счастлива иметь возможность показать ему свой госпиталь. Но он, так глубоко привязанный к красивой обстановке, не мог понять, как я могу выдерживать это. С вежливым удивлением и некоторой скрытой брезгливостью он слушал мои рассказы о работе и восклицал, что у меня нет даже удобного стула, чтобы сидеть. Казалось, он и Дмитрий заполнили мою комнату своим ростом и шириной плеч, и все, что меня окружало, в их присутствии казалось особенно скромным и неказистым.

В то время моего отца беспокоило плохое здоровье, которое вместе с возрастом не позволило ему принять активное участие в войне. Позднее он настолько поправился, что принял командование армией, состоявшей из гвардейских полков, и провел несколько месяцев на фронте, но в течение всей той зимы он был так болен, что однажды мачеха спешно вызвала меня в Царское Село.

Я никогда не забуду, как потрясена я была его болезненным видом и как остро чувствовала свою любовь к нему. Войдя в комнату и увидев его изможденным и слабым, я бросилась к себе и долго плакала. Возможность потерять его казалась невыносимой, он слишком много значил для меня. И все же много раз с тех пор мне было жаль, что он не умер тогда.

Мой плеврит не отпускал меня. На протяжении всей зимы у меня была повышенная температура, и в течение двух лет я подвергалась периодическим приступам воспаления и боли. Но я оставалась на своем посту. С самого начала войны я не снимала свое серое хлопчатобумажное форменное платье и белый головной убор, даже когда уезжала из госпиталя.

Для удобства я коротко подстриглась. Это было в 1916 году и привело в ужас моего отца. Мои руки загрубели от постоянного мытья и ополаскивания в дезинфицирующих средствах. Лицо знало только прикосновение холодной воды, так как я давно уже забыла о пудре и кремах. Никогда не уделяя своей внешности особого внимания, я теперь совсем не думала о ней. Мои серые платья поблекли от стирок, каблуки туфель стоптались. У меня не было никаких развлечений, и я по ним не скучала. Я была полностью довольна своим существованием и больше ничего не просила у жизни.

Когда я сейчас оглядываюсь назад, могу сказать со всей искренностью, что годы, проведенные мной на этой работе, были самыми счастливыми в моей жизни. Каждый день приносил мне новые контакты, свежие впечатления, освобождение от искусственных ограничений и рост. Мало-помалу я расправляла крылья и испытывала силы. Стены, которые так долго отгораживали меня от реальности, наконец рухнули.

Глава 20

Кратковременный отдых

Я продолжала делиться своими новыми идеями с отцом Михаилом и доктором Тишиным и подробно обсуждать их с ними. Я чувствовала, что та цель, к которой я стремилась с детства, находится от меня на расстоянии вытянутой руки. По крайней мере, я теперь знала оборотную сторону жизни и слышала мнения, которые никогда не слышал никто из нашего круга.

Но чем шире раскрывались мои глаза, тем лучше я видела, как мало на самом деле знаю. И временами с сожалением понимала, сколько времени и усилий мне еще потребуется.

Уголок завесы едва приподнялся, но я начала уже приобретать некоторое представление о картине в целом. Я видела, что Россия больна; я могла это определить, так сказать, по биению ее пульса; но более я ни в чем не была уверена. Противоречия, с которыми я сталкивалась на каждом шагу, между идеями, на которых я была воспитана, и реальностью, сбивали меня с толку. Я не знала, куда мне обратиться еще в своих поисках правды, и каждый день мне приходилось лицом к лицу сталкиваться с разочарованиями и крушением старых идеалов.

Но я чувствовала, что, по крайней мере, пустилась в путь по дороге открытий. Все-таки было положено начало, и у меня впереди была вся жизнь. Эта мысль придавала мне силы, даже воодушевляла меня. Одним словом, после всех этих лет я по-настоящему начала получать образование.

Русская литература, с которой я была знакома с детства, как выяснилось, только мимоходом, теперь приобрела для меня новое значение. Она рассказывала о чувствах и переживаниях, которые я наконец могла разделить. Я попросила доктора Тишина указать мне авторов, которых я раньше не включала в круг своего чтения. Сам Тишин читал очень хорошо; у него была хорошая дикция и приятный голос. Кроме того, он очень интересовался драматургией. Мы с отцом Михаилом провели много вечеров, слушая его; иногда мы читали какую-нибудь классическую пьесу, распределяя между собой роли, или обсуждали автора, само существование которого чаще всего было для меня ранее неизвестно.

Я также обратила внимание на историю своей страны. Это был тот предмет, который привлекал меня с детства; но историю, как и закон Божий, мы учили наизусть; этот предмет всегда преподавали нам с официальной точки зрения, не отклоняясь от ее принципов и исходных условий.

Так как в Пскове я была окружена древними реликвиями, изучение русской истории и русского православия стало для меня живым делом. Оно служило мне и развлечением, и кратковременным отдыхом от напряжения и страданий; и, наверное, это поможет и читателю моей книги, если я расскажу о некоторых из наиболее интересных вещей, о которых я узнала.

Псков появился в результате смены торговых путей. В конце XIII века, когда значение Киева как политического центра на первом этапе русской истории стало уменьшаться, население начало мигрировать. Какая-то его часть переселилась за запад, в направлении Карпат, какая-то на север, в регионы, покрытые лесами.

Так на окраинах России в те дни формировались новые княжества. Самым крупным из них был Великий Новгород. В то время когда он находился в зените своего могущества, в XIII—XIV веках, земли, подвластные Великому Новгороду, простирались от Финского залива до Белого моря.

На западе и юго-западе для защиты от чужеземных вторжений у Новгорода были крепости. Из них Псков был самой важной.

В Новгороде сходились обширные торговые интересы; сырье из центральных районов России обменивали на западе на мануфактуру, изделия из металла, вина. Первыми иностранцами, приехавшими в Новгород, были купцы из города Висби на острове Готланд.

В Новгороде была республиканская форма правления, вече, народное собрание, в котором право на участие имел каждый новгородский домовладелец. Когда в XIV веке Псков стал достаточно сильным в торговом и военном отношении, чтобы отделиться от Новгорода, он учредил у себя похожее правление посредством голосования. И псковское вече было даже лучше организовано и было более стабильным, чем новгородское.

В 1916 году это был красивый город, мало изменившийся со временем. Он поднимался на каменистом мысе, где река Псков впадает в широкую и глубокую реку Великую. Внушительные развалины стен ее древней внутренней крепости, детинца, можно увидеть до сих пор. В древние времена город был построен вокруг этой крепости, а затем окружен внешней стеной, которая в некоторых местах все еще сохранилась. Посреди детинца возвышается огромный и немного неуклюжий на вид собор Святой Троицы, который впервые был построен в XII веке, но с тех пор неоднократно горел и был восстановлен в своем современном виде во время правления Петра Великого. Гуляя по этому старинному городу, я имела привычку разыскивать древние церкви. Они отличались особенной архитектурой: низкие, широкие, с неровными стенами и обрубленными углами, которые ближе к фундаменту становились толще; создавалось впечатление, что они неуклюже протиснулись из толщи земли. Церквушки всегда были побелены; обычно у них были зеленые купола и крыши.

Рядом с этими церквями, но в стороне от них высились колокольни, как ровные квадратные колонны, и под небольшими зелеными крышами этих колоколен в овальных проемах можно было увидеть колокола всех размеров. Стены этих старых церквей были такими толстыми, что внутренняя часть помещения была удивительно небольшая; а их своды подпирали две или четыре колонны, такие массивные, что, в конечном итоге, оставляли очень мало места для прихожан.

Псков был особенно привлекателен зимой. В это время года по какой-то причине он казался не таким провинциальным; вероятно, потому, что снег скрывал его неприглядность и грязь. Позади госпиталя на высоком берегу реки Великой был расположен старый сад, который, вероятно, принадлежал какой-нибудь старой усадьбе. Казалось, этот сад опирается на останки городской стены, с которой открывался замечательный вид на широкую гладь реки, на сверкающие белые просторы, простирающиеся на много миль во все стороны от города, и на сам город, словно раздавленный под весом снега. Там и сям по обеим сторонам реки солнце весело играло на позолоченных крестах церквей; а напротив, прямо посередине реки, на низеньком острове одиноко стоял почти безлюдный монастырь, окруженный полуразрушенной стеной. Там жили только несколько седовласых, согнутых от старости монахов, которые вели нищенскую жизнь. Этот вид был мне так хорошо знаком, что я полюбила его, и он стал мне казаться неотъемлемой частью моей жизни в Пскове.

В старых церквях, которые я часто посещала, находила предметы искусства, на которые веками не обращали внимания. Однажды на уединенном церковном кладбище недалеко от Пскова я обнаружила настенную роспись XII или XIII века, покрытую побелкой. В некоторых местах побелка облупилась, открыв взору прекрасно сохранившееся изображение. Я пришла в восторг от своей находки; и по сей день я помню, какое удовольствие мне это доставило, помню отчетливые силуэты тех худощавых святых. После войны я планировала предпринять попытку расчистить эту церковь.

Я начала посещать женские и мужские монастыри, где свято хранили обычаи давно ушедших дней. Иногда я вставала рано, чтобы помочь на заутрене в соседней женской обители до начала работы в больнице. Если это происходило зимой, на улицах было еще темно, и тускло освещенная церковь была почти пустой.

Монахини бесшумно скользили по церкви, меняя свечи в больших подсвечниках перед иконами, и пели в хоре детскими бесстрастными голосами. Их лица были обрамлены черными платками, на которые были надеты черные чепцы, а руки терялись в широких рукавах платьев. Служба проходила медленно, с соблюдением всех правил – ведь у них почти не было никаких других занятий, кроме молитв. В конце богослужения ко мне подходила какая-нибудь послушница с приглашением от настоятельницы на чашечку чая. И тогда в сопровождении этой послушницы я покидала церковь и шла через двор в апартаменты настоятельницы.

В ее гостиной мебель была скрыта под белыми чехлами, а на подоконниках стояли маленькие пальмочки. Стол был уже накрыт; кипящий самовар стоял среди чашек во главе стола, рядом были горячие вафли и варенье. Настоятельница, придерживая широкий рукав своей рясы, предлагала мне сесть. Тихие послушницы со смиренно опущенными глазами приносили и уносили подносы и шептали что-то в дверях. Иногда настоятельница посылала за матерью казначейшей и просила ее принести из мастерской какую-нибудь из только что законченных вышивок, которыми она особенно гордилась. И всегда перед окончанием чаепития она жаловалась на тяжелые времена, на высокую цену на муку и на бедность монастыря. Было ощущение, что целые поколения настоятельниц до нее говорили точно те же слова и думали точно так же.

Я собирала старинные иконы и возвращала им их прежний вид, сметая слои пыли и паутины, аккуратно, с благоговением несла свои находки в госпиталь. Один специалист научил меня, как надо очищать эти доски, потемневшие от дыма и времени. Медленно, очень осторожно я соскребала толстый слой грязи, и постепенно появлялись яркие цвета и позолота, и украшения, и группы святых.

Старинные предметы, казалось, не внушали людям духовного звания никакого благоговения или ощущения их ценности. Когда они не могли уже больше служить, их просто выбрасывали. Священники варварски обращались с этими драгоценными символами, часто портили их до неузнаваемости, ломали их совершенно или теряли их.

Отсутствие каких-либо систематических исследований псковских древностей и опасность их полного уничтожения заставили меня предпринять попытку составить каталог, иллюстрированный, где это возможно, фотографиями и моими собственными набросками. У местного епископа я получила разрешение и приступила к работе. Фотографии с икон и настенных росписей нужно было делать на месте особым образом и с величайшей осторожностью. Этим делом и проявлением фотопластинок занималась я сама. Вышивки и небольшие по размерам предметы я брала домой и делала с них наброски в своей комнате.

В конце моего временного пребывания в Пскове я собрала большое количество артефактов, но не имею сейчас возможности как-либо использовать их; они остались в России.

Вначале я была совершенно не подготовлена как археолог и испытывала трудности, но в Пскове имелось археологическое общество, куда я могла обратиться за помощью. До окончания своей работы я переписывалась с Петроградом и договорилась о периодических лекциях на исторические и археологические темы в местном археологическом обществе.

Теперь я ощущала, что мне не нужно беспокоиться о своем будущем. Здесь, у меня под рукой, было достаточно работы – и увлекательной работы! – которая могла бы занимать меня до конца моих дней.

Расширившийся круг моих интересов привел меня в еще один необычный новый мир – мир староверов. Эти люди были членами особой секты, в которой не было священников. Староверы контролировали почти всю торговлю пшеницей. Ее последователи жили по старинным обычаям, в покое и уединении.

В Пскове староверы составляли большую колонию. Узнав о моем интересе к иконам, местный церковный староста, богатый торговец пшеницей, пригласил меня посетить их молельный дом и его личную часовню.

Верования староверов относились к далекому прошлому. До того как в России появилось книгопечатание, церковные книги переписывались от руки, и это привело к ошибкам и неточностям. Кроме того, эти книги в течение веков неоднократно переводились с греческого, и переводы никогда не совпадали. В середине XVII века Патриарх Московский Никон поручил греческим и русским богословам сверку переводов и исправление всех ошибок в церковных книгах.

Мера показалась части населения прямым святотатством. Это были фундаменталисты, придерживавшиеся буквы, а не смысла слова. Когда же исправления, несмотря на все протесты, были, наконец, приняты, многие остались верны старым версиям. Эти люди, в свою очередь, разделились в ходе истории на множество меньших групп и сект; некоторые из них отказались признавать облеченных духовным саном священников. Но все разнообразные секты староверов тщательно хранят не только древние церковные книги, но и старые иконы и церковную утварь, большими знатоками которых являются.

Несмотря на все гонения, которым подвергались староверы со времени своего отделения от государственной церкви, что касается политики, они всегда оставались чрезвычайно консервативными и полностью преданными царской власти.

Псковский торговец пшеницей, о котором я упоминала, церковный староста, сначала показал мне общественный молельный дом. Здесь меня встретили низкими поклонами несколько благообразных бородатых купцов. Они были одеты в длинную верхнюю одежду, собранную на талии, а их волосы прикрывали затылок и были ровно подстрижены кружком. Их служанки были одеты в черные сарафаны с белыми рукавами, а головы покрыты белыми головными платками. Стена напротив входа была увешана иконами и напоминала иконостас. Но я не нашла среди них чего-то особенно интересного.

В частной часовне этого староверского дома все было совершенно по-другому. Здесь чувствовалось дыхание истинной древности. Весь этот дом с толстыми стенами и зарешеченными окнами имел вид убежища, но убежища, в котором люди поколениями привыкли вести праведную, зажиточную и в то же время созерцательную жизнь.

Вся семья собралась в гостиной, чтобы принять меня. На женщинах были тяжелые шелковые платья с узкими лифами, застегнутыми сверху донизу, и широкими юбками, собранными на талии. Их головы и плечи были покрыты старомодными шелковыми платками.

Часовня, небольшая сводчатая комната, была наполнена ароматом ладана, исходящего из древних курильниц. Некоторые иконы были поистине замечательные, написанные раньше XVII века знаменитыми московскими иконописцами.

Старые металлические светильники, в которых горело масло, на цепях свисали с потолка. Перед иконами горели свечи в самодельных подсвечниках, древних и низких. Стену украшали кресты и четки. Тут и там в тусклом свете свечей сияла церковная утварь. На почетном месте покоилась очень древняя рукописная книга в переплете из черной кожи с металлическими застежками.

Хозяин дома с любовью и благоговением показывал мне эти реликвии. Он сказал, что все это хранилось в его семье много поколений.

После посещения часовни подали чай, и во время чаепития хозяин дома не без горечи заговорил о политике и об отношении властей к своей общине. Несмотря на все гонения, они остались глубоко преданными царю, обвиняя в этих гонениях государственных чиновников.

За несколько лет до войны в Пскове проходили большие военные маневры, и ожидали приезда императора. Своего монарха по русскому обычаю староверы хотели встретить хлебом-солью на великолепном серебряном блюде. Но губернатор, узнав об их намерениях, не допустил, чтобы их делегацию приняли. Блюдо не сослужило свою службу, и церковный староста, показывая его мне, умолял принять в дар. Я отказалась взять его для себя, но пообещала передать лично императору.

Весной 1916 года, вместо того чтобы проводить свой отпуск в Царском Селе, я поехала в Новгород, продолжая идти по следам прошлого. Я остановилась в женском монастыре, потому что гостиницы были очень грязными, и посетила все достопримечательности города.

Самым поразительным был собор Святой Софии, построенный в X веке Ярославом Мудрым. Этот собор был сильно поврежден неумелой реставрацией, но, тем не менее, сохранил незабываемо великолепный облик как изнутри, так и снаружи. В нижнем ряду иконостаса было несколько очень древних икон, написанных, как полагали, в Византии. Вдоль стен, заключенные в серебряные усыпальницы, покоились останки многочисленных святых – князей, которые в древние времена защищали город от врагов, епископов, которые усмиряли варваров. По обычаю я обошла все усыпальницы и поцеловала все реликвии, заметив не без дрожи, что почти все тела сохранились в целости.

Я также посетила близлежащую деревню Михайловское, где век назад жил наш знаменитый поэт Пушкин. Дом, в котором жил Пушкин, давно сгорел, но был построен другой дом, точно в таком же стиле, и в нем были мебель и вещи, принадлежавшие поэту. Я провела ночь в этом доме в огромной старинной кровати из цельного красного дерева со столбиками и бронзовыми медальонами.

Вечером я вместе со своими спутниками сидела на веранде, с которой открывался вид на безграничные поля. Мы наблюдали за отражением заката в реке, заросшей камышом. Все дышало миром и покоем. Казалось, будто ничто не изменилось за сотню лет и не могло измениться вообще. Я сохранила чудесные воспоминания об этой поездке.

Читатель должен понимать, что подобные развлечения и экскурсии длились недолго и проходили с большими промежутками в течение двух лет. Я не пренебрегала своей работой в больнице; главным образом оттого, что у меня было так много других тем для раздумий, я не считала привычный порядок нашей провинциальной жизни однообразным.

Но чтобы порадовать персонал нашей больницы, который начал проявлять беспокойство и неудовлетворение от незаметной нудной работы, я попросила, чтобы наша часть была переведена на фронт, а тем временем организовала мобильное подразделение, которое послала на фронт в Двинск, расположенный приблизительно в семидесяти пяти милях от Пскова.

Работа этого меньшего подразделения шла главным образом в окопах, но было необходимо, чтобы у него в городе было место, где могли бы оставаться тяжело раненные солдаты до их отправки в наш псковский госпиталь. Связь между Двинском и госпиталем осуществлял санитарный поезд, который носил мое имя и над которым я обладала всей полнотой власти.

Зимой 1916 года я поехала в Двинск и нашла здание для нашего подразделения. Впервые после 1914 года я попала на фронт и была удивлена происшедшими переменами. Они были во всем, начиная с солдатских лиц и кончая сложными сооружениями, которых требовало ведение окопной войны. Казалось, будто эти сооружения были крепостями, построенными для постоянного проживания. Город стоял наполовину в руинах из-за налетов аэропланов; он был ужасающе грязен. Солдаты были немолоды и не выглядели бравыми, а, наоборот, несчастными и оборванными, казалось, они даже уменьшились в росте. Нигде не было слышно ни песни, ни смеха. Все было серо, уныло и тягостно.

В тот день, когда наше подразделение начало свою работу, я отправилась в окопы с медсестрами и работала с ними целый день. Полученные мною впечатления были ужасны. Жаль было видеть этих бедных мужиков, неделями сидящих в грязи и холоде, не зная ни того, какую позицию они занимают, ни даже того, чего от них ждут. Ясно было, что они уже сыты по горло войной, не понимают и ничего не хотят в ней понимать. Они стали настолько равнодушны, что, когда немецкие самолеты кружили над ними, ни один из них не поднял головы.

Так я несколько раз приезжала на фронт и с каждым разом расстраивалась все больше.

Принцесса Люсьен Мюрат, с которой я познакомилась в Париже, несмотря на все трудности, каким-то образом приехала в Россию, чтобы самой увидеть те условия, в которых мы воюем. По моему приглашению она приехала в Псков. Было странно слышать ее оживленную французскую речь в этой провинциальной обстановке. Ей было все интересно, и на нее большое впечатление произвело мое новое, более серьезное отношение к жизни. (Странно говорить, но эта живая парижанка, которая никогда хорошо меня не знала, была единственным человеком, который заметил эту перемену во мне; моя семья не заметила.)

На следующий день после приезда Люси я отвезла ее в Двинск в открытом автомобиле. Было очень холодно, и вести машину было трудно из-за снега, но мы благополучно добрались до места назначения. Ночь мы провели в купе железнодорожного вагона. Местные чиновники пришли туда засвидетельствовать нам свое почтение. Мы были на самой передовой линии огня, и моей гостье очень хотелось пережить какое-нибудь захватывающее приключение, но ни в тот вечер, ни на следующий день, когда мы пошли в окопы, не раздалось ни выстрела. И не прилетел ни один вражеский самолет. Принцесса казалась разочарованной таким неэффектным приемом.

Она уже была в течение какого-то времени в Петрограде и рассказала мне все слухи, которые там бродили. Помимо других впечатлений, движимая любопытством, она искала встречи с Распутиным и была поражена силой его взгляда, внушающей благоговейный страх.

Я помню, меня очень удивил факт, что кто-то стал бы искать встречи с Распутиным. Я очень много слышала о нем, но ни отец, ни брат, ни я никогда не видели его. Мы просто презирали его, и я не могла понять в то время, как образованная женщина может позволить, чтобы ее представляли ему, или искать его общества. До самой своей смерти он был всегда окружен группой возбужденных, истеричных женщин, над которыми имел, как говорили, необъяснимую власть.

Я придавала мало значения всем этим толкам; временами они казались мне фантастическими. Его влияние на императрицу, мне казалось, было их личным делом; оно объяснялось ее постоянной тревогой о здоровье царевича и ее верой в то, что только Распутин может помочь ему.

Но слова принцессы Мюрат, видимо, облекли в определенную форму все известные мне слухи и сплетни, не имеющие серьезного значения. Передо мной была принцесса, иностранка, и хотя, может быть, излишне непоседливая, но здравомыслящая, беспристрастно наблюдающая за событиями в России со стороны. И она, очевидно, совершенно всерьез считала, что влияние Распутина на императрицу – а через нее и на дело в государстве – было реальным, решающим фактором на все события в стране. Я была потрясена.

Глава 21

Отступление

К концу весны 1916 года я так устала и ослабла от постоянных приступов плеврита, что доктор Тишин настоял на моем отдыхе. О длительной поездке, скажем в Крым или на Кавказ, не могло быть и речи. Было устроено так, чтобы я поехала с отцом Михаилом в монастырь, находившийся приблизительно в двадцати милях от Пскова, который он эвакуировал прошлым летом из-за угрозы немецкого наступления. Сам отец Михаил, правда, медленно, но выздоравливал после периодически повторяющихся приступов рожи. Он нуждался в перемене обстановки так же, как и я, и жаждал вернуться к своему уединению.

За стенами монастыря на его территории я выбрала себе небольшой домик.

Отец Михаил поселился в собственном маленьком домике с личной часовней, построенной тетей Эллой специально для него и его друга отца Габриэля, ныне умершего. Раз в неделю из Пскова приходила машина, чтобы отвезти меня в город.

Я вспоминаю несколько недель, проведенных в том маленьком доме, с чувством огромного удовлетворения. В домике было два этажа, и на каждом лишь по одной комнате. Я жила на первом этаже, служанка наверху, а единственным постоянным спутником была собака, которую подарил мне Дмитрий и которая была со мной на протяжении всей войны.

Монастырь XIII века стоял посреди старого соснового бора и был окружен широкой низкой стеной, по углам которой стояли круглые башни с зелеными островерхими крышами. Затерянный в лесу, стоящий вдалеке от всякого жилья, он был бедный и скромный. Монахов было очень немного. Молчаливые, угрюмые, совершенно необразованные, они ходили в изношенных рясах, а длинные нечесаные волосы болтались по спине. Их день проходил между бесконечными богослужениями и работой в поле.

Целыми днями я бродила со своей собакой по девственному лесу среди огромных сосен. Я часами могла сидеть на каком-нибудь пне и вдыхать аромат хвои или, лежа в траве у ручья, лениво следить за проплывающими по небу облаками. Иногда я брала с собой книгу, но редко открывала ее.

В глубине леса был спокойный глубокий пруд, питавшийся от родников. Обычно я ходила туда купаться. В лесу было так тихо, что не было слышно никаких звуков, кроме плеска воды в пруду. На берегу, охраняя мою одежду, сидела собака и блестящими глазами наблюдала за каждым моим движением.

Дни летели, и я не чувствовала бремени своего бездействия. Мне казалось, что я впервые в жизни приблизилась к своей родной земле и впервые смогла почувствовать в себе бескрайние просторы России, ее мощь, ее силу.

По вечерам после скромного ужина отец Михаил и я долго сидели на маленькой веранде его дома и беседовали. Мы говорили о России, о жизни, о будущем и строили планы о том, какую пользу я могла бы принести своей стране. Иногда я ходила в церковь, где монахи неутомимо молились и к сводчатому потолку поднималось нестройное пение.

По праздникам монах, назначенный настоятелем, проводил богослужение, а мы с отцом Михаилом читали и пели. Церковь была очень маленькая, но уютная. Легкий ветерок приносил через раскрытое окно сонное чириканье птиц. Солнечный свет яркими дрожащими пятнами ложился на пол, и случайная оса билась об оконное стекло в поисках выхода.

По субботам, и особенно накануне праздников, богослужение, проводимое монахами в церкви, длилось всю ночь, и, вернувшись домой от отца Михаила, я могла слышать их приглушенные голоса и видеть в окне яркие, мерцающие точки свечей. Моя комната была наполнена ночной прохладой и запахом сосен и влажной травы. Я ложилась спать, не зажигая свечи, и, прежде чем заснуть, видела в окне далекие звезды над темными деревьями.

Крестьяне вскоре узнали обо мне и приходили посмотреть на меня. Когда утром я выходила из дома, часто видела нескольких женщин и детей, терпеливо ожидающих меня. Я садилась на ступени своего домика и часами разговаривала с ними. Они рассказывали обо всех своих семейных делах, и я из первых рук многое узнала о жизни простых людей. Они никогда не жаловались, но боже мой! – какое безрадостное существование они вели! Иногда я ходила в деревню и заходила в избы. По крайней мере, в этой части России крестьяне жили бедно и грязно, но, так как никогда не видели ничего другого, это жалкое прозябание не беспокоило их. Даже если бы они вдруг разбогатели, то продолжали бы, вероятно, еще долго жить точно так же.

Некоторые женщины приводили больных детей, и мне пришлось послать в Псков за полным набором лекарств. Всегда благодарные, матери приносили мне подарки: несколько свежих яиц, завязанных в платочек, несколько грибов или корзину ягод. Их мужья и отцы в большинстве своем воевали на фронте, некоторые были убиты. К этому времени война, казалось, длилась уже так долго, что они даже не помнили, когда она началась, и не могли представить себе, что она когда-нибудь закончится. Они знали, что мы воюем с немцами, но если и слышали когда-нибудь о союзниках, то уже забыли об этом.

Внушительная толпа старых мужиков и баб посещала церковные службы по воскресеньям и праздникам. Они приходили пешком или приезжали на телегах, запряженных тощими маленькими лошадками. Территорию монастыря заполняли люди в разноцветных платках и, несмотря на жару, в тулупах. После службы крестьяне собирались группками и разговаривали, почесывая шеи и лузгая семечки. Иногда я подходила к ним и слушала их споры о войне. Временами даже пыталась объяснить им, что происходит на фронте. Они ничего не знали о внутренней политике, о Думе, и это их не интересовало, но каким-то загадочным образом они узнавали самые фантастические, неправдоподобные слухи о царе. Это были сказки о его жизни и анекдоты с многочисленными подробностями, диалогами, но лишенные и тени злобы или критики. Старая поговорка «Милостив царь, да не милостив псарь» прекрасно иллюстрирует представления народа о власти.

Они рассказывали, как император во время своей поездки на фронт прощал провинившихся солдат, а других награждал по заслугам, как наказывал командиров за несправедливое отношение к подчиненным. Эти рассказы нравились им гораздо больше, чем мои разъяснения о войне и действиях наших далеких союзников. Это было для них непостижимо, находилось за пределами их интересов, было недоступно их пониманию.

С другой стороны, они определенно ждали, что после войны будет дележка земли. Они считали вполне естественным, что землю, которую они пахали, следует отобрать у помещиков и отдать им.

Глядя на них и слушая разговоры, я часто ощущала почти страх. Миллионы крестьян по всей России, думала я, рассуждают точно таким же образом. Они не держат на нас зла; но ни мы, правительство, ни общественное мнение не властны ни постичь, ни поколебать эту непреклонную убежденность большинства населения нашей страны. Нам не удалось понять психологию крестьян или просветить их; а теперь уже слишком поздно.

Где-то далеко партии приступали к прениям, созывались собрания, члены Думы выступали с речами, министров отстраняли от должности, различные группировки дергали за те или иные нити. Но ничто не помогало этим людям, ничего не предпринималось в их интересах. Таковы были мои мысли летом 1916 года. И даже теперь, когда я пишу эти строчки, положение русского крестьянина остается, полагаю, без изменений.

Меня всегда озадачивало, почему моих родственников и окружающих меня людей не беспокоили проблемы крестьянства в России. Во время своих поездок за границу они, вероятно, обращали внимание на сравнительное благополучие этого класса на Западе. В Швеции перед войной у каждого наемного рабочего был свой собственный велосипед. Фермеры жили в чистых домах за муслиновыми занавесками, а их дети получали образование в колледжах. Я не могла привыкнуть к мысли, что эти здоровые, жизнерадостные люди, всегда чисто одетые, были крестьянами.

Правда то, что государственное образование русского крестьянства было и остается исполнено таких трудностей, что полностью победить неграмотность было невозможно. Климатические условия, проблемы с транспортом, громадные просторы страны, психологическая инертность сыновей и внуков крепостных крестьян – все это нужно было принимать в расчет.

Но правда и то, что попытка дать образование крестьянам была плохо организована и построена на совершенно неправильной основе. Те, кому было вверено дело образования (то есть деревенские священники и деревенские учителя), сами ни в малейшей степени не были подготовлены к этой задаче. Их знания были поверхностными, чисто теоретическими. Они не знали ничего, что могло бы иметь практическую пользу для крестьянина. С другой стороны, они поднаторели в абстрактных рассуждениях, в пропаганде незрелых революционных догм. Посланные в далекие деревушки, они жаждали более широкой деятельности, но пренебрегали обучением детей в пользу проповедей мятежа их изумленным родителям.

Эти идеи, укоренявшиеся в этом классе медленно, тем не менее, падали на подготовленную почву – ведь крестьяне, освобожденные от крепостной зависимости в 1861 году, не владели собственной землей, а только общинной, и такой порядок вещей, неправильный по сути, был источником всех их бед. Они жаждали иметь землю в своей собственности и с растущим нетерпением ждали всеобщего ее перераспределения.

Некоторые помещики, понимая опасность, делали что могли. Они пытались ввести новые методы возделывания почвы, заводили лучшие породы скота, новые сельскохозяйственные машины и старались объяснять людям, как важно соблюдать личную гигиену. Но такие попытки не заходили очень далеко, да и были редки и непоследовательны.

В результате своего пребывания в течение нескольких недель непосредственно среди крестьян я осмеливаюсь утверждать, что полностью поняла их проблемы. Да, у меня не было достаточно времени, чтобы изучить это всесторонне и глубоко, но я все же поняла гораздо больше, чем понимала раньше, и ясно видела, что наше прежнее существование в качестве правящего класса было основано на иллюзиях, чуждых реальной жизни, что основа нашего существования была непрочной.

Глава 22

Сомнительное избавление

Когда я возвратилась в Псков и снова стала получать новости с полей сражений из первых рук от генерала Рузского, командующего армиями Северного фронта, я обнаружила, что эти донесения далеко не утешительны. За линией фронта также продолжался распад. Внезапное назначение Б.В. Штюрмера премьер-министром дало толчок новым пересудам о немецком влиянии. Кроме того, был отстранен от должности Самарин, обер-прокурор Синода, а Владимир, петроградский митрополит, был переведен в Киев. Его пост занял Питирим – доверенный человек и приверженец Распутина.

В июле 1916 года Сазонова уволили с поста министра иностранных дел, и вместе с ним ушла единственная надежда и опора союзников. Его должность была временно доверена Штюрмеру, подозреваемому в прогерманских настроениях.

В сентябре министром внутренних дел был назначен Протопопов. Этот выбор всех поразил. Ставленник Распутина, Протопопов был любопытной и очень спорной фигурой в мире политики.

