Сергей Бояркин

СОЛДАТЫ АФГАНСКОЙ ВОЙНЫ

Авторское предисловие

Уже давно прошла афганская война, которая наложила глубокий отпечаток на политическую обстановку всего мира 80-х годов. Однако и до сих пор начало той войны во многом окутано тайной и домыслами. Что же тогда, в канун 1980 года, произошло в Афганистане? С какой целью задумывалась эта грандиозная военная операция, результатом которой стала затянувшаяся девятилетняя война, как она подготавливалась и осуществлялась — ответам на эти вопросы посвящены две главы книги.

По стечению многих обстоятельств и волею судьбы я, будучи простым солдатом, служил в той самой воздушно-десантной дивизии, которая первой высадилась в Кабуле в декабре 1979 года. Таким образом я оказался в самом центре тех исторических событий.

В книге отображено только-то, что я видел сам, и что довелось узнать от других непосредственных участников описываемых событий. Но главным содержанием книги является не столько военная тема, сколько армейская: мои личные воспоминания об армии и царивших в ней нравах, это описание взаимоотношений между солдатами, которые называются неуставными или "дедовщиной". Эта скрытая от глаз, невидимая сторона армейской жизни сложна и жестока, и многие события и случаи, имевшие место в Афганистане, трудно понять не зная порядков, сложившихся между солдатами ещё в Союзе.

С того дня, как меня призвали в Советскую Армию, и на протяжении всех двух лет прохождения службы в десантных войсках я жил будничной жизнью армейского коллектива по его неписаным законам, далёким от всякой романтики. Всё, что мне тогда пришлось увидеть и пережить — как во время прохождения службы в Союзе, так и в Афганистане — и послужило основой в написании книги.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Солдатами становятся

Служба в армии — является в СССР священным долгом и почетной обязанностью.

(Из Конституции СССР)

Хочу быть десантником!

Будь проклят тот день, когда хирург, постучав по моей впалой груди, сказал: «ГОДЕН!».

(Из альбома солдата)

Полным ходом шел майский призыв 1979 года. Комиссия военкомата по распределению призывников работала бойко. И вот, после прохождения всех врачей, подошла моя очередь войти в этот последний кабинет. Волнуясь, словно именно сейчас в моей судьбе может произойти нечто поворотное, я предстал перед комиссией как и все прочие — в одних лишь трусах.

За сдвинутыми в ряд столами, на которых стопками лежали папки с делами призывников, сидело пять человек. Настроение у всех было приподнятое. Сидящий в центре подполковник — председатель комиссии — с улыбкой оценил мои мощи и, полистав папку с заключениями медиков, сказал:

— Это хорошо, что ты невысокий — в танке тесно не будет.

— Уловил? Танк тебе доверяем! — поддержал веселый тон начальника другой член комиссии.

— А может, парень о Морфлоте всю жизнь мечтал. Кстати, в подлодке тоже компактные требуются.

От последней шутки мне стало как-то не по себе: на флоте пришлось бы служить не два, а три года. Столь мрачная перспектива подтолкнула меня действовать более решительно и, собравшись с духом, я неуверенным голосом попросил:

— А можно в десант? У меня есть разряд по парашютному спорту, — и передал подполковнику сложенный пополам листок — мое свидетельство парашютиста. Там было заполнено всего три строчки, что соответствовало трем выполненным прыжкам.

С интересом изучив его содержание, председатель остался доволен:

— Это другое дело! — и стал рыться в своих папках, замечая, как бы про себя. — Кого ни спроси, всем подавай десант, а сами даже на самолете ни разу не летали!.. А вот на флот — никто не хочет! Перед тобой одного, так еле, понимаешь, уговорили, — вся комиссия снова дружно заулыбалась и весело заерзала на стульях. — И что молодежь так море не любит?

В конце концов нужная папка была найдена и, сделав в ней необходимую пометку, он торжественно заключил:

— Ну, давай! Пятая команда — ВДВ!

Я просиял. О большем я и мечтать не мог. Недавно посмотрев в кинотеатре фильм о воздушном десанте «В зоне особого внимания», я все еще находился под его впечатлением: сколько там было армейской романтики и интересных приключений, выпавших на долю сильных и смелых десантников, и из всех невероятно сложных ситуаций «голубые береты» всегда выходили победителями, как и подобает настоящим героям. А чего только стоит крепкая армейская дружба и взаимовыручка! Фильм вскружил мне голову, и я был счастлив, что моя мечта сбывалась — скоро и я стану таким же!

Пока заполняли боевую повестку, председатель строго предупредил:

— Кого на сбор приносят под руки — сразу отправляю в вытрезвитель, а потом гарантирую только стройбат. Имей в виду! И еще — прическу приведи в порядок. Два миллиметра, не больше! А то зарос, как дьякон — смотреть противно.

Домой я летел словно на крыльях. Чувство гордости переполняло меня. Я буду ДЕСАНТНИКОМ! Накачаю мышцы, научусь приемам самбо и каратэ! Форма цвета хаки, голубой берет — словом, друзья умрут от зависти! На душе стало легко и свободно. Сразу отступили тягостные мысли, мучившие меня последние месяцы…

А ведь еще совсем недавно, этой зимой, я был студентом-физиком новосибирского университета. Там, в общежитиях студенческого городка, окруженных со всех сторон сосновым бором, протекали мои бурные студенческие дни. Вырвавшись на свободу от опеки родителей и получив тем самым самостоятельность, я жил новой, интересной, хотя и весьма напряженной жизнью: днем — лекции и семинары, вечером — самоподготовка и зубрежка. А субботние дискотеки и шумные вечеринки скрашивали нудную бесконечную учебу.

Как-то раз, проходя мимо доски с разными универовскими объявлениями, я обратил внимание на отдельный невзрачный лист с примитивно изображенным на нем парашютом. На листе неровными буквами значилось:

Внимание!

Желающие заниматься парашютным

спортом приходите на военную кафедру.

Ниже указывался номер аудитории и время занятий.

— Ага! Это то, что мне и надо! — сразу загорелся я. — Схожу, пощекочу нервишки!

На призыв покорить небо откликнулось человек двадцать. Занятия с нами вел спортсмен-разрядник по фамилии Рубан. На вид ему было лет сорок, и держался он с нами весьма и весьма раскованно. Первые месяца два, пока шла теоретическая подготовка, Рубан запугивал нас всякими невероятными случаями из жизни бердского аэроклуба, где нам предстояло сигануть с парашютом, а когда начались практические занятия, где отрабатывалась укладка парашюта и последовательность действий при прыжке, он, не выбирая выражений, поносил нас за тупость и неумение. Особенно доставалось затесавшимся в секцию пятерым девушкам: он придирался к самым мелким пустякам и отпускал столь нетактичные обороты и сравнения, что порой доводил их до слез.

И вот, после прохождения медицинской комиссии и сдачи экзаменов в областном аэроклубе, группа наконец была допущена до прыжков.

Мы прибыли на бердский спортивный аэродром. Получив и уложив парашюты, мы долго ждали своей очереди, наблюдая, как куда-то стаями уходят учебные вертолеты, как в небе беззвучно кружат длиннокрылые аэропланы, как за летящими на большой высоте самолетами образуются разноцветные бусинки куполов парашютов — то прыгали спортсмены.

Безусловным лидером и душой коллектива среди нас был Николай — высокий и довольно крепкий парень, уже отслуживший в воздушно-десантных войсках. Он был года на три старше всех и относился к нам по-взрослому покровительственно и в то же время как равный. С Николаем было весело, и все к нему тянулись. Он шутя поучал нас жизни и любил вспомнить что-нибудь интересное из своей армейской службы. Но одна из этих историй меня сильно обескуражила.

— …Смотрю — один из только что прибывших, — рассказывал Николай, — совсем раскис: сидит в сторонке, хлюпает носом. Служба ему, видать, не в жилу пошла. Сопли развесил, чуть ли не плачет, и к автомату уже примеряется. Ну, думаю — сейчас еще застрелится! Я к нему подошел, взял у него автомат…

— Подсел рядом, поговорил с ним по душам и успокоил парня, — зная добрый нрав Николая, мысленно продолжил я. Но услышал нечто иное.

— … взял у него автомат, да как врезал ему хорошенько разика три, чтоб неповадно было! У него сразу мозги прочистились и больше он таких фокусов не выкидывал.

— Ничего себе, психолог! — удивился я такому обороту. — Надо же было с ним как-то поговорить!

— И так сошло! Слова понимают не все, а так оно верней и надежней!

В ожидании и разговорах проходил час за часом. Заметив, что некоторые не совсем уверены в благополучном исходе дела, Николай решил нас подбодрить, продемонстрировав довольно доходчивый и очень наглядный пример. Он поднял с земли проволоку, согнул ее в виде плотной синусоиды:

— Смотрите сюда. Вот так уложены стропы. Когда ты летишь вниз, они расправляются, — он потянул за концы проволоки и, действительно, из синусоиды она вытянулась в ровную линию. — Видите? Им ничто не мешает! Ну что может быть проще?! Не берите в голову — система самая дубовая — тут в принципе ничего не может произойти!

Наконец подошла наша очередь садиться в самолет. Когда он набрал километровую высоту, открыли боковую дверь и по команде: «Приготовился!.. Пошел!» — в дверь по одному стали нырять впередистоящие.

И вот уже я стою у края раскрытой двери, где за порогом — ослепительно белый провал в бездну. Сердце взволнованно колотится. Налетающий страх перед неизведанным сковывает все тело: «А вдруг не раскроется?! Тогда через какие-то секунды меня не будет!»

— Приготовился!.. Пошел! — я с силой отталкиваюсь ногой от борта. Мощный поток воздуха ударяет мне в бок и сносит назад. И почти сразу — тишина, только доносится затихающее урчание удаляющегося самолета. Еще несколько секунд мои внутренности находятся словно в подвешенном состоянии, а в голове только одна мысль: «Когда же? Когда?»

И наконец — динамический удар! Осматриваю купол парашюта: — Все нормально! — Я улыбаюсь — хочется петь песни.

После успешного приземления мы, счастливые покорители неба, идем по заснеженному полю и с восторгом наперебой рассказываем друг другу о пережитых чувствах.

Через день прыгнули еще два раза, а вечером организовали по этому поводу грандиозное застолье. На том парашютная эпопея и завершилась.

Однако, в то же самое время на моем учебном фронте складывалась чрезвычайно тревожная обстановка. Науки мне давались с трудом. Бесчисленное множество сложных формул никак не могли уместиться в моей недостаточно одаренной голове, где значительное место отводилось мыслям о симпатичных девушках, которые не имели решительно никакого отношения к точным наукам. И если раньше в школе я без особого труда и даже с увлечением решал задачки по математике и физике, то здесь, где в расчетах без конца приходилось оперировать градиентами, дивергенциями и тензорами, способностей мне явно не хватало.

В общаговской комнате вместе со мной жил Сергей Смирнов — круглый отличник, один из лучших студентов среди физиков нашего курса. Я не переставал удивляться, как он мог за вечер, всего за один присест, не напрягаясь и даже получая удовольствие, решить целую кучу задач из курсовой работы, тогда как я после долгих втолковываний с трудом врубался только в суть постановки задачи. В сравнении с ним я представлял собой жалкий, умственно неполноценный субъект. И даже честно списав правильное решение, я отдувался, долго пыхтел, но никак не мог ответить что-нибудь вразумительное преподавателю, принимающему курсовую работу, стоило ему только ткнуть пальцем в любую из формул в моей тетрадке и поинтересоваться: «А это откуда взялось?»

Все полтора года, пока я учился в университете, мое положение как студента было весьма шаткое. По успеваемости в группе я прочно занимал последние места, зато всегда числился первым кандидатом на отчисление. Перед каждой сессией я со страхом загадывал: «Сдам — не сдам?.. Только бы сдать эту сессию, а дальше обязательно возьмусь за ум и как-нибудь доучусь».

Первую сессию я с трудом, но все же сдал на одни трояки. Вторую сессию еле-еле перевалил, и то благодаря тому, что на экзаменах заранее метил самые легкие билеты, заучивал их и, таким образом, на пересдачах с грехом пополам натягивал на спасительные тройки.

На зимней сессии второго курса свершилось то, что должно было свершиться так же верно, как и верен первый закон Ньютона: экзамены по всем дисциплинам я прошел ровно на одном дыхании — завалил все подряд. Этого я боялся, но отвратить злой рок было не в моих силах. На пересдачах преподаватели, выслушав мои невнятные ответы на экзаменационные билеты, умело списанные со шпаргалок, лишь дули щеки, озадаченно водили бровями и, посоветовав готовиться серьезнее, возвращали мне пустую зачетку. Я уходил весь в печали.

Да, карьера ученого-физика у меня явно не складывалась, и я был отчислен со второго курса за академическую неуспеваемость как безнадежный.

Родители, узнав о случившемся, были в шоке:

— Ну что, отучился? — убитым голосом спросил отец. — Куда теперь? Ты подумал? А?.. Позор-то какой! Стыдно будет на работе сказать, — лицо у него было мрачное и уставшее. — В армию теперь заберут. На два года!.. Все забудешь, уже ни в какой институт не поступишь… Все друзья к этому времени будут работать — деньги зарабатывать, а ты все еще у нас с матерью на шее сидеть будешь, — и выразительно похлопал себя по загривку. — Бестолочь! Тьфу!.. Мы с матерью так хотели, чтобы дети были с высшим образованием, чтобы могли ими гордиться. Все для вас делаем… Ну скажи, Сергей, ну как так можно?

Мне и самому было тошно — мечты юности рушились и надвигались не лучшие перемены. Теперь я не видел кем стану в будущем, чем буду заниматься и эта неопределенность терзала и угнетала меня. Два месяца после отчисления я ходил сам не свой — мрачный и подавленный, пока решение призывной комиссии не внесло ясность в мою дальнейшую судьбу.

Проводы

Я бодро зашагал в гастроном: надо было закупить водки, вина и кое-чего на закуску — то, без чего невозможны полноценные проводы в армию.

В общаговской комнатушке сразу собралась подходящая компания — человек десять — одни парни. Гремел магнитофон. Тут же, распечатав бутылки с водкой, ее разливали по граненым стаканам, спертым из студенческой столовой. Все громко и весело шутили на армейские темы.

Среди присутствующих в армии отслужил только один Хыц — монгол по национальности. Он был невысокого роста, но крепкого сложения и с кирпичными бицепсами. Хыц был всесторонне одаренным: хорошо рисовал, играл на гитаре и пел, и голова у него была секучая — учебу тянул без больших усилий. Но армия наложила особый отпечаток на его характере — иной раз с ним было опасно шутить.

Однажды, подвыпив, он учинил драку с двумя своими приятелями, с которыми проживал в одной комнате — оба потом ходили с выразительными лиловыми фингалами под глазами. На следующий день после драки, зайдя в нашу комнату, он сожалел, что так получилось. Драки среди студентов случались чрезвычайно редко, поэтому с того раза я к Хыцу стал относиться с некоторой настороженностью.

Об армии Хыц вспоминать не любил, но в общей суматохе застолья кто-то его подзадорил:

— Хыц, вот скажи, что тебе дала армия?

Он задумался на несколько секунд и серьезно ответил:

— Знаешь, до армии я не смог бы убить человека. А теперь могу… Армия вообще ничему путному не научит. Лично я только раствор месил, да кирпичи ложил. Какая в стройбате служба? Я и автомата-то в руках не держал — только лом да лопату.

Все продолжали громко общаться, ковыряли вилками в дешевых консервах с рыбой в томатном соусе, курили и гасили окурки прямо в опустевших консервных банках.

Хыц, плеснув в стаканы себе и мне водку, отвел меня в сторону от стола и, глядя на меня исподлобья, словно предвидя мою будущую судьбу, сказал мрачным тоном:

— Серега, когда тебя будут бить… сразу дерись.

— Это… как?.. — не совсем понял я совета. В голове ходил легкий хмельной туман.

— А вот так, — продолжил Хыц. — Дерись, дерись, дерись до последнего — отстанут, а не сможешь — смейся, будто тебе все равно. Тогда быстрей отстанут, — и чокнул свой стакан о мой. — Ну, давай — за Советскую Армию! — осушив стаканы до дна, мы, пошатываясь, вернулись к столу.

— И с чего это меня будут бить? — недоумевал я про себя. — Я же буду служить в десанте, а он-то в стройбате был, а там конечно — бардак! Тоже мне, сравнил!

— Ну, Серега, как говорится — с почином! Ты, как-никак, первым проторишь путь в армию, — широко улыбаясь, поднял свой стакан мой друг Иванов Сергей.

— Но лично меня туда никаким калачом не заманишь! Ни в какие войска! Я уж лучше еще здесь поучусь!

Иванов был большим любителем выпить, а также непревзойденным мастером разыграть товарищей. С физфака Иванова выперли еще на прошлой летней сессии за сплошные двойки. Стать твердым троечником — было пределом его мечтаний. Сложные формулы, описывающие разнообразные природные явления, но совершенно ненужные в повседневной жизни, да к тому же отнимающие драгоценное личное время на их «прорубание», тяготили и угнетали его в той же степени, что и меня. Несмотря на это, страстное желание восстановиться через год в правах студента-физика и победно окончить университет владело всеми его помыслами.

Еще в ноябрьский призыв его пытались взять «под ружье». Получив первую повестку, где ему предписывалось рано утром явиться в военкомат, чтобы пройти медицинскую комиссию на годность к службе, Иванов понял, что на него началась охота. Эту повестку как, впрочем, и все последующие Иванов, неприлично ругаясь, изодрал в клочья и выбросил, а сам удвоил бдительность.

В военкомате тех, кто не желал добровольно выполнять почетную обязанность перед Родиной, положительно не любили, хотя и прикладывали немало усилий, чтобы с ними повидаться. Двоечники, обитающие по общежитиям университета, завидев подъехавшую машину, у которой под лобовым стеклом крепилась табличка «Советский РВК»,[1] в панике, как тараканы при включении света, разбегались из комнат, где они были прописаны и пережидали облаву у своих друзей. Но назойливые военные норовили нагрянуть в самое неблагоприятное время, когда они были совсем некстати: в субботу вечером, когда в темном, громыхающем зале бушевали танцы, а бдительность притуплена алкоголем или, что еще хуже, ранним утром, когда все порядочные студенты либо мирно спят, либо режутся в преферанс, прикладываясь после каждого «паровозика на мизере» к трехлитровой банке пива.

Все три месяца ноябрьского призыва Иванов как опытный подпольщик был настороже, и ищейки из военкомата не смогли его зацепить. Когда призыв закончился, он предпринял несколько попыток получить «белый билет» — справку о негодности к службе в армии по состоянию здоровья. Этот и только этот бесценный документ мог обезопасить его от военного спрута на все предстоящие призывы.

Сначала он решил заболеть воспалением легких. Поздно вечером в лютый январский мороз Иванов, я и еще наш общий друг Андрей Рожков отправились в лес. Для этого было достаточно выйти с крыльца общежития, перейти дорогу, по которой редко проезжали автомобили, и пройти ещё метров десять. Там начинались сплошные заросли.

— Так, засекайте тридцать минут, — распорядился Иванов. Он скинул с себя дубленку, передал ее мне, а сам, оставшись в одних трико, рукавичках и шапке, лег на снег обнаженным торсом.

Время шло. Мороз стоял жуткий — за тридцать градусов — что просто обжигал лицо. Мы с Рожковым, хоть и были тепло одеты, сразу же закоченели и для согрева стали прыгать на месте. Я раскурил сигарету и поднес ее к лицу Иванова:

— Дерни разок, а то совсем окочуришься.

Не двигаясь и не поднимая рук, он ухватил сигарету губами и затянулся.

— Осталось десять минут, — глядя на часы, сообщил Рожков. — Не помер там?

— Все в ажуре, — отозвался Сергей. — Замерз только.

Прикрывая лицо от обжигающего мороза, мы весело переглянулись:

— Ну да! Так и поверили! Смотри как «примлел» — даже не шевелится! Кайфует небось!

Наконец время подошло.

— Все! Ровно тридцать минут! Вставай!

Подняться самостоятельно Иванов уже не мог. Мы взяли его за руки и подняли как каменного истукана. Стряхнув с тела снег и накинув на него дубленку, мы вернулись в общагу. В комнате от тепла Сергея начало трясти как в лихорадке. Но помаленьку тело успокоилось, и он заснул.

Наутро мы с Рожковым вовсю кашляли и шмыгали носами, тогда как у Иванова на щеках горел молодецкий румянец, он был бодр и здоров. Сомнений не было — любая медицинская комиссия констатировала бы, что Иванов к выполнению священного долга годен.

Через день Иванов значительно усложнил задачу, произведя минутное погружение в прорубь на Обском водохранилище. Для страховки, чтобы он не ушел под лед, его перевязали веревкой и держали за концы. Однако и погружение в ледяную воду также не оправдало себя: испытания холодом только закаляли организм призывника, не оставляя никаких шансов стать обычным больным человеком.

В поисках тяжелого заболевания Иванов даже пробовал отравиться конторским клеем, но также все без утешительных результатов: хотя поначалу живот обнадеживающе скрутило, но уже на следующий день, надолго засев в туалете, все прочистилось естественным образом. Неудачей также закончилась и попытка сломать себе руку: хотя Рожков и бил тяжелым дрыном по-товарищески и от души, но кость даже не треснула.

Осознав, что наскоком такие серьезные дела не делаются, и одного даже очень большого желания недостаточно, Иванов на несколько дней засел в самую большую научную библиотеку города где, набрав медицинских книг, стал внимательно изучать симптомы и течение болезни при сотрясении мозга. Подковавшись теоретически, он решился осуществить дерзкий план на практике.

И вот поздно вечером Иванов с Рожковым направились в центр Академгородка. Там красовалась, перемигиваясь гирляндами-лампочками, новогодняя елка. Рядом с ней находилась высокая ледяная горка, с которой в дневное время каталась детвора.

По пути, чтобы сделать подходящую травму, Иванов хорошенько двинул головой о кирпичную стену торгового центра.

— Чуть череп не расколол, — прощупывая макушку пожаловался Сергей. — Кажись, что-то есть… Вот шишка образовалась. Иди вызывай скорую!

Рожков зашел в телефонную будку, набрал «03» и, подделывая свой голос под взволнованный, затараторил:

— Здесь человеку плохо… Лежит… У горки возле торгового центра… Не знаю. Видимо катился с горки и упал.

Когда появилась скорая, Иванов лежал без движений, изображая бессознательное состояние. Его загрузили в машину и увезли в больницу.

Почти каждый день мы приходили проведать «больного». Забившись в дальний угол коридора, мы курили и смеялись, слушая как Иванов морочит головы ничего не подозревающим врачам, как он втихаря выбрасывает все прописанные таблетки, порошки и микстуры, как ему каждый день колют уколы.

— Терпи, — подбадривали мы Иванова. — Отступать уже некуда! Другие, вообще, месяцами в психушке проводят — косят под «дураков».

— Точно! Главное, чтобы признали дебилом — тогда и универ кончить можно!

— А как же — наука требует жертв!

Иванов пролежал в больнице недели три, а потом долго и настойчиво ходил в поликлинику с жалобами на головные боли. И как венец его стараний уже к майскому призыву он получил долгожданный «белый билет».

…Часа через два бутылки опустели. Приятели веселой толпой подняли меня на руки и как героя понесли по коридору из общаги:

— Э-э! Не так, не так! Неправильно несем! Разворачивай! Ему так не видно! Надо ногами вперед!

С шумом и хохотом вынесли мое тело из дверей общежития ногами вперед. На крыльце поставили на землю:

— Пиши нам, если парашют раскроется! Не забывай!

— Конечно, напишу! Ну, до встречи через два года! — и, крепко пожав всем руки, я заспешил на автобусную остановку.

Дорога в армию

Не забуду эту дату,

День, когда я стал солдатом.

(Из альбома солдата)

5 мая 1979 года. Вся семья поднялась рано утром. Недовольно ворча, мать возилась на кухне и собирала в сумку съестное, а отец, взяв ручную машинку, приступил к стрижке. Тогда было модно носить длинные волосы, чуть ли не до плеч, и я не отставал от моды. Но машинка стригла плохо, и потребовалось около получаса, прежде чем уши увидели свет, а голова превратилась в щетинистую тыкву.

Время уже поджимало. Наспех в нервозной обстановке поели и вместе с родителями и братом на трамвае поехали на сборный пункт. Родители были злые и все время меня ругали:

— Какой же ты все-таки несобранный! Не подготовился! Все оставил на последний день! Может, хоть в армии из тебя человека сделают!

На сборный пункт кировского военкомата мы прибыли точно ко времени, указанному в боевой повестке. Там в окружении родственников и друзей уже толпились призывники: матери утирали слезы и совали еще денег на дорогу, приятели пыхтели сигаретами и подшучивали, а подружки обещали ждать и регулярно писать письма.

Но вот вышел офицер и прокричал, чтобы услышали все:

— Пятая команда, строиться! В одну шеренгу становись!

Мы, будущие десантники, побросали окурки и, закинув за спину сумки со съестными припасами, заспешили на построение — все одинаково лысые, по-бродяжьи одетые. Офицер по списку провел перекличку и, убедившись, что никто не сбежал и в строю нет особенно пьяных, скомандовал садиться в стоящий рядом автомобиль ГАЗ-66 с тентом, а сам залез в кабину.

Толпа провожающих загалдела, замахала руками, крича напоследок самое важное:

— Как приедешь — сразу напиши, как добрался!

— Кушай там хорошо — поправляйся!

Выдался пасмурный, холодный день. Чуть моросил еле заметный дождик. Машина, разгоняя лужи, осторожно выехала на широкую дорогу и, набирая скорость, понесла нас все дальше от военкомата. А провожающие неотрывно смотрели вслед машине. Кое-кто, с влажными от нахлынувших эмоций глазами, все махал и махал на прощание.

Машина ехала по знакомым улицам Новосибирска в первый пункт назначения — областной сборный пункт — небольшое двухэтажное здание с двориком, окруженное со всех сторон высокой кирпичной стеной. В народе его прозвали «холодильник» в честь названия ближайшей остановки транспорта.

Сборный пункт как крепость постоянно осаждали толпы провожающих. На территорию пункта никого не пускали, и они, чтобы еще раз увидеть своего новобранца, выстраивались у редких щелок по краям добротных металлических ворот в небольшие очереди-толкучки, поторапливая тех, кто задерживался. Но мощная каменная стена и крепкие ворота наглухо отделяли призывников от их друзей и родственников, а стволы деревьев, которые росли у стены, были густо смазаны солидолом, чтобы на них не карабкались зрители.

Пункт служил перевалочным местом, где формировались группы на поезда и самолеты для дальнейшего следования к месту службы. Прибывающие со всей области новобранцы размещались в помещении, где в два яруса были установлены нары без всяких постельных принадлежностей. Периодически нас изгоняли из помещения наружу на часок-другой в надежде, что вслед за нами уйдет и устоявшийся там спертый воздух. Но вонь покидать казарму не желала, зато к ней после таких проветриваний, присоединялся холод, а как раз в тот день резко похолодало, дул сильный пронизывающий ветер и даже посыпал снег.

Многие болтались здесь в ожидании своего рейса по нескольку суток, а иногда и недель — срок достаточный, чтобы сформировались временные коллективы. По противоположным сторонам нар кучковались две группы приблатненных парней. В одной группе гнусавым голосом под гитару часами распевали уличные песни; в другой — травили байки, периодически взрываясь и давясь от смеха.

С первого взгляда там выделялись их вожаки: сидящие в самом центре независимые нахальные амбалы. В один из моментов эти группы чуть было ни сцепились. Но обошлось: силы у каждой из сторон были где-то равные, и потому до потасовки дело не дошло. Бугаи, не сходя со своих мест, поорали матом, пригрозили, что поубивают друг друга, на том и успокоились.

От греха подальше я вышел в коридор перекурить: быть втянутым в драку мне совершенно не хотелось. А место, чувствовалось, здесь было очень даже небезопасное. Рассказывали всякое. Кто-то прослышал от работавших тут офицеров, что в предыдущий призыв здесь непонятно за что убили парня. Ночью его спящего зажали и длинной вязальной спицей прокололи под ребрами вверх — прямо в сердце. Это случилось под конец призыва, когда дошла очередь до стройбатовских команд. В такие войска помимо имеющих слабое здоровье отправляют все хулиганье: тех, у кого были приводы в милицию. Говорили, что убийц даже не пытались искать — ведь следствие могло сорвать призыв. А тут целый поток призывников — сотни каждый день меняются: постоянно одни приезжают, другие уезжают — где их сыщешь по всему Союзу?

Мне здесь долго ждать не пришлось. На следующий день вместе с другими новобранцами из пятой команды я уже ехал в поезде все дальше от родного Новосибирска — в далекую Прибалтику.

Плацкартные вагоны с призывниками были забиты полностью. На нижних и верхних местах спали по двое, а на третьем ярусе, где гражданские пассажиры хранят сумки и чемоданы, с комфортом устроились счастливчики — по одному. Толкотня невозможная, особенно в тамбурах, где вечно толпились курильщики.

В вагоне вместе с нами ехал офицер и четверо сопровождающих нас сержантов-десантников. У двоих сержантов служба уже кончалась. Привести нас — молодых солдат — было их последним заданием, после чего их должны отправить домой. Они были чуть ли не под два метра ростом, стройные, накачанные, одеты в парадную форму. Их кителя украшали аксельбанты, а также там роилось множество значков. Глядя на них, казалось: «Вот они — настоящие десантники! Ничего, пройдет два года, и мы тоже превратимся в точно таких же орлов — гордых и сильных».

Как только поезд тронулся, орлы-сержанты прошлись по вагону и назначили в каждом отсеке старшего:

— Ты будешь старшим, — говорили они тому, кто им приглянулся из тех, кто поздоровее. — Со всех из своего отделения соберешь по десятке и принесешь нам. Если кто заартачится — скажешь, — с ним будем разбираться отдельно. Все понятно?

Когда сержанты перешли в следующий отсек, старший деловито приступил к выполнению первого распоряжения:

— Ну что, мужики, давай сбрасываться, — и первым извлек из своего кармана красную купюру.

Ребята с неохотой полезли в карманы и протягивали десятки старшему. Хоть не со всех, но добрая сумма была собрана и передана сержантам-дембелям. На эти деньги ординарец — отобранный ими среди новобранцев парень — закупал им на остановках вино и закуску, и дембеля кутили на протяжении всего пути. Про нас они забыли, и их никто не тревожил.

Двое других сопровождающих сержантов отслужили только год. Ростом они были ниже дембелей и не столь крепкие по телосложению. На них и легла основная нагрузка по присмотру за многочисленными призывниками: следили за общим порядком, назначали дежурных по уборке коридора и купе. Сильно они не задавались и даже временами включались в общую беседу.

Ехали суток пять. В отсеках то травили анекдоты, то рассказывали по очереди истории из личной жизни — кто о чем. По соседству нескончаемо бренчала гитара, и меняющиеся музыканты развлекали публику блатными песнями. К концу этого путешествия от однообразия и ничегонеделания стало совсем невмоготу.

Как-то к нам подсел один из отслуживших год сержантов. Его сразу окружили со всех сторон, допытываясь с вопросом:

— Как служба? Расскажи.

И тот, не вдаваясь в подробности, отвечал коротко, но многозначительно:

— Как себя поставишь, так и жить будешь.

Его немногословный ответ сбил меня с толку. Я был настроен услышать долгие истории об интересной, хотя, возможно, и нелегкой службе. Но неужели нет ничего интересного? И при чем тут «как себя поставишь»?

— Надоело уже — сил нет, поскорей бы доехать, — проворчал один, особенно нетерпеливый.

— О-о, ребята, зря торопитесь! Сейчас у вас золотые денечки. Знали бы, что вас ждет впереди — ехали бы здесь все два года!

Учебка

Учебный центр ВДВ, куда нас привезли, находился в центре Литвы, в нескольких километрах от Ионавы. Ближайший от него населенный пункт Гайжунай, наверное, не сыщешь даже на подробной карте.

Мы нестройной колонной зашли в расположение части. Тут же служащие части высыпали посмотреть на новичков. Это были и наши будущие командиры и солдаты, обслуживающие часть. Один из них, глядя на нас сияющим лицом, воскликнул:

— Два года! — и схватился за голову. — Два года! Это вечность! Ну, мужики, не хотел бы я быть на вашем месте! Мне год остался — еще терпимо. Если бы меня заставили служить с самого начала — застрелился бы на месте!

— Тоже мне, десантник нашелся, — в ответ подумал я. — Никакой гордости за войска, — сам был доволен тем, что наконец-то прибыл на твердую землю и сейчас определюсь.

Весь первый день нас распределяли по взводам: кого учиться на оператора-наводчика, кого на командира отделения, кого на механика-водителя БМД (боевой машины десанта).

— Кем был на гражданке? — стандартно спросил меня офицер за столом, когда подошла моя очередь.

— Студентом.

Офицер поднял на меня глаз:

— Что, отчислили? Двоечник что ли?

— Так точно, двоечник.

— Ничего, — успокоил меня офицер, — это там ты был х..м студентом, а здесь будешь отличным солдатом! Так, кем хочешь стать, двоечник? Может, в командиры отделения?

— Не-е, лучше оператором-наводчиком.

А что быть командиром? — рассудил я про себя. — Не интересно, да еще и за других отвечай. Лучше постреляю вволю.

— Хорошо. Так и запишем… Следующий!

Формирование затянулось до самого вечера. Как только взвод полностью набирался, его уводили в баню. Наша очередь подошла, когда уже стало темнеть.

У бани возле нас все время крутилось несколько сержантов. И стоило офицеру отойти, как они подходили и спрашивали сигареты, деньги:

— Помоешься, отдам все обратно. Ты что, МНЕ не веришь? Не бойся! Больно мне нужны твои рубли!

Мало кто им доверился и прятали свои кровные в своих личных вещах. Дождавшись, когда из бани выйдет предыдущий взвод, мы оставили личные вещи прямо на траве перед баней и зашли в раздевалку.

— У себя из одежды ничего не оставлять, — предупредил офицер. — Хранить ее два года никто не будет. Все бросайте в кучу на выброс. Кто хочет выслать вещи домой — пакуйте сейчас же в посылку.

Все стали бросать свои лохмотья в кучу на утилизацию. Более-менее порядочные вещи, чтобы никому не достались, приставленный солдат рубил топором или рвал на части. Нашелся только один-единственный из всего взвода, который проявил принципиальность и решился отослать свою одежду домой. Ему выдали ящик, и он, не реагируя на ехидные приколы и шуточки, положил туда все, что на нем было, вплоть до трусов, и заколотил посылку гвоздями.

Стоящий в раздевалке солдат проводил дезинфекцию. Он макал конец палки, к которому крепилась тряпка, в какой-то вонючий белый раствор и с полным безразличием тыкал ей каждому по очереди под мышки и между ног. Продезинфицировавшись, мы заходили в моечную, откуда веяло влагой и такой прохладой, что мурашки забегали по всему телу. Была только холодная вода, и мы, наспех облившись из тазов и смыв с себя недельную грязь и этот мерзкий раствор, спешили обратно в раздевалку. Туда уже принесли и побросали стопками новое обмундирование. Каждый взял себе комплект. Выбирать тут было особо нечего: форма была единого образца — 50–52 размера. Таких богатырей среди нас были единицы, а на большинстве она просто висела. Я был весьма удручен тем, что это был не десантный комбез цвета хаки с высокими ботинками, а самые обычные кирзовые сапоги и самое обычное хэбэ, в которой всюду на стройках вкалывали стройбатовцы. Выйдя из бани, многие обнаружили пропажу личных вещей.

— У меня деньги пропали! — возмутился один.

— Кто сигареты взял? — загундел другой.

Лопухи, отдавшие деньги на хранение сержантам, теперь не могли их найти — сержанты бесследно испарились, а крикунов тут же осадили:

— А кто вам разрешил разговаривать? А-а? Или напомнить, что уже находитесь в армии? А деньги и старое шмутье вам теперь ни к чему — все, что положено, получите казенное!

И вот нас привели в казарму. От серых стен и длинных рядов двухъярусных коек веяло тоской. Мне стало не по себе. Глядя на эту унылую обстановку из идеально заправленных коек, на которые сразу же было запрещено садиться, я вдруг осознал: — Не будет здесь ни дней рождений, ни других праздников и вообще никаких развлечений: ни преферанса, ни дискотек, ни девушек — не будет НИЧЕГО! На душе стало тоскливо и гадко, будто кто-то меня по-крупному надул.

С этого момента все мы стали курсантами учебного центра, или проще — «курками». Первым делом нам сказали подготовить форму: пришить погоны, петлицы, воротнички, ввернуть эмблемы; и, получив нитки и иголки, мы принялись за дело. Потом в консервной банке принесли разведенную хлорку, и каждый на своем кителе, брюках, берете, ремне и сапогах стал спичкой вытравливать номер своего военного билета. Кто завершал метить казенное добро, ложился спать. Уже было около четырех часов ночи. Погружаясь в сон, я еще сладко подумал: «Легли поздно, значит, подъем отложат до обеда».

Однако утром, за полчаса до общего подъема, меня и еще трех курков, причем довольно бесцеремонно, уже расталкивал сержант:

— Подъем! Быстро! Работа есть!

Не было и шести часов, а мы еще сонные уже кидали лопатами мусор из переполненного отходами старого автомобильного прицепа в кузов подъехавшей машины. Это было не простое занятие: упрямый мусор не хотел цепляться лопатой, так как там был смешан разнообразный хлам: тряпки, палки, остатки пищи, где гнездами кишели жирные белые черви, — к тому же еще его надо было перекинуть через высокий борт кузова, поскольку тот не опускался.

Остальным куркам тоже не удалось понежиться в постелях: за работой мы видели, как в одних трусах и сапогах они дружно выбежали на зарядку.

Одолев кучу, мы отъехали недалеко в лесок и, утопая новыми кирзовыми сапогами в вонючих отходах, принялись выкидывать мусор на обочину дороги. Вычистив в кузове все до соринки, поехали на завтрак.

Битие определяет сознание

Армия — это романтика для тех, кто там не был.

(Из альбома солдата)

Что дисциплина в армии держится не на сознательности, а на страхе, я понял уже на второй день.

После отбоя, дождавшись, когда уйдет присутствующий на вечерней поверке офицер, замок (заместитель командира) соседнего взвода, он был в звании старшего сержанта, тихо и спокойно скомандовал:

— Рота, подъем! Строиться!

Курсанты с ближних коек громким шепотом продублировали команду, и как усиливающееся эхо по казарме пронеслось:

— Рота, подъем! Строиться!

— Рота, подъем! Строиться!

Все повскакивали в одних трусах и построились в шеренгу по двое. Сержант уверенно подошел к одной из тумбочек, открыл ее, извлек оттуда несколько кусков хлеба и предъявил всем на обозрение:

— Что это за сифилис здесь хранится?

Все стояли по стойке смирно и смотрели на сержанта, не понимая, что все это значит. В расположении воцарилась напряженная тишина. Сержант отлично знал, чья это тумбочка, поскольку специально еще загодя обследовал их содержимое, но решил устроить что-то показательное.

— Чья тумба, спрашиваю? — повысил голос сержант.

— Моя, — тихо отозвался курсант из соседнего взвода.

— Выйти из строя!

Из строя вышел обескураженный курсант.

— Ты, недоносок! Тебя что, плохо кормят?! А-а?!

Курсант молчал, виновато опустив глаза.

— Отвечай когда спрашивают! — заорал сержант во весь голос и с размаха ударил его по лицу. От удара курсант отступил и застыл в растерянности. Я не поверил своим глазам: еще днем этот сержант постоянно шутил и улыбался, казалось, такой веселый парень на подобное не способен, и лицо у него было самое добродушное — все в конопушках и волосы рыжие.

— Что? Самый голодный? А-а? Под одеялом жрать будешь?! Почему сиф разводишь? Курсант не знал, что ответить и продолжал молчать. Тогда сержант со злостью начал наносить по лицу курсанта — ладонью наотмашь — удар за ударом, каждый раз задавая один и тот же вопрос:

— Почему грязь развел?!

Курсант не выдержал и прикрыл лицо руками, что взбесило сержанта окончательно. Он ударил парня так сильно, что тот упал, и уже лежащего на полу стал пинать сапогами. Курсант весь сжался и обхватил голову руками, а сержант словно обезумел: он пинал курсанта и пинал, крича в тупом остервенении:

— Будешь, сука, срач разводить! Будешь срач разводить! Будешь! Будешь! — его лицо налилось кровью и из рыжего стало огненно-красным.

Строй — все сто двадцать курсантов — стоял в полном оцепенении.

Наконец, сержант остановился. Вспотев и учащенно дыша, он с презрением обратился к строю:

— Так будет с каждым чмошником, в чьей тумбочке найду грязь! А ты, желудок, давай вставай!

Курсант тяжело поднялся с пола. Он хлюпал носом и вытирал с лица слезы то одной ладонью, то другой.

— Еще будешь срач разводить?

— Никак нет, — тихо ответил курсант, еле сдерживаясь, чтоб не разрыдаться.

— Не слышу! Громче!

— Никак нет, — ответил курсант громче.

— Встать в строй!

— Есть встать в строй.

Другие сержанты в это время ходили вдоль строя и с холодным выражением всматривались в наши лица. Они искали в наших глазах страх. А страх — вот их главная власть над подчиненными.

— Не надо из себя мнить героев-десантников! Мы из вас, недоносков, мозги-то выбьем. Рота, отбой!

Мы разбежались по койкам. Я весь залез под одеяло. В голове — звенящая пустота оттого, что не знал, как осмыслить увиденное. И вдруг, как молнией, меня пронзило жуткое открытие: — ТЮРЯГА!!! В голове сделалось тяжело и застучало как приговор: — Два года! Два года в этом кошмаре! — От обреченности и бессилия подступил комок к горлу. Стало так горько и обидно, такая тоска защемила — хоть плачь. В тот вечер мгновенно исчезла вся романтика службы в воздушно-десантных войсках.

Этот урок хорошо прочистил нам мозги. Ведь никто не осмелился заступиться за товарища, никто даже слова не сказал, каждый думал: «Только бы не меня». Теперь из страха быть наказанным каждый будет делать все быстро и выполнять любой приказ с полуслова.

В меня стал вселяться страх. Вот она — уже обкатанная дорожка! Теперь, когда очередь дойдет до меня, и сержанты, придравшись к любому пустяку, станут меня избивать — то все так же молча будут стоять и смотреть. С ужасом я начал понимать, что это всего лишь начало — только первый шаг, а настоящие испытания ждут меня впереди. И обратной дороги нет — я уже попал в мир Армии. Теперь только вперед, на полных два года.

Не прошло и недели, как получил «боевое крещение» и я. В тот день меня угораздило по нужде забежать в ротный туалет. Не успел я приблизиться к одной из кабинок, как меня тормознул капрал из соседнего взвода (еще пару недель назад он сам был курком):

— Стоять! Куда прешь? А-а?

Я мгновенно понял, что мое появление здесь неуместно. Капрал надвинулся на меня вплотную и, не вынимая сигареты изо рта, скомандовал:

— Позу десантника, принять!

Тогда я еще не знал, что в просторечие эта поза имеет более короткое название «раком», однако времени на размышления не было, поэтому, полагаясь на интуицию, я слегка наклонился, прочно ухватив правой рукой воображаемое кольцо парашюта, а левой — его лямку, как бы готовясь к десантированию. Капрал меня поправил, значительно усилив наклон, и тут же втянул по шее так, что в голове зазвенело и просветлело.

Так мне было втолковано, что сортир в армии служит для того чтобы его до блеска драили и в таком виде передавали от одного наряда другому. Пользоваться же этим благородным заведением по прямому назначению и в любое время имеют право только сержанты и офицеры, а курсанты — только в определенные часы после подъема и перед отбоем. В остальное время нам приходилось бегать через плац в лесок.

Вскоре я повстречался со своим приятелем — мы вместе с ним ехали сюда в поезде. Наши пути разошлись когда его определили механиком-водителем, и он попал в другую роту. И вот только сейчас, в перерыве между занятиями, в курилке мы случайно увиделись и обменялись своими первыми впечатлениями. Вид у него был мрачный.

— Не армия, а какой-то дурдом, — первым пожаловался я. — С сержантами нам не повезло — попались как на подбор — одна мразь. Ни одного нормального нет! Все только и могут — орать да командовать. А чуть что, сразу бьют.

— Да-а, — печально протянул мой приятель. — У нас вообще звери. Мне уже сержант зуб выбил, — он показал зияющий проем между зубов. — Козлы!

— Ничего себе!.. Вот гады! А знаешь, ты расскажи командиру роты — он им устроит. Это же не просто рукоприкладство, а нанесение телесных повреждений! Тут в суд можно подать!

— Да ну их… Даже если и посадят его — что изменится? Мне же хуже и будет. Другие сержанты совсем прибьют. Я уж молчу — здесь правду не найдешь… Тоже мне, насоветуешь! Его накажут?! Жди! Ты что, еще не понял здешних порядков?

Наши командиры

Армейские порядки мы усваивали быстро, так как учителей у нас было достаточно, и методы обучения они применяли самые простые и очень доходчивые.

Сразу же я начал воспринимать всех своих командиров как надсмотрщиков, которые всегда торопят и не дают опомниться с подъема до самого отбоя. Приказы отдаются со злым лицом криком, богато украшенным матом. Причем, в конце каждого предложения, уважающий свое звание командир, непременно полной грудью гаркнет как из пушки прямо в лицо: «гА-А!»

— Что за вид, падло?.. гА-А!!!

От этого гортанного «гА-А!» прошибает все сознание, подавляется воля. Сразу чувствуешь себя бесправной скотиной. Этот широко распространенный прием — отдавать приказы так называемым «командирским голосом» — всегда на вооружении у сержантов.

В нашем взводе заправляло трое сержантов — три командира отделений: заместитель командира взвода Сакенов — казах из Алма-Аты — отслуживший полтора года; Шлапаков, отслуживший год (между собой курки их называли Сакен и Шлапак), и Стрепко — вчерашний курок, отпахавший только полгода.

Командиром нашего взвода был лейтенант Жарков. Не прошло и года как он окончил рязанское десантное командное училище. Высокий, стройный — с фигурой Аполлона, всегда подтянут и всегда улыбается. Лицо пухленькое, щечки чистые, как у юноши, горят. С такими внешними данными он был просто неотразим для женщин. Здесь, в учебке, он женился уже во второй раз, сразу же найдя себе местную, очень симпатичную медичку.

Что сержанты в целях поддержания дисциплины бьют курсантов, Жарков знал и поощрял. И уж если лично ему хотелось кого воспитать, то делал он это легко и непринужденно — вызывает провинившегося из строя и говорит:

— Ил-76 идет на посадку.

Курсант разводит руки назад словно крылья самолета, подается головой вперед и гудит:

— У-у-у!..

В это время навстречу головной части самолета с размаху двигается кулак лейтенанта. От резкого столкновения рев самолета мгновенно стихает:

— Есть посадка! Встать в строй!

Этим командирам и предстояло в течение полугода сделать из нас настоящих солдат.

На гражданке мои знания о службе были сильно ограничены, и тогда я наивно полагал, что хороший солдат, это тот, который метко стреляет, хорошо знает военное дело, физически крепкий, находчивый, смелый и обязательно — надежный товарищ. Именно такими: веселыми, дружными и смекалистыми — их всегда изображали в фильмах и телевизионных передачах. Но как только я сам залез в шкуру солдата, вся эта чушь сразу же и навсегда была выбита из моей головы. Я понял, что моральные качества здесь никого не волнуют вообще — лишь бы хватало здоровья работать. От нас требовали только одного — полного повиновения. Сделать воина послушным, а значит — вытравить из него всякие проявления личности — задача не из легких, но здесь, в армии, эту задачу всегда решают с успехом.

Школа мужества

Попробуй, парень, послужи два года,

И ты поймешь что значит жизнь

И как ценить свободу.

(Из альбома солдата)

Процесс формирования защитников Отечества был для нас мучительным и трудным. Как тяжело расставаться со свободой, особенно в первые дни! Как тянут к себе еще свежие воспоминания о Гражданском мире! Но жесткая реальность, давя своей необратимостью и безысходностью, вступает в свои права.

Военные специалисты хорошо отработали свою методику по превращению гражданского человека в образцового солдата, каковым по их мнению является тупой бессловесный исполнитель, готовый выполнить любую команду командира. Стержень всего — муштра.

У несведущего человека — кто не служил рядовым — представления о муштре весьма ограничены и примитивны. Эти представления, как правило, сводятся к обычной строевой подготовке. Со стороны может казаться, что эти часовые хождения строем нужны для парадов, чтобы колонны красиво печатали шаг. Вовсе нет! Строевая подготовка — это прежде всего начальный, но очень важный этап в становлении солдата. Неспроста, когда прибывают новобранцы, то перво-наперво их начинают усиленно водить строем — тут без этого не обойтись.

Времени на строевую подготовку никогда не экономят. От этого монотонного топанья человеческое мышление понижается до самого примитивного уровня — только достаточного, чтобы в нужный момент дружно опустить ногу. Когда целыми часами топчешь плац во всех направлениях под счет: «Р-рас, два!.. Левой! Левой!.. Р-рас, два!.. Левой! Левой!..» — то голова уже ни о чем более высоком думать не может, тело автоматически повинуется только командам, чувства и сознание притупляются.

На самом деле муштра — это очень широкий набор воздействий на человека, а не только общепринятое хождение строем. Весь день, с подъема до самого отбоя, только и выполняешь приказы: физические упражнения под счет до полного изнеможения, бесконечные работы — копание ям, уборка территории, мытье полов, зубрежка классиков марксизма-ленинизма и войсковых уставов. Тут не важно что делать, важно закрепить условный рефлекс: командир приказ отдает — ты приказ выполняешь. Главная задача — так подавить сознание нормального человека, чтобы он автоматически и бездумно выполнял все, что скажет командир: прикажет командир: «Убей!» — и солдат обязан убить такого же, как и он сам, человека; скомандует: «В атаку! Вперед!» — и солдат должен бежать навстречу смерти; чтобы слово командира, произнесенное четким и уверенным голосом, стало законом. Солдат не должен думать — за него думает командир, солдат должен только быстро и четко команды выполнять. А для того чтобы у солдата не работала голова, нужно чтобы постоянно работали его руки и ноги.

Но как ни тяжелы были физические нагрузки, еще более тяжелым было то, что нам систематически не давали выспаться. А когда день ото дня недосыпаешь, то голова нормально соображать не может — ходишь в болезненном, ненормальном состоянии, тут уже не до шуток и вообще полное безразличие ко всему. Я воспринимал это как настоящую пытку — готов был в любое время дня и в любом месте повалиться и мгновенно заснуть.

Новый день

Жизнь — это книга.

Армия — это две страницы, вырванные на самом интересном месте.

(Из альбома солдата)

Каждое утро ровно в шесть часов утра дневальный кричит:

— Рота, подъем!.. Выходи строиться!

Все вскакивают с постелей и, еще пребывая в полусне, быстро натягивают штаны и вылетают наружу как будто прокричали: «ПОЖАР!»

В тех, кто замешкался — штаны не может одеть или долго вошкается среди кроватей — уже летят: сначала сапоги, а потом и табуретки — только успевай пригибаться, чтоб невзначай и в тебя не прилетело.

Все взвода устремляются на плац. На всех форма номер два: голый торс, только в брюках и сапогах. На середину плаца перед взводами выходит офицер:

— На ширину вытянутых рук, разойдись!

Начинается муштра под названием «утренняя зарядка». Первые полчаса посвящены самым идиотским и примитивным упражнениям, типа: махи левой ногой к вытянутой правой руке и наоборот, приседания и наклоны в стороны, отжимания на кулаках или кончиках пальцев. После чего следует легкая пробежка вокруг плаца. Повзводно бежит весь полк. Сначала вразнобой, а на второй-третий круг в общем хаосе топанья начинает пробиваться единый ритм. Все под него подстраиваются, и вот уже взвода бегут дружно в ногу, все как один — очень эффектное зрелище. Создается ощущение, будто, содрогая землю, в ногу бежит стадо слонов.

На этом разминка заканчивается. Офицер-физкультурник уходит отдыхать, а взвода, ведомые сержантами, покидают плац и бегут кросс по дороге — километров на пять. Зарядка продолжается.

Уже на первых километрах выявляются слабаки, которые тащатся позади. Сержанты таких подгоняют мощными пинками. Но некоторые так задыхаются, что хоть запинайся — не помогает. Их приходилось тащить за руки другим курсантам. Кроссы мне были по плечу, но я старался затесаться куда-нибудь в середину, чтобы не выделяться. Путь и дистанция кросса были традиционны: надо добежать до небольшого пьедестала, на котором был водружен первый советский десантный танк — за малые размеры его прозвали «мандавошкой» (было довольно удивительно, как в нем мог поместиться экипаж из двух человек) — и потом сворачиваем на спортивный городок. Здесь нас уже поджидают целые ряды спортивных снарядов: турники, брусья и «крокодилы» — горизонтально установленные на высоте двух-трех метров металлические лестницы.

Вот теперь начинается настоящая зарядка! Главная цель этого этапа — измотать солдат полностью с самого утра. Это была пытка физическими нагрузками. Тут не столько качались мышцы, сколько подрывалось здоровье от чрезмерных напряжений. И если до армии я подтягивался почти двадцать раз, то здесь едва мог дотянуть до десяти.

Еще учась в университете, последние полгода, чтобы отлынуть от уроков физподготовки и не бегать на лыжах, я посещал секцию тяжелой атлетики. Тренер, зная, как важно не сорвать мышцы и не навредить здоровью, нас не торопил, а наоборот — следил за тем, чтобы новички увеличивали нагрузки постепенно. Все спортсмены вели индивидуальные тетрадки, где они фиксировали текущие результаты. Каждый, исходя из своего самочувствия, самостоятельно корректировал свою норму. После тренировки обязательно надо было отдохнуть день-два, чтоб восстановиться. И прогресс был налицо: вскоре у меня означились мышцы, и я набрал несколько кило в весе.