Приблизительно в это время я впервые услышала, что люди говорят об императорской чете с нескрываемой враждебностью и презрением. Слово «революция» произносилось все чаще и все более открыто; вскоре его можно было услышать повсюду. Война, казалось, отошла на задний план. Все внимание было обращено на дела внутри страны. «Распутин, Распутин, Распутин» – это звучало рефреном; говорили о его ошибках, его шокирующем поведении, его загадочной власти. А власть была огромной; она была как сумерки, опустившиеся на нашу страну и затмившие свет. Как мог такой жалкий мошенник отбрасывать такую огромную тень? Это было необъяснимо, это раздражало, сбивало с толку; это было почти невероятно.

Зима 1916 года была чрезвычайно суровой. Морозы, начавшиеся в ноябре, крепчали с каждым днем. Наша больница очень расширилась, и перед нами встала проблема снабжения. Необходимые материалы, которые сначала были в изобилии, теперь стали дефицитом и более низкого качества; а кое-что было вообще невозможно достать, например резиновые перчатки; даже оперирование гангрены приходилось проводить голыми руками.

Иной раз не хватало присутствия духа, и мы продолжали работать просто в силу привычки. Наши пациенты тоже находились в подавленном состоянии и переносили свои страдания с меньшим терпением. Их отношение к персоналу больницы заметно переменилось, и на фронт они возвращались с нескрываемой неохотой.

Однако Псков не изменился. Дни стояли холодные и солнечные. На реке Великой пилили лед, чтобы заполнить им погреба. Жужжание пил, крики рабочих далеко разносились в прозрачном воздухе. Вереницы крестьянских саней, нагруженных с помощью крючьев огромными голубыми кубами льда, со скрипом поднималась вверх по высокому берегу реки. Мягкий, пушистый снег лежал в полях по пояс. В домах жарко горели в печках сухие дрова, потрескивала мебель и деревянные оконные рамы. Люди старались не выходить на улицу без особой нужды. Редкие пешеходы быстро шагали, высоко подняв воротники и пряча руки в карманы.

Я не боялась холодов. Каждый день ходила в лес на лыжах. Эти прогулки имели для меня особую прелесть. Снега было так много, что, когда я прокладывала путь между деревьев, мне казалось, что я карабкаюсь на их вершины. Ближе к сумеркам солнце становилось огромным огненным кругом, мелькающим за черными стволами, а лиловые тени делались особенно резкими. По дороге домой я наблюдала, как сгущается синий зимний вечер и загораются звезды.

Однажды, возвращаясь с одной из таких прогулок, я услышала сообщение о смерти Распутина. Не помню, кто рассказал мне об этом, но отчетливо помню небывалое волнение в больнице. Никогда не забыть мне и неясные, противоречивые слухи, которые ползли в тот вечер по городу и придавали еще более зловещий оттенок тайному исчезновению этой одиозной фигуры, бывшей объектом столь давней, сильной и всеобщей ненависти, которую теперь обвиняли во всех бедах, выпавших на долю России. Весть о его смерти везде встречали с радостью, даже истеричной; люди на улицах обнимались, как на Пасху, а женщины плакали.

О присутствии Распутина при дворе с 1907 года с немногочисленными отлучками знала вся Россия, но оно приковывало все более заметное внимание людей с начала войны. Теперь, в 1916-м, почти все считали Распутина морально ответственным за все наши неудачи на фронте и все беспорядки внутри страны. Умы, разъеденные критикой и недовольством, сделали его козлом отпущения и объектом для негодования. Люди устали от войны, от напрасных жертв и бесплодных усилий. Русский патриотизм, имеющий, в общем, абстрактный характер, не смог выдержать такого напряжения. Для многих людей Распутин служил оправданием их собственной слабости.

По существу, несмотря на все сплетни, причина его присутствия при дворе и его власти была очень проста. Императрица, которая обожала своего сына, прекрасно знала, что гемофилия, от которой мальчик страдал с рождения, неизлечима и, несомненно, с годами усугублялась. Внутренние кровотечения становились все более частыми; малейший удар мог повлечь смертельный исход, и каждый новый приступ причинял бедному ребенку невыносимые страдания. Казалось, только Распутин мог облегчить их. Поэтому ничего не было странного в том, что императрица считала Распутина своей единственной надеждой и спасителем. В Александровском дворце дни проходили полные уныния. Нервы императрицы, полностью расшатанные от постоянной тревоги, превратили ее в больного человека. Неудивительно, что Распутин стал играть такую большую роль, если понимать, сколь ненормальны условия, в которых она жила, знать об одиночестве, на которое она постепенно обрекла себя, о четырех стенах детской, где в своей маленькой кроватке стонал и метался ее единственный сын.

Постоянно повторяя, что цесаревич не выжил бы без него, Распутин хитро и умело овладел волей императрицы. Но его деспотичная натура не могла удовлетвориться сравнительно скромной ролью домашнего врачевателя, ему было необходимо более широкое поле деятельности.

Теперь, когда многие документы, касающиеся того периода, стали общественным достоянием, можно сказать, что временами советы Распутина не были лишены здравого смысла, который, кажется, от рождения присущ русскому крестьянину. И все же, как и любой другой крестьянин, он питал глубокое и прочное недоверие к дворянам и был убежден, что они не только угнетают народ, но и постоянно мешают ему общаться с царем.

Приобретя влияние, но не обладая большой проницательностью, Распутин начал испытывать свою власть. Он настраивал императрицу против всех, и прежде всего тех людей из ее ближайшего окружения, которые, как ему было известно, ненавидели его и не доверяли ему.

Его клеветнические измышления упали на плодородную почву. Императрица, по натуре робкая и скрытная, не смогла в течение всех лет жизни в России сделать психологию русского человека своей собственной; даже православная вера, которую она приняла с момента своего замужества, и русский язык, который она усердно изучала и говорила на нем лучше многих зарубежных принцесс, не помогли ей понять истинный характер людей, которыми она правила.

К тому же казалось, невезение преследует всякий ее шаг. Сначала каждые два года вместо сына, ожидаемого с таким нетерпением, у нее рождались дочери. И когда, наконец, родился царевич, то оказался пораженным болезнью, которую она сама принесла в свою новую семью.

Это был удар, от которого она никогда не смогла оправиться. Ей казалось, что люди постоянно косятся на нее, особенно те, кто принадлежит к высшим слоям общества; и она не любила их. Воспитанная в большой строгости при небольшом дворе в Германии и находясь под сильным влиянием своей деспотичной бабки королевы Виктории, она с детства познала слепую приверженность чему-либо и была нетерпима к слабостям других людей. Русская аристократия казалась ей распущенной, и если они холодно обращались с ней, то в ответ получали презрение. Она твердо шла своей дорогой доброй христианки, необыкновенной матери и преданной жены. И пока она ограничивалась интересами своей семьи, все шло прекрасно, но как императрицу ее не любили.

Распутин, действуя в своих собственных интересах, переключил ее внимание с домашних на государственные дела, давая им свою собственную интерпретацию. Хитрый мужик использовал приобретенное влияние для того, чтобы, в первую очередь, удовлетворить присущую ему нелюбовь к дворянам. Теперь он мог вовсю позабавиться, злобно стравливая их друг с другом и унижая.

Все, что случилось в России из-за прямого и косвенного влияния Распутина, мне кажется, можно рассматривать как мстительное выражение темной, ужасной, все сметающей на своем пути ненависти, веками носившейся в сердце русского крестьянина по отношению к правящим классам, которые никогда не пытались понимать его или расположить к себе. Распутин был по-своему предан императору и императрице. Он жалел их, как жалеют детей, совершивших оплошность по вине взрослых. Его кажущаяся искренность и прямота нравились им обоим. Его речь – ничего подобного они раньше не слышали – доставляла им удовольствие своим своеобразием и, очевидно, простой логикой. Император сам жаждал более тесного общения со своим народом.

Но, не имея какого бы то ни было образования, будучи непривычным к такому окружению, Распутин очень быстро стал тщеславен от безграничного доверия, которое ему оказывали высокие покровители. Он бесстыдно окружил себя кликой мошенников и авантюристов, которые играли на его низменных инстинктах и вовлекали в сеть интриг, которых он толком не мог понять. Перед теми, кто постоянно был с ним, он начал хвастаться своим положением при дворе в таких выражениях, которые привели к отвратительным сплетням, постепенно распространившимся по всей России. Он вел себя распущенно, любил вино, а когда пил, то хвастался. Таков был человек, который, наверное, в большей степени, чем кто-либо, управлял Россией, – ведь неуравновешенная, больная императрица слепо уступала требованиям единственного человека, кто был способен помочь ей, а император, глубоко привязанный к своей жене, жалел ее и, к сожалению, не имел сил возражать. И кольцо интриг, в которое Распутин вовлек императорскую чету, стягивалось вокруг них с каждым днем все теснее и теснее.

Его смерть наступила слишком поздно, чтобы изменить ход событий. Его ужасное имя слишком тесно ассоциировалось с катастрофой. Те бесстрашные люди, которые убили его, чтобы спасти свою страну, просчитались. Все участники заговора, за исключением князя Юсупова, позднее поняли, что, подняв на него руку ради сохранения старого режима, они на самом деле нанесли ему роковой удар.

Да, Распутина надо было уничтожить, но это следовало сделать раньше и таким образом, чтобы не возбуждать такого шума и крика. Тогда царь и царица никогда не подвергли бы себя унизительной необходимости наказывать своих родственников за убийство, которое принесло всем только радость.

Как я уже сказала, по Пскову ходило несколько версий этого убийства. Среди прочего говорили, что какая-то девушка-простолюдинка, совращенная Распутиным, выследила его и убила несколькими выстрелами из револьвера. Называли даже имя девушки. Подробности этой истории, выдуманной с начала до конца, были настолько правдоподобны, что версия была сразу же принята на веру.

На следующее утро я проснулась от телефонного звонка. Это был князь Шаховской, местный представитель Красного Креста. Он попросил немедленно принять его. Через пятнадцать минут он уже стоял передо мной. Его нервное поведение, возмущенное лицо сразу сказали мне, что у него есть серьезные и безрадостные известия.

– Вам известно, конечно, ваше высочество, что случилось в Петрограде. – Он сделал паузу, теребя перчатки. – Подробности, которые дошли до нас вчера, были ошибочными. Теперь мы знаем, что случилось на самом деле. Россию освободили от Распутина несколько героев, возглавляемых князем Юсуповым. Одним из участников заговора был ваш брат, великий князь Дмитрий.

Я опустила голову, не говоря ни слова. Я ни на минуту не усомнилась, что слышу правду. Все мои мысли устремились туда, к моему брату. Тысячи предположений, как вспышки молний, пронеслись в моем мозгу; память воспроизвела неосторожно оброненные слова, мимоходом произнесенные фразы, обрывки разговоров, услышанные в то или иное время. Наконец я подняла глаза на своего посетителя, который был обеспокоен моим молчанием.

– Известны какие-то подробности? – спросила я. Высохший язык едва ворочался у меня во рту.

– Еще нет, ваше высочество. Труп Распутина не найден. Говорят, что и великий князь, и князь Юсупов арестованы по приказу императрицы. Известно, что вчера император был еще в ставке. Он принял генерала Рузского.

Самообладание начало возвращаться ко мне.

– Это известно в Пскове? – спросила я.

– Да. Вот почему я взял на себя смелость побеспокоить вас так рано. Я боялся, что вы можете узнать об этом случайно… Все остальное убеждает, что смелые действия вашего брата вызывают всеобщее восхищение. Устранение Распутина является величайшим благом для России, – добавил, запинаясь, Шаховской и, видя, что я не знаю, как ответить, ушел.

Мои мысли роились, нагромождаясь одна на другую и устремляясь к Дмитрию, который в тот момент виделся мне в новом, необычном свете. Я гордилась им. Но где-то в глубине души я чувствовала себя задетой, потому что он не счел нужным хотя бы намекнуть мне о своих планах. Впервые в жизни мой брат предстал передо мной как отдельная личность, как человек, живущий отдельно от меня. И это чувство непривычной отчужденности привело меня в трепет.

Моим первым побуждением было поехать к нему немедленно. Но будет ли это мудро? Тело Распутина еще не найдено; идет, вероятно, расследование. Я ничего не знала о положении Дмитрия, о степени его участия в заговоре, его ответственности в глазах закона. Мой поспешный отъезд из Пскова, внезапный приезд в Петроград мог скомпрометировать его и подвергнуть опасности. Однако оставаться в Пскове, в неведении, – это казалось мне невыносимым. Подробности убийства, судя по всему, не будут напечатаны в газетах; новости достигнут меня только в искаженном виде. Посылать телеграмму или даже писать ему казалось небезопасным. Напишет ли он мне, сможет ли – теперь, когда его лишили свободы? Раздираемая сомнениями, я мерила шагами комнату. Мне казалось – и в этом я не ошибалась, – что с этого момента все обязательно должно измениться, к прошлому возврата нет. То, что теперь случилось, было слишком серьезным, чтобы все вернулось на круги своя. В полдень я пошла в столовую, изо всех сил стараясь выглядеть естественно, но, как только я вошла туда, я поняла, что все уже слышали новости. В обращенных на меня взглядах было затаенное волнение и скрытое восхищение, как будто они думали, что я тоже имела отношение к этому убийству. Но никто ничего не сказал.

В тот день я неоднократно посылала санитаров к генералу Рузскому, но узнала только, что он еще не вернулся из Могилева. Ближе к вечеру следующего дня мне сказали, что он приехал. Я набросила на плечи пальто и пошла к деревянной ограде, которая отделяла наш госпиталь от штаба. Часовые у ворот узнали меня и пропустили. Теперь я стояла в старом саду с видом на реку Великую. Аллея из старых лип вела к неприглядному деревянному дому, где жил Рузский. Желтый свет от лампы был виден в низком, не занавешенном шторами окне. Над моей головой деревья высоко поднимали свои мощные черные ветви. Было очень тихо. Внизу виднелась гладкая, скованная льдом поверхность реки и в отдалении бескрайние поля. Лунный свет отражался на снегу, как в тусклом серебряном зеркале. Я задержалась в саду на одну минуту, необъяснимо напряженную. Затем почти спокойно я подошла к дому и позвонила в колокольчик. Дверь открыл уральский казак, а адъютант генерала, ожидавший в вестибюле, провел меня в кабинет главнокомандующего.

Рузский сидел за большим письменным столом, заваленным бумагами. Когда я вошла, он поднялся из-за стола. Это был невысокий худощавый старик с сутулыми плечами, запавшими щеками и густыми седыми волосами, подстриженными на немецкий манер; они короткой щетиной стояли на голове. Его глубоко посаженные и очень яркие глаза блестели за стеклами очков в золотой оправе.

Без сомнения, он был одним из самых талантливых наших генералов, но недавно его заподозрили в политических интригах, и он был в некоторой немилости. С первой минуты я заметила, что он очень нервничает. Генерал предложил мне сесть в кресло и вернулся к своему письменному столу.

– Ваше высочество, я не скрою от вас, что, на мой взгляд, событие, которое только что произошло в Петрограде, будет иметь неожиданные и печальные последствия, – сказал он, взглянув на меня живыми, почти молодыми глазами. – Я приехал прямо из Петрограда, я отправился туда, чтобы получить ясное представление о настроении в столице. К сожалению, я должен сказать, что положение далеко не радостное…

Я молчала. Он тоже посидел минуту молча, словно собираясь с мыслями, а затем заговорил об общей ситуации, а потом о военной и политической.

Он рассказал, что генералы, командующие главными армиями, собрались на военный совет в Генеральном штабе. Он, Рузский, доложил о настроениях в подчиненных ему войсках, о падении дисциплины, об исчезновении воинского духа Пропаганда проникла во все уголки и коварно подтачивала армию. Были даже случаи прямого неповиновения, отказы покинуть окопы и идти в атаку. Суровые меры, наказания уже невозможны и небезопасны. Необходимо было выработать какой-то новый план для установления контроля над ситуацией, принять контрмеры.

Этот доклад, продолжал Рузский, вызвал у императора сильное недовольство. Очевидно, у него была иная информация от более близких советников, и он предпочел довериться им. Совещание, которое должно было продлиться несколько дней, прервалось в полдень после объявления о том, что император должен срочно выехать в Царское Село. Приблизительно в это же время до ставки дошли слухи об убийстве Распутина. Вероятно, император узнал о них раньше, но не выказал признаков волнения или беспокойства. Напротив, он казался еще более оживленным, чем обычно, более веселым, словно окончательное исчезновение Распутина принесло ему чувство облегчения.

Мой отец, который случайно оказался в тот день в ставке, позже нарисовал мне точно такую же картину реакции императора. (Ни мой отец, ни Рузский не знали в то время об участии брата в заговоре, отец услышал об этом лишь на следующий день в Царском Селе от нашей мачехи.)

Император попрощался с офицерами ставки, и его поезд помчался в Царское Село. Рузский поехал следом в надежде при удобном случае сделать еще один доклад императору лично в Царском Селе, но все его усилия получить аудиенцию, по его словам, не увенчались успехом.

Петроград, продолжал он, трепетал от любопытства и волнения. Он, Рузский, посетил заводы и разговаривал с городскими властями. Та же подрывная революционная пропаганда, которая велась на фронтах, выбивала почву из-под ног так же быстро и в Петрограде. Устранение Распутина совершенно вывело ситуацию из-под контроля. Теперь все зависело, по словам Рузского, от того, какую позицию займет суд в отношении убийства Распутина. От этого зависела и судьба династии, и судьба страны; все глаза были обращены к Царскому Селу.

Незамедлительная реакция в Царском Селе была, увы, совершенно другая. Не дождавшись возвращения императора, императрица отдала приказ об аресте Дмитрия. Она послала к нему генерала Максимовича, возглавлявшего царскую полевую канцелярию, который забрал у него саблю и заключил его под арест в собственном доме. Туда же был препровожден и князь Юсупов, обоих охраняли часовые.

Симпатии народа были целиком на стороне пленников. В вестибюле дома моего брата постоянно толпились люди, которые пришли выразить свое восхищение и поддержку. Этот энтузиазм разбудил новую опасность – энергичную реакцию в Царском Селе, особенно со стороны императрицы, чье горе в связи со смертью Распутина, как заключил Рузский, было безграничным.

Я рассказала ему о своих сомнениях и спросила его совета. Он посоветовал мне написать Дмитрию письмо и послать его в Петроград с доверенным человеком. С тяжелым сердцем я вернулась в больницу; тревога моя еще более усилилась.

В тот же вечер я села писать своему брату, и это было нелегким делом. Я не знала, в чьи руки может попасть письмо. Исписав несколько черновиков, не удовлетворивших меня, я наконец решила просто сообщить, что я скучаю по нему и хотела бы увидеться с ним. На следующее утро я отправила это письмо в Петроград с санитаром, который до мобилизации был лакеем в нашем доме. Медленно тянулись два дня; часы казались бесконечными. За те два дня я узнала, что генерала Рузского освободили от поста командующего Петроградским районом. Также я узнала, что убийство Распутина произошло во дворце князя Юсупова. Газеты печатали редкие официальные сообщения без подробностей. Суд, удовлетворенный в тот момент арестом двух молодых заговорщиков, теперь ничего не предпринимал, и его намерения оставались тайной. Полиция все еще искала труп.

Мой курьер вернулся из Петрограда на сутки позже ожидаемого и не привез мне никакого ответа. Я стала тревожиться еще больше. Наконец от Дмитрия пришла короткая телеграмма с просьбой немедленно приехать в Петроград.

Я позвонила Рузскому. Он распорядился насчет специального поезда. Не прошло и двух часов, как я была в пути. Кое-кто из сослуживцев пришел проводить меня; мой отъезд произвел на станции нечто вроде нездоровой сенсации: люди были возбуждены, толкались, глазели – ситуация была очень неприятная.

Никогда поездка в Петроград не казалась такой бесконечной. На вокзале меня встречал генерал Лайминг. Мы переглянулись и молча пожали друг другу руки; слишком о многом предстояло поговорить. В автомобиле мы продолжали молчать, а я боролась со слезами. Мне казалось странным, что улицы освещены, как обычно, полны людей и оживленны.

Подъехав к дворцу на Невском проспекте и войдя внутрь, первыми я увидела часовых, а уж потом слуг, которые служили у нас со времен нашего детства.

Мы поднялись наверх в комнаты Лайминга. Там меня ждала мадам Лайминг. Старый дворецкий принес ужин и суетился около стола. Не желая обижать его, я зачерпнула ложкой суп. Но когда осталась наедине с супругами Лайминг, сразу приступила к расспросам, всячески стараясь при этом избегать какого-либо упоминания об убийстве.

Их ответы однозначно указывали на то, что атмосфера напряженности царила везде, как в Петрограде, так и в провинциях, и достигла своего предела. Малейшего неосторожного шага со стороны правительства достаточно, чтобы разразилась катастрофа. Ужасное смятение царило в умах людей.

Те немногие, кто был, наверное, более уравновешен, надеялись, что всеобщая радость по поводу смерти Распутина отрезвит императрицу. Но большинство злобно радовалось при каждом новом признаке горя у бедной женщины.

Главная опасность, по мнению Лайминга, лежала в жажде мщения, обуявшей сейчас сторонников Распутина, которые не преминули разжечь в сердце императрицы такое же чувство. Будучи по большей части авантюристами или людьми с запятнанной репутацией, они были способны на все, и терять им было нечего. Полиция предупредила Лайминга, чтобы он присматривал за Дмитрием днем и ночью. Снаружи дворец охраняли люди в штатском; внутри у каждого входа стояли часовые. Подозрительные на вид люди несколько раз пытались под разными предлогами пробраться в дом. Протопопов, министр внутренних дел, чьей карьере Распутин способствовал, послал сыщиков знаменитой охранки наблюдать за всем, что происходит в доме, но благодаря бдительности генерала Лайминга они могли вести свои наблюдения лишь снаружи.

К этому времени труп Распутина был найден и похоронен в Царском Селе. Проводилось дознание, шли разговоры о самых жестких наказаниях, даже о военно-полевом суде, которого, видимо, требовала императрица. Случай был, в общем, исключительный, и до сих пор исход был непредсказуем. Будучи одним из членов царской семьи, Дмитрий, очевидно, был защищен от судебного преследования. К тому же вся Россия знала, что император относился к Дмитрию, как к своему собственному сыну, и не мог толковать его действия иначе, как проявление лояльности к царской власти. Он и князь Юсупов стали героями дня, особенно среди офицеров всех рангов и даже отчасти среди рабочих государственных предприятий. Предать их суду было бы в тот момент не только опасно, но и пагубно; была вероятность того, что возникнет взрыв негодования, последствия которого нельзя было предсказать.

Имперторская чета совершенно изолировалась в Александровском дворце и не принимала почти никого. Те из членов семьи, кто хотел предостеречь их от принятия слишком суровых мер к заговорщикам и настаивал на аудиенции, получали уклончивые ответы и холодный, официальный прием.

Вернувшись из ставки, мой отец днем раньше приехал повидаться с Дмитрием. Он был потрясен случившимся до глубины души. Разговор, который состоялся у него с Дмитрием, был мучителен для обоих.

Что касается меня, то я не знала, что сказать или сделать. Все это казалось кошмарным сном, безумием, которое овладело всеми нами, огненным кругом, из которого нет выхода.

Глава 23

Ссылка

Лайминг уведомил Дмитрия о моем приезде. В тот момент с братом были некоторые наши родственники. Он известил меня, что придет ко мне, как только они уедут.

Наконец я услышала его шаги в соседней комнате. Мое сердце перестало биться. Он вошел. Наши глаза встретились. Его натянутая улыбка, притворное оживление были для меня совершенно прозрачной маской, так как лицо у него было осунувшееся, а под глазами черные круги. Несмотря на свою молодость, он выглядел старым. Мое сердце переполнилось печалью, жалостью и любовью к нему.

Он сел за стол, на котором еще стояли чайные принадлежности, и задал мне несколько пустяковых вопросов, но вскоре поднялся и стал ходить по комнате. Я молчала. Было уже далеко за полночь. Взглянув на часы, он предложил проводить меня в мои комнаты.

Мы пожелали доброй ночи супругам Лайминг, спустились вниз и прошли через бесконечные коридоры и гостиные, ведущие в мои апартаменты. Старый огромный дом казался той ночью еще мрачнее, чем обычно. Наши шаги гулко отдавались в пустых комнатах с высокими потолками. Казалось, я не узнаю этот дом, знакомый с детства; в нем сейчас было что-то чужое, зловещее. Непроизвольная дрожь прошла по телу, пульс участился; мне стало страшно.

Мы дошли до моих комнат. Привычный вид ожидавшей меня горничной Тани принес некоторое успокоение. Я разделась, приняла ванну и, надев ночную сорочку, вернулась к Дмитрию.

Он стоял у каминной полки и молча курил. Подобрав под себя ноги, я села в кресло и стала ждать, сама начинать разговор не хотела.

Итак, я сидела в кресле, следя за малейшими его движениями. О, чего бы я только не отдала за то, чтобы иметь возможность помочь ему в тот момент! Его глаза были словно обращены внутрь на какое-то ужасное зрелище, от которого он не мог отделаться. В его позе я также ощущала глубокое разочарование; он сел, борясь, очевидно, с крушением иллюзий, на грани отчаяния.

Какую громадную ответственность он взял на себя! Какие сомнения и борьба сопровождали, вероятно, каждый его шаг! А сейчас события приняли такой оборот, что все это кажется неоправданным. Возбуждение улеглось; действия потерпели неудачу. Я мысленно проникала в его разум и следовала за его мыслями. Теперь мне казалось невозможным задать ему хоть один вопрос. Я не хотела больше ничего знать. Я боялась того, что могла услышать, боялась, что и я всю свою жизнь не смогу забыть ужасного зрелища, которое нарисовало мне мое воображение.

И мы молчали. Так, до сего дня, хотя прошло уже четырнадцать лет, мы никогда не касались событий той ужасной ночи. Испуганные, окончательно сломленные этим призраком, который вставал между нами против нашей воли, мы постарались нарушить молчание. С трудом меняя направление мыслей, Дмитрий начал говорить о посторонних вещах. Политика давала нам обширную тему для разговора. Впечатления, которые я привезла из провинции, совпадали с его собственными. На всех горизонтах сгущались грозовые облака.

В разное время Дмитрий провел несколько месяцев в императорской ставке в Могилеве, с каждым разом все больше и больше убеждаясь в безнадежности положения. Император, по его словам, ни в малейшей степени не понимал, что ужасная пропасть между властью и народом все ширится и ширится. Казалось, никакие слова не могли заставить его пробудиться и увидеть опасность, которая угрожает его стране и династии. Слепота и упрямство императрицы заставили покинуть двор последних достойных людей; ее с мужем окружал обман. Похоже было, что они понятия не имеют о всеобщем неодобрении, которое теперь стало уже отчетливым и явным. Дума уже бунтовала в открытую; депутаты выступали с речами, в которых свободно нападали на существующие порядки при дворе. Даже в высшем свете обсуждали возможность государственного переворота, говорили о высылке императрицы или о требовании к императору, чтобы он отправил ее в Крым, где она не смогла бы оказывать влияние на ход событий.

Однако все это, по словам Дмитрия, было не более чем невнятной, бессильной болтовней. Никто ничего не хотел предпринимать. Люди измельчали; никто даже и не думал об обязательствах России перед союзниками или о сохранении ее достоинства в глазах всего мира. Он не сказал этого, но из всего им сказанного я, мне кажется, поняла, почему он участвовал в убийстве Распутина: он надеялся не только избавить Россию от чудовища, которое ослабляло ее в самой сердцевине, но и дать новый импульс событиям, покончить с беспомощным движением по течению и истерической болтовней, побудить к активности действенным примером – все одним решительным ударом.

Понемногу по мере нашего разговора его напряженность ослабла, он постепенно успокоился, и я почувствовала, что, по крайней мере, сейчас он отвлекся от кошмара, который преследовал его. Мы проговорили несколько часов: о себе, о нашей жизни, о будущем. Мы оба были еще такими молодыми.

Война все изменила, и нельзя было и предположить, что принесет будущее.

Был уже седьмой час утра, когда Дмитрий, бросив свою последнюю сигарету в золу камина, поднялся и устало потянулся. Теперь уже я пошла провожать брата в его комнату и, пожелав спокойной ночи, вернулась в свои покои.

На улице была еще ночь. Я легла в постель и только тогда обратила внимание на знакомую боль под лопаткой и обычные предвестники лихорадки. На следующий день я проснулась с тяжелой головной болью и всеми признаками возобновившегося плеврита. Но я встала и оделась. Обед подали в комнату Дмитрия, где он ждал меня с Феликсом Юсуповым – своим приятелем-заговорщиком, и одним из наших дядей великим князем Николаем.

Обед прошел довольно оживленно. Когда подали кофе, навестить Дмитрия приехали наши кузины, и я увела Юсупова в другую комнату для приватной беседы.

С первых слов я поняла, что его отношение к совершенному деянию было совершенно не таким, как у Дмитрия. Он был опьянен значимостью той роли, которую сыграл, и видел в этом большое политическое будущее. Я не спрашивала у него никаких подробностей, так как я знала, что заговорщики дали друг другу слово чести никогда не разглашать то, что случилось той ночью.

И все же, несмотря на его самодовольство и внешнюю уверенность в себе, в его словах звучала некоторая тревога как за свою собственную судьбу, так и за судьбу Дмитрия.

Ничего нового не случилось с предшествующего дня. Намерения двора, сказал он, остаются неясными, но гнев императрицы направлен, видимо, главным образом на Дмитрия. Ее привела в ярость, как она считала, неблагодарность Дмитрия по отношению к ней и к императору, и она обвинила его ни много ни мало как в измене.

Труп Распутина был перевезен в Царское Село и похоронен ночью в парке в месте, которое выбрала она сама. Малейшие подробности перевозки тела и похорон стали достоянием общественности, и по какой-то непонятной причине горе императрицы, совершенно естественное ввиду сложившихся обстоятельств, казалось, взволновало людей в более сильной степени, чем приглушенные, скандальные сплетни прежде. Ее открытое проявление горя ясно показывало, насколько сильна и бесспорна была ее преданность Распутину. В этой преданности, теперь оскорбительной, и скрывалась, по словам Юсупова, наша главная опасность. Сейчас ничего нельзя было сделать, только ждать; оправдание становилось просто беспомощными словами; факты говорили сами за себя. Очень многое зависело от императора; именно от него ожидали действий.

Неопределенность повлияла на Дмитрия совершенно иначе, чем на Юсупова. Популярность брата, его имени не принесла ему успокоения, напротив, пугала его. Его также пугали последствия убийства, которые были совершенно противоположными тому, что он ожидал.

Юсупов подробно говорил – не без нервозности – о своей полнейшей уверенности в том, что ни одного из них не тронут. Он верил в свою счастливую звезду и рассчитывал на общественное мнение. Против этого мнения, утверждал он, двор никогда открыто не пойдет.

В тот день около трех часов дня пришел Лайминг и сказал, что генерал Максимович хочет поговорить с Дмитрием по телефону. После короткого разговора Дмитрий вернулся и рассказал, что Максимович попросил его немедленно приехать, так как должен передать ему важный и срочный приказ.

Мы молча переглянулись. Блеснула молния. Но мы еще не знали, куда она ударила.

Побледнев до самых губ, Дмитрий приказал подать свою машину и уехал в сопровождении генерала Лайминга. Юсупов и я остались одни. Наша тревога была так велика, что мы не могли даже говорить о брате. Юсупов сразу потерял свой самоуверенный вид. Чтобы хоть как-то развеять мрачные предчувствия, я села за фортепьяно и начала наигрывать аккомпанемент к цыганской песне. Феликс, облокотившись на крышку инструмента, тихонько пел. Пальцы мои дрожали.

Прошло полчаса. Наконец, дверь распахнулась. Я вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Дмитрий, схватившись за ручку двери. Мне показалось, черты его лица изменились почти до неузнаваемости. Феликс и я молча смотрели на него, не осмеливаясь произнести ни слова. Дмитрий прошел в комнату.

– Я получил приказ уехать сегодня ночью на Персидский фронт в сопровождении адъютанта императора, назначенного следить за мной. Во время поездки у меня не будет права ни встречаться, ни переписываться с кем-либо. Мое точное место назначения еще не известно, – сказал он нам бесстрастно, делая усилие, чтобы оставаться спокойным. – Вы, Феликс, отправляетесь в ссылку в ваше имение в Курской губернии. Шеф полиции позже сообщит нам время отправления наших поездов.

Дмитрий бросил свою шляпу на диван и начал ходить по комнате. Все мы были удручены. Дело было не в наказании, которое на первый взгляд казалось очень мягким, а скорее в том влиянии, которое оно может оказать на дальнейший ход событий. Вся Россия ждала, какова будет реакция двора на смерть Распутина и каково отношение к убийцам. Ответ был таков. Как его примет страна? Будет ли он окончательным жестом, который успокоит все страсти, или, напротив, разрушит все оставшиеся еще границы?