Тут, в армии, поскольку взвод — это единое целое, никаких индивидуальных планов быть не могло. По команде все запрыгивают на турники, готовясь выполнить очередное упражнение, да не просто так, а по разделениям. Сержант начинает неторопливый счет:

— Рас! — все подтягиваются так, чтобы подбородок оказался выше перекладины турника.

— Два! — все опустились.

— Рас! — подтянулись.

— Два! — опустились.

На четвертое-пятое подтягивание сил хватает уже не всем. Они дрыгают ногами, отчаянно пытаясь оттолкнуться от воздуха, всячески извиваются, стараясь дотянуться подбородком до перекладины. А те, кто уже подтянулся, не опускаются — ждут, пока подтянутся отстающие. Сержант контролирует это дело. Кто-то уже не выдерживает и падает на землю. Этих дохляков сержант пинками быстренько загоняет назад на турник. А все в это время висят и ждут. Уже отстающим летят угрозы:

— Давай, сука, быстрей! Убью!

Сержант доволен, угрозы — это хорошо. Значит, среди курсантов формируются нормальные армейские отношения.

После подтягиваний следуют подъемы-переворотом, отжимание на брусьях и уголок — доброе упражнение на пресс. Опять же они сопровождаются криками, угрозами, пинками.

Но все в мире кончается — кончается и зарядка. Взвод бежит в расположение части.

Чтобы умыться и почистить зубы всему взводу отводится ровно три минуты. Умывальников на всех не хватало, поэтому толпились по двое, а то и по трое у каждого крана. Естественно, тут было не до размывания: наспех пошоркаешь зубы, оплеснешься холодной водицей и скорей бежишь заправлять постель.

Сначала равняются сами койки. На глазок не доверялись — двое натягивают нитку и по ней койки устанавливаются в линию. Затем быстро-быстро каждый заправляет свою постель. А требования высоки: не допускается никаких вмятин и складок, кроме того, постель должна лежать как ровный брусок — все поверхности только под прямыми углами. Для этого набивали «кантики» — наводили прямые углы на одеялах, выглаживая их одновременно двумя табуретками.

— Выходи строиться!

Начинается утренний осмотр. Сержант смотрит у каждого, чистый ли подшит подворотничок, начищены ли сапоги, ни болтаются ли пуговицы, блестит ли бляха. Иногда исследуется содержимое карманов — проверка на «сифилис» — там не должно быть ничего, кроме курева и документов, удостоверяющих личность — военного и комсомольского билета.

Кокарда на голубом берете курсанта обязательно должна быть ровной. Стоит курку взять пример с самих сержантов, у которых кокарда всегда имеет форму полуокружности, и чуть-чуть выгнуть свою, как сержант надвигает такой берет на глаза и двигает кулаком так, что кокарда из выпуклой становится вогнутой, а на лбу остается ее точная отметина.

Ремень у курсанта должен сидеть высоко и плотно облегать талию, как бы деля его тело на две части. Внешне эта перемычка, наряду с приобретенным здесь трудолюбием, необычайно роднит курсантов с такими божьими тварями, как муравьи и пчелы. Правда, у самих сержантов ремень всегда приспущен, а у дембелей он и вовсе висит, как у ковбоя. Чтобы такого не случилось у нас — курков — проверяющий сержант резко дергает на себя пряжку и начинает ее крутить, скручивая ремень. Если прокрутит оборот — без слов ремень снимаешь и передаешь его сержанту, а сам устанавливаешься в «позу десантника». Тот ожжет им пару раз по заднему месту и возвращает. Теперь курсант будет подтянут как положено — так, что кишки с трудом пропускают пищу.

Болтающиеся пуговицы, а также недостаточно чистые подворотнички просто срываются с кителя. Поэтому, чтобы подворотничок при осмотре был идеально белым, его подшивают по-новой каждый день и непосредственно перед осмотром: первый день — с одной стороны, на второй — подворотничок отпарывается, переворачивается и подшивается с обратной стороны. К третьему дню надо уже успеть простирнуть и погладить запасной подворотничок, который хранится в тумбочке.

Если где-нибудь на форме случается хоть малюсенькая прореха или немного разошелся шов, сержант со словами:

— Ну-ка! Ну-ка! Что это такое? — старается дырочку расковырять, просовывает палец внутрь, загибает его крючком и дергает так, чтобы порвалось как можно больше. Тут же курсант достает иголку с нитками, которые обязательно хранятся под кокардой, и, пока продолжается осмотр, устраняет неполадки.

Все курсанты должны быть чисто побриты. Чистота щек контролируется с помощью «шпильки» — жесткой и плотно сжатой пружинки длиной в мизинец (еще эта пружинка применяется где-то в системе раскрытия запасного парашюта). Увидев, что у курсанта пробивается легкая щетина, сержант снимает с брелка шпильку и задает уже ставшим классическим вопрос:

— Почему п..да под носом? А-а?! — и, не дожидаясь ответа, перегибает пружинку, прикладывает ее к щеке курсанта и отпускает. Пружина плотно сжимается. Результат проверки виден сразу: шпилька падает — все нормально — щетина в пределах нормы, а если держится, то сержант начинает осторожно тянуть шпильку. Курсант от боли подается вперед.

— Стой, сука, смирно! — поднимает кулак сержант — Не дергайся! — и медленно-медленно, чтобы не сорвалось, продолжает тянуть. Проверив таким образом одну щеку, сержант этим же способом принимается исследовать другую.

Закончив утренний осмотр и убедившись, что внешний вид личного состава подобает высокому званию десантника, сержант ведет взвод на завтрак.

Прием пищи, будь то завтрак, обед или ужин, всегда начинается с парада. Все роты выстраиваются на плацу и, после принятия рапортов готовности, подается команда:

— Первая рота прямо, остальные напра-во!.. Шаго-ом марш!

Взвод за взводом, печатая шаг, роты идут под барабанный бой и, стараясь переорать друг друга, поют бодрящие песни о том, что «нам, парашютистам, привольно на небе чистом» и что «для солдата главное — чтобы его далекая любимая ждала». Роты огромными гусеницами-многоножками делают круг по плацу и далее строевым маршем движутся по направлению к столовой. Когда головная часть этой гигантской гусеницы упирается в столовую, дежурный по роте подает рапорт дежурному по столовой, после чего поворачивается и командует:

— Рота! Головные уборы, снять! — столовая считается святым местом. — Слева по одному, бего-ом, марш!

Сотни солдат торопятся к своим местам за длинными столами. Зал наполняется гамом, смешанным со звяканьем мисок и ложек. Но, обступив свой стол, садиться никто не спешит — все ждут, когда подойдет их сержант, усядется и скомандует:

— Отделение, садись! — только теперь дозволено сесть за стол.

— Раздатчик пищи встать! — встает тот, кто сидит посередине слева или справа.

— Раздать пищу! — раздатчик берет разводягу, то есть большую поварешку и из казанка черпает и раскидывает по тарелкам кашу. Первая порция обязательно подается командиру отделения. Нередко сержант на нее даже не смотрит — к этому времени он уже поел: сходил в столовую или в «булдырь» — солдатскую забегаловку. Уставная солдатская пища быстро приедается: щи из кислой капусты, да каша — овсянка, перловка, сечка. Приготовлено все так, что есть это могут только солдаты.

Хоть пищу и раздали, но без команды никто не ест. Отделение ждет, когда первым к еде притронется сержант — раньше не моги! — все культурно воспитаны. Только после того, как сержант попробует первую ложку или глотнет чай, отделение жадно набрасывается на еду. Все быстрее глотают почти не жуя, горячо или невкусно — неважно, времени нет рассусоливать. А сержант спокойно потягивает чай и закусывает белым хлебом с маслом. Когда он посчитает, что время подошло, то подает команду:

— Отделение!

Все! Больше есть нельзя! Не успел донести ложку до рта — теперь уже поздно — ложи ее содержимое обратно в тарелку, а саму ложку клади перед собой на стол. Сержант в эту минуту получает массу удовольствия, поскольку хорошо знает, как каждому сейчас хочется доесть белый хлеб с только что намазанным на него маслом. Но по этой команде ты уже отрезан от него навсегда — теперь он достанется свиньям. Все сидят и ждут. Проходит минута, другая. За соседними столами еще продолжают есть, а мы просто сидим и ждем. Вот уже то тут, то там из-за столов начинают вставать и уходить другие взвода.

— Убрать стол! — нетронутые куски с маслом сыплются в казанки. Туда же счищаются остатки с тарелок и сливается недопитый чай. Двое или трое курков кусками хлеба быстро смахивают со стола всю грязь. Кружки ставятся в ряд.

— Выходи строиться!

Но был среди отведенных для роты столов один особый — «дембельский» стол. За него имели право сесть даже не все сержанты — только деды: Сакенов, Каратеев, рыжий, старшина роты и еще один — всего пять персон. Достаточно было одного взгляда, чтобы определить, что дембельский стол выгодно отличается от всех остальных: на нем была гора белого хлеба (черного там не было никогда), гора масла — чтоб съесть не смогли, и все что повкуснее: если в меню было мясо, то куски чистого мяса. Чего там не было никогда — так это каши.

Деды ели не спеша. Намазывали на белый хлеб то-олстый слой масла и запивали его чайком. Только сев за стол, уже, бывало, кричали:

— Э-э, желудки! Через пять минут построение! Жрите быстрей!

Сами деды, иной раз, могли вообще не явиться в столовую, нисколько не волнуясь, что останутся без пайка: если среди бела дня дед прилег вздремнуть и проспит часик-другой, то будить его никто не посмеет и обед несут прямо в расположение.

В ротном туалете тоже среди прочих была одна особая кабинка — так называемое «дембельское очко». Даже сержанты других призывов, не говоря уже о нас, простых курках, не осмеливались осквернить ее своим появлением — пользовались ею исключительно деды. Эта кабинка находилась у окна, чтобы лучше проветривалась, и там круглосуточно поддерживалась стерильная чистота.

Занятия

После завтрака начинаются занятия.

Идет политучеба. Замполит убедительно рассказывает о происках международного империализма и военно-промышленного комплекса США:

— … Империалистические силы только поджидают момент! Стоит им увидеть, что мы хоть немного слабее, так сразу готовы на нас напасть! Партия и правительство делают все, чтобы мирный труд наших советских людей был надежно защищен от любых посягательств. А значит, наша армия должна постоянно находиться на высоком уровне боевой готовности…

Я посмотрел в окно: солнце ярко светит, птички щебечут — хорошо-то как! Вспомнилось, как я недавно убирался в Ленинской комнате.

В расположении каждой роты обязательно имеется Ленинская комната. По своему виду они абсолютно похожи: столы для самоподготовки, книги с трудами классиков марксизма-ленинизма, политическая и военная литература, на видном месте стоит бюст Ленина, висят стенды с текстом присяги, краткой историей Вооруженных Сил и доблестных десантных войск, длинный ряд фотопортретов членов Политбюро, фотографии с самолетами, сбрасывающими десант и десантниками, бегущими в атаку. Отдельным блоком висит стенд с нашими потенциальными врагами. Там по политической карте мира ползают огромные пауки, на брюхе у самого крупного написано «НАТО», а у тех, что помельче — «СЕАТО», «АСЕАН», «АНЗЮС».

Протирая пыль, я между дел заглядывал в книжки, которые стояли на полках. Среди них выделялась одна, рассказывающая об армиях империалистических государств. А выделялась она тем, что была хорошо иллюстрирована: крупным планом боевая техника, ядерные взрывы, кровавые сцены вьетнамской войны. Мне запомнилась фотография — американский сержант в упор орет в лицо солдату, а тот стоит перед ним, вытянувшись, и смотрит вперед остекленевшим взором. Там же я прочитал, как американский сержант в наказание заставлял своих солдат пить воду, что одному от этого стало плохо и он попал в госпиталь. Другой случай, описанный в этой же книжке, тоже свидетельствовал о том, что американские сержанты плохо относятся к своим солдатам. На этот раз сержанты поспорили — чей взвод лучше плавает, и чтобы выяснить, кто прав, погнали своих солдат переплывать реку. Один из солдат плавать не умел, но его все равно загнали в воду, и он утонул. На меня это произвело должное впечатление:

— Как только они там служат?! — подумал я. — Дикие порядки! Да-а, не позавидуешь этим американским парням.

…Оторвав глаза от своего конспекта, где на конкретных фактах доказывалось, как страны капитала подхлестывают гонку вооружений и вот-вот готовы совершить на нас агрессию, замполит, разгорячившись, пригрозил кулаком:

— Мы не позволим, чтобы где-то там, за океаном, в этом е..аном Пентагоне, на советского офицера х.. др..чили! Пусть только попробуют дернуться — уж мы-то этим сукам зададим! — и таким образом он перешел на тему, как Советский Союз и другие соцстраны борются за мир во всем мире, и снова углубился в свой конспект.

А в это же время в самом учебном классе все курсанты без исключения борются со сном. Монотонное чтение постепенно подкашивает сознание, и вот в этом тихом сражении кто-то оказывается побежденным — его глаза незаметно сомкнулись, что называется «прикимарил». Таких сержанты мощным ударом кулака быстро приводят в сознание.

На этот раз попался я. Лейтенант Жарков, сидящий здесь же в аудитории, заметил, как я клюю носом и, не снимая с лица улыбки, тихо говорит:

— Курсант Бояркин.

Я вскакиваю из-за стола:

— Я!

Взвод разом очнулся и обернулся в мою сторону.

— Спать любим? — совсем без злобы, даже с сочувствием поинтересовался Жарков.

— Никак нет!.. Просто свет в глаза из окна… прищурился…

— Понятно, понятно… — качает головой Жарков. — Сержант Сакенов! Проведите, пожалуйста, индивидуальную беседу!

Сакенов выводит меня из класса, двигает кулаком в челюсть и шипит прямо в лицо:

— Покажу как спать на занятиях! Сегодня тебе драить сортир, а вечером после отбоя взвод будет качаться!

Мы возвращаемся в класс.

— Порядок? — интересуется у меня Жарков.

— Так точно, — отвечаю я.

— Ну, раз порядок, садись.

Отбой

Проведя вечернюю поверку личного состава, дежурный по роте сержант командует:

— Рота отбой!

Взводные сержанты командуют своим взводам:

— Первый взвод, отбой!

— Второй взвод, отбой!

— Третий взвод, отбой!

— Четвертый взвод, отбой!

Курки подбегают к своим табуреткам, скорей раздеваются, укладывают на них форму и стремглав разлетаются по постелям. Но это вовсе не означает, что пришло время отдыха. Никто не спит — все ждут «вечерней зарядки». Так проходит минут десять-пятнадцать. Дождавшись, когда офицеры разойдутся по домам к любимым женам или еще к кому, сержант, не раздеваясь, валится на свою постель и спокойно говорит:

— Взвод.

Команда тут же громко дублируется курсантами:

— Взвод!.. Взвод!.. Взвод!

— Строиться.

— Строиться!.. Строиться!.. Строиться!

Все вскакивают и строятся в одних трусах. Дневальный уже стоит не у тумбочки, а у входной двери — на шухере, чтобы вовремя оповестить о приближении дежурного по части, и «вечерняя зарядка» начинается.

Вначале сержант, обычно — Стрепко, как самый молодой (дедам гонять курков — тоже труд) — перечисляет все отмеченные провинности накопившиеся за день и обязательно с указанием конкретных виновников: кто плохо сдал уставы, кто опоздал на построение, у кого были замечания на утреннем осмотре и прочее, прочее. Вывод один — чтобы этого впредь не повторилось, перед сном придется немного поработать всему взводу.

Первые дни усиленно отрабатывались команды «подъем-отбой». Чиркнув спичкой, сержант командует:

— Взвод, подъем! Строиться!

За те недолгие секунды, пока огонь ползет с одного конца спички до другого, надо успеть одеться и построиться. Если спичка погасла, а кто-то еще вошкается, следует общий отбой:

— Отставить! Херово одеетесь.

Сержант снова зажигает спичку:

— Взвод, отбой!

Теперь надо уже успеть раздеться, правильно уложить одежду на табурет, упасть в постель и накрыться одеялом. Так повторялось за один вечер десятки раз, добиваясь полного автоматизма в выполнении операций подъема-отбоя. Правда, хватило двух недель и взвод стал стабильно укладываться в норматив, поэтому потом сразу приступали к упражнениям лежа на кроватях.

— «Уголок» принять! — все, лежа на спине, задирают ноги кверху под сорок пять градусов и так держат до полного изнеможения. Сержант только контролирует:

— Ноги не подгибать! Держи выше!

Кто-то не может, пыжится вовсю, но его ноги падают — и он тут же получает удар кулаком в живот:

— Э-э! Быстро поднял ноги! Я сказал под сорок пять градусов!

Вскоре ноги падают у второго, третьего. Поддав и им, сержант дает команду:

— Отставить! — и не медля переходит к следующему упражнению.

Теперь мы начинаем отжиматься от коек. Мерно под счет до тех пор, пока не выявятся двое-трое отстающих. Этих слабаков сержант бьет в бок, с напоминанием о том, что хороший удар по почкам (по своему отрицательному воздействию на организм) заменяет две большие кружки пива.

Затем мы снова переворачиваемся в постелях на спину и начинаем писать коротенькое «письмо любимой бабушке». Для этого ноги вытягиваются ровно, носки ног также вытянуты по струнке, и каждый перед собой в воздухе выводит трогательное послание: «ЗДРАВСТВУЙ ДОРОГАЯ БАБУШКА!..» Пишем размашисто, без спешки, буква за буквой. Пресс от такой писанины каменеет, и уже едва хватает сил дописать сокровенное: «СЛУЖБА МНЕ НРАВИТСЯ!»

В качестве разнообразия к физическим упражнениям добавлялось «ночное вождение». Все спускались со своих теплых постелей на пол и ползали по-пластунски под койками и между ними.

Вечерняя зарядка длится около часа, от чего сон солдата становится еще крепче и слаще. Как считали сержанты: «Здоровый сон десантника — удар по Пентагону». Никто не страдал бессонницей — все отрубались за какие-то секунды и спали словно покойники. Единственной мыслью в угасающем сознании было, — день прошел — и хрен с ним!

Сразу после отбоя шарахаться нигде не положено, поэтому, если кому нужно постирать форму, подшить воротничок или написать письмо домой, то заранее надо предупредить дневального, чтобы тот растолкал тебя часа в два-три ночи, поскольку самому подняться среди ночи невозможно.

Только сомкнул глаза, дневальный уже будит:

— Эй, вставай.

— Что, уже два часа?

— Ровно два. Не засни, — и дневальный уходит к тумбочке.

До чего же вставать не хочется! Но откладывать больше некуда. Еще находясь в сонном состоянии, быстренько стиранул хэбэ в умывальнике и написал письмо домой — что служба идет нормально и скучать некогда. Все! Скорее в постель. Голова еще не коснулась подушки, как я уже погрузился в глубокий сон.

Присяга

Пройдя полный курс молодого бойца, на что отводилось почти полтора месяца, мы приняли присягу.

Выдался жаркий, солнечный день. Роты построились на плацу, все в парадках, все блестит: парадную форму готовили к этому знаменательному событию еще за несколько дней. В середине плаца расставлены накрытые красной скатертью столы, за ними стоят штабные офицеры. На почетном месте расположился караул со знаменем полка. В стороне любопытствующей толпой стояло несколько десятков родителей, специально приехавших на это важное мероприятие. Курсанты по одному строевым шагом выходят из строя, берут со стола красную папку с текстом присяги и громко, с интонацией, исполненной пафоса и решимости, зачитывают текст:

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, принимаю присягу и торжественно клянусь… — чтобы не сбиться в эту торжественную минуту, присягу каждый уже знал наизусть — зубрили так, что от зубов отскакивало — специально сдавали зачет. — …Если же я нарушу эту мою клятву, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся.

Зачитав присягу, я расписался в лежащем на столе журнале. В эту секунду ни я, да, наверное, и никто другой, не задумывался над тем — зачем понадобилось столь пышное представление, венцом которого было поставить подпись в строке со своей фамилией — думать нас уже отучили. Только потом я узнал, что с того момента, как я присягнул на верность коммунистической партии и родному правительству, за провинности меня будет судить не гражданский суд, а военный трибунал.

Вся эта красочная бутафория тянулась несколько часов. От перегрева в полуденный зной двое курсантов упали в обморок. Но это не нарушило общий праздник. Когда все приняли присягу, нас строем повели в кинозал. Там показали патриотический фильм тридцатых годов «Партийный билет»: фильм о настоящих коммунистах, об их бдительности и высокой сознательности.

Курсанты любили смотреть кино. Нас сюда регулярно водили раза два-три в неделю — обязательно по воскресеньям и по праздникам. Фильмы были исключительно боевые: о Гражданской и Великой Отечественной войне, о революционерах. Лишний раз напомнить курсантам о преемственности поколений было делом нужным, и всегда шло на пользу. Все эти черно-белые, давно отснятые ленты вызывали у меня самый живой интерес, хотя до армии я их обычно не смотрел.

Никогда, чтобы не ворошить в памяти нежелательные воспоминания, не показывали фильмы об обычной гражданской жизни людей: ни на производственную, ни на бытовую тему, не говоря уже о приключениях или романтической любви. И тем не менее, чем были хороши эти фильмы, что во время их просмотра можно было полтора часика сидя поспать. Добрая часть зала, свесив головы на бок, «мочила фазу». Но вот что мы не могли смотреть без отвращения, так это современные цветные фильмы про воздушный десант, особенно — «В зоне особого внимания», хотя и снимался этот фильм на близлежащих территориях, и мы легко узнавали знакомые места, всегда когда он заканчивался, можно было услышать самую отборную брань:

— Ну и херня! Все навыдумывали! Сразу видно — эти пид..сы службы не нюхали!

— Этих козлов — да в нашу роту, хотя бы на недельку! А потом бы и снимали фильмы!

Тяжело в учении

Десантник должен стрелять метко, как ковбой, и бегать быстро, как его лошадь.

(Из альбома солдата)

В учебке мы трижды прыгали с парашютом. Ранним свежим утром привезут нас на аэродром близ поселка Кедайняй, и ждем самолеты часа два. А холодно! Место открытое, спрятаться от пронизывающего ветра негде. Чтобы хоть как-то согреться, приходилось сбиваться в плотные кучи, а когда подъезжали машины с парашютами, часть продрогших курсантов просто облепляла их горячие капоты, пока те не остынут. Но в целом день прыжков — сплошной отдых: загрузимся в самолет, полетаем около часа, прыгнем и снова ждем, когда все соберутся.

Прыгать мне нравилось. Я даже, чтобы подольше пролететь в свободном падении, специально не выдергивал кольцо и ждал, пока не сработает механизм принудительного раскрытия парашюта.

Обучали нас и искусству рукопашного боя. Отрабатывали приемы с оружием и без него. Построят нас пошире, и по разделениям выполняем несколько комплексов упражнений: то, издавая устрашающее обезьянье уханье, выделываем замысловатые движения телом и руками, то с диким воплем имитируем удар кулаком или ногой. Пользы от такого обучения немного, скорее это была просто дрессировка для показух.

— На черта это каратэ, если есть автомат? — рассуждал я логически. — Лучше бы из автомата стреляли почаще, а то пальнем из него всего-то раза два в месяц — разве это дело? Все машем автоматом, все машем — будто патронов к нему нет. Время-то идет — не в средние века живем — неужто в современной войне может случиться рукопашная схватка?

На тактических занятиях сержанты любили немного поразвлечься, заставляя своих курков поиграть в «войнушку». Обычно это происходит так: заметив, что рядом в лесочке расположился на отдых соседний взвод, а командует там сержант младше его призывом, наш сержант ставит боевую задачу:

— Вон вражеский отряд. Приказываю: незаметно приблизиться, атаковать и обезвредить условного противника. Командира взять в плен и принести сюда.

Мы устремляемся вперед: на открытой местности ползем по-пластунски, где кустики и деревца — движемся короткими перебежками. Тихо подкравшись, налетаем на «врага». Первые секунды, пока неприятель ошеломлен и в растерянности, успеваем нескольких скрутить. Но потом «вражеские» курки приходят в себя и начинается схватка, которая переходит в обычную драку: кто изо всех сил отбивается палкой, кто автоматом, кто ремнем. Тут уже не до приемов боевого каратэ, и не до устрашающих движений и выкриков: самый обычный махач кулаками со всего размаху, да удары сапогами. Воздух сотрясается от мата и угроз. В конечном итоге все решает количество участников — кого оказалось больше, за тем и победа. Каждый раз при подобных проверках умения вести рукопашный бой обязательно кому-нибудь в кровь изобьют лицо, и некоторые потом ходят с фингалами под глазами.

Вообще драки между курсантами были не редкостью. Если возникло какое недоразумение и взаимные угрозы не привели к мирному разрешению, то сразу же руками и ногами приступают к выяснению другого вопроса — кто из них сильнее. В пылу поединка, налетая друг на друга петухами, они начисто забывают об «искусстве» рукопашного боя. Тут не увидеть четких фиксированных ударов и классических поз из боевого каратэ. В реальной драке такие финты не проходят — кто пытается действовать «по науке», того сразу собьют простым ударом со всего маха. Исход поединка, как правило, предрешен в пользу более тяжелого бойца.

Одному курсанту эта страсть — научиться драться по-настоящему — стоила жизни. Во время отработки приемов самбо он решил опробовать навыки по-боевому и дал своему товарищу вместо деревянного ножа настоящий штык-нож. Но в очередной попытке он не успел перехватить руку, и нож вошел ему в сердце.

Вскоре состоялись похороны. На плацу построили полк, и замполит полка произнес короткую речь. Потом все курсанты по одному, сняв с головы берет, молча, со скорбным видом проходили-прощались мимо гроба, стоящего на табуретках. Покойный был одет в парадку. Его бледное, юношеское лицо не вызывало у меня ровно никаких чувств. Мне было абсолютно все равно, что он мертвый, что он погиб так и не вкусив толком жизни. Зато то обстоятельство, что я стою на плацу и отдыхаю от беготни — только радовало.

Рядом со своим погибшим сыном стояли его родители: мать, одетая в черное траурное платье, и отец. Они не плакали, а лишь с отрешенным видом смотрели на происходящее.

Когда прощание закончилось, родители отправились домой, чтобы там похоронить сына. Жизнь в учебке вошла в обычное русло.

…Где мы действительно налегали, так это в изучении уставов гарнизонной и караульной службы. Обязанности солдата, дневального и караульного на посту зубрили наизусть, как стихотворение. Тут не допускалось никаких неточностей — если оговорился или даже произнес не тот предлог, что написан в уставе — прерывали на полуслове и приходилось зубрить по-новой.

Особое место в учебе занимала идеологическая подготовка: целые тетрадки исписывали, конспектируя бессмертные труды классиков марксизма-ленинизма и материалы последнего Съезда КПСС. Хорошо еще, что твердых знаний тут не требовали, а только наличие необходимого объема страниц конспектов.

Мы — операторы-наводчики — проходили теоретическую подготовку в учебном классе, где находилась учебная башня от БМД. Здесь шло изучение огневой мощи БМД: тренировались как правильно подготовить и установить ПТУРС (противотанковый управляемый реактивный снаряд), как заряжать орудие и наводить на цель, как пользоваться различными приборами.

Как-то офицер, ведущий занятия, откровенно поделился своими соображениями:

— Если доведется воевать, то все вы — смертники! В современном бою БМД живет не больше двадцати минут. БМД абсолютно беспомощна: броня защищает только от пуль и осколков, даже крупнокалиберный пулемет прошивает ее насквозь. Она сделана из такого материала, что сгорает за какие-то минуты полностью. Короче — консервная банка или алюминиевый гроб на семерых!.. А у буржуев?! — офицер аж скривил лицо. — Там, бля-я! Танки с лазерным прицелом и автоматической системой наведения — бьет без промаха! Если по танку промахнулся, то максимум что успеешь — перезарядить и пальнуть второй раз. Потом открывай люк, выскакивай, бегом десять-пятнадцать шагов, падай на землю и прикрывай голову руками! Успел — значит спасся! А вашей БМДшке к тому времени — уже конец!

Для отработки навыков управления ПТУРСом операторы-наводчики ходили в специально оборудованный класс, единственный на всю часть. Там на столе был установлен тренажер, похожий на большой осциллограф. Операторы по очереди садились за пульт тренажера — ручку управления ПТУРСом — и, управляя движением точки на экране, пытались попасть в вытянутый горизонтально кругляшек, условно имитирующий танк. Рядом сидел сержант-наставник с большущей отверткой в руке. Тому, кто упорно не попадал в «танк», сержант по-деловому бил рукояткой отвертки по лысой голове:

— Меться лучше, е.. тебя в рот! Стреляй еще!

Поскольку тренажер был один, а курков — сотни, то каждый тренировался в общей сложности не более часа. Соответственно, никакой уверенности в том, что настоящий боевой снаряд попадет в цель, у меня не было.

Раза три в неделю проводились стрельбы на полигоне. Ночью по тревоге подъем. Берем с собой курсовые пулеметы, муляжи-снаряды, какие-то ящики. Загрузившись, идем колонной по лесной дороге на полигон, до которого пилить километров семь. Временами сержанты устраивали пробежки. Когда сержант почувствует, что немного запыхался, то переходит на шаг и командует:

— Гусиным шагом, марш! — мы закладываем руки за голову и пока сержант переводит дух продвигаемся на корточках. Восстановив дыхание, он командует:

— Бегом, марш! — взвод побежал. По правой стороне дороги приближается полоса грязи. Мы уже наперед, по опыту знаем, что стоит взводу поравняться с ней, как прозвучит команда:

— Вспышка слева! — мы бросаемся в эту грязь, прикрывая руками голову от воображаемого ядерного взрыва. Кто неправильно выполнил команду — сделал лишний шаг, чтобы перескочить грязь, того сержант пинком направит вернуться назад — в то место, где он еще успел бы спастись от «взрыва». После чего командует:

— Отставить! Бегом, марш!

Колонна, подгоняемая сержантом, бежит дальше по грунтовой дороге.

— Не растягиваться! Шевелите яйцами!

В тот самый момент, когда колонна, продолжая движение, спустилась в низину с лужей, сержант кричит:

— Воздух! — все как подкошенные валятся на землю. Кто-то попал в эту лужу и обдал грязью других. Снова подается команда:

— Отставить! Бегом, марш!

В своем пути колонна пересекает песчаную пустыньку. Она была шириной километра два и изматывает основательно. Сапоги, не находя твердой опоры, утопают в песке, оставляя в нем последние силы. Потом путь пролегает через две взлетно-посадочные полосы, и ноги после песка просто отдыхают. Вконец измотанные, добираемся до полигона. Рота повзводно выстраивается фронтом к стрельбищу. Начинаются стрельбы.

Поочередно экипажи из двух человек — оператор и другой оператор за командира — выходят из строя и, получив в пункте боепитания ленту с патронами и два снаряда-выстрела, подходят к огневому рубежу.

— По машинам! — экипажи занимают места в БМДшках.

Получив по рации из диспетчерского пункта команду: «К бою!», операторы закладывают ленту с патронами в пулемет, опускают ствол орудия и докладывают:

— Первый к бою готов!

— Второй к бою готов!

— Третий к бою готов!

Приняв от всех экипажей рапорта готовности, диспетчер командует:

— Огонь!

Из разных мест появляются фанерные мишени с лампочками, имитирующими стрельбу автоматчиков. Операторы поливают мишени огнем из пулеметов. Потом появляются большие мишени танков. Грохают залпы. Главное — надо успеть выполнить норму — произвести два выстрела.

Отстрелявшись, экипажи покидают свои боевые машины, уступая их следующим, и бегут сдавать пустые пулеметные ленты и гильзы от выстрелов в пункт боепитания.

Сержант, выдающий патроны и выстрелы, не скрывал своей радости, когда ему обратно приносили неотстреленные боеприпасы. Неотстреленную ленту он складывает пополам:

— В позу десантника, становись! — и с маху резанет этой лентой по задней части воина. А если кто возвращался с целым выстрелом (каждый почти метр в длину и довольно увесистый), то немедленно получал этим же выстрелом вдоль хребта.

Как-то раз все стреляют, а одна машина молчит. Лейтенант Жарков по рации раздраженно спрашивает:

— Второй! В чем дело? Почему не стреляешь?

— Я второй. У меня сетки нет.[2]

Жарков выбегает из командного пункта, чтобы помочь курсанту быстрее разобраться с оборудованием. Он с ходу заскакивает на башню БМД и, откинув люк, сверху несколько раз долбит наводчика сапогом по голове. Тот сразу перебирает все тумблеры.

— Ну, как? Есть сетка?

— Все! Все! Есть!

— Давай стреляй! — Жарков спрыгивает с башни и направляется к Сакенову:

— Разбирайся с отделением. Нихрена не знают. Даже сетку включить не могут.

— Есть!

Тут же строят все отделение. Дело было осенью, ночью подмораживало.

— К бою! — отделение упало на землю. — По-пластунски, вперед марш! Искать сетку! — курки поползли по грязной земле, по рытвинам, прямо по лужам, разгоняя в них льдинки. Время от времени сержант интересовался:

— Нашли сетку?

— Никак нет! Не нашли!

— Искать дальше! Должна быть. Вон, посмотрите вокруг БМД, — курки поползли к БМД. Обшарили под ней все вокруг гусениц.

— Ну, как? Нашли?

— Никак нет, не нашли.

— Смотреть внимательней! Будете искать, пока не найдете!

Так провинившееся отделение гоняли больше часа, пока стрельбы ни закончились, и рота отправилась в казарму.

Наряды

Помимо военной подготовки солдат еще обязан выполнять множество различных работ по поддержанию внутреннего порядка в части, или, выражаясь армейским термином — заступать в наряд. Уж чего-чего, а нарядов не любили все курсанты без исключения и особенно наряд по роте.

В наряд по роте заступают трое дневальных и дежурный. Дневальные — из числа курсантов, чья подошла очередь или провинившиеся внеочередники, а дежурный — сержант, обычно из числа молодых. В нашем взводе это был Стрепко — вчерашний курок. Иногда дежурил Шлапаков, а Сакенов, как дед, в наряд заступал всего несколько раз — свое он уже отходил.

Работы в расположении роты хватало всегда, и заступившие в наряд дневальные трудятся целые сутки напролет: моют в казарме пол, прибирают в хозяйственной комнате, до блеска драят умывальники и конечно же — сортир (если до того с ними не разобрались провинившиеся), и еще многое, многое другое. Как наряд принимают, так и вертятся все двадцать четыре часа как белка в колесе. Поспать дневальным удавалось обычно меньше часа. Однажды даже делили сорок минут на троих. Ложишься, крепко поспишь десять-двенадцать минут — и снова за работу. Глаза от недосыпа режет, голова раскалывается.

Как-то раз дневалил курсант из нашего взвода Шура Бойченко. Ему «было доверено» привести в порядок ротный туалет. Шура спокойно и обстоятельно приступил к выполнению. Дело для него было не хитрое, да и не новое — главное не лодырничать. В опытных руках десантника, к тому же вооруженных палкой, на конце которой крепилась тряпка, работа спорилась. Ловко орудуя этой палкой, словно шомполом при чистке орудия, с той лишь разницей, что не в горизонтальном направлении, а в вертикальном, он быстро расправлялся кабинка за кабинкой. Но в одной злополучной кабинке все дело неожиданно застопорилось: сколько он ни пытался пробить забитое «очко» — бесполезно. Пихает палку, пихает — весь вспотел от усердия, а там только хлюпает, брызжется, но упорно не уходит. А уже поджимает время докладывать о выполнении задания. Надо торопиться! Тут Шура окончательно вышел из себя. Слетал вниз в подвал и через минуту вернулся уже с ломом наперевес. Долбанул несколько раз — и удача! С хорошим всасывающим звуком все куда-то втянулось и ушло. Шура быстро смыл остатки водой и уже было завершил работу, как к нам в расположение ворвался возбужденный сержант — дежурный по пятой роте (она располагалась как раз под нами, этажом ниже):

— Вы что тут, совсем охренели? Пробили дыру в потолке и все говном залили! Идите к нам и все убирайте!

Однако дежуривший по нашей роте сержант был призывом старше того сержанта, и он коротко, но мудро рассудил:

— Пошел ты нах..! Говно у вас — вот вам и убирать!

Дежурный по пятой спорить с ним не стал и поспешил обратно вниз, разряжать эмоции на своих дневальных.

Даже в этой сложной ситуации Шура не растерялся — взял и заколотил проклятую кабинку гвоздями и таким образом наряд благополучно сдал.

Кроме наряда по роте девять рот полка и рота разведки поочередно заступали в наряд по полку: кухня, уборка в учебных классах, в штабе полка, спортивном зале и еще караул по охране различных объектов, короче — работа везде в хозяйстве части.

Самым сачковым считалось попасть в караул. В карауле только стоят у объектов с автоматами и по сторонам поглядывают. Автомат доверяли не каждому — только самым достойным, тем, кто больше приглянулся сержантам. Соответственно, я туда ни разу не попал, зато меня всегда распределяли на кухню.

Наряды по кухне были особенно напряженными, поэтому все старались придерживаться обратного правила: «поближе к начальству, подальше от кухни». Сюда требовалось человек сорок. Тут мы не просто бегали, а буквально «летали» туда-сюда — ведь недаром десант еще называют «крылатой гвардией». С самого утра мытье посуды, протирка столов, «принеси то — отнеси это». И надо не просто выполнить, а все сделать бегом, на пределе возможного. И так целые сутки. Благо за всеми неусыпно следит дежурный по столовой сержант, который постоянно помогает куркам преодолевать их врожденную лень и неохоту. Обычно сразу после наряда по кухне пять-шесть курков, с распухшими и затекшими синевой ногами, прихрамывая, ковыляют в полковой медпункт.

Но даже на кухне было самое проклятое место — это варочная: мрак сколько работы и летаешь все сутки без передышки. Тут всем заправляли чрезвычайно требовательные и строгие повара-десантники. Зачастую повара давали попробовать вкус кулака еще задолго до того, как совершится проступок. И их понять можно — работы в варочной навалом, каждый раз отрываться, чтобы дать ускорение — время терять, лучше подкинуть всем наперед, за все будущие грехи сразу.

Четырех курков, заступающих в наряд по варочной, повара первым делом выстраивают в ряд и проводят короткий инструктаж:

— Работы здесь — х..ева куча: котлы чистить, полы мыть, кафель на стенах протирать — все должны делать без напоминаний! Шланговать будет некогда! Что скажем: нарезать, перемешать, почистить — исполнять надо быстро! Сказал — уже улетел! Чтоб мы не видели, как вы перекуриваете или стоите без дел. Боевую задачу уяснили?

И если курки недостаточно энергично отвечают: «Так точно! Уяснили!» — или пытались шутить, как то случилось, когда наши заступили в наряд в самый первый раз, повара тут же кулаками и пинками настраивают их на деловой лад. Сразу становилось очевидным, что повара терпеть не могут, когда им возражают. И мы, чтобы понапрасну их не волновать, уже и не заикались, что офицер на разводе строго-настрого запрещал нам помогать поварам в приготовлении пищи: ни резать, ни чистить продукты — а только убирать помещение.

Самый пик нагрузок приходился на время приема пищи — мы еле успевали делить и раздавать порции взводным. А когда солдаты, набив желудки, уходят, начинается уборка и подготовка к следующему приему пищи. Все это, опять же, происходит в бешеном темпе.

Как-то навожу порядок в варочном туалете, как подлетевший повар командует:

— Бросай тряпку! Марш рис промывать! Быстро!

На секунду я замешкался:

— Щас, только руки схожу помою.

Лицо повара перекосилось:

— Ты что, глухой? Или повторить надо?!

На ходу закатав рукава, я бросился к чану и начал руками, которыми только что убирал отхожее место, перемешивать в воде рис. После этого я мог вполне грамотно объяснить, почему иной раз пища отдавала чем-то нехорошим.

Был случай, когда мы пили чай и не могли разобрать — отчего у него такой странный «аромат»? Верный ответ был найден на дне котла, когда все уже насладились чаепитием — вычерпав все, там обнаружили самую обычную половую тряпку.

Утонченных гурманов среди рядового состава быть не могло. С аппетитом и вкусно офицеры кушали дома или в отдельной офицерской столовой. Нас же, не припомню, чтобы баловали апельсинами или рыжиками в сметане. Большие физические нагрузки приучали солдат поглощать любую пищу независимо от вкусовых качеств — лишь бы ее было побольше.

В одной из комнат варочной — в мясной — на крюках висели замороженные коровьи и свиные туши. Их снимали, рубили на части, и на цинковом столе мясо резали на куски. Разделать несколько туш — дело долгое, поэтому часто повара просто запирали в мясной комнате двух-трех курков, взятых на подмогу из зала, на всю ночь, а ключи уносили с собой. В мясной было так холодно, что приходилось работать вовсю, чтобы хоть как-то согреться. Всю ночь напролет из-за закрытых дверей доносились стук топора и лязг ножей. А под утро они начинали колотить сапогами в дверь:

— Откройте! Мы все сделали!.. Замерзли, сил нет! Открывайте!!

Так однажды они ломились и кричали часа два, пока не подошел повар с ключами и ни выпустил их из холодного заточения.

Свинарник

Как это ни странно, но единственный день в учебке, о котором у меня сохранились добрые воспоминания, был связан именно с нарядом по кухне. Точнее, при распределении кухонных работ меня направили на подмогу полковому свинарю. Поначалу, полагая, что там меня ждет самая неблагодарная работа, я было встрепенулся:

— А почему меня? — к тому же я знал, что сержанты, бывало, подопьют и идут «п..дить свинаря». Для них это мероприятие считалось почетным делом. Стало быть, так заодно и мне могло «прилететь».

— Молчать! Делай что приказывают! Вон стоит свинарь. Марш к нему в распоряжение! Бегом!

— Есть! — и я помчался к полковому свинарю — постоянно работающему в свинарнике десантнику. Он оказался спокойным и дружески настроенным парнем. Вдвоем мы подтащили и загрузили на телегу сорокалитровые бидоны с пищевыми отходами. Уселись. Свинарь тронул поводья:

— Но-о! Пошла, — лошадка двинулась, и мы, мелко трясясь и покачиваясь на телеге, неспешно покатили к свинарнику.

В свинарнике содержалось около полусотни свиней. Не умолкая ни на секунду, они хором хрюкали и, в ожидании еды, толкались у лоханок. Стоило включить свет, как я отступил назад: по полу, по корытам, по спинам свиней бегали сотни крыс; они забивались в щели в деревянном полу и стенах; исчезали и вновь появлялись в темных углах, но, предвкушая скорую кормежку, далеко не отходили. Переждав немного, чтобы дать им разбежаться, мы начали разливать по лоханкам привезенные дары столовой.

Еде здесь были рады все: взвыли от восторга и закрутились бешеным облаком вездесущие мухи; зачавкали хрюшки, поглощая долгожданные яства. Обрадовался и я, узнав, что делать пока больше нечего и можно поспать до завтрака.

Да, со старшим мне явно повезло! Мы на равных говорили и вместе работали. Если не требовалась моя помощь, он меня вообще не тревожил. Вот это был настоящий выходной! Солдат спит — а служба идет!

Я затопил буржуйку, накидал побольше телогреек в кучу и зарылся в них. В печке потрескивали дровишки, я засыпал и в блаженстве думал:

— Вот повезло-то, прямо праздник какой! Сейчас на кухне все шуршат и всю ночь будут летать, а я уже отбился.

Настроение было отличное и я размечтался:

— Вот если бы было возможно заснуть так на два года. Лечь и проспать все два года вместо армии!.. Только состаришься на пару лет — и все. Подумаешь — невелика потеря. Зато открываешь глаза — а уже домой пора!.. Да-а! Много бы я за это отдал! Был бы у меня хоть миллион — отдал бы не глядя! Лишь бы не вариться в этом аду!

Свидания

Был в нашей роте курсант — долговязый рыжий парень, у которого отец был зам. председателя Госплана.

— Эх, дурак я безмозглый и только! — сокрушался он. — Ведь была возможность в армию не попасть. И отец уговаривал: «Зачем тебе армия?» — ему ничего не стоило договориться с военкомом. Так нет — насмотрелся фильмов для простаков о десантниках и сам напросился служить! Вот идиот! Добровольно пошел в эту дыру на два года!

Вскоре к нему пожаловал его высокопоставленный папаша разузнать, как сыну служится. А сын в тот день как раз ублажал поросей — дежурил по свинарнику, бока там отлеживал. Его немедленно вызвали в расположение роты. Вместо того, чтобы радоваться приезду отца, сын негодовал:

— Принес же его черт именно сегодня! Щас бы самое время фазу замочить. Теперь когда отосплюсь? Ладно, от судьбы не уйдешь. Прощайте, свинки!

Ему заменили потертое хэбэ на новенькую парадку, дали время на то чтобы умыться, нагладиться и отправили на свидание. Весь этот и следующий день отец с сыном ходили в сопровождении КэПа — командира полка. Есть у старших офицеров такая страсть — проявлять почтение к важным особам. Сам КэП демонстрировал нашу боевую технику. По его распоряжению из парка выгнали БМД, и она, подпрыгивая от мощи, носилась как бешеная, за считанные секунды разгонялась и круто разворачивалась на скорости. В одном из таких виражей, не выдержав нагрузок, разорвалась гусеница. БМДшка беспомощно замерла на месте. На том смотрины передовой военной техники закончились, и командир части повел гостя по аллеям городка. Он расположенно улыбался и рассказывал о жизни солдат. Через день, пообщавшись с сыном и офицерами части, отец уехал.

Куркам, заступившим в этот день в наряд по роте, пришлось вкалывать с двойной нагрузкой: постоянно драили мылом «взлетку» — центральный проход между рядами коек, покрытый линолеумом, — наводили идеальный блеск в туалете, словом — трудились без передыху. Как только отец уехал, они затащили сына в туалет и завели с ним суровый мужской разговор:

— Значит, ты — разгуливаешь, а мы должны весь день полы пид..сить! Сынок е..ный нашелся! Нех.. родичей сюда водить! Еще хоть раз твой папаша здесь появится — то тебе п..дец!

Этого было достаточно — больше его отец визиты в часть не наносил.

В другой раз приехала навестить сына мать другого солдата, из соседнего взвода. Вид у нее был самый деревенский: в простой кофточке, плечи укрывал большой платок и говорила с каким-то деревенским акцентом. Сразу было видно, что приехала она откуда-то из глубинки, издалека — добиралась не одни сутки.

Сначала она подошла к лейтенанту — командиру его взвода — с просьбой, чтобы он разрешил им встретиться.

— Нельзя, — сухо ответил тот. — Ваш сын сейчас занят. Потом встретитесь, — и, отойдя подальше, пробубнил под нос:

— Если так каждого отпускать — вконец зае..ут. Мамаши, папаши, бабуси понаедут со всех щелей — и всем их деток в увольнительную подавай. Только разреши разок — потом отбоя от родственничков не будет!

Два дня она ходила по начальникам и просила о встрече — но ее сына в увольнительную так и не отпустили. По неопытности и деревенской наивности она даже сунулась к самому главному начальнику — командиру части, но ее к нему и близко не подпустили:

— Командир части занят. Не до вас.

В конце концов, они все-таки встретились. Свидание длилось часа полтора. Во время строевой подготовки, пока мы взводом топали по плацу, они сидели неподалеку на лавочке. В основном говорила мать, а сын отрешенно ее слушал, потихоньку жевал приготовленные руками матери пряники и смотрел в землю. Что он мог рассказать о службе? — «Мама, нас тут бьют и гоняют, как собак. Забери меня отсюда».

Строевая подготовка закончилась, закончилось и свидание. Сын коротко попрощался и занял свое место в строю.

Простых, не обремененных чинами родственников в учебке и видеть не хотели. Совсем другое дело когда узнавали, что в часть с проверкой едет генерал. Начальство сразу устраивало переполох. Недели за две до его прибытия весь личный состав, забыв про военную подготовку, оттачивает умение отдавать честь. Все трудятся не покладая рук: красят сооружения, белят бордюры, чистят все отдаленные закоулки, куда вообще никто не заглядывает. Даже, как говорили, осенью в таких случаях солдаты пульверизатором обдают зеленой краской пожухлую траву на газонах, а листья на деревьях и кустах красят обычными кисточками.

В день прибытия генерала личный состав угоняют в поля на тактику — подальше от греха. Жизнь в воинской части замирает. Из живых только изредка прошмыгнет дежурный или дневальный, да пернатая сволочь чирикнет в кустах.

Наступило время обеда. Наша рота колонной подходит к столовой и останавливается. Сержант отдает рапорт дежурному по столовой. Неожиданно, резко прервавшись, дежурный поворачивается и командует:

— Кру-гом! Смирно! Равнение направо!

Рота, дружно шаркнув об асфальт сапогами, поворачивается, и мы видим… по плацу в окружении офицеров идет генерал: штаны с красными лампасами, в мундире, но без генеральской фуражки — ее несет рядом один из офицеров. Кругленькое генеральское тело немного кренилось из стороны в сторону, как при качке на корабле. А чтобы гостя случайно не занесло в близрасположенные кусты, старшие офицеры предупредительно поддерживали его с боков и подбадривали разговором. Помутневший от хмеля взор хаотично плавал, не наводя резкость на стоящий перед ним строй. Строй стоял без эмоций, вытянувшись во фронт и не смея шелохнуться. Глупая сцена тянулась почти минуту, пока один из генеральской свиты жестом не показал: «Не до вас!»

Сержант тут же дал команду заходить в столовую.

ЧП

ЧП в нашем полку были не редкостью — уж раз в неделю что-нибудь «из ряда вон» обязательно случалось. Очередное ЧП произошло в батальоне, где готовили будущих командиров БМД. Там сильно избили одного курсанта. Если бы ему просто разбили лицо, то такой пустяк вряд ли вообще кто заметил. Фингал на лице курсанта — дело самое обыденное и естественно, уж никак не повод для ЧП. На этот раз случилось дело посерьезней — тому курсанту отбили внутренности так, что перестали работать почки.

В крайне тяжелом состоянии курсанта увезли в госпиталь. Побросав все текущие дела, к нему в палату приходили его командиры-офицеры, пытаясь узнать кто его избил. Но, несмотря на обещания сурово наказать виновных, курсант упорно отмалчивался. Страх держал его язык на замке. Он боялся, что за стукачество сержанты его совсем задавят, а рядовые курсанты будут презирать.

На следующий день по этому поводу весь личный состав полка был собран в актовом зале. Мы расселись. Замполит полка строгим голосом зачитал листок, в котором сообщался факт чрезвычайного происшествия в части. Об этом все и без того знали. Дочитав листок, замполит сел. За ним на трибуну поднялся командир полка и сразу же обрушился на всех с руганью. Выдержка покинула его — он весь трясся от негодования. Но мы-то не сомневались — бесило его вовсе не то, что парня уделали так, что он теперь не в состоянии встать с койки — судьба отдельного солдата его вряд ли интересовала, а только то, что это происшествие всплыло как ЧП и теперь пошло по вышестоящим инстанциям.

От командиров начальство требовало навсегда искоренить «чуждое армии явление» — неуставные взаимоотношения, которые, как они полагали, были занесены сюда из уголовного мира. Но эти требования давали обратный эффект. Каждое ЧП отрицательно сказывалось на карьере всех причастных командиров: им вменяли в вину, что они не могут навести должный порядок во вверенном им подразделении. Поэтому офицеры как могли скрывали и пытались замять время от времени потрясающие часть ЧП.

Однажды в дневное время, как раз после обеда, исчез Брылев — курсант с нашего взвода. Сначала его искало его отделение — бесполезно. Потом к поискам подключился взвод: обошли все ближайшие окрестности — нигде нет. Через час поисков дело приняло серьезный оборот, и после доклада командиру роты искали уже всей ротой. К ужину, неожиданно для всех, Брылев заявился сам. Тут же на него налетели сержанты:

— Ты куда, козел свалил? Сегодня тебе п..ец придет!

Хорошо, за Брылева вступился Жарков. Он строгим голосом несколько раз повторил перед строем:

— Чтобы Брылева никто пальцем не тронул! Не дай бог устроите разбираловку! Головы поотворачиваю!

Потом пришел ротный и провел тот же самый инструктаж. Офицеры знали, что только так возможно упредить верное ЧП. Если бы Брылев отсутствовал всего полчаса, то ничего страшного, безусловно, не случилось бы — сержанты только поддали бы ему сколько полагается в таких случаях, этим бы все и обошлось. Но если наказывать Брылева пропорционально провинности, то сержантам следовало бы его просто покалечить.

Офицеры в тот день так следили за порядком, что сержанты после отбоя даже не отважились провести вечернюю зарядку.

Как выяснилось, виновником в загадочном исчезновении Брылева оказалась хорошая, ясная погода. В тот день его отправили с каким-то мелким поручением. А поскольку день выдался солнечным: птички щебечут, кузнечики стрекочут — вот и не сдержался парень от соблазна прилечь на мягкую, зеленую травку. Приглядел безопасное место на отшибе, чтобы отдохнуть минуток десять, не больше. Но стоило ему туда забраться, как глаза сами собой сомкнулись — и проснулся он только к ужину.

Был в нашем взводе и настоящий побег. Это случилось за несколько дней до принятия присяги. Курсант Елкин — здоровенный рыжий парень — под прикрытием ночи дал тягу по направлению к родному дому. Вот это был настоящий переполох! К концу дня его искала не только рота, а весь полк. Занятия отменили. Взвода выстраивались в цепи и прочесывали на несколько километров прилегающие к части леса и овраги. Все тщетно.

Поздно вечером блудный воин вернулся сам. Как он потом «покаялся» — ему не пришлись по сердцу армейские порядки — вот и решил рвануть куда подальше. Но на полпути одумался и повернул назад. Понял, что жить в бегах — еще хуже, а поймают — дадут срок.

Удивительно, но Елкина тоже не стали наказывать. И опять офицеры по нескольку раз предупреждали: «Елкина не трогать!» — боялись, что его искалечат. А это значит — ЧП! — угроза дальнейшей карьере.

Офицеры отлично знали, что творится в казармах. Знали, что сержанты каждодневно бьют курсантов — так ведь без бития не будет послушного солдата! Поэтому, несмотря ни на что, все продолжало оставаться как и прежде.

…Командир полка долго орал, изрыгая тысячи проклятий, и грозил аудитории кулаком. Под конец эмоциональной речи он вынул из нагрудного кармана свой партийный билет, высоко поднял его над собой и, размахивая им как самой святой реликвией, торжественно произнес:

— Это происшествие ляжет грязным пятном на нашей части. Я даю вам честное слово! Честное слово коммуниста и честное слово офицера! Этих подонков я найду! Из-под земли достану! Найду и посажу в тюрьму!

Закончив на этом оптимистическом утверждении, он, еще возбужденный, покинул трибуну.

Собрание закрыли, а курсантов развели по казармам. Там нас сразу же построили сержанты:

— Рота строиться! Смирно!

Замок соседнего взвода, старший сержант Каратеев — здоровенный и крепкий бугай, выделявшийся своей наглостью и властной самоуверенностью — чтобы его лучше видели, заскочил сапогом на кровать, ухватился одной рукой за дужку верхней койки и, покачиваясь из стороны в сторону, развязано прокричал в строй:

— Что, сынки! Наслушались, что п..дят товарищи коммунисты? А теперь слушайте сюда! Забудьте эти гнилые обещания! Никогда КэП никого не найдет! Я вам скажу больше! — Мы вас как п..дили, так и будем п..дить! Любого отх..рим за милую душу! И не дай бог среди вас заведется стукач — эта гнида живой из учебки не уйдет! — Каратеев спрыгнул с кровати. — А теперь, вольно! Разойдись!

Травма

Кто был студентом — видел юность,

Кто был солдатом — видел жизнь.

(Из альбома солдата)

Прошло два месяца. Постепенно сознание и организм стали смиряться с армейскими порядками. Гражданская жизнь уже казалась сказочно далекой-далекой. Подумать только! Еще совсем недавно я мог свободно, повинуясь лишь своим собственным желаниям, пойти в кино или к друзьям, или, что самое невероятное — мог просто лежать на диване и ничего не делать. Все это ушло в прошлое, как будто и не было вовсе. Однако оставалась одна связующая нить с тем чудесным миром. Регулярно раза три-четыре в месяц из дома приходили письма. Какие от друзей, какие от родственников.

Где-нибудь в перерыве между занятиями, взяв у полкового почтальона накопившуюся пачку писем, сержант приступает к их раздаче. Все в нетерпении его окружат, а он выкрикивает фамилии:

— Бояркин!

— Я!

— Подставляй нос! — я закрываю ладонями лицо, а нос оставляю незащищенным. Сержант резко щелкает по носу краем конверта:

— Получай!

Счастливчики, получившие по носу, расходятся по разным сторонам, вскрывают конверты, разворачивают сложенные листы и, отключившись на какое-то время от всего внешнего мира, начинают внимательно изучать их содержание. Хоть и писали в основном о самых что ни на есть пустяках — все равно письма поднимали настроение — там меня ждут, там я снова буду человеком.

Правда, не всегда письма доходили до адресатов. Иногда сердобольные родственники норовили сунуть в письмо купюрку: рубль, трюльник, а то и пятак. И такая материальная забота была всегда кстати: хоть мы и числились на казенном довольствии, но все же тех 4 рублей 80 копеек, выдаваемых нам ежемесячно за службу Родине, было явно недостаточно для покупки разных мелочей, в основном, конечно, сигарет. Однако, частенько эту материальную помощь перехватывали где-то на полпути. Ходил упорный слух, что это дело рук одного бессовестного десантника, который получал и доставлял полковую почту. Зная о том, что в письмах частенько прячутся денежки, он просвечивал конверты, как рентгеном, на свет и, увидев характерное затемнение от банкноты, письмо вскрывал и выбрасывал, а наличные, естественно, отправлял себе в карман.

Еще днем я получил письмо из дома, но времени его прочитать пока не было, так как заступал в наряд по роте. Наконец, уже под вечер, улучив минутку, пока сменяемые дневальные сдавали наряд, я сел на табуретку в проходе между коек, вскрыл конверт и погрузился в чтение.

Рядом под руководством старшего сержанта Каратеева курки из соседнего взвода, что-то изготавливая, строгали доски. Я настолько увлекся, что не услышал, как Каратеев распорядился убрать образовавшийся в коридоре мусор. Курсантов рядом было много, около десяти, но все были при деле, и потому никто не бросился выполнять команду, как нас тому постоянно учили. Звание старшего сержанта не позволило Каратееву снизойти до повторения приказа. Взяв табурет, он с силой запустить его в моем направлении — поскольку я к тому же еще и сидел. Табуретка своим углом врезалась точно в мое колено. Ногу пронзила резкая боль. Я вскочил, спрятал письмо в карман и, превозмогая боль, заковылял за щеткой.

Через несколько минут порядок был наведен, и я встал у тумбочки дневального. Колено сразу же сильно опухло, перестало сгибаться и посинело, а при малейшей попытке опереться на ногу, в суставе возникала невыносимая острая боль. Заниматься уборкой в таком состоянии я не мог, и потому простоял целые сутки у тумбочки на одной ноге, придерживая другую на весу. Почти весь день кроме нас, курков заступивших в наряд, в казарме никого не было — с самого утра все ушли на стрельбы. К вечеру от изнывающего стояния на одной ноге и оттого, что совсем не спал, в голове начали происходить какие-то отклонения: в тиши казармы я стал замечать, как шероховатости краски на противоположной от меня стене начали оживать: возникали чудные цветные рисунки и образы, они изменялись и двигались. Так продолжалось пока мы ни сдали наряд.

Когда рота вернулась со стрельб, сержант Шлапаков, увидев как я волочу ногу, решил показать всему взводу на обозрение живого симулянта:

— Курсант Бояркин! Выйти из строя! — я вышел.

— Показывай, чего у тебя там. Давай! Давай!

Штаны пришлось спустить, и все увидели, что одно колено было чуть ли не вдвое толще другого. Шлапаков сразу понял, что дело серьезное и тут же отправил меня в полковой медпункт. Для меня это было полной неожиданностью. Я-то уже внутренне был готов к тому, что меня, как должно быть в таких случаях, окрестят шлангом и симулянтом, возможно накажут; со страхом подумывал о том, как мне придется бегать кроссы на одной ноге, а тут вдруг — направили на лечение! Душа пела, словно меня определили в санаторий, и я в приподнятом настроении заковылял в медпункт.

В тот день в медпункте проходили «курс лечения» около десяти воинов из нашего полка — в основном сачки из сержантского состава — те, кому даже курков гонять надоело. Навыдумывают себе болезни: «что-то живот болит» или «голова раскалывается», а сами на койках режутся в карты, травят анекдоты или просто бродят возле медпункта, предаваясь мечтам о доме.

Стоило мне лечь в постель, как я мгновенно отключился. Спал трое суток напролет, не считая того, что будили на осмотры и для приема пищи.

На утро четвертого дня я впервые почувствовал себя полностью выспавшимся. Открыв глаза, я все еще продолжал лежать в постели и думал. Только теперь я стал по-новому осознавать происходящее. Боже мой, куда же я попал, и кем я здесь стал. Еще три дня назад мне казалось вполне нормальным, что в меня швыряют табуретку из-за какой-то ерунды. У меня не было особого зла на Каратеева — в принципе таковым сержанту и положено быть — он был не хуже и не лучше других. Мне просто стало обидно за себя, что стал таким, каким стал, и главное, что угораздило сюда попасть по собственной воле, где за каких-то два месяца меня превратили в забитое, пугливое животное. Здесь я уже не был человеком — здесь я стал «телом», и любой сержант, который нередко был моложе меня на год, мог не церемонясь, меня окликнуть:

— Э-э, тело, бля-я! Сюда иди!

Но такие ошибки уже необратимы как и само время. Однажды сделанное — уже не вернуть и не переделать, и теперь мне придется допить эту горькую чашу до дна, до последней капли.

Я вспомнил чудесное студенческое время. Вспомнил двух Михаилов, учившихся со мной в одной группе на физфаке. Они оба были единственными студентами в группе, отслужившими срочную службу: один в Монголии рассекал на танке по пустыне Гоби, другой — был ракетчиком где-то на Востоке. Держались они между собой дружно, но как-то отдельно от всех остальных. Об армии Михаилы ничего не рассказывали и заговорили только однажды, как раз в день Советской Армии.

В тот день у нас проходил семинар по истории партии. Занятия с нами вела преподавательница лет пятидесяти. Она очень любила свой предмет, считая, что именно знание истории формирует правильное мировоззрение и воспитывает в нас настоящих патриотов. Студентов она уважала и строго не спрашивала за неготовность к уроку и даже за пропуски занятий. Она старалась интересно преподнести материал и тем самым пробудить в нас внутренний интерес к изучению истории. Хоть интерес к истории партии у нас никак не пробуждался, но семинары были довольно интересные, и было вполне позволительно высказывать свое мнение.

Преподавательница поздравила нас с праздником и стала говорить о наших Вооруженных Силах, об их славном прошлом и об их не менее славном настоящем, о том, как солдаты с гордостью несут свою службу на всех рубежах нашей необъятной страны.

— Да что вы говорите? — не удержался Михаил, который служил в Монголии. Лицо у него сделалось бледным, подбородок затрясся и, с трудом подбирая слова, он продолжил дрожащим от нахлынувших эмоций голосом: — Вы же ведь ничего не знаете об армии! Вы бы только видели, что там творится! Армия — это… — в эту секунду он даже был не в состоянии найти подходящего слова, — …это ТАКОЙ БАРДАК! — и, задыхаясь от возмущения, раздосадовано замолчал.

Второй Михаил, который сидел с ним за одной партой, с кривой улыбкой, в которой одновременно мешалась и презрение и насмешка над затронутой темой, добавил:

— Да чего там, все равно не поймете. Чтобы говорить об армии — надо там самому отслужить два года.

Преподавательница от такого поворота опешила. Она закачала головой и с нескрываемым возмущением высказала:

— Да разве можно так чернить нашу армию?! Не знаю, не знаю. Не все там, возможно, и хорошо, наверное, есть и плохое, как и везде в жизни, но все огульно ругать — разве так можно?

Но тогда меня нисколько не волновало, что творится в армии. Хоть я и плелся по успеваемости в хвосте, однако это обстоятельство ничуть не мешало мне в мечтах быть академиком с мировой известностью, а вот представить себя в кирзовых сапогах и пилотке — у меня никак не хватало силы воображения.

Умом Михаилы не блистали, но с каким упорством «грызли» науки! Они были настоящим образцом прилежания и усидчивости! На первом месте у них всегда были курсовые работы, а уж потом — все остальное. И я-то был не глупее их. И что мешало мне хорошо учиться? Эх! Сейчас бы в универ! Я бы учился с утра до ночи, и по выходным и по праздникам, а девушек бы вообще не замечал! Я бы подружился с четверками, да и не исключено, что с пятерками тоже, я бы узнал, как выглядит стипендия! Каким же я был тогда дураком, что так запросто пошел в армию! До чего же был прав Иванов Сергей, когда изворачивался от военкомата всеми силами и всеми немыслимыми способами, словно уже чуял, что его здесь ожидает.

…Но вот подошло время завтрака. Я встал с постели и заковылял в столовую. До этого мне еду каждый раз приносил дневальный и будил. Там за столиками уже сидели «хворые» сержанты. Стоило им меня заметить, как они оживились:

— О-о! Кто пожаловал! Ну и силен ты поспать! Никак сын пожарника! Мы уж думали, до самого дембеля тебя не распихать! Не слабо, не слабо!

— Слушай! Как ухитрился колено надуть? Ловко получилось! Что сделал? Давай, колись!

И я рассказал им все как было. Но сержанты почему-то сразу притихли, а один, не говоря ни слова, оделся и ушел. Через полчаса ко мне примчался Каратеев и, осмотрев мою ногу, покачал головой:

— Да-а… Ну и разбарабанило… Слушай, ты это… не говори как там было. Выдумай чего-нибудь… Обещаю, как выздоровишь будешь жить как дембель. Хорошо?

— Врет, конечно, лишь бы отмазаться, — подумал я. — Он из другого взвода, ко мне никакого отношения не имеет. Да и кроме того, еще на первом осмотре я уже сказал офицеру-врачу, что на лестнице поскользнулся.

Усложнять отношения было незачем и не хотелось.

— Да ладно, чего там — в жизни всякое бывает, — согласился я. В знак того, что поняли друг друга, мы пожали руки, и Каратеев ушел.

День шел за днем. По утрам сержанты-медики внимательно осматривали колено, но, поскольку были убеждены, что ушибы на солдатах должны проходить сами собой как на собаках, то до лечения дело так и не дошло.

Тем не менее в их компетентности я не сомневался ни на секунду. Они обильно смазывали раны йодом, крепко перебинтовывали и сразу же отправляли курсантов к их ратной учебе.

В ПМП никто из курсантов подолгу не задерживался, и в этом была прямая заслуга сержантов-медиков. Особенно отличался в «умении лечить» сержант Микола — здоровенный детина высоченного роста, который видел в своих пациентах лишь неисправимых симулянтов, отлынивающих от боевой и политической подготовки. Вот и предписывал всем больным куркам сеансы интенсивной трудотерапии, заставляя подопечных ему «шлангов» бесконечно драить ПМП: мыть стены, полы, протирать пыль. Ну а уж коли Микола на пути следования встречал пациента-курка, то без всяких объяснений, с ходу бил ему в челюсть — для профилактики. После такого «медицинского обслуживания» курки уже не считали, что хуже чем в роте нигде быть не может и все больше склонялись к мысли, что дела со здоровьем у них не так уж и плохи и старались как можно быстрее опять встать в строй.

Но особенно непревзойденными доками сержанты-медики были по части лечения от ночного недержания. Разработанный ими оригинальный метод лечения был прост, надежен и давал стопроцентную гарантию.

Эта коварная болезнь неожиданно настигала некоторых курсантов уже через неделю после прибытия в учебку. Прослышав, что «ссыкунов» списывают, хитрые курки, тяжело переносящие разлуку с родным домом, иной раз замышляли дьявольский план возвращения — и «дуют под себя».

Вначале с недугом пытаются бороться традиционными способами, не прибегая к помощи медицины: стелют под больного клеенку, чтоб уберечь казенные постельные принадлежности, а уделанный матрас демонстративно вывешивают на просушку, самого же виновника выставляют при нем на охрану часовым. Когда такое случалось, сержанты непременно заворачивали свои взвода к месту сушки:

— Смирно! Равнение направо! — взвод переходит на строевой и с хохотом отдает «часовому» честь.

Если же болезнь все равно дает рецидив, то, чтобы пресечь распространение опасной эпидемии, «заболевшего» срочно отправляют в ПМП, где он и попадает в надежные руки сержантов-медиков. К лечению приступают не медля: ставят ему под кровать вместо ночного горшка двухпудовую гирю и предписывают:

— Теперь всюду ходи только с гирей. В сортир будешь ходить круглосуточно, через каждые полчаса, тоже с гирей. Увидим, что отпустишь — сразу получаешь п..дюлей.

Весь день больной таскается с двухпудовкой: строго по графику посещает туалет, после чего — обязательный доклад сержанту-медику — оправился или же не получилось. Если сержант куда запропастится, то курсанту приходится его разыскивать по всем комнатам ПМП, а то и по близлежащей территории, не расставаясь с гирей ни на секунду.

Ночью, чтобы не случилось беды, за больным строго следит дневальный. Он будит больного каждые полчаса, и тот, подцепив гирю, вновь отправляется в путь.

Максимум недельный курс давал твердый положительный результат, и выздоровевший курсант — будущий десантник — снова занимал свое место в строю как полноценный воин.

Однако у докторов из медпункта не было столь же богатого опыта лечения больных с поврежденным коленом, и через неделю меня отправили в медсанбат.

Медсанбат находился в километре от нашей части. Там раза два в день колено прогревали черными дисками, излучающими СВЧ.

Две недели все шло отлично — никаких изменений. Но потом я с ужасом стал замечать, что опухоль начала спадать, а нога понемногу сгибаться. Я понял, что становлюсь на путь неминуемого выздоровления, а в роту возвращаться не хотелось.

Что и говорить, тут мы жили как в санатории. Правда, были некоторые неудобства: всех нас, кроме лежачих больных, постоянно заставляли мыть полы, убирать и выполнять множество прочих дел — так что сильно не побездельничаешь. Но самое неприятное — здесь запрещалось курить. Приходилось искать окурки черт знает где. Самыми рыбными местами, безусловно, считались ведра для мусора возле туалетов — там бычки не пропадали. Даже те, которые были короче чем на затяжку, потрошились и шли на самокрутки. А на стене туалета кто-то даже в сердцах нацарапал: «Просьба не бросать бычки в унитаз — очень плохо раскуриваются!»

Но особенно не пришлась мне по душе медсанбатовская диета — готовили здесь прилично, но уж очень экономно, и потому больные всегда были голодные. Выходишь из столовой, и первая же мысль в голову: «Пожрать бы что-нибудь!» — Все только и ждали, когда следующая кормежка. Зато тут я сбросил два «лишних» кило.

Рассказывали, что незадолго до меня в медсанбате случилось ЧП — один больной курсант выбросился из окна вниз головой и разбился насмерть.

— Слаб характером оказался, — вспоминали тот случай больные. — Ему девушка написала, что выходит замуж. Вот у него нервы и сдали.

Такое случалось не только в нашей учебной дивизии. И в других частях бывало, когда солдат, замордованный армейскими порядками, узнав, что его еще и бросила девушка, то выстрелит в себя, то повесится. И не девушки были главной тому виной: постоянные унижения и безысходность заводили солдат в такие тупики, выхода из которых они уже не видели. Некоторым армия преподносила такие уроки жизни, с которыми они дальше жить не могли.

Был момент, когда нехорошие мысли посетили и меня.

В тот день было холодно и мерзко. Моросил дождь. На душе было так погано, так гадко, что я, глядя на проезжающую возле нас колонну БМД, отрешенно мусолил навязчивую мысль:

— Вот если брошусь сейчас под гусеницы так, чтобы ноги придавило, пусть их отрежут — зато демобилизуют. Буду лежать себе в постели, ничего не делать. Вот оно и избавление.

Конечно, в ту минуту я четко осознавал, что на самом-то деле не брошусь, что здоровье — оно дороже, но подлая идея все-таки бродила в моей голове.

В медсанбате я провел чуть больше месяца. Нога восстановилась полностью, и я возвратился в роту. Дембельской жизни, которую обещал мне Каратеев, я, естественно, так и не увидел. Все оставалось по-прежнему. Правда, сам Каратеев, как мне показалось, несколько изменился: потерял интерес гонять свой взвод, больше лежал у себя на койке и уже почти ничего не делал. Вскоре с группой других сержантов-дембелей он взял «дембельский подряд» — крыть рубероидом крышу — и они там проработали почти до самого увольнения в запас.

Разнарядки

Два солдата из стройбата

Заменяют экскаватор.

А один из ВДВ

Заменяет их вдвойне!

(Из альбома солдата)

Хотя солдаты по их прямому предназначению должны готовиться только к войне, однако больше времени у нас отводилось мирному физическому труду. В армейских буднях нам частенько приходилось использовать лопату и лом: наравне со строительными войсками мы вкалывали на разнарядках на гражданских стройках, а по осени участвовали в затяжных «боях» по уборке урожая. Родина одинаково доверяет десантнику как грозный автомат, так и вполне мирную лопату, даже лопате отдавая явное предпочтение.

Сколько мне пришлось переворошить земли — не счесть. Чуть ли не через день по разнарядкам копали всякие траншеи: то для труб, то для прокладки кабеля, то еще для чего. Для этих дел в подвальном помещении казармы находился целый арсенал: лопаты, грабли, ломы, носилки и прочие орудия труда десантников. Как приходит разнарядка — выносим оттуда необходимый инвентарь и строем с лопатами на плече и с бодрой песней идем кидать землю.

Как-то рыли длиннющую траншею для прокладки труб — целый противотанковый ров, ее глубина и ширина составляли метра три. Работа хорошо спорилась и не столько оттого, что грунт был податливый — глина легко бралась лопатой — а благодаря тому, что за нами наблюдали строгие сержанты, которые и задавали нужный темп. От такого темпа и палящего солнца у нас по всей спине на хэбэ расходились мокрые пятна. Мы уже заканчивали работу, как у края траншеи показался майор:

— …вашу мать! Что вы делаете? Что же вы делаете, мать вашу?! Рыть надо не здесь, а во-от тут! — и указал ребром ладони новое направление.

Получив новый приказ, сержанты, подгоняя нас, заорали еще громче, и мы, повыскакивав из траншеи, тут же начали каждый себе отмечать полагающийся метраж и рыть по новому проекту. Старую траншею завалили землей.

На следующий день, пришедший проверить нашу работу прапорщик, негодовал:

— А этот ров на кой хрен вырыли? Где я говорил рыть?

— Майор вчера распорядился, — невозмутимо парировали сержанты.

— Чихал я на майора! Он ни за что не отвечает, — и приказал отрытое зарыть, а зарытое вновь откопать. Мы снова взялись за лопаты: вторую траншею закопали, первую откопали — все сделали, как надо.

Проходили дни. Укладывать трубы в траншею никто не спешил. Долго она так стояла пустая, и в конце концов по осени нам пришлось обратно забросать ее землей.

Сельхозработы

В сентябре, с началом уборочной страды, по давно отлаженной доброй традиции все городское население всей огромной страны привлекается к сельхозработам. На поля высыпают школьники, студенты, интеллигенция. И нас — солдат — это важное государственное мероприятие тоже не обошло стороной. Боевую учебу на это время отменили, и мы всем полком выехали в подшефный колхоз. Там у леса, на краю поля, разбили палаточный лагерь и приступили к крестьянскому труду. Для нас, курсантов, это был просто отпуск. Как раз установилась нормальная, теплая погода. Приятно светило осеннее солнышко. Утром вставали без всяких зарядок. Позавтракали — и сразу в поле. Не было никаких наказаний и никаких зарядок после отбоя. Красота!

Работали с утра до вечера — собирали картошку для части. На необозримых полях, где колхозники уже убрали урожай, мы шли и рыли всю землю по второму кругу — искали оставшиеся клубни. От нас не могла укрыться ни одна картофелина: позади шли сержанты и пинками направляли невнимательных собиральщиков к пропущенным клубням. Солдат было много, поэтому быстро набирали целые машины и отправляли их к нам в часть.

Раз мне выпало разгружать картошку на просушку и засыпать ее в овощехранилище. Все время там сновали офицеры. Покрутятся вокруг, покрутятся и подходят к нам по одному:

— Мужики, сделайте мешков пять картошки.

— Не жалко, сделаем! — неизменно отвечаем мы.

Выбирали клубни не все подряд, а те, что покрупнее да поровнее. Потом грузили мешки в машины и отвозили куда скажут. Все офицеры, кто не поленился прийти, обеспечили себе зимний запас.

Несколькими днями позже мы разгружали для части лук. И снова офицеры были тут как тут и таким же образом запаслись луком.

Воровство

Как сильно заблуждаются те, кто считает, что в армии воровать нечего! Казалось бы, здесь все равны, все одинаково состоят на казенном довольствии, ни у кого в тумбочке не может быть ничего лишнего: только зубная щетка, мыло, подшивочный материал да несколько тетрадок с конспектами классиков марксизма-ленинизма — вот и все. Но нет! На самом деле воровство в Советской Армии дело житейское и повседневное как утренняя зарядка. Оно скрашивает серую будничность солдата, заставляет его всегда быть настороже, поддерживает жизненный тонус на высоком уровне. Тот, кто до армии увлекался книжками, сочинял стишки о прекрасном, посещал театры, короче — жил честно и не воровал, здесь основательно перевоспитывается. Нужда заставляет учиться этому рискованному делу. А кто воровал раньше — тот только непрерывно шлифует свое мастерство.

Как-то утром, после подъема, я заметил, что у меня недостает значка парашютиста. Я в растерянности глядел на то место кителя, где ему полагалось быть, но там, куда он ввертывался, лишь чернелась дырочка. И не успел я подумать:

— Да куда же он мог запропаститься? — как вихрем налетело единственное верное объяснение:

— Сперли, сволочи!.. Где же я его теперь возьму? Такой ведь нигде не купишь! Пропал!

На утреннем осмотре Стрепко, заметив, что у меня отсутствует значок, сказал, чтоб я его «родил» к следующему осмотру, а для убедительности поднес к моему носу кулак. Мне сделалось очень плохо:

— Что же делать? Что же делать? Ну где же я его достану? Где? Где?

И тут мне на выручку подоспел внутренний голос. Он и подсказал простую идею как можно выйти из этого сложного положения:

— Ничего страшного! Возьми у соседа! Он и не обидится на тебя, если только не заметит. Действуй решительней — ты же десантник!

Этой же ночью между прочих дел я выкрутил с одной хэбэшки из соседнего взвода недостающий знак и привинтил его себе. Дело сделано! Теперь он мой! Но каких усилий мне это стоило! Как тяжело было преодолеть в себе страх и решиться «на дело». Но теперь, слава богу, все позади, можно спать спокойно.

С этими значками шли постоянные злоключения. Кульминация наступает в последние ночи перед отправкой из учебки по воинским гарнизонам, куда необходимо прибыть с полной комплектацией нагрудных знаков: специалиста 3-го класса, значком парашютиста и с комсомольским значком. Поэтому после отбоя, чтобы спокойно спалось, многие предусмотрительно прячут бесценные значки в самые укромные места: обычно кладут их под матрас или под подушку и только после смыкают глаза и расслабляются.

Подобная злая слава постоянно сопутствует и хлястикам. С наступлением осенних холодов солдатам выдаются шинели, к которым сзади на двух пуговицах крепится уставной хлястик. Малые габариты и легкоснимаемость обеспечили хлястику славу излюбленного предмета для взаимных краж. Стоит одному курсанту потерять хлястик, как начинается цепная реакция таинственных исчезновений. Так продолжается до самой весны, до того дня, когда шинели сдаются на склад. А тех крайних, которые остались без хлястиков, ждут наряды и наказания.

Солдаты тащат друг у друга все, что только представляет хоть какую-то ценность. Офицеры таких мелочей не замечают. Зато офицеры всегда оценят и поддержат тех бойких солдат, которые сопрут что-нибудь нужное для воинской части, будь-то: краска, бочка, щетка и прочие полезные предметы.

Перед отправкой по разнарядке на гражданские объекты командир непременно посоветует курсантам приглядеть, что хорошее там плохо лежит. По возвращении с разнарядки мелкие предметы солдаты просто прихватывают с собой, а если вещь громоздкая или тяжелая и, стало быть, нести ее в открытую как-то неловко, то докладывают командиру, и он откомандировывает на ночную вылазку нескольких бравых воинов. За этот нелегкий труд на благо части им всегда будут поблажки, к примеру — достанется наряд, что полегче.

Как легенду и яркий образец для подражания рассказывали о находчивом курсанте рязанского училища — будущем офицере ВДВ. Он, пока ждал выброску с парашютом, заприметил самую обычную швабру, одиноко стоящую в салоне самолета. Когда подошло время прыгать, он схватил облюбованную швабру и вместе с ней нырнул в открытую рампу. Швабру он принес в роту, чем и заслужил уважение товарищей.

Почти все офицеры при необходимости, а она возникала постоянно — то у них строительство гаража, то дачи, то подошло время капитального ремонта в квартире — обращались за содействием к солдатам, что пошустрее.

Случилась такая нужда и у Жаркова. Женившись, он сразу получил новую квартиру. Чтобы обустроить семейное гнездышко, он освободил от ратных занятий трех курсантов, и две недели они работали по хозяйству у взводного: клеили обои, красили рамы, штукатурили стены, отделывали туалет. Курки трудились вовсю. Молодая жена офицера досыта и по-домашнему их кормила. Все были довольны.

Возникающие трудности с материалами решались элементарно просто: днем курсантов отпускали «на разведку» с заданием заприметить недостающие вещи на близлежащих стройках, а ночью лишь оставалось всему намеченному «приделать ноги».

Попасть на такую неофициальную разнарядку мечтали все — не надо ни маршировать по плацу, ни надрываться на физподготовке, ни бегать на тактике по полям. Попав из мира Армии в Гражданский мир, курсанты усердно показывают, как напряженно они работают, но никто не торопится закончить — с концом работы кончается райская жизнь вне казармы, и работу, рассчитанную на два часа, старались растянуть на целый день.

Бунт

Где бы мы ни работали по разнарядкам на объектах, я всегда с завистью посматривал на трудящихся рядом гражданских: работали они не спеша, в любое время могли позволить себе перекур, то и дело были слышны шутки и разговоры. Нам же — куркам — приходилось делать все бегом, быстрей, без остановки как заводным.

Однажды наш взвод отправили разгружать уголь из вагонов. Это была самая обычная разнарядка. Одни сверху долбили ломами, другие лопатами цепляли и выковыривали большие серые камни, помогая углю ссыпаться через щель внизу и отгребали его в сторону.

Старшим среди нас был сержант Стрепко. Пока мы несколько часов подряд ворочали уголь, он сидел рядом на насыпи и только временами на нас покрикивал. Чуть дальше на зеленой травке расположился лейтенант Жарков. Мы его не интересовали вообще. Он грыз соломинку и наблюдал за личной жизнью муравьев и птичек.

Наконец-то вагоны разгрузили. Пропотевшие и обессилевшие мы сели на землю отдохнуть. Машина, которая должна была нас забрать, все еще не появлялась. Мы разожгли костер из угольных булыжников и закурили. Немного погодя, Жарков подозвал к себе Стрепко и что-то ему сказал. Выслушав командира, Стрепко повернулся и направился к нам:

— Взвод!.. В одну шеренгу строиться!

Мы построились. Уже зная повадки сержантов, мы поняли, что дальнейший отдых накрылся.

— Взвод!.. К бою! — скомандовал Стрепко — и мы легли на землю.

— Отставить! — мы поднялись.

— Взвод!.. — продолжал Стрепко. — К бою! — мы снова упали на землю, — Отставить!

— К бою!.. Отставить!.. К бою!.. Отставить!..

Сержанты уважали команду «К бою! — Отставить!» как одну из самых тупых команд, которая по своей сути полностью аналогична команде «Лечь! — Встать!».

— Взвод! — не унимался Стрепко. — Вон до той высоты, бего-ом… Марш! — и мы побежали по направлению к указанной высоте, находившейся в полукилометре. А Стрепко присел у костра, дожидаясь нашего возвращения.

Отбежав метров сто, послышались первые недовольные голоса:

— Вот тварь, передохнуть не даст!

— Сам ж… отсидел, а нам — бегай!

— Хватит! Пошли пешком!

— А что, давай пешком пойдем!

Так во взводе неожиданно сам по себе зародился маленький бунт:

— Когда вернемся и опять начнет качать, не подчинимся — и все!

— Только все как один — не дай бог, кто ляжет — потом все ему навешаем! Согласны?

— Согласны! Так и сделаем!

Мы сбавили ход и уже не спеша дошли до указанной цели. Там посидели, перекурили и пошли обратно. Стрепко, издали следивший за нашими действиями, стоял злой и настороженный. Он уже понимал, что взвод вышел из повиновения и, когда мы, ускорившись лишь на последних ста метрах, к нему подбежали, заорал:

— Почему пешком шли? А?.. Взвод! К бою! — никто не шелохнулся.

— Взвод! К бою! — более грозно повторил Стрепко.

Взвод продолжал стоять без движений. Постояв несколько секунд в растерянности, Стрепко направился докладывать о случившемся к сидящему невдалеке Жаркову:

— Товарищ лейтенант, взвод не подчиняется!

Жарков все происходящее, конечно, видел и все слышал, но в ход событий не вмешивался. На доклад он отреагировал с ироничной улыбкой. Лучше разбираясь в психологии коллектива и отдельной личности, он отлично понимал, что напролом здесь действовать нельзя. Он поднялся с земли, поправил фуражку и на ходу одернул китель:

— Так, пошли наводить порядок.

Уже точно зная, как именно надо действовать, он держался уверенно и хладнокровно. Может быть, к подобным ситуациям его готовили еще в училище, а может, он вспомнил добрые советы своих приятелей-офицеров. Но только этот случай был вовсе не такой уж серьезный — лейтенанту мы подчинились бы и так.

Жарков неспешно пошел вдоль строя:

— Так, так… Значит, командиров в х.. не ставите? Так, что ли? А-а?!.. Хорошо, хорошо… — слегка улыбаясь, он пристально вглядывался в лицо каждого в отдельности. — А может кому что-то не нравится? То так и скажите!.. А может кому служить расхотелось? А-а?!.. Или забыли, где вы находитесь?!

Но вот он остановился:

— Курсант Смолин!

— Я!

Жарков, не отрывая глаз от Смолина, очень спокойным тоном тихо сказал:

— К бою! — Смолин сразу же лег на землю.

Жарков пошел вдоль строя дальше:

— Курсант Бояркин!

— Я!

— К бою! — я тоже лег. Потом на землю лег третий, четвертый. Убедившись, что курсанты голосу повинуются, Жарков вышел на середину и, еще раз оглядев строй, твердо скомандовал:

— Взвод! К бою! — Через мгновение взвод лежал на земле.

— Отставить! — взвод встал.

— Взвод!.. К бою! — мы снова легли. — Отставить!

— Теперь давай сам, — кивнул Жарков сержанту.

— Взвод! К бою! — скомандовал Стрепко. И мы без колебаний легли на землю.

— По-пластунски вперед! — и мы поползли. А Жарков спокойно возвратился к ранее облюбованному месту и прилег на травку. Он опять грыз соломинку, безразлично смотрел вдаль и только иногда косил глаз в нашу сторону, наблюдая за тем, как мы ползаем и качаемся.

Воспитание коллективом

С — самым

Л — лучшим

У — уроком

Ж — жизни

Б — будет

А — армия

(Из альбома солдата)

Армейский порядок и дисциплина, с чем обычно связывают подтянутость, собранность, твердость характера — предмет особой и заслуженной гордости у кадровых офицеров. Дисциплина для них — это понятие святое. Для солдат же дисциплина — означает сплошные запреты.

В армии все делается только с разрешения командира, даже если приспичило в туалет или захочется курить. Один курсант с нашего взвода, пока мы стояли без дел, втихаря «задымил» в рукав. Заметивший это Шлапаков приказал ему окурок съесть. Ходить, сунув руки в карманы — значит допускать нарушение — могут заставить их наполнить песком или просто зашить. Раз идут двое солдат — то это уже считается строй, и им положено идти в ногу.

Но главное, на чем держится армейская дисциплина — это безоговорочная воинская исполнительность. А чтобы она всегда была на высоте, с личным составом необходимо постоянно и кропотливо вести воспитательную работу. И тут ею занимаются основательно и всерьез.

Индивидуальные методы воспитания в армейских условиях считаются устаревшим и недостаточно эффективными, поскольку не доводят до нерадивого воина, что он уже живет не сам по себе, а в единой армейской семье, а значит — своим проступком он подводит и своих товарищей. И поэтому главную роль в воспитании солдат здесь играют методы коллективной ответственности, то есть: за недисциплинированность и проступки отдельных воинов отвечать должны все.

Первое время практиковался начальный этап коллективной ответственности — провинившегося отправляют в наряд вне очереди, а всех остальных качают. Позже все чаще стали наказывать только один взвод, а виновного специально не наказывали, чтобы этим натравить на него остальных. И теперь тем подзалетевшим, кто от сержанта просто получил зуботычину, можно считать повезло.

Иногда в ожидании дальнейших распоряжений, чтобы личный состав попусту не просиживал в курилках, взвод строили, и так мы могли стоять довольно долго безо всяких команд. Разговоры и шевеления в строю — недопустимы. Особенно за этим следили в начале лета — в разгар комариного сезона.

— Смирно!

Курсанты не любили эту команду, а комары — наоборот. Заслышав эту команду, они смело атаковали незащищенные позиции — лицо и руки. Стоящий рядом со мной курок, чуть дунул, чтоб спугнуть назойливого комара, и тут же получил пинка: «Не шевелись!»

Сержант тем временем, отмахивая от себя комариную братию, идет вдоль строя. Под его взором все стоят как истуканы. Скосив глаз, я в бессилии наблюдаю, как распоясавшийся маленький летающий вампир обстоятельно изучает мой нос, выбирая получше место для прокола, и, уперевшись лапками, вводит свой хобот по самую голову. Его брюшко быстро наливается и становится красным. Накачавшись, он спокойно и безнаказанно улетает восвояси.

— Что за шевеления в строю! — это сержант увидел, как курсант, пытаясь незаметно стряхнуть комара, чуть дернул кистью руки.

— Забыл, что по команде «Смирно!» надо стоять смирно? А-а?.. — и, отступив пару шагов назад, сержант предупреждает взвод:

— Вечером всему взводу готовиться к кроссу!

По всякой провинности обязательно должны быть приняты меры. Но поскольку утреннее и дневное время посвящено учебе, то необходимые мероприятия обычно откладываются на вечер вместо самоподготовки — единственный час почти свободного времени, когда можно написать письмо домой, если, конечно, успеешь привести внешний вид и конспекты в порядок.

Вечером сержант строит взвод:

— Взвод! Бегом, марш!

Взвод бежит к местному довольно глубокому оврагу, где находится природное спортивное сооружение для вздрючки личного состава, именуемое курками «е. ун-гора», которое представляет собой плотно утоптанную дорожку, соединяющую два противоположных крутых склона. По приказу взвод бегает табуном с одной вершины на другую, туда-обратно, туда-обратно, пока не остановит сержант. Нам по распоряжению Сакена покорять высоты этого оврага приходилось довольно часто: то ему после бани не достанется новый тельник или портянки, то не смогли достать трусы черного цвета — и ему приходилось одевать такие же как и у курков — синие; или за то, что после приказа, когда Сакенов из дедов уже перешел в дембеля, кто-нибудь, невзначай, в отсутствии офицеров обращался к нему по старинке как и раньше: — «Товарищ сержант», вместо уже «положенного» для дембеля по имени-отчеству: — «Султан Стамшалович».

К счастью для нас, как раз перед нашим приездом, в учебке случилось одно особое ЧП. Тогда был в моде бег в противогазах, и сержанты так загоняли курков кроссами в «резиновых намордниках», что один, не выдержав нагрузок, как упал на землю, так и не встал. Привести его в сознание так и не удалось. Врачи сказали — слабое сердце. Поэтому мы в противогазах бегали лишь несколько раз, только когда сдавали норматив.

Частенько на утреннем осмотре сержанты проверяли не только внешний вид, но и содержимое карманов:

— Все из карманов вынуть!

Если у кого в результате этой проверки в руках оказалось что-то лишнее, не предусмотренное уставом, например, письмо — то это уже нарушение.

— О-о! Учишь наизусть письмо от мамы? А-а?! Что, сынок, по мамочке скучаешь? Письмо — это сифилис! Письмо прочитал и сразу выбрасывай!.. Запомни, задр..та, — карманы в штанах существуют только для уставного вида и чтобы в них ничего не было! Понятно? А-а?!

— Так точно! Понятно!

— Молодец, что все понял — значит от «похорон» освобождаешься. На всех остальных это не распространяется! Все слышали — сегодня все отправляемся на погребение.

В течение дня выбирается свободное время, и взвод, прихватив с собой лопаты, убегает за несколько километров. Там все дружно роют «могилку» для письма — яму внушительных размеров, по размерам соответствующую окопу для БМД — на что уходит почти час. Затем торжественно опускают письмо на дно, «могилу» зарывают и со всеми почестями: сняв голубые береты, с минутой скорбного молчания — провожают его в последний путь. Попрощавшись, налегке бегут обратно. Если по возвращении начнется разборка с провинившимся, то сержант этому только рад:

— Сами подтягивают дисциплину! Молодцы!

Быть наказанным — всегда неприятно, но самое страшное и обидное — это когда на тебя натравливают «родной» коллектив. В других взводах на этой почве уже произошло расслоение личного состава на простых курсантов и на жлобов — тех, которые сами гоняли своих же сослуживцев. У сержантов с такими жлобами складывались вполне дружеские отношения, и они зачастую назначали их старшими при выполнении разных работ.

Однако в нашем взводе откровенных жлобов, какие оказались в других взводах, не было. Управлять дружным коллективом гораздо сложнее, чем разобщенным. Дружный коллектив может сговориться и выйти из подчинения. Сержанты понимали такую опасность и поэтому всячески старались нас стравить между собой.

Как-то, еще в первый месяц пребывания в учебке, один из курсантов нашего взвода совершил какое-то нарушение. После отбоя Сакенов не раздеваясь лег на свою постель и тихо скомандовал:

— Взвод, подъем!

Мы быстро построились и так продолжали стоять в ожидании дальнейших команд. Но Сакенов чего-то тянул. Дав пятиминутную выдержку, он, наконец, приказал виновному выйти из строя и рассказать всем о проступке.

— Что делать будем? — спросил у взвода Сакенов, когда курсант кончил объяснять. — А-а?

Никто не нашел что ответить. Прошло еще минут пять.

— Надо, чтобы взвод сам разобрался, — не поднимаясь с койки, продолжал Сакенов. — Пока не разберетесь — отбоя не будет. Все ясно?

— Так точно! — ответил строй.

Но я не понимал: «Чего Сакен от нас хочет? И как мы с ним должны разобраться? Может, отругать? Или провести комсомольское собрание, что ли?»

Взвод молча стоит. Перед строем — виновный. Время идет. Пять, десять, пятнадцать минут проходит. Никто не двигается и не говорит. Поеживаемся от прохлады. Ноги не держат, спать хочется — хоть на пол падай.

— Что надо-то? До утра, что ли стоять будем? — думал я про себя.

Наконец, один догадался. Подойдя к виновному, он двинул ему в челюсть, хоть и не сильно, но и не слабо, а затем подошел к Сакенову с докладом:

— Товарищ сержант, разрешите доложить!

— Давай.

— Мы разобрались.

— Взвод, отбой, — сразу же скомандовал Сакен, и все с облегчением разбежались по койкам.

На следующий день курсант, учинивший разборку, хоть никто к нему претензий и не имел, оправдывался перед нами:

— Угораздило же меня. Черт его знает — так получилось. Сами понимаете, иначе бы стояли до самого утра.

Больше в подобных делах он не участвовал.

Самый черный день

Стой, солдат, сдержи свои нервы,

Стисни зубы и глубже дыши,

Ты — не первый, и ты — не последний,

Все отслужили — и ты отслужи!

(Из альбома солдата)

Как-то в начале августа, после стрельб на полигоне, взвод опаздывал на ужин. Для экономии времени Шлапаков повел нас не обычным путем — по лесной дороге — а напрямик — через болото. Так было километра на два короче, но по топям бежать медленнее и Шлапак гнал нас вовсю.

Мне в сапоги попала вода и портянка на одной ноге сбилась. Если хотя бы на несколько секунд остановиться, перемотать портянку — все было бы нормально, но останавливаться нельзя. Когда добежали до расположения, в том месте, где съехала портянка, кожа стерлась. С того дня и начались для меня настоящие испытания. Никакой возможности чтобы рана зажила не было: все время беготня в сапогах. Так я мучился изо дня в день. Рана постоянно гноилась, а стопа отекла так, что с трудом проходила в сапог. А жаловаться нельзя: это как закон — хоть умирай, но не смей признаться, что тебе плохо. Еще все осложнялось тем, что здесь, в армии, даже самые незначительные ранки таят в себе большую опасность, поскольку нет возможности их подлечить.

Как-то в курилке я разговорился с одним знакомым курсантом, с которым мы познакомились еще в поезде. Высокий и мускулистый, при распределении он сам напросился в разведроту — там готовили разведчиков-диверсантов. Тогда, в первый день учебки, все стремились попасть именно туда, но отбирали в разведку только самых крепких. Теперь он уже сто раз пожалел, что попал в это «заветное место». Почем нас гоняли безбожно — но их вообще не жалели: и кроссы у них были вдвое длиннее, и такие физические нагрузки, что выжимали все соки до последнего.

Он поведал мне свою историю, как месяца два назад, стряхивая пыль со своего берета, он поцарапал о кокарду большой палец. Вначале на царапину он даже не обратил внимания, однако со временем палец стал гноиться и сильно болеть. Сказать об этом побоялся — еще сочтут симулянтом и накажут. Так он терпел до последнего и пошел в ПМП только когда уже распухла кисть, а боль стала невыносимой.

— Сволочи, даже не попытались лечить. Взяли и ампутировали, — он с горечью показал свой обрубок. — Как рана зажила — отправили обратно в роту — вот и все!

— А почему же тебя не комиссовали? — удивился я.

— А вот. Сказали, нормально дослужишь и без пальца, — с печальной усмешкой ответил он и досадно махнул рукой.

…Нога постоянно не давала мне покоя: распухла и болела так, что я еле дотягивал до вечерней поверки. Идет перекличка, называют фамилию за фамилией, из строя выкрикивают: «Я!.. Я!.. Я!..» — я стою, а нога в сапоге хрустит как снег — настоящая пытка, и только думаю: «Поскорей бы кончили, поскорей бы отбой!» — так продолжалось уже недели две.

В тот злополучный день на вечерней поверке присутствовал замполит роты — старший лейтенант Дик. Только совсем недавно ему дали старшего. Сначала как обычно он нас долго ругал: что ленивые, что служить не хотим.

— Отрастили сорокасантиметровые х..и, а толку — них..я! — было любимым его изречением, которое он частенько ввертывал в свою речь.

Неожиданно Дик сменил голос, сделал его мягким, доверительным и говорит:

— Ладно! Теперь давайте начистоту. У кого там ноги болят или еще что, кто не может бегать кроссы — выйти из строя!

Ноги от потертостей болели у многих, но все стояли на месте, не решаясь выйти.

— Что, все могут бегать? У всех нормальное здоровье, ноги не сбиты, ни натертостей, ни мозолей, ничего нет?.. Почему молчите? Или что, разуть всю роту и проверять у каждого?.. Давайте, давайте! Выходите!

Из каждого взвода вышли и стали перед строем по два-три человека. Из нашего взвода вышел я и еще один по прозвищу «Змий» — за долговязость. Оказавшись перед строем, я мгновенно осознал, что совершил ужасную ошибку. Но было уже поздно. Один курсант из соседнего взвода, только сделал один шаг вперед и сразу же вернулся обратно, но его все равно пинками выгнали из строя. Тут же сержанты зашипели:

— Ну все, сынки! Вам п..дец!

Убедившись, что больше никто не выйдет, Дик сразу изменил голос на жесткий:

— Вот, рота, смотрите! Вот симулянты и шланги! Вот кто тянет роту назад! Надо с ними разобраться, чтобы больше такого не было!

От досады у меня все внутри опустилось:

— Все! Влип! Влип в историю! Вот дурак! Попался на такую дешевую уловку, как будто служу первую неделю! Зачем вышел из строя?!

Роту отбили. Как только Дик ушел домой, сразу во всех взводах послышался сержантский мат и громкий счет:

— Рас-два! Рас-два! Работаем все! — курсанты начали выполнять физические упражнения. Кто-то прямиком отправился драить туалет.

Взвод качался долго. Только мы со Змием, как больные, по команде Шлапака лежим в постелях и «отдыхаем».

— Качайтесь, качайтесь! Благодарите за это Ученого и Змия. Прикидываются шлангами. Жалуются, как маменькины сыночки, — время от времени напоминал Шлапак взводу. — Нех.. с такими нянчиться! Что, никто не может с ними разобраться?.. Ничего, время есть до утра — будете качаться, пока не поумнеете!

Тут в наш адрес полетела первая угроза:

— Ну шланги, вам сегодня — п..дец! — зло и громко, чтоб слышали все, оскалился Сергей Якубович. — Лежите, отдыхаете — а нам из-за вас качайся! Вам это просто так не сойдет! Вы это запомните надолго!

Якубович был самым здоровым во взводе. До этого у меня с ним были вполне нормальные отношения, к тому же мы были почти земляки — он был тоже сибиряк, родом из Тюменской области. Однако, когда я вернулся из медсанбата, то заметил, что он изменился — стал циничным и высокомерным.

Затем Шлапаков распорядился, чтобы мы со Змием пошли драить туалеты. Но там уже вовсю наводили блеск «шланги» и «симулянты» из других взводов. Мы пошли в умывальную комнату и приступили к уборке. Немного погодя туда же зашли старшина роты, трое сержантов и вместе с ними Якубович. Видимо, сержанты с Якубовичем заранее поговорили, поскольку настрой у него был агрессивный и решительный. Якубович сразу подошел к Змию и процедил с ненавистью:

— Что, чадо, бл.. жалуешься? Из-за вас, шлангов, весь взвод качают! — и, не дожидаясь ответа, ударил его несколько раз.

Сержанты были очень довольны и постоянно поддерживали действия Якубовича:

— Правильно! Так и надо! Добавь еще!

— Давай, теперь с Ученым, — сказал старшина роты, — А то он слишком умный! Умеет прикидываться — то колено ушибет, теперь мозоль натер!

И мне досталось не меньше. Получать от своего же курка — унизительно и обидно. Ответить Якубовичу я не решился — он намного здоровей и, вдобавок, за его спиной стояла свора сержантов. Сержанты посмеялись, похвалили Якубовича и все они пошли спать.

В тот день в наряд по роте заступил Горохно Михаил — курсант из нашего взвода. Внешний вид у Михаила никак не походил на десантника — толстый, неуклюжий увалень. Кроссы бегал всегда позади всех — на пинковой тяге; на турнике не мог сделать ни то чтобы подъем-переворотом, хорошо, если хоть раз дотягивал подбородком до перекладины. Он вместе с Елкиным прибыл в учебку из Феодосии, на две недели позже всех. К тому времени нам казалось, что мы служим уже вечность, и поэтому страшно им завидовали.

Горохно все видел и ему, видно, тоже захотелось покататься на чужом хребту:

— Эй, Ученый! Иди писсуары мой! Кому сказал!

— Много хочешь! Ты дневальный — тебе и пахать!

— Что ты сказал?! Повтори! — и пошел на меня с агрессивным видом.

Я шваброй, которой мыл пол, размахнулся и пару раз огрел наступающего Горохно. Тут мы сцепились. Драка оказалась непродолжительной — на шум и крики примчался старшина:

— А ну разойдись нах..! Чо это ты, Ученый, развоевался? А-а?! Туалет, что ли, не хочешь мыть? Это тебе не в институтах учиться! Давай, давай, делай что говорят! Знаем вас, хитрожопых — специально в институты поступаете, лишь бы в армии не служить! А кто Родину защищать будет?! Рабочий класс за вас должен два года в сапогах торчать?! Все вы — недоноски и шланги!.. Чадо! Давай, вперед на писсуары!

Это был для меня самый черный день за всю службу. С того дня Якубович стал быстро преображаться в отношениях с другими: вскоре он окончательно превратился в жлоба, и ему стали уступать, как более сильному. За несколько месяцев службы он понял и принял для себя армейское правило: хочешь жить лучше — сделай так, чтобы другой стал жить хуже. Его стали назначать старшим на работах и ставили дежурным по роте. Таким же стал его первый друг — Сорокин. Так в нашем взводе появились и взросли жлобы-надсмотрщики.

После полученного урока у меня уже и в мыслях не было обращаться к врачу — терпел все как должное, даже, превозмогая боль, старался не хромать, чтобы не привлекать внимание сержантов.

Равнение на лучших

Настоящий десантник — это наглая рожа, крепкий желудок и ни капли совести.

(Из альбома солдата)

Пребывание в учебке подходило к концу. В начале ноября нашему призыву предстояло разъехаться по воинским частям и там дослуживать оставшиеся полтора года. Близилось время нового — ноябрьского — призыва, и мы, получив необходимые знания об армии, должны были освободить им казармы.

Перед самым выпуском из учебки почти всем операторам-наводчикам присваивалось звание ефрейтора. Однако двум-трем курсантам в каждом взводе звание все же не присвоили, и я попал в их число. Поначалу я недоумевал:

— Как же так? Зачеты сдавал нормально, отстрелялся из курсового пулемета нормально, ну разве промахнулся из орудия по танку — так мазали многие.

Впрочем, на зачетных стрельбах мало кто стрелял сам: только запрыгивали в башню и тут же переползали в десантный отсек. А вместо оператора стрелял сержант, который загодя находился в БМД, благодаря чему показатели у взвода были выше.

Видимо, я не вписывался в образ настоящего десантника, который должен не просто быстро выполнять любое задание командира, а, что самое главное, при этом все тяготы и унижения армейской службы переносить свободно, легко, даже с улыбкой; должен гордиться, что посчастливилось служить не где-нибудь, а в элитных воздушно-десантных войсках.

Я вспомнил комсомольское собрание, прошедшее пару месяцев назад. Началось оно как всегда: в расположении роты расставили рядами табуретки, все расселись. В первом ряду сели взводные офицеры и ротный. Тут присутствовали все без исключения, поскольку весь личный состав состоял в комсомоле. Те немногие, которые прибыли в учебку не будучи комсомольцами, в первый же месяц в срочном порядке вступили в ряды ВЛКСМ.