Преследование убийц, будучи совершенно законным по своей сути, тем не менее, означало бы в глазах общественности чрезмерную преданность императрицы памяти Распутина, подтверждая самые худшие слухи о его влиянии на нее, и еще более явно продемонстрировало бы беспомощную, пассивную позицию императора.

Кроме того, что же будет с Дмитрием? Его ссылка на далекий Персидский фронт была рискованной. Здесь, в Петрограде, он был в сравнительной безопасности от любых покушений со стороны приверженцев Распутина. Но кто знает, что может случиться с ним так далеко отсюда и в незнакомой обстановке? Нетрудно будет организовать его исчезновение и легко спрятать следы.

Таковы были мои мысли; и если они кажутся беспорядочными в записанном виде, то таковыми они и были тогда. В течение недели мы жили – все мы – между призраком убитого человека, с одной стороны, и страхом всеобщего краха – с другой. Никогда в своей жизни – ни до, ни после – я не испытывала такого отчетливого ощущения катастрофы. Вместе со страхом за любимого брата неизменно присутствовало ощущение конца, чего-то неизбежного, глобальное значение которого я чувствовала, но не могла постичь.

– Надо сказать отцу, – сказала я наконец. – Хотите, чтобы я позвонила ему?

– Да, позвоните, – ответил Дмитрий.

Я встала и пошла в комнату, где стоял телефон. Как раз при входе в нее, в маленьком коридорчике, ведущем к черному ходу, стоял часовой, обязанный следить за телефонными переговорами. Меня соединили с Царским Селом, и княгиня Палей, моя мачеха, которая сняла трубку, пошла за отцом. Пришедший вслед за мной Дмитрий взял трубку из моей руки и стоял в ожидании.

– Это я, отец, – сказал он через несколько секунд, – я хотел сказать вам…

Здесь он запнулся и, сунув трубку мне в руку, беспомощно махнул рукой и вышел из комнаты.

– Алло, – откликнулся вдалеке низкий, спокойный голос отца.

– Это я, Мария, – сказала я, вся дрожа.

– Ах, это вы. Я не знал, что вы уже приехали из Пскова. Когда же приедете нас навестить?

– Папа, здесь… не все в порядке, – произнесла я, глотая слезы, которые буквально душили меня.

– Что случилось? – спросил отец, в голосе которого теперь слышалась тревога. – Дмитрий…

– Да, папа.

– Но скажите же мне, что случилось?..

– Генерал Максимович только что сообщил Дмитрию, что по приказу императора он высылается на Персидский фронт. Он должен уехать сегодня же в сопровождении адъютанта императора. Во время поездки ему не разрешается ни встречаться, ни переписываться с кем-либо. – Слезы не дали мне продолжить; на том конце линии тоже молчали. – Алло… – проговорила я с трудом.

– Да, я здесь, – услышала я изменившийся голос своего отца. – Спросите у Дмитрия, хочет ли он, чтобы я приехал; я могу выехать на машине прямо сейчас…

Я повернулась к Дмитрию, который возвратился в комнату, и повторила ему вопрос отца.

– Нет-нет! В этом нет необходимости. Я не хочу беспокоить его. Прощаться с ним было бы слишком тяжело. Я и так доставил ему довольно горя.

– Папа, – повторила я, – Дмитрий боится побеспокоить вас, он просит…

Дмитрий взял у меня из рук трубку:

– Отец, я вас прошу, не приезжайте. Я стал для вас источником таких неприятностей и тревог…

Здоровье нашего отца было далеко не крепким. Мы оба понимали, что события последних дней еще сильнее расстроили его. Дмитрий больше ничего не мог выговорить и снова передал трубку мне.

– Это опять я, папа…

– Завтра, как только сможете, приезжайте к нам. Вы слышите меня? – взволнованно сказал отец.

– Хорошо, приеду, – ответила я.

После этого Дмитрий сказал еще несколько слов отцу и повесил трубку. Это был их последний разговор. Больше они никогда не увиделись друг с другом.

Мы вернулись в гостиную. Сообщение о высылке Дмитрия и Феликса Юсупова распространилось с необъяснимой быстротой. Телефон непрестанно звонил, и многие приходили за точной информацией. Но Дмитрий хотел видеть только самых близких людей, и Лайминг разговаривал с посетителями вместо него. Среди них были офицеры, которые предложили спрятать Дмитрия в городе; другие предлагали с его именем начать восстание.

Все эти предложения он слушал с глубоким волнением и некоторой горечью, умоляя своих слишком рьяных сторонников не осложнять ситуацию. Он сказал, что будет смиренно и послушно выполнять приказы императора. Все, к чему он стремился, присоединившись к заговору против Распутина, было поддержание авторитета императорской семьи, и сейчас у него нет никаких иных намерений.

Позже, в течение дня, Дмитрию сказали, что граф Кутайсов, адъютант императора, назначенный ему в сопровождающие на Кавказ, пришел повидаться с ним. Очень взволнованный, вошел граф. Затем последовала мучительная сцена. Исполненный негодования, расстроенный данным ему поручением, он чувствовал себя почти что тюремщиком, даже не пытаясь скрыть свои эмоции ни перед Дмитрием, ни перед всеми остальными; в конце концов, брат был вынужден еще и успокаивать его.

Чтобы завершить рассказ о настроениях, которые царили в тот день среди офицеров гвардии, я хочу добавить одну подробность. Назначение Кутайсова произвело на собратьев-офицеров такое впечатление, что после его возвращения с Персидского фронта они были готовы изгнать его из полка, и только с великим трудом их удалось отговорить от таких действий. При том состоянии умов это не выглядело странным – все в то время были так выбиты из колеи, что подобные настроения не были ни в малейшей степени удивительными.

Около шести часов вечера объявили о приходе шефа полиции. Он сказал Дмитрию, что все готово для отъезда. Специальный поезд отправится с Николаевского вокзала около полуночи. Дмитрия будут сопровождать Кутайсов и Лайминг, который попросил специального разрешения. Провожать их на вокзале никому не было позволено. Юсупов должен был уехать раньше в сопровождении одного из офицеров Пажеского корпуса.

Шеф полиции ушел; Дмитрий пошел укладывать вещи. Я осталась одна, совершенно потерявшая от горя рассудок. Старая, прочная конструкция, на которой строилась вся наша жизнь, твердые принципы и устои, с позиций которых мы смотрели на мир и думали, что знаем его, понимаем смысл нашего существования, – все это исчезло, развалилось. Что ввергло нас в этот хаос? Кто освободил эти темные, таинственные силы разрушения? Где справедливость? В чем мудрость? На чьей стороне правда: на стороне Дмитрия или на стороне царствующего дома, где в одиночестве правит неуравновешенная женщина?

Я не нашла ответов на эти вопросы. Но я хотела верить в будущее. Склоняясь горестно перед опрометчивым поступком своего брата и последствиями этого, я хотела верить, что его самопожертвование в такой чудовищной форме будет ненапрасным.

Забыв о себе, он встал между народом и императорской четой. Он стремился спасти своих монархов вопреки им самим. Смогут ли они когда-нибудь понять это?

Мои мысли перенеслись в Царское Село. Я представила императрицу, склонившуюся над постелью своего внезапно заболевшего сына. Распутин без конца повторял: «Пока я жив, цесаревич будет жить». Что она могла чувствовать по отношению к тем, кто отнял у нее единственный источник надежды? И, несмотря на мое враждебное отношение к ней, в тот момент мое сердце ощутило ее муки.

Эти мысли необъяснимым образом заменялись другими. Я переживала нечто вроде патриотического подъема, совершенно молодого, беззаботного, беспечного. Должен быть положен конец всему, что происходит в России, всему, что ведет страну к уничтожению. Конец режиму, который, судя по всему, изжил себя!

Но как же с Дмитрием? По каким соображениям, по чьему решению его отправили на Кавказский фронт? Сколько продлится его ссылка? Кто защитит его от мести сторонников Распутина?

Уложив вещи, Дмитрий вернулся, и уже в сотый раз мы стали взвешивать и обсуждать обстоятельства его отъезда. Теперь казалось, что единственным человеком, который мог оказать какое-то влияние на императора, была его мать. Все другие члены семьи истощили имевшиеся средства к убеждению. Мы решили, что я проведу два или три дня в Царском Селе, а затем поеду в Киев, где в то время жила мать императора Мария Федоровна и руководила работой Красного Креста. По дороге я должна была заехать в Москву повидать тетю Эллу.

Я страстно желала продолжить дело, начатое Дмитрием, и знала, что это облегчит его ссылку и сделает ее менее безнадежной, если он будет чувствовать, что кто-то постоянно действует от его имени.

За обедом мы разговаривали на другие темы, стараясь не задерживаться на тех, что терзали нас. После обеда пришел молодой капитан, преподаватель офицерского курса Пажеского корпуса, чтобы отвезти Юсупова на вокзал. Мы все спустились в вестибюль проводить его. Капитан в полной боевой выкладке ждал в некотором смущении на лестничной площадке.

Феликс надел свою серую солдатскую шинель и попрощался с нами. Мы обнялись. В сопровождении капитана Феликс спустился по лестнице, и входная дверь захлопнулась за ним с тяжелым стуком.

Мы снова поднялись наверх. Дмитрий начал просматривать свои бумаги в ящиках письменного стола. Он подошел и стал задумчиво рассматривать несколько больших фотографий очень красивой женщины, не зная, какую взять с собой. Но все они были слишком велики, и со вздохом он положил их назад в ящик. Он закончил с содержимым своего письменного стола, но его руки не находили покоя и полубессознательно касались в последний раз давно знакомых предметов, лежавших рядом. Наконец, его взгляд остановился на акварельном портрете нашей матери в черной кожаной рамке, который стоял перед ним за чернильницей. Затем он поднялся и медленно обошел всю комнату. Я молча следила за его движениями и направлением его мыслей. Мы оба знали, что он больше никогда не увидит этих вещей. Кто-то постучал в дверь. Это был камердинер моего брата, который принес небольшую квадратную коробочку из некрашеного дерева.

– Ваше высочество, это только что принесли для вас, – сказал он смущенно.

– Дай ее мне; что это? – спросил Дмитрий.

– Вот она. Я не знаю, что в ней. Я не дам ее вам в руки. Я ее принес, только чтобы показать; в ней может быть что-то опасное…

– Бомба? – рассмеялся Дмитрий. – Дай ее мне. Я посмотрю.

Камердинер осторожно передал ему коробочку.

– Не трясите ее, ваше высочество. Она может взорваться… – сказал он с опасением в голосе.

Мы тщательно осмотрели ее со всех сторон. Дмитрий взял перочинный ножик и засунул лезвие под крышку.

– Нет-нет, ваше высочество, не делайте этого сами, ради бога, – со страхом умолял его слуга. – Позвольте, я открою ее сам.

Дмитрий потряс коробочку у своего уха, убеждаясь, что в ней не может быть ничего ужасного, и отдал ее слуге. Камердинер вышел и вернулся несколько минут спустя в еще большем смущении. Крышка была снята; на дне коробки, аккуратно упакованный в вату и папиросную бумагу, блестел синей эмалью орден Сербии. Это небольшое происшествие несколько отвлекло нас.

Час отъезда неумолимо приближался. Я решила, несмотря на запрет, поехать на вокзал провожать брата. Двое наших дядюшек, великие князья Николай и Александр, обещали тоже быть там. Они приехали за несколько минут до полуночи, но оставили нас ненадолго одних.

Теперь пора было ехать. Дмитрий бросил последний взгляд на все, что он оставлял, погладил мягкую рыжую шерсть своей любимой собаки и надел пальто. Вся челядь собралась в вестибюле. Сразу вспомнились многочисленные проводы, которых было немало в нашей жизни, нередки среди них и горестные.

Почти все слуги тихо плакали. Адъютант Дмитрия громко рыдал, и слезы капали ему на пальто. Мы сошли вниз и сели в машину.

Дверь захлопнулась. Мы покатили в ночь по безлюдным улицам. На вокзале заметили, что вся площадь перед ним расчищена и окружена полицией. Шеф полиции сам открыл дверцу нашей машины, но не высказал никаких возражений при виде меня и наших дядюшек, которые приехали в другой машине.

Мы молча последовали за ним через царский зал на платформу. Было очень холодно. Ветер гнал по доскам сухой мелкий снег. Поезд стоял перед нами – паровоз и три вагона Вдоль всего поезда и полукругом вокруг нас рослые жандармы образовали тесный кордон. Не считая их, вокзал был безлюден.

Необычная обстановка, полная тишина, пустой, полуосвещенный вокзал – все это складывалось в картину и необычную, и трагическую. Мы жались друг к другу и ждали.

Взволнованный начальник вокзала держался поближе к Дмитрию, желая, очевидно, что-то сказать, но не осмеливаясь заговорить с ним. Наконец, решившись, он попросил разрешения сказать пару слов. Позже я узнала, что он предложил пустить поезд на боковой путь, после того как он отъедет от вокзала, чтобы Дмитрию можно было легко выйти из вагона и скрыться.

Сопровождающие попросили моего брата войти в вагон. Мы обнялись и перекрестили друг друга. Он повернулся и сел на поезд, который начал медленно двигаться. Долго еще я видела сквозь слезы прощальный взмах руки Дмитрия в белой перчатке и с зажатой в ней шляпой.

Я больше не могла ни думать, ни двигаться самостоятельно. Чья-то рука взяла меня под локоть и увела. Я пришла в себя только в машине, почти возле дома, где меня ожидала мадам Лайминг.

Той ночью я осталась с ней одна в огромном покинутом доме, и мы разговаривали до зари, снова и снова обсуждая одну и ту же тему. На следующее утро я заметила, что часовые по-прежнему находятся на своих постах, охраняя уже пустые комнаты. По какой-то причине о них забыли. Я с большим трудом дозвонилась их начальнику и добилась, чтобы их убрали.

Я начала составлять план действий и тут же обнаружила, что от многих, на чью помощь и поддержку имела право рассчитывать, мне ждать нечего. Все их высокопарные слова были уже произнесены, волнения кончились. Все кончилось. Не зная, откуда теперь может подуть ветер, они спрятались по углам. Я была словно на карантине. Но были и другие, более смелые. Председатель Думы Родзянко был одним из таких. У нас с ним произошел длинный разговор. Во второй половине дня я уехала в Царское Село.

Мой отец ожидал меня в своем кабинете. Он был уставшим и измученным. Мы поцеловались, и, откинувшись назад в своем глубоком кресле, он попросил меня, делая попытку оставаться спокойным, подробно рассказать ему о предыдущем дне и отъезде Дмитрия. Он сказал, что после их телефонного разговора с Дмитрием он написал записку императору с просьбой об аудиенции. Но под каким-то предлогом император отказался принять его.

Здесь я должна вернуться к тому времени, когда мой отец, который уже услышал в ставке о смерти Распутина, узнал от своей жены, встретившей его на вокзале, что Дмитрий – один из участников убийства. Удар был ужасным. Мой отец захотел немедленно поехать к Дмитрию в Петроград, но жена, княгиня Палей, отговорила его, боясь за его здоровье.

Из дома он позвонил Дмитрию с намерением вызвать его в Царское Село. Но брат был уже под арестом, и они решили, что на следующий день мой отец приедет к нему на обед.

В тот же вечер отец попросил аудиенции у императора. После некоторых колебаний его приняли, но всего на несколько минут и только после того, как заставили прождать сорок минут в приемной.

Император был очень краток; по его же словам, он не желал обсуждать это дело.

В следующий полдень отец поехал к Дмитрию и, как только закрыл за собой дверь комнаты Дмитрия, не приближаясь к сыну, задал вопрос, мучивший его:

– Вы можете мне поклясться, что на ваших руках нет крови?

Дмитрий поднял руку, перекрестился перед иконой, висевшей в углу, и ответил:

– Клянусь именем своей матери.

Остальная часть их разговора мне неизвестна.

Двумя днями позже, когда распространился слух о том, что императрица требует военного трибунала как для Дмитрия, так и для Юсупова, они вновь повидались, и Дмитрий дал отцу письмо, которое просил передать императору.

В этом письме Дмитрий писал, что как только начнется судебное разбирательство и начнутся допросы, его спросят о мотивах, которые заставили поднять руку на Распутина. Но так как все они поклялись не давать никаких объяснений, он, Дмитрий, предложил отказаться от ответов на вопросы, а затем застрелиться. Он считал, что таким действием он оправдает себя в глазах императора. Не знаю, дошло ли вообще до монарха это письмо.

Мой отец видел гораздо яснее, чем мы, молодые, серьезность положения. Его отношение к случившемуся было осторожным, лишенным всякого энтузиазма. Он признавал, что Дмитрием и Юсуповым двигали патриотические мотивы, но утверждал, что их поступок был опасным и необдуманным со всех точек зрения. Это деяние, как ему виделось, только углубило пропасть, отделяющую царскую семью от России, и убийство, спланированное Юсуповым, в котором участвовал Дмитрий, пусть даже только номинально, было, по мнению моего отца, и напрасным, и ужасающим.

Он считал, что у Юсупова были достаточные средства, которые позволяли ему выбрать другой, более подходящий способ избавиться от Распутина, и винил Юсупова в том, что тот вовлек Дмитрия в участие в этом деле, которое принесет им такую отвратительную, дурную славу.

К тому же мой отец полагал, что императрица под влиянием своего недавнего горя станет более консервативной и реакционной и будет еще решительнее противиться малейшим уступкам общественному мнению.

Он боялся, что никакой совет не возымеет сейчас никакого действия. Действительно, и она, и император, совершенно отдалившись сейчас ото всех, принимали у себя исключительно приверженцев Распутина. Его тень накрывала его жертвы – царскую чету, по-прежнему воздействуя на их мысли и намерения.

Одно время по просьбе некоторых членов семьи мой отец взял на себя ответственность сказать императору, что он думает о сложившейся ситуации, и попытался нарисовать реальную картину, без прикрас. Но император, несмотря на уважение, которое он питал к своему единственному живому дяде и сыну Александра II, был недоверчив. Он продолжал видеть все в другом свете, а именно в том, как это было представлено эгоистичными интриганами, приверженцами Распутина, плетущими интриги при деградирующем дворе. Это было безнадежно.

В тот день был сочельник. Как и в предшествующие годы, для моих еще совсем маленьких единокровных сестер в бальной зале была установлена и украшена прекрасная елка.

Отец прервал нашу горестную беседу и напомнил, что пора подумать о детях – ведь они с таким нетерпением ждали праздника. Мы поднялись наверх в столовую, где моя мачеха в окружении своих детей от первого и второго брака разливала чай.

Странная это была компания. Старшая сестра княгини Палей, Л.В. Головина, и одна из ее дочерей были искренними и фанатичными сторонницами Распутина; в этом же лагере был и старший сын моей мачехи А.Е. Пистолькорс, женатый на сестре мадам Вырубовой. Одна из дочерей княгини Марианна Зарникау, напротив, была очень дружна с Дмитрием и поэтому оказалась в противоположном лагере. И вот всего лишь несколько дней спустя после убийства Распутина все эти люди собрались за одним столом с отцом и сестрой одного из заговорщиков, покушавшихся на его жизнь. Атмосфера была напряженная и мрачная до чрезвычайности. Тщетно моя мачеха предлагала новые темы для разговоров; все были вежливо безразличны. Мои бедные маленькие единокровные сестрички, чувствуя в воздухе далеко не праздничное настроение, с тревогой всматривались в окружавшие их лица. Наконец, чтобы положить конец этой тягостной сцене, мой отец встал, чтобы зажечь огни на елке.

На следующий день я пошла проведать свою тетю, великую княгиню Марию. Умная, полная энергии и инициативы, она не пользовалась благосклонностью двора, боявшегося ее независимости и довольно острого языка.

В то время она была единственной великой княгиней, которая любила и умела развлекаться. Она собирала вокруг себя не только местную элиту, но и дипломатов и иностранцев, приезжающих в Петроград. Они уважали ее за ум и были очарованы ее обаянием.

В этот раз она приняла меня даже с еще большей, чем обычно, теплотой и с характерной для нее горячностью объявила, что полностью на стороне Дмитрия.

Наказания, по ее словам, были абсолютно несправедливыми и вызвали широкое негодование. Только на одного Дмитрия, наименее виновного из всех, пало единственное значительное наказание. Юсупов был просто сослан в свое имение; другие остались безнаказанными.

Никто из нас теперь не мог проникнуть во дворец, поэтому она предложила, чтобы мы составили семейное ходатайство к императору с просьбой простить Дмитрия или, по крайней мере, смягчить суровый приговор.

Я восприняла это предложение с воодушевлением. Тогда мы и составили черновик, который я должна была показать своему отцу. Но сначала по пути я заехала повидать ее старшего сына великого князя Кирилла. И он, и его жена всегда очень любили Дмитрия. Они с еще большей горячностью выразили свое осуждение действиям двора по отношению к брату. Я возвратилась в Царское Село. Весь день, не обращая внимания на плеврит и сильную лихорадку, я ездила в открытой машине, а погода была очень холодной.

Когда я вернулась в Царское Село, то, к своему удивлению и к удивлению моей семьи, нашла там толстый конверт, надписанный рукой императрицы, который привез курьер.

Открыв его, я нашла письмо и маленькую деревянную иконку чудотворного явления Богородицы. Я не помню точно, какими словами было написано письмо, но помню его смысл. Императрица хотела выразить, что мысленно она совершенно отделила меня от Дмитрия, и уверяла меня в неизменности своих чувств ко мне.

Я немедленно написала ответ, лаконичный и вежливый. Я написала, что не могу иметь точку зрения, отличную от той, что придерживается мой брат, и меня нельзя отделять от него, даже если из-за этого я потеряю ее любовь.

Вечером я поговорила с отцом и его женой о проекте письма к императору и показала им черновик. Отец не проявил энтузиазма, которого я ожидала, но и не возражал активно, чувствуя, что такое ходатайство будет, по крайней мере, означать некую солидарность всей семьи.

Мы с мачехой отшлифовали текст, сняли с него копию и послали великой княгине Марии, которая приказала его напечатать. Были собраны подписи. Список возглавила наша бабушка, королева Греции. Затем наше прошение отвезли в Александровский дворец. Вернулось оно очень быстро и было адресовано моему отцу; наверху страницы император написал: «Никому не позволено участвовать в убийствах. Я удивлен вашим обращением ко мне. Николай».

Великая княгиня Мария, вместо того чтобы никому не говорить о надписи, сделанной императором, с гневом показывала ее всем. Очень скоро весь город знал наизусть краткий приговор, написанный в верхней части той страницы.

Сразу же после Рождества я уехала в Москву и нашла тетю Эллу гораздо более посвященной в курс дела, чем ожидала. С самого начала влияния Распутина при дворе, она много раз, по ее словам, предостерегала свою сестру императрицу от оказания ему слишком большого доверия и старалась быть независимой от него. Сначала императрица не обращала внимания на ее слова, но, по мере того как значимость Распутина росла в ее собственных глазах, она начала чувствовать все большее предубеждение против тех, кто высказывал подобные предостережения.

Когда влияние Распутина перешло из сферы семьи в сферу политики, тетя Элла, видя в этом быстро возрастающую опасность, решила на этот раз донести свое предостережение непосредственно до императора. Но опять к ее совету отнеслись с пренебрежением. Отношения между двумя сестрами, которые до этого были очень дружескими и близкими, постепенно стали охлаждаться, и вскоре императрица стала ощущать, что ее угнетает присутствие моей тети.

Несмотря на это принципиальное разногласие, они продолжали видеться. Тетя Элла почти так же часто, как и раньше, ездила в Царское Село, не обращая внимания на все возрастающую холодность приемов. Она сказала, что предпочитает это альтернативе покинуть сестру в такое трудное и не подающее надежд время.

Прежде чем решиться на участие в заговоре, Дмитрий нанес тете Элле визит в Москве. Он разговаривал с ней, до тех пор пока не почувствовал, что у него есть ясное представление о душевном состоянии императрицы. И только после этого, убедившись, что мало надежды на нормальный исход дела, он решил примкнуть к тем нескольким смельчакам, которые были готовы приблизить развязку.

Моя тетя ясно представляла себе все сложности, которые возникли в связи со смертью Распутина, но она была так рада его исчезновению, что не могла осуждать убийц. Для нее Распутин был живым воплощением зла, и она чувствовала, что Провидение избрало Дмитрия и Феликса для свершения над ним правосудия.

Она подробно рассказала мне о своей последней поездке в Царское Село, кое-какие слухи о которой достигли наших ушей в Петрограде. Повидавшись с Дмитрием и обдумав положение со всех сторон, она приняла решение сделать последнюю попытку повлиять на царскую чету.

Когда она приехала в Царское Село, император отсутствовал. У своей сестры императрицы она встретила очень холодный прием, и представленная ею картина мрачных, бунтарских настроений, царивших в Москве, и необходимости немедленных перемен привела к неприятной сцене.

На следующее утро она получила от императрицы короткую записку с просьбой уехать. Императрица писала, что их точки зрения так сильно различаются, что они никогда не смогут прийти к согласию. Она добавила, что хотя император и возвратился, но он так занят, что не может найти времени для беседы, о которой просила моя тетя.

Тетя вернулась в Москву подавленная. Через несколько дней после этого Распутина убили. Не зная никаких подробностей, тетя послала Дмитрию восторженную и, вероятно, неосторожную телеграмму, которую довели до сведения императрицы. В результате ее обвинили в соучастии. И теперь, несмотря на любовь к сестре и все христианские чувства, тетиному терпению пришел конец.

В Москве царило лихорадочное воодушевление; ее жители, считая Дмитрия своим, хвастались его деянием. Я уехала из Москвы в тот же день и отправилась в Киев. Вдовствующая императрица, которая любила Дмитрия и меня с самого детства, приняла меня со своей обычной теплотой. Она внимательно выслушала все, что я должна была сказать, но я очень быстро поняла, что совершенно бесполезно рассчитывать на какое-либо вмешательство с ее стороны.

Все аргументы уже давно истощились; кроме того, существовали темы, которых никогда не касались ни мать, ни сын. В своих разговорах они старались предусмотрительно избегать всего, что касалось молодой императрицы. После этого мне ничего не оставалось делать, обратиться за помощью было не к кому.

Совершенно измученная, я заболела, и все же до своего отъезда из Киева я сумела повидаться с великим князем Александром, который в то время командовал там авиацией. Помню, что у нас с ним была интересная беседа на политические темы, и он показал мне разработанный им подробный проект организации кабинета министров в соответствии с требованиями момента и нуждами страны. Он планировал предложить проект императору в качестве чрезвычайно либерального, который, тем не менее, полностью согласуется с его властью как монарха.

Я приехала в Царское Село совершенно больная и расстроенная. Отец старался удержать меня возле себя, но, как только я смогла вставать с постели, я решила возвратиться в больницу, где меня ждала работа, которая могла отвлечь меня от моих печальных мыслей.

Тем временем моего брата с распростертыми объятиями принимали в маленькой пограничной крепости, к которой он в конце концов был приписан. Во время своей поездки за ним следовали несколько сторонников Распутина, которые намеревались отомстить за смерть своего могущественного благодетеля, но этих людей заметили и отправили назад, и новые товарищи Дмитрия, как заверил меня генерал Лайминг, неусыпно присматривали за ним.

Смерть Распутина изменила не только весь образ мыслей всего двора. Императрица стала видеть вокруг себя измену и доверяла только тем людям, которых рекомендовал некогда Распутин. В воздухе пахло революцией. Когда спустя два месяца она началась, Дмитрий был все еще на Кавказском фронте. Наказание спасло ему жизнь.

За эти четырнадцать лет многое было сказано и написано о Распутине. Ни одна историческая фигура современности не возбуждала к себе такого интереса, как этот своеобразный, хитрый и ловкий крестьянин. Подробности его смерти уже давно известны, причины и последствия его положения при российском дворе были рассмотрены и изучены со всех сторон. Но мой брат по-прежнему верен данному им слову, верен себе; никто никогда не слышал от него рассказов о том, что случилось той ночью с 16 на 17 декабря во дворце Юсупова, и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь услышит.

Часть третья

Бегство

Глава 24

Переворот

Одним холодным зимним утром в начале 1917 года я возвратилась в Псков. Было еще темно. Город, который в течение многих месяцев был для меня таким знакомым, теперь казался чужим, да и я сама глядела на все другими глазами.

В воздухе витала неопределенность. Лица, которые до этого были открытыми и доверчивыми, теперь стали мрачными и непроницаемыми. Люди избегали смотреть на меня.

Я снова принялась за работу, но у меня больше не было ни моих прежних сил, ни рвения; казалось, что-то сломалось во мне. Простые и естественные отношения с персоналом больницы начали меняться; вскоре меня стали избегать. Наши раненые, которые до этого всегда были послушными и тихими, уже не были теми бесхитростными терпеливыми людьми, как в начале войны. Разговоры в палатах становились громче, слышались жалобы на уход, на пищу. Случайный пациент становился совершенно неуправляемым.

Однажды я помогала перевязывать идущих чередой легко раненных, только что прибывших с фронта. Входивших пациентов распределяли по столам. Я уже перевязала их бесконечное число, когда мне выпало перевязывать неприятного с виду солдата маленького роста. Он был ранен в большой палец на правой руке. Я посадила его на стул перед собой и, снимая верхний слой бинтов, терпеливо начала отмачивать часть грязной повязки, которая присохла к ране. Он ерзал, шепотом ворчал.

Я начала снимать мокрый бинт. Вдруг он подпрыгнул и сильно ударил меня в грудь. Это отбросило меня назад, но по какой-то причине я не упала. Он стоял посреди комнаты, злобно глядя по сторонам. Казалось, все обратились в камень; первым пришел в себя врач, который работал вместе с нами. Он схватил этого человека за воротник и потащил его в другой конец комнаты. В тот же день мы перевели этого хама в другую больницу.

Приблизительно 8 марта до нас дошли неясные слухи о голодных бунтах в Петрограде. В Пскове все было по-прежнему тихо. Утром 10 марта я поехала на вокзал повидать своего дядю, великого князя Георгия, который находился в Пскове проездом. Когда мой водитель слишком быстро стал пересекать колею, я подпрыгнула на сиденье и сильно стукнулась головой о потолок машины. Он обернулся, но так как я на вид была цела и невредима, он поехал дальше. Через некоторое время я почувствовала капли у себя на лбу. Дотронувшись до него рукой, увидела кровь на своей белой шерстяной перчатке. Когда машина остановилась на вокзале, офицер, который прибыл, чтобы встретить меня, и открыл дверцу машины, вздрогнул и воскликнул: «Вы ранены, ваше высочество?»

Только позднее я поняла, почему кровь на моем лице произвела на него такое сильное впечатление.

В вагоне моего дяди Георгия врач обработал мне рану на голове, и мы выпили чаю. Казалось, дядя не придает большого значения беспорядкам в столице. Я вернулась в больницу, мало что сумев сообщить моим сослуживцам, которые ожидали меня с новостями.

На следующий день сообщения стали более определенными и тревожными. Я заметила какие-то любопытные, смущенные взгляды, когда вошла в столовую, чтобы занять свое обычное место во главе стола. Было также ясно, что направление беседы изменилось при моем приближении.

13 марта ударила молния. Мы получили прямое сообщение о перестрелках на улицах Петрограда. Волынский полк, за которым последовали и другие, поднял мятеж, вышел на улицы и присоединился к толпе. Были подожжены несколько зданий, открыты тюрьмы и отпущены заключенные. Произошел штурм Петропавловской крепости. Дума, распущенная указом, вышедшим несколькими днями раньше, по своей собственной инициативе собралась в Таврическом дворце и сформировала комитет, который должен был служить посредником между правительством и восставшим населением.

Все доходившие до нас сообщения были неполными, разрозненными. Ничего не было известно об императоре: где он, что делает или намеревается делать – это был дурной знак. Время от времени генерал Рузский посылал ко мне своего адъютанта либо с какой-то новой информацией, либо просто желая успокоить меня.

Раненые, особенно те, которые могли передвигаться, собирались группами и громко обсуждали положение. Дисциплина, еще недавно поддерживаемая с таким трудом, заметно ослабла.

Ближе к вечеру 14 марта мне сказали, что император неожиданно прибыл в Псков. Позднее стало известно, что его поезд был остановлен на станции Дно по пути из ставки в Царское Село. Два думских депутата Гучков и Шульгин ехали из Петрограда, чтобы встретиться с ним там. Их уполномочили просить императора отречься от престола в пользу царевича.

Только тогда я действительно поняла, что происходит, и осознала смысл слова «революция». До этого момента оно означало для меня то же самое, что и слово «смерть» значит для ребенка. Я знала, что революция была во Франции, я читала о ее причинах и последствиях; к тому же я уже раньше поняла, что мы движемся к подобной катастрофе, и все же, когда она на самом деле произошла, я все еще была ослеплена вековыми ужасными иллюзиями.

Революции происходили в истории, о них были написаны книги, о них читали лекции; они представляли собой сложные явления, далекие и научные. А здесь бунт, произошедший неделю назад, оказался настоящей революцией, и тень смерти реально угрожала нам всем, кто принадлежал к правящему классу.

Я помню, что ни на секунду не допускала по-настоящему мысли, что император может отречься от престола. Его поведение за последние несколько месяцев указывало на то, что сейчас более чем когда-либо он пытается сообразно своим представлениям сохранить неприкосновенность своей власти. Сдаться он не мог. Он по-прежнему был царем; у него по-прежнему были верные слуги, чьи предки поколениями служили русским императорам и которые всем были обязаны царской власти; они не могли покинуть его. И по-прежнему у него были войска, генералы, духовенство… В Петрограде была только бунтующая толпа и гарнизон, состоящий из никчемных, разленившихся людей, не желавших идти на фронт.

Я не поехала на вокзал встречать императора; вставшие между нами события декабря были еще слишком свежи. Несмотря на ужасную реальность, личные обиды по-прежнему не забылись – незначительные обиды по сравнению с масштабом катастрофы, но – увы! – я была человеком и не могла их не чувствовать.

Около девяти часов вечера мой информатор вернулся с новыми вестями. Император был уже в Пскове; депутаты Думы тоже прибыли и находятся в его вагоне на совещании. Мятеж в Петрограде в полном разгаре.

Через штаб Рузского посредством прямой телеграфной связи со столицей мой друг обещал держать меня в курсе всего происходящего.

Потянулись долгие, изматывающие часы ожидания. Прошел вечер, началась ночь. Я сидела в комнате отца Михаила; доктор Тишин тоже пришел. Мы молчали; обо всем уже давно поговорили. Возможно, в эту самую минуту на вокзале разыгрывается последняя сцена драмы…

Наконец, в два часа ночи пришло сообщение: генерал Рузский просил меня прийти в штаб. Я набросила пальто и поспешила через двор и тихий сад к дому главнокомандующего.

В вестибюле сидели и стояли ординарцы; было душно; чадила лампа. Дверь в кабинет была открыта, и я вошла. Рузский, болезненно бледный, с запавшими глазами, казалось, постарел за последние несколько часов. Он тяжело поднялся и молча подошел ко мне. Мы глядели друг на друга. Я не осмеливалась задать вопрос. Взявшись обеими руками за свой кожаный ремень, Рузский с трудом выпрямил свои усталые, сгорбленные плечи и сказал:

– Сегодня ночью император отрекся от престола и сам, и от имени цесаревича в пользу великого князя Михаила.

Он отвел глаза от моего лица. Я стояла не в силах пошевелиться. Казалось, у меня вырвали кусок плоти.

– Решение императора отречься от престола и от имени цесаревича захватило нас врасплох. Никто не ожидал, что государь сделает такой шаг. Он будет иметь громадные последствия, – продолжал Рузский, постепенно все больше и больше оживляясь и начиная расхаживать по комнате.

Несмотря на жару в комнате, я вся дрожала; его слова доходили до меня как будто издалека. Я механически огляделась в поисках кресла и села.

– Я рад, что имею возможность рассказать вам о том, что случилось сегодня вечером. Не знаю, какое развитие получат события в будущем или какой приговор вынесет им история, но могу поклясться всем самым святым для меня, что ни я, ни кто-либо из присутствующих не виновны в этом шаге. Как вам известно, два дня были уже потеряны; никто не знал, где находится император, и ни одного приказа не было получено от него в Петрограде. Перед его приездом я весь вечер разговаривал по прямому проводу с председателем Думы. В Петрограде царит анархия, Таврический дворец наводнили мятежные войска, работа Думского комитета проходит в самой неблагоприятной обстановке, испытывая постоянные вмешательства членов Совета солдатских и крестьянских депутатов. Очевидно, царит абсолютная неразбериха. Совет требует немедленного установления республики. Однако комитет считает, что изменение формы правления в настоящий момент является слишком рискованным.

Он обратил на меня взгляд, затем отвел глаза и продолжал:

– Монархия должна быть сохранена. Но некоторые уступки, видимо, необходимы. Пока у императора не отобрали власть полностью, ему следовало бы добровольно отречься от престола в пользу цесаревича, предварительно утвердив исполнительный комитет Думы, который благодаря этому стал бы новым ответственным кабинетом. Они там считают, что порядок наследования, как юридический, так и династический, должен быть сохранен.

Я по-прежнему молчала, Рузский продолжал:

– После приезда императора в Псков я все время находился то на вокзале, где стоял царский поезд, то у себя в кабинете, из которого я мог связываться в Петроградом по телефону. Я присутствовал в вагоне императора во время беседы между ним и депутатами Думы. Текст отречения был уже составлен в ставке в Могилеве и прислан сюда телеграфом. В нем говорилось, что император отрекается от престола в пользу своего сына, а великий князь Михаил становится регентом. Но тем временем императору пришла в голову другая идея, и текст манифеста был изменен в соответствии с ней. Совершенно ошеломленные его содержанием, мы пытались убеждать, советовать, но поколебать императора было невозможно. Он был очень спокоен, как обычно…

Я слушала, оцепенев. Странно, что я помню – при том, что я едва его слушала, – так точно его слова и интонации.

– Видимо, перед отъездом из Могилева император поговорил с придворным врачом, профессором Федоровым, о здоровье сына и, определенно убедившись в том, что его заболевание неизлечимо, решил также отречься и от его имени. Строго говоря, такое решение не имеет законной силы, но объясняется тем фактом, что он не может расстаться со своим сыном. Никто не знает, что теперь случится. Перед тем как отречься, император подписал указ о роспуске старого кабинета и о назначении князя Львова премьер-министром, а великого князя Николая главнокомандующим армией. Теперь мы должны ждать, что скажет великий князь Михаил…

Я поднялась. Теперь мое место было возле императора. Я подумала о том, чтобы немедленно отправиться на вокзал. Он больше не был царем. Он был один.

– Я еду на вокзал, – сказала я.

Последовала короткая пауза.

– Император уже уехал назад в Могилев, – ответил Рузский.

Казалось, что комната закружилась вокруг меня; или это кружился весь мир? Рузский мягко взял меня за руку и повел к креслу.

Затем он начал рассказывать подробности совещания, описывать выражения лиц, различные жесты. Понемногу я пришла в себя и засыпала его вопросами, пока вся картина, такая трагическая и ужасная в своей простоте, не встала целиком перед моими глазами.

Последний представитель династии, которая занимала российский трон в течение трехсот лет, передал испуганным депутатам лист бумаги, на котором был отпечатанный на машинке текст. И эта бумага была его последним поступком, последним выражением его самодержавной воли.

Мой мозг отказывался принимать простоту такой развязки. В тот момент мне казалось вполне естественным ожидать чуда. Я не удивилась, если бы ударила молния или произошло бы землетрясение. Но это была историческая смерть, и подсознательно я ожидала, что за этим последуют знамения, как после смерти Спасителя на кресте. Я также не могла свыкнуться с мыслью, что все надежды потеряны; и хотя в последнее время власть была не такой, какой ей следовало быть, все же, на мой взгляд, она была неотъемлемой частью моей страны; я не могла представить Россию без династии. Это словно тело без головы…

Утешительные мысли проносились в моей голове, и я поделилась ими с Рузским, желая услышать им подтверждение. Старик задумчиво посмотрел на меня; он не хотел лишать меня надежды и при этом не мог поддерживать во мне иллюзии.

– Великий князь Михаил никогда особенно не интересовался государственными делами. Ответственность может испугать его, а также люди, которые сейчас стоят у руля. Очень трудно, почти невозможно выработать правильную оценку ситуации в Петрограде, рассматривая ее из Пскова. Тон председателя Думы выдавал смятение на грани беспомощности. Ситуация меняется с каждым часом. Осторожные, мудрые люди в меньшинстве. Вопрос стоит так: будут ли они проводить какой-то определенный курс? Во всяком случае, завтра я закажу в соборе «Те Деум», после чего будет прочтен манифест императора об отречении и восхождении на трон великого князя Михаила. Это может оказать успокаивающее воздействие.

На этом мы расстались. Было уже четыре часа. Адъютанты проводили меня до больницы. Я поднялась по темной лестнице и вошла, спотыкаясь, в свою комнату.

Позднее тем утром Рузский прислал посыльного с просьбой, чтобы я пришла в собор на службу. По его словам, революционное волнение распространилось и в Пскове. Было бы хорошо, если бы я появилась на публике, чтобы нельзя было сказать, что я спасовала перед лицом новых обстоятельств. Я не стала спорить; мне было все равно. Не помню, кто пошел вместе со мной.

Площадь и собор были заполнены толпой народа. Там было много солдат; их грудь украшали красные ленточки, лица были взволнованны.

Войдя в церковь, я встала позади Рузского; кто-то всунул мне в руку красный бант. Я взглянула на него невидящими глазами, а когда возвращалась домой, то обнаружила его крепко зажатым в своей перчатке.

Священники в своих блестящих золоченых ризах вышли на середину церкви. Началась служба. Но настроение было не набожное; обычная торжественность момента совершенно отсутствовала. Почти никто не обращал внимания на богослужение. Это был все тот же «Те Деум», но вся атмосфера была новой. Гимн звучал сам по себе; прихожане были сами по себе. Казалось, все с нетерпением ожидали конца бесконечного действа, чтобы обсудить более актуальные темы.

Лица не выражали ни особой радости, ни волнения – только любопытство. После прочтения манифеста и вознесения молитвы за продление дней жизни нового царя и нового правительства я протолкалась через толпу на крыльцо церкви. До сих пор путь для прохода нам всегда расчищала полиция, но сегодня ее не было. Толпа с явным удовольствием толкала старого генерала, офицеров его штаба и меня и старалась не уступить ни дюйма. Однако пока еще в их отношении не было настоящей провокации. Их глаза смотрели на меня с холодным любопытством, но наградой им было немногое, так как лицо мое было неподвижно, глаза сухи и пусты, а тело, казалось, окаменело. Я спустилась по церковным ступеням, села в машину, и меня отвезли домой.

К вечеру в городе начались беспорядки. Толпы неуправляемых солдат бродили по улицам; заключенных выпустили из тюрьмы.

За стенами нашей больницы это вызвало ощутимую реакцию. Наши раненые больше не выпрямлялись, когда к ним обращались врачи; они начали прогуливаться по коридорам в нижнем белье и курить – и то и другое было запрещено. Сидящие больше не вставали, когда я проходила мимо, и сначала я слышала робкие шуточки, а потом уже и грубые замечания. И хотя мне уже было неприятно проходить через палаты, я, тем не менее, делала это дважды в день по пути в столовую и обратно. После первого дня врачи попросили меня больше не приходить в перевязочную. С этим я согласилась. Я видела, что это уже не моя больница. Мой ребенок уже больше не был моим; постепенно его оторвали от меня, и я ничего не могла с этим поделать.

Утром 17 марта официально подтвердились слухи об отречении великого князя Михаила, которые начали циркулировать по городу еще накануне. Приблизительно в это же время до нас дошел также и знаменитый приказ № 1. Изданный Советом солдатских и крестьянских депутатов без ведома Временного правительства, он устанавливал власть Советов в армии, отменял подчинение солдат офицерам и фамильярное обращение «ты», которое использовали офицеры, разговаривая с солдатами.

Приказ № 1 усилил, естественно, общее брожение и разобщенность. На фронте солдаты начали калечить, истязать и убивать своих офицеров. Я сама была, очевидно, офицером, и мое положение становилось опасным. Только две двери отделяли мои комнаты от больницы. К тому же одна из них была стеклянной. Я нигде не смогла бы спрятаться, и не было никакого шанса ускользнуть. В то время в нашей больнице было около трехсот легкораненых, которые вполне могли передвигаться, и восемьдесят санитаров, в чьей лояльности я не могла быть уверена.

Когда я расследовала ситуацию с плохим управлением больницей и реорганизовала работу, я взяла этих санитаров под свой контроль, и, хотя у меня не было официального права на это, я все же, когда требовалось, могла их приструнить. Не так давно я назначила старшим санитаром Тихонова, рабочего из Москвы, художника по профессии и очень умного человека. Он читал все, что ему попадалось под руку, обсуждал с некоторой самоуверенностью все возможные темы и никогда не притрагивался к спиртному. По отношению к вышестоящим он всегда держал себя независимо и с чувством собственного достоинства. Он симпатизировал социалистам, и врачи не одобряли мой выбор, но я хорошо знала его и доверяла ему. Но теперь, когда я пыталась понять, как бурные события недавних дней повлияли на него, я терялась в догадках. Скоро я узнала это. Тем же самым утром, когда вышел знаменитый приказ № 1, ко мне пришел санитар, назначенный в столовую для персонала. Он тоже был рабочий, небольшого роста, подвижный латыш, очень квалифицированный, один из моих любимцев. В руке он держал пачку групповых фотографий наших санитаров со мной в центре, сделанных несколько дней назад.

– Ваше высочество, позвольте мне просить вас подписать на них свое имя; товарищи очень этого хотят, – сказал он, широко улыбаясь, и положил фотографии на стол передо мной, – и Тихонов просил передать вам, чтобы вы не ходили одна в столовую; мы оба будем сопровождать вас, – добавил он, продолжая улыбаться.

– Хорошо, – ответила я, не спрашивая объяснений, и начала подписывать фотографии. – Послушай, что я хочу тебе сказать. Мы прожили здесь вместе больше двух лет, и вы все для меня как мои собственные дети. Я не могу прямо сейчас начать обращаться к вам на «вы» вместо «ты». Ты понимаешь?

– Да. Ну обращайтесь к нам, как хотите. Мы всегда были довольны, как вы с нами обращаетесь, – ответил он и, наклонившись, поцеловал мою руку, которая держала ручку.

Я рассказала о случившемся Тишину, который пришел просить меня не ходить по больнице. Теперь я не могла отказаться идти в столовую. За несколько минут до обеденного часа в дверь постучали.

– Войдите, – сказала я.

На пороге стоял Тихонов. Я посмотрела ему в лицо. Оно показалось мне изменившимся, мрачным, жестким. На мгновение в моем сердце шевельнулось сомнение.

– Пойдемте, ваше высочество, обед подан, – просто сказал он.

Я встала и последовала за ним. Латыш ожидал снаружи. И с того дня до моего отъезда эти двое сопровождали меня дважды в день в столовую и обратно.

Но, несмотря на все мои зыбкие надежды, что такая безумная обстановка не продлится долго, с каждым днем все яснее становилось, что оставаться в госпитале для меня означало бы рано или поздно накликать беду. Всего несколько дней спустя, например, толпа пьяных солдат на городской площади прилюдно избила генерала, командующего Псковским гарнизоном, и бросила его в реку.

Эта же толпа внезапно вспомнила обо мне. Муж одной из моих медсестер, которого я устроила работать служащим в штаб, велел кому-то из своих товарищей постараться отвлечь внимание толпы и поспешил в госпиталь предупредить меня. Я оделась и в сопровождении доктора Тишина прошла через сад в штаб, где меня встретили адъютанты Рузского. Но даже там я не могла чувствовать себя в полной безопасности. Толпа, не найдя меня в госпитале, в конце концов обнаружила бы мое местонахождение. Небольшая группа офицеров не могла защитить меня, даже если бы и захотела. Однако на этот раз ничего не произошло, так как толпа хоть и направилась к госпиталю, но так и не дошла до него. В той или иной форме подобные инциденты случались не раз.

Оставаться пленницей в своей собственной больнице при таких обстоятельствах было бессмысленно. Я пошла повидаться с Рузским и была поражена его встревоженным, измученным видом. Ситуация на фронте, по его словам, становится все хуже и хуже. Солдаты обращаются со своими офицерами с возрастающей жестокостью. Во всех подразделениях организованы Советы, дисциплина почти совершенно отсутствует, и солдаты толпами покидают боевые позиции, забирая с собой оружие, боеприпасы, и нападают на поезда. Гучков, военный министр во Временном правительстве, объехал Северный фронт, пытаясь речами заново восстановить в армии боевой дух, но все это было абсолютно бесполезно.

Что касается моего отъезда, сказал генерал, то мне придется подождать несколько дней: поезда были забиты солдатами, бегущими с фронта. Если, как он надеялся, этот поток вскоре приостановится, я смогу уехать. Он своевременно даст мне знать, чтобы я была готова. Из кабинета Рузского я вышла в вестибюль, где у печки согревали мое пальто уральские казаки, служившие охраной главнокомандующему. Они предложили проводить меня до госпиталя. Такое отношение и удивило, и тронуло меня.

Но таким оно было далеко не всегда. Все, что имело отношение к старому режиму, попиралось с революционным презрением. С удивительной легкостью императора покинули все, начиная с его придворных и кончая духовенством. Было что-то ужасающее в этой легкости, которая выражала не только презрение к традициям, но и абсолютное отсутствие всякого сознательного отношения к будущему. Интеллигенция, которая теперь оказалась у руля, не могла предложить ничего конкретного взамен уничтоженного, и народ, казалось, не доверял этому новому классу точно так же, как и предыдущему.

Новые правители почувствовали это недоверие и дрогнули перед ним. Не ожидая обнаружить в народе зверя, они с самого начала и оказались в его власти, управлять которым не могли. Оставалось только использовать силу убеждения. Яркие обобщения, бойкая демагогия, пламенные речи – они слышались без конца, в воздухе было от них душно. В то время слова еще производили впечатление на небогатое воображение русского человека.

Среди всей этой суматохи я чувствовала себя совершенно потерянной. Чувство полной беспомощности не покидало меня. Казалось, будто меня бросили в волны, которые могут поглотить меня в любой момент, а люди, плавающие рядом на обломках, потешаются над моими усилиями и готовы в любой момент покончить со мной. Казалось, они не замечают, что волны становятся все выше и выше и что сами они в смертельной опасности.

Вслед за прочтением манифеста Временного правительства 21 марта солдаты госпиталя, как и во всех военных подразделениях, дали клятву верности новому режиму. В тот день я не отважилась войти в церковь.

Во мне больше не нуждались; казалось, я стала врагом для людей, для моих соотечественников, которым я отдавала все свои силы. Для них я была хуже, чем чужая; они больше не принимали меня в расчет.

Главврач, с которым мы никогда не были в хороших отношениях, послал ко мне возмущенную сестру Зандину спросить, когда я намереваюсь покинуть Псков. По его словам, он ожидал приезда своей жены и хотел поместить ее в мою комнату. Это была его месть, и мое сердце болезненно сжалось. Враждебное отношение ко мне этого врача в любой момент могло коснуться и отца Михаила. Я решила, пока не поздно, отослать его вместе с прислуживающим монахом к его другу в Киев. Это были тяжелые часы для отца Михаила, доктора Тишина и меня. Они знали, что сейчас бессильны защитить меня; и мы все трое ощущали, что это последние дни нашей дружбы.

Первым должен был уехать отец Михаил. Затем Рузский сообщил, чтобы я приготовилась к отъезду. Я начала паковать свои иконы, рисунки, негативы, бумаги. Все, что я собрала с такой любовью, казалось теперь ненужным, но ценным мусором. Моя прежняя жизнь была мертва, та, что передстояла, была борьбой за свое существование.

Я в последний раз обошла свои любимые места и церкви вместе с доктором Тишиным и сестрой Зандиной, прощаясь с Псковом, где я провела много счастливых месяцев; я также зашла и в собор. Глядя на святыни с мощами псковских князей, я подумала о том, что они тоже были участниками истории и, сыграв свою роль, тоже были преданы забвению.

Все служащие больницы пришли на вокзал проводить меня, даже главврач. На платформе собралась толпа. Медсестры целовали мне руку, как в былые времена. Поезд представлял собой тяжелое зрелище. Везде: на крышах, на платформах, даже на буферах – сидели солдаты со своими вещмешками и винтовками. Коридоры были переполнены людьми. Станционные власти, бессильные перед напором серой массы, заполняющей каждую щель, проникающей везде подобно рою саранчи, тщетно пытались установить какой-то порядок. Садиться в поезд и ехать в таких условиях было далеко не безопасно, но выбора у меня не было.

Зандина настояла на том, что поедет со мной в Петроград, чтобы служить мне защитой. В конце концов, она, я и моя собака каким-то образом вошли в вагон и заняли в купе места, которые с огромным трудом штаб достал для себя. Штабной офицер, закрыв за нами дверь купе, запечатал ее, а печать должен был сломать начальник Петроградского вокзала. Она и была нашей единственной защитой.

Когда поезд тронулся, а люди на платформе и город скрылись из вида, мои нервы совершенно сдали. Я долго не могла унять слезы. Мне было мучительно жаль всего: Псков, прошлое, себя – и, как бы я ни старалась, я никак не могла представить себе, каким будет будущее.

Мы благополучно прибыли в Петроград, хотя поезд на много часов опоздал. Печать с двери нашего купе снял помощник начальника вокзала. На вокзале никто меня не встречал; залы для царской семьи, через которые я обычно проходила, были заперты на замок. Домашний лакей, уже без ливреи, ждал меня на улице, и вместо машины стоял древний наемный экипаж, запряженный двумя блекло-белыми лошадьми. Я устало спустилась на высокую подножку и села на вылинявшее продавленное сиденье. Меня окутал явственный запах плесени. Мы тронулись. Все вокруг мне казалось чужим и внушало ужас. Улицы были пустынны и тихи. Сергеевский дворец напоминал мавзолей.

С начала революции прошло всего две недели, которые показались годами.

Глава 25

Пристанище

На следующий день после приезда из окна гостиной, выходившего на Невский проспект, я наблюдала шествие, которое было организовано в память жертв революции. Это была гражданская церемония. Впервые российское духовенство не принимало участия в государственном мероприятии. Траурное шествие служило другой цели: это была демонстрация силы со стороны нового правительства.

Пораженная, я наблюдала за этой процессией, которая медленно разворачивалась, соблюдая строжайший порядок и церемонию. Здесь была старая Россия, которая в необычно видоизмененной форме изображала свое прошлое, славное и трагическое, и выражала свою надежду на лучшее будущее.

Посол Франции Палеолог в мемуарах, где описал свое пребывание в России, замечает с обычной для него проницательностью, что достоинство революционных празднеств можно объяснить только русским талантом и склонностью к внешнему, театральному проявлению любого чувства. Та церемония, хотя и была похоронной, демонстрировала радость и облегчение оттого, что наступило время великих перемен. Это настроение, непонятное для меня, пронизывало весь Петроград. В Пскове, где преобладали военные, господствовала растерянность и тревога.

Петроград же радовался. Государственные деятели прежнего режима сидели под замком в государственных зданиях или в тюрьмах; газеты пели гимны революции, свободе и поносили прошлое с удивительной яростью. Памфлеты с карикатурами царей и жалкими и оскорбительными намеками и обвинениями продавались на всех углах. В моду вошли совершенно новые выражения, язык внезапно обогатился иностранными словами, завезенными, чтобы более энергично выразить восторг момента.

Но настоящая жизнь города стала, несмотря на весь этот революционный энтузиазм, вялой и бесцветной. Улицы стали убирать небрежно. Толпы праздных, распущенных солдат и матросов постоянно шатались по улицам, а хорошо одетые люди, имевшие кареты и машины, прятались по домам. Полицейских не было видно. Все шло самотеком, и шло очень плохо.

Даже те слуги, которые работали у нас на протяжении многих лет, а то и поколений, попали под влияние новых течений. Они начали выставлять требования, образовывать комитеты. Немногие остались верны хозяевам, которые во все времена заботились о них, платили им пенсию в старости, нянчились с ними, когда они болели, и посылали их детей в школу.

Петроград пугал меня. Я переехала в Царское Село и стала жить у своего отца. Как обычно, он сохранял спокойствие. Ход событий поразил его в самое сердце, но он не проявлял никакого нетерпения и не обвинял революционеров. По его словам, все это было результатом ужасной слепоты прошлого режима.

Больше от других членов семьи, чем от него, я узнала о той роли, которую он сыграл в драме последних дней царствования. Он всеми доступными средствами стремился спасти положение: 13 марта он решил любой ценой повидаться с императрицей. Со смертью Распутина все отношения между нашим домом и Александровским дворцом были прерваны, и он был в некоторой растерянности, не зная, как действовать, но императрица разрешила это затруднение, внезапно послав за ним.

Он отправился во дворец. Она приняла его сурово и обвинила всю царскую семью с ним во главе в попытке неправильно повлиять на императора и в недостаточной преданности трону. Более чем когда-либо раньше, она противилась идее уступок. По ее словам, у нее были доказательства того, что по всей стране народ стоит на стороне царя. Царская семья, аристократия и члены Думы имеют дерзость думать иначе, но они ошибаются, что вскоре прояснится. Мой отец счел необходимым напомнить ей, что все предпринятое лично им имело своей целью рассеять иллюзии, которые, в сущности, были одной из причин несчастья.

Она сказала, что императора ожидают на следующее утро. Отец встал рано и поехал на вокзал, но, к его смятению, поезд не пришел. Встревоженный, он возвратился домой, прождав долгое время. Позже в этот же день пришло сообщение о том, что поезд не пустили через Царское Село.

Теперь была драгоценна каждая минута. Мой отец составил манифест, гарантирующий конституцию, и отправил его в Александровский дворец с просьбой к императрице подписать его. Она отказалась. Отец сам подписал его и отослал в Петроград, с тем чтобы его подписали старшие великие князья, после чего манифест доставили в Думу, где он, в конце концов, попал в руки Милюкова. Вместе с манифестом отец отослал личное письмо к председателю Думы Родзянко с просьбой сделать все, что в его власти, чтобы защитить личность императора.

В четыре часа утра 16 марта новый революционный командующий в Царском Селе постучал в дверь дома моего отца и объявил об отречении императора от престола за себя и за царевича в пользу великого князя Михаила.

Утром отец снова поехал к императрице. Каким бы невероятным это ни казалось, но она не знала об отречении. Никто не нашел в себе мужества сообщить ей тяжелую весть, и это был вынужден сделать мой отец. Она приняла этот удар с поразительным самообладанием и с чрезвычайным хладнокровием заговорила о своих детях, которые тогда болели корью, и о возможности уехать с ними в Крым.

В тот же день великий князь Михаил также отрекся от престола, а вечером командиры резервных частей, расквартированных в Царском Селе, собрались в доме отца на совещание. Ввиду невозможности действовать иначе они решили подчиниться воле императора Николая II, выраженной в манифесте об отречении, и признать Временное правительство.

Сложив свои властные полномочия, император настаивал на том, чтобы Россия выполнила свои обязательства по отношению к союзникам и продолжила войну ценой любых жертв до победного конца. В тот вечер императрица наконец получила от него весточку вместе с сообщениями личного характера. Он находился в Могилеве и передавал командование армиями генералу Алексееву, начальнику штаба; его мать, добавлял он, должна была приехать повидаться с ним прямо туда.

Покинув дворец, отец со ступенек обратился к толпе солдат, собравшейся во дворе. Он попросил их не беспокоить шумными демонстрациями свою бывшую императрицу и ее больных детей. Солдаты восприняли его слова по-доброму и пообещали проявить деликатность. Внешность моего отца и его звучный, внушительный голос произвели впечатление, которое, однако, скоро улетучилось, так как на следующий день какие-то солдаты, шатающиеся под окнами дворца, постарались, чтобы были слышны их грубые и оскорбительные замечания об их бывших монархах.

Вследствие слухов о том, что генерал Иванов приближается к Царскому Селу с пятьюстами георгиевскими кавалерами, 4 апреля было решено поместить императрицу и ее детей под арест в Александровском дворце. Об этом ее уведомил генерал Корнилов – новый главнокомандующий Петрограда.

Поздним вечером следующего дня императрица снова вызвала моего отца в Александровский дворец. Гучков, военный министр Временного правительства, и генерал Корнилов объезжали Царское Село и попросили ее принять их. Императрица подумала, что отказ будет неразумным, но не хотела в одиночку проходить это суровое испытание и попросила присутствовать моего отца. В процессе разговора с этими посланцами революции она держалась, по словам моего отца, с внешним спокойствием и беседовала с ними с холодным достоинством. Они спросили, что могут сделать для нее. Она попросила, во-первых, дать свободу ее арестованным приближенным, виновным только в преданности ей; во-вторых, чтобы новое правительство продолжило снабжать всем необходимым госпитали, которые она организовала в Царском Селе. Для себя, добавила она, просить ей нечего.

Когда совещание закончилось, мой отец вышел в коридор с Гучковым и Корниловым и попросил их сделать замечание солдатам, назначенным охранять арестованную императрицу; их поведение было постыдным. И Гучков и Корнилов пообещали сделать все, что в их силах, но никто не осмеливался командовать солдатами. Вместо этого нужно было использовать красноречие и лесть; слова стали дешевы.

С грустью говорил отец об изменившемся облике Александровского дворца, который стал почти неузнаваем. Мало кто из придворных остался; некоторых арестовали, другие спаслись бегством или держались в сторонке, боясь возбудить подозрение у новых правителей своей преданностью старым. В этих широких коридорах, покрытых толстыми мягкими коврами, по которым раньше бесшумно скользили знающие свое дело молчаливые слуги, теперь шатались толпы солдат в расстегнутых шинелях, в грязных ботинках, в шапках набекрень, небритые, часто пьяные и всегда шумные.

В доме моего отца по-прежнему царила атмосфера внутреннего тепла и комфорта, это казалось убежищем от окружающего хаоса и неопределенности. Отец, которому в то время было пятьдесят семь лет, с удивительным спокойствием переносил потерю связей и материальные лишения, которые уже начали сказываться на нашей жизни. Но именно его терпение и смирение ранили меня в самое сердце.

Наша повседневная жизнь очень мало изменилась. Мы по-прежнему следовали привычному порядку; пожалуй, во многих отношениях наша жизнь стала спокойнее. Теперь мы находились в таком положении, что дружба с нами подвергала людей риску. Всякий, кто заходил в наш дом или в дома любых других членов бывшей царской семьи, вполне вероятно, впоследствии испытывал трудности. Те, кто все же приходил, считали наилучшим выходом сделать визит тайным. Например, прощальный визит французского посла Палеолога был тщательно замаскирован. Но мой отец предпочитал не ставить своих друзей в неловкое положение, так что мы видели людей все меньше и меньше.

Я скучала по своей работе и не могла не сожалеть о вынужденном безделье. Через две недели после моего отъезда из Пскова меня приехал навестить доктор Тишин, которому больничные санитары дали удивительное поручение. Они образовали свой собственный совет и приняли резолюцию просить меня вернуться в Псков и взять под свое руководство весь госпиталь. Я отказалась, но, несмотря на все, я помню, была польщена их просьбой, которую я не могу объяснить даже сейчас.

Тишин сказал, что госпиталь и его персонал совершенно изменились; никто больше не интересуется работой. Постоянно вспыхивают ссоры, каждый день медсестры просят перевода в другое место или уходят. Эта внутренняя неразбериха была всего лишь слабым отражением еще большей внешней неразберихи. Весь Псков, по словам Тишина, погрузился в революционный беспорядок.

Даже в Царском Селе все вокруг нас менялось с головокружительной скоростью. С болезненным интересом мы следили за каждой новой переменой и полной перестановкой и старались предсказать наше будущее. Мы мало что могли увидеть. Каждый новый день рушил наши надежды и опровергал предположения дня предыдущего.

Но мы все же жили и надеялись. Несмотря на революцию, несмотря на оскорбления, с которыми сталкивались на каждом шагу, мы по-прежнему верили в традиционный идеал – в русскую душу. Небольшая порция реальности, надеялись мы, быстро охладит тот энтузиазм, с которым люди воспринимали ошибочные решения, допускаемые правительством дилетантов, и все наладится.

Тем временем о правительстве было все меньше и меньше известий. Совет солдатских и крестьянских депутатов с каждым днем все громче и чаще заявлял о себе. Интеллигенция, которая так тепло встретила революцию, отчаянно пыталась теперь при помощи звучных слов, речей и манифестов скрыть свою полную неспособность управлять.

Как и у нас, у них тоже были свои идеалы и иллюзии. Они думали, что могут ожидать от масс, так внезапно освобожденных, сознательного отклика, разумного сотрудничества. Вдохновенные речи Керенского, который тогда был левым министром в новом кабинете, были выражением этой веры; такова была и борьба правительства и генералов за продолжение войны и выполнение наших обязательств перед союзниками. Но все было тщетно; страна была во власти вооруженных солдат, а их было несколько миллионов, и они не хотели воевать.