Все шло по обкатанному регламенту: сначала избрали рабочий президиум, который занял свое место за покрытым красной материей столом, потом комсорг роты предложил стандартную повестку дня — подведение итогов социалистического соревнования между взводами за отчетный период. Ее одобрили единогласно. После чего слово было предоставлено докладчикам — комсоргам взводов.

Пока комсорги выступали со своими речами, перед нами на стене укрепили два листа ватмана. На первом плакате было написано большими красными буквами: «Лучшие курсанты роты» и столбиком перечислялось с десяток фамилий. Прочитав этот список, я вначале подумал, что произошла ошибка, поскольку это был полный перечень всех жлобов роты: Баскаль, Карташов, Якубович…

Я смотрел и глазам своим не верил: «Это же ведь подонки и сволочи! И на этих ублюдков мне надо еще равняться?»

Получилось так, что те, кто на гражданке чудом избежал тюрьмы, тут оказались на хорошем счету. Один из них еще до армии за то, что с компанией избили парня так, что тот оказался в больнице, даже проходил по уголовному делу. Пока шло следствие, начался призыв и он успел улизнуть в армию. Буквально недавно пришла справка из прокуратуры, в которой сообщалось, что в связи с тем, что обвиняемый служит в Вооруженных Силах, уголовное дело на него прекращается.

У меня сомнений не было, что эти списки составлялись по мнениям сержантов — зам. комвзводов. Баскаль сразу попал им в любимчики. Со своим взводом он бегал редко и не работал — сержанты его пригрели, доверив работу в каптерке: перекладывать старые и новые хэбэ, сапоги, прочие принадлежности. Он был в доску свой — кому надо, подчинялся, а главное — кого надо, давил. Такой ценный кадр приглянулся и офицерам, и они оставили его в учебке командовать молодым пополнением. Потом рассказывали, как он из своего взвода все соки выжимал. Баскаль прославился тем, что изобретал и внедрял в практику все новые и новые виды наказаний. Одно из изобретений называлось — «поставить взвод в угол». На вечерней зарядке Баскаль командовал:

— Взвод! В угол! — курки срывались с постелей и с ходу рыбкой ныряли в угол казармы, прямо друг на друга, образуя живую кучу. А Баскаль подходил и хлестал ремнем тех, кто был на поверхности, приговаривая: «Десантник всегда должен телом прикрыть товарищей!» — и так по нескольку раз за вечер. Между собой курсанты его иначе как «фашистом» не называли.

…На втором плакате под заглавием «Отстающие роты» помещался другой список. Увидев в нем среди прочих фамилий свою, я был ошарашен: «Ничего себе! Почему, интересно, я хуже других? — Зачеты сдаю спокойно, не то что некоторые олухи (один даже искал на политической карте мира Англию в Южной Америке); кроссы бегаю нормально, подтягиваюсь — тоже. Еще в школе я два года посещал стрелковую секцию и имел разряд по стрельбе, поэтому и здесь стрелял хорошо, а автомат Калашникова разбирал и собирал вообще быстрее всех. За что же такая немилость?» — но этого никто не объяснял.

Собрание продолжалось с час. Поговорили о комсомольских делах, похвалили лучших, огульно пожурили отстающих, отметив, что им необходимо исправиться, единодушно приняли повышенные комсомольские обязательства на предстоящий период. На этом собрание закончилось.

Такие вещи, как попасть в отстающие, просто так не проходят — обязательно должны быть приняты меры. Сразу же после собрания Жарков построил наш взвод:

— Кто у нас отстающий? Выйти из строя!

Из строя вышли отстающие — я и еще двое курсантов. Почему-то Жарков обратился лишь ко мне:

— Курсант Бояркин.

— Я!

— Почему х..во служим?

Я и сам хотел бы узнать, почему так оказалось, но молчал, чтобы не обострять и без того тяжелую обстановку. Что у курсанта нет такого права — оправдываться или, что еще хуже — жаловаться — я усвоил давно. Если тебя ругают — значит, виноват и все! Тут дозволено отвечать только: «Так точно!», «Виноват!», «Исправлюсь!» — в крайнем случае: «Не могу знать!». Любое слово в свое оправдание может стать роковым — ведь у Жаркова с сержантами было полное взаимопонимание, и замеченное ими даже малейшее недовольство на лице молодого лейтенанта неизбежно повлечет за собой вполне определенные последствия. Разумеется, все произойдет не на глазах лейтенанта.

— Что молчишь?

— Не могу знать, товарищ лейтенант!

— А я дам тебе время подумать. В наряде и поразмыслишь. Так, всем отстающим — наряд вне очереди!

— Есть наряд вне очереди! — и мы прямиком отправились сменять дневальных.

Постепенно я стал понимать, что попал в какую-то страну-зазеркалье, где все наоборот — хорошее считается плохим, а плохое — хорошим, где утеряны нравственные ориентиры, где надо брать пример с моральных уродов.

В роте было несколько человек, кого выгнали из институтов за двойки. Как правило, все они были хорошими парнями, и с ними можно было откровенно поговорить и встретить понимание. Им была чужда идеология подавления и подчинения себе других. Сержанты этих курсантов, с прерванным высшим образованием, откровенно недолюбливали и распределяли на самые грязные и тяжелые работы. Знай я об этом заранее, то мою учебу в университете хранил бы как страшную тайну.

Исключением был только один несостоявшийся студент — курсант из соседнего взвода, родом с Кавказа, здоровый как бык. Интеллигентности в нем не было вообще. Как он сам рассказал, его «срезали» на первом же экзамене еще при поступлении в ВУЗ. Ни на один вопрос в билете он ничего ответить не смог, а когда экзаменатор стал задавать наводящие вопросы, то воспринял это как личное оскорбление.

— Вэд видыт — нихэра нэ знаю. Заачэм спращиват? А-а? Заачэм над чэловэк издэватса? Заачэм над мэна смэятса? Нэ стэрпэл — как у..бал ему у морду! Мэна нах.. и вып..дылы.

Большинство же курсантов еще на гражданке проходило «школу жизни» в техникумах и училищах, и у них уже сложилось вполне правильное представление о предстоящей службе в армии — повсюду в этих учебных заведениях процветало насилие старших курсов над младшими, сильных над слабыми.

— Что, Бояркин, — с недоверием переспрашивали они у меня, — вот, к примеру, в общаге к тебе подрулит кто-нибудь со старшего курса и скажет, чтоб ты сгонял ему за пивком. И что, откажешься?

— Да у нас такого никогда не было! Наоборот, кто старше курсом всегда поможет тем, кто моложе. У нас там все равны!

Но мои рассказы воспринимались с недоверием:

— Врешь ты все! Чтобы старшие не гоняли младших — такого быть не может!

Последние деньки

На одном из учебных занятий офицер, кончив излагать свой материал, посмотрел на часы. Оставалось еще немного времени, и он решил нам дать полезный совет на будущее:

— Скоро вы прибудете в часть… А там кое-где имеет место такое отвратительное явление — дедовщина… Найдутся такие солдаты, которые захотят свою работу переложить на вас. Но вы не теряйтесь — ну раз стерпишь, ну — два, а потом бери табуретку и бей по башке! Сразу зауважают! Поймут с кем имеют дело и отстанут. Главное — не бояться. Сейчас везде борются с неуставными отношениями. О случившемся обязательно доложите командиру — он в обиду не даст. Знайте — за издевательство над молодыми — трибунал! Там сразу этих сукиных сынов отправляют в дисциплинарный батальон года на два. Так что законы на вашей стороне. Держитесь вместе, будьте смелее, не поддавайтесь — и все будет в порядке!

Взвод внимательно слушал добрые наставления офицера, но каждый уже давно знал, что неписаные законы в армии гораздо сильнее Устава и Уголовных статей.

В учебке дедовщина проявлялась не в чистом виде. Все мы — курсанты — были одного майского призыва, а сержанты были нашими командирами, и им полагалось нас гонять. Свои первые впечатления о дедовщине мы получили наблюдая со стороны за солдатами из хоз. взвода. Там их было поровну — и молодых, и старослужащих — однако отношения между призывами были далеко не на равных.

Старослужащие повара на кухне не появлялись вообще. Приготовлением пищи занимались исключительно молодые. Старослужащие только отправляли сюда посыльных, чтобы те приносили им еду прямо в роту.

Однажды, когда я работал в варочной, в комнату заскочили двое дедов-поваров. Они сбежали с занятий, прихватив с собой автомат. Настроение у них было игривое. Один из дедов гаркнул молодому повару:

— Тащи что-нибудь пожрать! Живо, бля-я!

Тот сразу исчез в дверях и вскоре вернулся, неся в тарелках котлеты и хлеб. Деды быстро расправились с котлетами, вытряхнули из карманов патроны, забили их в магазины и, хохоча, открыли пальбу короткими очередями по висящим на крюках тушам. Перестреляв все патроны и повеселившись от души, они бросили автомат прямо на пол, крикнув молодому:

— Почистишь пушку и отнесешь на место! — а сами прямиком через окно вывалили наружу и устремились в поле загорать на солнышке.

Как-то раз молодому повару, который то ли не поспевал с приготовлением обеда, то ли сделал что-то не так, вызвали на помощь повара, отслужившего год. Когда он вошел на кухню, весь его внешний вид излучал настоящее бешенство. Схватив лежащую на столе толстую, внушительных размеров доску для резки овощей, он с маху обрушил ее на молодого.

Заслышав за перегородкой шум и крики, я и еще двое курков через большую щель стали с интересом наблюдать за тем, что происходило в варочной.

Старший повар размахивался доской и бил ею молодого со всей силы. Под его ударами молодой свалился в ванну с водой, куда мы кидали очищенную картошку, и, будучи не в силах встать, лишь укрывал голову руками, а после каждого удара из него вырывался жалобный крик.

Несмотря на изобилие сотрясающих воздух ругательств, я так и не понял, в чем состояла вина молодого.

Наконец повар-наставник воспитание закончил, бросил доску и закурил. Прохаживаясь из стороны в сторону, он заметил нас — курков — работающих за перегородкой, где мы чистили картошку. Видимо, от нечего делать ему захотелось пообщаться, и он зарулил к нам и разговорился. Настроение у него сразу переменилось. С нами он шутил, смеялся, трепался обо всем: сразу видно — уже отошел сердцем. Мы для него были просто равные собеседники, потому что не вместе служили, и наша призывная молодость для него особого значения не имела. Повар по манере разговора и чисто внешне был очень похож на отпетого уголовника. К тому же это схожесть усиливалась отсутствием у него нескольких передних зубов, но он ничуть не смущался этого дефекта и хохотал во весь рот. Когда же разговор зашел о том, что учебка не вечна, и что скоро нам придется разъезжаться, повар оживился еще больше:

— Вы счастливчики, что попали в ВДВ, а не в какие-нибудь там чмошные войска! В стройбате вас давно бы уже отпидарасили — там молодых первым делом ставят раком и прут в ж.. и защеку суют! Даже не разговаривают! Ой, бл.. что там творится! Страшное дело! Порядки — как на зоне! С самого начала как зап..дят, так и пропал — два года на других пахать будешь. Что стройбат, что зона — один, бл.. х.. в ж.. разница!

Сделав глубокую затяжку, повар продолжал:

— У нас дисциплина, но порядок! Законы строгие. Год оттарабанил — не е..ет! — дальше жить можно! Служба тяжелая — понятное дело, но все ее тянут!

Мы, покуривая, внимали каждому его слову:

— Значит, поначалу тяжело будет?

— У-у-у!!! — радостно закивал головой повар. — Когда в часть прибудете, челюсти только так лететь будут! Вы учебку всегда добрым словом вспоминать будете, как детский сад!

Малый дембель

В последний день перед отъездом я и Смолин Андрей были назначены посыльными в штабе полка. Никаких особых дел в штабе не было, и потому весь день мы коротали пустой болтовней. Но вот подошло время сдавать наряд. Мы нехотя прошлись по коридорам, которые нам предстояло мыть. На втором этаже находился важнейший объект уборки — туалет для офицеров. Заглянув туда, Андрей сморщился и скорей отвернулся:

— Фу-у…твою мать! — что могло означать только одно — унитаз забит полностью.

Заглянул туда и я. Передо мной открылась безрадостная картина — было от чего впасть в уныние.

— Черт бы их побрал! Бумагу накидали прямо в унитаз — ясный х.. забьется. Теперь как его пробивать?

Мы в неопределенности посмотрели друг на друга — кому убирать? Работа явно непристойная, унижающая достоинство десантника. Все нутро противилось приступать к выполнению этого дела.

— Слушай! — оживился Андрей. — Кажется, придумал!

Он отложил ведро со шваброй:

— Жди, я щас, — и умчался в направлении находящейся рядом стройки. Там наши же прикомандированные курки строили небольшой домик. Через пять минут Андрей спешил обратно, держа в руках молоток и несколько штук здоровенных гвоздей:

— Сейчас уладим!

Он приметил гвоздь к краю двери, около ручки:

— Нашли дураков с говном возиться!

Под резкими ударами молотка гвоздь мощно прошил дверь и косяк, наглухо сцепив их между собой.

— Главное наряд сдать! Сегодня офицеры уже разошлись по домам — так что сюда никто не сунется. А завтра утром мы уезжаем — вот тогда и пусть разбираются!

Андрей таким же образом заколотил оставшиеся гвозди вдоль всей высоты двери. Открыть ее теперь было невозможно — только выламывать.

— А-а, после нас — хоть трава не расти!

Я высоко оценил солдатскую смекалку Смолина, обрадовавшись, что одно дело уже позади. А еще оставалось помыть пол в коридорах.

— Ну что, — начал я. — Времени уже почти не остается. Надо шевелиться.

— Что, работать любишь? Полежи — пройдет! Херня это все! Меня в прошлый раз прапор научил, как надо действовать. Здесь же штаб полка — можно и других припахать!

Он подошел к столу, на котором стоял телефон и стал листать книжку со списком телефонных номеров части в поисках подходящего абонента:

— Та-ак, где тут механики… — и, сняв трубку, набрал номер.

— Алло! Дневальный третьей роты?.. Зови дежурного!.. Дежурный? Это звонят из штаба полка! Срочно посылай сюда двух дневальных или еще кого… Да!.. Пусть прихватят с собой швабры и ведра!.. В распоряжение посыльных. Через две минуты чтоб были! Все!

— Что, думаешь придут? — ухмыльнулся я. А у самого кошки на душе скребут:

— Как бы самим не влетело!

Андрею тоже было неспокойно — обманным путем привлекать к работе других — дело рисковое.

— Должны прийти, куда денутся. Вот увидишь — все будет путем! Здесь главное — не вызывать из своей роты — раскусят. В роту разведки тоже лучше не звонить — они себя уважают, обязательно отправят дневальных — чтобы те нам вломили — а потом вернутся и доложат своему дежурному о выполнении приказа.

Прошло минут десять — никто не явился. Андрей снова набрал тот же номер и заговорил еще более грозным голосом:

— Дневальный?.. Зови дежурного!..Дежурный? Где двое для уборки в штабе? А-а?…Что?!..А не е..ет! Если через две минуты никого не будет — сам будешь штаб пид..сить!..Да!..В распоряжение посыльных. Они ждут здесь на первом этаже.

Положив трубку, Андрей весело потер руки:

— Сейчас прикатят. По голосу понял — метнулся!

И действительно, не прошло и пяти минут, как входная дверь хлопнула, и двое курков уже мчались по коридору к нам на подмогу. Напустив на себя строгий вид, Андрей сразу взял их в оборот, указав, где мыть пол и задал время выполнения. Курки принялись за дело, а мы со Смолиным пошли дожидаться наших сменщиков по наряду в один из кабинетов. Механики работали хорошо и управились как раз к приходу сменщиков.

Пришли сменщики. Мы прошлись с ними по помещениям и показали нашу работу — все чисто. Один из них подошел к главному объекту осмотра — офицерскому туалету — и подергал за ручку — дверь не поддавалась.

— Что такое? — он в недоумении стал вглядываться. — Да тут заколочено гвоздями!

— А-а! Туалет уже давно не работает, — поспешил пояснить Андрей. — Ремонт. Сами такой приняли.

— Тогда все, идите. Наряд принимаем.

И мы, довольные, что так удачно спихнули наряд, быстрей зашагали в казарму.

На следующее утро сразу после завтрака нас, человек тридцать, кого распределили служить в Витебск, посадили в автобус, и мы поехали в Каунас на железнодорожный вокзал. Там сели на поезд до Витебска.

Я с безразличием смотрел, как за окном поезда плавно менялся пейзаж, и с тревогой думал о будущем, догадываясь в душе, что еду навстречу новым испытаниям. Иллюзий насчет порядков в армии я уже не питал и готовился к худшему.

Зеленый городок

3-го ноября прибыли в Витебск. С вокзала на машине нас повезли в часть, которая находилась на окраине города. Все называли это место «зеленый городок».

— Молодые прибыли! — завидев нас, оживились солдаты на КПП. Новость мгновенно облетела всю часть. С разных сторон подходили солдаты, они доброжелательно смотрели на нас, улыбаются, шутят. Чувствуется — очень рады, что дождались молодых.

Прибытие нового призыва — волнующий и радостный день для всех солдат. Его ждут как праздника. Этот день сулит каждому воину гарантированное повышение за выслугу лет.

Духи — те, кого угораздило в первые полгода попасть сразу в часть минуя учебку, от полного бесправия и забитости поднимаются в неуставной иерархии с низшей на первую ступеньку и становятся черпаками. Черпаками стали и мы — курки — прибывшие из учебки, поскольку тоже отпахали полгода.

Черпаки, в свою очередь, переходят в фазаны. Фазаны переходят в деды, а значит — уходят на заслуженный покой на последние полгода перед демобилизацией.

К нам подошел офицер невысокого роста, стройного сложения и черными, белорусского образца усами. Это был командир 4-й роты лейтенант Хижняк. Он принял рапорт у нашего командира и повел нас в казарму. Наша рота находилась на третьем этаже. Там он указал на двухъярусные койки:

— Вот ваши места, располагайтесь.

Вечером на поверке для первого знакомства он зачитывал фамилии из списка, каждый раз поднимая голову чтобы посмотреть на отвечающего: «Я!»

После отбоя без инцидентов легли спать.

Через несколько дней начали отправлять домой по два-три дембеля с роты. Счастливчики, получив в полковой кассе деньги на проезд до дома, прощались с товарищами по призыву и уходили за порог КПП в Гражданский мир.

Демобилизующиеся не забывали и про нас — вновь прибывших черпаков. Правда, их интересовали не столько мы сами, сколько наша новая, недавно полученная форма. Перед отъездом дембель непременно подходил к одному из наших, без лишних объяснений снимал с него шапку и говорил:

— Дай-ка примерю… О! Точно! Мой размер! — и отдавал взамен свою — БэУшную, но тоже ничего. Таким же образом обменивались парадный китель и брюки. В утешение говорилась одна и та же фраза:

— Ничо, ничо… Придет время, и ты также получишь свое!

Мы не сопротивлялись, понимая, что дембеля едут домой и не к лицу им выглядеть потрепанно. А тут, в части, на нас все равно смотреть некому. Как ни старались офицеры, как с этим ни боролись — все было напрасно, и спустя месяц почти ни у кого из наших не осталось новых вещей.

Отъезд дембелей растянулся на весь ноябрь. Последними офицеры оставляли специально тех, кто имел залеты по службе — обычно самых ретивых неуставников, которые так шерстили молодых, что об этом становилось известно начальству. Эта мера имела хорошее воспитательное значение. Оставшимся в меньшинстве приходилось туго. Те, которых они в свое время систематически дубасили, теперь могли отыграться за все былое, и, случалось, на прощание устраивали им «дембельские проводы» — как акт возмездия и справедливости. Так что кое-кто из последних дембелей уезжал домой украшенный сочным фингалом.

Удивительно, но по сравнению с учебкой служба в части казалась мне настоящим отдыхом. Шла размеренная, спокойная жизнь. В учебке я вообще не оставался наедине со своими мыслями: все время взводом бегали, качались, зубрили. А здесь, чтобы лишний раз не попадаться на глаза старослужащим, улучив момент, можно было прошмыгнуть в библиотеку, взять там любую книгу, положить ее перед собой, раскрыть на середине, как будто читаешь, а сам расслабляешься и думаешь о своем. Мирно. Тихо. Благодать. Заодно исподтишка подглядываешь за молоденькой библиотекаршей, которая все время что-нибудь читала или писала. Такое блаженство! Но долго так не засидишься — вдруг куда потребуюсь — начнут искать — так и схлопотать можно. Посидишь полчасика и обратно в казарму.

— Вот не ожидал, что в части нас встретят так хорошо. Все нормально. Никто сильно не докапывается, — обсуждали мы новую жизнь в части. — А думали, сразу налетят, начнут п..дить! А уж неделя, другая проходит и ничего — не трогают! Одна лафа!

Правда, иногда получали оплеухи — не без них — но всегда за дело и это было вполне терпимо.

Мы все еще располагались в одном отведенном месте и жили одним взводом. Зам. командира взвода у нас был ефрейтор Виктор Карташов — крепкий, высокий парень с боевым характером. Старшим среди нас его назначили еще в учебке перед отправкой в часть. Командиры сразу его приметили как умеющего командовать другими, даже последнее время пару раз назначали дежурным по роте, поскольку он мог рулить курками не хуже сержанта.

Как-то наш взвод занимался в учебном классе. Офицера не было: шла самоподготовка по уставам гарнизонной службы. В коридоре выставили одного на шухере, а сами переговаривались. Карташов, раскинувшись на стуле, вспоминал свои похождения на гражданке:

— …Пошли мы с друганом на железнодорожный вокзал. А кореш хоть на вид и дохлый, но ничего не боится… Так вот, подходит он к двум здоровенным бугаям, те выше его на голову, я-то на всякий случай в стороне держусь, и говорит:

— Чо, фраера, поезд ждете? — те покосились на него, как на мальчишку:

— Ждем. Тебе-то чего?

— Десятку гоните.

Бугаи как на него поволокли! Ну, думаю — довые..вался! Будут п..дить — даже заступаться не стану — такие кабаны еще зашибут насмерть! — а корефан — хоть бы х..!

— Чо, в натуре, нах.., дергаетесь? Сейчас мои кореша подкатят, вы ведь никуда отсюда не улизнете! Пришьем вас обоих тут на вокзале. Ни с такими справлялись! — те и притухли:

— Да ладно! Давай нормально поговорим — что мы, будем драться, что ли?

Поговорили еще и пошли вместе в гастроном за бухалом. Они там купили закусон, вино. Потом подошел я и стали бухать все вместе.

К этому времени вокруг Карташова за партами расселись ему подобные — близкие по духу. Они с восхищением закачали головами:

— Во, дает!.. Умеет же себя поставить!..

Карташов, видя, что его рассказ понравился, продолжал:

— В другой раз сидим компанией в лесополосе. Поддали немного. Болтаем, ждем развлечений. Смотрим — по дороге идут две молоденькие девчонки. На нас косят с опаской и что-то переговариваются. Мы встаем и пошли их брать в окружение. Заходим с флангов, чтоб те не удрали, а они как вчистили! У одной была корзинка — так ее бросила на дорогу! Мы за ними! Я одну, а она такая пухленькая, догнал, повалил на землю. А она отбивается и кричит:

— Не надо!.. Пусти! Я девочка!

Другие как это услышали, так тоже полезли на нее.

— Куда лезете? — говорю. — Пошли нах..! Я догнал, значит — моя! Них…, только после меня! — чуть драться не пришлось.

А она все вырывается, кричит. Я дал ей по морде, чтоб не орала и как заделал!

— Ну, что?.. — оживились дружки Карташова. — «Девочка»?

— Каво! Какая там «девочка»! Чего только орала!

Этот случай сразу развеселил окружение Карташова, они в восторге загудели:

— О-о! Умеют же веселиться!

— Еще расскажи что-нибудь!

Карташов продолжал вспоминать свои «подвиги». А я с негодованием думал о том, что такой подонок — мой командир, и хочешь не хочешь, а должен ему подчиняться. Офицеры без промаха знали, кого ставить старшим. Здесь признавался один аргумент — сила, и среди солдат поэтому была в ходу и соответствующая мораль — полууголовная.

Служба продолжается

К концу ноября, когда все дембеля разъехались по домам, нас — операторов — расформировали по разным ротам. Наши пути разошлись: Карташова распределили в разведроту, а меня и еще троих оставили в этой же роте — у Хижняка.

Хижняк к этому времени получил звание старшего лейтенанта. До этого мне казалось очень странным, почему командиры взводов имели звание старших лейтенантов, в то время как командир роты — Хижняк — был всего лишь лейтенантом. Это могло означать только одно — начальство сразу видело в нем перспективного командира и смело двигали его на повышение, доверив командовать ротой.

Ротный сразу дал мне звание ефрейтора, присвоил квалификацию специалиста 3-го класса и, что для меня было особенно удивительным, определил оператором на единственную в нашем взводе БМД. Хотя другие уже имели звание ефрейтора и нужную квалификацию, но никто другой из молодых операторов в нашей роте БМД не получил. Каждый хотел получить БМД, так как это дает важное преимущество перед остальными: можно спокойно возиться с машиной в то время когда остальные ходят строем или болтаются на турнике.

Всего в роте было четыре БМД: по одной на каждый взвод и одна командирская. Такой же недокомплект был во всех ротах нашего 2-го батальона. Только 1-й и 3-й батальоны были укомплектованы боевой техникой полностью.

Еще к нам в роту добавили механиков и командиров отделений, которые как и мы недавно прибыли из учебки. Так сформировалось новое молодое пополнение роты — всего человек десять. Тут и дали себя знать отношения между призывами, которых мы так опасались.

Утром после команды: «Рота, подъем!» — мы — молодые — убегаем на спортплощадку. Там бегаем, отжимаемся, подтягиваемся. Деды зарядкой не занимались — берегли силы для завтрака: кто прикинется больным и досыпает еще полчасика, а другие, хотя и были с нами на спортплощадке, но мышцы не напрягали, только перекуривали и болтали между собой. Прибежав с зарядки, мы — молодые — уже свежие, взбодренные приступаем к работе — до завтрака надо навести марафет: протереть пыль, помыть и натереть мастикой пол. Пол натирался специальными щетками, чтоб все блестело! Тут постоянно возникали мелкие проблемы. Щеток на все взвода не хватало, и потому их приходилось припрятывать, просить, а то и просто тянуть друг у друга.

Однажды из-за того, что нам не хватило щетки, мы не успели натереть мастикой пол. Взвод ушел на завтрак, а потом сразу на занятия.

В это самое время на нашу беду в расположение с проверкой зашел ротный. Посмотрев везде санитарное состояние, он сделал вроде бы незначительное замечание старшему сержанту Еремееву — замку нашего взвода:

— Почему пол в таком состоянии? Вы что, его не натирали? — и, долго не задерживаясь, ушел.

Еремеев, хоть и отслужил только год, но при поддержке ротного, заметившего его незаурядные способности руководить другими, быстро вырос до зам. комвзвода. Он был высокого роста, крупного телосложения и в своем призыве выделялся как лидер. Даже со старшим призывом — дедами — держался на равных.

Сразу, как только взвод вернулся с занятий, Еремеев скомандовал:

— Май семьдесят девять, строиться!

Молодые построились в одну шеренгу.

— Ну что, сынки е..ные… совсем оборзели? Не рано х.. задрали?! А-а?! Грязь развели и не убираете! Все! Сегодня вечером будем вас, недоносков, равнять! Разойдись!

День прошел как обычно. После отбоя, ночью, меня будит один из молодых:

— Вставай. Иди в сортир… — а у самого вид хмурый-хмурый. — Еремеев ждет.

В одних трусах и с нелегким предчувствием я направился в туалет. На душе кошки скребут — наверняка там пустят в ход руки. И я не ошибся.

Еремеев встретил меня озлобленным взглядом, надвинулся вплотную и заорал:

— Смирно! Что, бл.., деды за вас должны полы натирать? А-а? — и с ходу ударил несколько раз в грудь.

— Пошел за следующим! И чтоб я не ждал! Быстро!

За эту ночь все молодые по цепочке имели такую же воспитательную беседу. И никто из нас не нашел в себе силы заступиться за себя. Новое пополнение научилось переносить обиды стойко, по-евангельски, так как прошло хорошую школу — учебку. С этого дня наша жизнь вошла в свою естественную армейскую колею — чуть что не так, сразу построение и мордобой.

Закон силы

В роте кроме вполне уставных работ по уборке помещений нам дополнительно приходилось еще выполнять самые разнообразные прихоти старослужащих. А прихоти возникали даже в ночное время. Именно по ночам старослужащие иногда любили «расслабиться» и посылали молодых кого за вином, а кого за закуской. Несколько раз среди ночи поднимали и меня:

— Воин, подъем! — я вскакиваю, как по тревоге.

— Жратву на четверых! Быстро! Даю двадцать минут!

Никто не задавал глупых вопросов, — А где взять? — и сразу убегали выполнять задание. Дедов «не е..ет», где и как раздобыть — главное, чтобы было.

Единственное место, где можно взять съестное ночью — это в полковой столовой. Скрытно, чтобы не заметил дежурный по части или другой случайный офицер, пробираешься к столовой. Там уже жмутся в нерешительности с пяток таких же «добытчиков» из других рот. Повара знают, что по ночам снаружи всегда крутятся молодые, знают, что всем им нужна еда, поэтому двери в столовой наглухо закрыты, и на стук никто не отвечает. Но вот слышится лязг засова — кому-то по делам надо выйти из столовой. Как дверь открывается, все посыльные стараются туда прорваться или хотя бы успеть попросить:

— Слышь, полбулки хлеба ни дашь? — повар такие просьбы даже не слышит.

У меня задача была полегче, поскольку меня послал Алик — известный бугор из 6-ой роты. Высокий и мощный — его хорошо знали во всем полку. Этой ночью он пришел к нам в 4-ю роту, чтобы пообщаться с Коломысовым и Сазоном, такими же здоровыми и крепкими дедами.

— Меня Алик послал! — сказал я повару. — Просил с десяток яиц принести и хлеба.

— Алик? — повар сразу на меня обратил внимание. — Сейчас принесу. Жди тут.

Через несколько минут он уже вернулся с кастрюлей, наполовину наполненной яйцами. Там же лежал хлеб. Я, счастливый, побежал обратно.

Другим же, иной раз, приходилось добывать провиант с «боем». Сколько волнующих историй о подобных ночных похождениях постоянно происходило в столовой:

— Сперва прошу повара по-хорошему: — Ну дай, говорю, хлеба с маслом и еще чего-нибудь поесть! Сам понимаешь, не для себя! — Не дает, сука! Говорит, — ничего нет! Думаю, — вернусь с пустыми руками — меня же п..дить будут! Терять нечего! Разозлился, как вломил ему! — Хлеб! Масло! Мясо! Тащи, сука, быстро! — Так сразу все нашлось! — Есть! — кричит. — Есть! Сейчас принесу! — смотрю — метнулся и тащит все что надо!

Когда в другой раз меня ночью послали за едой, то я уже не терялся. Проявляя солдатскую смекалку, первым же делом произнес магические слова: «Алик из шестой послал!» — и повара сами притащили все, что требовалось.

Законы в армии строгие, и они действуют также неотвратимо, как и законы самой природы. Хоть эти законы и не прописаны ни в каком кодексе и ни в каком уставе, все же по ним живут все армейские коллективы, и они определяют поведение всех солдат без исключения.

В ротах полностью властвует закон подчиненности по призывам, который гласит: «старший призыв — всегда прав». Коллектив роты небольшой — около семидесяти человек — все на виду и все друг друга знают. Но в отношениях между солдатами из разных рот зачастую действует уже иной закон: «кто сильнее — тот и прав».

Как прямое проявление так и сложное хитросплетение этих двух главных законов и образует все разнообразие неуставных взаимоотношений.

Неуставщиной были пропитаны все отношения между десантниками. Постоянно по этой причине приключались всякие неожиданные случаи.

Идешь по территории части и смотришь далеко-о вперед и по сторонам. Если где на пути встречается группа работающих, то лучше не испытывать судьбу и обойти стороной. А чуть зазевался — остановят, дадут в руки лопату и заставят ишачить. Случалось, что так припахивали даже дедов, когда те отбивались от своих.

В столовой после приема пищи уборка со стола, естественно — забота самых молодых. Когда взвод уходит на построение, они относят грязную посуду на мойку. Вот тут их и подстерегают опасности. Наряд по кухне — солдаты из других рот — зная, что посуду приносят одни молодые, старались их тут же перехватить. Они, стоя у дверей мойки с большущими черпаками в руках, отрезали возможные пути к отступлению:

— Стой, нах..! Куда, бл.. направился! Назад!

— У нас построение! Меня ждут!

— А меня е..ет, что тебя ждут? Давай, сука, мой!

Привыкшие к повиновению молодые берут тряпку и моют тарелки, искоса поглядывая на дежурных. Стоит дежурному чуть отвлечься, как они бросали работу и пулей вылетали из кухни. Но так запросто улизнуть получалось не всегда. Подождав немного на улице, на выручку отправляется дед: посылать молодых бесполезно — их тоже заодно могут припахать. Теперь все решает сила: наворочает дед дежурным, значит хорошо — отбил молодого, а окажутся посильней дежурные — то дед сам и получит, и поработает.

И все-таки жизнь в условиях неуставных отношений здесь в части была во сто раз спокойнее и легче, чем там — в учебке, где мы жили по уставу.

А пока в часть не прибыли духи, все хлопоты по уборке помещений и обслуживанию старослужащих лежали на нас — черпаках. Было трудно, и мы ждали прибытия духов, как самых дорогих гостей.

Духи еще находились в карантине — так называется отстойник для обкатки новобранцев. Там за полтора месяца они проходят курс молодого бойца: осваивают строевой шаг, учатся правильно отдавать честь, заучивают уставы и сдают кросс. Получив необходимый минимум знаний, чтобы влиться в армейский коллектив, они принимают присягу, и их развозят по частям.

Мой приятель-черпак, уже носивший погоны капрала с двумя «соплями» (лычками), и в общем-то неплохой парень, в ожидании пополнения радостно потирал руки:

— Поскорей бы эти черти приезжали. Хоть отдышимся! — размышления на тему о новом пополнении действовали на него как бальзам, и он, оживившись, уже с оптимизмом глядел в будущее. — Припашем их как миленьких! Задр..чим до смерти! Я ждать не буду! Выберу одного, кто позачуханней, исп..жу для начала, а потом на себя заставлю пахать! Сразу и другие меня бояться будут! Ничо! Будет и у нас праздник! Нас гоняли как шакалов, и мы их, бл..ей, будем гонять не меньше! Помяни мое слово!

Слушая такие откровения, я только удивлялся:

— Ну и дает! Сам же от старослужащих терпит все, сам же их поносит, а теперь решил им же сподобиться? — однако вслух, дабы не прослыть ненормальным, только буркнул:

— Да, конечно. Поскорей бы уж приехали.

у меня уже ума хватало чтобы не учить других благородству. Для себя же я определился однозначно: молодые — тоже люди, и никого унижать не стану, а уж тем более не смогу переродиться в жлоба.

Самоволка

Утром прапорщик Касьянов, прихватив две красные повязки с надписью «Патруль» и по пути взяв с собой меня, поскольку я первый попался ему на глаза, подошел к дежурному по роте сержанту и предупредил, чтобы нас не искали:

— Я с Бояркиным пошел в патруль. Вернемся к обеду.

В патруле я еще ни разу не был и такому повороту дел сильно обрадовался. В патруль ходить — это совсем не то что на турнике и брусьях потеть. Но только мы вышли из расположения роты, даже не успели дойти до ворот КПП, как Касьянов снял с руки свою повязку и отдал ее мне:

— Вот что… У меня в городе дела, так что я пошел. А ты, давай, здесь где-нибудь схоронись, чтоб тебя никто не видел. Понимаешь?.. Вот. Ну, к обеду придешь.

Я с досадой смотрел на уходящего Касьянова и думал:

— Ни хрена себе! Да где же я спрячусь? Увидят, спросят: — Сачкуешь? — обязательно вломят. А вот этого мне совсем не надо! Дураком буду, если не воспользуюсь таким случаем. Надо сматываться — хоть отдохну денек!

Где находятся слабые места в ограждении части, всему личному составу было хорошо известно. Я перемахнул через забор и зашагал по направлению к жилому массиву. Первым делом завернул в булочную, купил там батон-плетенку и вошел в подъезд соседней пятиэтажки. Устроившись на подоконнике третьего этажа, я с тоской смотрел в окно и жевал булку. Там на улице представлялась удивительная картина: выдался замечательный солнечный день, неспешно прогуливали своих детей молодые мамы, бегали и весело кричали мальчишки и девчонки, по своим делам проходили прохожие. Как это здорово — быть свободным! Идешь, куда хочешь, делаешь — что пожелаешь. Ни у кого рядом не стоит сержант и не командует. Ведь даже не понимают — какие они счастливые!

Иногда раздавалось клацанье замка и, искоса бросив на меня безразличный взгляд, мимо проходил редкий жилец. Довольно быстро с батоном было покончено, и я вновь отправился в булочную и купил там еще два. Обед решил пропустить — уж больно рискованно — могут припахать, а так хочется остаться наедине со своими мыслями.

Весь день, чтоб не попасться настоящему патрулю, я проторчал в подъезде. Вернулся в часть только к ужину. Это был единственный «самоход» за всю службу, который, как показали дальнейшие события, заменил собой и все увольнительные, и отпуск.

Боевая тревога

Ночь 10-го декабря. Где-то через час после отбоя зазвенел звонок и замигала лампочка, сигнализирующая тревогу. Встрепенувшийся от сонных мыслей дневальный, как и требует того устав гарнизонной службы, сразу же прокричал:

— Рота, подъем! Тревога!

Под одеялами зашевелились:

— Чего шум поднял? Крыша поехала?

Из разных мест показались сонные лица. В недоумении они смотрели друг на друга и по сторонам. Не найдя взглядом офицера — у тумбочки стоял один дневальный — старослужащие не торопились вставать:

— Какая еще тревога?!

— Э-э, потише ори! Это, наверное, в проводах коротнуло.

Дневальный сконфуженно замолчал и уже с недоверием поглядывал в сторону звонка.

Умудренные жизненным опытом старослужащие, досконально изучившие однообразный и нехитрый армейский порядок, твердо знают — никакая тревога не может ворваться в часть неожиданно. Неведомыми путями офицерский состав узнает заранее о готовящейся проверке, которая зачастую начинается с тревоги, и, чтобы быть перед начальством на высоте, командир загодя на вечерней поверке проводит инструктаж: еще раз напомнит каждому солдату, куда ему нужно бежать и что он должен делать. И только убедившись, что все солдаты морально подготовлены и не подведут, командир объявляет отбой. Ночь проходит спокойно. Как правило, только утром, минут за десять до положенного по распорядку подъема, подается команда: «Тревога!» — и все идет точно, как в кино: солдаты срываются с коек, в мгновение ока одеваются и мчатся разбирать оружие.

К той боевой тревоге, по которой ночью 10-го декабря была поднята витебская воздушно-десантная дивизия, никто не готовился.

…Лампочка и звонок тревоги продолжали работать. Дневальный стоял в растерянности — может, какой сбой в сигнализации?

Тут зазвенел находящийся на тумбочке телефон. Выслушав короткий приказ, дневальный бросил трубку телефона и заорал во весь голос:

— РОТА, ПОДЪЕМ! ТРЕВОГА!!! РОТА, ПОДЪЕМ! ТРЕВОГА!!!

Быстро поспрыгивали со своих коек на втором ярусе встревоженные молодые. Нехотя стали пробуждаться обитатели нижнего яруса — старослужащие. Они с трудом отрывали утомленные недолгим сном тела от манящих теплом коек. Одни лишь приподнимались, чего-то ожидая, другие садились на край койки, в недоумении озираясь по сторонам.

— Не успели лечь — а уже подъем! Что случилось?

Некоторые из дедов, глухо бранясь, все-таки начали одеваться. А по казарме под грохот топающих сапог все более уверенно неслось снова и снова:

— РОТА, ПОДЪЕМ! ТРЕВОГА!!! РОТА, ПОДЪЕМ! ТРЕВОГА!!! — с каждым разом все сильнее подгоняя отстающих. И те, кто поначалу вставать не торопился, теперь наспех одевались на ходу. Расхватав оружие, личный состав роты построился перед казармой, механики-водители и операторы-наводчики побежали в автопарк к своим боевым машинам, а посыльные помчались будить офицеров.

Ворота автопарка открылись. Из них в ночную прохладу, скрежеща железом, выезжали десятки БМДшек. Немного отъехав, они останавливались на забетонированной площадке. Механики, чуть погазовав, оставляли двигатели работающими, давая им прогреться, а сами скорее выползали из люков: внутри БМД, даже в такую далеко не морозную погоду, царил холод. Броня своей металлической поверхностью вытягивала через одежду живое тепло. Сгруппировавшись в кучки, от которых холодный ветер относил табачный дым, солдаты поеживались и оживленно разговаривали, ожидая дальнейших команд. Кое-кто из механиков копошился в двигателе, устраняя мелкие поломки. То и дело кто-нибудь забегал в парк или выходил из ворот.

Спустя час, к автопарку подъехали груженые ящиками бортовые машины. Подоспевший офицер скомандовал:

— Строиться!.. Давай, живей!.. Слушай команду! Там в ящиках, — он махнул в сторону бортовых машин, — боевые снаряды. Понятно?.. Теперь так: ящики разгрузить, вскрыть и полностью укомплектовать все БМД. Что останется — распихайте внутри или укрепите снаружи. Все берем с собой! Ничего не оставлять! Ясно? Закончите, — сразу в расположение роты. Все! Приступить к работе!

Из казармы к нам на подмогу прибыло пополнение. Мы быстро разгрузили ящики. Солдаты по двое несли их к своим БМД. Там ящики вскрывали, а снаряды передавали цепочкой в башенное отделение. Увидев, что снаряды были действительно боевые, все сразу оживились:

— Вот это да! Как на войну собираемся!

— Да! Что-то тут не то — на стрельбах только болванками стреляем!

Я быстро установил в конвейер 40 осколочных и кумулятивных снарядов, и еще три ПТУРСа. Снарядов оказалось много. Часть оставшихся ящиков затащили внутрь БМДшек, часть стали привязывать веревками на броне.

Когда ящики были укреплены, я побежал в расположение роты за лентами для пулеметов. А там уже трудились вовсю. На полу лежали цинки с боевыми патронами. Много ящиков уже было вскрыто, и все — и молодые и старослужащие — вручную набивали пулеметные ленты. Трудились молча и сосредоточенно, где-то догадываясь, что эти патроны предназначены вовсе не для фанерных мишеней — на стрельбище боевые патроны выдаются только на огневом рубеже. Гранатометчикам, механикам-водителям и командирам отделений выдали пистолеты. Невиданное дело! Так не снаряжали ни на какие, даже самого крупного масштаба, учения.

Офицеры тоже не знали, к чему мы готовимся и что нас ожидает. От предчувствия надвигающихся важных событий все были в возбужденном состоянии.

Уложив собранные ленты в металлические коробки, я уносил их в БМД и снова прибегал за следующими коробками.

Во время одной из ходок по возвращении в казарму я заметил, что в роте вместе с нашими работают совсем незнакомые солдаты.

— Это кто такие? — спросил я.

— А-а! Духов из карантина привезли.

Такое важное событие, как время прибытия нового призыва, все знают с точностью — к обеду их привезут, или к ужину. Но этот — ноябрьский призыв — прибыл раньше на две недели, совершенно неожиданно. Это могло быть вызвано только чрезвычайными обстоятельствами.

Их, как оказалось, тоже одновременно с нами подняли по тревоге и сразу после этого на машинах развезли по воинским частям. Как приехали этой же ночью, наспех, без всяких торжеств они приняли присягу, и их распределили по ротам.

Всю ночь до самого утра безостановочно шла подготовка к походу: укладывались нужные вещи в дорогу, снаряжались, дозаправлялись машины. Все было так необычно, так серьезно, что не оставалось никаких сомнений — намечается что-то чрезвычайное, что-то глобальное, и нас, возможно, ждут очень интересные события.

Весь личный состав полка хорошо знал недавнее боевое прошлое нашей дивизии: как одиннадцать лет назад, в августе 1968 года, витебская дивизия первой высаживалась в Праге и брала под свой контроль важнейшие объекты столицы. Эти события в Чехословакии многие офицеры вспоминали с гордостью: именно там они получили свой первый боевой опыт, там же они получили свои первые боевые награды. И как они нам рассказывали — только их перебросили в Чехословакию, так сразу же среди солдат прекратились неуставные отношения.

— Эх! Хорошо бы еще что-нибудь подобное произошло или заварушка какая случилась! Вот было бы здорово! — не отрываясь от дел, думал я. — А то служба в части только начинается — не прошло и двух недель как распределили в роту, а старшие призыва уже наседают. И днем и ночью покоя от них нет. Если ничего не изменится — страшно представить, что меня здесь ждет еще! Да хоть бы нас куда закинули! Хоть к черту на рога! Лишь бы отсюда свалить!

Утром полк построился на плацу, и так мы простояли почти полдня. Зарядил мокрый снег. Кругом лужи, снег, слякоть. Мы, поеживаясь от холода, ждали офицеров, которые, проверив у нас снаряжение, ушли в штаб и все никак не возвращались. Чего они там решали — никто не знал. Только во второй половине дня дали распоряжение продолжать дальнейшую подготовку к походу. Поскольку предыдущую ночь почти не спали, отбились сразу после ужина.

Около четырех утра подъем. Позавтракали в столовой и сразу пошли занимать места в машинах. Уже в шесть часов боевая колонна, оглушая рокотом пустынные улицы Витебска, двинулась через утренний город в сторону военного аэродрома.

В расположении части осталась лишь небольшая группа солдат для охраны территории.

В теплом лесу

Отъехав от Витебска несколько километров по дороге ведущей к военному аэродрому, колонна остановилась. По команде личный состав покинул машины и БМДшки. Уже без солдат техника поехала дальше, а мы пешей колонной вошли в лес, который тянулся невдалеке широкой полосой. За лесом, в двух километрах, находился военный аэродром. Но до аэродрома мы не дошли и разбили лагерь в самом лесу со странным названием «теплый»: в нем полк всегда останавливался, когда проводились учения. Тут на учениях я еще не был, но очень скоро понял, отчего лес назывался «теплым».

Мы быстро разожгли костры, поставили палатки. Одна палатка на целый взвод — около двадцати человек. Для утепления на пол накидали хвойных веток, но все равно холод выгонял всех из палатки к костру.

Постоянно греться у огня могли позволить себе только старослужащие. Они, развалившись и усевшись поближе к ласкающему теплом пламени, задирали воротники кверху и, покуривая, вели беседы, поворачивая к огню поочередно разные бока и посматривая, чтобы десантура не прогорела. А если все-таки возгорание случалось, то возгоревшийся, матерно бранясь, бил по тлеющему месту, выгоняя искры и веселя окружающих.

В это время молодые согревались физически: ломали деревья и таскали бревнышки и ветки для костра. Топоров у нас не было. На дерево, что посуше, карабкалось несколько молодых, и, расшатывая ствол, принуждали гнуться его к земле. За макушку цеплялась еще подмога, и, дружно поднатужившись:

— И-и, раз!.. И-и, раз!.. — дерево с треском повергали в снег. Оставалось при помощи дубин отломать большие ветки, а мелочь срубали саперными лопатками.

Самым слабым местом в зимнем обмундировании были кирзовые сапоги. Подтаявший снег проникал в сапоги через мелкие щели вдоль подошвы или сыпался через голенище. Портянки, промокнув, леденели. Просушить же портянку было делом не простым — все подступы к костру занимали суровые деды и, чтобы лишний раз их не раздражать своим присутствием, кто помоложе, старался держаться подальше. Если счастливчику удавалось пробраться к огню, то он, не мешкая, первым делом извлекал свои влажные портянки и водил ими по самому краю пламени, а из них валили клубы пара. Таким же образом сушились и сапоги, после чего их густо натирали черным кремом, чтобы они хоть ненадолго оставались водонепроницаемыми.

Ночами было особенно тяжко. Морозец крепчал, спрятаться от него негде. Весь дрожишь, руки и ноги коченеют, усталость валит в сон, а заснуть в такой холод невозможно. В голове одна мысль: «Как я еще не околел? Неужто дотяну до рассвета?» Осознавая всю безысходность положения, я в полубреду подгонял каждое идущее мгновение: «Скорей бы рассвет. Забыться бы до утра».

Так тянулись долгие ночные часы. И молодым и старослужащим одинаково нелегко приходилось переносить выпавшие на их долю испытания. И, главное, никто не знал, когда же кончится этот кошмар, эта пытка холодом — пребывание в «теплом» лесу.

Но, наконец, светало, и над деревьями всплывало солнце. Под его лучами холод отступал, все начинали суетиться — начинался новый день.

Одна была радость — поесть. Как только машина привозила походную кухню, сразу же начиналось всеобщее оживление. Повар наваливал кашу большим черпаком, а молодые, тесня друг друга, прорывались к нему, поднимая кверху свои котелки. Первые горячие котелки скорее несли изголодавшимся дедам, а после шли за своей порцией. Обычно под конец раздачи каши всем не хватало, и отпускная норма понижалась до самого донышка.

Подкрепившись, старослужащие устраивали перекур, а молодые приступали к чистке их и своих котелков. Если у деда сигареты кончались, то он окликивал первого же молодого:

— Воин, бля-я! Сигарету! — и тот с готовностью выдает строгому наставнику одну или несколько — сколько потребует. Было хуже, если в этот момент у молодого сигарет не было.

— Чо?! Даю тебе две минуты! — и скороговоркой добавлял. — Время пошло! Осталось одна минута!

Тут же мчишься добывать курево и, обычно заняв у товарища-однопризывника, скорее бежишь обратно к уже рассерженному двадцатилетнему «деду».

Житейские мелочи

С момента боевой тревоги весь личный состав был экипирован полностью по-боевому. Это означало, что у каждого находилось целое хозяйство подотчетных ему вещей. Основная их часть крепилась к ремню, забивая его от пряжки до крючка: штык-нож, котелок, аптечка, фляжка, саперная лопата, подсумок для магазинов, подсумок для гранат. Остальное хранилось в РД (рюкзак десантный).

Несколько раз на дню объявлялись построения для проверки наличия этого имущества и оружия. Если недосчитывались какой-нибудь вещи, то ротный коротко и тихо говорил виновному:

— Рожай как хочешь, но к следующей проверке чтобы было, — и смело шел докладывать, что во вверенном ему подразделении полный порядок.

Если утеря происходила у деда, в этом ничего страшного не было. Он подходил к молодому и запросто, без лишних объяснений, забирал у него недостающее. Возмущаться или протестовать по этому поводу молодому строго-настрого запрещалось суровым армейским этикетом. Бедолаге оставалось только одно — «рожать». К счастью, деды теряли свои вещи редко — они вообще не любили с ними таскаться и отдавали их на ответственное хранение молодым до момента проверки. Молодые их носят и, соответственно, отвечают за сохранность. Хотя бывало и такое: дед, занимаясь любимым развлечением — метанием штык-ножа в ствол дерева, ломает его или закидывает в снег, где его днем с огнем не сыщешь. И, понятное дело, опять же вся ответственность за случившееся лежит только на молодых. В подобной ситуации напряженная обстановка мобилизует личный состав к взаимовыручке.

Так однажды в нашем взводе пропал штык-нож. И не важно каким образом — тут случалось всякое: то могла быть и честная утеря, или кто чужой «свистнул», а может группа дюжих молодцев-десантников из соседнего батальона подошла к отбившемуся нашему десантнику, врезали ему хорошенько, чтоб не шумел, и забрали нож в качестве трофея.

Сразу организовалось человек пять на выручку. За какую-то минуту недолгих обсуждений был выработан план совместных действий. Я находился рядом и все видел.

Когда невдалеке появился солдат не из нашего батальона, группа наших начала бороться, перебегать, хвататься друг за друга. Таким образом они приблизились к тому солдату и, как бы случайно, втянули и его в эту возню. Повалили отбившегося воина на снег, один из наших взгромоздился на чужака, а другой быстро вытащил у него из ножен штык-нож и вогнал в свои пустующие ножны. На этом спектакль моментально завершился. Актеры спокойно разошлись. Солдат даже не понял, в чем дело. А когда дошло — было уже поздно.

Случилась беда и у меня. Произошло это утром, когда я умывался. Пока я намыливал лицо, глаза на некоторое время пришлось закрыть. Но к тому моменту, когда они открылись, плащ-палатка, только что лежащая рядом, уже исчезла. Окружающие ходили с невозмутимыми лицами, спрашивать у них, кто увел плащ-палатку, было глупо. Я рассказал о постигшей меня трагедии своему однопризывнику, оператору с моего взвода, Ефремову Сергею. Он согласился посодействовать, и мы вместе пошли на «роды». Брать необходимые вещи в своей роте, тем более взводе, было полностью исключено — сразу раскроют и уж обязательно вломят, поэтому мы отправились к месту дислокации другого батальона.

Вдруг, не поворачивая головы, Сергей говорит:

— Справа вижу подходящий вариант… Вон воин стережет целую кучу вещичек… Да там полно плащей! Ты заходи справа, а я его отвлеку.

Не останавливаясь, мы разошлись. Сергей спросил у сторожа:

— Слышь, прикурить ни найдется?

Пока сторож чиркнул спичкой и поднес ее к сигарете, я, проходя сзади, как бы невзначай подцепил плащ-палатку. «Роды» прошли успешно. Хорошо, парень не заметил, а то поднял бы шум — налетели бы на нас всей ротой. Что бы тут началось!.. Правда, в армии не бьют за само воровство, а только за то, что делаешь это неумело (раз попался) — но от этого нам не стало бы легче.

Однажды около палаток я оказался нечаянным свидетелем необычного происшествия. Еремеев выяснял отношения с духом — Джемакуловым Магометом. Джемакулов был родом откуда-то с Кавказа. Всего в нашем полку было человек сорок с Кавказа, но держались они очень дружно — опасно связываться. Наедешь на одного — придут разбираться все.

Джемакулов прибыл в нашу роту как и все остальные духи, в ночь тревоги. Но к этому времени уже успел получить от земляков строгое наставление: «Кавказец — никому спуску не давай! Кто бы он ни был, не е..ет: дед — не дед. Если кто дернется — говори нам — он потом кровью харкать будет! А увидим, что тебя припахали — сами отп..дим, чтоб нас не позорил, чтоб человеком был!»

Что их столкнуло изначально — я не застал, но по сконфуженному лицу Магомета я сделал предположение, что он только что получил в ухо. Слышу только продолжение разговора:

— …Я этого так не оставлю, — обиженно гнусавил Магомет. — Скажу своим — ты еще пожалеешь, — и произнес известные всему полку фамилии — это были орлы из других рот, старшего призыва. Еремеев сразу переменился — связываться с ними ему вовсе не хотелось. Стараясь не показать явного испуга, он стал оправдываться перед сопливым молодым:

— Да западло своих закладывать, — уже с неуверенностью в голосе объяснялся Еремеев. — Сам будешь дедом — так же жить будешь. Ты что, через год молодых не будешь гонять? Или как? На равных будешь?

Я был очень удивлен, если ни шокирован: — Ну, заехал молодому по физиономии — что в этом зазорного? Не в школе же — в армии, командиру все дозволено!

На этом выяснения закончились — дальнейшее обострение грозило опасными последствиями для обоих, и они разошлись.

…Дни тянулись без изменений. Несколько раз нас собирали по тревоге. Мы быстро сворачивали палатки, тушили костры, укладывали вещи, строились и проверяли снаряжение. После чего звучит отбой. И мы заново воздвигаем палатки, разжигаем костры и ждем следующую тревогу.

На аэродроме

Где-то на пятые сутки пребывания в «теплом» лесу прошел слух, что сегодня должны улететь. И действительно, когда совсем стемнело, полк построили по тревоге и объявили, что идем к аэродрому. Быстро свернулись, собрали все вещи и двинулись через поле к аэродрому.

Была глубокая ночь. В поле сильно пуржило и в пяти шагах ничего не было видно. Мы побежали в сторону аэродрома длинной цепочкой, след в след. Командиры то и дело подгоняли:

— Подтянись! Быстрей!

— Не растягиваться!

В полной экипировке, нагруженные различными вещами, мы продвигались по глубокому снегу ускоренным шагом на пределе возможного, почти бегом.

Мне досталось нести две коробки с сухпайком, которые, как бы я их ни перекладывал — то под руки, то перед собой — все равно было ужасно неудобно. Они так оттягивали руки, что я еле их держал. Руки отваливались, и я уже начал подумывать, как бы незаметно одну коробку закинуть подальше в сторону или зарыть в снег. Хорошо еще, что такая беда случилась не только со мной: другие молодые тоже были перегружены, и некоторые, будучи уже не в силах идти дальше, стояли возле утоптанной снежной тропы и переводили дух. Нас начали обгонять другие роты. Ротный, заметив, что молодые опять отстали, послал нам на подмогу тех, кому груз «не достался». И когда у меня взяли одну коробку, я сразу пошел быстро без остановок.

Подойдя к взлетной полосе, полк построился, и так мы простояли около часа. И вот из темноты в небе стали появляться огоньки самолетов. Разрезая прожекторами ночную мглу, самолеты непрерывно приземлялись друг за другом и, свернув на соседнюю полосу, выстраивались в два ряда.

Сначала приземлилось самолетов двадцать. Через четверть часа появилась следующая партия — еще штук пятнадцать. Самолеты прибывали небольшими группами с промежутком минут в десять-двадцать. Каждый раз после приземления очередной колонны казалось: — Все, сейчас пойдем загружаться, — однако команды все не поступало: ждали прибытия следующих самолетов. Так продолжалось часа два-три. Всего приземлилось около семидесяти самолетов: в основном были турбовинтовые Ан-12, но были и современные Ил-76.

К этому времени каждый уже знал номер своего самолета, в который надо было садиться. По команде мы ринулись вдоль двух рядов извергающих свист и рокот монстров, высматривая на их фюзеляжах две огромные цифры, высотой с метр, отыскивая свой номер.

Началась загрузка. Сначала, из подъехавших к самолетам машин, стали загружать ящики с боеприпасами и продовольствием. Самолет гудит и обдает нас ураганным ветром, сквозь гул и шум слышны крики:

— Давай! Быстрей! Быстрей!..твою мать!..

На всю погрузку нам отводились считанные минуты, поэтому торопились как могли и ящики переносили бегом, не останавливаясь ни на мгновение. Потом к самолету подъехала БМД и по откидному трапу заехала внутрь самолета. Закрепив груз и БМД, мы расположились в небольшом отсеке между грузовым отделением и кабиной пилотов. Сидим и ждем, когда взлетим. Но время шло, а мы никуда не двигались. Вскоре самолеты стали останавливать двигатели. Поступила команда выходить.

Заночевали в расположении обслуживающей аэродром воинской части. Нас разместили в одноэтажном здании в аудитории для теоретических занятий летчиков. Спали вповалку, одетыми, прямо на полу и на столах в учебных классах. Какое это было блаженство! Первый раз за последние дни спали в человеческих условиях — почти при комнатной температуре.

Утром, после подъема, было трудно друг друга узнать: от тепла у всех так распухли и раскраснелись лица, что рожи получились смешнее чем у клоунов. Смотришь на других, и хохотать хочется, да не можешь — губы надулись как сосиски, что пошевелить ими больно.

Позавтракав, полк пошел в поле на тактику. Механик-водитель, командир отделения и оператор-наводчик шли рядом, имитируя, что едут внутри воображаемой БМД. Остальные, с автоматами наперевес, расходились за нами цепью и с криком: «Ура!» — атаковали условного противника. Уже к обеду командирам взводов эта беготня по снегу порядком надоедала, и они позволяли себе и личному составу отдохнуть и погреться возле костра. Вечером шли обратно в учебные классы, где и спали.

В один из вечеров я стоял в карауле у входа в здание, где располагался наш батальон. Вместе со мной стоял водила из автороты, отслуживший год. Все два часа, пока мы находились на посту, он, жалуясь на свою судьбу, негодовал:

— Ну и жизнь пошла! Скажи, есть справедливость на свете или ее нет? Когда по тревоге духов из карантина привезли, одному из них — представляешь? — сразу дали машину! Вот как бывает! Не успел прибиться, еще не приобтерся толком, а уже с машиной! Понимаешь, я го-од ждал машину! Год со всеми строем ходил, кроссы бегал, п..дюлей каждый день огребал… Вот дембеля ушли — еле дождался, наконец-то машину дали и мне…твою мать, и этому сосунку тоже дали! Представляешь?! Салабону! Вчера я этого пид..ра отвожу в сторону — как по е..альнику хлобысь! — Чо, бл.., не рано на машину сел? А-а?! Служба медом ни покажется, если только спать да баранку крутить? А кто за тебя службу тянуть будет? А кто за тебя кроссы бегать будет? А кто за тебя строем ходить будет? А-а?! — а он, — Я же не виноват, что мне сразу дали.

— А кто виноват — я что ли?! Я что ли, виноват? — Глаза от возмущения у водилы округлились. — Ну, них… себе! Я на два призыва старше его, а он еще и оправдывается! Ну он и бурый! Что еще остается — отделал его как надо! Но все равно — хрена с того! Считай, отвертелся от службы, сука! Ему-то что! Все равно будет теперь на машине рассекать — баклуши х..м околачивать. Но я ему еще устрою райскую жизнь! Он у меня еще узнает, что такое служба!

Хотя мне и были безразличны все эти беды, и, мало того, особой несправедливости в услышанном я не обнаружил, но, из уважения к его призыву, я во всем с напарником соглашался и все время сочувствующе кивал головой.

Наше пребывание в районе аэродрома затягивалось. Несколько раз за это время выпадал снег, и транспортные самолеты, безмолвно стоящие вдоль взлетной полосы, покрывались белой пеленой. Аэродром жил тихой, размеренной жизнью. Самолеты не летали. Временами летчики счищали образовавшийся покров снега с крыльев и фюзеляжей самолетов.

Солдаты, обслуживающие аэродром, мы их называли «летунами», были недовольны нашим совместным проживанием. Их было немного: водители, механики, заправщики — все с голубыми погонами, на петлицах — пропеллер с крылышками. Было видно, что они нас, десантников, побаиваются и избегают контактов с нами, хотя и держались с достоинством.

Вообще-то некоторым летунам случалось и раньше встречаться с десантниками, и всегда у них оставались об этом яркие, незабываемые воспоминания. Дело в том, что Витебск — городок небольшой, кроме нашего десантного полка и летунов никаких других военнослужащих там не было, и всех отловленных патрулями самовольщиков отправляли на единственную в городе гауптвахту. Причем нашему патрулю почему-то попадались только летуны, зато патрулю летунов везло исключительно на десантников. На этой общей для всех гауптвахте, или проще — губе, и приходилось уживаться представителям двух родов войск. Среди губарей — обитателей губы — издавна сложились свои обычаи: тут уже не было ни молодых, ни дедов — только летуны и десантники. Между ними было не принято поддерживать дружеские отношения, и летунам по этой причине приходилось терпеть всякое: их качали, охватывали самодеятельностью (театрализованные представления ставились ежедневно), а перед освобождением обязательно всех, даже дембелей, стригли налысо.

Что и говорить, чувство превосходства над другими родами войск у большинства служащих в ВДВ сильно обострено. Оно лишь немного уступает чувству превосходства по призывам. Уважающий себя десантник всегда с презрением смотрит на мотострелков, артиллеристов, танкистов и прочую шушеру, прозванных «чернотой» за черный цвет погон, а также на приравненных к ним служащих внутренних войск, с их красными погонами. Всех их называли «чмошниками» или «чемота». Где-то на равных принимался только морской десант. Так что лучше всего когда пути-дорожки солдат разных родов войск не пересекаются — иначе возможны стычки. На счастье летунов, хоть мы и находились здесь уже который день, никаких конфликтов с ними не возникло. Все, на удивление, обходилось миром.

К нам часто стало наведываться большое начальство в генеральских погонах. В армии увидеть генерала — большая редкость. Обычно они чинно сидят в своих штабах и подписывают важные приказы. А тут прямо зачастили. Мы их видели чуть ли не каждый день. К ним даже немного привыкли и реагировали на них спокойно, без лишней суеты и паники. Но случались и казусы.

Батальон идет колонной в районе аэродрома. На дороге страшенный гололед. И вот замечаем — подъехал УАЗик. Дверца открывается. Выходит генерал: в папахе, с красными лампасами на брюках, лицо строгое. Командир командует:

— Рота, смирно! Равнение налее-во!

Рота старается чеканить шаг. Сапоги скользят из-за гололеда. Солдаты, обвешенные с головы до ног железом, еле удерживают равновесие. Колонну повело. Вот один из солдат поскальзывается и падает. Из-за тесноты, на него валятся идущие позади. Образуется месиво неуклюже барахтающихся и пытающихся подняться воинов. На них наезжает следующий за ними взвод. Генерал машет рукой:

— Отставить! — сам доволен, улыбается. — Молодцы, с-сукины дети! Стараются же!

Следующему взводу уже загодя подает знаки рукой:

— Отставить!

…Дни тянулись. Несколько раз нас поднимали по тревоге. Брали все вещи, проверяли снаряжение и бежали к аэродрому. На аэродроме ждем несколько часов, слушаем, как гудят самолеты — двигатели прогревают. Помаленьку рев двигателей начинает стихать. Один за другим они останавливаются. Аэродром вновь погружается в зимнюю тишину. Батальоны расходятся к местам своего расположения.

Между тем поговаривали, что офицерский состав изучает карту Кабула. Но личный состав весьма смутно представлял, что это за город и где вообще он находится, а потому большого значения этому никто не придавал. Кто тогда мог подумать, что здесь, на белорусской земле, готовится бросок за тысячи километров в соседнюю страну?

И вот 22 декабря прошел точный слух — завтра улетаем. Вечером семейных офицеров отпустили попрощаться с женами. А на следующее утро — подъем по тревоге и ускоренным шагом на аэродром. Весь день провели в помещениях аэродрома.

Вечером аэродром снова ожил. Забегали летуны, самолеты завели двигатели и долго гудели. А когда пролетела весть о том, что в самолет загружают теплый, только привезенный с пекарни хлеб — никаких сомнений не оставалось — сегодня же и улетим.

Стемнело. Зазвучали команды, и сотни солдат помчались к самолетам. Мы заскочили в свой самолет и заняли место в барокамере. Через иллюминатор было видно, как крылатые махины, разворачиваясь друг за другом, цепочкой выползают к началу взлетной полосы и, разбежавшись, с трудом отрывают свои тяжелые тушки от земли и растворяются в ночном небе.

Самолеты, мигая лампочками, летели на восток. Прощай Белоруссия!

Ночные перелеты

Летели весь остаток ночи.

На большой высоте нескончаемая цепочка самолетов тянулась от одного края горизонта и исчезала в противоположном. Самолеты были загружены до отказа: семь тонн весит БМД, 3,5 тонны груза в ящиках и еще десяток десантников.

Пошли на снижение, когда уже стало светать. Приземлились на военном аэродроме в Каменск-Уральске. За бортом пуржит, мороз почти двадцать градусов, сильный ветер гонит поземку по заснеженным полям и взлетной полосе.

Возле самолетов нас ждала походная кухня местной части. Высыпав из самолетов, мы помчались к ней, на ходу доставая котелки. Повар механически брал котелки из леса тянущихся к нему рук и наполнял их горячей кашей. После завтрака сразу разошлись по своим самолетам.

Весь день провели в отсеках, выбегая время от времени на холод, чтобы перекурить. Вдоль самолетов курсировали бензовозы, дозаправляя их топливом. Техники осматривали тела самолетов: заглядывали под крылья, шасси, чего-то там копошились. Шла подготовка к дальнейшему перелету.

Как стемнело, взлетели вновь. Теперь курс лежал на юг. Под покровом ночи, преодолев вторые две тысячи километров, караван самолетов приземляется уже в Узбекистане, на аэродроме близ Чирчика. Получился чудесный перелет из суровой зимы в ласковое лето: тут совсем не было снега и веяло приятным южным теплом.

За нами прямо на аэродром подъехала колонна грузовых машин. Набившись битком в их кузова, мы поехали в расположение местной воинской части. Казармы там были пусты, а их двери опечатаны: личный состав располагавшегося здесь чирчикского десантного полка, как нам сказали, покинул городок несколькими днями раньше.

Всему нашему батальону (это более двухсот человек) отвели место в спортивном зале. Уложив в угол свои вещи, некоторые, устроившись поудобней, легли спать. Остальные бродили по территории без дела или сушили портянки на солнышке. Офицеры где-то бесконечно совещались, и личный состав был предоставлен сам себе, а точнее, на усмотрение сержантов и старослужащих.

Тут Еремеев решил, что кое для кого пришло самое время покачаться:

— Май семьдесят девять! Строиться! — мы, майские черпаки, выстроились в линию перед зам. комвзводом.

— Бегом!.. Марш!

Началось физо, которое длилось часа два. Мы и пробежались, и походили гуськом, и поотжимались, а Еремеев, постоянно погоняя нас, цедил сквозь зубы:

— Сыны! Когда за духов возьметесь? Давно уже их пора на место ставить. Отобьются от рук — вам же на шею сядут… Работаем! Рас-с! Два!..

Мы сразу просекли что к чему: никак всплыли у Еремы старые обиды на припугнувшего его в «теплом» лесу молодого Джемакулова — вот и гоняет он нас — черпаков — чтобы злее были и начали шерстить духов, которые сейчас отдыхали. Да ведь мы тоже не дураки: понимали — раз уж Еремеев отступил, значит и нам, тем более, пыркаться не стоит.

Долгожданный обед положил конец зарядке.

Почти сразу после обеда объявили построение по тревоге. Командир полка подполковник Батюков, приняв рапорта от командиров батальонов, суровым взором обвел строй:

— Гвардейцы-десантники!.. Одна из дружественных стран обратилась к нашему правительству с просьбой оказать ей военную помощь, — с трудом скрывая волнение, он продолжал металлическим голосом. — На нас лежит большая ответственность — выполнить важное задание партии и правительства! Вечером наш полк пересекает государственную границу… Родина доверила нам оказать помощь, и мы это доверие должны оправдать!

Строй слушал командира как загипнотизированный.

— С этой минуты объявляется военное положение! Всем необходимо соблюдать бдительность! Никуда без разрешения командира не отлучаться! Никуда не ходить по одному!..

Когда он закончил, прозвучали команды:

— Вольно! Разойдись!

Не успели мы разойтись, как ротный объявил построение отдельно для нашей роты. Вид у него был самый решительный:

— Через несколько часов вылетаем за границу. Как только самолет остановится, вам дается пять минут на разгрузку. Если в это время будет обстрел, то несколько человек прикрывают, а остальные разгружают как можно быстрей.

Далее. Все слышали, что объявили военное положение? Так вот — это значит, что за отказ от выполнения приказа расстрел на месте, без всякого суда и следствия! Все постоянно должны быть в полной боевой готовности — с оружием не расставаться ни на секунду и никому его не передавать! Никто не покидает расположение роты ни при каких условиях! Если куда посылают — обязательно сначала надо доложить командиру взвода, а тот, в свою очередь, немедленно докладывает мне! Я всегда должен знать, кто где находится! Еще раз напоминаю — по одному никуда не отлучаться! Даже если кого приспичило отойти по нужде — обязательно прихвати с собой товарища! Один сидит — другой прикрывает огнем! Все ясно?

От такого инструктажа повеяло военной романтикой. В моих представлениях вырисовывался увлекательный и полный приключений переплет, о котором можно будет на гражданке заливать бесконечные истории.

— Вот повезло-то — за границей побываю! — обрадовался я. — А еще, глядишь, и пострелять доведется! Только бы ничего не сорвалось!

Строй распустили и личному составу дали отдохнуть. Большинство солдат легли спать на полу в спортзале, другие же, не находя себе места, терялись в догадках:

— Никак в Иран нас бросят! Его же американцы с моря обложили!

— А может в Афганистан — он тоже рядом. Кто его знает!

— Какой там Афганистан! Да кому он нужен?! Там же спокойно. Вот увидишь — в Иран! Больше некуда!

Я уснуть не мог и возбужденный слонялся по городку. Мне не терпелось скорей поделиться этим важным секретом со всем миром. И я тут же набросал короткое письмо брату:

Я нахожусь в Чирчике, это возле Ташкента. Только что объявили военное положение. Через несколько часов вылетаем за границу. Следи за событиями в Иране или Афганистане. Я буду там, где будут стрелять.

25 декабря 1979 г.

Запечатав письмо, я отправился к ограде городка и, увидев проходившую мимо женщину, которая шла с работы из части, попросил ее опустить письмо в почтовый ящик, понимая, что все письма, опущенные в ящик воинской части, наверняка никуда не дойдут.

Вечером на машинах нас отвезли обратно на аэродром.

Последние часы перед отлетом. Вдоль рядов самолетов ехали машины и около каждого самолета сгружали несколько ящиков с боеприпасами. Офицер, сопровождающий груз, громко распорядился:

— Всем! Быстро вскрывайте ящики и цинки! Набирайте все, что только сможете унести!

Пока сгружали ящики и вскрывали цинки с патронами, двое из наших пытались выведать у офицера, куда летим.

— Сами скоро узнаете. А пока это тайна. Не имею я права говорить, — словно оправдываясь, отвечал он. Но по всему было видно, что ему и самому страсть как хотелось напоследок нам это сказать. Немного поколебавшись, он все же решился и, понизив голос, негромко произнес:

— В Афганистан, мужики, в Афганистан!

— А могут отменить? — наседали мы.

— Нет. Решение уже принято. Есть приказ. Через несколько часов вы будете там, — и он показал рукой направление.

— Вы тоже летите с нами?

— Нет, я остаюсь здесь, на аэродроме. Вот вас отправим и сразу других надо встречать.

Мы доверху набили десантные рюкзаки патронами и гранатами, насовали в карманы «лимонки», обвешались ручными гранатометами «мухами» и разбежались по самолетам. Нервное напряжение росло. У трапа курили глубокими затяжками.

Надвигалась ночь. Самолеты все прогревали двигатели. От их шума не было слышно собеседников. Приходилось кричать чуть ли не в ухо, чтобы хоть как-то объясняться. Видим, летчик машет рукой:

— Давай, быстрей по местам!.. Улетаем!

Мы заскочили вовнутрь. Но самолеты еще долго гудели и не двигались.

Стало совсем темно. Напоследок, мы еще раз выскочили и выкурили по последней сигарете — в самолете курить запрещалось.

И вот тронулись первые самолеты. Наш самолет закачался и поехал в общем строю к началу взлетной полосы. В иллюминатор было видно, как самолет за самолетом, мигая разноцветными сигнальными огнями, взмывает в ночное небо.

Ушел первый десяток. Последовал интервал минут пятнадцать. Затем полетели самолеты второго десятка. Снова интервал. И вот пошли на стартовую линию самолеты нашего десятка. Мой самолет был вторым.

— Значит, — рассчитал я, — мы летим на двадцать втором самолете.

Выехав на взлетную полосу, двигатели за какие-то секунды набрали предельные обороты, и самолет мощно потянуло вперед. Глухо заколотили шасси о бетонное покрытие, в иллюминаторе пронеслась бесконечная череда готовящихся к отлету самолетов, и вот — подъем. Самолет отрывается от бетонки и, набрав высоту, делает крен, пристраиваясь вслед за направляющим.

В звездном небе цепочка самолетов тянулась на юг, туда, за горные хребты Гиндукуша, где еще не было ни одного нашего солдата, в неведомый нам Афганистан.

Все. Оставалось только ждать будущего. От тревожного ожидания, как будут разворачиваться набегающие события, у меня слегка лихорадило тело. Все были сосредоточены и заняты последними приготовлениями: набивали патронами магазины автоматов, ввинчивали запалы в гранаты. Закончив снаряжаться, многие, примостившись поудобнее, заснули. Прикорнул и я. Короткий сон прервал вошедший пилот:

— Вставайте! Быстро! Проверьте оружие! Идем на снижение… Всем быть готовыми к бою! Передали — возможен обстрел при посадке!.. Как только остановимся, — не терять ни секунды — сразу выгоняйте технику и выносите груз! А мы тут же улетаем!

Самолет делал крен за креном, задирая то одно крыло кверху, то другое. Пол временами уходил из-под ног и снова становился твердым. Но вот самолет наклонился вперед и резко пошел на снижение.

Неизвестность будоражила. Мысли о том, что нас ждет через несколько минут, беспорядочно теснились в голове, не давая возможности спокойно соображать. Нервы напряжены. Однако не было ни страха, ни сомнений: ведь предстоящее дело правое, мы намного сильнее и нам нечего бояться. Никто из нас даже не догадывался, что это — начало войны.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НА ЗАБЫТЫХ ПЕРЕКРЕСТКАХ ИСТОРИИ

29 декабря 1979 года.

В обыденной суете повседневных дел граждане Советского Союза куда-то спешили, терпеливо стояли в очередях за покупками и были озабочены в первую очередь тем, чтобы лучше подготовить праздничный стол и как можно интересней встретить долгожданный Новый год. В этот предпраздничный день и было впервые опубликовано обращение правительства Афганистана с просьбой о помощи.

«Правда», 29.12.79

Заявление правительства Афганистана

Кабул, 28. (ТАСС) Кабульское радио передало сегодня заявление правительства ДРА. В нем говорится:

Правительство ДРА, принимая во внимание продолжающееся и расширяющееся вмешательство и провокации внешних врагов Афганистана, и с целью защиты завоеваний апрельской революции, территориальной целостности, национальной независимости и поддержания мира и безопасности, основываясь на Договоре о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве от 5.12.78 года, обратилось к СССР с настоятельной просьбой об оказании срочной политической, моральной, экономической помощи, включая военную помощь.

Правительство Советского Союза удовлетворило просьбу афганской стороны.

Для большинства советских граждан это сообщение прошло практически незамеченным: тогда мало кто знал, что это за страна, и только посвященные понимали, что крылось под этими сухими, написанными официальным языком строками. Но всему грядущему десятилетию суждено было пройти под знаком этого сообщения, и внимание всего мира на протяжении всех этих лет было неотрывно приковано к этой, еще пребывающей на уровне средневековья, стране.

Для того чтобы понять и объяснить события, потрясшие Афганистан, да и весь мир в канун 1980 года, попробуем вспомнить все то, что предшествовало этому роковому шагу и перенесемся от этой отметки на семь лет назад.

История Афганистана тех семи лет весьма бурная и трагическая: она вместила в себя падение короля и кровавые убийства трех премьер-министров, это время начала гражданской войны и столкновения тайных интересов двух сверхдержав. Кульминацией афганской драмы явился ввод в страну советской военной группировки в декабре 1979 года и последовавшая за этим девятилетняя война.

Главным путеводителем в нашем исследовании возьмем подшивку газеты «Правда» за эти годы: она послужит официальной базой в описании событий. А чтобы распутать клубок возникающих парадоксов и не попасться на крючок очевидной дезинформации, призовем на помощь здравый смысл.

Итак, вспомним события тех бурных лет и попытаемся разгадать тайны истории, которые, казалось бы, уже навсегда погрузились в пучину уходящего времени.

От монархии к республике

Монархия в Афганистане своими корнями уходит в далекое прошлое. Извечно на этой земле правили эмиры. Никакие войны и иноземные нашествия, никакие дворцовые интриги и выступления смутьянов не могли поколебать прочных устоев королевских династий. Но вот настал двадцатый век, и монархические режимы стали уже не в моде. Чтобы идти в ногу со временем, в стране нашелся герой, который и внес коррективы в политическое устройство общества.

К лету 1973 года в высших эшелонах власти в глубокой тайне назрел «политический» дворцовый переворот. Племянник короля Захир Шаха — Сардар Мухаммед Дауд — занимавший пост премьер-министра Афганистана и имевший широкие и прочные связи с высшими чиновниками, только выжидал подходящий момент.

И вот, ничего не подозревающий король отправляется за границу.

«Правда», 19.07.73

Рим, 18 (ТАСС) Посольство Афганистана в Италии подтвердило, что король Афганистана Захир Шах находится в настоящее время в Италии, куда он прибыл недавно.

Настало время действовать. Заговорщики вводят лояльные воинские части в столицу, блокируют правительственные здания и улицы. Под их контролем находится весь Кабул и аэропорт. Сразу же М. Дауд выступает по кабульскому радио с обращением — этим он дает понять королю З. Шаху, что его возвращение нежелательно, а если он, не приведи Аллах, поступит неразумно, то дома его встретят без цветов и без оркестра.

«Правда», 19.07.73

Кабул, 18 (ТАСС) Вчера по кабульскому радио выступил бывший премьер-министр Афганистана Сардар Мухаммед Дауд, который объявил о ликвидации монархического режима в стране и провозглашении Афганистана республикой.

Внешняя политика Афганистана, заявил он, будет основываться на неприсоединении, и наша страна не присоединится ни к какому военному пакту…

Так и не предприняв никаких серьезных попыток вернуть свой трон, король 3. Шах ретировался. Монархия в Афганистане, таким образом, тихо пала. Уже на следующий день жизнь в новоиспеченной республике пошла своим обыденным ходом.

«Правда», 20.07.73

Кабул. 19 (ТАСС) Жизнь в столице нормализована. Открыты магазины, работает транспорт. Государственные служащие вышли на работу…

Тени «Апрельской революции»

Следующий государственный переворот грянул через пять лет и протекал куда более драматично. На этот раз очередные претенденты на власть не стали дожидаться зарубежных турне президента М. Дауда.

«Правда», 6.05.78

…27 апреля, когда в Кабуле произошло вооруженное восстание, президентский дворец был взят штурмом.

…С утра 27 апреля по дорогам, ведущим в Кабул, двинулись танковые части. Правительству был послан ультиматум. Отказ президента М. Дауда покинуть свой пост привел к столкновению — в городе вспыхнули бои. В семь часов вечера кабульское радио передало заявление революционного совета…

Итак, в семь часов вечера радио Кабула передает заявление революционного совета, а уже утром, спустя какие-то часы, показывая чудеса оперативности, печатный орган Министерства Обороны СССР газета «Красная Звезда» спешит разнести эту, на лету перехваченную у зарубежных информационных агентств, горячую весть.

«Красная Звезда», 28.04.78

Лондон. 27.04. (ТАСС) Агентство Рейтер со ссылкой на передачу радио Кабула сообщило, что в Афганистане совершен военный переворот и власть в стране перешла в руки военного Революционного совета.

Все остальные центральные газеты опубликовали точно такое же сообщение только на следующий день. Поспешность, с которой заметка увидела свет, наводит на мысль, что в определенных военных кругах произошедшее не было такой уж неожиданностью, более того — были веские причины, чтобы о случившемся оповестить весь мир как можно скорее.

Первые дни советская пресса продолжает черпать сообщения об Афганистане, непременно ссылаясь на зарубежные информационные агентства. Читая их, могло показаться, что смена власти — дело рук благородно настроенных военных во главе с доблестным авиатором Абдул Кадыром.

«Правда», 29.04.78

Исламабад, 28. (ТАСС) Согласно поступившим сюда сообщениям из Афганистана, вчера там был произведен государственный переворот. Власть в стране перешла в руки революционного совета вооруженных сил.

В заявлении революционного совета, зачитанном по кабульскому радио начальником штаба ВВС полковником Абдул Кадыром, говорится, что «вооруженные силы взяли на себя защиту отечества, национальной независимости, свободы и чести афганского народа».

…По сообщению корреспондента агентства Рейтер из Исламабада, ссылающегося на кабульское радио, во время вчерашней ожесточенной перестрелки в столице Афганистана были убиты отказавшиеся сдаться войскам смещенный глава государства и премьер-министр М. Дауд и его брат Мухаммед Наим. Как передало кабульское радио, революционный совет контролирует положение в Кабуле и других районах страны. Действие конституции отменено. В Кабуле введен комендантский час. Страна будет управляться декретами революционного совета.

И действительно, через несколько дней публикуется первый указ, где неожиданно военные, захватившие власть, добровольно делятся ею с гражданскими элементами. Первым лицом в правительстве избирается Нур Мухаммед Тараки.

«Правда», 2.05.78

Кабул, 1. (ТАСС) Кабульское радио обнародовало вчера указ номер один революционного совета ДРА. В нем говорится:

1. Революционный совет ДРА избрал выдающегося национального революционного деятеля Нур Мухаммеда Тараки председателем совета и одновременно главой государства и премьер-министром.

2. Являясь высшим органом государственной власти, революционный совет на своем первом историческом заседании, ставшим великим поворотным пунктом в истории освободительного движения афганского народа, единогласно принял следующие постановления:

1. Афганистан по своему политическому устройству провозглашается Демократической Республикой Афганистан.

2. Революционный совет избирает правительство, которое является высшим органом исполнительной власти. Правительство несет ответственность перед революционным советом.

3. До последующего уведомления в стране сохраняется военное положение.

4. Революционный совет в ближайшее время назначит заместителей председателя революционного совета… и утвердит генеральный курс правительства ДРА.

5. 1 Мая является праздником международной солидарности революционного рабочего класса всего мира. Поздравляя с этой исторической датой рабочих и трудящихся Афганистана и всего мира, революционный совет в ознаменование победоносного освободительного выступления 27 апреля сего года, объявляет 1 Мая праздничным и нерабочим днем.

С настороженностью правоверные мусульмане к многочисленным своим религиозным праздникам прибавляют и пролетарский Первомай и уже с интересом изучают указ номер два, где узнают о назначениях в их новом правительстве. И, удивительное дело, военные снова, без всякого боя, сдают ключевые позиции безоружным гражданским.

«Правда»,3.05.78

Кабул, 2 (ТАСС) Кабульское радио передало указ номер два революционного совета ДРА. В нем говорится, что заместителем председателя революционного совета избран Бабрак Кармаль. Этим же указом объявлено о сформировании нового правительства страны во главе с Нур Мухаммедом Тараки. Заместителем премьер-министра и министром иностранных дел назначен Хафизулла Амин… Министром национальной обороны стал полковник Абдул Кадыр…

Только спустя две недели после военного путча «выдающиеся прогрессивные деятели», освоившись и осмелев, вдруг, словно опомнившись, заговорили о своей партийной принадлежности. А сам военный переворот был срочно переименован в революцию.

«Правда», 9.05.78

Кабул, (ТАСС) Апрельская революция в Афганистане была совершена под руководством Народно-демократической партии. Я во всеуслышание заявляю, что революционные события 27 апреля не были делом рук узкой группы армейских офицеров. Наша партия, созданная в январе 1965 года, провела большую воспитательную работу в армии, мобилизовала прогрессивно настроенных военных на борьбу за избавление народа от гнета и тирании аристократической верхушки, правившей в стране, — заявил на состоявшейся здесь пресс-конференции председатель революционного совета и премьер-министр ДРА Н. М. Тараки.

…В последний период, готовя расправу над НДП, правящие круги подвергли жестоким репрессиям и преследованиям активистов НДП. Многие руководители партии были брошены в тюрьму. Над партией нависла угроза полного уничтожения. В этих условиях руководство партии обратилось к своим соратникам в армии с призывом подняться на вооруженную борьбу. 27 апреля революция в Афганистане одержала победу…

(1965 год, как год зарождения партии, отмечен не случайно: в конце этого года Тараки тайно посещает Москву и имеет весьма продолжительную беседу с людьми из ЦК. В той беседе Тараки выдвинул идею переворота или вооруженного восстания, которая всем показалась интересной и которая стала прочной базой в дальнейших отношениях между партиями КПСС и НДПА. Тринадцать лет жил Тараки с тайной мечтой стать хозяином Афганистана, тринадцать лет он вёл рисковую игру, которая в любой момент могла стоить ему головы, но невзирая на опасности, он упорно шёл к своей цели и в конце концов её достиг)

С течением времени руководящая и направляющая роль НДПА в апрельском перевороте все увеличивалась, а военных — уменьшалась. Об этом без ложной скромности заявляет сам премьер.

«Правда», 17.06.78

…Н. М. Тараки сказал, что в Афганистане не существует других партий, кроме НДПА — единственной общенациональной, революционной, патриотической и демократической партии. Апрельская революция была совершена исключительно под руководством НДПА. Никакая другая политическая группировка не предприняла даже малейших усилий для победы революции…

Итак, в стране «исторически» сложилась однопартийная система. Принципы строения партийного аппарата НДПА были на удивление схожи со структурой аппарата КПСС: то же Политбюро, те же секретари ЦК, а во главе — генеральный секретарь, совмещающий пост главы правительства.

В экономике НДПА сразу приступила к пятилетнему планированию. Поначалу даже национальный флаг, словно назло всем магометанам, полностью перекрасили в красный цвет («Правда», 21.10.78).

Любопытная деталь: в газетах ни разу не было упомянуто о прежних высоких должностях и чинах лидеров Апрельской революции — это по той простой причине, что таковых у них не было. И тут есть над чем задуматься, — каким образом кучка гражданской интеллигенции смогла уговорить военные чины, чтобы те, вместо того, чтобы охранять, свергли правительство, да потом еще и отдали им власть? В самом деле: ну зачем полковникам рисковать своими животами, чтобы потом столь сладкие плоды их трудов вкушали какие-то безродные личности?

Военные перевороты в третьих странах — не такая уж и редкость, они случаются в мире чуть ли не по нескольку раз в год, но слыханное ли это дело, чтобы полковники, захватившие власть, тут же поделились ею с другими? Как же так могло получиться? Это и есть главная загадка Апрельской революции.

Прошло больше десятилетия, прежде чем история начала раскрывать тайны апрельских событий.

Как стало известно, НДПА всегда имела постоянные тесные контакты с КГБ. Сами лидеры НДПА — как Тараки, так и Кармаль — лично поддерживали тайную связь с людьми из КГБ. Но они не являлись агентами, работающими в пользу Советского Союза и готовыми выполнить любое задание. Это были, скорее, джентльменские отношения, где велись беседы на доверительной основе, передавались просьбы международного отдела КПСС, осуществлялся сбор информации общего характера.[8]

В то же время работающая параллельно советская разведка имела весьма прочные позиции в Афганистане: ее агентура была внедрена в высшие руководящие круги, даже на уровне министров. Но никаких коварных интриг по линии спецслужб не затевалось, ибо в целом отношения между странами были прекрасными, и стимулировать революционные процессы не было никакой нужды.

Тем не менее, в июне 1977 года (за год до переворота) лидеры НДПА приняли решение разработать план действий по свержению режима М. Дауда.[2] План разрабатывался в глубоком секрете, причем не только от властей, что, в общем-то, не удивительно, но даже от самого КГБ, который курировал деятельность НДПА. К этому времени численность партии составляла около двадцати тысяч человек, причем около трех тысяч (включая сочувствующих) было в рядах вооруженных сил: одних афганских офицеров сумели вовлечь советские военные советники (а их тогда работало в афганской армии около трехсот), других — вовлекли еще в Советском Союзе, когда они получали там военное образование. Так что, действительно, в армейской среде влияние НДПА было значительным. Все они были озарены благородной идеей повести афганский народ по столбовой дороге строительства социализма.

НДПА уже чувствовала в себе силу и 17 апреля, когда агенты службы безопасности убили видного деятеля НДПА М. А. Хайбара, ею были организованы многотысячные демонстрации в столице, которые в течение трех дней скандировали антиправительственные лозунги. Власти были очень встревожены таким размахом массового недовольства. Президент Дауд после встреч с послом США решается пойти на крайние меры.

В ночь с 25 на 26 апреля (ровно за сутки до «революции») начались аресты будущих ее лидеров. Днем кабульское радио передало сообщение государственной прокуратуры, в котором говорилось, что началось следствие по делу «государственных преступников, агентов международного коммунизма» и перечислило знакомые нам имена: Н. Тараки, Б. Кармаль, Н. А. Нур и другие видные деятели подпольно-политического движения. Всех обвиняемых заточили в центральную тюрьму Дезаманг.[3]

Но было уже поздно. Дауд недооценил противника, вернее, еще не успел узнать, сколь влиятельные и могущественные силы стояли за хрупкими спинами арестованных интеллигентов. Эти силы не могли допустить дальнейших разоблачений, да и отступать им было уже некуда: ведь под угрозой неминуемого разгрома находилась вся партия, кроме того, всплыли бы все порочные связи с советскими спецслужбами.

О начавшихся повальных арестах и грядущем перевороте (до путча оставались считанные часы) срочно доложили высшему советскому руководству и лично Брежневу.[8] Фактически политики в Кремле были поставлены перед фактом: ведь никакого выбора, иначе, как заверить восставших своей поддержкой в случае успеха — у них не оставалось.

Однако там, в Кабуле, думать и взвешивать уже было некогда: у многих армейских офицеров голова уже почти лежала на плахе, и, спешно без особых проработок принимается решение — немедленно выступать.

27 апреля около 11 часов утра на улицах Кабула загрохотали танки, появились бронетранспортеры и грузовики с солдатами. Не встречая особого сопротивления, восставшие части быстро разоружили полицейские формирования в Кабуле, овладели почтой, телеграфом, радиостанцией, центральной тюрьмой Дезаманг и выпустили на свободу только что арестованных лидеров НДПА. Танковые подразделения окружили президентский дворец, а авиация стала наносить по нему бомбовые удары. Осада длилась всю ночь, и только под утро восставшие ворвались во дворец и уничтожили всех, кто там находился. Так победила «Апрельская революция».[3]

Руководивший переворотом и первое время выступавший от имени военного Революционного совета полковник Кадыр, верный своему партийному долгу, передает рычаги управления страной только что освобожденному из заточения пока еще мало известному писателю и политику — Тараки.

Ветры перемен

Что принес апрель 1978 года Афганистану? Конечно же, изменения социального характера: стали проводиться в жизнь аграрная и водная реформы, приступили к ликвидации безграмотности. Все эти благие начинания советская пресса нахваливала на все лады. Однако там ничего не говорилось о том, что новые порядки внедрялись с чудовищной жестокостью. Так при проведении аграрной реформы, случалось, действовали и такими методами: бульдозером вырывали траншею, собирали землевладельцев и расстреливали их на глазах у всего местного населения; затем бульдозер зарывал трупы, а партийные активисты шли делить земельные участки между крестьянами.[8]

Кроме того, ветры перемен, как заразу, занесли и хроническую болезнь социализма — культ государственного лидера. По спине афганского народа крепко прошлась плетка репрессий. Правда, в Советском Союзе эти искривления заметили лишь после ухода со сцены Тараки и Амина, причем всю ответственность за перегибы взвалили на одного Амина, чтобы оправдать ввод войск. В действительности все началось еще при Тараки.

Не прошло и месяца после прихода к власти как Тараки, засучив рукава, принялся за чистку партийных рядов. Вот выдержка одного из его первых выступлений.

«Правда», 28.05.78

…НДПА проведет мероприятия по чистке аппарата от контрреволюционных и антидемократических элементов, чтобы создать условия для развития здорового демократического общества в стране.

И его слова не расходятся с делами: в стране начинается охота на «врагов революции». Одними из первых врагов оказались его вчерашние товарищи по борьбе. Тот самый Абдул Кадыр, который сыграл ведущую роль в перевороте, а после без пререканий уступил рычаги управления страной самому Тараки, объявляется «контрреволюционным элементом».

«Правда», 23.08.78

…Здесь состоялось чрезвычайное заседание политбюро ЦК НДПА. В принятом обращении к афганскому народу говорится, что апрельская революция 1978 года была совершена в интересах трудящихся.

…Вместе с тем, внутренние и внешние враги революции не отказались от попыток организации заговоров. Они продолжают свою преступную деятельность с тем, чтобы подорвать завоевания революции. Эти антинародные силы развернули контрреволюционные действия, которые были разоблачены. В группу контрреволюционных элементов входили: министр национальной обороны Абдул Кадыр, начальник генерального штаба Шехпур и начальник кабульского госпиталя Али Акбар. Заговорщики арестованы.

ЦК НДПА принял решение поручить председателю Революционного совета и премьер-министру ДРА Н. М. Тараки исполнять обязанности министра национальной обороны ДРА.

Став министром обороны и тем самым полностью узурпировав власть, Тараки разгоняет жернова репрессий на полную мощь. В стране наступили времена всеобщего террора. Кругом таинственно и бесследно исчезали люди: чиновники из госаппарата, офицеры, купцы, священнослужители, представители интеллигенции, студенты. К стенке ставили по малейшему подозрению в нелояльности, по элементарному доносу.[2] Крепко досталось и самим членам партии.

«Правда», 19.01.80

…только за девять-десять месяцев, предшествовавших декабрьской смене власти, было арестовано более двух тысяч членов партии, около 500 из них расстреляны.

Из газетных сообщений того периода по Афганистану можно проследить, как один за другим менялись представители высших чинов в правительстве, многие из которых были репрессированы. В короткий срок сменилось почти все первоначальное руководство.

В печати было упомянуто около тридцати имен людей, стоявших на вершине власти, но не было среди них одного — имени Бабрака Кармаля. В советской печати никто ни разу не вспомнил о нем. Этот человек, получивший в первые дни апреля второй пост в стране после самого Тараки, вдруг загадочно исчезает. Его место — зам. председателя Революционного совета, так никто и не занял. Где он был и чем занимался — об этом чуть позже. Ему было суждено появиться в качестве главы нового правительства на следующий день после ввода советских войск.

Три звездных месяца Хафизуллы Амина

Сентябрь 1979 года. В Гаване начинает работу конференция неприсоединившихся стран. Среди приглашенных там находится и глава афганского правительства Н. М. Тараки.

«Красная Звезда», 9.09.79

Гавана, 8.09.79 (ТАСС) …Н. М. Тараки заявил, что в Афганистане нет каких-либо контрреволюционных группировок. Все, кто выступал против нового Афганистана бежали. Многие из них находятся сейчас в Пакистане…

Афганский народ полон решимости идти по избранному им пути.

Конференция закончилась. На обратном пути Тараки делает короткую остановку в Москве. Там он встречается со своим коллегой Л. И. Брежневым.

«Красная Звезда», 12.09.79

Состоявшаяся 10 сентября в Москве дружеская встреча Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева с Генеральным секретарем ЦК НДПА Н. М. Тараки находится в центре внимания общественности и средств массовой информации многих стран мира.

Обсудив с густобровым собеседником проблемы дальнейшего сотрудничества, Тараки отправляется домой. Но на родине ему был уготовлен неожиданный и, увы, весьма неприятный сюрприз.

«Правда», 18.09.79

Кабул, 17. (ТАСС) Вчера здесь состоялся чрезвычайный пленум ЦК НДПА под председательством члена Политбюро ЦК НДПА, секретаря ЦК НДПА Шах Вали.

Как указывается в заявлении ЦК НДПА, переданном по кабульскому радио, пленум рассмотрел просьбу Н. М. Тараки, в которой он сообщает, что по состоянию здоровья не может продолжать исполнять партийные и государственные обязанности. Пленум решил удовлетворить эту просьбу. Пленум избрал Генеральным секретарем ЦК НДПА премьер-министра ДРА Х. Амина. В тот же день состоялось чрезвычайное заседание Революционного совета ДРА, на котором председателем Революционного совета был избран Генеральный секретарь ЦК НДПА Х. Амин.

Итак, произошел очередной государственный переворот. Амин из второго человека в стране, становится первым. Новость доходит до Москвы. Брежнев, только что беседовавший с Тараки, был ошарашен и возмущен. Однако, прейдя в себя, он тут же шлет новому афганскому лидеру горячие поздравления.

«Правда», 19.09.79

Генеральному секретарю ЦК НДПА председателю Революционного совета и премьер-министру ДРА т. Хафизулле Амину

Примите поздравления в связи с избранием Вас Генеральным секретарем ЦК НДПА, Председателем Революционного совета и премьер-министром ДРА.

Выражаем уверенность, что братские отношения между Советским Союзом и революционным Афганистаном будут и впредь успешно развиваться на основе Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, в интересах народов наших стран, на благо мира и прогресса в Азии и во всем мире.

Л. Брежнев

А. Косыгин

Но в душе Брежнев негодовал. Нужно было проучить выскочку Амина. В советско-афганских отношениях появилась недоступная глазу простых граждан очень неприятная трещинка.

Тем временем смещенный со всех постов Тараки находился под арестом. Живым он представлял реальную опасность Амину и этим подписал себе смертный приговор. Так и случилось: не прошло и месяца, как приговор был приведен в исполнение.

«Правда», 15.01.80

Кабул, 14. (ТАСС) Здесь заканчивается предварительное следствие по делу об убийстве бандой Амина Генерального секретаря ЦК НДПА Н. М. Тараки.

…Следствие показало, что 8 октября 1979 года Хадуд, Экбаль, и Рузи по приказу начальника аминовской «гвардии» Джандада, который, в свою очередь, получил соответствующий приказ от Амина, направились в помещение, где содержался под домашним арестом Н. М. Тараки, набросились на него и задушили. Тело Тараки было тайно вывезено за город и погребено в не установленном пока месте.

Но при Амине, дабы не травмировать чувства общественности, это злодейство описывалось гораздо скромнее.

«Правда», 11.10.79

Кабул, 10. (ТАСС) Афганское агентство «Бахтар» передало следующее сообщение: 9 октября в результате серьезного заболевания, которое длилось уже в течение некоторого времени, умер бывший председатель Революционного военного совета ДРА Н. М. Тараки.

Жену Тараки вместе с другими родственниками и близкими отправили в тюрьму Пули-Чархи. Властелин, проправивший страной чуть более года, пал.

Новый владыка, чтобы выглядеть перед общественностью более гигиенично и показать, что он вовсе не такой, какой есть на самом деле, сразу объявляет амнистию.

«Правда», 25.09.79

Кабул, 24. (ТАСС) Здесь состоялось чрезвычайное заседание Совета Министров ДРА. Агентство «Бахтар» распространило принятое на этом заседании заявление правительства ДРА, в котором объявляется амнистия для всех лиц, включающихся в созидательную деятельность на благо Родины. В документе подчеркивается, что в республике провозглашены неприкосновенность прав и демократических свобод трудящихся, соблюдение законности и справедливости.

Но не стоит верить словам того, кто был непосредственно причастен к уничтожению многих тысяч ни в чем неповинных сограждан, кто для удовлетворения своих личных амбиций готов наступить на горло своему первому другу. Объявленная амнистия была не более чем пропагандистским трюком: она не затронула бывших членов революционного правительства — их выпустили чуть позже, когда сам Амин был убит, а советские десантники уже контролировали Кабул.

Второй этап апрельской революции

В последние дни декабря в политической жизни Афганистана буквально одновременно произошло сразу несколько крупных событий: и убийство Амина, и приход к власти новых лидеров, и, наконец, главное — на территорию страны были введены советские войска. Чтобы не запутаться во множестве фактов и детально разобраться в случившемся, внимательно проследим за хронологией бурно развивавшихся событий.

«Правда», 6.01.80

Ложь разоблачена

Министр иностранных дел ДРА Шах Мухаммед Дост заявил: «27 декабря в Афганистане произошла смена власти. К руководству страной пришло новое правительство, возглавляемое премьер-министром Б. Кармалем.

Утверждения империалистических государств и Китая о том, что Советский Союз якобы стоит за недавними событиями в Афганистане — это ложь. Как министр иностранных дел я категорически отвергаю эти измышления. Изменения в руководстве были осуществлены самими афганцами.

Сразу после апрельской революции 1978 года, правительство нашей страны неоднократно обращалось с просьбой к Советскому Союзу об оказании помощи, в том числе и военной.

Однако я должен подчеркнуть, что она направлена лишь на поддержку борьбы нашего народа против происков внешних врагов Афганистана, против расширяющегося вмешательства и провокаций извне.

Исходя из сложившейся ситуации, 28 декабря с целью защиты завоеваний апрельской революции, территориальной целостности, национальной независимости, поддержания мира и безопасности, мы обратились к Советскому Союзу с просьбой об оказании срочной политической, моральной, экономической и военной помощи…»

Отметим, советская сторона всячески избегала освещения такого деликатного вопроса — кто именно обратился за военной помощью? И видимо, неспроста — тут было что скрывать. Действительно, законное правительство Амина было разогнано и предано анафеме; сам Амин и многие его сторонники, чтобы не мешались в дальнейшем, были убиты на том самом месте, где их застала эта «военная помощь». С другой стороны, как-то уж совсем подозрительно выглядит одновременное появление нового правительства Афганистана и принятие решения об оказании Афганистану военной помощи.

Попробуем уточнить, кто конкретно входил в новое правительство ДРА.

«Правда», 29.12.79

Кабул, 28. (ТАСС) …Бабрак Кармаль избран генеральным секретарем ЦК Единой НДПА и председателем Революционного совета. В состав Революционного совета вошли:…Султан Али Кештманд, генерал Абдул Кадыр…

В состав правительства вошли: …Султан Али Кештманд — зам. премьер-министра и министр планирования, Мухаммед Рафи — министр национальной обороны…

Фигура Б. Кармаля, загадочно исчезнувшая полтора года назад, воскресает, словно из небытия. На родине, как оказалось, его не было: через три месяца после апрельских событий его тихо сняли с высоких постов и отправили послом в Чехословакию. 3 А когда вызвали обратно, он, убоявшись репрессий, возвращаться не пожелал и, покинув пост посла, остался в эмиграции. 2 Другие же члены Революционного совета и правительства тосковали в мрачных тюремных камерах, и только на следующий день после ввода войск они, если верить газетным сообщениям, освободили самих же себя.

«Правда», 30.12.79

Кабул, 29. (ТАСС) Как здесь объявлено, новое правительство ДРА освободило из тюрем многих афганских граждан…незаконно арестованных и осужденных по приказу Х. Амина.

…В числе освобожденных из заключения — такие видные деятели, как Султан Али Кештманд, Мухаммед Рафи, Абдул Кадыр… и многие другие члены НДПА, игравшие видную роль в Апрельской революции и незаконно репрессированные Амином.

Совсем не обязательно обладать особыми аналитическими способностями, чтобы догадаться — 27 декабря 1979 года «смены власти самими афганцами» или «внутрипартийного переворота» не было, да и не могло быть: у многих членов «нового правительства» были на то уважительные причины — кто отсиживался в тюрьмах, а кто — за рубежом. Да, сами афганцы не были причастны к декабрьскому перевороту, поскольку переворот был спланирован не в Кабуле, а в Москве и осуществлен теми самыми передовыми советскими частями, которые прибыли защищать Афганистан.

Враги Афганистана

27 декабря, в день государственного переворота, советские войска переходят границу. Через Кушку и Термез нескончаемой лавиной устремляются танковые и мотострелковые колонны 40-й армии. Войска сразу принялись основательно закрепляться по всей территории Афганистана с твердым намерением остаться здесь надолго, чтобы отразить происки «внешних врагов» Афганистана.

Разобраться, что из себя представляют эти «внешние враги», не так-то просто. И в самом деле, единственные соседи — Иран и Пакистан — никаких территориальных или иных претензий к ДРА не имели, а потому их национальные армии никак не собирались покушаться на «территориальную целостность и национальную независимость» Афганистана.