Император вернулся к своей семье и жил вместе с ней под арестом в Александровском дворце, постоянно подвергаясь излишним унижениям и жестоким оскорблениям. Люди, окружающие когда-то царскую семью, получали удовольствие, унижая их. Император и императрица были совершенно оторваны от нас, и никому не было позволено видеть их. Прежнее добровольное уединение царской семьи теперь сменилось вынужденной изоляцией. Рассказывали, что они старались терпеливо подчиняться всем приказам нового правительства, часто противоречивым и обычно совершенно бессмысленным.

Иногда их можно было мельком увидеть издалека. Каждый день после обеда император выходил в сад с детьми и под наблюдением многочисленной стражи колол лед и расчищал снег. Место для этого спектакля обычно выбиралось возле ограды парка, и обитатели Царского Села, особенно низшие классы, собирались на другой стороне поглазеть и поглумиться. Вокруг раздавались грубые и иногда непристойные замечания, в то время как император спокойно продолжал свою будничную работу, будто ничего не слыша.

Моя мачеха иногда стояла в этой толпе и возвращалась в слезах от всего, что видела и слышала. Что причиняло ей самую сильную боль – так это не столько враждебность толпы к монарху, который еще недавно был всесилен, сколько странное безразличие и жестокость, с которой эти простые люди собирались поглазеть на своего бывшего царя, будто он был каким-нибудь редким животным в клетке. Они бросали реплики, по ее словам, точно он был зверем, неспособным услышать или понять их.

И я, и отец избегали этого зрелища. Я никогда не ездила на машине мимо Александровского дворца. У главных и у всех малых ворот на лавочках или ящиках сидели, развалясь, часовые, очевидно стараясь неопрятностью, распущенностью показать свою принадлежность к революционной армии.

Моя симпатия к арестованной царской семье, особенно к императрице, была, должна признаться, совершенно обезличенной. Я жалела их, как сочувствовала бы любому в их положении, вот и все. В моей душе накопилось столько горечи, что даже наши личные отношения в прошлом не могли заставить меня расчувствоваться. Слишком велика была цена, которую нам теперь приходилось платить за их вековые предрассудки и упрямство.

Такие чувства, даже если их и разделяли члены моей семьи, никогда открыто не высказывались. Все было обсуждено уже давно, и теперь, когда худшее произошло, об этом было слишком мучительно говорить. К тому же, несмотря на удары, которые наносила нам революция, приходилось признать, что мы все были в известном смысле виноватыми и теперь несли за это ответственность.

Теперь мне казалось, как и в прошлом, что наше недостаточное образование и воспитание было главным объяснением происшедшего, и теперь я видела, что это касалось всех классов в России: и высших, и низших. То же отсутствие сознательного отношения к жизни, то же легкомыслие и поверхностность, с которыми мы встретили распад старого мира, мы теперь проявляли даже еще более заметно, пытаясь приспособиться к новому. Мы придавали, как дети, огромное значение пустякам. Например, чем, как не отсутствием чувства меры можно было объяснить решение услужливого духовенства стереть в псалмах Давида все строчки, содержащие слово «царь».

Все, что до этого почиталось нами, теперь должно было быть уничтожено без следа. Больше не существовало истории, страны, чести, долга. Свобода была новой игрушкой, которая попала в руки неумелых и опасных больших детей, чтобы оказаться немедленно сломанной их грубыми руками. Революция позволяла, оправдывала и извиняла все. Новые правители стремились придать этому слову особый, священный смысл, который превращал его в Знак Свыше и в щит от всякой разумной критики. Одно замечание моего отца, которое было особенно к месту, характеризует настроения того времени. «Больше нет России, – сказал он. – Есть страна под названием Революция, и эту Революцию нужно защищать и спасать любой ценой».

Наступила Страстная неделя, а затем Пасха. Мы праздновали ее дома. Безрадостная весна медленно утверждалась в своих правах. В нашем доме все еще царила видимость покоя, но вокруг нас каждый день приносил новые изменения к худшему. Царское Село приобрело совершенно другой вид. Вместо хорошо одетых людей и опрятных солдат прежнего гарнизона мирный, чистый городок наводнили неуправляемые, распущенные солдаты-резервисты. Огромный старый парк, за которым обычно ухаживала целая армия садовников, теперь стоял опустевший. Улицы не расчищали от снега, и, когда он начал таять, некому было позаботиться о чистоте.

Теперь в парке невозможно было гулять одной. Солдаты, от которых не было спасения нигде, полностью завладели им. Они портили статуи, вытаптывали траву, ломали деревья и купались голыми в прудах на виду у всех.

В здании муниципалитета, которое от нашего сада отделял канал, постоянно проходили шумные совещания и митинги, которые иногда длились всю ночь, доставляя нам немалую тревогу и беспокойство. Пьяные выкрики, смешанные со звуками «Марсельезы», смех и оскорбления доносились через канал с ужасающей ясностью. Когда я случайно слышу «Марсельезу», то сейчас всегда связываю ее с воспоминаниями о тех месяцах.

Это непривлекательное и часто отталкивающее внешнее существование заставило меня еще дороже ценить нашу семейную жизнь. Все, что нам осталось в этом мире, была наша нежная любовь друг к другу, которая с каждым днем становилась все более глубокой и чуткой. Вспоминаю, что вечерами, сидя в кабинете отца и слушая, как он читает, я обычно смотрела на его лицо, на его седеющие виски, следила за движением его губ, жестикуляцией. Я впитывала каждую деталь, каждую интонацию его голоса, видела маленькую жилку, пульсирующую около уха, замечала морщины на его шее над воротником. Далекие воспоминания моего детства, все связанные с ним и с моей любовью к нему, проносились в моей голове, и мне казалось, что вся любовь, которую я знала в жизни, была сконцентрирована на нем и на моем брате. Как он мне был дорог! С какой радостью я здоровалась с ним каждое утро и с каким спокойным удовлетворением слушала, как он говорит! В разговоре он был так же безмятежен и остроумен, как и раньше. Его ум отвергал катастрофу. Я ценила каждую минуту, проведенную с ним, и была благодарна судьбе за каждый новый день.

Большую часть своего времени я проводила в компании Володи – моего сводного брата, которого я хорошо узнала и полюбила за время моих приездов домой из госпиталя.

Володя был необыкновенным человеком, живым, редкой чувствительности инструментом, который сам по себе мог воспроизводить звуки поразительной мелодичности и чистоты и создавать мир ярких образов и гармонии. С годами и опытом он по-прежнему оставался ребенком, но его дух проникал в сферы, доступные лишь немногим. У него был талант.

Первый ребенок от второго брака моего отца, он был подтверждением теории, что необыкновенные дети рождаются от великой и необыкновенной любви. Когда он был еще младенцем, в нем было что-то, не поддающееся определению, что выделяло его из других. Когда он был ребенком, я считала его надоедливым и самодовольным притворщиком, но позже поняла, что он был просто старше своих лет, потерявшимся в окружении, находиться в котором ему было предписано возрастом. Его родители видели, как он отличается от остальных, и со свойственной им мудростью не пытались воспитывать его по некоему образцу, как это делали с нами. Они предоставляли ему сравнительную свободу в развитии его необычных способностей. Еще ребенком он писал хорошие стихи и очень милые пьесы для своих маленьких сестер. Он играл на фортепиано, рисовал и в очень раннем возрасте поражал людей широким кругом чтения и исключительной памятью.

До шестнадцати лет он разделял ссылку моего отца во Франции. Затем, с позволения императора, его отправили в Россию, где он поступил в Пажеский корпус – военное учебное заведение. Согласно семейной традиции он должен был стать офицером. В его характере не было ничего от военного, но годы, проведенные вдали от любящей семьи, общение с молодыми людьми его возраста и школьная дисциплина пошли ему на пользу. Он стал естественнее, проще в обхождении. До этого он очень плохо говорил по-русски; теперь он быстро выучил родной язык и знал его лучше, чем многие из тех, кто жил в России с детства.

Многочисленные предметы, изучавшиеся в Пажеском корпусе, не помешали ему даже там развивать свои способности. В восемнадцать лет он напечатал первую книгу стихов, которая произвела некоторый переполох. С одинаковой легкостью он писал на трех языках, но предпочитал публиковать свои первые произведения на русском. На протяжении пребывания в Пажеском корпусе он продолжал частным образом обучаться рисованию и музыке. Володя был более чем талантлив – глядя на него, возникало чувство, что в его душе действуют некие таинственные силы, рождающие вдохновение, недоступное простым смертным и далекое от всего земного. В более поздних стихах, которые вышли во время войны и революции, современные события не были отражены ни в малейшей степени – наоборот, стихи были пронизаны глубоким чувством мира и душевного равновесия.

Долгое время я следила за его развитием с растущим интересом и старалась проникнуть в работу ума, такого отличного от моего собственного. Мы разговаривали часами, обмениваясь впечатлениями, стараясь выразить друг другу свои мысли и чувства. Иногда наши разговоры продолжались до зари. Я помню, однажды во время прекрасной белой ночи мы распахнули окно в моей спальне. Взобравшись на широкий подоконник, ждали восхода солнца и молча наблюдали за постоянно меняющимся небом. Моя мачеха услышала из своей спальни нашу беседу и пришла, чтобы отправить нас спать.

Володя был страстно и нежно привязан к своей семье, и особенно к матери, которую обожал. Она платила ему тем же и понимала его лучше, чем отец, душевный строй которого был совершенно иным, чем Володин, чем то, что и делало брата таким необыкновенным. Отец относился к его литературным упражнениям как к развлечению и смотрел на него с оттенком удивленной снисходительности. Очевидно, Володя был для него чем-то вроде забавного утенка, который вылупился в гнезде орла.

Шел, как мне кажется, 1915 год, когда Володя окончил Пажеский корпус и стал офицером гусарского гвардейского полка. Несколько месяцев он был на войне, служил как в полку, так и в штабе моего отца, когда тот командовал армией. Но у него не было склонности к военной службе, он нелегко переносил тяготы войны, к тому же он у него были слабые легкие. Несколько раз его приходилось отправлять с фронта домой с высокой температурой и сильным кашлем, и в конце концов ему пришлось ехать на лечение в Крым. Климат российского Севера не подходил ему, он не мог к нему привыкнуть.

Вне всякого сомнения, глубоко в его сердце жило предчувствие того, что уготовано ему судьбой, но это предчувствие не будило в нем ни горечи, ни сожалений, только горячее желание совершенствовать свой ум и самовыражаться. В течение последнего лета он писал не переставая. Казалось, вдохновение никогда не покидает его. Он сидел за пишущей машинкой и без остановок писал стихи, которые почти не нуждались в правке. И несмотря на такую плодовитость и этот чисто механический способ письма, качество его стихов постоянно улучшалось. Тогда мне казалось, что скорость его работы была несколько чрезмерной. Помню, однажды я сказала ему, что, выливая такие потоки новых стихов, он не оставляет себе времени шлифовать их. Тогда он сидел за своим рабочим столом, подпирая одной рукой щеку, в то время как другой поправлял стихи, которые только что закончил. Выслушав мои слова, он повернул ко мне свое всегда бледное лицо и улыбнулся печально и как-то загадочно:

– То, что я пишу сейчас, приходит ко мне в совершенно законченной форме; измененные, они только утратили бы свежесть вдохновения. Я должен писать. После того как мне исполнится двадцать один год, я больше писать не буду. Все, что сейчас во мне, должно найти свое выражение сейчас; потом будет слишком поздно…

И его работа продолжалась. В стопочку страниц, лежавшую у его локтя, добавлялись новые аккуратно отпечатанные листки со звучными рифмами. В более легкомысленном состоянии он рисовал очень хорошие карикатуры. Был целый альбом рисунков, изображающих забавные эпизоды нашей семейной жизни. Они были такие остроумные и меткие, что на них нельзя было смотреть без смеха.

В то время мои сводные сестры были еще маленькими и жили своей отдельной детской жизнью. Они не были похожи друг на друга внешне, и характеры у них были разные. Старшая, Ирина, была худенькая, задумчивая и чувствительная девочка. У нее были правильные черты лица, и она походила на отца. Вторая, Наташа, была веселой и живой, с вздернутым носиком, пухлыми розовыми щеками и красивыми белокурыми локонами. Отец испытывал к своим младшим детям совершенно особую нежность, а они обожали его.

Я никогда не умела обращаться с детьми. Слишком отчетливо помню свое детство, и все, что в поведении взрослых людей тогда удивляло и ранило меня, теперь, казалось, каким-то странным образом перенеслось на мои отношения с детьми. Импульсивно я старалась стать ближе моим младшим сестренкам, старалась показать им, что я понимаю их лучше, чем они думают, но все мои усилия пропадали даром. Они не боялись меня, нельзя сказать, что они не доверяли мне, но в их представлении я неизменно принадлежала к категории взрослых. Только одна вещь крепко объединяла нас: наша общая детская любовь к отцу. Это такое прочное чувство, что даже сейчас наши отношения строятся главным образом на наших воспоминаниях о нем.

Девочки боготворили Володю и беспредельно восхищались им. Он пользовался этим, чтобы заставить их выполнять все свои желания. Репетируя с ними роли в пьесах, которые написал, он безжалостно гонял их часами. Чрезвычайно польщенные его вниманием, сестры терпеливо сносили его грубость, брань, даже шлепки. Он часто заставлял их плакать, и все же каждую новую пьесу они встречали с неизменным восторгом и совершенно не ценили, когда я или какой-нибудь другой взрослый пытались защитить их от Володиной тирании.

В начале лета я уехала в Москву. В то время все друг другу советовали, как лучше всего спрятать драгоценности и имущество. Наши деньги и ценные бумаги были конфискованы в самом начале революции, и у нас оставалось лишь то немногое, что находилось в частных банках. У меня также было достаточно драгоценностей, которые сами по себе составляли большой капитал, и мне нужно было придумать, в какое место поместить их, где они были бы сохраннее. Один друг порекомендовал мне Московский ссудный банк. Я послушалась его совета и, взяв свои футляры с драгоценностями, поехала в Москву, где остановилась в обители тети Эллы. Я не видела ее несколько месяцев. Ничто вокруг нее не изменилось, атмосфера была все та же, но меня поразил усталый и больной вид тети. Она, которая всегда была в работе, теперь проводила большую часть времени в плетеном шезлонге с какой-нибудь вышивкой или вязаньем в руках.

Мы обстоятельно поговорили о текущих событиях и о причинах, которые вызвали их. Однажды вечером, когда я рассказывала ей о жизни арестованного императора и его семьи, я добавила, что если она хочет послать им письмо, то я могла бы найти способ доставить его. Ее глаза стали жесткими и холодными; губы сжались. Она достаточно резко ответила, что ей нечего сказать сестре, они давно уже перестали понимать друг друга.

Я молчала. Больше ничего не было сказано, но я ясно почувствовала в ее ответе отзвуки того, что произошло между ними за два месяца до революции во время их последней встречи. Это была кульминация долгих усилий моей тети показать сестре, куда заведут ее и всю Россию неискренние советники и упорство в собственных заблуждениях.

Время от времени звучал сигнал тревоги. Совет солдатских и крестьянских депутатов обретал все большую и большую власть. С начала лета, а особенно со времени приезда Ленина, свержение слабого Временного правительства ожидалось в любой момент. День восстания назначался уже не раз, и у многих была точная информация относительно шагов и намерений большевиков. Мы жили слухами или предостережениями самого различного характера, которые посылали нам наши неизвестные доброжелатели, чье рвение преувеличивало и даже искажало факты.

Однажды в начале июля, поздно ночью, когда мы уже давно спали, в мою дверь раздался стук. Проснувшись, я увидела на пороге своей спальни Марианну Зарникау, одну из дочерей моей мачехи от первого брака. Она сказала, что мы должны немедленно одеться и ехать в Петроград. Она приехала оттуда на автомобиле, чтобы привезти нас. По полученной ею информации, восстание большевиков назначено на следующий день и в их планы входило приехать в Царское Село на броневиках и вырвать у Временного правительства императора и его семью.

Марианна и ее муж проделали в автомобиле весь путь до Царского Села, чтобы предупредить нас. Мы оделись и поехали в Петроград. Но в тот раз ничего не случилось, и мы возвратились в Царское Село на следующий день. План большевиков свергнуть правительство провалился. Ленин и Троцкий уехали в Кронштадт, где с самого начала революции собрались самые преступные элементы. Там уже были совершены несколько жестоких убийств, но у нас оставалось еще несколько недель относительного спокойствия.

Глава 26

Любовь

У Володи были друзья, которые приходили его навещать. Чаще других приходил Алек Путятин, младший сын князя Михаила Сергеевича Путятина, коменданта дворцов Царского Села. С ним иногда приходил его старший брат Сергей, служивший в 4-м стрелковом полку. Это был прекрасный офицер, дважды раненный, отмеченный за героизм в бою. Он довольно часто приходил в наш дом. Я знала его с детства, но во время войны видела редко. Почти все время он проводил на фронте, а я в Пскове, и наши отпуска не совпадали.

Кажется, только однажды мы оказались в Царском Селе в одно и то же время. Это было зимой. Какие-то друзья устроили обед, за которым последовала ночная прогулка по парку на санях, и мы с Путятиным оказались в одних санях. Между нами начался легкий флирт, а неделей позже, когда я вернулась в Псков, он удивил меня, появившись в госпитале по пути в свой полк. Он привез с собой огромный пакет с разными желе в качестве подарка от моей мачехи и как предлог повидать меня – ведь этот привлекательный и милый молодой человек был наделен почти непреодолимой робостью. До этого я видела его наедине всего лишь один раз, и мы совершенно растерялись и не знали, как начать беседу.

Прошло много месяцев. Революция, которая привела меня в Царское Село, где я получила относительное убежище, привела и его сюда с фронта, где из-за положения его отца при дворе ему стало небезопасно находиться. И теперь, когда мы оба стали в некотором роде беженцами в Царском Селе, он часто приходил ко мне в дом моего отца. Наши отношения наладились, обоюдная робость исчезла, и нас определенно тянуло друг к другу.

В глубине моего сердца зашевелились чувства, которых я никогда до этого не переживала. Несмотря на революцию, несмотря на всю неопределенность, тревоги, наша нерастраченная молодость, наши свежие умственные силы требовали пищи. Вокруг нас шумела весна, неся с собой животворные потоки радости. Больше чего-либо другого хотелось счастья, хотелось взять от жизни все, что она могла дать. Само осознание нами опасности, неопределенность нашего положения, постоянный риск, которому мы подвергались, способствовали пробуждению этих чувств и заставили их пылать. Так, при крушении нашего старого мира мы осмелились на его останках ухватиться за новую возможность счастья, возможность прожить новую жизнь.

Я всецело отдалась новой необыкновенной радости – чувству влюбленности. Не решаясь приглашать его слишком часто в Царское Село, я начала ездить в Петроград, где принимала его в своем дворце на Невском проспекте.

Эти поездки я совершала одна, что было для меня внове, так как до этого я никогда не путешествовала без сопровождения. Раньше даже ради короткой поездки из Петрограда в Царское Село или обратно для нас открывали царские залы, предоставляли специальное купе или целый вагон. Теперь мне приходилось покупать себе билет и занимать место в поезде вместе с остальными пассажирами, большая часть которых отказывалась признавать классовые различия. На бархатных сиденьях вагона первого класса я ехала бок о бок с солдатами с заряженными винтовками, которые курили отвратительный дешевый табак, старательно выпуская дым в сторону своих соседей – ненавистных буржуев.

Эти поездки были сопряжены с некоторым риском. Однажды летом, когда большевики пробовали свои силы, я приехала в Петроград, находящийся в состоянии брожения. Все, что мы имели из средств передвижения, давно уже было реквизировано, и на вокзале не было ни одного извозчика. Мне пришлось идти пешком. Когда я вышла из здания вокзала на площадь, то ощутила что-то неладное. К тому времени я уже привыкла как-то интуитивно узнавать настроение улицы. Там, где назревали беспорядки, было пустынно, в воздухе чувствовалось напряжение, стояла полнейшая тишина, будто все затаило дыхание. Так было и сейчас.

Мне нужно было пройти к Невскому проспекту. По пути я почти никого не встретила, но слышала далекие выстрелы и треск пулеметов. Не могу сказать, что эта прогулка доставляла мне особое удовольствие, так что я была рада, когда добралась до ворот дома в целости и сохранности.

В тот вечер Путятин проводил меня назад в Царское Село. Но ничто не помешало бы мне совершать эти поездки; моя семья, знавшая об ожидавшихся в Петрограде беспорядках, встретила меня по возвращении нетерпеливыми расспросами, но без особой тревоги. Это было вовсе не удивительно. Мы уже привыкли день за днем жить среди постоянных сигналов тревоги, настоящих и ложных. Мы знали, что живем только из милости, что наши жизни балансируют между капризами и здравым смыслом соперничающих группировок. Опасность была так очевидна и постоянна, что мы в конце концов сделали вид, что не замечаем ее, иначе жизнь была бы невыносимой, а нужно было жить.

Но однажды мой отец нарушил наше притворное спокойствие.

– Никто, – сказал он, обращаясь ко мне, – не может предугадать, что с нами будет. Возможно, нам придется расстаться, возможно, нас разлучат насильно. Я стар; Дмитрий далеко. Вы должны найти себе хорошего человека и выйти за него замуж, тогда я буду спокоен за вас.

Эти последние слова он повторял полушутя, когда заметил частоту визитов Путятина, а затем сказал уже совершенно серьезно:

– Послушайте, если вам нравится Путятин, я считаю, вы должны выйти за него замуж.

А наши сердца уже все решили. С одобрения моего отца мы в начале августа обручились и решили не откладывать наш брак, а назначили церемонию на один из первых дней сентября. Впервые в жизни я была по-настоящему влюблена и очень счастлива.

Со всех сторон доходили слухи о намерении правительства увезти царскую семью из Царского Села, которое стало центром деятельности большевиков. Правительство боялось за безопасность своих бывших правителей и предложило перевезти их в Крым – это было не более чем одним из таких слухов. Говорили и многое другое. На самом деле Советы боялись, что союзники могут помочь императору и его семье уехать из России.

Однако Европа была мало озабочена судьбой своего бывшего могущественного союзника. Она была занята своими собственными делами. Поспешив сразу признать Временное правительство, она стала посылать миссии и дипломатов, чтобы приветствовать революцию, в надежде получать большую поддержку от демократического строя, чем от самодержавия. Но Россия больше не могла помогать. Казалось, она не могла даже помочь самой себе. Стремясь удержать власть как можно дольше, Керенский делал большевикам все больше и больше уступок.

12 августа – а к этому времени императорская семья провела в своем дворце под арестом пять месяцев – их отправили с немногими оставшимися при них приближенными и слугами в Тобольск, в Сибирь. Никому не было позволено проститься с ними, за исключением великого князя Михаила, брата царя, который был допущен к ним всего лишь на несколько минут.

Их отъезд сопровождался унижениями, схожими с теми, которые сопутствовали их жизни под арестом. Накануне вечером им велели быть готовыми к отъезду и держали их, одетых, в ожидании почти всю ночь. Их отъезд произвел на нас тягостное впечатление, но никакого определенного предчувствия трагедии, которая положит конец их ссылке, у нас не было.

За месяц до своего бракосочетания я переехала в Петроград на Невский проспект, чтобы кое-что подготовить. В один из последних августовских дней мы с Путятиным приехали в Царское Село на обед. Под проливным дождем мы взяли извозчика от станции.

Подъехав к дому своего отца, я заметила, что огромные решетчатые въездные ворота, которые обычно стояли открытыми, были закрыты. При более внимательном осмотре стало видно, что вокруг дома стоят часовые. С замершим от страха сердцем я выпрыгнула из коляски и начала расхаживать вдоль решетки, пытаясь заглянуть в окна дома и увидеть кого-нибудь. Путятин следовал за мной. Но никого нигде не было видно. Двор был пуст, дом выглядел, будто все умерли. Единственное, что нам удалось узнать, это номер части на заплечных ремнях солдат.

Путятин знал командира того полка, к которому принадлежали часовые. Не зная, что делать дальше, мы пошли в казармы. Это было небезопасно, так как если бы солдаты узнали меня, то могли бы быть неприятности, но тогда мы об этом не думали. Даже там мы узнали немногое. Командир полка мог нам сказать только, что пока моего отца и его семью еще не увезли; по приказу Керенского они находятся под арестом в своем доме.

Я была несколько успокоена, узнав, что отец все еще находится в своем доме. Но положение было, тем не менее, угрожающим. До сих пор нас никто не трогал; в общей суматохе мы избежали пристального внимания. Теперь, когда из-за ареста отца и всей семьи мы оказались в фокусе общественного внимания, было вероятно, что последствия могут быть самыми серьезными.

И все же я надеялась. Недоразумения в это время происходили постоянно. Далеко не редко эти аресты были несанкционированными. Когда мы ехали назад в Петроград, я решила предпринять отчаянный шаг и обратиться напрямую к правительству. Я позвонила в Зимний дворец, где проводило свои заседания новое правительство. К телефону подошел член кабинета М.И. Терещенко; я поговорила с ним. Его тон был доброжелательным. Он сказал, что приедет навестить меня, как только сможет. Вскоре после этого он уже входил в мою гостиную. Это была первая встреча с человеком, принимающим активное участие в работе нового режима. Едва ли я знала, каким я ожидала его увидеть, но была сильно удивлена, как я помню, его безупречной внешностью и манерами. Он слушал меня с большим вниманием и пообещал выяснить причину ареста, а также сделать все возможное, чтобы этот приказ был отменен.

Несмотря на его благожелательность и все обещания, я больше никогда не слышала о нем. Расстроенная, растерянная, не зная о том, что Временное правительство доживает свои последние дни и что сам Керенский был малозначащей фигурой в глазах Совета, я почти наугад кинулась в другом направлении.

Прежде всего я решила повидать отца. Первым шагом было получить разрешение. Несколько преданных друзей взялись помочь мне, и после долгих часов ожидания в различных штабах разрешение было получено. Выписанное для гражданки Романовой, оно давало мне право на получасовую беседу с бывшим великим князем Павлом Романовым в присутствии офицера охраны.

Вооруженная этой бумагой, я поехала в Царское Село. Путятин поехал со мной. У ворот нашего заднего двора – по всей видимости, это был пропускной пункт – я показала свой пропуск офицеру охраны, которого позвали солдаты. Молодой офицер прочитал бумагу, молча посмотрел на меня и сделал знак солдатам открыть ворота.

Путятин остался на улице. Я последовала за офицером, который вел меня по хорошо знакомому пути. Мы пересекли двор и, повернув за угол дома, подошли к веранде. Я услышала голоса. В нескольких шагах спиной ко мне стоял мой отец и разговаривал с девочками. Рядом лицом ко мне стоял солдат с винтовкой. Немного дальше гуляла моя мачеха с Володей. Я не могла говорить. Володя первым увидел меня.

– Мариша! – закричал он и подбежал ко мне.

Все обернулись, и на лице моего отца была такая радость, которая вознаградила бы меня за любую муку.

Мы вошли в дом по-прежнему в сопровождении офицера. В столовую подали чай. Это было уже не то чаепитие, которые у нас бывали когда-то. Теперь не было ни пирожных, ни вкусных булочек, ни масла. Хлеб, который мы ели, был ржаной, а для чая не было сливок. Но радостная атмосфера, как мне показалось в состоянии волнения, была та же, что и раньше.

Офицер сел с нами за стол. Мачеха предложила ему чашку чая. Он поставил ее перед собой и начал с явным смущением помешивать чай ложечкой, очевидно пытаясь не слушать наш разговор. Посидев так некоторое время в молчании, не зная, куда девать глаза, он внезапно вскочил и выбежал из комнаты.

Я пробыла почти час. Закончив пить чай, мы пошли в гостиную. Туда офицер пришел за мной, чтобы сопроводить на улицу. Благодаря его доброжелательному отношению у нас была возможность обсудить положение. Было решено, что я постараюсь повидаться с Керенским и получить от него отмену ареста. До моего бракосочетания оставалось всего несколько дней, и мы хотели в этот день быть все вместе.

Глава 27

Керенский

После неоднократных затруднений и многочисленных попыток установить контакт мне сказали, что Керенский может принять меня только поздно вечером, около одиннадцати часов.

Я взяла извозчика и поехала в Зимний дворец. У входа меня ожидал молоденький адъютант. Я поднялась вместе с ним по широкой каменной лестнице, которая выглядела непривычно голой – ковровая дорожка была содрана. На каждой ступени нам приходилось уступать дорогу группам оборванных солдат, которые беспрестанно ходили вверх и вниз.

Мы дошли до комнат императора Александра III. В бальной зале, через которую я проходила, собрались люди, очень много людей, но я, казалось, двигалась как во сне, и лица расплывались. Я заметила только, что при моем появлении в зале все разговоры стихли.

Провожатый подвел меня к высоким дверям из красного дерева. Там мы остановились. Он вошел один, чтобы объявить о моем приходе, и через мгновение открыл дверь, сделал мне знак войти, повернулся и ушел.

Я стояла перед Керенским. Несмотря на волнение, я внимательно смотрела на него и теперь помню каждую деталь его внешности. Он был среднего роста, с лицом, расширяющимся к скулам, и большим узким ртом; его волосы были подстрижены ежиком. На нем были надеты бриджи для верховой езды, сапоги и темно-коричневый френч военного покроя без погон. Левую руку он держал несколько неестественно между пуговицами френча, подобно Наполеону, в то время как правую протягивал мне. Поздоровавшись, он указал мне на кресло, стоящее рядом с массивным столом из красного дерева.

Он тоже сел за стол и, откинувшись назад, стал барабанить пальцами правой руки по бумагам. Углы большого кабинета Александра III были погружены во тьму, только несколько ламп освещало центр комнаты и стол. В комнате чувствовалась сырость и запах плесени, так как она долгое время была закрыта и не проветривалась.

– Вы хотели меня видеть. Чем я могу быть вам полезен? – спросил он, равнодушно глядя на меня. Он прекрасно знал, почему я пришла.

– Александр Федорович, – нервно начала я, чувствуя, что мой голос звучит не так, как надо, – по неизвестным нам причинам был арестован мой отец и его семья…

– Однако же вы его дочь и на свободе, – прервал он меня, криво улыбаясь. – Причина есть. Ваша мачеха и ее сын неуважительно отзывались о Временном правительстве.

Это было правдой. За три недели до ареста Володя анонимно написал сатирические стихи о самом Керенском. Его имя не упоминалось, но картина была нарисована так точно, что все его узнали. И эти стихи моя мачеха сама легкомысленно распространяла повсюду; говорили даже, что кто-то положил их экземпляр на стол Керенского в Зимнем дворце.

– Кроме того, есть и другие причины, которые я не могу раскрыть вам, – продолжал он.

Спорить было бесполезно. Я решила обратиться к сентиментальной части моей программы. Именно на нее я рассчитывала больше всего.

– Через несколько дней, – сказала я, – я выхожу замуж. Мой жених – князь Путятин, – добавила я, надеясь, что такой демократический выбор с моей стороны может смягчить моего судью.

– Да, меня информировали. Он офицер 4-го стрелкового полка.

Керенский с таким презрением произнес название этого замечательного гвардейского полка, что я поняла, как глубоко ошибочна была моя тактика, но продолжила, правда, с меньшей уверенностью:

– Вы не можете не понять мое желание видеть отца и его семью на моей свадьбе.

– Вы настаиваете также на том, чтобы и ваша мачеха присутствовала? – спросил он с явной издевкой.

– Ну конечно, – ответила я. – Вполне естественно, что в такой день мне хотелось бы видеть вокруг всех дорогих мне людей. Пожалуйста, Александр Федорович, сделайте так, чтобы арест был отменен к этому времени…

– А вы знаете, что сказали бы мне караульные солдаты, если бы они узнали, что я освободил вашего отца по такой причине? Они сказали бы, что, когда их дочери выходили замуж, им не разрешали ездить домой, не говоря уж о том, чтобы получить освобождение из-под ареста.

Он набрал воздуха и, не глядя мне в глаза, добавил покровительственным тоном:

– Однако я постараюсь сделать все, что в моих силах. Но ничего не обещаю… Посмотрим…

Его голос замер. Он засуетился – было ясно, что он хочет закончить разговор. Я почти обезумела от отчаяния. Все замечательные речи и планы, которые я так тщательно репетировала, совершенно вылетели у меня из головы.

– Ради бога, Александр Федорович, – вскричала я, – отдайте приказ немедленно! Вы знаете, что все зависит только от вас. Сегодня ночью вы уедете, и нет больше никого, к кому я могу обратиться, пока вас нет. Мой отец уже немолодой человек; его здоровье не очень хорошее; он пережил так много тревог и столько горя. Он был так рад моему браку и так хотел присутствовать на церемонии… – продолжала я, быстро теряя самообладание.

Явно забавляясь моим смятением, Керенский улыбнулся и встал. Беседа закончилась. Я тоже встала.