Впрочем, врагов у тогдашнего афганского правительства было достаточно. Они появились сразу после апрельского переворота и последовавшими за ним земельной и водной реформами. Актами национализации землю отобрали у ее прежних владельцев: как у богатых помещиков, так и у крестьян средней зажиточности — а самих владельцев, для верности, зачастую расстреливали. Тем же, кто землю получал, запрещалось ее продавать, сдавать в аренду, отдавать в залог, нанимать работников по ее обработке, а также дробить при наследстве. Фактически получалось, что при таких значительных ограничениях сами крестьяне не являлись владельцами выделенных наделов.[4] Также власти указывали торговцам по каким ценам им следует продавать товары, обязывая их снижать цены на предметы первой необходимости и отменили все ростовщические долги, словно это были долги государству.[5]

Многие афганцы, недовольные такими преобразованиями, стали на защиту своих интересов с оружием в руках. Этих афганцев можно было бы назвать «внутренними врагами» Афганистана, если бы ни одно важное обстоятельство. Сразу после Апрельской революции страны Запада — в первую очередь США — действуя в русле противоборства с социализмом, принялись активно создавать на территории Пакистана лагеря для афганских беженцев. Беженцы в этих военизированных лагерях проходили военную подготовку, вооружались и возвращались обратно в Афганистан, чтобы сражаться с официальной властью.

«Правда», 22.01.80

…Только с лета 1978 года по ноябрь 1979 года на пакистанской территории было подготовлено более 15 тысяч наемников американских империалистов и китайских экспансионистов.

И все же тогда воевали исключительно афганцы между собой. В стране было неспокойно. В разных местах вспыхивали бои. Крайне редко в печати проскальзывали заметки о действиях мятежников. Последняя публиковалась за два месяца до ввода войск:

«Красная Звезда», 17.10.79

Кабул, 16. (ТАСС) …Вечером 14 октября Вооруженные Силы подавили в окрестностях Кабула выступление группы реакционеров…

Фактически после апреля 1978 года страна все глубже втягивалась в омут гражданской войны, причем оппозиционной стороне активно помогали иностранные державы, что в общем-то дает основание называть их «внешними врагами». Но в целом правительственные войска были сильнее, лучше организованы и вооружены и потому контролировали обстановку. Ведь не побоялся Тараки всего за 3 месяца до ввода войск отправиться в неблизкое заграничное путешествие на Кубу и заявить там с международной трибуны, что в ДРА обстановка спокойная. Да и раньше правительство всегда уверяло, что оно пользуется поддержкой большинства населения:

«Правда», 17.01.79

Решительное осуждение клеветы

Кабул, 16. (ТАСС) Председатель службы безопасности ДРА решительно опроверг клеветнические измышления английской радиовещательной корпорации Би-Би-Си, будто в последнее время в некоторых районах страны происходят вооруженные столкновения.

Подобные пропагандистские выпады, заявил он в интервью афганскому информационному агентству «Бахтар», лишены всякого смысла и основываются на «информации» различных реакционных элементов, являющихся врагами афганского народа.

Отметив, что во всех районах страны сохраняется спокойная обстановка, представитель службы безопасности ДРА заявил о решительной поддержке широкими слоями афганского общества внешней и внутренней политики правительства и НДПА.

Однако, в своих выступлениях для печати правительство ДРА лукавило, намеренно преуменьшая размеры внутриафганского конфликта по политическим соображениям. На самом деле правительство чувствовало силу только в городах и непосредственно к ним прилегающим районам, а чуть в глубинке: в горных кишлаках или на равнине, где передвигаются кочевые племена, никакой поддержки правительству не было. Простые афганцы честно жили согласно законам шариата, как их прапрадеды. Темные и набожные, они во всем слушались местного малека (наиболее зажиточного крестьянина) или муллу (деревенского богослова), а вовсе не уполномоченного НДПА, что очень удручало правительства как ДРА, так и СССР.

Для ломки пережитков старого в удаленных районах у центра не хватало сил: уж слишком обширны были эти районы. Может, это и подтолкнуло к мысли, что необходим крупный контингент войск для обеспечения полной победы идеалов Апрельской революции и, тем самым, окончательного утверждения социализма в еще одной стране?

Однако уж больно поспешно, без надлежащего подписания соответствующих документов, принималось это опасное решение. Мало того, всего за три месяца до ввода войск Москва была категорически против этой затеи, понимая всю сложность и опасность такого шага. Тогда, в сентябре, когда Тараки последний раз гостил у Брежнева, они в разговоре как раз затронули эту тему. В ответ на напоминание Тараки о просьбе направить в Афганистан советские войска, Брежнев сказал:

— Войска в Афганистан Советский Союз вводить не будет. Появление наших солдат в вашей стране, товарищ президент, наверняка восстановит большую часть афганского народа против революции…[6]

Возникает вопрос, — что же такое важное произошло после этой сентябрьской встречи, что могло изменить первоначальный твердый настрой на противоположный? Первое, что приходит на ум, — что этим событием явилась неожиданная узурпация власти крайне неугодным политиком — Амином.

Неугодный Амин

Почему же понадобилось устранять Амина физически? Может, тут дело в репрессиях, которые проводил Амин? Но репрессии имели место еще при Тараки, и это ничуть не мешало развитию дружбы между странами. А вот то, что убрав Тараки, Амин продемонстрировал, что не желает во всем слушаться своего старшего наставника и рвется к самостоятельности — всерьез насторожило людей из Кремля.

В конце октября Громыко, Андропов и Устинов направили в ЦК КПСС секретную записку, в которой говорилось:

«Обстановка в Афганистане после уничтожения Тараки остается крайне сложной. США считают возможным изменение политической линии Афганистана в благоприятном для Вашингтона направлении. Поведение Амина в сфере отношений с СССР все более отчетливо обнажает его неискренность и двуличие. Представляется целесообразным не давать Амину поводов считать, что мы не доверяем ему. В случае начала поворота Амина в антисоветском направлении внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны».[8]

Позже все эти подозрения в неверности легли в основу широко распространенной легенды, будто бы коварный Амин уже вошел в порочную связь с американской стороной и вел с ними тайные переговоры, чтобы разместить тут американские «Першинги» и крылатые ракеты. Хорошо еще, наши разведчики загодя обо всем узнали, а военные вовремя обезвредили руку врага. На советского обывателя такое объяснение подействовало безотказно. Таким образом, широкая общественность поддержала меры правительства по укреплению безопасности южных границ.

Но на самом деле Амин не мог иметь никаких тайных намерений изменить политическую ориентацию страны — если бы он замыслил крутой поворот к американцам, то не просил бы так настойчиво советской военной помощи.

В то время пропагандистская машина по дезинформации населения работала на всю мощь.

«Правда», 22.01.80

Провалившийся заговор

…Действуя по указке ЦРУ, Амин вступил в сговор с контрреволюционным отребьем, окопавшимся в Пакистане, и замышлял, действуя совместно с главарями реакционной «исламской партии Афганистана», совершить 29 декабря прошлого года государственный переворот, физически уничтожить всех честных и преданных революции руководителей и активистов партии и установить в стране единоличную диктатуру.

…4 октября 1979 года Х. Амин провел в Кабуле секретное совещание, на котором он и его приспешники обсудили и утвердили… конкретные планы… государственного переворота.

В «Новом государстве Афганистан» агенту ЦРУ Амину отводилась роль «президента».

…Из определенных кругов Вашингтона в Кабуле были получены заверения, что «в случае необходимости» инициаторы переворота будут поддержаны «мощью Вооруженных сил США».

Очевидно — такая версия с «государственным переворотом» — не что иное, как откровенная выдумка советских спецслужб. Амин, занимая посты и премьер-министра и генерального секретаря ЦК НДПА, и без того фактически единолично управлял страной. Ему не было никакой надобности готовить государственный переворот. Напротив, на протяжении всех трех месяцев пребывания у власти, до самого последнего дня, пока автоматная очередь спецназовца не заставила сомкнуть его уста навечно, Амин неустанно твердил о чувствах дружбы к Советскому Союзу и всячески поносил американский империализм.

«Правда», 8.12.79

Кабул, 7. (ТАСС) …На состоявшемся здесь всеобщем собрании (джирге)… выступил Генеральный секретарь ЦК НДПА, председатель Революционного совета и премьер-министр ДРА Х. Амин.

…Премьер-министр заявил, что после апрельской революции отношения между ДРА и социалистическими странами, прежде всего с Советским Союзом, поднялись на качественно новый уровень. Со времени подписания Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между СССР и ДРА прошел год, и мы должны решительно заявить, что советская сторона без отклонений и очень точно выполняет его положения, много делает для расширения всестороннего сотрудничества с ДРА, всесторонне помогает нам в ликвидации экономической отсталости и создания экономических основ планирования.

Народ Афганистана, сказал Генеральный секретарь ЦК НДПА, с тревогой следит за наращиванием военно-морских сил США в Индийском океане и Персидском заливе.

Он назвал опасными для мира во всем мире американские планы создания так называемого «корпуса быстрого реагирования» для захвата нефтеносных районов Ближнего и Среднего Востока…

Амин понимал, что нашкодил, понимал, что нехорошо убивать товарищей по борьбе. Боясь наказания со стороны грозного северного соседа, он взахлеб клялся ему в верности, заверяя, что он — опытный капитан и ведет свой корабль по правильному курсу, начертанному Апрельской революцией. Однако в Кремле ему уже не верили и, безусловно, желали заменить строптивого рулевого на более покладистого Б. Кармаля.

И все же, как бы Амина ни недолюбливали, тем не менее и на словах, и на деле он оставался союзником и, чтобы затевать столь грандиозную военную акцию с вводом войск, необходимо было иметь более веские основания.

Так может быть у советского руководства были еще кое-какие соображения и планы? Планы, которые возникли буквально за месяц, максимум — за два до ввода войск и дали толчок всем афганским событиям?

В поисках ответа на этот вопрос оторвемся на время от Афганистана и обратим свой взор в соседнюю страну — Иран. Возможно, именно там находится ключ к разгадке этой тайны.

Манящий запах теплых морей

К концу осени — началу зимы (канун ввода войск) в Иране стали раскручиваться события, которые дестабилизировали всю политическую обстановку в регионе и повели весь мир в глухую, темную чащу непредсказуемых последствий.

Курдские сепаратисты развязали масштабные боевые действия, чтобы силой отвоевать себе северные территории. В иранском Курдистане шла настоящая гражданская война, которая ежедневно уносила жизни десятков людей, влекла за собой огромные разрушения и лишения для мирных жителей.

«Правда», 29.10.79

…г. Мехабад уже больше недели находится под полным контролем курдских повстанцев.

…резко обострилось положение в городах Секкез, Сенендедж, Букан и Бане. Там закрыты все учреждения и магазины, близ воинских гарнизонов периодически вспыхивают перестрелки.

Кроме этого в стране проходили массовые антиамериканские выступления: последствия поддержки США павшего шахского режима. Но самый драматичный оборот события приняли после захвата иранскими «студентами» заложников в американском посольстве.

«Правда», 6.11.79

Тегеран, 5 (ТАСС) Со вчерашнего дня посольство США в Тегеране находится в руках иранских студентов, требующих выдачи находящегося в США бывшего шаха Ирана…

С этого момента ситуация менялась с головокружительной быстротой как лавина. Иранские лидеры открыто шли на обострение.

«Правда», 28.11.79

Тегеран, 27 (ТАСС) В иранской столице, а также практически во всех других городах страны проходят митинги и демонстрации под лозунгом борьбы против американского империализма. В них принимают участие сотни тысяч человек.

Тегеранское радио передало выступление аятоллы Хомейни, обратившегося с призывом к вооруженным силам страны быть готовым к «священной войне» с США. Мы, сказал Хомейни, должны мобилизовать весь иранский народ на борьбу с ними. Аятолла Хомейни предложил начать военную подготовку 20 миллионов молодых иранцев на случай войны.

Все попытки вызволить заложников мирными средствами разбивались о глухую стену жесткой позиции Хомейни. Это вынуждало США прибегнуть к самым решительным действиям.

«Правда», 3.12.79

Вашингтон, 2. (ТАСС) …«ближневосточная группа» военно-морского флота США усилена еще двумя военными кораблями… В итоге общее число американских военных кораблей, готовящихся занять позиции поблизости от берегов Ирана, будет доведено до 21. Среди них — 5 американских ударных авианосцев.

Советский Союз, хотя на словах и осудил явно террористический акт — захват заложников, — но, фактически, выступил на стороне Ирана. Общий враг — американский империализм — вот что послужило основой для сближения позиций.

«Правда», 28.11.79

Беседа А.А. Громыко с послом Ирана

…Громыко принял 26 ноября посла Исламской Республики Иран в Советском Союзе М. Мокри по его просьбе. В ходе состоявшейся беседы, прошедшей в духе дружбы и добрососедства, были затронуты вопросы дальнейшего развития двусторонних отношений между СССР и Ираном, а также некоторые международные проблемы, представляющие взаимный интерес.

Советское руководство политически и экономически поддерживало и поощряло Иран. Хомейни, имея такого заступника, мог чувствовать себя безнаказанно и продолжал себя вести с Соединенными Штатами довольно задиристо.

«Правда», 24.12.79

Тегеран. Аятолла Хомейни… заявил, что если Соединенным Штатам удастся добиться международных экономических санкций в отношении Ирана, то Иран обратится к другим странам с просьбой проигнорировать их. Мы обратимся к другим государствам с просьбой удовлетворить наши экономические потребности.

Однако щедрые посулы и заверения в поддержке давались вовсе не бескорыстно: некоторым кремлевским лидерам Иран виделся как возможный союзник в большой политической игре.

В Кремле отлично видели выгодность военно-стратегического положения Ирана и отлично понимали, — кто владеет входом в Персидский залив, тот фактически контролирует движение всей ближневосточной нефти. А нефть — это большая политика, верный козырь в экономическом соревновании с Западом. И кое-кто из руководства Советского Союза, зная слабое место потенциального противника — жизненную зависимость Запада от импорта ближневосточной нефти — возможно, вынашивал планы соорудить шлагбаум на самой мощной нефтяной артерии мира.

Ведь не стоит упускать из виду, что между Ираном и СССР существовал двусторонний военный договор, подписанный еще в далекие двадцатые годы (от 26 февраля 1921 года), по которому в обмен на часть территории Азербайджана Красная Армия имела право заходить на территорию Ирана и уничтожать там банды басмачей без всякого согласования с правительством Ирана. И Советский Союз мог, юридически ссылаясь на этот договор, ввести свои войска на территорию Ирана, чтобы защитить свои южные рубежи, а заодно и Иран от американской агрессии.

Естественно, едва ли Хомейни с радостью принял бы такую непрошеную «помощь», поскольку он фанатично проповедовал ислам, а в Кремле — коммунизм. Советское руководство это предвидело, и на его место готовилась достойная замена — это лидеры партии «Тудэ» (Труда). Кто основал и вскормил эту партию нетрудно догадаться: как и в добропорядочной семье дети похожи на своего папу: те же глазки, ушки и носик, — так и «Туде» была вылита в своего родителя: она базировалась на марксистской идеологии, имела организационную структуру, сходную с иерархией КПСС: управлялась Центральным Комитетом, который возглавлял Первый Секретарь; а главное, как выявилось позже, — тайно финансировалась от КПСС.

Здесь важно вспомнить, что международная обстановка к началу декабря была крайне обострена. Начинался период нового витка гонки вооружений: уже полным ходом шла модернизация ядерных сил и средств их доставки, заменялись устаревшие ракеты и самолеты на качественно новые. Противостоящие военные блоки, не уступая друг другу, стремились как можно быстрее осуществить перевооружение: СССР заменял в Восточной Европе устаревшие ракеты на новые, и страны НАТО, со своей стороны, приняли историческое решение о размещении «Першингов» и крылатых ракет.

«Правда», 14.12.79

…министры иностранных дел стран НАТО дали согласие на осуществление планов производства и размещения новых американских ядерных ракет средней дальности в ряде государств Западной Европы.

И тут на фоне беспрецедентных вооруженных приготовлений неожиданно возникает уникальная возможность занять важный стратегический рубеж у берегов Персидского залива. Скорее всего, именно это и сделало весьма актуальными те настойчивые просьбы афганского руководства об оказании им военной помощи, которые до этого момента советское руководство отметало с ходу как бесперспективную авантюру. Причем, ввод советских войск в Афганистан планировался только как промежуточная цель — территория Афганистана рассматривалась всего лишь как удобный плацдарм для дальнейшего продвижения к югу: ведь только из Афганистана можно быстро и беспрепятственно продвинуть крупный контингент войск в центральные районы Ирана через его восточную границу, поскольку сама советско-иранская граница, хотя и достаточно продолжительна, но большей частью проходит через горные массивы и труднопроходимые пустыни.

К счастью, до осуществления этого грандиозного плана дело так и не дошло: ввод советских войск в Афганистан сильно встревожил самого Хомейни, он стал более покладистым в переговорах с американской стороной, и через год заложников отпустил. Обстановка в районе Персидского залива сразу разрядилась. Чуть позже в тайных интригах вокруг Ирана была поставлена последняя точка. Летом 1983 года служба безопасности Ирана арестовала всех лидеров партии «Туде», они признались в связях с советской стороной, после чего исламский суд приговорил их к смертной казни.

В тупике

Итак, в общих чертах мы рассмотрели всю предысторию советской военной помощи Афганистану. Остается разобраться с последним, очень важным вопросом: почему же эта помощь обернулась для афганского народа настоящей войной и в глазах большинства стран выглядела не иначе, как агрессия?

Обычно здесь во всех грехах винят лишь прошлое руководство Советского Союза — Брежнева и его ближайшее окружение — мол, старые, совсем уже утратили способность думать и приняли непродуманное, ошибочное решение без учета всех местных и религиозных особенностей. Но надо заметить, ни Брежнев, ни другие высшие должностные лица Советского Союза никоим образом не желали афганскому народу зла. У них не было планов прямой территориальной экспансии или умысла покорить Афганистан, чтобы сделать из него колонию и выкачивать оттуда ресурсы. Наоборот, Советский Союз постоянно оказывал ДРА огромную экономическую помощь.

Определенно, в замыслах советских политических лидеров, свято веривших в правоту коммунистических идей, военная помощь Афганистану представлялась именно как дружеская помощь, как необходимое условие, чтобы помочь афганскому народу вырваться из средневековой нищеты. Они, по большому счету, хотели как лучше, рассчитывая, что после проведения нескольких успешных боевых операций в стране воцарится мир и спокойствие, и войска будут дальше мирно стоять гарнизонами, никого не тревожа, как это произошло в Венгрии в 1956-м году и в Чехословакии в 1968-м. Но почему-то этого не получилось в Афганистане — там постоянно шли боевые действия. Брежнев был весьма раздосадован таким поворотом дел и, когда речь заходила об Афганистане, сокрушенно вздыхал: «Не могли все сделать как положено. Вот, черт побери, влипли в историю…»[2]

Скорее всего, Брежнев вообще не был в курсе истинных намерений и целей ввода войск. Его первые друзья-соратники: Андропов, Устинов и Громыко — намеренно преподносили ему заведомо искаженную информацию, чтобы склонить его к этому решению. Афганская операция Брежневу была явно не по душе: он, уже будучи в преклонном возрасте, старался избегать всяких конфликтов. Через несколько дней после кабульского переворота Брежнев, искренне полагая, что основная задача уже выполнена, поднял вопрос о выводе советских воинских подразделений из Афганистана, но троица воспрепятствовала этому. 8 Мало того, они добились увеличения численности ограниченного контингента, доведя его впоследствии до 120 тысяч.

Чего же не учли кремлевские лидеры? Почему общая ситуация почти сразу вышла из-под их контроля и стала развиваться вовсе не по их первоначальному замыслу?

И тут причина вовсе не в том, что афганское руководство будто бы выступало против ислама или мешало мусульманам молиться своему Аллаху. Вовсе нет. Наоборот, афганские лидеры, особенно Бабрак, видя, насколько набожна подавляющая масса населения, очень внимательно относились и к исламу, и к духовенству. Постоянно созывались разные политические конференции, на которые приглашались религиозные деятели, с ними советовались по актуальным вопросам, всячески желая привлечь их на свою сторону. Так что религиозный фактор тут ни при чем.

Советская сторона винила в разжигании гражданской войны в Афганистане правительства стран Запада, которые финансировали и подготавливали на территории Пакистана и Ирана вооруженные оппозиционные формирования. И такая оценка во многом верна. И все же так сильно дестабилизировали обстановку в Афганистане не западные деньги. Большинство афганского населения относилась к советской армии как к завоевателям, чинящим произвол и насилие. С самого начала афганской кампании командование ограниченного контингента получило почти неограниченное и бесконтрольное право в наведении порядка в стране. Порядок на местах наводился, как правило, без разбора — кто виновен, а кто нет: иногда артиллерией и ракетно-бомбовыми ударами уничтожались целые кишлаки по той причине, что там убивали уполномоченного НДПА.

Военные, полагая, что только страх заставляет людей повиноваться, зачастую планировали боевые операции на манер карательных акций. В местах боевых действий нередко отдавались приказы уничтожать скот, продукты питания и дома, убивать ни в чем невиновных мужчин и подростков. Фактически советская армия воевала не с мятежной оппозицией, а со всем народом. Спасаясь от такой «интернациональной помощи» как от чумы, почти половина жителей Афганистана, около 6 миллионов человек, покинули родину и бежали в соседние страны. Именно карательные операции и усиливали антиправительственные выступления оппозиции, и все больше афганцев собиралось под знаменами борьбы с присутствием иностранных войск.

Так шли годы. Советская военная машина наглухо увязла в трясине войны. Войны, где безусловно благие политическе намерения советских политиков были полностью перечеркнуты военными исполнителями: офицерами, которые отдавали преступные приказы, солдатами, которые практически безнаказанно убивали невинных людей и занимались мародерством. Бесконтрольность и полная безответственность военных предопределила общий характер войны, где почти все население считалось врагами. Потери советских войск все росли, а стабильности так и не достигалось. Дальнейшее пребывание войск на чужой земле сулило только новые жертвы и новые бесконечные трудности. Практика по оказанию «военной помощи» безнадежно зашла в тупик. Выйти из него можно было только повернув назад.

И вот спустя девять лет, 15 февраля 1989 года, советские войска вернулись обратно в Союз. Афганская кампания, которая стоила более миллиона человеческих жизней, пришла к своему логическому, бесславному концу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВВОД ВОЙСК

Первые просьбы

После того как в Афганистане разгорелось пламя Апрельской революции, ее огонь начал быстро охватывать обширные территории страны. Прошел почти год, а политическая обстановка все оставалась сложной и никак не приходила в нормальное, стабильное состояние. В стране нарастала гражданская война. То тут, то там поднимала голову «гидра контрреволюции» и больно жалила центральную власть: целые уезды находились под контролем мятежных племен. Афганские лидеры — Тараки и Амин — хоть и располагали прилично вооруженной, насчитывающей почти 150 тысяч солдат регулярной армией, никак не могли с ними справиться. В городах власть была революционная, а на периферии — мятежная.

Советский Союз как мог, в меру разумного, помогал афганскому правительству: и добрым советом, и экономически, и военной техникой, и посылая туда своих военных инструкторов и специалистов. Но, поскольку по-прежнему успехи чередовались с поражениями, Тараки, а затем и Амин, все чаще уповали на прямую военную помощь.

Еще в январе 1979 в разговоре с главным военным советником — генералом Гореловым — Амин по поручению Тараки пробовал выяснить возможность ввести в страну отдельные воинские подразделения. Горелов доложил об этом в Москву начальнику Генштаба Огаркову. Огарков ответил категорично:

— Никогда мы наши войска в Афганистан не пошлем. Бомбами и снарядами мы там порядок не установим. И больше с Амином такие разговоры не поддерживай…[2]

Однако со временем Апрельская революция стала сталкиваться все с большими и большими трудностями. Против новой власти выступали и крестьяне, и духовенство, и интеллигенция, и даже часть военных.

В марте 1979 года в провинции Герат вспыхнуло крупное контрреволюционное восстание. На сторону мятежников перешла целиком пехотная дивизия численностью 5 тысяч человек вместе с артиллерийским полком и зенитным дивизионом. Мятежники, захватив большие склады с боеприпасами, отрезали все дороги ведущие в Герат и вели бои с гарнизоном города.

Чтобы поддержать обороняющихся, продукты питания и боеприпасы им доставляли самолетами. Герат, где проживало около 200 тысяч человек, был стратегически важным городом, и над революцией нависла серьезная угроза. Правительство Тараки, опасаясь, что город вот-вот падет, предпринимало отчаянные попытки по выправлению положения, но пока все было безрезультатно.

Ситуация зашла так далеко, что 18 марта не на шутку перепуганный Тараки срочно связывается по телефону с Москвой. Переговоры с ним вел член Политбюро А. Косыгин. Это был очень откровенный разговор. Тараки, вкратце описав сложную обстановку в стране, сразу перешел к главному и открытым текстом, без лишних дипломатических выкрутасов, прямо призвал, чтобы регулярная советская армия пришла на помощь революционному Афганистану и подавила восстание:[7]

— Если вы нанесете сейчас по-настоящему удар по Герату, то можно будет спасти революцию.

— Об этом сразу узнает весь мир, — заметил Косыгин. — У мятежников есть рации, они сразу же сообщат.

— Я предлагаю, — настаивал на своем Тараки, — чтобы вы на своих танках и самолетах поставили афганские знаки, и никто ничего не узнает. Ваши войска могли бы идти со стороны Кушки и со стороны Кабула. Будут думать, что это правительственные войска.

— Я не хочу вас огорчать, но скрыть это не удастся, — ответил Косыгин. Он конечно же отлично знал, что такое космические средства слежения и агентурная разведка, и отдавал себе отчет, в какую авантюру пытается втянуть его собеседник. — Это будет известно всему миру через два часа. Все начнут кричать, что началась интервенция.

— Иран и Пакистан посылают в афганской одежде своих людей и офицеров. Почему Советский Союз не может послать узбеков, таджиков, туркменов в гражданской одежде? Никто их не узнает. Мы хотим, чтобы к нам послали таджиков, узбеков, туркменов для того, чтобы они могли водить танки. Пусть наденут афганскую одежду, афганские значки, и никто их не узнает. Это очень легкая работа, по нашему мнению.

Переговоры подошли к концу. Косыгин, несколько шокированный прямолинейностью Тараки, заверил главу братской страны, что его просьбу обязательно рассмотрят в самом срочном порядке. И уже на следующий день, на состоявшемся заседании Политбюро, Косыгин сообщил о своем разговоре с Тараки.

И вот 20 марта срочно всего на один день Тараки прилетает в Москву. Это был деловой, закрытый визит, о котором почти никто не знал ни в Афганистане, ни в Союзе.[1] Специально для Тараки организовали короткую встречу с Брежневым, который по заготовленному тексту зачитал ему коллективное мнение высшего руководства. Общее мнение было однозначно против ввода войск, которое заканчивалось:

— Посылать войска в Афганистан представляется нецелесообразным. Это не улучшит, а скорее, только ухудшит общую ситуацию и прежде всего для самого афганского руководства.[8]

Тараки с пустыми руками возвращается в Кабул. Однако вскоре два ведомства — советский посол и представитель КГБ — отослали в Москву свои предложения о возможных мерах по улучшению ситуации. В них, в частности, говорилось о целесообразности направить в ДРА воинские подразделения для охраны сооружений и важных объектов, работающих и строящихся при содействии Советского Союза. В первую очередь они предлагали взять под охрану два главных аэродрома страны — кабульский и Баграм, чтобы в случае осложнения обстановки обеспечить безопасность эвакуации советских граждан. А чтобы не привлекать постороннего внимания, осуществить это лучше скрытно, под видом технических специалистов, занимающихся реконструкцией аэродромов.[9]

«Мусульманский» батальон и спецгруппа «Альфа»

Эта идея — тихо и незаметно от посторонних глаз внедриться в ДРА небольшими воинскими подразделениями — показалась интересной, и в начале мая 1979 года было принято решение сформировать батальон специального назначения, укомплектованный лицами коренных национальностей среднеазиатских республик. Это задание было поручено полковнику ГРУ[3]  В. В. Колеснику.

Солдат собирали со всего Союза из самых разных частей: тут были и танкисты, и мотострелки, и десантники. Их отправляли в небольшой узбекский городок Чирчик. С этого и началась история «мусульманского» батальона. Все солдаты, офицеры и сам командир батальона были южных национальностей. Общая численность составляла почти 600 человек. Боевой подготовке в «мусульманском» уделялось необычно большое внимание: каждодневно проводились тактические занятия, стрельбы, вождение боевых машин.

Тем временем вопрос о направлении в ДРА небольших воинских подразделений постоянно дорабатывался.

В июне на военном аэродроме Баграм высаживается воздушно-десантный батальон из Ферганы. Он расположился особняком на некотором отдалении от взлетной полосы. Солдаты поставили палатки, обнесли территорию колючей проволокой и в дальнейшем оттуда уже не выходили.

Этим же летом Тараки высказал готовность принять две дивизии ВДВ, но советская сторона категорически отказалась от непосредственного участия нашего военного персонала в боевых действиях. Однако для обеспечения безопасности советских граждан были предприняты необходимые меры.

В июле с задачей охраны посольства в Кабул прибыл взвод бойцов из особого подразделения КГБ «Альфа», которое специально готовилось для борьбы с террористами. [8]

Началась зима. К тому времени власть в Афганистане уже перешла к Амину. И тут в связи с изменением общей ситуации в регионе у советского руководства появились кое-какие интересные задумки, и они полностью меняют свое первоначальное мнение насчет ввода войск.

«К положению в „А“»

22 ноября из Союза в Кабул с секретной миссией прилетает зам. министра МВД генерал-лейтенант Виктор Папутин. Наскоро ознакомившись с положением дел на месте, он оценил общую ситуацию в Афганистане как катастрофическую, и на встрече с Амином стал настаивать на вводе советских войск. Амин согласился дислоцировать их на севере Афганистана, но Папутин надавил, и Амин согласился на их размещение и в центральной части страны, совместно с афганскими войсками.[8]

Перед тем как улететь в Москву, Папутин хотел отправить в центр шифровку, в которой характеризовал положение в ДРА как очень плохое и даже критическое. Однако с такой формулировкой не были согласны ни военные, ни посол, ни представители КГБ. Они глубже знали ситуацию в Афганистане и считали, что положение, конечно же, сложное, но не такое уж мрачное и тем более безнадежное. Тем не менее, такая шифровка, впоследствии подписанная только одним представителем КГБ — генералом Борисом Ивановым — на основании которой мотивировалась необходимость ввода в Афганистан целой армии, отправляется в Москву. (Позже, 28 декабря 1979 года, на следующий день после ввода войск, Папутин покончил жизнь самоубийством.[4])[2]

10 декабря стал поворотным днем, той начальной точкой отсчета, с которой началась практическая подготовка к вторжению в Афганистан.

В ТуркВО был отдан приказ отмобилизовать армию и привести ее в состояние полной боевой готовности. Срок исполнения — 10 дней. В прилегающих к границе военных округах был объявлен сбор. Для Туркестанского и Среднеазиатского военных округов это было самое крупное мобилизационное развертывание за весь послевоенный период. По повесткам к военкоматам сходились толпы мужчин. За многими резервистами приезжали среди ночи и увозили на сборный пункт. Так в течение нескольких дней было призвано из запаса, одето, вооружено и посажено на технику более 50 тысяч солдат, сержантов и офицеров.[2] Они завели находящуюся в резерве на военных складах законсервированную боевую технику и на ней стали подтягиваться к самой границе.

За считанные дни было развернуто и доукомплектовано до полного штата четыре мотострелковые дивизии, артиллерийская бригада, части связи, инженерных войск, тыловые части и учреждения. Штаб создаваемой 40-й армии находился в Термезе.

Вечером 12 декабря, когда уже полным ходом шла мобилизация, в Кремле собрались четверо главных руководителей страны: генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев, председатель КГБ Андропов, министр обороны Устинов и министр иностранных дел Громыко. Облеченные высшей, почти никем не контролируемой властью, они рассматривали вопрос о положении в Афганистане. Более умеренную позицию занимали Брежнев и Устинов, двое других придерживались жесткого курса, причем наиболее решительно был настроен Андропов, и именно он активно склонял к военному решению остальных.[2] Обсуждение длилось недолго. Четверка быстро пришла к согласию между собой и подписала секретный документ с коротким содержанием и туманным названием «К положению в „А“». [8] Это и было окончательное решение о вводе войск.

Резервисты, которые составляли основной костяк спешно создаваемой 40-й армии, по закону могли находиться «под ружьем» не более трех месяцев. Среди них было много тучных и неповоротливых, далеко не молодых солдат: многим за сорок лет, а некоторым даже почти пятьдесят. Подавляющее их большинство мало что умело делать, они с неохотой подчинялись командам и только и думали, как бы побыстрее вернуться домой к семьям. Заниматься с резервистами было тяжелым испытанием для кадровых офицеров, привыкших к железной дисциплине и беспрекословному повиновению.

Сюда, на замену резервистам, уже с первого дня общей мобилизации стали подтягивать регулярные войска.

10 декабря сотни поднятых по тревоге воинских частей получили приказ отправить на юг часть личного состава и техники. Отбор солдат согласно разнарядке в разных частях осуществлялся по разному: где отправляли подразделения полностью, где набирали добровольцев по собственному желанию, где по списку, где выборочно одних специалистов, где избавлялись от самых разгильдяев (завсегдатаев «губы»). При этом молодых солдат и дембелей, как правило, старались не брать. На железнодорожные платформы грузили технику, и целые эшелоны направлялись к южной границе.

Войска собирались почти со всей территории Советского Союза: начиная с самого севера Кольского полуострова, кончая Крымом, и с Урала, и из Западной Сибири. Даже из частей дислоцированных на территориях соцстран и то были сняты и переброшены значительные силы. Двумя месяцами раньше Брежнев, во время пребывания в Берлине, объявил об одностороннем решении Советского Союза сократить численность обычных советских войск в Центральной Европе. И несколько танковых полков, которые выводились с территории ГДР, прямиком направились сюда.

В Кушку и Термез отовсюду стекались эшелоны с войсками. Тут, на приграничных пунктах, шло непрерывное переформирование прибывших и формирование новых подразделений. Так всего за две недели на границе с Афганистаном была создана новая 40-я армия.

24 декабря на совещании руководящего состава Министерства Обороны министр обороны Устинов объявил о решении политического руководства ввести войска в Афганистан. Цель ввода войск — «Оказание интернациональной помощи ДРА и пресечение возможных угроз безопасности Советского Союза». Тогда же Устинов подписывает соответствующую директиву, в которой было определено время «Ч» — дата пересечения Государственной границы — 15 часов по Москве 25 декабря.

Подготовка к «внутрипартийному» перевороту

Договорившись об оказании военной помощи, Москва готовилась эту помощь ввести, а Кабул — ее принять. А пока, чтобы преждевременно не будоражить общественное мнение, они условились держать язык за зубами и хранить свои намерения в глубокой тайне, осознавая, что разумнее всего будет, если о вводе войск узнают уже после того, как он состоится.

Тем временем в Кремле в еще большем секрете продумывался и дорабатывался зловещий план «внутрипартийного» переворота, который должен был предшествовать крупномасштабному вводу советских войск. Для выполнения этой задачи здесь напрямую были задействованы многие генералы, сюда была подключена вся агентура КГБ, действующая в ДРА. И теперь начинается последовательное и стремительное наращивание боевых сил, достаточных для проведения этой сверхсекретной операции.

Военный аэродром в Баграме, поскольку он расположен близко от Кабула, становится главным перевалочным пунктом для переброски передовых отрядов. Ночью 9-го декабря по тревоге поднимается «мусульманский» батальон, и его сразу перебрасывают в Баграм. А начиная с 14 декабря в Баграме ежедневно приземляются три-пять тяжелогрузных «Антеев» (Ан-22) способных вмещать в себе до четырех БМД. Они выполняли в день по нескольку челночных рейсов из Ферганы и доставили сюда полностью укомплектованный отдельный 345-й воздушно-десантный полк, к которому примкнул, находившийся здесь еще с лета, его 1-й батальон. Заодно несколько рейсов было сделано и на кабульский аэродром, и часть десанта закрепилась там.

По прибытии в Баграм всему личному составу «мусульманского» батальона выдали афганскую форму. Теперь внешне они ничем не отличались от местных военнослужащих.

Сюда же, в Баграм, охраняемые восемью советскими телохранителями, из Ташкента на отдельном самолете тайно прилетают будущий лидер Афганистана Бабрак Кармаль и еще трое будущих членов правительства: Ватанджар, Анахита и Нур. Здесь, на афганской территории, их нахождение хранилось в совершенной секретности: если бы их кто увидел в лицо и узнал — то им не сносить бы головы, и провалилась бы вся операция с вводом войск. Они прятались в капонирах на краю военного аэродрома и не выходили из своих холодных убежищ ни днем, ни ночью. В холод, без элементарных удобств, питаясь только скудным сухим пайком, они дожидались своего часа.

12 декабря на месте обсуждался план возможной операции по устранению Амина силами только «мусульманского» батальона и бойцов из «Альфы». Однако в ходе обсуждения стало совершенно очевидным, что сил для успешного выполнения такой задачи явно недостаточно. Поэтому для надежности операцию решили отложить на несколько дней — до тех пор, пока не прибудет достаточное подкрепление.

В намечавшихся планах переворота роль основной ударной силы отводилась 103-й воздушно-десантной дивизии дислоцированной в белорусском городе Витебске и близ него. Она была поднята по тревоге 10-го декабря и сразу приведена в полную боевую готовность. Полки дивизии, какие своим ходом, какие на железнодорожных платформах, подтянулись к ближайшим военным аэродромам. И уже через два дня из Новополоцка, Витебска и Быхово вылетают первые колонны Ил-76, приблизительно по 30 самолетов в каждой и, приземлившись в Чимкенте и Балхаше, ждут там остальных почти две недели.

Оставшаяся же, большая часть дивизии, покинула аэродромы Витебска и Балбасово только 23–24 числа. Дивизия перелетала несколькими колоннами по почти параллельным маршрутам. Сделав промежуточную остановку на Среднем Урале (в Красноуральске, Южноуральске, Каменск-Уральске, Шадринске) самолеты сразу летят дальше к южной границе и заполняют аэродромы: Самарканд, Чимкент, Чирчик, Андижан, Наманган, Энгельс.

В это время сухопутные передовые отряды занимают ключевые позиции на главных дорогах Афганистана.

С 22 декабря из Кушки начала выдвижение мотострелковая дивизия. Каждую ночь колонны танков, БТРов и БМП, численностью порядка ста машин, пересекали границу и уходили вглубь афганской территории. Все было согласовано с афганской стороной: подъезжая к афганским постам, посылали вперед переводчиков, и затем колонна продолжала следовать дальше. Полки дивизии расположились палаточными лагерями вдоль всей западной дороги возле городов Герат, Шиндант, Кандагар, а 26 декабря сменили все афганские посты на перевале Рабати-Мирза. Так был установлен полный контроль над объездной дорогой Кушка — Герат — Кандагар, ведущей в Кабул.

Почти одновременно с этим советские подразделения взяли под контроль восточную, прямую дорогу на Кабул, которая вела из Термеза и проходила через населенный пункт Пули-Хумри.

Но между Пули-Хумри и Кабулом гигантской стеной стоит горный хребет Гиндукуш. Единственная дорога, по которой можно было преодолеть эти неприступные, почти пятикилометровой высоты горы, вела через перевал Саланг. В зимнее время Саланг — очень опасное место: серпантин дороги вьется вдоль отвесных склонов, с гор то и дело сходят лавины, летят камни, внизу — пропасти. Однако, несмотря на все эти подстерегающие опасности, стратегическое значение Саланга, напрямую открывающего путь на восточные и центральные районы Афганистана, было очень велико.

Время «Ч» приближалось.

В районе Термеза для перехода границы навели понтонный мост через Амударью. Река быстрая, своенравная. Инженерному полку пришлось много поработать: понтоны то отходили от берегов, то садились на мель.

И вот, 25 декабря в 15 часов по московскому времени (на месте уже темнело) из Термеза выдвинулись первые батальоны. Этой же ночью они без всяких сложностей сменили все афганские посты, стоявшие вдоль дорог. А 4-й батальон чирчикской ДШБ (десантно-штурмовой бригады) без остановок поехал на Саланг — брать под охрану туннель и прилегающий к нему участок дороги.

Основные же силы в эту ночь еще оставались на своих местах. И только на следующий день после обеда мотострелковые дивизии начали вытягиваться в колонны и ночью переходят границу.

Выехав на шоссе, боевые колонны ехали на максимальной скорости. Во время движения из-за неопытности водителей, темноты и спешки, танки столкнули несколько машин, а еще несколько машин опрокинулись сами.

Однако перевал Саланг войскам пройти не удалось. Как раз в эти дни из-за погодных условий обстановка там складывалась сложнейшая. Несколько дней кряду шел снегопад. С гор то и дело сходили лавины. Снежный покров был настолько глубоким, что нередко мины, пущенные для снегосхода, мягко утопали в нем, даже не взрываясь. Дорогу постоянно приходилось расчищать. На гололеде с трудом двигалась колесная техника, и их приходилось тащить тягачами и танками. Несколько машин и танков все-таки соскользнули с дороги и разбились в пропасти. Из-за чрезмерной опасности движение через Саланг пришлось практически остановить почти на три недели. В эти дни на подступах к перевалу в районе Пули-Хумри в ожидании, когда движение восстановится, скопились тысячи боевых машин и танков.

Для того чтобы взять под контроль обе стратегические дороги, ведущие в Кабул, а главное — овладеть перевалами Рабати-Мирза и Саланг, потребовался всего один день. Уже 26 числа дороги находились под полным контролем советских войск.

В тот же день в районе населенного пункта Нижний Пяндж границу пересекла боевая группа пограничников. Амударью они форсировали на катерах и баржах. Половина их личного состава закрепилась на афганской стороне, а остальные на технике поехали в сторону Кундуза. Туда же направился и ошский воздушно-десантный полк, который пересек границу в горном районе Ишкашим.

Одновременно глубоко в тыл по воздуху перебрасывалась витебская воздушно-десантная дивизия. Первый небольшой десант высадился рано утром и поздно вечером 25 декабря в Баграме и Кабуле и тут же закрепился. На следующую ночь солдаты, находившиеся на границе в районе Термеза, видели, как, наполняя воздух тяжелым гулом, в сторону Афганистана летели нескончаемые колонны военно-транспортных самолетов — это перебрасывались основные силы дивизии. Высадка продолжалась два дня. За это время было совершено почти 350 самолеторейсов, в Кабул и Баграм было доставлено около четырех тысяч солдат, сотни единиц боевой техники и более тысячи тонн различных грузов. [11]

Не обошлось без ЧП. При заходе на посадку один «Ил-76» врезался в скалы. Все кто находился на его борту, включая экипаж, погибли.

Витебская воздушно-десантная дивизия уверенно заняла исходные позиции возле аэродрома и в самом Кабуле. К вечеру 27 декабря было все готово к государственному перевороту.

Ловушка для Амина

17 декабря «мусульманский» батальон, оставив небольшую часть своего личного состава здесь же на аэродроме в Баграме, выдвигается в сторону Кабула. В каждой машине обязательно был один или два КГБшника. Почти все они уже имели боевой опыт: кто раньше служил инструктором в Анголе, кто во Вьетнаме, кто бывал в командировках в других странах. Пока ехали, особисты проводили легкий инструктаж и заодно успокаивали:

— Едем на настоящее боевое задание! Но вы не волнуйтесь! Ничего не будет, если кого застрелишь! Как скажут — стреляйте смело!

К исходу дня колонна остановилась у дворца Тадж-Бек, который располагался на высоком одиноком холме на окраине Кабула. Положение дворца было очень удобным для обороны: с Тадж-Бека хорошо просматривалась вся окружающая его равнинная местность.

На следующий день, покинув свою резиденцию в центре Кабула, сюда на постоянное жительство перебрался и сам Амин со своей семьей.

Тадж-Бек охраняло около 300 афганских солдат и офицеров: внутри дворца постоянно находилась личная охрана Амина; непосредственно возле дворца было установлено семь постов охраны; дальше, на некотором удалении, располагался мотострелковый батальон и около 10 танков.

К этим, чисто афганским подразделениям охраны, был добавлен и «мусульманский» батальон. Он занял позицию на возвышенности недалеко от дворца.

Почти сразу на усиление «мусульманского» были приставлены два взвода из «Альфы», общей численностью около 50 человек: один взвод — тот самый, который вот уже полгода охранял советское посольство, а другой — всего несколько дней как прибыл из Союза. Дополнительно 26 числа сюда прибыл зенитный взвод, состоящий из четырех зенитных установок ЗУ-23 (их еще называли «Шилки»).

Колесник, как командир «мусульманского» батальона, установил контакт с командиром бригады охраны дворца майором Джанданом. Они вместе стали согласовывать расположение оборонительных позиций и все вопросы взаимодействия. Все обсуждение происходило в теплой, товарищеской форме. За приятными улыбками, за добрыми словами вовсе не было видно истинных намерений нового пополнения. Однако тут шла незримая игра: по легенде полковник Колесник выступал в роли «майора Колесова», другие офицеры тоже имели свои легенды. Джандан, не подозревая, что имеет дело с хитрым врагом, выкладывал «майору Колесову» все тонкости охраны дворца. [11]

Но самый коварный ход заключался в другом: второй день на кабульском аэродроме велась высадка целой воздушно-десантной дивизии и еще полка, в то время как Амин дал добро только на один десантный батальон.

Операция «Шторм-333»

Наступило 27 декабря.

Днем ничего не подозревающий Амин принимал гостей. Ему не терпелось поскорей показать друзьям свой новый дворец: его роскошные покои и личные апартаменты. Сюда съезжались самые важные, самые приближенные лица: соратники, министры и члены Политбюро со своими семьями. Праздничный обед был устроен по особому случаю: этим вечером Амин должен был официально сообщить по кабульскому телевидению и радио о решении ввести в страну советские войска.

В этот день и накануне Амин разговаривал по телефону с Громыко и другими кремлевскими руководителями, встречался с военными и КГБэшными генералами — все они были почтительны и хором заверяли его в дружбе и успешном выполнении достигнутых договоренностей. И теперь, полагая, что это не только значительно укрепит его положение, но и откроет двери в большую мировую политику, Амин находился в эйфории и с радостью произносил тосты за нерушимую дружбу между двумя братскими народами, за торжество Апрельской революции.

Неожиданно, в самый разгар застолья (время уже подходило к 14 часам), Амин и многие гости почувствовали себя плохо. Они теряли ориентацию, как в состоянии сильного опьянения, их одолевала чудовищная сонливость. Почти одновременно люди стали терять сознание и падать, некоторых разбирал безостановочный истерический смех. Полностью отключился и Амин. Сразу же поняв, что произошло массовое отравление, начальник охраны немедленно распорядился направить все продукты на экспертизу и приказал арестовать поваров. Оба повара, работавшие во дворце, и их переводчик были советские. Один из них — повар по имени Мамоджон — узбек по национальности, выполняя задание КГБ, и подсыпал ядовитое зелье в суп.[12]

Тут же стали звонить в Центральный военный госпиталь и в поликлинику советского посольства, чтобы вызвать на помощь советских врачей — своим врачам не доверяли. Когда они прибыли, то первым делом их повели к умирающему Амину. Он лежал в одной из комнат, раздетый до трусов, с отвисшей челюстью и закатившимися глазами. Казалось, Амин был мертв. Прощупали пульс — еле уловимое биение. Врачи сразу приступили к его спасению: уколы, промывание желудка, снова уколы, капельницы. Так прошло часа три, и вот веки у Амина дрогнули, он стал постепенно приходить в себя и спросил, что происходит. Но вразумительного ответа не получил. Почувствовав надвигающуюся беду, Амин схватился за телефон. Телефон молчал. Связь дворца с внешним миром уже была прервана.

— Я, кажется, схожу с ума, — простонал Амин и снова впал в забытье.

Тем временем всеми отравившимися гостями занимались приехавшие афганские врачи. Оказав им первую медицинскую помощь, они всех больных увезли из дворца: кого домой, а кому было совсем плохо — в госпиталь.

К шести часам вечера по местному времени организаторы покушения получили информацию о том, что Амин выжил. Теперь им медлить было нельзя: уже по распоряжению начальника охраны внешние посты Тадж-Бека были усилены.

Время тянулось в неизвестности, увеличивая риск того, что информация о готовящемся перевороте каким-либо образом просочится афганцам — и тогда все преимущество внезапного удара терялось бы безвозвратно. В любую минуту из дворца могли оповестить батальон охраны, который располагался рядом, а главное — пока еще кабульский гарнизон находился в казармах, и стоило его поднять по тревоге — тогда всю советскую десантную дивизию находящуюся в Кабуле они вполне могли бы смять и уничтожить.

Координационный штаб, который управлял всеми советскими войсками прибывшими в Кабул, находился в советском посольстве. Возглавляли штаб руководитель аппарата КГБ в Афганистане генерал Борис Богданов и Главный военный советник генерал Магометов. Обстановка требовала немедленных действий, и штаб принял решение начать разработанную ими буквально накануне операцию под кодовым названием «Шторм-333», главной целью которой было физическое устранение Амина и одновременно с этим захват всех важнейших объектов столицы.

В центр Кабула к зданию ЦТА (центрального телеграфного агентства) на трех УАЗиках срочно выехала диверсионная группа КГБ, которая заложила мощный заряд в «колодец» (подземный узел связи) — место, где пролегали кабеля обеспечивающие секретной связью важные военные и гражданские объекты.

В 19.15 по кабульскому времени прогремел взрыв. Он вывел из строя всю городскую связь, как внутреннюю, так и международную, а также отрезал Амина и все центральные государственные органы управления от остального мира.

Одновременно командование витебской воздушно-десантной дивизии получило по рации условный сигнал — приступить к взятию всех намеченных объектов Кабула, а «мусульманскому» батальону — немедленно атаковать Тадж-Бек.

К этому времени в Кабуле совсем стемнело. В «мусульманском» батальоне только что закончился ужин, и тут совершенно неожиданно объявили общий сбор по тревоге. Сразу же довели боевой приказ: атаковать и захватить Тадж-Бек. Все происходило в бешеной спешке. Первым делом последовало распоряжение — сделать белые повязки на рукавах, используя для этого бинты из аптечек, чтобы можно было отличить своих от афганцев.

На дворец обрушился шквал огня из зенитных установок. Они били по нему попеременно: одна «Шилка» отстреляет боекомплект и перезаряжается, тут же огонь подхватывает следующая, и так без перерыва. БТРы и БМП поехали брать дворец в кольцо. Вместе с тем необходимо было отрезать батальон охраны Амина от их боевой техники. И пока батальон охраны еще находился в казармах, несколько боевых машин «мусульманского» успели занять удобные позиции и открыли по ним огонь. Завидев, что в них стреляют, афганские солдаты прятались, где могли, временами открывая слабый ответный огонь. Но обстрел со стороны «мусульманского» был таким сильным, что подходы к танкам, стоящим в линию на открытом месте, были полностью отсечены, и никому из экипажей не удалось добежать до своей боевой техники. Афганские танки так и простояли на месте, не вступив в бой.

Но главный огонь атакующих был сконцентрирован по дворцу: в него непрерывно били из орудий БМП, из крупнокалиберных пулеметов БТРов и гранатометов. Тем не менее, из дворца шел постоянный ответный огонь.

По извилистой дороге ведущей наверх к дворцу двинулась колонна из десяти БМП и БТРов. В них находились бойцы из «Альфы». Они сбили внешние посты охраны и устремились к Тадж-Беку. Но из-за сильного встречного огня подойти к нему не смогли.

Управление захватом дворца было значительно усложнено, поскольку из-за сверх секретности операции в эфире соблюдалось полное радиомолчание. Случалось, в суматохе и неразберихе боя отдельные группы штурмующих стреляли по своим. И все же значительный перевес в силе был на стороне атакующих. Обстрел дворца продолжался больше часа, не ослабевая. На втором этаже дворца начался пожар, из некоторых окон наружу вырывалось пламя. Многих защитников перебили, а у оставшихся в живых кончались боеприпасы, и они уже почти не отвечали.

Спецназовцы пошли на штурм и наконец-то ворвались во дворец. Но и там сопротивление продолжалось, хотя в живых оставалось совсем немного. Бойцы из «Альфы» напористо рвались вперед. Если из комнаты никто не выходил с поднятыми руками, то вышибали дверь, бросали туда гранату и били, не глядя, автоматными очередями.

Почти везде в здании было темно. Только коридор освещался несколькими уцелевшими лампами, остальные места озарялись отблесками горевшей мебели.

Амин, ища убежище, перебрался на второй этаж, разыскал свою жену и дочь, и они вместе спрятались в небольшом подсобном помещении. Здесь в полной темноте они, как загнанные звери, с ужасом ждали своего неминуемого конца.

Спецназовцы, прочесывая комнату за комнатой, двигались по второму этажу. Один из них — младший лейтенант Александр Плюснин — ногой выбил стеклянную дверь подсобки и, не зная, есть ли кто внутри, бросил туда гранату.[12] Раздался взрыв. Тут же в страхе закричали и заплакали женщины. Осколки гранаты попали в ногу дочери Амина и тяжело ранили самого Амина. Чуть позже Амин был в упор добит из автомата.[5]

Бой внутри дворца был непродолжительным, и вскоре Тадж-Бек полностью находился в руках атакующих.

Все это время в «мусульманском» батальоне под видом обычных солдат скрывалось два члена будущего правительства ДРА — Сарвари и Гулябзой. Как только бой закончился, они вошли во дворец, чтобы опознать Амина. Искать долго не пришлось. Труп Амина обнаружили на втором этаже, и тут же командир спецназовцев по рации открытым текстом отрапортовал в координационный штаб: «Главному — конец!»

Наступило утро, и, окончательно развеяв остатки темноты этой кошмарной ночи, из-за горных хребтов взошло солнце.

Всюду вокруг дворца и внутри его помещений валялись десятки трупов афганских солдат. Их собрали, уложили в грузовики и увезли. Трупы гражданских людей закопали в саду в общей могиле. Труп самого Амина завернули в ковер и закопали на кладбище недалеко от Дворца. Раненую в ногу дочь Амина и его жену арестовали и отправили в тюрьму Пули-Чархи. Пятилетний сын Амина был обнаружен убитым.

Время уже близилось к обеду, когда наблюдатели заметили: по направлению к дворцу едет колонна БМД, около 15 машин. В «мусульманском» их не ожидали, и все обрадовались подкреплению:

— Десантники едут на подмогу!

Многие вышли из укрытий. И тут, совершенно неожиданно, головная машина с ходу делает выстрел и открывает огонь из пулемета. Один солдат из «мусульманского» батальона вышел навстречу БМД с широко поднятыми вверх руками:

— Не стреляйте! Свои! У нас повязки! — но раздалась пулеметная очередь, и он упал замертво. Все мгновенно разбежались по укрытиям и приготовились отстреливаться. Кто-то даже выстрелил по БМД из гранатомета, но промахнулся.

Тогда, не теряя времени, один солдат заскочил на броню головной БМД и, кроя их отборным матом, стал бить по командирскому люку прикладом и сапогом. Услышав чистую русскую речь, командир группы сразу же понял свою ошибку и по рации приказал прекратить стрельбу.

При штурме дворца почти половина бойцов из «Альфы» получили ранения, погибло пятеро. В «мусульманском» батальоне погибло 7 человек и более 30 ранено.

Двух будущих членов правительства — Сарвари и Гулябзоя — после того, как они опознали труп Амина, посадили в БМП и отвезли в Кабул. Там они сразу выступили по Кабульскому радио:

— Сегодня разбита машина пыток Амина и его приспешников — диких палачей, узурпаторов и убийц. Великая Апрельская революция, свершившаяся по нерушимой воле героического афганского народа, а также с помощью победоносного восстания революционной армии Афганистана, вступила в новый этап…

Среди множества внутриполитических новостей Кабульское радио сообщило также, что за преступления против народа Афганистана, революционный суд приговорил Амина к смертной казни. Приговор приведен в исполнение.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

НА АФГАНСКОЙ ЗЕМЛЕ

Высадка

Раннее утро 26 декабря.

Шасси самолёта ударили по бетонному покрытию. Его затрясло, и тут же, переключившись на торможение, взревели двигатели, быстро гася скорость. Все мы, подавшись к единственному иллюминатору, напряжённо вглядывались наружу. Кто находился ближе к иллюминатору, понимая, что другим тоже не терпится посмотреть, старались не загораживать обзор для остальных. Сначала мы миновали ряды гражданских самолётов, после чего началась военная часть аэродрома: широко расселась стая боевых вертолётов, на небольшом удалении от них торчали хвосты перехватчиков МИГов, дальше показались коробки громадных ангаров. Пока всё шло мирно. Не было заметно никаких признаков боевых действий, а попадавшиеся в поле зрения люди ходили спокойно в полный рост.

Проскочив всю взлётку, самолёт повернул на вспомогательную полосу и, покачиваясь, быстро поехал по ней уже в обратном направлении. Наконец, самолёт остановился. Тут же несколько наших заскочили в отсек с БМД и приступили освобождать её от креплений, а я и остальные выпрыгнули через боковую дверь и, подбежав к хвостовой части, приготовились сразу вступить в бой. Пока открывалась рампа, у нас была минута-другая чтобы осмотреться по сторонам.

Солнце ещё не появилось, но уже было достаточно светло, и всё предвещало тёплый, ясный день.

В ста метрах от нас у входа в ангар стоял часовой с автоматом и с любопытством наблюдал за нами. Это был солдат другой армии. Форма у него значительно отличалась от нашей: нашитые карманы, куртка заправленная под брюки и обут был не в кирзовые сапоги, а в ботинки. Достаточно было мимолётного взгляда, чтобы понять, что он занят только охраной своего объекта и воевать с нами не собирается. Хоть мы и были ко всему готовы, но ни здесь рядом, ни дальше никакой опасности не заметили.

В это время из открывшейся рампы на землю выехала БМД и отъехала в сторону. Мы кинулись вытаскивать ящики. К выгрузке даже подключилось двое пилотов. Наши же офицеры, контролируя ход разгрузки, только постоянно нас поторапливали. Двигатели у самолёта не останавливались и, оглушая своим рёвом, создавали такой шквал ветра, что приходилось пригибаться, чтоб не снесло в сторону. Работа кипела вовсю, и минут через десять-пятнадцать весь груз уже лежал на земле. Самолёт поднял рампу, добавил обороты и двинулся дальше по полосе. Сразу же на освободившееся место подъехал другой самолёт, и, оказавшийся рядом офицер, выписывая жесты руками, дал команду, чтобы мы помогли с разгрузкой.

За работой прошло около получаса, как вдруг к нам приблизился офицер не из нашего полка, которого никто не знал, и сквозь общий самолётный гул закричал взволнованным голосом:

— Вы что с погонами ходите?! Немедленно сорвать с себя все знаки отличия!

Мы переглянулись — приказ был очень странным, а этого офицера мы первый раз в глаза видели. Поэтому ничего срывать с себя не стали, а только показали, где стоял ротный:

— Вон командир нашей роты — с ним поговорите! Когда он разрешит — тогда и сорвём!

Он подскочил к Хижняку, и, наспех ему представившись, стал что-то быстро объяснять. Хижняк сразу его понял и тут же сам побежал отдавать распоряжение:

— Всем сорвать погоны! Быстро! Убрать все знаки отличия!

Мы и офицеры в том числе, как только освободили очередной самолёт, принялись сдирать с себя погоны, петлицы, кокарды, скручивать эмблемы и значки. Я был в восторге:

— Отлично! Здесь что-то нечисто! Наши заранее хотят замести следы! Тут пахнет настоящими приключениями!

И, предвкушая стать свидетелем тайных исторических событий, правду о которых наверняка никто не узнает, решил для себя постараться всё хорошенечко запомнить.

Между тем мы безостановочно оттаскивали ящики подальше от бетонки и, попутно сортируя, складировали их один на другой, строя большие прямоугольные блоки выше роста человека.

Продолжая таскать ящики, я заметил, что часовой у ангара, движимый любопытством, потихоньку подошёл к нам поближе метров на тридцать. С этой новой позиции он продолжал неотрывно наблюдать за нами с интересом, смешанным с настороженностью.

Вскоре из-за ангара появился их офицер. Он сразу отличался своей более пёстрой формой, а на голове гордо сидела задранная трамплином фуражка. Офицер очень спокойно, даже удовлетворённо смотрел в нашу сторону и не спеша ходил туда-сюда, что говорило о том, что он в курсе всех дел. Так, прохаживаясь с видом хозяина этой территории, офицер поравнялся с любопытным часовым. И тут часовой не удержался. Видимо, желая заострить внимание офицера к происходящему вокруг, он обратился к нему и начал сообщать что-то очень важное, несколько раз при этом кивая в нашу сторону своим встревоженным лицом. Однако офицер не стал его выслушивать. Он в резкой форме прервал часового, накричал на него, от чего часовой сразу вытянулся по струнке и испуганно начал отвечать что-то в оправдание.

Я, хотя и был полностью занят перетаскиванием ящиков, но всё время поглядывал на них. И тут я увидел нечто новое и забавное: офицер вынул из кармана свисток и резкими свистками-сигналами начал подавать команды, по которым часовой послушно стал то ложиться, то вставать. Затем часовой так же по свистку стал бегать от офицера к ангару и обратно. Погоняв бдительного часового минут десять, офицер некоторое время постоял, оглядывая всё в округе, и, убедившись, что выгрузка на этом участке идёт нормально, неторопливо пошёл обходить свои владения дальше. Незадачливый часовой занял своё место у самого ангара, обиженно поглядывая по сторонам и себе под ноги.

Взошло солнце. Оно прогнало утреннюю прохладу и залило светом и теплом голую равнину, далеко простирающуюся от аэродрома. Под его яркими лучами местность чудесно преобразилась: и каменистая, лишённая всякой растительности земля, и горные цепи, опоясывающие равнину со всех сторон, расцвели пёстрыми, сочными красками. Горы, поскольку я их раньше никогда не видел, поразили меня своим величием. Эти массивные, каменные гиганты, словно творения самой вечности, обступили нас, демонстрируя своё спокойствие и мощь. Они ослепительно сверкали заострёнными, покрытыми снегом вершинами и крутыми склонами, и, казалось, находились совсем рядом, что даже резко взмывающие в небо самолёты еле успевали набрать достаточную высоту, чтобы их не задеть. И весь этот изумительный пейзаж и необычность обстановки придавали этим напряжённым минутам особое, неповторимое ощущение невероятности происходящего.

Тем временем самолёты всё прибывали и прибывали. Было видно, как далеко-далеко в чистом утреннем небе спускаются цепочки самолётов. Они шли на посадку с интервалом в одну-две минуты, а затем, быстро двигаясь по вспомогательной полосе, заполняли своими телами пустующие места. Разгрузившись, они сразу ехали дальше и, пристроившись в длинную очередь, которая тянулась к месту взлёта, дожидались, когда освободится взлётка. И стоило очередной колонне приземлиться, как они тут же друг за другом разбегались и взмывали в небо.

Высадка происходила в бешеном темпе. Через несколько часов на аэродроме творилось что-то невообразимое: сплошь вдоль всей полосы стояли и разгружались военно-транспортные самолёты, земля и воздух содрогались от оглушительного гула реактивных двигателей и ползающих на гусеницах бронированных машин, в воздухе стоял запах сгоревшего авиационного горючего и соляры, всюду сновали солдаты. Они, окружив открытые задние части самолётов, быстро перетаскивали разнообразные грузы по рампе дальше на поле. Некоторые БМДшки не заводились, и их, налегая изо всех сил, дружно выпихивала наружу целая орава десантников. С каждым часом росли горы ящиков с боеприпасами. Тут же стояли БМД и другая боевая техника.

Так, буквально на глазах, неумолимо наращивала свою мощь с каждым вновь прибывающим самолётом, закрепляясь и растекаясь по местности, собиралась в грозную силу ударная часть воздушно-десантной дивизии.

Ближе к обеду наш батальон собрали, нагрузили всех разными вещами и повели на противоположный край аэродрома. Идя колонной вдоль полосы, мы посматривали направо. Там на небольшом удалении приближалось здание аэропорта, на фасаде которого большими буквами было написано "KABUL". Здание имело серый, невзрачный вид, а наверху, на смотровой площадке, находилось с десяток фигурок людей, видимо специально наблюдающих за высадкой. Присмотревшись, я увидел там установленную на штативе кинокамеру. Но когда оператор направил её в нашу сторону, то мне стало неловко: другие несли ящики с патронами и прочее военное снаряжение — им можно было идти гордо, я же, подобно вьючному животному, прогибался под тяжестью несуразно огромного тюка, набитого комбезами. Поэтому я специально приотстал и, тащась позади остальных, прятался за их спинами и отворачивался, пока не миновали здание аэропорта.

Батальон дошёл до самого края аэродрома, где уже рядами стояли наши БМДшки.

Один механик, смочив тряпку соляркой, усиленно стирал с башни БМД эмблему "Гвардия" исполненную цветными красками. Рядом стояло несколько офицеров и поносили его матом, чтобы тот скорее стирал компрометирующее изображение:

— Ты что раньше делал…твою мать! Три сильнее! Быстрей давай! За пять километров видно!

Мы расположились возле БМДшек и, на скорую руку перекусив кашей из сухпайка, опять приступили к работе — подготавливали технику, снаряжение.

День выдался солнечным и тёплым, и я, между дел, с удовольствием любовался прелестями окружающего пейзажа и за всем происходящим вокруг.

Метрах в двухстах от нас проходило ограждение, отделяющее аэродром. Ограждение было довольно условным — редкие жерди, приколоченные к невысоким столбикам. За ним пролегала грунтовая дорога, по которой изредка проезжали обвешенные всякой пёстрой мишурой машины и автобусы или тащились гужевые повозки. Возле ограждения толпилось с десяток местных жителей. Одеты они были несколько необычно — в какие- то балахоны. В основном это были любопытные мальчишки, но были и взрослые мужчины, которые сворачивали с дороги и теперь не сводили глаз с огромного скопления техники и снующих солдат. Чернявые пацанята висели на ограждении и, показывая руками в нашу сторону, звонко переговаривались. Настрой у них был самый радужный, и они даже пытались наладить контакт со стоящими поблизости двумя часовыми. Но офицеры сразу пресекли эти попытки, отодвинув пост подальше от дороги и вообще запретив общаться с местными.

Так в приготовлениях прошёл весь день. К вечеру основные силы дивизии уже высадились. Самолёты всё ещё прилетали, но уже не сплошным потоком, а мелкими группами или вовсе по одному.

Когда солнце зашло и наступили сумерки, полк построили, проверили личный состав и снаряжение, после чего командир полка обратился к строю:

— Гвардейцы-десантники! — от сильного волнения, которое сразу бросалось в глаза, голос его звучал особенно твёрдо и особенно строго. — Выполняя просьбу дружественного народа и правительства, наш полк сейчас находится на территории Афганистана. Через полчаса мы выезжаем в город. В это время все должны находиться внутри машин. Чтобы никого на броне не было! В пути всякое может случиться, поэтому всем необходимо проявлять бдительность! Не забывайте, что вы уже находитесь за границей! Чтобы никто без разрешения командира не отходил от расположения ни на шаг!..

Когда командир полка закончил говорить, личный состав направили к ожидающим БМДшкам, а офицеры собрались на командном пункте, где они обсуждали дальнейшие действия.

В томительных ожиданиях прошло ещё около часа. И вот, когда уже совсем стемнело, началось резкое оживление: кругом забегали, с разных сторон зазвучали громкие распоряжения. Вернувшийся ротный возбуждённо и по-военному твёрдо дал нам последний инструктаж:

— Сейчас едем в город! Всем быть максимально внимательными! Если какой-нибудь х... из-за угла хоть раз выстрелит в колонну — топить его морем огня! Раздавить без всяких выяснений и формальностей! Ясно?! — глаза у Хижняка горели, а в такт словам он уверенно рубил перед собой сжатым кулаком. — Помните — мы действуем в условиях военного положения! Никаких предупредительных выстрелов — стрелять сразу на уничтожение! Это приказ! Всем понятно?

Его короткая речь произвела на всех нас сильное воздействие. Мы поняли главное — Родина ждёт от нас самых решительных действий. Такое доверие мы восприняли с большим внутренним подъёмом.

Я ощутил необычайный прилив решимости: в руках приятная тяжесть автомата, вокруг наши солдаты и наша боевая техника. Казалось, что мы своей мощью сметём любого, кто только посмеет стать на нашем пути. Но особенно меня переполняла гордость, что я буду делать что-то важное для страны, для истории. В этом раскрывался какой-то особый, высший смысл нашего здесь присутствия. Не оставалось никаких сомнений, что именно сейчас и именно здесь произойдёт то самое поворотное историческое событие, которое останется для меня самым важным и самым ярким на всю жизнь.

— По машинам!

Мы разбежались по БМДшкам, быстро сняли с брони все ящики, которые крепились снаружи, затащили их во внутрь, но потом долго не могли влезть туда сами, так как свободного места почти не оставалось. Сначала около многих БМДшек возникла суета, потому что как ни старались уплотниться, а один-двое никак не помещались. Но офицеры с разных сторон криком сгоняли оставшихся солдат с брони, и им пришлось с большими усилиями буквально вдавливаться в переполненные машины. К этому времени ротный назначил оператором моей БМД одного деда, и я на общих основаниях полез в десантное отделение. Еле протиснувшись боком в щель между большим ящиком и потолком, я прижал ноги и замер там, как клоп, стиснутый со всех сторон. Двигатели загудели, и БМДшки одна за другой направились в сторону Кабула.

Не сбавляя скорости, колонна, состоящая из десятков боевых машин, наполняя воздух рычанием мощных двигателей и зловещим скрежетом гусениц, двигалась по пустынным и плохо освещённым улицам ночного города. Я сидел в тёмном, замкнутом пространстве и, не видя ничего, что творится снаружи, с опасением думал:

— Ну и забрался. Как в гробу. Если подобьют БМД — придавит к чёрту, и даже вылезти не смогу.

Но довольно скоро, примерно через полчаса, колонна остановилась, и поступила команда строиться. Я выбрался из машины и огляделся по сторонам. Понять, где мы находимся было невозможно, поскольку всюду была кромешная темнота. Кругом звучали команды и распоряжения, и заслышав:

— Четвёртая рота строиться! — я сразу побежал в ту сторону.

После построения и проверки наша рота разместилась в одной из комнат пустого одноэтажного здания. На холодный бетонный пол настелили тенты от БМД и, свалившись от усталости вповалку, так и заночевали.

На утреннем построении я с некоторым удивлением обнаружил, что мы находимся не просто в самом городе (до нас доносился разнообразный городской шум), а, судя по всему, на какой-то особой, закрытой территории — скорее всего правительственной. Рядом проходила высокая, метров семь-восемь, каменная стена, вдоль которой рядами стояли наши БМДшки. Невдалеке возвышалась одиночная башня, а возле неё красивое старинное здание. Вокруг был разбит ухоженный сад из невысоких деревьев и ровно постриженных кустов. За садом, дальше, проходила ещё одна каменная стена, но пониже, высотой метра два, которая надёжно отгораживала нас от остального городского мира, и потому никаких прохожих здесь не было.

С самого утра и весь день напролёт мы продолжали готовить технику, оружие, вскрывали цинки и добивали патроны в ленты. Между тем всё шло спокойно, без происшествий, и внутреннее напряжение, оставшееся ещё со вчерашнего дня, постепенно спало. Даже стало казаться, что всё интересное уже кончилось и ничего особенного больше не произойдёт. Однако самое невероятное ждало нас впереди.

Наступил вечер. Кабул быстро погрузился в темноту. И когда мы уже готовились к отбою, совершенно неожиданно с разных сторон закричали:

— Боевая тревога! Выходи строиться!

Ночной бой

Построение происходило в такой спешке, что даже тем, кто сразу не успел прихватить свой РД с боеприпасами, не разрешили забежать за ним в помещение. Переполошенные офицеры отдавали распоряжения бегом, громче обычного. Сразу почувствовалось:

— Всё, началось! То, из-за чего мы здесь, должно произойти прямо сейчас.

Тут же, без всякого предварительного инструктажа и объяснений, стали формировать группы для каких-то заданий. Ротный шёл вдоль строя и, вглядываясь в наши лица, словно подыскивая кого-то наиболее подходящего, называл фамилии, и те выходили из строя. Как только набиралось нужное количество, назначался старший группы и наспех сформированные экипажи бежали к своей боевой технике. Ничего не дожидаясь, группы сразу же уезжали небольшими колоннами в город.

Только отъехали первые колонны, не прошло и пяти минут, как до нас донеслись автоматные очереди. То тут, то там ночное небо стали резать яркие нити трассеров. Стрельба быстро усиливалась.

— Неужто по нашим стреляют! — встревоженно переглядываясь, недоумевали мы. — Хороши дела! Попросили помощь, а сами напали!

А тем временем в непрерывной спешке продолжалось формирование всё новых и новых групп, и они тут же уезжали неизвестно куда. Наш строй всё редел и редел. Так мы стояли около получаса. Затем формирование закончилось, и оставшиеся заняли оборону вокруг здания, где мы до этого обосновались. Офицеры каждому указали его место и сектор обстрела. Перед нами, метрах в ста, возвышалось красивое старинное здание, возле которого проходило ограждение высотой около полуметра. И нам был отдан чёткий приказ: во всякого, кто зайдёт за это ограждение, стрелять без предупреждения. Ещё дополнительно офицеры сказали, чтобы мы были внимательней и по своим огонь не открывали.

Стрельба вокруг быстро перешла в сплошной пулемётный шквал. Разные уголки города как молниями стали озаряться вспышками от взрывов.

Лёжа на промёрзшей земле с автоматом на изготовку, я напряжённо вглядывался в темноту, готовый в любой момент нажать на спусковой крючок. Всё происходящее было настолько неожиданным и невероятным, что создавалось впечатление, будто это не наяву, будто это происходит в какой-то другой жизни. В голове навязчиво крутились одни и те же вопросы:

— Что же там происходит? Кто стреляет по нашим?

Уже совсем рядом, в каких-то нескольких сотнях метров от нас, завязались сильные перестрелки. Там стреляли из гранатомётов, беспорядочную автоматную трескотню перекрывали долгие пулемётные очереди, всёподавляюще мощно заработали ЗУшки (зенитные установки), а разрывы снарядов сотрясали воздух так, что я ощущал их всем своим телом.

— Ну всё — конец! — пронеслось у меня в голове. — Со всех сторон обложили — везде бьют! Наверняка почти всех наших уже перемолотили! Тут разве уцелеешь? Сейчас и до нас докатится!

Видя, что дело приняло серьёзный оборот, я, улучив момент, пока офицеры не видят, забежал в помещение, где располагалась наша рота, и, чиркнув спичкой, так как там было абсолютно темно, стал искать в оставленных РД боеприпасы. Как бесполезные скинул с ремня лопату и котелок, а на их место повесил дополнительный подсумок с магазинами. Высыпав всё ненужное для боя из своего РД, набил его пачками патронов. За пазуху и в карманы насовал штук десять гранат Ф-1, сразу ввернув в них запал. В довершении ко всему накинул на плечи пяток "мух" — теперь я и впрямь был вооружён до зубов. На душе сразу полегчало, и, прошмыгнув обратно на своё место, снова залёг за кустиком.

А между тем, получив приказы по рации, офицеры продолжали формировать новые группы по нескольку БМД и отправляли их на объекты. БМД уходили одна за другой в город, а нас оставалось всё меньше и меньше. Нам сказали, что мы — резерв полка, и нас бросят на подкрепление туда, где будет тяжелее всего. Эта перспектива будоражила воображение. Внутренний голос, чувствуя близость реальной опасности, лихорадочно сам с собой вёл нервный монолог:

— Ну и ну! Занесла же нелёгкая! Ещё отправят в самое пекло — и сгину, так и не узнав, что же здесь произошло! Только бы не убили! Зато уж когда приеду домой — будет о чём рассказать! Вот так история! Ещё никто и не поверит, что такое со мной могло случиться! Ну ведь точно — никто не поверит!

Пальба вокруг всё разгоралась, и часа через три светопреставление достигло своей кульминации. Во многих районах начались пожары, и зловещее зарево от пламени освещало окрестности где шли бои. Нас уже оставалось всего человек тридцать с двумя БМД. Иногда в некоторых местах, откуда доносилась автоматная и орудийная стрельба, перестрелка стихала, и казалось, что вот-вот прекратится вовсе, но затем вновь вспыхивала с новой силой и ожесточённостью. Однако нас всё ещё никто не хотел атаковать, за исключением одного зануды-офицера, который ходил позади нас и периодически тормошил каждого сапогом по спине:

— Не спать! Не спать! Быть внимательней!

Ждать становилось утомительно, и я перекидал гранаты, что хранились за пазухой в РД, поскольку лежать на холодных ребристых железках стало невмоготу, да ещё к тому же, когда я ворочался, они периодически выкатывались в щели между пуговиц десантуры.

Со временем, мало-помалу стрельба стала стихать. Первоначальная нервозность прошла, и теперь, вначале со смутными сомнениями, а потом всё определённей и уверенней я стал догадываться, что на наших никто вовсе и не нападал, а скорее всего, это наши атаковали кого-то. В душе всё улеглось. Я окончательно успокоился и, выждав, когда офицер отойдёт, сбегал в расположение во второй раз: оставил там три "мухи", высыпал назад половину запаса патронов и гранат, поскольку надоели на спине, а вместо них разыскал банки три сухпайка и в приподнятом настроении вернулся на своё место.

— Всё нормально! — радостно рассуждал я про себя. — Теперь точно пронесло! — и принялся вскрывать сухпаёк штык-ножом.

Заметив, что лежащие слева и справа от меня с интересом косятся в мою сторону, я кинул им по банке, и они тут же принялись их уминать. Другие, заметив, что мы жуём, тоже гуськом устремились в расположение и, подцепив там нужное количество банок, пригнувшись, быстро возвращались обратно.

Ночь подходила к концу. Непрерывные перестрелки постепенно истощились в отдельные автоматные очереди и выстрелы. Становилось всё тише, тише и к утру всё успокоилось окончательно.

Начало светать. С первыми лучами солнца над городом на низкой высоте стали беспрерывно летать истребители МИГи. Разрывая воздух оглушающим рёвом своих реактивных двигателей, они проносились друг за другом с интервалом минут пять-десять. Огня они ни по кому не вели — видимо летали только для устрашения, чтобы оповестить горожан, что с этого дня их ждут серьёзные перемены.

После такой жаркой ночи я ожидал, что сейчас привезут много окровавленных тел убитых и раненых. И вот, наконец, к нам стали съезжаться небольшими колоннами БМДшки. Одна БМД была прострелена. Расположенные в ряд на её броне сквозные отверстия навсегда зафиксировали точное попадание очереди крупнокалиберного пулемёта.

Кабул в наших руках

Весь первый день после ночного боя прошёл интересно и спокойно. Большая часть полка всё ещё оставалась охранять занятые объекты, так и не вернувшись в расположение. Однако те, кто вернулся или кто ненадолго заезжал для выполнения каких-то разовых поручений, быстро и в красках обрисовали общую картину событий. Все были чрезвычайно довольны и возбуждённо рассказывали о своих ночных похождениях. По общему мнению всё прошло очень удачно и теперь город полностью находится в наших руках.

Одним из самых жарких объектов было взятие здания, где размещался КАМ (контрразведка Амина). Перед самим зданием простиралась небольшая площадь, огороженная внушительной стеной с воротами у центрального входа.

— Как подкатили, так сразу без разговоров грохнули часового у входа, прямо на месте, — увлечённо рассказывал один из наших. — И понеслось! В нас стреляют почти изо всех окон. Отбиваются вовсю. А мы по ним из пулемётов мочим. Ну вот, палим друг в друга палим, а тут один КГБшник, решил себя показать: только стрельба немного стихла, поднял вверх пистолет и с криком: "Вперёд! За мной!" — рванул на площадь! Думал, что все такие дураки и побегут за ним. Ну есть же такие ненормальные — его тут же очередью и скосили. Там он и лежал до самого конца. Зачем надо было лезть на рожон? — то ли орден ему не терпелось заполучить? Объект-то ещё толком не обстреляли! Тогда мы давай их долбить из гранатомётов и из орудий БМД. Здорово наблюдать! Снаряд влетает в оконный проём, ка-ак рванёт! У-ух! Зрелище — высший класс! Всё разносит там в пыль! Часа два их так крушили! Видим — они почти замолкли, вот тогда и пошли на штурм. А внутри — коридоров, лестниц, помещений — до чёрта! Тех, кто сопротивлялся — перестреляли, а другие сами сдались. Потом, когда здание очистили, уже почти к утру, всех пленных осматривали наши советники и ещё какие-то афганцы. Видать, кого-то искали. Кого опознают — выводят из общей толпы во двор и там расстреливали. Так замочили человек двадцать.

— А кто это был?

— Да чёрт его знает! Мы что? — спрашивали! Не наши — и всё!.. Потом нам сказали убирать трупы из здания. Мы вдвоём стали таскать трупы. А они тяжёлые, неудобные — п..дец всему! Таскаем их, таскаем, вспотели, из сил выбились — ведь ещё и РД, автомат — всё мешается. А тут мимо проходит наш советник. Увидел как мы надрываемся и говорит:

— Вы чего это пупы рвёте? А ну бросайте его нах..! Вы этих бл..ей старались отстреливали, а теперь их ещё и на руках носить? Ждите здесь и курите! — а сам куда-то укатил. Через пару минут приводит пленного афганского солдата, указал ему на труп и показал куда тащить. Дальше дела пошли нормально! Этот пленный быстренько ото всюду своих перетаскал, а мы только ходили за ним, чтоб не удрал.

Другой объект — ЦТА (центральное телеграфное агентство) — был взят вообще без боя. Около ЦТА стояло несколько легковушек иностранного производства, и БМДшки с десантом проехались прямо по ним, раздавив и раскурочив несколько стоявших на их пути машин.

— Смотрю парень с девушкой заскочили в одну легковушку и хотели было уехать, да как бы не так! — увлечённо рассказывал другой. — Наш оператор как дал осколочным — точно в салон! И машину, и парочку — в клочья! А охрана сразу сдалась без сопротивления.

Но больше всех повезло тем, кто брал Национальный банк — вернулись они оттуда не с пустыми руками. У них и боя-то как такового не было: подъехали, БМДшкой выдавили дверь, бросили туда предварительно гранаты и ворвались. Охранники даже не пытались сопротивляться: как залегли, так никто даже головы не поднимал. Их разоружили, быстро прошлись по всем комнатам — полный порядок! Часу не прошло, как доложили — объект взят!.. Только всё улеглось, откуда ни возьмись появился офицер-КГБшник. Он заложил взрывчатку к замку в сейфе, взорвал его и стал перекладывать пачки денег в два своих дипломата. Работал он спокойно, не торопясь, на виду у солдат. Заполнив до упора дипломаты, он их защёлкнул и также спокойно удалился. Наблюдавшие за ним солдаты тоже подошли к развороченному сейфу и по примеру особиста принялись набивать карманы пачками иностранных купюр. И теперь эти счастливчики хвастались своими трофеями, показывая пачки иностранных денег. Поначалу некоторые даже раздавали их другим в качестве сувениров, а то и просто использовали непонятные купюры как туалетную бумагу. Единственное, о чём они переживали — что там совсем не было наших рублей.

Вот так и прошла эта ночь: кто брал здание! телевидения и радио Кабула, кто брал тюрьму Пули-Чархи, кто штаб ВВС, кто штаб армейского корпуса, a кто просто держал на прицеле части афганской армии, чтобы те "не дёрнулись". Причём в нашем полку всё прошло практически без потерь, не считая нескольких легко раненых.

Во второй половине дня вдруг прошёл сенсационный слух — в перестрелке погиб глава Афганистана. Эту новость то ли кто-то услышал по рации, то ли от кого-то узнали, но полк сразу взбудоражился:

— Вот будет скандал! — с улыбкой недоумевали все. — Прилетели по просьбе правительства, а самого руководителя страны и не уберегли!

Но наши волнения длились не долго. Не прошло и часа, как офицеры нам довели до сведения, что Амин — агент американского империализма и по данным нашей разведки договорился с американцами, чтобы здесь разместить крылатые ракеты и "першинги".

— Хорошо ещё, что мы вовремя подоспели, а задержись на пару часов — так в Кабуле должен был высадиться американский десант. Американские самолёты уже подлетали к Кабулу, но мы их опередили, и им пришлось повернуть назад.

После такого разъяснения все почувствовали ещё большую гордость за отлично проведённую операцию.

Заканчивался день 28 декабря.

В зимней резиденции

Спустя два дня наш 2-й батальон сняли со всех объектов, которые мы до этого охраняли, и стали готовиться к отъезду. Всё имущество погрузили в машины, и как стемнело колонна отправилась в путь. Все машины, кроме первой БМД, соблюдая маскировку, ехали с выключенными фарами. Колонна пересекла город и, проехав ещё несколько километров, приблизилась к одиночному дворцу, расположенному на вершине холма, примыкающего к пологой горе. Мы въехали за каменное ограждение обширной дворцовой территории, там остановились и переночевали в небольшом пустом здании.

Дворец являлся правительственной гостевой виллой, где останавливались высокие официальные гости, приезжавшие с визитом в страну. Но мы, поскольку об этом не были осведомлены, между собой дворец называли "зимней резиденцией Амина".

На следующий день наша 4-я рота на БМДшках поднялась по крутой извилистой дороге вверх к самому дворцу, а остальные роты расположились у основания холма. Теперь задачей нашего батальона стала охрана самого дворца и подступов к нему. Днём следующего дня нам стало известно, что во дворец вселился новый руководитель Афганистана — Бабрак Кармаль со своей супругой, которые скрытно прибыли сюда на БТРе.

В зимней резиденции соблюдалась полная конспирация: Бабрак никуда не выходил и не выезжал. Здесь, находясь на порядочном удалении от города, особых происшествий не возникало, и караульная служба протекала тихо и спокойно, если не считать шумного переполоха, который приключился в новогоднюю ночь.

Вечером, в последний день уходящего года, я был в карауле. Меня сменили с поста, когда до наступления Нового года оставалось около часа, и мы пошли отдыхать в небольшую кирпичную пристройку, где временно размещалась наша рота. Там было тесно, и солдаты спали вповалку прямо на полу. Осторожно перешагивая через спящих, я с трудом отыскал свободный пятачок, лег, поджав ноги, положил под голову автомат и перед тем как заснуть про себя отметил:

— Оригинально придётся встретить Новый год: засну в одном десятилетии, а когда разбудят на пост — уже наступят восьмидесятые. Навалившийся сон незаметно и быстро отключил моё сознание.

Только заснул, как в темноте нас стали распихивать и будить громким шёпотом:

— Быстро, подъём! Нападение на пост! Все на усиление постов!

Мы разбежались по постам. Луна немного освещала окрестности. Снег, выпавший пару дней назад, лежал всюду белым покрывалом. Вокруг никого не было видно — всё было по ночному безмолвно и спокойно.

— Что случилось-то? — спросил я.

— Да чёрт его знает. Сказали, что где-то рядом стреляли.

Со всех сторон дворец был окружён двухметровой каменной стеной. С той стороны, где гора поднималась выше, к самой стене подступали дувалы — убогие глинобитные жилища. В том направлении, метрах в двухстах от нас, стояла одинокая заброшенная башня. Каменная стена башни, высотой метров восемь, имела цилиндрическую форму и венчалась конусообразной деревянной крышей.

Башня смотрела на нас своим единственным оконцем, находившимся почти под крышей. Там не было никакого света, не доносилось никаких звуков. Основание башни из-за скудости освещения полностью сливалась с землёй в один чёрный фон. Зловещая тишина щекотала нервы.

На одном из постов находился ротный. Он напряжённо всматривался в эту башню, как самое подозрительное место. Тут Еремеев и ещё один дед обратились к ротному:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите на разведку сходить! Всё выясним и вернёмся!

Хижняк сначала им отказал, продолжая наблюдать за территорией. Но прошло минут пятнадцать — кругом было всё так же тихо, а Еремеев и дед так и напрашивались:

— Разрешите, товарищ старший лейтенант! Отсюда всё равно ничего не видно.

Хижняк подумал и в конце концов согласился:

— Давай! Действуйте! Только осторожней!

Еремеев с дедом исчезли в темноте.

Прошло некоторое время, а кругом по-прежнему никаких шевелений и никаких звуков. Неожиданно раздался автоматный выстрел: видимо, от волнения кто- то случайно нажал на спусковой крючок. Не прошло и двух секунд, как раздалась короткая очередь с другого поста — тоже у кого-то нервы не выдержали.

И тут всех словно прорвало! Не зная, что в башне свои, все открыли ураганный огонь в ту сторону: стреляли из автоматов и спаренных пулемётов БМД, со всех сторон трассера ниточками-очередями втягивались в окно башни.

С самого начала мне было абсолютно ясно, что никто на нас не нападает, и что эту дикую пальбу командиры вот-вот прикажут прекратить. Но руки сами просились пострелять, и поэтому, не теряя ни секунды, я скорей передёрнул затвор и включился в общую весёлую шумиху. Автомат приятно бился в руках, в секунды опустошался магазин за магазином. До этого, воспользовавшись изобилием боеприпасов, я специально забил свои магазины только одними трассерами и сейчас с удовлетворением наблюдал, как они точно заходят в окно башни.

Тут мы услышали как закричал ротный:

— Прекратить стрельбу! Прекратить стрельбу! команду продублировали солдаты, передавая на другие посты:

— Прекратить стрельбу!..

Огонь стал быстро ослабевать, и тут, словно заключительный аккорд в этой славной канонаде, грохнул выстрел из БМД. Осколочный снаряд рванул на полметра ниже оконца.

Огонь стих. Прибывшие перепуганные Еремеев с дедом доложили, что всё нормально — в башне и вокруг неё никого нет. Мы, прибывшие на усиление постов, ещё немного постояли и пошли в караулку, по дороге оживлённо обсуждая инцидент:

— Да, Бабрак-то видать обделался! Подумал, наверное, что дворец враги штурмуют! Хорошо отстрелялись!

Утром, построив роту, Хижняк первым делом приступил к общему разбору “ночного боя”:

— Что, сукины сыны? Уже сами не знаете куда стреляете! Все патроны выпустили! А потом приходи, кто хочет, и режь вас хоть кухонными ножами! Что ж вы головой нихера не хотите думать?! Где же на вас, идиотов, патронов напасёшься!

В это время к строю подошёл начальник штаба батальона майор Кирин. Кирину уже было под пятьдесят, и в отличие от большинства молодых офицеров ВДВ, стройных и тщеславных, он производил впечатление самого обычного и предельно простого мужика. Кирин не слышал, как Хижняк только что чихвостил нас за растрату казённых боеприпасов и, приняв, короткий рапорт от ротного, повернулся к строю:

— Молодцы! Орлы! — начал он нас хвалить с нескрываемым удовлетворением, — Что и говорить — правильно, что не даёте спуску! Особенно хорошо из орудия лупанули! — майор даже крякнул от удовольствия. — Эх! Жаль ниже получилось! Надо было немно-ожко выше взять — был бы полный порядок! Но всё равно хорошо! Так держать! Молодцы!

Его радовал наш боевой настрой. Мы просияли. И Хижняк, видя что начальство довольно, заулыбался и больше нас не ругал.

Этим же утром вокруг расстрелянной башни собралась толпа почти из сотни афганцев-мужчин. Они по доскам и брёвнышкам быстро разобрали крышу и деревянные леса, что были внутри башни, и всё куда-то унесли — остался только каменный остов, да болванка с оперением осколочного снаряда так и продолжала торчать под окном.

Чуть позже я узнал истинную причину этого новогоднего переполоха.

Заступивший на пост один из дедов решил хоть как-то отметить Новый год и по такому случаю дал очередь по звёздам, что висели над Кабулом. На выстрел из караулки к нему подбежал Еремеев — он был помощником начальника караула:

— Кто стрелял? Что произошло?

— Да ничего особенного, расслабься! Это я Новый год отсалютовал. Иди отдыхай.

Еремеев, чтобы выгородить деда, пришёл и доложил начальнику караула, что где-то рядом стреляли неизвестные. Ну а дальше всё пошло, как по сценарию — караул поднимают по тревоге, а Еремеев с дедом смело отправляются в темноту на разведку.

Охрана резиденции

С первых же дней пребывания в Афганистане во мне постоянно сидела уверенность, что ни сегодня-завтра объявят сбор по тревоге, затем всех нас посадят в самолёты, и мы улетим дослуживать в Союз. Но день шёл за днём, а мы продолжали нести тихую караульную службу по охране государственного объекта номер один — нового руководителя Афганистана. Место, где он находится, держалось в глубоком секрете. Сам Бабрак Кармаль ни разу не показывался из своих апартаментов. Он никуда не выезжал и никогда не выходил наружу, даже для того, чтобы подышать свежим воздухом. Сюда, во дворец, иногда подъезжали правительственные машины, из них выходили представительного вида люди и шли на приём к Бабраку.

Охрана столь важного объекта сулила нам массу беспокойств. Почти каждую ночь мы ожидали вражеские атаки. Постоянно нас запугивали сообщениями, что в нашу сторону двигаются то танковые колонны, то тысячи мятежников-афганцев. Обычно перед заступлением в караул нас инструктировали так:

— Обстановка очень сложная. Разведка докладывает — этой ночью нас должны атаковать танки! На этот раз это абсолютно точные сведения! Нам необходимо продержаться хотя бы неделю. На подмогу уже идут основные силы, тогда будет легче. А сейчас надо быть внимательными вдвойне! На посту не разговаривать и не курить! Ничем не выдавайте своего присутствия! Снайперу достаточно заметить даже огонёк сигареты — и пукнуть не успеешь, как придёт п..дец!

Офицеров постоянно информировали о складывающейся обстановке. Они в свою очередь говорили об ожидаемом приближении врагов нам. Может, оно так и действительно было, но до резиденции никто из мятежников и близко не доходил. По слухам, те части афганской армии, которые пошли на помощь правительству Амина, были вовремя замечены и разбиты ударами с воздуха ещё на дальних подступах.

Здесь, в уединённом месте, мятежников никто ни разу не видел. Поблизости даже не было никаких перестрелок. Тут шла своя особая, внутренняя жизнь. И заступая на ночной пост, как и прежде, все скрытно курили в рукав и внимательно смотрели в том направлении, откуда должны появиться проверяющие. А в темноту предгорий вглядываться глупо — разве кто рискнёт сунуться на охраняемый объект?

Несмотря на всю кажущуюся серьёзность обстановки деды с нами — молодыми — брататься не торопились. Строгая призывная иерархия бдилась с прежней твёрдостью.

Как-то раз за обедом Хохол (так звали фазана Васю из нашего взвода, поскольку он прибыл с Украины), двинул в челюсть молодому — видимо, тот ему чем-то не угодил. Это заметил молодой лейтенант из пятой роты, и подобная сцена его сильно возмутила. Он только что окончил училище, не успел пообтереться в коллективе и в нём ещё жили идиллические представления об армии. Лейтенант подскочил к Хохлу, обозвал его сволочью, отобрал у него автомат, приказал снять ремень и послал вызвать караульных, чтобы его арестовали.

К месту происшествия подошёл Хижняк. Лейтенант с негодованием стал ему докладывать:

— Он молодого солдата прямо по лицу бил! У всех на виду! Какая тут может быть дисциплина! Сейчас ведь военное положение! Я его посажу! Будет в дисбате сидеть! Надо со всем этим кончать!

— Что, Василий, — сурово посмотрел на Хохла Хижняк, — забыл каким божьим одуванчиком был два месяца назад? Может напомнить? A-а?!.. Что это ты вдруг стал таким храбрым?.. — и, как бы догадываясь, в чём дело, протянул. — A-а, Вася теперь стал дэмбэль! Ничего, посмотрю на твою физиономию, когда узнаешь срок.

Вскоре пришли караульные и перепуганного Xoхла куда-то увели. Весть, что Хохла заарестовали, моментально разнеслась по всей роте. Я даже всерьез обрадовался:

— Ага! Хоть одного дурака накажут — остальным будет наука! Посадят — и отлично! Это доброе знамение! Глядишь — другие начнут вести себя посдержанней.

На ужине старослужащие дали распоряжение молодым поделиться едой с "товарищем, попавшим в беду", чтобы поддержать его моральный дух. Мы собрали пайку и передали её Хохлу.

Однако этим же вечером, к моему разочарованию, всё уладилось миром. Хохла отпустили на свободу — вернули ему и ремень, и автомат. Он пришёл в роту как победитель, чувствуя себя невинно пострадавшим от "ненормального" лейтенанта.

Теперь и Хохол, и другие старослужащие вновь почувствовали свою прежнюю безнаказанность и вседозволенность. А возникшая было во мне надежда на добрые перемены сразу испарилась. Офицерам было не до нас. Стало ясно, что никаких изменений к лучшему не будет.

Шмоны

Для офицеров было не секрет, что после переворота, устроенного в Кабуле, у личного состава появились самые разнообразные боевые трофеи: валюта, одежда, дорогие и пустячные сувениры. Владельцы прятали их в самых укромных местах: засовывали подальше в БМД, зарывали в землю или носили с собой. Вскоре началась полоса беспрерывных шмонов — кампаний по изъятию ценностей у личного состава.

Предлогом для первого шмона послужило исчезновение с рабочего стола Бабрака золотых письменных принадлежностей: ручки, промокательного катка и ещё чего-то. Когда пропажа обнаружилась, зашерстили весь батальон.

Построив личный состав, замполит батальона мрачно произнёс:

— Опять у нас случилось происшествие. Кто-то ночью проник в рабочий кабинет главы государства и спёр там со стола письменные принадлежности… Мы сюда прибыли, чтобы помочь афганскому народу строить новую жизнь, а что получается?.. А если Бабрак будет жаловаться нашему правительству?.. Представьте только — сам Брежнев узнает, что наши десантники стащили промокашку со стола Бабрака! Позор!.. И ведь это не просто какой-то один единственный случай. Что ни день, то жалобы — то одно исчезнет, то другое. Ещё вчера что- то было — сегодня уже нет! Вы что здесь себе позволяете? A-а?.. Мы точно знаем, что многие ухитрились набрать себе всякого барахла и тут, да и там — ещё в Кабуле. Вы позорите честь советского солдата! С этим надо кончать! Хватит! Я предлагаю всем добровольно сдать всё похищенное. Сразу предупреждаю, кто отдаст сам — тому ничего не будет, а у кого обнаружим потом — те по всей строгости пойдут под трибунал!

Для сбора трофеев перед строем, прямо на земле, было расстелено несколько белых простыней.

— Все, у кого что есть, выйти из строя! Вещи выкладывать на простыни! Повторяю, кто отдаст сам — тому ничего не будет. А если у кого найдём — пеняйте на себя!

В строю началось слабое шевеление. После некоторых размышлений из строя стали выходить угрюмого вида гвардейцы и выкладывать на простыни всякую мелочь. У меня ничего не было, и я был спокоен. Мне вообще всё это было глубоко безразлично: солдатских дел хватало по самые ноздри, тут не до вещей. Однако к моему крайнему удивлению, многие другие, а точнее — почти половина личного состава — думали совсем иначе, и голова у них в первую очередь была озабочена именно тем, как бы что- нибудь где стащить. Кое-кто не стесняясь говорил прямо, что только сейчас, в это смутное время, время всеобщего хаоса, когда ещё ничто не определено, можно неплохо поживиться. А пройдёт неделя-другая — всё утрясётся, уляжется, новая власть укрепится и такая возможность уйдёт навсегда. Они это поняли сразу — ещё во время кабульского переворота — и помимо взятия запланированных объектов, успевали ещё и "заглянуть" в ближайшие магазины. Один из наших позже рассказал, как они втроём для "взятия" одного ювелирного заведения отправились с линии огня прямо на БМД, чтобы своротить металлическую решётку и витрину, отделяющие их от сокровищ. Набив карманы золотыми изделиями и прочими ценностями, уже через несколько минут они опять были на передовой — в неразберихе боя никто даже не заметил их недолгого отсутствия.

…- Так, так, — продолжил замполит. — Неплохо, неплохо, что и говорить… Батальон! Раздевайтесь до трусов и отходите назад!

Мы разделись и отошли от своих вещей. Начался доскональный шмон. Одни офицеры просматривали оставленные нами одежду, подсумки, аптечки, а другие в это же время исследовали БМДшки, шарили там по всем потаённым местам, раскручивали различные приборы и даже фары. Обнаруженные вещи складывали в общую кучу на простынь. Получился неплохой улов. Здесь грудились разнообразные безделушки, одежда, джинсы, валюта и множество всякой всячины. Закончив с обыском, дали команду одеться и разойтись.

С этого раза шмоны в батальоне стали проводиться регулярно, чуть ли не через день. Вначале нам объявляли:

— Через час уезжаем! Всем приготовиться к отъезду. Вольно! Разойдись!

У кого были заначки, те быстрее неслись вырывать свои вещи из тайников. А это время специально для того и давалось, чтобы каждый успел прихватить припрятанные шмотки с собой. И тут же командовали:

— Рота, строиться! Раздевайсь!

Снова тщательный обыск одежды, снаряжения, техники, и снова белые простыни наполнялись всё новыми и новыми трофеями.

С самых первых дней как нас закрепили за Бабраком, наши офицеры наладили тесный контакт с его личными охранниками — КГБшниками (как оказалось позже — бойцами «Альфы») — с виду самыми обычными парнями. И в том виделась материальная выгода для обеих сторон — особисты были полными хозяевами внутри дворца, а наши офицеры — контролировали все подходы к нему.

Как-то раз ночью я, стоя на посту, в общем-то с безразличием наблюдал, как командир моего взвода Дьячук и ротный вместе с двумя КГБшниками таскали из дворца мимо меня большие тюки и укладывали их в чёрную “Волгу”. Мне только показалось странным — почему Хижняк не приказал таскать эти тяжёлые тюки мне. То было единственный раз, чтобы я видел, как ротный что-то делал сам. Они быстро забили тюками багажник машины, кое-что положили в салон. Затем Хижняк и Дьячук пожали руки КГБшникам, и те уехали. Перед тем как вернуться во дворец, Хижняк подошёл ко мне и сказал:

— Бояркин, ты ничего не видел. Понятно?

— Так точно! — отчеканил я.

И Хижняк ушёл во дворец.

Через день, когда я заступил на этот же пост, наши офицеры и КГБшники провели ещё две такие же тайные ночные операции.

Тем же днём, чтобы удовлетворить своё любопытство и узнать каков настоящий размах вывоза вещей из дворца, я осторожно поинтересовался у молодого, который был моим сменщиком на посту:

— Слушай, а ночью пост проверяли?

— Нет.

— А особисты проходили?

— Не, вообще никого не было, — равнодушно ответил он. По его спокойной реакции я понял, что он на самом деле никого не видел и ничего не темнит.

Мне стало приятно — ведь ротный в таком деликатном деле доверился именно мне. И правильно сделал — другой ещё распустил бы язык, и поползли бы по роте всякие сплетни. А я о ночных похождениях ротного и особистов никому слова не сказал.

Между тем изо дня в день велась упорная борьба с незаконным хранением вещей среди личного состава. Правда, вся борьба сводилась только к изъятию незаконно присвоенных ценностей, и никого за это не наказывали.

По слухам, всё изъятое добро, находившееся на ответственном хранении в одной из комнат штаба полка, долго там не залёживалось: туда частенько любили наведываться офицеры, и как-то незаметно, мало-помалу эта груда вещей сама по себе рассосалась и исчезла в неизвестном направлении.

Мало кому из личного состава удалось сохранить "честно" добытые трофеи. Одним из таких счастливчиков оказался механик-водитель, возивший на БМД комбата и других офицеров из штаба батальона.

Однажды для очередной поездки в его БМД село несколько офицеров. Пока ещё не тронулись в путь, один из офицеров, капитан по званию, намётанным глазом определил в дальнем углу что-то подозрительное, замаскированное тряпками. Капитан там порылся, и действительно, под тряпками прятался переносной магнитофон.

— А это что такое? Твоё?

— Ну, да.

— Где украл? A-а?.. Я кого спрашиваю? Чтоб сегодня же магнитофон сдал. Ясно?

— Обожди, обожди, — неожиданно прервал капитана майор Кирин, который находился рядом. — Чего это он будет отдавать свою вещь? Раз его, значит — его. Пусть слушает музыку. Мы тут, понимаешь, жизнью рискуем, а ещё, получается, и взять себе ничего нельзя. Оставь его в покое, не приставай из-за ерунды.

Бросив на механика злобный взгляд, капитан, соблюдая субординацию, сразу примолк.

Второй раз судьбу механик решил не испытывать. В тот же день он упаковал магнитофон в посылку, написал на ней свой адрес и, как только поехали по делам на кабульский аэродром, отправил её к себе домой.

— Ну, всё! Теперь можно спать спокойно, — с облегчением рассказывал он мне, — Подошёл к лётчику с транспортного самолёта, попросил его переправить домой посылочку по почте. Он согласился, а я снял с руки импортные часы — их я тоже достал во время переворота, и отдал ему — всего и делов-то. Для них такое не впервой. Всё уже налажено: офицеры постоянно им суют всякие посылки. А как ещё отсюда переправить? Только так все и выкручиваются!

Через месяц механик получил письмо от родителей, в котором сообщалось, что посылка с афганским подарком благополучно дошла до дома.

Резиденция меняет место

В конце января, когда 40-я армия в основном перевалила через горный хребет Гиндукуш, развернулась и укрепилась на ключевых рубежах, Бабрак переселился в главную правительственную резиденцию — дворец Apг, или как его называли мы Дворец Народов. Наш батальон охраны переехал вместе с Бабраком. Это было то самое место, где я пролежал на земле всю бурную ночь декабрьского переворота.

Дворец Народов в Кабуле — это правительственная резиденция, то же самое, что и Кремль в Москве. Дворец включает в себя несколько зданий, окружённых высокой, метров семь, каменной стеной, которая охватывает его в виде квадрата. Возле стены на довольно большой площади располагались вспомогательные здания и постройки. Всё это хозяйство опоясывалось второй каменной стеной высотой метра два.

Нашему батальону выделили два двухэтажных здания, находящихся на территории самого дворца. Мы сразу принялись к работе по благоустройству комнат: сгребали мусор, вытаскивали всякий хлам, подметали пол, чтобы после переоборудовать помещения в казарму.

Пока все были увлечены работой, один любознательный воин отправился на разведку в соседнее здание. А в нём размещалась кухня, обслуживающая правительство. Заглянув туда и убедившись, что внутри никого нет, он взял с полки жестяную банку, на которой красовался аппетитный ананас, и удалился. На улице он пробил штык-ножом отверстие в банке и принялся высасывать содержимое. Тут его засекли другие:

— Чего это ты присосался? Ух ты! Где сок взял? Дай попробовать!

— А что его пробовать? Вон, идите и возьмите сами, сколько унесёте! Там всякой жратвы — навалом! На всех хватит! — и указал на кухню.

Весть о наличии под боком продуктов питания мгновенно облетела весь батальон, хоть и передавалась по строжайшему секрету. Тут же почти треть личного состава, побросав вёдра и тряпки, рванула в указанном направлении.

— А ты чего возишься? — окликнул меня командир моего отделения сержант Бородин. — Ждёшь, пока всё растащат? Давай, мухой! Не дай бог, мне ничего не принесёшь!

Я понял, что буду виноват, если деду ничего не достанется, и, бросив текущие дела, устремился в общем потоке.