– Говорю вам, я сделаю все, что смогу; но вы сами знаете, как я занят… Я позабочусь об этом… Я распоряжусь…

На самом деле он почти ничего не мог сделать без согласования с Советом, но тогда я этого не знала.

Я пожала ему руку и пробормотала несколько прощальных слов. Мои усилия совершенно не увенчались успехом. Я не могла ожидать от своего визита такого ничтожного результата. Кроме горя, которое я испытала при этой неудаче, я была глубоко оскорблена, оттого что мне следовало найти более подходящие слова, оттого что я умоляла, запиналась, растерялась в присутствии Керенского, оттого что я не только подвела своего отца, но и дала Керенскому возможность посмеяться надо мной!

Я снова прошла через комнаты, заполненные людьми, которые провожали меня тяжелыми взглядами; спустилась по широкой лестнице и вышла на улицу. Когда я, тяжело ступая, уходила от Зимнего дворца, его пустые темные окна, казалось, угрюмо, издевательски смотрели мне вслед.

Но еще до того, как я добралась до дома, у меня появились другие планы. Прямая атака не принесла плодов, тогда я попробую обходной маневр.

Порасспросив, я узнала, что Кузьмин, новый помощник Керенского, пользовался доверием как у Керенского, так и у Совета. Социалист и бывший политический ссыльный, в то время он был посредником между правительством Керенского и большевиками.

Я решила действовать через него, и действовать на оба фронта одновременно. Но сначала было необходимо встретиться с ним, и желательно в неофициальной обстановке.

Мои друзья, у которых были нужные связи, взялись устроить эту встречу. Вскоре им это удалось, и очень ловко. Они устроили обед, на который пригласили среди прочих Кузьмина и меня.

Кузьмин был среди гостей и ожидал моего приезда. Он был в форме, но в его осанке не было ничего от военного. Он был худ и бледен, с узкими плечами и такой же узкой головой. У него были тонкие волосы неопределенного цвета, возраст невозможно было угадать. Он в смущении стоял среди гостей, и на протяжении всего обеда его неловкость почти не прошла. Но людей было достаточно, чтобы разговор тек легко, и в его отношении я не увидела ничего враждебного.

Его нарочно не посадили рядом со мной за обедом. Когда мы поднялись из-за стола и разошлись по комнатам, я выждала удобный момента, чтобы начать свой разговор. В столовой поставили маленькие столики; начал играть отличный струнный оркестр, и наш хозяин, который сел со мной за один из столиков, вовлек Кузьмина в нашу беседу. После нескольких слов хозяин извинился и встал, оставив Кузьмина и меня одних.

Мы оба были смущены. Чтобы не молчать, я сказала что-то не имеющее отношения к делу и стала искать в своей сумочке портсигар. Он оказался пуст. Кузьмин неловко достал свой портсигар, предложил мне сигарету и помог прикурить.

Пока мы курили, лед, казалось, растаял. Мы разговорились. Теперь наши роли совершенно поменялись. Теперь, когда в любой момент его прежняя судьба могла без труда выпасть мне и моим близким, казалось вполне естественным, что я расспрашивала его о Сибири, о его жизни на каторжных работах.

Я впервые в жизни разговаривала с осужденным. Он говорил без горечи, с улыбкой, рассказал об организации восстания где-то на границе России, о провозглашении там республики, о том, как за ним охотились и схватили. Он рассказывал о тюрьме, где осужденные на каторжный труд ожидали отправки в Сибирь, о кандалах, о бесконечных сибирских днях.

Я слушала. Когда он закончил рассказывать о себе, начал расспрашивать меня. У меня, по крайней мере, было некоторое представление о жизни сибирских заключенных, почерпнутое из русской литературы, которая описывает с особой любовью мрачное существование в этих далеких тюрьмах. Но, как я теперь узнала, эти несчастные политические ссыльные не имели даже самого отдаленного представления о том, какие мы. О да, у них были представления, они думали, что мы звери в обличье человеческом. Они полагали, что у нас не может быть никаких человеческих чувств и мы не можем поступать по-человечески.

С прямой откровенностью и детской простотой Кузьмин задавал мне очень странные вопросы. Я начала рассказывать ему о себе, об атмосфере, в которой я воспитывалась, о своей работе во время войны, о своих беседах с крестьянами. Он сосредоточенно слушал, сложив руки на столе и наклонив голову. Теперь настала его очередь впервые в жизни услышать что-то противоположное тому, чему его учили с детства. Многое из рассказанного мною было явно непонятно ему, и он просил более детальных объяснений. Наконец, когда я заговорила о своей жизни на фронте и в Пскове, он поднял голову и спросил:

– Возможно ли, чтобы Романовы любили Россию?

– Да, они любят ее; они любили и будут любить ее всегда, что бы ни случилось, – ответила я, не подозревая о том, как часто в будущем у меня будет причина вспоминать эту фразу.

Путь был проложен. Теперь я могла заговорить о своем отце. И в тот вечер, прощаясь с Кузьминым, я почувствовала, что достигла чего-то, поговорив с ним.

Моего отца не освободили ко дню моей свадьбы, но теперь я не так тревожилась за его судьбу. И я не ошиблась; через несколько дней из его дома убрали охрану.

Глава 28

Хаос

Над Петроградом и его бестолковой властью сгущались тучи. Великий русский патриот генерал Корнилов, видя, что фракция Керенского с ее словесной эквилибристикой и постоянными уступками большевикам может привести Россию прямиком к гибели, решил потребовать более решительных мер в отношении армии.

Сначала Керенский сделал вид, что согласен сотрудничать, но внезапно переметнулся на другой фронт и предал Корнилова. Кажется, что таким образом он надеялся снискать благосклонность большевиков. На самом же деле он только способствовал их полной победе. Смелые действия генерала Корнилова были последними в своем роде перед полным мраком, и на мою страну обрушился хаос.

Моя свадьба совпала с этим временем. Так как теперь было точно известно, что мой отец не сможет на ней присутствовать, мы решили отпраздновать ее в Павловске, где жила моя бабушка, королева Греции. Застигнутая в России революцией, она осталась со своими племянниками.

Одно время Павловск был излюбленной резиденцией императора Павла I. Дворец находился всего в нескольких милях от Царского Села, он и окружающий его парк перешли в руки побочной ветви царской семьи. Теперь они находились во владении князя Иоанна, женатого на принцессе Сербской Елене, с которой я ездила на фронт.

Наша свадьба была назначена на 19 сентября. Двумя днями раньше начали циркулировать слухи о предложенном Корниловым государственном перевороте. Эти слухи были такими настойчивыми, что солдаты, которые к этому времени превзошли сами себя в наглом пренебрежении дисциплиной, начали уже подумывать, не лучше ли им исправиться. Во всяком случае, части вокруг Царского Села заметно оживились и встряхнулись на эти несколько дней.

Корниловский переворот не ставил своей целью восстановление монархии, но мы все надеялись и желали ему успеха, так как нам казалось, что он может спасти Россию от полной анархии и, возможно, даст нам большую степень личной безопасности.

Но все эти надежды оказались бесплодными. В последний момент, когда все было готово и успех предприятия, казалось, был гарантирован, Керенский раскрыл весь заговор Совету. Один из его участников застрелился, все остальные вместе с Корниловым были арестованы.

Накануне моей свадьбы было невозможно определить, какой оборот примут события. Корнилов был почти у ворот Петрограда. Гражданская война казалась неизбежной. В воздухе носилась тревога, когда утром девятнадцатого в сопровождении верной мадемуазель Элен, которая несла в коробке мое свадебное платье, я села на поезд из Петрограда в Павловск. В этом городке, как мы слышали, были беспорядки, и казалось вполне вероятным, что мы можем оказаться в зоне боев. Время от времени мы действительно слышали глухой грохот не такой уж далекой канонады, но, когда мы добрались в Павловск, там было тихо и мирно. Стоял прекрасный осенний день; парк сиял янтарем и золотом, ярко вырисовываясь на фоне чистого холодного неба.

Моя дорогая бабушка, королева Греции, встретила меня в тот день особенно ласково. После легкого обеда принцесса Елена отвела меня в мои комнаты. Мадемуазель Элен вытащила из коробки серое атласное платье, серую кружевную шляпу, остальные части моего свадебного наряда и помогла мне одеться. Когда я была готова, вошел князь Иоанн с иконой и благословил меня. В этом он заменил мне отца, чье отсутствие я чувствовала очень остро. Со слезами на глазах бабушка тоже благословила меня. Затем, держа под руку князя Иоанна, я пошла в собственную часовню дворца, где меня ожидал Путятин.

Там было всего несколько гостей, все очень серьезные. Во время службы мы невольно прислушивались к звукам снаружи, словно ждали чего. Неизвестный нам план Корнилова ни к чему не привел; занавес уже упал.

После церемонии было чаепитие, мы даже выпили шампанского, редкого в те дни. Друзьям удалось достать для меня и моего мужа еще одно разрешение повидать отца; мы почти сразу же поехали в Царское Село. Отец с семьей был все еще в это время под арестом, но, несмотря на солдат, стоявших в карауле у ворот, в доме царило праздничное настроение. Ворота были открыты, чтобы дать нам проехать прямо к входу. Моя мачеха и девочки были в светлых платьях, Володя жестикулировал и кричал, а мой отец лучился счастьем. О, какой трогательной мне показалась эта радость, особенно в такое время! И тем не менее, как кровоточило мое сердце, чувствуя, что могло в любой момент случиться с отцом и всеми, кто носил его фамилию.

Конечно, речь не могла идти о свадебном путешествии. В тот же вечер мы возвратились на Невский проспект и поселились на некоторое время в моих обычных покоях. У нас больше не было денег, чтобы содержать это огромное здание. Генерал Лайминг получил различные предложения и уже вел переговоры с покупателями. Как только продажа состоится, нам придется искать новый дом.

А тем временем мы начали жить нашей собственной маленькой счастливой жизнью – так сказать, погрузившись в нее, и ней не было места печалям и тревогам, которые окружали нас. Мой отец уже был отпущен из-под ареста; мы часто ездили в Царское Село, иногда навещали друзей в городе и изредка смотрели какую-нибудь пьесу.

Большевистского переворота ожидали в любой момент. Насколько я могла понять, все были готовы приветствовать его, никто больше не верил во Временное правительство. Керенский стал одиозной фигурой из-за своих бесконечных речей, своего стремления к пышности, склонности к псевдорадикальности, из-за свойственной ему фальши. К тому же никому не приходило в голову, что большевики могут удержать бразды правления больше двух-трех месяцев. Считалось, что их власть вызовет мощную реакцию, а после этого самое худшее, что могло случиться, это диктатура.

Введенные в заблуждение мечтами, не имея ни малейшего представления о том, что нас ожидает, мы даже и не думали о том, чтобы уехать из России. Да и как это было возможно? На Западном фронте все еще шла война. Мы и представить себе не могли, что можем покинуть свою страну в такое время. Мы невольно по-прежнему не отделяли своей судьбы от ее. И разве император не отказался покинуть Россию в начале революции, хотя у него еще была возможность это сделать?

Крайне левые радикалы становились все сильнее и энергичнее. Говорили, что как только они придут к власти, то начнут осуществлять свою программу и национализировать частную собственность. Очевидно, начали бы с нас. Но даже если они и конфискуют все деньги в банках, у нас все же останутся наши драгоценности. Мои находились в Государственном банке в Москве. Я думала, что разумнее будет забрать их оттуда, пока не стало слишком поздно, что надежнее будет спрятать их дома. Поэтому мы решили поехать в Москву, взять драгоценности из банка и повидать тетю Эллу, которая еще не была знакома с моим мужем. Взяв с собой совсем немного вещей, мы уехали в конце октября. В Москве мы остановились в доме Юсуповых рядом с Николаевским вокзалом.

В первые два или три дня мы не пошли в банк, а оставались дома с тетей или наносили визиты родителям моего мужа, которые тоже остановились в Москве у друзей.

Город казался спокойным. Наконец, 30 октября мы решили пойти в банк за драгоценностями, рано встали и отправились туда.

Открывая для нас ворота, старый дворник сказал: «В городе что-то не то. Сдается мне, что сегодня большевики что-то затевают. Может быть, вам не следует выходить; в наше время лучше быть осторожными».

Он был прав; в городском воздухе было что-то совершенно необычное. То особое ощущение неотвратимости хаоса, приобретенное с начала революции, овладело нами. Когда мы шли, мое сердце болезненно сжималось.

Но улицы были по-прежнему пустынны. Мы взяли первого попавшегося извозчика и поехали к центру города. Сначала нам попадались небольшие группки, а затем и толпы вооруженных солдат. Их лица выражали то же глупое возбуждение, которое я замечала раньше.

Когда мы повернули на Тверскую, нас остановил солдатский пикет, преградивший нам путь винтовками. Мы поехали в объезд. Тогда где-то далеко мы услышали быстро следовавшие один за другим выстрелы, похожие на барабанную дробь. Люди побежали по улице, и снова мы увидели солдат, которые собирались группами и бежали. На углу боковой улочки, на которой был расположен банк, мы отпустили извозчика, предпочтя идти пешком. Извозчик, стегнув лошадь, пустил ее в галоп и быстро исчез из поля зрения.

Какие-то люди несли пустые носилки. У моих ног лежал, неловко раскинувшись, человек в темном поношенном пальто: его голова и плечи лежали на тротуаре, а тело на проезжей части улицы. Но я еще не совсем понимала, что все это значит.

Внезапно в конце боковой улицы, которая вела на Тверскую, раздался залп невидимых ружей. Мы с Путятиным даже не обменялись взглядами, а поспешили к банку. Дверь была заперта на замок и на засов. В полной растерянности мы остановились и посмотрели друг на друга. Что теперь?

Напряжение на улице быстро нарастало. Звуки выстрелов, иногда далекие, иногда совсем близкие, почти не прекращалась. Все извозчики, естественно, исчезли; и нам сейчас в любом случае было бы невозможно проехать через город. Куда же двигаться?

Путятин совсем не знал Москву. Я почти все забыла за годы своего отсутствия. И все же мы не могли оставаться здесь; стрельба становилась все слышнее; нам надо было куда-то идти.

В нашу улочку хлынула небольшая толпа людей с Тверской, будто спасаясь от погони. Их непрерывный стремительный бег увлек нас за собой. Путятин, боясь, что мы можем потерять друг друга, крепко схватил меня под руку Мы бежали вместе с толпой, которая толкала и тащила нас на улицу, параллельную Тверской.

Здесь шумно громыхали грузовики, проезжая мимо и везя вооруженных солдат. Эти солдаты ехали стоя в кузове, плотно прижавшись друг к другу, и стреляли наобум, так как по булыжной мостовой в грузовиках подбрасывало вверх и вниз. Пули проносились со свистом над нашими головами и попадали в окна нижних этажей. На землю со звоном падали оконные стекла. Иногда кто-нибудь из толпы вдруг оседал на землю бесформенной кучей или падал, неловко вскинув руки. Я не оборачивалась, чтобы посмотреть на них. Второй раз в жизни я испытывала смертельный страх.

Мы крались с одной стороны улицы на другую, избегая больших оживленных мест, стремительно, как крысы, перебегая от угла к углу. Пока было возможно, мы старались идти в направлении той части города, где жили родственники моего мужа. Дом Юсуповых был так далеко, что добраться до него не было никакой возможности.

К полудню мы были только у Большого театра. Теперь снаряды рвались над городом; мы слышали взрывы и оглушительный рев, когда они попадали в цель. На одной из боковых улочек, прилегающих к Театральной площади, нам пришлось оставаться долгое время. Стрельба шла со всех сторон, все выходы были заблокированы.

Затем внезапно, вероятно с площади, на нашу улицу цепочкой быстро метнулись солдаты. Это был крутой подъем; когда они поднимались по улице в нашу сторону, то наклонялись вперед. Мы видели, как на ходу они перезаряжали свои ружья.

Недалеко от нас они остановились, обменялись ничего не выражающими взглядами, развернулись во всю ширину улицы и, подняв ружья, прицелились.

Небольшая толпа людей, среди которых мы сначала в ужасе распластались у стены, не надеясь на спасение теперь, когда черные дула винтовок были нацелены на нас, все разом легли на землю. Я осталась стоять. Я просто не могла лечь на землю под дулами винтовок этих людей и предпочла встретить неизбежное стоя. Моя голова не работала, я не думала, и все же я не могла лечь на землю.

После первого залпа раздался второй. Я слышала, как пуля ударилась в стену прямо над моей головой, затем еще две. Я была еще жива. Я не помню, как и куда ушли солдаты, не помню, что происходило вокруг. Помню только, что я обернулась и увидела на яркой желтой штукатурке дома три глубоких дыры, а вокруг них белые круги там, где отскочила известка. Две дыры почти слились в одну, третья находилась чуть дальше.

То, что случилось потом, осталось в моей памяти как непрерывный кошмар. Подробности часов, которые мы провели в тот день на улицах Москвы, окутаны туманом, пропитанным чувством непередаваемого ужаса и отчаяния. Мимо меня бежали люди, они падали, поднимались или оставались лежать; крики и стоны смешивались с громом выстрелов и взрывами снарядов; в воздухе висела пыль и отвратительный запах. Мою голову переполняло так много впечатлений, что она больше их не воспринимала, разум отказывал. Мы добрались до стариков Путятиных только после пяти часов вечера, проведя весь день, с девяти утра, на улицах.

Я не помню, как и когда мы вернулись в дом Юсуповых. Только знаю, что канонада не стихала в течение всего следующего дня, смешиваясь со звоном церковных колоколов, от которого делалось еще горше. Слуги забаррикадировали все входы; на протяжении всей той ночи и последующего дня мы жили в ожидании вооруженного нападения. Однако, к счастью, дом находился на окраине города, и банды, которые грабили дома и квартиры в центре, не добрались до нас.

Ночью второго дня поднялась тревога. Мы, конечно, не спали. Внезапно в тишине, которая объяла город с наступлением ночи, мы услышали топот тяжелых сапог, затем стук чем-то тупым и тяжелым в дверь. Эти звуки, шедшие с улицы, ясно отдавались эхом по всему дому. Мы слушали, затаив дыхание. Я не могла пошевелиться. Но все огни были погашены, дом с улицы был окружен толстой стеной, и мародеры, очевидно, не знали местности и не знали, чей это дом. Потоптавшись какое-то время у стены, они решили уйти, но не преминули сделать несколько выстрелов в сторону дома. Их пули попали в стену.

Так прошло два-три дня. Стрельба не прекращалась. Мы были отрезаны от всех. Слуги боялись выходить за продуктами. Когда все запасы, которые были в доме и которые мы очень экономно использовали, совсем иссякли, нам пришлось собраться на совет и обсудить наше положение.

Только короткая улица и широкая площадь отделяли нас от Николаевского вокзала. Наилучшим выходом казалось, привлекая как можно меньше внимания, попытаться вернуться в Петроград.

Ординарец моего мужа находился с нами в Москве. Он вызвался пойти вечером под покровом темноты на вокзал и выяснить, ходят ли поезда. Он считал, что в своей серой солдатской шинели он не привлечет к себе особого внимания. Я помню, с какой тревогой мы смотрели, как он уходит. Вскоре он вернулся с сообщением о том, что в Петроград ходят поезда; он также узнал, что, по всей видимости, большевистское восстание имело успех, хотя потери были огромны. Пострадало огромное количество зданий, добавил он, а Кремль больше всего.

Мы решили собрать наши вещи и пойти на вокзал. Было уже поздно, когда мы покинули дом и в сопровождении ординарца и дворника, которые несли наши чемоданы, двинулись по улице, погруженной в кромешную тьму. Площадь была как чернильница. Но мы никого не встретили и благополучно добрались до вокзала.

Вокзал являл собой необычное зрелище. Люди в нем сидели или лежали, навалив кучей рядом с собой свой багаж или тюки. Многие сидели там уже три дня без еды, не меняя положения. Воздух был плотным и удушливым от человеческих испарений. Разговоры, споры, ругань сливались в сплошной гул.

В толпе было много раненых, перевязанных какими-то тряпками. Там и сям шныряли подозрительные с виду солдаты и околачивались нищие в неописуемых лохмотьях.

Мы ничего не смогли узнать, за исключением того, что большевики одержали победу над войсками Временного правительства; ничего не было известно и о том, произошло ли что-нибудь в Петрограде.

Наконец, после бесконечных расспросов и ожидания мы узнали время отправления поезда на Петроград. Казалось невероятно странным, что еще существуют такие вещи, как поезда. И когда мы все-таки сели в вагон, моему удивлению не было границ, так как это был обычный, чистый, старомодный спальный вагон первого класса с вежливым кондуктором, электричеством, начищенными зеркалами и дверями и чистым постельным бельем.

Мы благополучно добрались до Петрограда, хоть и не по расписанию. Казалось, там все тихо. Мы поехали домой на Невский. В ту же минуту, как я вошла в дом, поспешила наверх к супругам Лайминг, чтобы узнать, что случилось в наше отсутствие.

При моем появлении они оба отступили на шаг, словно увидели привидения. В Петрограде, как и в Москве, восстание большевиков имело успех. Керенский бежал, члены Временного правительства исчезли, но верные им войска устроили большевикам несколько кровавых сражений. В этих боях самые тяжелые потери понесли женские батальоны и юнкера, защищавшие Зимний дворец.

В Петроград, видимо, не поступало никаких сообщений о том, что произошло в Москве, а Лайминги не могли мне ничего рассказать о положении в Царском Селе.

Мы навели справки и узнали, что железнодорожное пассажирское сообщение между Петроградом и Царским Селом прервано. Это вселило в меня страх. Я должна была любой ценой узнать, что там происходит. Я не могла поехать сама, так что мы снова послали ординарца – единственного подходящего человека в этом мире серых солдатских шинелей.

Он отсутствовал целый день. Возвратившись, он вошел в мою комнату и с невозмутимостью, которой часто отличаются люди подобного склада ума, объявил: «Должен вам сказать, что все в порядке и что великого князя Павла увезли в Смольный институт два дня назад».

Я оцепенела от ужаса. Дальнейшие вопросы были бесполезны. Он больше ничего не знал и не мог добавить к своему сообщению ни малейшей подробности.

Хотя большевики еще не выступили ни с какими официальными заявлениями, их намерения, выраженные с самого начала революции, были совершенно очевидны: «Смерть аристократам». Теперь могло случиться все, что угодно. Мы полностью были в их власти, и ничто, кроме случая, не могло помочь нам.

При мысли, что мой отец уже мог стать их жертвой, я вся холодела. Я была беспомощна и просто обезумела. Все, что я могла сделать в ту ночь, это ждать, и ожидание было невыразимо мучительно.

На следующий день я снова послала ординарца в Царское Село, и на этот раз он привез мне более обнадеживающие новости. По его словам, он слышал, что моего отца должны были выпустить в тот день из Смольного. В ожидании этого моя мачеха, Володя и девочки уехали в Петроград; дом в Царском Селе был пуст. Однако ординарец не знал, где они остановятся в Петрограде, и все попытки найти их оказались бесполезными.

Прошел еще один день, и тогда к нам пришел Володя. Он сказал, что отца отпустили, при условии что он не покинет Петроград, пока не получит на это специального разрешения. По этой причине моя мачеха, княгиня Палей, решила пока поселиться в непарадных апартаментах дома моего отца на набережной.

Володя сказал, что большевики собирались заключить отца в тюрьму Петропавловской крепости, но об этом им заранее сообщил один преданный слуга, который узнал об этом из разговора, подслушанного в царскосельском Совете. Это предупреждение дошло до княгини Палей. Она в ужасе немедленно ринулась в Совет, где с присущей ей энергией и настойчивостью не отступила, пока это решение не было отменено.

Мой отец провел три дня в Смольном. Затем ему сказали, что его переведут в крепость. Он прекрасно понимал, чем может закончиться такое тюремное заключение. Но на этот раз буря пролетела мимо. Как я уже сказала, моему отцу под честное слово разрешили оставаться с семьей в Петрограде. Так они жили две недели, а затем получили разрешение вернуться в Царское Село в сопровождении матроса, члена Петроградского совета.

Пока мой отец с семьей находился в Петрограде, я часто виделась с ними. Когда они уехали назад в Царское Село, я вообще их почти не видела. В тех условиях было почти невозможно поехать туда. К тому же, возвратившись из Москвы, я обнаружила, что жду ребенка; этот факт при сложившихся обстоятельствах очень меня тревожил.

С каждым днем жизнь становилась все менее стабильной и более тревожной. Большевики издавали декреты, разрушающие все, и спешили выполнить свою программу. Все мы стояли на краю пропасти, и я особенно боялась за своего отца. Члены местного Совета провели несколько обысков в его доме в Царском Селе; это были люди в солдатской форме с иностранными именами и нерусскими лицами. Они искали и конфисковывали огнестрельное оружие, которое теперь было запрещено держать в частных домах.

Обнаружив огромный и очень ценный винный погреб отца, Совет прислал людей, чтобы уничтожить его. На протяжении всей ночи они выносили бутылки и разбивали их. Вино текло рекой. Воздух был насыщен винными парами. Все жители приходили и, не обращая внимания на угрожающие окрики представителей Совета, собирали в ведра пропитанный вином снег, черпали кружками из текущих ручьев или пили, лежа на земле и прижимая губы к снегу. Все были пьяны: и члены Совета, разбивавшие бутылки, и люди, окружившие дом. Всю ночь продолжалась пьяная вакханалия. Крики и оскорбления заполнили дом, двор, прилегающие улицы. Никто в доме не спал в ту ночь. Казалось, в любую минуту простая пьянка закончится каким-нибудь ужасным насилием, но на этот раз толпа слишком напилась, чтобы сплотиться и совершить убийство.

Пока мы жили на Невском, я постоянно ожидала обыска, который, как ни странно, так и не случился, хотя условия для этого были самые подходящие. С самого начала войны на втором этаже дворца размещался госпиталь, организованный англичанами. В подвале жили около пятидесяти санитаров, которые прекрасно знали расположение комнат.

Почти каждый вечер по трубам ветхой системы отопления до нас доносились звуки их оргии. Мы отчетливо слышали, как вынимают пробки из бутылок, а разговоры принимают все более угрожающий характер, по мере того как развязываются языки.

Однажды поздно вечером наш старый дворецкий, который был в доме еще до нашего рождения, пришел предупредить меня, чтобы я не ложилась той ночью спать. Санитарам захотелось выпить больше, чем обычно, и они были особенно агрессивны. Они угрожали обойти весь дом в поисках вина. Старый дворецкий, который один из всей нашей многочисленной челяди остался полностью верен нам, спрятал и вино, и столовое серебро. Но ничего не произошло. Санитары слишком сильно напились, чтобы подняться наверх за добычей. Я упоминаю об этом только в качестве примера той постоянной неопределенности, того постоянного ожидания несчастья, в котором мы жили.

Так, долгое время мне угрожали неприятности со стороны того самого санитара, который когда-то был лакеем в нашем доме и которого я посылала к Дмитрию с письмом после смерти Распутина. Я с большим трудом добилась для этого человека места санитара в моем госпитале, после того как узнала, что он заболел на фронте, не мог выдержать окопную жизнь. В госпитале он настолько забыл обязанности, налагаемые военной службой, и так возмущенно жаловался на сравнительно несложную работу, что мне часто приходилось делать ему выговор, и в конце концов за какую-то вопиющую халатность я приказала его посадить под арест на двадцать четыре часа.

После революции, следуя примеру других, он бросил работу и возвратился в Петроград вместе со своей женой, которая одно время была моей горничной в Пскове. То она, то ее муж постоянно приходили ко мне с угрозой выдать меня Совету под тем или иным предлогом; и все это в отместку за вполне заслуженное наказание, которому я его подвергла. В большинстве своем наши слуги, которые были с нами очень много лет и жили в доме вместе со своими семьями, стали теперь опасными врагами, готовыми причинить нам любой вред, который, как им казалось, даст им удовлетворение, или обогатит их, или порадует новых правителей. Мы не могли чувствовать себя в безопасности даже в своих личных комнатах. Недоброжелательные глаза и уши следили за каждым нашим движением, слушали каждое наше слово, казалось, читали наши мысли. Уволить кого-нибудь из них было невозможно, так как слуги образовали свой собственный домашний совет и выбрали председателя. Они постоянно присылали своих делегатов к генералу Лаймингу, требуя то одного, то другого, прекрасно зная, что больше нет денег, чтобы удовлетворить их требования. Продажа дома казалась единственным способом положить всему этому конец. Генерал Лайминг с нетерпением ждал того момента, когда бы мог со всем этим покончить.

Все это только небольшие зарисовки того, что происходило вокруг нас.

Те дни очень трудно описать. Все понятия, которые имели отношение к нашей прежней жизни, не имели больше никакого значения; и никакие слова, старые или новые, не могли выразить того хаоса, который теперь окружал нас. Язык был бессилен; мысль, связанная новой косноязычной речью, тоже словно притупилась.

Нервы мои были взвинчены; я постоянно дрожала за судьбу своих близких. Малейший шум казался подозрительным, от стука в дверь в мозгу с быстротой молнии вспыхивали отчетливые картины того, что может последовать за возможным обыском. Мне представлялась толпа солдат за дверью, жестокие лица, шарящие повсюду руки, грубые слова, отвратительные прикосновения. Мне представлялось, как меня арестовывают, как я покидаю дом и иду по улице под угрожающе нацеленными штыками, затем представлялось тюремное заключение без еды, сначала в каком-нибудь холодном и сыром подвале с крысами, затем в крепости, а затем…

Какой смысл вспоминать об этом сейчас, когда мысль о смерти приходит редко? Но все же и тогда надо было жить. Мы приобретали новые привычки; каждый спокойный миг ценился уже совсем по-другому. Существование само по себе, казалось, приобрело особенную ценность.

В течение нескольких военных лет из-за усвоенных мною более простых привычек я не очень страдала от материальных лишений, которые быстро становились все ощутимее. Однако мое воспитание было таково, что, несмотря на все эти лишения, я могла сохранять внешнее самообладание и уравновешенность. Только однажды, как я помню, впечатления от происходящего оказались сильнее меня.

Однажды вечером, в самом начале власти большевиков, мы с мужем решили пойти на балет. Раньше я никогда не входила в императорские театры иначе, чем через отдельный вход, и не садилась нигде, кроме царской ложи. Мне показалось интересным увидеть публику из зала, как частному лицу. Мы купили билеты и пошли. В то время никому бы и в голову не пришло специально одеваться в театр, так что и мы пошли в чем были.

Мы прибыли, когда спектакль уже начался. Во время первого антракта мы вышли в фойе. Театр был полон людей самого разного общественного положения. Помню, с самого начала меня поразил контраст между хорошо известной музыкой, спектаклем и необычным, странным видом публики.

Когда мы пробирались к своим местам, я взглянула вверх, – должно быть, в первый раз – и увидела ложу с правой стороны от сцены, которую с незапамятных времен всегда занимала царская семья. В обрамлении тяжелых шелковых драпировок в креслах с позолоченными спинками сидели несколько матросов в бескозырках на взлохмаченных головах, а с ними их дамы в шерстяных цветных платках. Учитывая все обстоятельства, в этом зрелище не было ничего необычного, и все же оно произвело на меня сильное впечатление. Мой взор затуманился; я почувствовала, что вот-вот упаду в обморок, и сжала руку мужа, который шел рядом. Больше я ничего не помню.

Я пришла в себя после тридцатиминутного обморока, первого и последнего в моей жизни, лежа на жесткой клеенчатой кушетке театрального лазарета. Надо мной склонилось незнакомое лицо врача, а комната была заполнена людьми, которые, вероятно, пришли поглазеть. У меня стучали зубы; меня всю трясло. Путятин завернул меня в одеяло и отвез домой, где я по-настоящему пришла в себя только на следующий день.

Когда дом на Невском был продан, мы сняли небольшую меблированную квартиру на Сергиевской улице и переехали туда. Прежний большой штат слуг заменили повар, горничная и ординарец, который выразил желание остаться на некоторое время. Денег у всех становилось все меньше и меньше. Доставка продовольствия очень быстро становилась беспорядочной, и цены стремительно взлетели. Распределяемые только по карточкам продукты были очень низкого качества. Приобрела огромный размах спекуляция; имея деньги, можно было купить очень много, но именно денег и недоставало. Бывали времена, когда у нас было их так мало в карманах, что мы не знали, что будем есть на следующий день.

Мы недолго прожили одни в нашей новой квартире. Родители мужа, которые провели несколько месяцев в Москве, были вынуждены вернуться в Петроград. Они стали жить с нами, и княгиня Путятина взяла на себя ведение домашнего хозяйства, что делалось с каждым месяцем все труднее и труднее. В начале зимы у нас оставалась только конина, но и она была редкостью. За непомерно высокую цену можно было купить белый хлеб, но это было незаконно, и наказание в случае, если это раскроется, было бы очень большим, поэтому мы покупали гречневую муку. Черный хлеб, который выдавали по карточкам во все меньших и меньших количествах, делали из муки, сначала смешанной с отрубями, а затем уже просто с опилками. Он был не только неприятен на вкус, но и опасен для здоровья. Сахара не было, мы использовали сахарин. Зимой мы ели главным образом капусту и картошку. Иногда в качестве особого угощения мать моего мужа делала лепешки из кофейной гущи.

Хотя я никогда не любила сладостей, теперь страдала от нехватки сахара. Разговоры между встретившимися на улице людьми или пришедшими навестить друзьями обычно вращались вокруг продуктов. Обменивались адресами спекулянтов, рецептами для приготовления блюд из самых необычных и неожиданных продуктов, а домашняя булочка, принесенная в подарок, вызывала больше радости, чем ценное ювелирное украшение. Я никогда не забуду пережитую мною радость от коробки с продуктами, посланную мне шведской королевской семьей, которая узнала о моем полуголодном существовании. Я до малейших деталей помню все ее содержимое и состояние почти священного восторга, с которым мы ее раскрывали.

Когда установились холода, мы начали ощущать нехватку топлива. Все окна в квартире ниже этажом были разбиты. В результате пол в нашей квартире был ледяным, а протопить можно было только одну комнату. Мои ступни, обмороженные во время войны, были так чувствительны к холоду, что на подошвах открылись ужасные язвы, и в течение длительного времени я не могла надевать обувь. Даже на улицу мне приходилось выходить в войлочных шлепанцах.

Банки были национализированы, наши частные вклады конфискованы. Чтобы жить, люди начали понемногу продавать свои вещи. Старикам Путятиным удалось забрать из московского банка мои бриллианты до того, как частная собственность, принадлежавшая царской семье, была конфискована. Моя свекровь сшила нечто вроде жакета, который носила под платьем; в него она зашила большую часть камней. Диадемы, которые было невозможно сделать плоскими, она засунула в тульи своих шляп. Так как в то время нам нужны были деньги, мы были вынуждены продать какие-то вещи, но это было непросто, во-первых, потому, что не было покупателей, а во-вторых, потому, что мы боялись привлекать к себе внимание. Поэтому были проданы только небольшие украшения.

Остальные драгоценности мы решили хранить в доме, хотя это было очень рискованно. Теперь проблема состояла в том, чтобы их надежно спрятать. Мы уже узнали, что во время обысков внимание главным образом было направлено на дымоходы, драпировки, обитые материей сиденья, подушки и матрасы. Избегая всех этих мест, мы нашли другие; некоторые из них, должна сказать, говорили в пользу нашей находчивости. Например, у меня была диадема в старинной оправе, состоявшая из бриллиантовых лучей, нанизанных на проволоку. Я купила большую бутылку канцелярских чернил и вылила их; затем, сняв с проволоки бриллианты, насыпала их на дно бутылки и залила сверху парафином. Наконец надо было снова залить чернила. Так как бутылку опоясывала большая и широкая этикетка, содержимое рассмотреть было совершенно невозможно. Она месяцами стояла на моем письменном столе на виду у всех.

Другие украшения мы спрятали в самодельные пресс-папье, а еще какие-то – в пустые банки из-под какао; потом их окунали в воск, к ним прикрепляли фитиль, и они приобретали вид огарков больших церковных свечей. Мы украшали их спиралями из золоченой бумаги и иногда зажигали их перед иконами, чтобы отвлечь внимание слуг.

Зимой ввели всевозможные виды регистрации. Бывших офицеров, и моего мужа в том числе, заставляли расчищать улицы. Чтобы получить продовольственную карточку, нужно было иметь ту или иную профессию и проявлять изворотливость и хитрость.

Нехватка средств и внимание новых властей, которое праздная жизнь должна была неизбежно привлечь, обратили наши мысли к поискам какой-нибудь подходящей работы. Мы решили воспользоваться своими художественными способностями, которыми все обладали в большей или меньшей степени. Отец моего мужа был знатоком иконописи, и вся семья занялась писанием икон и раскрашиванием деревянных пасхальных яиц. Сейчас я не могу вспомнить, где мы продавали наши изделия и было ли это занятие выгодным. Кроме того, по просьбе Володи я начала переводить с английского языка очень сентиментальный роман, который на нас обоих произвел сильное впечатление. Он назывался «Цветник из роз». В тексте было много стихов, которые Володе особенно хотелось перевести. В течение зимы я закончила свою часть работы, но Володе не было суждено сделать свою часть.

В целом же я вела довольно праздную жизнь. Постоянная опасность, возрастающая нужда и трудности становились для нас привычными, почти естественными явлениями. Бездеятельная, замкнутая жизнь утомляла меня, действовала мне на нервы. Каждый новый день казался длиннее предыдущего, скучнее, невыносимее. И эти бесконечные разговоры либо о еде, которой у нас не было, либо о нашем былом величии, которому настал конец! Особенно в те дни, когда я была голодна, – а это, надо признаться, случалось все чаще и чаще – все эти разговоры вызывали во мне бессильное, молчаливое возмущение.

Во время войны я отошла от старых традиционных взглядов, многие вещи видела в новом свете, но все еще не могла формулировать выводы, основывающиеся на устойчивой точке зрения. Даже теперь мои взгляды были запутанны, интуитивны, вялы. Все, что я могла делать, это молча слушать других. Но я удивлялась поверхностности и слепому фанатизму выражавшихся мнений и не могла согласиться с мыслью, что какая-то незначительная политическая фигура вроде Керенского или Родзянко ответственна за такие глубокие и катастрофические перемены. Не они посеяли эти горькие всходы – начало всему в почве, так сказать, на которой такие личности могли родиться, существовать, благоденствовать.

Мой все еще неподготовленный ум стремился среди всей этой болтовни пробиться к самим глубинам этих загадочных и неисчислимых причин и мотивов, которые привели нас всех к краху. Какой роковой изъян в русском характере, какое отсутствие уравновешенности и сдержанности могли привести к постепенному вызреванию нового чудовищного порядка, который теперь царил в стране? Я не могла ответить на эти вопросы, а только мысленно подступала к ним. На них, казалось, не было ответа тогда, и я не знаю, есть ли он теперь.

Глава 29

Бойня

К началу 1918 года большевистская антивоенная пропаганда и нежелание наших крестьян продолжать сражаться приобрели такой размах, что Россия качнулась в сторону жалкого временного мира. Начались переговоры с Германией. В начале января Троцкий объявил полную демобилизацию, несмотря на то что договор не был еще подписан.

Остатки армии в полном беспорядке покидали фронт, который был ослаблен задолго до этого, и, опустошая все на своем пути, возвращались домой. Здесь, присоединившись к остальным крестьянам, они жгли и разрушали усадьбы, грабили и уничтожали мебель, художественные коллекции и библиотеки, мучили и убивали помещиков и даже умышленно истребляли ценные стада племенного скота.

Немцы, естественно, воспользовались этой ситуацией. К концу февраля они совершили молниеносный бросок, который привел их так близко к Петрограду, что посольства и миссии союзников были вынуждены спешно уехать. К концу февраля немцы были у Нарвы, и большевики, страшно испугавшись, согласились на все требования и подписали предложенный мирный договор.

Настоящее подписание состоялось 3 марта. Союзнические посольства возвратились в Петроград на какое-то время, но покинули его в начале апреля, и этот отъезд был для нас жестоким ударом. Их присутствие в Петрограде служило нам гарантией того, что где-то еще существует цивилизованный мир, дающий надежду на защиту. Никто из нас не покидал Россию, пока продолжалась война. А теперь нас явно бросали на милость наших новых правителей.

В середине марта Урицкий, который стоял во главе ужасной ЧК, издал декрет об обязательной регистрации всех мужчин, принадлежащих к дому Романовых. И снова княгиня Палей сумела спасти моего отца. Она лично принесла в ЧК справку о его болезни, и большевики, подвергнув его медицинскому осмотру, освободили от регистрации.

Но Володя, мои дяди и двоюродные братья, которые жили в Петрограде или его окрестностях, были обязаны явиться в ЧК, где их внесли в список и сообщили им, что отправят в ссылку.

На том основании, что Володя не носил фамилию Романов, княгиня Палей приложила максимум усилий спасти его от ЧК, но ее попытки не увенчались успехом. Володю вызвали на личную беседу с Урицким, который дал ему возможность раз и навсегда отречься от своего отца и от всех Романовых. Володин ответ не мог никоим образом смягчить его судьбу.

Две недели спустя Володю вместе с тремя сыновьями покойного великого князя Константина: Иоанном, Константином и Игорем – и великим князем Сергеем, который во время войны был главнокомандующим артиллерией, – выслали в Вятку. Никого из них мы больше не видели. В конце апреля их всех перевели сначала в Екатеринбург, а затем в Алапаевск, где позднее к ним присоединилась тетя Элла, высланная большевиками из Москвы.

Тетя так и не примирилась с мыслью, что жена моего отца, полностью прощенная и восстановленная в своих правах императором, получила официальный, хотя и морганатический титул и была признана всеми, начиная с царского двора. Враждебное чувство, которое испытывала к княгине Палей, она перенесла на детей моего отца от второго брака. Но судьба распорядилась так, что последние месяцы жизни на этой земле она и Володя провели вместе в атмосфере тесной дружбы, они сблизились и научились ценить друг друга. Своей долгой и невыносимо мучительной смертью они скрепили свою дружбу, которая была великим утешением для обоих во время невероятных страданий, которые им выпали.

Мой отец не дожил до того момента, когда об этом стало известно. Но и он, и его жена безумно переживали разлуку с сыном. Огромная тяжесть, казалось, нависла над всеми нами. Княгиня Палей горько винила себя за то, что не отправила Володю за границу, когда это было еще возможно.

Каждый раз, когда я ездила в Царское Село к своему отцу, я замечала перемены к худшему. Постепенно он был вынужден лишить себя всего. И это несмотря на постоянные заботы и энергию княгини Палей, направленные на то, чтобы обеспечить ему, по крайней мере, хоть тень того комфорта, к которому он привык. С начала зимы стало очевидно, что керосина для центрального отопления будет недостаточно, и многие комнаты были закрыты. Так как мой отец периодически страдал от язвы желудка, то вынужден был сидеть на диете, и продукты для нее доставали с огромным трудом и ценой величайших жертв. В январе, несмотря на строгую экономию, топливо кончилось, и моему отцу вместе с семьей пришлось переехать в дом моего двоюродного брата Бориса, также расположенный в Царском Селе, где печи можно было топить дровами.

Местный Совет и его меняющиеся члены постоянно шантажировали моего отца под тем или иным предлогом ради личной материальной выгоды. В конце концов, новое правительство национализировало и отняло у него дом вместе с ценными коллекциями, сделав там музей.

Весной я уже больше не могла выдержать жизнь в городе. Мы сняли коттедж в Павловске недалеко от моего отца и организовали свою жизнь так, как смогли. Мы посадили овощи, и я сама ухаживала за ними: поливала их утром и вечером; купили козу – коровьего молока достать было невозможно.

Мне предстояло родить в начале июля, и за неделю до этого к нам должна была прийти жить опытная сиделка. Договорились также, что врач, который с самого начала меня наблюдал, приедет в Павловск по первому зову.

Однажды вечером, приблизительно за три недели до назначенного времени, я, как обычно, поливала в саду овощи, а чтобы не замочить чулки и башмаки, делала это босиком. Помню, что две большие лейки казались мне в тот день особенно тяжелыми.

Закончив поливать, я вошла в дом и вдруг почувствовала подозрительную боль в спине. Муж только что возвратился из Петрограда, куда ездил по делам, а свекровь, уехавшая на целый день в Царское Село, еще не вернулась. Муж несколько раз пытался дозвониться в Петроград, чтобы вызвать доктора или опытную акушерку, но тщетно. В сумеречном свете белой северной ночи мы сидели наверху в моей спальне и ждали. Боли становились все сильнее.

Наконец из Царского Села приехала свекровь. Она сразу увидела, как обстоят дела, и поняла, что нельзя терять времени. Она отправила Алека, моего деверя, на поиски какой-нибудь местной акушерки. Прошло два часа. Моя свекровь с помощью старой горничной Тани приготовила комнату и постель и поставила кипятиться воду. Между схватками я ходила по комнате. Любимая собака моего брата, о которой я заботилась со времени его отъезда, чувствуя необычный переполох в доме, спряталась под туалетный столик. Ее пытались выгнать оттуда, но она продолжала туда возвращаться, дрожа и не сводя с меня глаз; а когда кто-нибудь к ней приближался, рычала.

Наконец прозвенел дверной звонок. Это был Алек с местной акушеркой, которую он поднял с постели. Он не осмелился сказать ей, куда он ее везет, боясь, что она может отказаться помочь появиться на свет маленькому новому буржую. Она привезла все, что было необходимо, и оказалась очень умелой. Не задавая вопросов, быстро переоделась в белый халат и приступила к работе. Менее чем через час я услышала крик своего новорожденного младенца и едва смогла поверить, что все позади.

За окном стояла замечательная белая ночь. Чуть больше двадцати пяти лет назад так же спешно вызванная акушерка помогала моей матери в Ильинском. Но мама умерла при родах Дмитрия.

Спустя десять дней я начала вставать с постели, и мы отпраздновали крестины. Отец и бабушка моего мужа должны были стать крестными отцом и матерью новорожденному мальчику, чье появление на свет доставило моему отцу последнюю радость в жизни. Моей мачехе удалось приготовить настоящий пир, и по крайней мере на эти несколько часов мы постарались стряхнуть с себя заботы и тревоги, осаждавшие нас. Кажется, я никогда не видела своего отца в таком веселом настроении, в каком он пребывал в день, когда крестили малыша.

Могли ли мы знать, что в тот же день, почти в тот же самый час, в сотнях и сотнях миль от нас в маленьком сибирском городке Володя, тетя Элла и их товарищи по ссылке заканчивали свое земное существование в страшных страданиях? В тот день большевики сбросили их в старую заброшенную шахту, затем выстрелили в них и забросали сверху камнями. Кто-то был убит сразу, другие прожили еще несколько дней и умерли частично от ран, частично от голода.

Обо всем этом мы, конечно, ничего не знали в тот день, когда праздновали крестины моего сына. И слава богу, не могли знать, что этому новорожденному ребенку не суждено долго прожить. Он умер, едва ему исполнился один год.

Когда наши гости собрались уходить, я вышла на крыльцо проводить отца. Вместо великолепной машины его ждал старый потрепанный экипаж, который бог знает где откопали; он был запряжен рабочей лошадью, раньше использовавшейся в саду. Садовник, одетый в костюм, который не имел ничего общего с ливреей, был за кучера. Отец, который в течение долгого времени носил гражданскую одежду, в этот день был одет в старую твидовую плащ-накидку. Он сел в свой необычный экипаж с такой естественностью, как будто и не привык к чему-то другому. Садовник взял вожжи и тронул лошадь. Экипаж, скрипя и раскачиваясь, поехал. Я долго смотрела вслед медленно уезжавшему экипажу. Широкие плечи моего отца в накидке и его шея под темной шляпой навсегда отпечатались в моей памяти.

Приблизительно в это время пришли туманные сообщения об убийстве царя и его семьи, но мы отказывались им верить. Также из Сибири пришли непроверенные слухи о побеге группы наших родственников, которые находились в Алапаевске; якобы Володя был среди них. Бедная княгиня Палей была вне себя от радости при этой вести, но мой отец хранил молчание, мало доверяя таким разговорам, и это было правильно. Письма от Володи, которые приходили довольно часто, мы перестали получать с июля; его судьба была неизвестна; но отцу не суждено было узнать о смерти сына.

Много месяцев спустя, когда армии адмирала Колчака оккупировали Сибирь, было проведено расследование, и я, находясь в Лондоне, получила различные мелкие вещи Володи:

складную кожаную рамку с фотографиями его родителей, небольшую карманную книжку, в которую были вложены пахнувшие плесенью бумажные деньги, как будто долго пролежавшие в сырой земле, и несколько пожелтевших писем из дома. И все это вместе с официальными фотографиями тел, когда они были извлечены из шахты. Как нам сообщили, тела тети Эллы и Володи лежали рядом. Тела – всего их было семь – были положены в гробы и отправлены в православную миссию в Пекин. Еще позже брат и сестра тети Эллы отвезли ее гроб, а также гроб монахини, которая умерла вместе с ней, в Иерусалим, где теперь она нашла упокоение в Священном городе.

Большевики, все больше и больше ощущая свою силу, обратили свое внимание на образованную часть населения. Сначала они составили хорошо продуманный план уничтожения, направленный против всех, кто хоть каким-то образом был причастен к старому режиму. Судьба братьев Путятиных ужасно расстроила меня. Теперь в любое время могла наступить наша очередь. В отчаянии мы начали строить планы побега. Единственное, что меня останавливало, это мысль о разлуке с отцом, но он использовал все имевшиеся у него средства, чтобы настоять на осуществлении нашего плана.

Он был нечеток, этот план, и казался почти безнадежным. Несмотря на Брест-Литовский мирный договор, южная Россия, включая Киев, была теперь оккупирована немцами, которые получали из этих провинций, богатых пшеницей, достаточное количество продовольствия и скота для отправки в свою собственную голодающую страну. К тому же на территории, находившейся под их властью, они установили порядок.

Под защитой и при помощи этих самых немцев в Малороссии, которая теперь называлась Украиной, было сформировано местное правительство, во главе которого стоял бывший генерал русской армии Скоропадский. Мы решили попытаться пробраться на Украину, но все еще надеялись, что нам не придется покидать Россию, что мы просто поживем какое-то время на юге в ожидании лучших времен.

Главное было достать необходимые документы. Самая короткая поездка теперь требовала бесконечных пропусков и бумаг, удостоверяющих личность. О том, чтобы ехать с фальшивыми паспортами, не могло быть и речи. Хотя я теперь жила под фамилией мужа, Путятины были известны по всей России, и их имя не давало никакой защиты.

Чем глубже мы вникали в детали нашего плана, тем более трудным, даже невыполнимым, он казался. В итоге мы решили, что самым безопасным будет ехать вообще без всяких документов.

Приготовления к отъезду были окутаны тайной. Я с двумя братьями должна была уехать первой; старики Путятины с нашим маленьким сыном должны были последовать за нами, как только мы приедем в Киев и найдем место для жилья.

Мы решили взять с собой столько багажа, сколько можно унести в руках. Все пришлось упаковать в три чемодана. Мои драгоценности, спрятанные в бутылке из-под чернил, пресс-папье и свечи, начиненные ими же, были отправлены в Швецию с оказией. Теперь я продала несколько мелких украшений, чтобы обеспечить нас деньгами для поездки, и зашила две или три броши в свой корсет и шляпу. Моя дорожная одежда состояла из старого поношенного платья и плаща. В последние годы в России меня знали по форменному платью военной медицинской сестры, и я надеялась, что в гражданской одежде меня не узнают.

От местного Совета мы получили разрешение на отъезд и в последний момент решили попросить в дипломатической миссии Швеции бумагу, которая в случае необходимости удостоверяла бы, что я немка. Эту бумагу мы спрятали в куске мыла; таким же образом мы спрятали часть наших денег, а остальную часть скрыли в перьевых ручках, сделанных специально для этой цели. Все было готово.

Накануне отъезда мы отправились в Царское Село, чтобы попрощаться с отцом и его семьей. Был прекрасный летний день. Дом, в котором теперь они жили, почти совсем спрятался в зелени деревьев; на лужайках в высокой траве поднимали свои белые головки маргаритки; громко стрекотали кузнечики, и там и сям порхали желтые бабочки. Прощание, ради которого мы приехали, все земные тревоги, окружающие нас, казались в свете этого летнего дня чудовищно нереальными.

Мы сели пить чай. В течение какого-то времени никто из нас не строил планов на будущее и не заговаривал о нем. Делать это было бесполезно – просто никто ничего не знал. И сейчас, за этим последним чаепитием, ни слова не было сказано о надежде на встречу после разлуки даже в отдаленном будущем. Только когда разговор коснулся Дмитрия, отец заметил мимоходом, что, если когда-либо увижу его вновь, я должна передать ему его поклон и благословение.

Разговор иссяк, все почувствовали себя неловко. Было уже поздно; пора было ехать, и все же я не могла набраться смелости сказать «до свидания». Больше откладывать прощание стало нельзя. Стараясь не думать о том, что, вероятно, разлука эта навсегда, мы встали из-за стола и обнялись, старались найти слова, чтобы выразить наши чувства, и не могли.

Отец молча пошел впереди нас к двери и вывел в сад. Мы еще раз поцеловались и в тишине благословили друг друга. Отец стоял перед домом и, улыбаясь, глядел на нас, а я все оборачивалась назад, пока тропинка не скрыла его из виду. Думаю, отец понимал, что мы виделись в последний раз. Я старалась прогнать эту мысль, но сердце разрывалось на части.

20 июля мы поехали в Петроград и сели в поезд на Оршу, которая в то время служила границей между Советской Россией и южным регионом, оккупированным немцами. Вагон первого класса, в котором мы ехали, был в сравнительно хорошем состоянии, хотя маленькое купе на двоих теперь занимали четыре человека: мой муж, его брат Алек, я и неизвестный господин.

Прежде чем поезд тронулся, муж сунул в руку проводнику небольшую сумму денег, и это спасло нас от большой неприятности, которая вполне могла закончиться трагически. Несколько друзей, пришедших проводить нас, с большим волнением сообщили, что по городу ходит приказ о массовых арестах офицеров; говорили, что их всех будут отправлять в Кронштадт, где ими займутся моряки. Странно, но именно с того дня и начались аресты, пытки и казни, которые ввергли Россию в океан страданий и крови.

Глава 30

Бегство

Поезд двигался медленно, часто останавливаясь. Почти на каждой станции в вагонах появлялись отряды вооруженных солдат, которые заходили в купе и проверяли документы у пассажиров. Уже началось бегство из Северной России, где обстановка неуклонно ухудшалась.

Как я уже сказала, документов у нас не было; поэтому мы трепетали всякий раз, когда поезд останавливался. Но наш проводник, как только солдаты появлялись в вагоне, всегда был у двери нашего купе и всякий раз находил какую-нибудь причину, чтобы не дать им войти. Иногда это была больная женщина, которую нельзя беспокоить, иногда это были военные инженеры, едущие к месту службы. Мое сердце бешено колотилось, я прислушивалась к тяжелым шагам и громким разговорам в коридоре, каждый ожидая, что объяснения проводника не сочтут убедительными. По дороге мы узнали, что в этом же поезде едут сорок моряков, которых Петроградский Совет послал проверять документы в Орше, так как там было слишком много людей, которые проходили через границу без пропусков.

Мы провели в поезде две ночи и один день и приехали в Оршу рано утром 4 августа. Пока все шло гладко, но самая трудная и опасная часть пути была еще впереди.

Выйдя из поезда, я увидела, как из своего вагона спрыгивают моряки, вооруженные до зубов. По совету одного из наших петроградских доброжелателей мы должны были пойти в Орше в одну еврейскую контору, владелец которой тайно переправлял путешественников без паспортов через границу. Мой муж и Алек пошли проверить наши чемоданы. Я ждала на платформе. И тогда два солдата подошли ко мне и спросили мои документы. Мое сердце замерло.

– Они у мужа, – ответила я, стараясь казаться равнодушной. – Он поехал в город по делу. Я не знаю, как долго он там будет, – добавила я на тот случай, если они захотят подождать.

Солдаты в нерешительности стали совещаться. Они вполне могли арестовать меня и увести с собой. Но по какой-то причине они решили этого не делать и даже не ждать возвращения мужа. Едва они отошли, как с муж с Алеком вернулись. Я прекрасно понимала, чего мне удалось избежать. Мы могли больше никогда не увидеть друг друга.

Покинув вокзал, мы отправились на поиски этой еврейской конторы. Ею оказался небольшой магазин на краю города. Муж вошел туда один. Переговоры длились долго; нужно было осторожно приступать к истинной причине визита, но, когда муж вышел, я сразу же увидела, что он потерпел фиаско. Когда владелец магазина услышал, что у нас нет документов, он наотрез отказался помогать нам, и никакие аргументы и обещание заплатить не могли поколебать его решение. Он сказал, что в течение последних нескольких дней границу охраняют гораздо бдительнее, что без документов у нас нет никаких шансов.

Это потрясло нас, наша единственная надежда рухнула. Что теперь делать, мы не знали. До боли разочарованные, мы принялись искать ночлег. Единственная приличная гостиница в городе была переполнена. Кроме того, рядом с ней стояли несколько моряков, из тех, что приехали с нами на одном поезде. В гостинице, если ее можно так назвать, нам дали адреса нескольких частных домов, где путешественникам сдавали комнаты, но, осмотрев их, мы решили не заходить ни в один. Казалось, разумнее провести ночь на улице, чем отдаться в руки владельцев этих домов.

И вот мы оказались без пристанища, без документов, в чужом городе, переполненном беженцами всех мастей, среди которых, как мы узнали, свирепствовали тиф и дизентерия. К тому же в любой момент нас могли задержать большевистские патрули, проверяющие документы.

Часто в таких случаях приходится принимать героическое решение. Мы не могли оставаться в Орше и не могли вернуться в Петроград. У нас не было выбора, и мы решили поставить все на одну карту.

Я предложила своим спутникам пойти прямо к границе и попытать счастья там. Они согласились. Мы взяли извозчика, который сначала отвез нас на вокзал за чемоданами, а затем к пограничным воротам за городом. Как ясно я помню неровную, пыльную дорогу под палящим солнцем и бесконечные телеги, заполненные украинскими беженцами, крестьянами, возвращавшимися домой!

У нас не было определенного плана действий, не было четкого понимания того, что нам нужно делать. Каждый из нас сознавал, что мы добровольно направляемся к логову зверя.

Наш извозчик, с трудом прокладывающий себе путь между телегами и пешеходами, наконец, остановился и указал на забор, перегораживающий дорогу. Он сказал, что это и есть граница.

Мы вышли из коляски. Слева на обочине дороги примостилась низкая некрашеная деревянная лачуга; на пороге, целиком занимая дверной проем, стоял огромный человек в ладной солдатской форме: рубашке цвета хаки из отличной материи без погон и в новых блестящих ботинках.

В одной руке он держал длинный кнут, тонкие кожаные концы которого лежали, свернувшись кольцами на полу у его ног, как змеи. Фуражку он сдвинул на затылок, из-под нее выбивалась и падала на лоб прядь темных волос. Его выбритое толстое лицо выражало полное довольство собой. Этот солдат не имел ничего общего с теми, которых я узнала так хорошо во время войны и к которым я привыкла; я не знала, откуда он такой, как с ним себя вести. Но теперь уже было слишком поздно колебаться, он уже заметил нас и, не меняя позы, смотрел, как мы приближаемся к лачуге.

Нерешительность или смятение погубили бы все. Я смело подошла к нему, но даже теперь не знала, что сказать. Подняв брови и не наклонив головы, он с насмешкой посмотрел на меня.

– Что вам надо? – спросил он, следя за мной.

– Послушайте, – начала я и сделала паузу, пока полностью не взяла себя в руки и не овладела своим голосом. – Сегодня рано утром мои родственники пересекли границу. Наш поезд опоздал, и у нас не было времени получить документы. Я боюсь, что мы не сможем догнать их. А мне нужно повидаться с ними, прежде чем они пересекут немецкую границу. Разрешите нам пройти. Мы вернемся после того, как повидаемся с ними, а затем займемся бумагами.

– Это совершенно невозможно, – ответил он. – Чтобы перейти границу, нужно иметь пропуск местного Совета в Орше. Есть у вас пропуск? А украинская виза?

– Но я же говорю вам, что у нас не было времени получить документы, – возразила я, стараясь изобразить естественное волнение. – В этом-то все и дело. Наши украинские визы у наших родственников, – придумывала я на ходу.

– Покажите мне ваши удостоверения личности и документы, выданные вам там, откуда вы приехали.

Муж достал из кармана бумагу, выданную Павловским Советом. Представитель власти, от которого зависела наша судьба, взял ее в руки и стал изучать. Наши имена были написаны нечетко; это был решающий момент. К счастью, его внимание привлекали главным образом печати, обилие которых, кажется, удовлетворило его.

– Гм, – пробормотал он, переводя взгляд с печатей на нас, – и все же я не могу вас пропустить.

– О господи, но это же ужасно! – запричитала я, все больше и больше входя в роль. – Что же нам делать? Если мы не получим свои визы, то тогда нам надо начинать все сначала. Вы хотите, чтобы мы поехали назад в Петроград?

– Мне все равно, что вы будете делать, но я не могу пропустить вас без документов, – сказал этот человек уже несколько нетерпеливо.

К этому времени я уже твердо решила не сдаваться. Будь что будет, но мы должны оказаться по другую сторону большевистского забора. Все наше будущее, вся наша жизнь зависели от этого.

– Послушайте! – рискнула я, – видите там дрожки? В них находится весь наш багаж, и брат моего мужа останется с ним, пока мы не вернемся. И у нас нет денег.

Сказав это, я открыла свою старую сумочку под самым его носом. В ней лежал только потертый портсигар и носовой платочек. Кусок мыла, в котором была спрятана бумага из шведской дипломатической миссии, в то время находился в кармане моего плаща и, казалось, жег мне бок. Перьевые ручки со спрятанными в них деньгами лежали в карманах моего мужа. Что если этому солдату вдруг вздумается обыскать нас?

И все же я заметила, что мои последние доводы вроде бы возымели какое-то действие; он был в нерешительности. Я стала еще убедительнее. Мое красноречие заставило его молчать. Наконец, оглядевшись вокруг и убедившись, что мы одни, он вдруг сказал:

– Ладно, идите.

Я даже не поблагодарила в ответ, так велико было мое удивление. Одновременно шагнув, мы с мужем двинулись к двери.

– Сюда, – показал он на другую дверь.

Мы прошли через вторую комнату, где изможденные чиновники все еще в старой таможенной форме с любопытством посмотрели на нас.

Через минуту мы были по другую сторону большевистского забора. Перед нами лежала полоса ничейной земли шириной, наверное, с четверть мили, отделяющая нас от германской территории.

По неизвестной нам причине обе границы в это время были закрыты. Украинские беженцы, мимо которых мы проезжали по дороге, собрались на этой узкой полосе земли в огромную и плотную толпу. Они явно находились там давно. Голодные с виду крестьяне в лохмотьях безучастно стояли вокруг телег, нагруженных их скарбом; в эти телеги были впряжены лошади, которые только что не падали от голода. Грязные коровы и овцы стояли вокруг с поникшими головами, слишком измученные, чтобы щипать траву. На некоторых телегах среди тряпья лежали дети, истощенные и ослабленные голодом или болезнями; они были похожи на скелеты. Никогда в своей жизни я не видела более жалкой картины.

Мы протолкались через толпу, которая не обращала на нас ни малейшего внимания, и подошли к германскому ограждению, построенному из крепких досок, между которыми проглядывала колючая проволока. Широкие крепкие ворота были заперты. Позади них стояли два немецких солдата в касках.

Мы подошли близко к ограде и стали всматриваться через нее. Взад-вперед спокойно расхаживали или стояли группами офицеры в серой форме. Недавно мы воевали с этими людьми, а теперь я была вынуждена просить у них защиты от моего собственного народа.

Я достала из кармана мыло и, разрезав его перочинным ножом, достала из него бумагу, которая удостоверяла мою личность – наш единственный документ! Я заметила, что один из офицеров, очевидно дежурный, ходил взад-вперед перед воротами. Он находился так близко от нас, что я могла заговорить с ним. И все же прошло какое-то время, прежде чем я собралась с духом. Наконец, с трудом вспомнив свой забытый немецкий, я подозвала его:

– Пожалуйста, не могли бы вы подойти к ограде? Я должна поговорить с вами.

Он не услышал меня, и мне пришлось повторить фразу. Он остановился и стал внимательно всматриваться в щели в заборе, пытаясь определить, откуда звучит этот голос. Его лицо под стальной каской было молодым и приятным. Он приблизился к ограде. Я заговорила смелее:

– Нам повезло – удалось перейти большевистскую границу, но у нас нет ни документов, ни паспортов, ни пропуска на выезд, ни украинской визы. Если вы откажетесь пропустить нас, нам придется вернуться к большевикам. Со мной находится мой муж и его брат; они оба гвардейские офицеры. Большевики только что начали преследовать офицеров, и мы не можем оставаться в России. Ради бога, пропустите нас.

Офицер, подойдя вплотную к ограждению, не торопясь оглядел нас. Я сразу увидела, что он понял ситуацию.

– Вы гвардейский офицер? – спросил он, взглянув на моего мужа. – А где ваш брат? Я не вижу его.

– Мы должны были оставить его на другой стороне с нашими вещами, – ответила я, так как мой муж не говорил по-немецки.

– Я просто не знаю, что с вами делать. – Офицер нерешительно улыбался. Затем, скатав в трубочку мою бумагу из шведской миссии, я пропихнула ее между досками. Он взял ее, прочитал и молча посмотрел мне в лицо. Наши глаза встретились. – Открыть ворота, – приказал он караульным.

Солдаты выполнили приказ. Ключ громко щелкнул один раз, два раза, послышался звук отодвигаемого засова, и обе створки ворот широко распахнулись. Мы вошли. Это было так же страшно, как и просто, и удивительно, как чудо.

По эту сторону ограды даже воздух казался легче. Здесь все было по-другому, начиная с выражений лиц людей и кончая чисто подметенной площадкой и аккуратным домиком таможни, который стоял у обочины. Теперь мы были в лагере своих врагов.

Никто не обратил на нас внимания, когда мы вошли. Наш офицер, постукивая по своим сапогам хлыстом, заговорил с нами, как со старыми знакомыми. Тот факт, что он спас нам жизнь, мгновенно связал нас с ним сильными узами. Он был взволнован и все же даже не намекнул на то, что прочел в моем документе.

Я попросила у него совета. Взвесив нашу ситуацию, он предложил отвести нас к украинскому комиссару, который, по его мнению, даст нам визу, без которой мы не могли ни остаться здесь, ни продолжить наш путь.

Но слово «комиссар» испугало меня; казалось, оно олицетворяет весь ужас, который мы пережили за последний год. Я наотрез отказалась явиться к украинскому комиссару, и никакие аргументы не могли поколебать меня. Я сказала, что предпочитаю иметь дело с немцами, и попросила, чтобы нас отправили к местному начальнику. Наконец, офицер уступил моему требованию, добродушно пожав плечами.

– Но уверяю вас, вы делаете ошибку, большую ошибку, – добавил он, передавая нас под расписку невысокому солдату.

Вместе с этим солдатом мы пошли по пыльной дороге, и, несмотря на жажду и голод, который испытывали – мы не ели с самого утра, – не могли не удивляться окружавшему нас порядку, мы так отвыкли от него.

Путь был долог; он занял у нас около часа. Наконец, мы добрались до поля, на котором стояли несколько деревянных домиков, раскрашенных в защитный цвет. Наш страж сказал, что здесь находится контора начальника, и добавил, что он пойдет и узнает, примет ли он нас.

Его не было очень долгое время. По вытоптанному полю ходили или стояли люди в серой военной форме.

Ординарцы постоянно входили и выходили из этого здания. Везде была заметна эффективная и неспешная организация.

Наш солдат вышел из казармы и, не объясняя причины, сказал нам, что мы должны подождать. Мы сели на рядом стоящую повозку с невыпряженными лошадьми. Я огляделась вокруг, и мои мысли стали обретать форму. Спасшись от большевиков, мы теперь оказались в стране, где хозяйничали немцы, и все же это была Россия. Боже правый!

Время шло. Солнце, которое безжалостно палило с утра, теперь неподвижно висело над нашими головами. Во рту у нас было сухо, в руках и ногах – тяжесть. На плацу перед домом продолжалась та же самая неспешная деятельность: взад и вперед передвигались серые военные френчи, дверь барака постоянно хлопала. Наш охранник серьезно оглядывал небольшую, дурно пахнущую сигару, которой он жадно затягивался несколько раз, а затем, загасив, аккуратно прятал в карман, чтобы через несколько минут снова достать ее и начать все сначала.

Было необыкновенно тихо. Трудно было поверить в эту тишину. Казалось, что в любую минуту начнут трещать пулеметы или громыхать канонада.

Так прошло еще несколько часов. Время от времени наш солдат по моей настойчивой просьбе заходил в дом, чтобы узнать, не примет ли нас начальник, но обычно покидал нас с неохотой, словно боясь, что мы можем убежать, и возвращался, не добившись ни малейшего результата.

Время от времени мой муж или я вставали и прохаживались по лужайке. Часы тянулись бесконечно. В конце концов, даже солнце устало и начало медленно склоняться к горизонту. Мы не верили, что начальник примет нас. Но как раз когда мы потеряли уже последнюю надежду, солдат сделал нам знак следовать за ним. Мы решили, что мой муж пойдет на эту беседу один, начальник, как нам сказали, говорил по-русски. Возможно, солдат лучше договорится с солдатом, когда рядом нет женщины. Я должна была вступить в переговоры только в самую последнюю очередь.

Мой муж вошел в хибару. Я осталась одна с нашим охранником. Через короткое время муж возвратился и сказал, что требуется мое присутствие; начальник отказывался дать нам пропуск через границу без визы украинского комиссара.

Я пошла с мужем к начальнику. Мы вошли в пустую, плохо проветренную комнату, пахнущую краской и нагретым деревом. За некрашеным столом сидели два или три офицера с усталыми лицами. Один из них поднялся и подошел к нам. Я сразу увидела, что заставить этого человека изменить свое решение будет невозможно. Выражение его лица было холодным и высокомерным. Я обратилась к нему по-русски и, тем не менее, попыталась разжалобить его. Он равнодушно выслушал меня и повторил то, что он уже сказал моему мужу. Без украинского комиссара он не может ничего сделать. Это был окончательный ответ.

Мы ушли. Бесконечная апатия охватила меня. Наше положение казалось нам теперь абсолютно безнадежным. Тяжело ступая, мы пошли в направлении границы. Нам оставалось только возвратиться в Оршу к большевикам. Я едва могла идти. Надежда оставила меня, но мне было все равно, такой уставшей я была.

Солнце садилось. Я шла, опираясь на руку мужа, и спотыкалась почти при каждом шаге.

Было уже почти темно, когда мы добрались до германского сторожевого поста. Вдруг из темноты появилась знакомая фигура: это был немецкий офицер, наш спаситель. Он сразу же понял, что мы потерпели неудачу.

– Зря вы не послушались меня, – рассмеялся он. – К счастью для вас, я снова дежурю. Подождите здесь. Я думаю, что украинский комиссар еще не ушел. На этот раз вы не откажетесь разговаривать с ним?

Он повернулся ко мне.

– Но вы едва стоите на ногах, – воскликнул он, – вы, наверное, давно не ели! Пойдемте в наше караульное помещение. Может быть, мы найдем вам что-нибудь поесть.

Когда он взял меня под руку, меня уже качало, голова кружилась, глаза были затуманены.

– Дайте мне воды, – вот все, что я смогла сказать.

Не помню, как я добралась до небольшого крыльца дома. Я сидела на лавочке под деревянным карнизом и, словно во сне, слышала, как кто-то открыл бутылку содовой. Шипучая жидкость наполнила протянутый мне стакан. Я схватила его и жадно выпила воду, а затем с той же жадностью съела предложенную мне плитку шоколада. Вскоре силы вернулись ко мне, и муж, в свою очередь утолив голод, пошел разговаривать с только что приехавшим комиссаром.

Еще одно чудо. Он оказался племянником одного нашего хорошего и давнего знакомого. Мы могли все ему рассказать, и, словно по мановению волшебной палочки, все изменилось. Комиссар дал моему мужу пропуск и визу для несчастного Алека, который прождал нас целый день с чемоданами у большевистских пограничных ворот. С моим мужем отправили двоих солдат, чтобы принести багаж. Я осталась на крыльце маленького дома, а комиссар и наш спаситель старались развлечь меня, пока муж находился по ту сторону границы.

Вскоре муж и Алек благополучно вернулись. Солдаты несли чемоданы. Большевики, вероятно, забыли наше утреннее обещание и, видимо, не узнали моего мужа. Пропуск и украинская виза удовлетворили их. Даже таможенный досмотр прошел вполне гладко. Мужу удалось сунуть в руки бедствующих чиновников несколько «керенок» – бумажных банкнотов небольшого достоинства, выпущенных Керенским, и ему разрешили пройти после самого беглого досмотра.

Теперь, когда мы были в безопасности, надо было подумать, куда ехать. Поезд в Киев уходил не раньше следующего дня. Украинский комиссар предложил нам провести ночь в его вагоне, который стоял поблизости на запасных путях. Он провел нас туда и приказал прислать нам ужин из немецкой офицерской столовой. За всю свою жизнь я не ела ничего вкуснее, чем этот пустой бобовый суп, плещущийся на дне эмалированной миски.

Сидя друг напротив друга на порванных бархатных сиденьях вагона, мы смеялись и не могли остановиться. Огромный груз упал с наших плеч. Жизнь казалась прекрасной, как после перенесенной смертельной болезни. Мы были теперь опять так счастливы вместе, будто не видели друг друга вечность. Так закончилось 4 августа – день моих именин.

От возбуждения и радости мы долго не могли заснуть и, когда выключили свет, все еще не могли спать, но уже по другой причине. Если большевики и проявили к нам милосердие, то этого нельзя было сказать о насекомых, обитавших в вагоне. На следующий день от их укусов на моем теле не было живого места.

Утром нас посетил комиссар. Он был очень взволнован сообщениями с той стороны. Моряки, прибывшие вместе с нами на одном поезде, в ту ночь обошли всю гостиницу и гостиничные номера, сданные постояльцам. Многие из тех, кто имел и визы, и документы, были задержаны в Орше на неопределенный срок, пока был отправлен запрос о дополнительных сведениях, а тех, у кого документов не было, арестовали и посадили в местную тюрьму. Позднее мы узнали, что некоторых арестованных отправили назад, в те города, откуда они приехали, а других перевели в тюрьмы, где они провели много лет. Со дня нашего бегства пересечь большевистскую границу стало почти невозможно.

Следующий день мы провели в вагоне комиссара в ожидании поезда. Он просил нас не выходить из вагона, боялся, что возникнут сложности, если станет известно, что я нахожусь здесь. Мы, разумеется, подчинились, но так и не узнали, каких сложностей он ожидал: то ли со стороны большевиков, то ли со стороны немцев.

Ночью мы сели в поезд, который отвез нас в Жлобин; здесь нам нужно было пересесть в тот, что шел в Киев. В поезде были вагоны только третьего и четвертого класса. Он был забит главным образом простонародьем. С огромным трудом мы нашли место, если можно так сказать, в вагоне четвертого класса. (Раньше в них перевозили только заключенных.) От двери до двери вагона вдоль окон тянулся проход, по другую сторону которого были скамейки с деревянными спинками, попарно повернутые друг к другу. Над сиденьями имелось два ряда полок. На одну из них, поближе к себе, мы положили наши чемоданы, боясь упускать их из виду. На своей полке мы могли только лежать, растянувшись во всю длину, – так близко она была прижата к верхней полке. Вагон был чудовищно переполнен: как только мы забрались наверх, о дальнейших движениях не могло идти и речи. Расстелив свои пальто на голых досках, мы лежали все три дня. В вагоне было совершенно темно. Мне удалось каким-то образом вытащить из одного чемодана свечу, которую я захватила с собой на крайний случай, и, воткнув ее в крышку соседской корзины, я зажгла ее.

Поезд тронулся. В вагоне было душно; пахло людьми, а шум разговоров звучал постоянным гулом. Кто-то громко спорил, началась драка. Но у нас, по крайней мере, был свет.

Понемногу голоса стали звучать приглушеннее. Устроившись как можно удобнее, я задремала. Внезапно проснулась от ужасного толчка, и меня бросило на перегородку, об которую я стукнулась головой. За толчком последовал скрежет тормозов, треск и хруст дерева. Поезд остановился.

Без сомнения, один из вагонов врезался в наш, но было невозможно оценить масштаб аварии.

После нескольких мгновений мертвой тишины, особенно поразительной сразу за стуком колес и оглушительным грохотом внезапной остановки, в вагоне началась паника. В полном беспорядке люди хлынули к выходам, крича, стеная, сбивая друг друга с ног. Вдруг на полке над нами лопнула бутылка. Мелкие капли прозрачной жидкости начали падать между моей головой и свечой.

– Бензин! – вскрикнул муж.

Нельзя было терять времени; я протянула руку и ладонью потушила огонь. В темноте паника усилилась.

Мы остались на своей полке. Не было никакого смысла спускаться вниз. Через грязные окна вагона мигали огни фонарей. Только когда наш вагон опустел, мы слезли с полки и выпрыгнули на насыпь.

Наш вагон, действительно, врезался в следующий и разнес его с одного конца в щепки. Мы пошли вдоль поезда к паровозу, который стоял отдельно, так как поезд от него отцепился. Никто не мог объяснить, что случилось.

Суета и крики продолжались долго. Наконец, нам сказали, что нам придется покинуть свой вагон и перебраться в другой. Волоча чемоданы, мы пытались найти места, но это было невозможно. Поезд уже был переполнен, и теперь в него должны были втиснуться еще и пассажиры двух разбитых вагонов. Когда мы шли вдоль поезда, я увидела вагон, который был несколько чище других и в котором ехали немецкие офицеры – об этом свидетельствовали объявления на двух языках. Убедившись, что мы не можем попасть на этот поезд каким-то другим способом, мы решили забраться в него в надежде, что нас оттуда не выгонят.

Я шла впереди. Поднявшись на платформу, я открыла дверь вагона и оказалась в большом, обшитом досками, купе. Передо мной стоял стол; за ним была длинная деревянная кушетка. На кушетке сидели несколько немецких офицеров в расстегнутых кителях. Они пили, разговаривали и громко смеялись. Их лица были красны; было ясно, что они пьяны.

Я попятилась, но было уже слишком поздно. Они уже заметили меня и приветствовали взрывом смеха и чересчур откровенными комплиментами.

Смутившись, я с трудом объяснила, что со мной мой муж, и мы не смогли найти в поезде места, так как наш вагон попал в аварию. Несколько разочарованные, они пустили нас в одно из дальних купе и, больше не обращая на нас внимания, продолжали веселиться до утра. И тем не менее, наше новое обиталище, хоть и сделанное из дерева, показалось нам дворцом после полки в вагоне четвертого класса.

Ближе к вечеру следующего дня мы приехали в Жлобин. Нас поразил внешний вид вокзала: он не претерпел почти никаких изменений, даже обслуживание было таким же, как раньше. Все были вежливы и чисто одеты; как люди, так и вещи были на своих местах. И здесь же впервые почти за год мы насладились настоящей едой. В обеденном зале нашей гостиницы стоял стол, уставленный вкусной едой. Перед каждым стояли тарелки с горками белого и черного хлеба, а в супе, который подавали с пылу с жару, были крупные куски мяса. Не могу понять, как мы не умерли в тот день от переедания.

За несколько минут, что отсутствовал мой муж, покупая билеты на поезд, мы с Алеком разделались с целым молочным поросенком. Это была только закуска. А когда вернулся муж, мы приступили к обеду, который в обычное время насытил бы по крайней мере десятерых человек.

Трудно выразить словами, что мы пережили в тот день! Мы были живы и вне опасности. Тот, кто не пережил такой момент, не знает, что означает на самом деле радоваться жизни.

Поздно ночью в тот же день мы сели на поезд, который должен был отвезти нас в Киев. Нашим восторгам еще не пришел конец: мы ехали в настоящем спальном вагоне первого класса, в котором впервые за все эти дни смогли, наконец, раздеться и вымыться. А как приятно было потом растянуться на мягком диване между двумя хрустящими белыми простынями!

На следующий день мы прибыли в Киев. Город был так запружен людьми, что ни в одной гостинице мест не было, но теперь это нас не беспокоило. Мы знали, что так или иначе найдем себе жилье.

Наша надежда оправдалась: на улице муж встретил старую знакомую, которая сразу же пригласила нас в свой дом. В тот день, как внезапно прозревший слепец, я радовалась всему. Все казалось новым и удивительным: парикмахерская, где мне вымыли и завили волосы, симпатичная кондитерская, где я, как школьница, съела двенадцать пирожных одно за другим. Господи, что это был за день!

Вместе с чемоданами мы переехали в дом нашей знакомой. На следующий день, обнаружив возможность послать посылочку в Петроград, я купила мешок белой муки для отца. Позже я узнала, что моя посылка дошла до него.

Теперь началась ненастоящая, походная жизнь, в которой не было стабильности, не было настоящего покоя. Киев спасли немцы, и в то же время они завоевали его. Украинское правительство издавало распоряжения, принимало решения, но все всегда знали, что само его существование зависело от немцев, которые использовали его в качестве посредника между населением и ими.

Немцы вели себя как завоеватели, но без них страна снова оказалась бы во власти большевиков. Беженцы из северных районов России и представители высших классов местного населения, прошедшие через ужасы большевистского режима, отдыхали теперь телом и душой. Здесь была пища, радость, безопасность; и все же никто не мог поверить, что это продлится долго. Нервное напряжение витало в воздухе. Ходили фантастические слухи. Например, вдруг со всех сторон до меня стали доходить сведения о том, что мой брат в Киеве. Меня уверяли, что видели его там-то и там-то. Мне даже называли имена людей, которые встречали его. Сначала я смеялась, но потом эти байки стали такими убедительными, что в моем сердце зародилась надежда. В течение многих месяцев у меня не было никаких вестей от Дмитрия; наступили такие времена, что стали возможны самые невероятные вещи.

Я начала наводить справки, которые вели меня от одного источника к другому, пока моя встреча с Дмитрием чуть не была устроена; а потом все рухнуло, как и можно было предполагать. Очевидно, какой-то авантюрист использовал имя моего брата.

Гостеприимный дом, в котором мы остановились, был уже переполнен гостями. Ночью были заняты все комнаты, и гости постоянно менялись. Люди приезжали без предупреждения, прямо от большевиков, в лохмотьях, голодные, часто без денег. Зачастую наша хозяйка встречала друзей на улицах и приводила их к себе домой, как привела нас. В ее небольшой столовой за столом не сидело меньше пятнадцати – двадцати человек.

Наши планы были еще очень неопределенными. Мы не знали, что нам делать. Но я начала понимать, что нам не следует слишком долго оставаться в Киеве. Прежде всего, я не чувствовала себя совсем свободно. На западе еще продолжалась война. Присутствие наших бывших врагов, их поведение, тон, нелепый характер какой-то политической игры, а также интриги между ними и местными органами управления – все это раздражало. И неустойчивость такого положения была слишком очевидна; было невозможно питать какие-то иллюзии относительно будущего Украины. Нам удалось спастись от большевиков, и теперь было бы полнейшим безумием подвергать себя новым бедствиям. Нам нужно было двигаться дальше на юг, ближе к морю, к границе и ждать там.

Мы решили уехать в Одессу, где у моих близких друзей был свой дом и куда они нас звали. Но последним импульсом к нашему отъезду послужил слух, циркулировавший по городу, который почти обессилил меня. Мне сказали, что моего отца снова арестовали и на этот раз поместили в тюрьму. Вскоре весть подтвердилась. С того дня я не знала покоя. Из Петрограда приходили нескончаемые сообщения о жестокостях большевиков. Совершенно определенно начался период арестов, казней и пыток. На протяжении долгих месяцев воображение рисовало мне ужасные, кошмарные картины. Я просыпалась ночью в смертельном ужасе; казалось, именно в тот момент далеко отсюда происходило что-то ужасное, окончательное. Я знала, что больше нет сомнений относительно того, каков будет конец; и все же мое сердце постоянно разрывалось между надеждой и крайним отчаянием. Последней весточкой, которую я получила от отца, была записка, написанная карандашом в тюрьме; в ней он благодарил меня за муку, которую я прислала ему.

И только месяцы спустя, когда я уже была беженкой в Румынии, мне стал известен исход. Моего отца арестовали десять дней спустя после нашего отъезда. Он был заключен в одну из государственных тюрем, где провел шесть месяцев, отчасти в самой тюрьме, отчасти – по причине нездоровья – в тюремном лазарете.

Княгиня Палей употребила всю свою энергию. В результате ее усилий стало казаться, что моего отца отпустят. Фактически большевики точно обещали это; но 30 января 1919 года, в тот самый день, когда ему должны были даровать свободу, его внезапно увезли из тюрьмы, отправили в Петропавловскую крепость и без дальнейших мучений расстреляли.

Глава 31

Последний привет

Алек решил остаться в Киеве. Мы с мужем уехали в Одессу, где у наших друзей был большой дом. Город был оккупирован австрийскими войсками, но их присутствие было менее заметно, чем присутствие немцев в Киеве. Австрийский генерал и русский военный комендант мирно делили власть в городе. Перед приходом австрийских войск по Одессе также прошла волна большевистских зверств, но теперь жизнь вошла в колею. Если бы не фуражки с высокими тульями австрийский офицеров на улицах, можно было бы подумать, что все здесь так, как раньше.

Дальше ехать было нереально. Почти вся Румыния была в руках немцев; кроме того – и это было важнее, – у нас почти не было денег. Нам нужно было ждать. Но постоянная тревога за отца побудила меня написать королям Испании и Швеции, а также королеве Румынии, которая в то время находилась со своим двором в Яссах.

В Одессе мы постепенно отдохнули от тревог, восстановили здоровье. Гостеприимство наших хозяев было трогательным; они делили с нами все, что у них было, и прилагали все усилия, чтобы наше временное пребывание у них было приятным. В городе у нас были знакомые, и их число постоянно росло, по мере того как другие наши друзья приезжали в Одессу. Мы часто виделись с ними и, учитывая все обстоятельства, вели жизнь, которая была бы очень приятной, если бы не мрачные предчувствия, касающиеся моего отца и его семьи.

А тем временем успех решительно склонялся в сторону союзников. Теперь можно было надеяться, что эта ужасная война закончится. Все чаще и настойчивей доходили вести о растущем недовольстве в Германии и Австрии и о внутренних политических сложностях.

Мир в Одессе был чисто внешний; он мог быть только временным и длиться до тех пор, пока иностранные войска оккупировали город. При этом даже оккупация не могла помешать тому, что время от времени происходили вещи, которые заставляли весь город трепетать от страха.

Жара была ужасной. Каждое утро опускались жалюзи, закрывались ставни. Все вставали рано и занимались делами до полудня, а после обеда отдыхали.

Однажды около четырех часов дня меня разбудили глухие звуки взрывов. Сначала они раздавались через редкие интервалы, но вскоре они стали следовать один за другим так быстро, что воздух наполнился нескончаемым ревом.

Мы все ринулись в сад. Оттуда мы увидели огромное черное облако дыма, клубами поднимавшееся в северной части города. Кто-то пошел звонить знакомым, чтобы получить информацию, и ему сказали, что горят склады боеприпасов, расположенные на окраине.

Мы видели эти склады; они тянулись на мили. К вечеру гул значительно усилился. С крыши дома мы увидели грандиозное зрелище – гигантские фейерверки. Яркое, необъятное пламя лизало землю, а на черном фоне дымовой завесы высоко в воздух поднимались тысячи огромных ракет, прочерчивая небо бесчисленными огненными линиями. Это продолжалось всю ночь. Шум не давал заснуть. Утром воздух был насыщен запахом горелого дерева и пороха, а дым заслонил солнце.

Вокруг дома начал падать пепел и частицы разорвавшихся боеприпасов. Затем стали рваться большие снаряды. Паника охватила город. Оконные стекла беспрестанно звенели, некоторые разбивались. Военный комендант города послал мне весточку, что все усилия по ограничению распространения огня были бесполезны. Люди бегали по улицам в разных направлениях, некоторые тащили подушки, другие одежду, третьи – какие-то ненужные предметы. Сильно перепуганные, наши знакомые постоянно забегали к нам, принося новые панические слухи. Земля тряслась; теперь в воздухе стоял такой гул, что мы едва могли расслышать слова друг друга.

Чтобы вселить в себя и в других спокойствие, я поставила на террасу плетеное кресло, взяла книгу и сделала вид, что читаю. Военный комендант звонил нам каждые полчаса. Он сказал, что главная опасность теперь исходит от больших запасов мелинита, которые находились глубоко под землей, но которые могли в любую минуту взорваться от сотрясения земли.

Я спросила его, не лучше ли нам отправиться в порт и, взяв лодку, выйти в море. Он ответил, что если мелинит взорвется, то будет что-то вроде землетрясения и от города может ничего не остаться, а в море поднимется приливная волна и поглотит все.

Все другие пути из города были отрезаны. Мы были вынуждены оставаться. Мелинит, вероятно, отсырел, так как, к счастью, не взорвался, и к вечеру пожары утихли. Они горели почти тридцать шесть часов.

К концу октября слухи о революции в Германии и Австрии стали вполне определенными. Еще две могущественные монархии оказались на пороге исчезновения. Мое отношение к этим сообщениям было двояким, как и мои чувства по отношению к недавнему врагу, который временно избавил часть России от большевиков. Изменение общественного строя в Центральной Европе, без сомнения, означало близкий конец войны, но в то же время тормозило возможность восстановления монархических основ в России. (В то время я все еще не могла представить, что моей страной можно управлять иначе.)

Как только слухи о революции подтвердились, австрийские войска ушли из Одессы. На это у них ушло всего несколько дней. Говорили о приходе союзных войск, но никаких признаков этого не было. А тем временем наше положение снова стало опасным. Как и следовало ожидать, в городе активизировались преступные элементы; грабежи приобрели характер эпидемии, а в провинции организованные вооруженные банды угрожали восстановить большевистское правление. К тому же в городе бушевала эпидемия «испанки», и люди умирали как мухи. Она не пощадила и наш дом. Среди первых заболевших были мы с мужем.

Однажды, в самом начале ноября, когда мы были еще прикованы к постели, меня пришел навестить неизвестный русский офицер, приехавший из Бессарабии, которая в то время была уже аннексирована Румынией. Этого офицера послал начальник союзнической разведки в Румынии, канадский полковник по имени Бойль, который тогда находился то ли в Яссах, то ли в Кишиневе. Полковник Бойль был почти легендарной личностью, и слава о нем распространилась по всему побережью Черного моря. В то время он пользовался большим влиянием в Румынии и, используя это влияние, спас многих русских. От русских офицеров из его окружения он узнал о том, что я в Одессе, и, зная, как это опасно для нас, прислал нам весточку о том, что готов нам помочь.

Я поблагодарила его и ответила, что я буду готова уехать через неделю. Я как-то не очень верила в желание какого-то канадского полковника спасти нас, но оказалась совершенно не права. К моему великому удивлению, в назначенное время офицер вернулся. Он привез мне письмо от королевы, моей двоюродной сестры, с приглашением приехать в Румынию и объявил, что все готово для нашего отъезда. С ним приехал румынский офицер для сопровождения.

Сначала мы должны были поехать в Кишинев, где нас ожидали дальнейшие инструкции. Приготовления к отъезду были недолгими, но накануне новая волна «испанки» обрушилась на наш дом: заболел наш хозяин, и у меня случился еще один приступ лихорадки. Но откладывать поездку было нельзя. Большевизм с его фатальными последствиями для нас шел к власти. Чтобы защитить население и поддержать порядок, в Одессу уже были посланы несколько небольших офицерских отрядов, добровольцев из Белой гвардии, которая формировалась на Дону. И такой же небольшой отряд был послан на север для защиты большой узловой станции Раздельная, к которой устремились банды украинского авантюриста и разбойника с большой дороги Петлюры.

Нам отвели специальный вагон, в котором мы должны были проделать весь путь до Румынии. С нами ехали два офицера и пожилая служанка, которую я наняла за несколько дней до нашего отъезда.

Первые девяносто или сто километров все шло хорошо, но, добравшись до Раздельной, мы неожиданно очутились в атмосфере войны. Оказалось, что Петлюра был гораздо сильнее, чем думали. Его банды разбили небольшой офицерский отряд и заставили его отступить к станции Раздельная, в этот самый город. Петлюра не упускал своего преимущества и по-прежнему наступал. Поведение этого авантюриста и его сторонников не очень отличалось от поведения большевиков. Они жгли и крушили все, что могли, мучили и убивали.

Наш поезд долго стоял на станции. Потом было объявлено, что дальше ехать мы не можем. В паровозе больше не было воды, а водопровод на станции не работал. Наш вагон остановился прямо напротив платформы, где толпились офицеры добровольческого отряда. Это сборище состояло из самых разных лиц, которые только можно себе представить, и было одето кто во что горазд. Молодая Белая гвардия состояла из самых разных элементов. Все они были объединены исключительно идеей активной борьбы против большевиков. По их внешнему виду я не могла определить ничего, что говорило бы об их симпатиях, и не могла предположить, как они отнесутся ко мне, когда узнают, кто я такая и куда еду.

Один из сопровождающих нас офицеров пошел искать командира отряда и привел его в наш вагон. Любезный молодой полковник несколько рассеял мои сомнения. Он сказал, что будет счастлив отдать нам паровоз от их поезда. На это я не хотела соглашаться; я боялась лишить их единственного средства передвижения. Но полковник уверил меня, что скоро можно будет достать воды, и тогда они смогут взять наш паровоз, и добавил, что так надолго задерживаться с отъездом было бы для нас слишком опасно.

Пока новый паровоз присоединяли к нашему вагону, полковник вышел на платформу, чтобы отдать распоряжения; когда он вернулся, то объявил, что не отпустит нас одних без охраны. Я запротестовала. Во-первых, эти люди не внушали мне доверия; во-вторых, это отвлекло бы их от прямых обязанностей. Но полковник стоял на своем. Наш спор закончился тем, что он заявил, что здесь распоряжается он и берет на себя всю ответственность.

Несколько офицеров с пулеметами разместились на паровозе, а двое других охраняли двери нашего вагона. Когда все было готово, полковник пришел спросить разрешения отправить поезд. Я поблагодарила его и пожелала удачи. Он поцеловал мне руку и спрыгнул на платформу. Поезд тронулся.

Я стояла у окна. Вдруг словно ток прошел через толпу добровольцев. Они выстроились в шеренгу, все как один повернулись к вагону и отдали честь.

На какой-то момент я остолбенела, а затем, забыв обо всем, без шляпы и пальто кинулась к задней платформе старомодного вагона. Задыхаясь от волнения, со слезами, струящимися по моим щекам, я прокричала слова прощания и добрые пожелания. Они собрались в конце перрона и смотрели вслед уходящему поезду, сняв головные уборы. Я стояла на платформе вагона, пока не стали неразличимы лица, а фигуры не слились в одно большое пятно.

В тот вечер мы приехали в Бендеры, где начиналась граница с Бессарабией. Было совершенно темно. Вагон тускло освещали несколько свечей, вставленных там и тут в пустые бутылки. Было холодно. В течение дня моя лихорадка усилилась. Я дрожала, щеки мои горели.

Перед прибытием в Бендеры я послала за нашими добровольцами-охранниками, чтобы поблагодарить их и проститься с ними, проститься с Россией в их лице. Шестеро мужчин вошли в вагон и заполнили его своей тяжелой зимней одеждой, меховыми шапками, бряцанием солдатских винтовок. Они принесли с собой запах русских осенних полей, дыма горящих дров, кожаных сапог и солдатской амуниции. В полутемном купе, освещенном одной-единственной свечой, можно было различить только их силуэты.

Я так волновалась, что не могла говорить. Эти незнакомые люди, которых я раньше никогда не видела, сейчас были мне ближе, чем моя собственная родня, они были частью меня самой, они были частью того, что я покидала.

Желая навсегда запечатлеть их лица в своей памяти, я взяла свечу со стола и поднесла ее к каждому по очереди. Крошечное желтое пламя на секунду осветило стриженые головы, обветренные лица с густыми усами.

Я хотела сказать им что-нибудь значительное, чтобы они тоже запомнили меня навсегда, но не могла произнести ни слова; только слезы, горькие и безутешные, катились по моим щекам.

Так я попрощалась с Россией.

Примечания

1

Примечание: дети и внуки императоров носят наследный титул великих князей или великих княгинь. Правнуки этот титул уже не носят. Имя автора напечатано прописными буквами.

Content

Мария Павловна Романова
Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918

Введение

Часть первая Самодержавие

Глава 1 Тысяча восемьсот девяносто второй год

Глава 2 Ильинское

Глава 3 Дисциплина

Глава 4 Изгнание

Глава 5 Москва

Глава 6 Тысяча девятьсот пятый год

Глава 7 Убийство

Глава 8 Дебют

Глава 9 Помолвка

Глава 10 Бракосочетание

Часть вторая Пробуждение

Глава 11 Швеция

Глава 12 Оукхилл

Глава 13 Восток

Глава 14 Признание брака недействительным

Глава 15 На войну

Глава 16 Власть

Глава 17 Друзья

Глава 18 Смерть

Глава 19 Распад

Глава 20 Кратковременный отдых

Глава 21 Отступление

Глава 22 Сомнительное избавление

Глава 23 Ссылка

Часть третья Бегство

Глава 24 Переворот

Глава 25 Пристанище

Глава 26 Любовь

Глава 27 Керенский

Глава 28 Хаос

Глава 29 Бойня

Глава 30 Бегство

Глава 31 Последний привет

Примечания