На кухне все лихорадочно хватали со стеллажей разные цветные банки, коробки, кульки, пихали их за пазуху и наполняли плащ-палатки. Пока позволяло время, молодые, набирая провиант для своих "подопечных" дедушек, попутно за делом перекусывали.

И тут случилось непредвиденное. В дверях неожиданно возник тот самый молодой лейтенант, который недавно заарестовывал Хохла. Завидев погром, он выхватил из кобуры пистолет, поднял его над головой и закричал:

— Всем стоять! Стоять на месте и не двигаться!.. Воры! Сволочи! Мародёры! Все под трибунал пойдёте!

Все моментально притихли. Одного припозднившегося гвардейца, который только залетел на кухню, он послал за подмогой — чтобы нас всех арестовали. Кто был подальше от не на шутку возбуждённого лейтенанта, потихоньку начали избавляться от компрометирующих банок или незаметно исчезали в другую, заднюю дверь. Лейтенант, как назло, стоял рядом со мной и махал своим пистолетом прямо у моего носа. Никакой возможности улизнуть не было. В голове теснились самые тревожные мысли, в груди подсасывало нехорошее предчувствие.

Подошли другие офицеры, среди них был и наш ротный. Хижняк, в одну секунду оценив сложившуюся на кухне обстановку, матюгнул нас так, что полки зазвенели, а мы дружно побросали трофеи на столы. Потом, обернувшись к исполненному праведным негодованием лейтенанту, стал по-товарищески его успокаивать:

— Хорошо, что ты их заметил и остановил. Ладно, ладно. Опусти пистолет. Мы с ними сейчас разберёмся и обязательно всех накажем!

Другие офицеры тоже дружески хлопали лейтенанта по плечу и, улыбаясь, призывали оставить нас в покое:

— Да брось ты, в самом деле! Из-за х..ни дыму-то напустил!

Потихоньку лейтенант стал остывать, дыхание восстановилось: Офицеры, отвлекая его разговорами, взяли из его руки пистолет и сунули обратно в кобуру, а потом увели лейтенанта подальше от нас.

После этого случая тот лейтенант заметно переменился. Он перестал замечать происходящие вокруг нарушения. Видимо его сильно задело, что все его попытки поступить по справедливости никто не поддерживал, а только ставили его самого в глупое положение.

Отравление

Наш батальон входил во второй эшелон охраны Дворца Народов с главным рубежом — семиметровой стеной. Отсюда был хорошо виден первый эшелон охраны, занявший позиции между семиметровой стеной и окаймляющей на порядочном расстоянии второй двухметровой стеной. Здесь расположились разведрота, 3-й батальон, спецы (сапёры, зенитчики, авторота) нашего полка и афганский полк — в общей сложности Бабрака охраняло около тысячи солдат. В удобных местах замерли БМДшки.

Последний, третий эшелон охраны, располагался внутри зданий самого дворца и состоял исключительно из офицеров и прапорщиков пограничных войск. Их было около семидесяти, что по численности соответствовало роте и называлась группа "Красная гвоздика". Меж собой мы их называли просто — погранцы.

Сам Бабрак всегда ходил окружённый свитой телохранителей от четырёх до двенадцати человек: были среди них и афганские офицеры, но основную, большую часть составляли всё же наши парни из КГБ.

Первые недели угловые башни дворца, как самые удобные места для внешнего обзора и обороны, охранялись усиленным нарядом: двое находились наверху — внутри башни, вооружённые дополнительным пулемётом ПК и зенитным самонаводящимся комплексом "стрела" — а ещё двое — внизу, у входа в башню.

У самого основания башен имелись подземные ходы, которые уходили куда-то за пределы дворца. Судя по всему, они были вырыты давным-давно, специально на случай осады, но куда они вели и где выходили на свет — не знал никто.

Однажды, когда я только заступил на пост одной из башен, к нам подошёл кто-то из нашей роты и, немного поговорив на общие темы, как бы между прочим поделился полезной информацией:

— Знаете, что здесь лежат ящики с вином? — и указал на один из подземных ходов. — Так что можете взять и попробовать.

Я и второй часовой мигом залезли в указанный ход и, увидев там несколько ящиков с бутылками, вытащили один из них наружу. Бутылки были покрыты толстым слоем пыли и паутины, что казалось, они там хранились ещё с начала века. Мы откупорили одну и понюхали – запах был непонятный. Мой напарник пригубил, но ему не понравилось, и он пить не стал. Из любопытства я сделал небольшой глоток:

— Фу! — меня передёрнуло. — Ну и дрянь — уксус какой- то! — и положил бутылку обратно.

Прошло совсем немного времени, и "вино" ударило в голову: резко поднялась температура, охватила такая слабость — хоть падай. Я понял, что серьёзно отравился.

Тут же вспомнилось, что недавно до нас доводили похожий случай, как семеро гвардейцев с нашей дивизии отметили Новый год. Началось с того, что они непонятно где раздобыли вино, а закончилось тем, что трое из них отдали концы сразу, а остальных с тяжёлым отравлением еле успели отправить самолётом в Ташкент.

— Вот дурак! — проклинал я себя. — Нашёл на свою голову приключений. Что же делать? Ждать почти два часа пересмены — так можно и загнуться. Уходить с поста — тоже нельзя… Ладно, пока держусь — буду стоять. Придёт пересмена, отлежусь немного — может и само пройдёт.

Еле достоял эти два часа. Состояние всё ухудшалось. Голова раскалывалась, меня бросало то в жар, то в холод, а всё тело буквально трясло. Уже в нетерпении глядел:

— Чего они не идут, чего медлят?

Вдруг, до меня донеслось самое страшное из всего, что только можно услышать:

— Караул в ружьё! Все на усиление постов!

— Всё! Накрылись мои два часа отдыха! Наверняка опять проверяющие застукали кого-то спящим на посту — старая история!

Так оно и случилось. Прибежавшее подкрепление целиком состояло из старослужащих. Они залезли наверх в башню, постелили себе бушлаты и, прижавшись друг к дружке, улеглись и продолжили прерванный сон. Так прошли ещё четыре часа — мои два часа отдыха, плюс два часа очередной смены. Я уже пребывал в таком состоянии, что в любой момент мог свалиться без чувств.

Наконец-то караул сняли с усиления и пришла пересмена. Но не зря говорят, что беда редко приходит одна. Когда разряжали оружие, я автоматически выполнил все эти нехитрые операции с автоматом, не отстегнув магазин. Ночную тишину прервала короткая очередь и два трассера ушли в небо. Если бы это произошло днём — ничего страшного — случайно стреляли довольно часто и к этому уже привыкли. Но была глубокая ночь, и выстрелы переполошили всю округу. В темноте раздались команды:

— Подъём! Тревога!

— Караул на усиление!

На этот раз по тревоге подняли весь полк! Забегали погранцы и аскары[6]! Шуму было много. За грубую оплошность меня тут же сняли с караула, а пошатнувшимся здоровьем занялись в тот же день — отправили в наряд по роте вне очереди. Так я ходил в наряд по роте вместо караула три раза подряд. За это время организм одолел хворь полностью, а я для себя хорошо усвоил старую добрую истину, что голова дана не только для того чтобы есть.

Наградные

К середине февраля обстановка несколько стабилизировалась. Пришло время вспомнить об успешно проведённом в декабре перевороте, чтобы наградить отличившихся. Хижняк собрал у себя зам. комвзводов и отдал распоряжение:

— К ужину на весь личный состав надо написать наградные. Чтобы никого не пропустили! Все проявили себя достойно, храбро, и с честью выполнили свой долг. Так что отметить надо всех без исключений.

Сержанты разошлись по взводам, перепоручив это хлопотное занятие молодым. Еремеев для этого дела специально подозвал меня:

— Пиши наградные на всех в нашем отделении. К вечерней поверке всё должно быть готово!

— Есть! А как их писать?

— А меня это е..ёт? А? Давай строчи, как хочешь, без разницы. И чтоб всё путём было! Ты у нас самый грамотный. В университетах учился — вот и вперёд. И не дай бог, если мне орден не достанется! Ясно?

— Так точно, ясно.

Поначалу пришлось довольно долго пыхтеть, сочиняя первый подходящий текст. Но помаленьку я вошёл во вкус и строчил наградные как на конвейере:

"…рядовой такой-то, при наступлении, пулемётным огнём подавил огневую точку противника и занял выгодный боевой рубеж. Надёжно прикрывал идущих в атаку…"

В действительности все из нашего отделения особых подвигов не совершали — как и я, они лежали в укрытиях, сами не зная где, и только метились из автоматов. Потому, чтобы отделение выглядело более достойно, пришлось положиться на воображение:

"…сержант такой-то с криком: "Ура!" — первым поднялся в атаку и броском гранаты подорвал группу вражеских солдат. В рукопашном бою смело и решительно действовал штык-ножом и прикладом, уничтожив ещё трёх солдат противника…"

В наградной на самого себя я не стал излагать, как без толку пролежал на холодной земле, так никого и не увидев, а с упоением расписал, как ефрейтор Бояркин сдерживал наседающие на нас — стоящих в резерве — вражеские цепи, и как метким огнём принудил противника залечь и отступить. Естественно, что при этом противник понёс значительные потери.

Хоть я и старался уложиться в разумные рамки, но всё равно по моим наградным выходило, что наше отделение уничтожило в ту ночь никак не меньше сорока солдат неприятеля.

Все в роте, кто в тот день писал наградные, строго придерживались одного главного правила: кто отслужил больше — тот и врагов укокошил больше, а кто служил меньше — соответственно и ухлопал врагов поменьше. Вечером сержанты собрали наградные и отнесли ротному, а тот сдал их в штаб. Так как никаких замечаний по ним не поступило, я понял, что абсолютно все эти наградные — сплошная фикция. Из них узнать правду о действительных событиях невозможно.

Караульная служба

Два первых месяца у нас в батальоне ещё не было организовано отдельного караульного помещения, и после смены, кто отстоял на посту, шли отдыхать во взвод. Но случалось и такое: в ночное время, чтобы не прерывать свой здоровый дембельский сон, деды посылали вместо себя на пост молодых. Обычно, загодя предупредив разводящих сержантов, кого следует поднимать на пересмену, деды спокойно дрыхли без перерыва всю ночь напролёт.

В один из вечеров, когда уже прозвучал отбой и я укладывался спать, ко мне подошёл только что вернувшийся с поста Еремеев:

— Бояркин. В два часа пересмена — пойдёшь вместо меня на третий пост. Задача ясна?

— Так точно.

— Ну вот и договорились. Давай, и чтоб без замечаний!

Ночью меня толкнул разводящий:

— Вставай, через десять минут смена!

Я еле продрал заспанные глаза, взял автомат и отправился со сменой на угловую башню. Моим напарником был Черкашин — капрал моего призыва. Черкашин в тот день тоже, хоть и не состоял в карауле, но таким же образом был приставлен вместо Дубаса. Дубас и Еремеев были друзьями одного призыва и они часто стояли на посту вместе. Соответственно сейчас они, растянувшись в постелях, вместе отдыхали, смело доверив свой пост нам.

Стоим с Черкашиным, разговариваем. Когда тема кончалась, думаем, о чём бы поговорить ещё. В это время можно прислушаться к отдалённым перестрелкам, как где-то вдалеке раздаются отдельные выстрелы и автоматные очереди. В ночное время стрельба происходила постоянно и нарушала тишину почти каждые пять минут. Мы так к ней привыкли, что уже на неё не обращали никакого внимания.

Прошло с полчаса. Кругом темно, тихо. Видим: из расположения 6-й роты вышел солдат и идёт прямо к нам. Подойдя поближе и не дожидаясь, пока мы его окликнем, упреждает:

— Свои. Свои. Дело есть!

Мы и без того видим, что идёт свой. Уставной фразой: "Стой! Кто идёт!?" — встречают только проверяющих. А у простого солдата и пароль никто не спрашивает.

Он поднялся по ступенькам к нам на башню. Это был молодой с 6-й роты. Извиняющимся голосом он стал нас просить:

— Понимаете, дело такое. Надо пропустить в город несколько человек с нашей роты. У них там срочное дело есть. Пропустите?

Мы поняли, что если не пропустим, то наверняка потом нам же несдобровать: явно его послали предупредить деды, да и к тому же — какой с нас спрос в случае залёта? — мы-то не в карауле — что случись — пусть Еремеев с Дубасом и отдуваются!

— Пропустим. Жалко, что ли? Пусть себе идут.

Посыльный сразу обрадовался:

— Тогда я пойду, скажу своим, что всё нормально, а потом снова приду. Хорошо?

— Да приходи, раз надо.

Молодой ушёл к себе в роту и через пять минут вернулся к нам. Прошло ещё пять минут и из расположения роты вышло человек восемь с автоматами. Мы видели их сонные, безразличные ко всему лица: ремни болтаются, автоматы несли как попало, один его вообще чуть ли не по земле волок и спал прямо на ходу. Они шли без всякого энтузиазма и без волнения — как на самую обычную работу. Поднявшись к нам наверх, они через окно башни ушли в ночной город. Что они там делали, мы так и не узнали: нас сменили, а группа всё ещё не вернулась со своего дела. А молодой так и остался на башне дожидаться, когда вернутся с вылазки его сослуживцы.

Койки и матрасы

Новое расположение мы обживали постепенно, в течение нескольких месяцев. Первое время, переоборудовав отведённое здание под казарму, мы спали в пустых помещениях, лишь постелив на бетонный пол сложенный вдвое тент от БМД.

Вскоре нам выдали койки и матрасы. Однако эти, казалось бы весьма полезные и удобные принадлежности для сна только омрачили и существенно осложнили мою жизнь. Дело в том, что в той небольшой комнате, в которой располагался наш взвод, не могло уместиться полагающееся количество коек. Ещё днём, как только я увидел, что коек на всех не хватит, я с горечью осознал, что уже вечером возникнут новые проблемы. Так оно и вышло.

После отбоя старослужащие сразу улеглись по отдельным койкам. Свободных мест больше не оставалось. Свет выключили. Немного погодя молодые осторожно полезли размещаться среди фазанов, но те на них рыкали, шипели, а то и норовили двинуть ногой — никто не желал приютить рядом товарища.

Я, даже не пытаясь найти себе место, просто стоял и наблюдал, как тыркаются другие. Минут через десять, после некоторой возни и пререканий, все молодые худо- бедно определились, и во взводе стало тихо. Лежали на втором ярусе плотно: на одной из коек умудрились даже поместиться сразу втроём. Я стоял в одиночестве и в отчаянии уже готов был залезть куда-нибудь под кровать и там заночевать, как в комнату вошёл прапорщик Касьянов:

— Почему не спишь? Быстро в постель!

Я, заметив место, где на двух сдвинутых койках спали по одному, мигом залез туда и пристроился как раз на стыке между ними, на железках.

Тут Касьянов увидел дружную тройку черпаков, слившихся в единое целое и покрытых одним одеялом.

— А это ещё что такое? Вы что тут кучу устроили — кровать же проломите! Вон, другие по одному лежат! А ну быстро рассредоточиться! — скомандовал Касьянов.

Милая идиллия была нарушена. Одному из этой троицы пришлось покинуть своих товарищей и, немного потыкавшись, он с трудом прибился к новому месту.

Кроме обидной нехватки свободных спальных мест, появление коек принесло и мне, и другим молодым массу дополнительных хлопот. Теперь, когда дед поднимался с койки, молодому полагалось сразу поправлять помятую постель и набивать подушку. Кроме того, от двойных перегрузок койки часто ломались, и их постоянно приходилось чинить: подгибать и сцеплять разболтавшиеся металлические скобы.

И всё-таки самые большие неприятности принесли не сами койки, а мягкие ватные матрасы: из афганских матрасов в нашу одежду проник почти невидимый враг — афганские вши. Там — в складках наших тельников и хэбэ, вдоль швов наших трусов — они нашли свой новый приют. Здесь они и питались и размножались, донимая нас в течение всей службы. Как начнут кусаться — зудит так, что раздираешь кожу чуть не до крови, а если стоишь в строю — так даже и почесать нельзя — только и остаётся скрипеть зубами, да цедить проклятья.

Особенно вши распоясывались в зимнее время, когда их защищал толстый слой одежды, под которым они чувствовали себя в полной безопасности. Как только с этими зловредными насекомыми ни боролись: и подвергали термообработке всю одежду и постельные принадлежности, некоторые даже стирали своё хэбэ в бензине — ничего не помогало. Вши были на редкость живучими тварями. Они быстро возвращали оставленные рубежи и восстанавливали свою прежнюю численность. Наши временные успехи так никогда и не увенчались окончательной победой. И смирившись с мыслью о неизбежном совместном проживании, каждый стал воевать со своей популяцией паразитов самостоятельно, тщательно осматривая одежду и, выискав затаившихся бестий, безжалостно давил их ногтями.

Дембельский досуг

Зима выдалась для Кабула холодной. Днём около нуля, а ночью — отрицательная температура. На земле долго держался снег. Чтобы в помещении было тепло, установили печь-буржуйку. Топили её исключительно импортным дубовым паркетом советского производства. Его залежи мы обнаружили прямо под ногами — в подвальном помещении. Поскольку офицеры следили за тем, чтобы дорогой паркет не шёл в топку, для отвода глаз у печки демонстративно покоилась с трудом раздобытая кучка хвороста, а ящик упакованного паркета прятался где-нибудь под кроватями. Паркет горел отлично и давал много тепла — его хватило на всю первую зиму.

У буржуйки любили собираться деды и болтать на разные темы. Они курили, плевали и бросали окурки прямо на пол, давая возможность молодым постоянно упражняться в поддержании порядка. Временами, когда требовалось освежить разговор, они подзывали к себе какого-нибудь из молодых.

— Э-э! Учёный!

— Я!

— Двигай сюда! — я откладываю текущие дела и подхожу к весёлой компании дедов:

— Ефрейтор Бояркин по вашему приказанию прибыл!

— Давай, рассказывай!

— Чего рассказывать? — я вначале даже и не понял, что дедам просто хочется, чтобы их поразвлекли разговором.

— Да не е..ёт, хоть чо. Чему тебя учили в университете, то и растолкуй нам!

Я стал мобилизовывать мысли:

— Да это всё не так просто и не интересно наверное… Ну, там… как движутся частицы в полях, как распространяются всякие электрические, магнитные волны. Но там одни формулы.

— Не-е, нах… нам твои формулы сдались? Давай расскажи лучше, сколько баб сделал на гражданке!

Это был обязательный вопрос для всех молодых десантников, на который они должны были ответить честно и откровенно. Причём, особый интерес представляли те немногие молодые, которые успели жениться ещё до армии. Теперь им приходилось излагать мельчайшие подробности их первой брачной ночи перед многочисленной и очень внимательной аудиторией.

Я на эту тему порадовать дедов ничем не мог. Так и сказал:

— Нисколько.

Но деды расценили мой краткий ответ как остроумный и дружно загоготали.

— Ну, учёный, может, щупал какую? Так рассказывай! Нет? Ну, хоть целовался?

— Да, — смутился я, — с одной…

— С одной? Ха! Ха! А что же ты её не сделал?!

— Надо время… чтобы понравиться, лучше узнать друг друга…

Деды схватились за животы:

— Ха! Ха!.. Чтобы лучше узнать!.. Ой, уморил! Да пошёл, снял тёлку — вот и узнал всё!.. Бери пример с Антона — за десять дней отпуска одиннадцать баб сделал! — Антон, сидящий в общей кампании, удовлетворённо заулыбался. Он сам, без всяких просьб, рассказывал о своих похождениях при всяком удобном случае уже. множество раз, и потому его истории уже всем порядком поднадоели. — Ладно! Жизни ты не знаешь! Рассказывай что в книжках читал интересного!

Поскольку я всегда интересовался астрономией, то решил, что эта тема вполне подходящая и завёл долгую лекцию об устройстве нашей Вселенной: как образовалась наша солнечная система; как рождаются и умирают звёзды, превращаясь в красные гиганты, белые карлики, нейтронные звёзды и чёрные дыры; какие невообразимо огромные расстояния до звёзд и галактик, и из чего они состоят.

Хотя эта тема и была несколько далека от армейской жизни, тем не менее дедам мой рассказ понравился: они задавали различные уточняющие вопросы, типа: когда же люди полетят к звёздам, пытались разобраться в мудрёных эффектах теории относительности, но особенно всех волновал вопрос о пришельцах из космоса. Я прямо высказал свои сомнения в существование летающих тарелок, чем весьма разочаровал слушателей.

Позже некоторые не раз приходили в наш взвод специально для того, чтобы послушать мои лекции об устройстве мира.

Ы-ыы!.. Ы-ыы!.. А-аа!..

Надо же такому случиться, ни с того ни с сего у меня разболелся зуб. Зуб был крепким, без видимых дефектов, но прикоснуться к нему, из-за дикой боли, было невозможно. Весь день по этой причине служба мне была не в радость: я ничего не ел, мучился и всё надеялся, что со временем боль отступит. На утро следующего дня, после беспокойно проведённой ночи, щёку разбарабанило так, что глаз заплыл, и я смотрел на мир сквозь узкую щелку. После завтрака на построении ротный, заметив на моём лице значительные изменения, обратился ко мне:

— Ефрейтор Бояркин.

— Я!

— Почему лицо перекошено?

— Зуб заболел, товарищ старший лейтенант.

— А что это он у тебя заболел?

— Не знаю, может застудил.

— А может, кто засветил?

— Никак нет! Сам по себе заболел.

— Ладно, сразу после построения иди в ПМП.

Полковой медицинский пункт располагался в том здании, которое я оборонял в день переворота. В одной из пустующих комнат стояло кресло с бормашиной. Заведовал всем этим стоматологическим хозяйством военный врач в звании капитана. Об этом капитане постоянно ходили всякие нехорошие слухи, главным выводом которых было одно — лучше к нему не попадать. Солдаты, которым довелось обращаться к капитану по поводу зубной боли, утверждали, что он принципиально никогда не пользовался бормашиной, никогда не накладывал мышьяк и не ставил пломб. Капитан, как человек военный, признавал только самый радикальный способ лечения — немедленное удаление. Вдобавок ко всему, считая что солдат должен быть терпеливым, а также для экономии времени и медикаментов, он заодно и никогда не применял обезболивающие средства.

Когда я вошёл в ПМП, капитана там ещё не было. Время ожидания я полностью посвятил навязчивым мыслям о предстоящей неприятной процедуре. Спустя час капитан объявился.

— Товарищ капитан, у меня зуб болит, — обратился к нему я.

— Зуб? Щас в миг сделаем. Прыгай в кресло.

Стоило мне сесть, как случилось великое чудо — зуб внезапно перестал болеть.

Капитан взялся за больной зуб пальцами и не церемонясь стал его интенсивно шатать:

— Вот этот, что ли?

— У-у-у! — утвердительно промычал я в ответ. Почему- то боль притупилась настолько, что зверские манипуляции капитана были вполне терпимы, хотя всего две минуты назад к тому зубу и прикоснуться было невозможно.

— Х..ня! — заключил капитан.

Он сунул мне в руки эмалированный таз, сказал чтобы я его крепко держал перед собой, взял клещи и, сосредоточившись, вцепился ими в зуб. Я ещё сильнее зажмурил глаза и сжался. Капитан стал с силой раскачивать больной зуб. Раздался хруст разрываемой ткани десны и мои стоны:

— Ы-ыы!.. Ы-ыы!.. А-аа!..

Через несколько секунд всё было кончено, и в тазу звякнул мой больной зуб. Туда же я сплюнул хлынувшую из раны кровь. Заткнув ватным тампоном образовавшийся между зубов проём, капитан тут же скомандовал:

— Марш! Иди, мой таз!

Я вышел на улицу, свежим снежком очистил таз от крови, сунул зуб в карман, отнёс таз капитану и не спеша побрёл в расположение роты.

Вечером ко мне подошёл дневальный и сказал, что меня срочно вызывает ротный. Через минуту я уже стучался в дверь офицерской комнаты:

— Разрешите войти.

— Заходи.

— Товарищ старший лейтенант, ефрейтор Бояркин по вашему приказанию прибыл!

— Давай, Бояркин, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Кто тебе челюсть разнёс.

— Да нет, я же говорил — это у меня зуб болел.

— Врать-то зачем? Лицо всё перекошено. Так кто это тебя?

— На самом деле зуб вырвали, товарищ лейтенант! Он у меня в кармане лежит, могу показать.

— Ладно, не надо, — хмыкнул Хижняк. — Иди, служи дальше.

Невидимая охрана

Тот факт, что Бабрака охраняют советские военные, усиленно скрывался. Как только к Бабраку наведывалась какая-нибудь важная делегация, так непременно полк отправляли за город заниматься тактикой или на стрельбы. Всех оставшихся во дворце офицеры строго предупреждали:

— Чтоб на глаза никому не попадались! А то раструбят, что Бабрака охраняют одни русские!

Вскоре к Бабраку зачастили гости: то представители интеллигенции или духовенства, то иностранные послы или журналисты. Завидев их, мы прятались где могли. Ho армейская служба не позволяла схорониться полностью. Случались и казусы.

Один раз по территории дворца двигалась делегация религиозных авторитетов. И тут, прямо у них перед носом, их путь пересекает наш десантник с горячими котелками. Религиозные деятели сразу замедлили шаг и с интересом стали на него смотреть. Воин на них даже не глянул. Он торопился по направлению к соседней башне. Там его дожидался дед, которому судьбой выпало в обеденное время стоять в карауле.

За углом соседнего строения шустрого бойца перехватил возмущённый КГБшник:

— Ты куда, чёрт, прёшь?! Почему на виду ходишь? Не видишь — к Бабраку люди идут?!

— Пусть идут! Мне какое дело! — отрезал независимый десантник, и заспешил дальше на пост, чтобы успеть донести пищу горячей.

Другой раз Бабрак созвал на большую конференцию представителей провинциального духовенства. Низкорослые бородатые старцы в чалмах, небольшими группами, а то и вовсе по одному тащились по дорожке, ведущей из главных ворот КПП по единственному проходу во Дворец Народов. Специально по этому случаю на первый пост отобрали и поставили только тех, кто лицом почернявей и хоть как-то походил на местных.

В тот день у нас по распорядку была баня. Спрятавшись за строение, мы осторожно выглядывали из- за угла на неспешно тянущихся делегатов джирги, которые опирались на свои палки-костыли и с любопытством таращились по сторонам.

Подходила наша очередь. Выйти из Дворца Народов можно было только через главную арку, больше никак. А баня находилась по ту сторону стены. И мы решились:

— Пошли! А то пока все душманы проковыляют — ещё баню отменят! — мы рванули из укрытия и, не обращая внимания на вытянутые лица духовных наставников, быстро зашагали через арку в направлении бани. А оттуда навстречу нам уже мчался помывшийся взвод.

Кабульский мятеж

22 февраля в Кабуле произошло крупное антиправительственное выступление. Первая половина дня прошла как обычно, буднично, и ничто не предвещало о надвигающейся волне беспорядков.

Днём я находился в расположении взвода и занимался какими-то делами. Случайно выглянув в окно, я сразу заметил, что снаружи происходит что-то необычное. Солдаты, находившиеся на улице, вели себя весьма странно: никто из них не ходил и не двигался. Вытянув головы, они стояли как вкопанные и как будто куда-то вслушивались. Все были напряжены, и мало кто разговаривал. На лицах читалось непонимание и удивление. Заподозрив неладное, я вышел на улицу и спросил у одного:

— Что такое?.. Что-то произошло?

— А ты что, не слышишь?

Я прислушался, и холодные мурашки забегали по моей спине: откуда-то издалека слабо доносился страшный и непонятный вой. Таких звуков я не слышал никогда, и мне стало не по себе. Все слушали, пытаясь понять, что же там происходит. Так в неопределенности мы стояли с полчаса, и лишь с тревогой коротко обменивались предположениями. Было такое впечатление, что к нам со всех сторон сходились и ревели огромные стаи диких зверей. Этот жуткий вой постепенно нарастал, наполнял весь воздух и уже отчётливо прослушивался всеми нами. Сомнений не оставалось — это шли тысячи и тысячи людей к центру города, в многоголосии издавая дикие вопли и крики.

Тут до нас донеслись первые одиночные выстрелы. Они усиливались и нарастали, переходя в перестрелки. Уже затрещали длинные пулемётные очереди. И тут, как долгожданное, прозвучало:

— Тревога! Все на усиление постов!

Мы, разбежались по постам. В каждой угловой башне засело человек по двадцать — чтоб держать крепость. Сверху было хорошо видно, как внизу, рассеиваясь в засадах по разным местам, забегали аскары — они занимали первую линию обороны, вдоль внешней стены. Но что происходило дальше с башни не было видно. Сидим наготове, и с волнением ожидаем штурма.

Тем временем многотысячные толпы возбуждённых людей наводняли улицы города. Начались беспорядки. Погромщики грабили духаны, переворачивали и поджигали машины. У одного из мостов толпа избила человека и закидала его камнями, потом, ещё живого, его облили бензином и подожгли. Эту картину видели экипажи двух БМД, охраняющие подступы к этому мосту, но, не имея приказа, они в события не вмешивались. В другом месте, на площади невдалеке от Дворца Народов, толпа окружила и до смерти забила палками афганского регулировщика движения транспорта.

Выступление оказалось полной неожиданностью для властей и потому отреагировали на бунт с большим опозданием, когда погромы и расправы охватили уже всю столицу.

Частям, располагавшимся вблизи от Кабула, был отдан приказ блокировать город: никого не впускать в город, и никого не выпускать. Посты, стоящие у дорог, отправляли всех назад — и машины, и пеших ходоков — всех, кто не имел специального разрешения.

Для наведения порядка на улицы города выехал 357-й полк нашей воздушно-десантной дивизии, который базировался на окраине Кабула, в крепости Балахисар. Они уезжали в патруль небольшими колоннами. Повсюду, с разных сторон, в них летели палки, бутылки, камни. Но они, поскольку не имели приказа вести огонь по безоружным, стреляли только вверх — для устрашения — и толпа разбегалась. На поражение стреляли только в ответ на выстрелы. Иногда на их пути возникали невысокие баррикады, но БМД их запросто преодолевали.

С каждым часом многочисленные перестрелки всё множились и усиливались. Солнце зашло за горы, начало быстро темнеть, а стрельба на улицах всё разгоралась.

Тут в роту поступил приказ готовиться к выступлению. С постов сняли усиление, и мы, набрав боекомплект, побежали в сторону КПП. Там от самых ворот КПП тянулась длинная колонна БМДшек, которые в полной готовности уже поджидали нас. Экипажи построились возле своих БМД. Офицеры для уточнения заданий постоянно бегали к месту расположения временного командного пункта.

Между тем совсем рядом от нас шла безостановочная автоматная стрельба. Отовсюду доносился шум и крики. Я прекрасно понимал, что вполне может случится, что вот этой ночью, возможно всего через несколько минут, как мы выйдем навстречу бушующей толпе, меня могут убить или ранить. Однако несмотря на реальную опасность, страха всё же не было — ведь я не сомневался, что мы намного сильнее, а потому желание поучаствовать в перестрелке и набраться ощущений в данный момент перевешивало.

Так в напряжённом ожидании мы простояли с час. Однако хотя стрельба в городе не смолкала ни на минуту, приказа на выступление так и не поступило. Когда офицеры в очередной раз вернулись с совещания, они сказали, что пока выезд откладывается. Я воспринял это с облегчением и одновременно с некоторым разочарованием.

Часть личного состава отправили на усиление караула, а остальные, готовые в любой момент подняться по тревоге, не раздеваясь, легли спать, сняв только сапоги и ремни с подсумками.

К утру стрельба всё ещё продолжалась. Но, видимо, к этому времени руководство ДРА и советское командование уже выработали согласованный план действий по стабилизации положения в Кабуле. Были предприняты решительные меры по усмирению бунтовщиков, которые позволили быстро выправить ситуацию. Некоторые из этих мер мы могли наблюдать воочию.

Днём над Кабулом начали барражировать несколько боевых вертолётов Ми-8. Один из них то и дело пролетал на небольшой высоте над Дворцом Народов. Из его боковой двери торчал укреплённый на перекладине ствол пулемёта. Получив по рации наводку, вертолёт разворачивался и улетал к тем улицам, где кричала толпа и гремели выстрелы. С башни мы хорошо видели, как вертолёт летел вдоль улиц, временами ненадолго замедлял движение, и оттуда доносились длинные пулемётные очереди. Отстрелявшись, вертолёт возвращался обратно к Дворцу Народов и зависал у нас над головами. Иногда он висел так низко, что мы отчётливо видели, как из-за ствола пулемёта на нас выглядывало довольное лицо стрелка. Он улыбался и иногда даже в приветствии помахивал нам рукой, как бы показывая своим видом: "Ничего страшного. Всё идёт нормально". Некоторое время повисев над нами, вертолёт вновь улетал в город.

В наведении порядка были привлечены и афганские силы — армия и милиция. Действовали они также решительно и жёстко: сначала стреляли над головами бунтующих, и если люди сразу не разбегались, то прямо по толпе. Убитых и раненых подбирали, закидывали в машины и куда-то увозили.

К вечеру стрельба стала стихать. Мятеж был в основном подавлен: Только ночью, как последний всплеск, ещё интенсивно стреляли. Трассера повсюду секли ночное небо Кабула, иногда гремели взрывы. Но как наступил новый день перестрелки практически кончились.

Утром, перед тем как заступить на первый пост — у главных ворот во Дворец Народов — нас инструктировал разводящий офицер:

— Если толпа снова будет приближаться к Дворцу Народов, то в первую очередь уничтожайте всех афганских солдат. Им верить нельзя!

— А вдруг он наш?

— А это не важно: наш — не наш. Сразу застрелить и всё! Ясно? А то пока ты будешь с ним разбираться, сам пулю получишь!

Меня такое напутствие сильно озадачило, — Как же так? Мы специально пришли им помогать, а тут — афганцев стреляйте без разбора.

На первом посту всегда стояло больше наших солдат, чем афганцев. И на этот раз нас было четверо, а аскаров трое. Непонятно каким образом, но аскары уже прознали о грозящем их жизни распоряжении. Один из аскаров спросил меня на ломаном английском:

— А правда, что вы нас убьёте в случае опасности?

Я сначала сделал вид, что его не понял. Но аскар не отставал и упорно, снова и снова задавал этот же вопрос. Пришлось надеть на себя маску удивления и ответить:

— Нет, нет! Такого быть не может! Ничего подобного не слышал!

Я всячески пытался успокоить аскара, полагая, что это всё — какое-то недоразумение. Но аскар ещё долго не мог успокоиться и, с трудом подбирая слова и обильно жестикулируя, продолжал возмущаться:

— Нехорошо — мы же друзья!.. Ваш враг — наш враг тоже. А вы нас убивать будете, если враги нас окружат!..

Караул закончился, но я ещё долго не мог отделаться от неприятного осадка, оставшегося в душе после этого разговора. Мне было неловко, что приходилось изворачиваться и врать, а в голове никак не укладывался этот несуразный и жестокий приказ.

…Прошло всего несколько дней после мятежа, как до нас докатился слух, что на перевале Саланг произошло серьёзное ЧП. Говорили, что как только начались беспорядки в Кабуле, мотострелковые части, стоящие до этого в Пули-Хумри, были подняты по тревоге и получили приказ немедленно выдвигаться к столице. Когда колонна боевой техники двигалась по туннелю, один из танков сломался. Объехать его было невозможно, поскольку в это же время через туннель шла встречная колонна. Так внутри трёхкилометрового туннеля образовался затор. Машины некоторое время стояли, не останавливая двигателей. Вскоре солдаты почувствовали, что начали задыхаться. Они стали выскакивать из машин и бежать, кто вперёд, кто назад, потому что никто не знал, в какую сторону ближе к выходу. Из-за копоти почти ничего не было видно. Возникла паника. Кто посообразительней снимали с ноги портянку, поливали её водой из фляжки и дышали сквозь неё.

Как говорили, в тот день на Саланге погибло и тяжело отравилось газом около ста человек.

Кунарская операция

В конце февраля 3-й батальон и разведрота (всего около трёхсот человек) были отправлены на первую боевую операцию в провинцию Кунар, что граничит с Пакистаном. Всего операция длилась 12 дней. Ежедневно по рации они передавали свои потери, и потому ещё до их возвращения мы уже знали, что потрепали их сильно — там погибло 35 человек и 32 получили ранения.

Подходило время возвращения 3-го батальона с Кунара. Меня и ещё нескольких солдат отправили подготовить для них баню — большую палатку с деревянным полом, в которой одновременно мог мыться целый взвод.

В ожидании когда подъедут машины с личным составом, мы стояли возле палатки и болтали. Тут к нам приблизились два афганских офицера, и один из них, на вид лет двадцати трёх, спросил, обращаясь сразу ко всем:

— Ду ю хэв фишь ин бокс?

Вначале я не понял, чего он хочет, но офицер повторил вопрос, показывая кистью руки волнообразное движение.

— А-а! — осенило меня. — "Фишь" — рыба, "Бокс" — коробка, значит, спрашивает консервы. Я сомкнул в круг кисти рук, изображая консервную банку:

— Fish in box?

— Yes! Yes! — закивал офицер. Мы поняли друг друга и продолжили общение. За консервы он предлагал мне афгани[7], но они мне были особо ни к чему — меня больше обрадовала сама возможность поближе познакомиться с афганцем, тем более с офицером, и поэтому от денег я отказался наотрез. Взять банку со стола нашего взвода мне ничего не стоило, так как рыбные консервы уже так приелись, что обычно после еды их штуки три оставалось нетронутыми, а доступ к столу я имел постоянно, так как часто приходилось его накрывать и убирать.

За полчаса общения мы познакомились и разузнали кое-что друг о друге. Его звали Назир, и он с большим уважением относился к нам — русским, считая, что Советский Союз — сказочная страна, где все равны и счастливы. Я узнал, что он вырос в многодетной семье и был одним из старших детей. Сначала он учился на преподавателя английского языка в кабульском политехническом институте, но революционные вихри занесли его в армию. Там после Апрельской революции как раз нужны были новые кадры взамен ненадёжных старорежимных офицеров. Так как офицеры хорошо получали, он один в основном и обеспечивал всю семью.

Назир произвёл на меня очень приятное впечатление, и мы договорились, что встретимся завтра днём возле афганской казармы.

Вскоре подъехали машины с 3-м батальоном, и сразу повзводно личный состав пошёл мыться. Первое, что бросилось мне в глаза — это их мрачный и усталый вид. Мылись они почти не разговаривая. Даже старослужащие, обычно громко шумевшие в бане, на этот раз вели себя непривычно тихо. Было видно, что они все находятся под впечатлением от прошедшей операции. С некоторыми мы пытались заговорить, но ничего не получилось — они были молчаливы и замкнуты: видимо, их мысли были всё ещё там — на боевых.

Вместе с 3-м батальоном в Кунарской операции принимала участие и разведрота полка. Ночью их подняли по тревоге, привезли на аэродром и на вертолётах переправили в район боевых. Перед самой высадкой авиация пробомбила прилегающие к месту высадки склоны гор. Как только десант высадился, вертолёты, сразу улетели на базу. Вначале, пока ещё не было ясно с кем воевать, офицеры находились в некоторой растерянности. Сказывалось, что ещё ни у кого из них не было настоящего боевого опыта. Даже некоторые взводные на всякий случай инструктировали:

— Вести огонь только в ответ на выстрелы!

Однако всякая неопределенность улетучилась уже через несколько часов, как только приблизились к горным кишлакам. Личному составу был доведён чёткий приказ: "Уничтожать всех. Пленных не брать" — и всё стало на свои места.

В кишлаках уже почти никого не оставалось: перед началом операции кишлаки были обстреляны НУРСами с вертолётов, и жители, завидев, что к ним идут русские, попрятались в горах. Рота шла вверх в горы, прочесывая местность и кишлаки. Это был карательный рейд: солдаты жгли посевы, запасы керосина, уничтожали продукты питания, убивали домашний скот — уничтожали всё, что могло достаться душманам. Перед тем как зайти в дувал, туда бросали гранату и давали автоматную очередь.

Особенно интенсивно работала артиллерия, которая постоянно поддерживала их огнём. На защищающиеся кишлаки обрушивали море огня. Били по ним и из гаубиц, и из самоходных артиллерийских установок, и из установок залпового огня "Град", превращая всё в pуины и пыль. После такой мощной артподготовки кишлаки брались без особого труда. Батальон шёл вдоль зелёной полосы и прочёсывал расположенные там кишлаки. Убили там афганцев очень много.

Слушая кунарские истории, я чувствовал, что здесь что-то неправильно. "Конечно же, — понимал я. — Это война. И если не убьёшь ты, то убьют тебя" — и тем не менее методы боевых действий, когда убивали всех, кого только увидят, вызывали во мне чувство несогласия.

На следующий день после обеда, взяв несколько банок рыбных консервов, я отправился на встречу с Назиром. Но на первом посту у центральных ворот, где обычно ставят молодых, на этот раз, как назло, стояли старослужащие. Можно было под благовидные предлогом, мол, деды за сигаретами послали, пройти через КПП, но они могли и не пустить, а рисковать не хотелось. Поэтому я направился к боковой башне, незаметно для часовых поднялся наверх, затем пролез через окно, спустился по внешнему склону вниз до самого края и спрыгнул.

Оказавшись по ту сторону стены, я направился к условленному месту, где меня уже поджидал Назир. Он поблагодарил меня за консервы и предложил зайти к нему в расположение. Мне было любопытно увидеть в каких условиях живут афганские солдаты, да и для спокойного разговора, как я подумал, там должно быть удобней, и поэтому без колебаний согласился.

Мы поднялись по лестнице и зашли в большое помещение, где располагалась его рота. Однако к моему удивлению, моё появление было расценено здесь как событие: меня сразу же обступили афганские офицеры — человек десять. Оказавшись в центре всеобщего внимания, я сильно смутился. Я сразу вспомнил свежие рассказы солдат, только что прибывших с Кунара.

— Ну вот, наверняка уже прознали, что наши там творили. Сейчас начнут возмущаться, что мы убиваем мирных жителей. А что ответить, если спросят насчёт того приказа — убивать всех афганцев во Дворце? Что я им скажу? — подумал я.

Однако настрой у офицеров был совсем иной. Все смотрели на меня с уважением, хотя на самом деле я ничего особого не представлял: самый обычный солдат, в довольно невзрачной форме.

Вначале из-за чувства неловкости разговор не совсем клеился, но уже через несколько минут я освоился, и мы разговорились. Многие из офицеров говорили по- английски гораздо лучше меня, и, хоть и с трудом, но мы понимали друг друга. Насколько я понял, афганцы благодарили меня за нашу помощь Афганистану, интересовались, как мы живём у себя в Советском Союзе; часто слышались такие слова, как "революция", "социализм", "друзья", из чего я заключил, что все они горели высокими революционными идеями и полны решимости строить у себя светлое будущее. Поговорив с ними минут двадцать, я засуетился:

— Sorry. I have not time. (Извините, мне надо идти)

Попрощавшись с Назиром, я зашагал к воротам первого поста. Один из часовых — дед из нашей роты — сразу до меня докопался:

— Стой! Куда ходил?

— За сигаретами в духан послали, — соврал я.

— Когда же ты выходил? Ты что, три часа в очереди стоял?

Тут я понял, что погорел. По моим расчётам их должны были сменить минут пятнадцать назад, но по каким-то причинам смена задержалась, и они, естественно, знали, что через их пост я не проходил. О том, что я выходил за территорию дворца, было немедленно сообщено ротному.

В тот же вечер после вечерней поверки меня и ещё троих залётчиков Хижняк повёл за общественный сортир.

— Здесь будете копать новую яму для мусора, — распорядился он. — Размеры: три на три, глубина два метра. Не успеете сделать до утра — хоть на сантиметр получится меньше — придётся вам же её закидать, а завтра ночью будете копать по новой, но уже в другом месте. Не успеете завтра — всё повториться следующей ночью. Всё ясно?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Вперёд, за дело! Утром проверю.

Мы принялись за работу. Погода стояла отвратительная: накрапывал дождик, холодно, слякоть, а тут ещё грунт весь из камней. Рыли безостановочно всю ночь. Но как мы ни упирались, углубились только по плечи. Утром, валясь с ног от усталости, вместе со всеми пошли на завтрак. Потом доложили ротному. Он осмотрел яму и, хотя она была не такой глубокой, какой должна была быть, работу всё же принял.

Я — переводчик

Несмотря на то что в десант брали только тех, кто закончил десять классов, а в школе в основном изучали английский, тем не менее мало кто в роте помнил больше двух-трёх десятков английских слов. И хотя мои знания английского были на уровне школьного троечника, но и этого оказалось достаточным, чтобы прослыть переводчиком.

С другой стороны, среди афганцев было немало тех, кто довольно сносно знал английский — сказывалась близость бывшей английской колонии Индии (а Пакистан тогда был её частью), и при необходимости, а она случалась довольно часто при актах купли-продажи, обращались за помощью ко мне.

Однажды ко мне подошёл незнакомый аскар и спросил:

— Whot is the "чурка"? (Что значит чурка)

Я без задней мысли, с улыбкой, начал ему растолковывать прямое значение этого слова: руками изобразил дерево:

— Tree, — показываю листву. — Green.

— Yes, — качает головой аскар. — Ага, понял!

Потом ребром ладони, всё ещё с улыбкой, рублю дерево под корень, отпиливаю часть ствола и торжественно показываю:

— This is the "чурка"! — и, вдобавок, даже показал, как можно топором расколоть чурку на поленья. И только тут до меня дошло, откуда мог услышать это слово аскар. Конечно, чуркой его обозвал кто-то из наших. Улыбка с моего лица мгновенно испарилась. Аскар тоже понял оскорбительный смысл этого слова. Его глаза наполнились обидой, и он, опустив голову, повернулся и ушёл.

Приказ

Крепись солдат, пробьёт твой час,

Настанет день такой, по всей стране пройдёт приказ

ДОМОЙ! ДОМОЙ! ДОМОЙ!

(из альбома солдата)

27 марта Министр Обороны СССР маршал Дмитрий Фёдорович Устинов как обычно вошёл в свой просторный кабинет, сел за массивный стол, достал дорогую авторучку с золотым пером и, сосредоточившись, начал подписывать приказы государственного значения. Первым лежал приказ об очередном увольнении в запас солдат, отслуживших свой срок в Советской Армии и мобилизации в армию нового призыва. Это был самый важный приказ в тот день. Устинов мог по какой-либо причине не подписать или отложить на потом любую другую бумагу — но только не эту. Подписать этот приказ он был обязан по советскому Закону о всеобщей воинской обязанности. Этот приказ начинает новый отсчёт в очередной призывной кампании: чтобы все военнообязанные призывники отдали дань своей стране — подстриглись, пришли по повестке в военкомат и на два года отправились в неведомый мир Армии; чтобы шёл естественный процесс смены армейских поколений и крутилось колесо армейских традиций.

Министр Обороны подписывает приказ о мобилизации и увольнении в запас очередного призыва в строго определённый день. Во всех гарнизонах, даже в самых дальних уголках огромной страны, с нетерпением ждут и точно знают эту дату. Ровно за сто дней до подписания этого приказа торжественно отмечается важнейший армейский праздник — "Сто дней до приказа". Правда, наш полк в тот день находился в "тёплом лесу", и по этой причине настоящего праздника тогда не получилось. А это значило, что молодым тогда крупно повезло, поскольку деды отмечают эту славную дату непременно со спиртным, нередко теряют над собой контроль со всеми вытекающими нежелательными последствиями. После “ста дней” каждый молодой обязан точно знать количество дней оставшихся до дня самого приказа. В любой момент дед, приметив увлечённого работой молодого, а то и просто разбудив его среди ночи, может задать ему вполне конкретный вопрос:

— Сколько дней до приказа? — и тут же должен Услышать верное число.

Пётр Боровский всегда был на страже добрых солдатских традиций. Он регулярно налетал с этим коварным вопросом на молодых. Кроме того, он был классным специалистом по "калабахам", в чём я убедился лично.

В один не самый благополучный для меня день, когда я был полностью занят какими-то важными делами по уборке помещения, внезапно объявился Боровский и с ходу задал мне свой коронный вопрос:

— Сколько дней до приказа?

Стоило мне на мгновение замешкаться, как Боровский начал отсчёт, с каждым разом улыбаясь всё шире и шире:

— Рас!.. Два!.. Три!..

В круговерти бытовых дел я не уточнил для себя этого важного числа и теперь, закатывая к потолку глаза, гадал:

— Тридцать два!.. Тридцать три!.. Тридцать четыре! — но счёт неумолимо продолжался.

Дело осложнялось тем, что если ответ не знаешь точно, то надо говорить обязательно меньшее число, пока не угадаешь. Гораздо хуже ошибиться в большую сторону: дед не потерпит, чтобы по твоей милости пришлось "служить" лишний день и за такую оплошность может разом накинуть дополнительно калабах десять.

— Тридцать восемь!

— Наконец!.. — счастливо осветился Боровский. — Так, подставляй лоб! Двенадцать калабах тебе полагается!

Я снял голубой берет, зажмурился и подставил голову. Боровский плотно приложил ладонь ко лбу, с усилием оттянул другой рукой средний палец и резко его отпустил. Калабах получился на славу — как будто по голове молотком тюкнули. После того как Боровский заехал своим каменным пальцем во второй раз, я уже забеспокоился как бы у меня не случилось сотрясение мозга. Кончив необходимую процедуру, довольный Боровский ободрил меня воспоминаниями:

— Тебе, Бояркин, ещё повезло! Вот когда я был молодым, мне ставил один дед, а кулаки у него — во-о! — он показал размер кулаков. — Как кувалдой бил! Прикинь — ставит эмалированную кружку дном кверху и как уе..ёт калабах!.. — аж эмаль с неё ссыпалась! Да-а, мы-то тогда точно знали сколько дней!

Поделившись ностальгическими воспоминаниями, он пошёл дальше — искать следующую свою жертву из числа молодых. А я ещё долго тёр лоб и с этого дня уже не ленился вести точный отсчёт этих чёртовых дней.

Для личного состава всех родов войск подписание этого приказа является одним из самых значительных событий. Касается это и солдат, волей судьбы попавших в Афганистан. Приказ здесь отмечается так же обязательно, со всеми обкатанными годами атрибутами и с таким же размахом как и в Союзе. Напрасно накануне ротный предупреждал:

— Завтра буду следить строго! Чтобы никаких дурацких выходок из-за приказа не было!

Но строжился он скорее так, чтобы застраховаться — на всякий пожарный случай. Сам-то он понимал, что армейские традиции никто не в силах нарушить, а уж тем более отменить.

Несмотря на объективные сложности по причине нахождения в Афганистане, в нашем 2-м батальоне для этого важного мероприятия загодя раздобыли прочный алюминиевый таз — неотъемлемый атрибут праздника — им и осуществлялся перевод.

Кто таз раздобыть не смог — выходили из положения с помощью простого солдатского ремня. И нет никаких оснований усомниться в том, что во всех без исключения подразделениях 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии в течение того дня остался без внимания хоть один солдат.

Священное таинство перевода молодых — из духов в черпаки, и из черпаков в фазаны — осуществлялось по единой для всех методике: оголяет гвардеец свой зад и встаёт в "позу десантника". Другой гвардеец — призывом постарше — со всего маху наносит удары тазом по обнажённому месту столько раз, сколько месяцев тот отдал Вооружённым Силам. Таким образом, духи получали по заднему месту шесть раз, черпаки — двенадцать.

В тот славный день в казармах было на что посмотреть! Настоящее зрелище! Держа таз обеими руками, один защитник отечества бьёт что есть силы по голому заду другого защитника. Их кругом обступает хохочущая толпа свидетелей, которая громко и торжественно считает вслух:

— Раз!.. Два!.. Три!.. — таз под счёт издаёт глухой барабанный звук, а дно с каждым ударом прогибается вовнутрь.

— Ух, как ж… напряг! Таз не выдерживает!

— Всё, дальше нельзя — нужен ремонт! — дед упирает край таза в пол, бьёт по дну каблуком сапога и обряд продолжается:

— Восемь!.. Девять!.. Десять!..

Другие в это время давятся со смеху:

— Не напрягай ж…! Расслабься — тазик пожалей!

Переводимый морщится, скрипит зубами, но изо всех сил терпит. Получив положенное, он с этого момента считается переведённым в более уважаемую категорию. Заднее место тут же заливается ведром воды, чтоб не случился перегрев. Воин с облегчением отходит, натягивает штаны и осторожно потирает отбитые места, а его место сразу занимает следующий молодой.

Обряд перевода также касался и старослужащих: фазаны переводились в деды, а деды в дембеля. Соответственно фазаны получали по заду 18, а деды — 24 раза. Всё было тоже самое, за исключением самой малости — из уважения к старшим призывам, таз заменяла подушка. Кроме того, чтобы не переборщить, эта ответственнейшая процедура доверялась только самым молодым.

Когда в нашей роте перевели всех, изрядно помятый таз был передан в другую роту, где он продолжил свою важную работу. Так таз ходил из взвода во взвод, из роты в роту. К вечеру его уже совсем раздолбали: не выдержав предельных нагрузок у него отвалилось дно.

Вечером Хижняк отдельно построил в одну шеренгу молодых и приказал им спустить штаны. Пройдя позади шеренги и осмотрев их лиловые зады, он только и произнёс:

— Делать вам нехрен! На кой чёрт это надо?

Ещё в "день приказа" некоторые дембеля брили голову "под ноль", чтобы уже не стричься до самой отправки домой. За оставшиеся два месяца волосы как раз отрастают на столько, что их достаточно лишь раз подравнять и идти на гражданку.

В патруле

В марте ротный восстановил меня оператором БМД. Служба тут же пошла веселей. Теперь, пока все отрабатывали строевой шаг, качались и выполняли различные работы, я приводил в порядок свою БМДшку.

Сразу мы стали выходить в патруль по охране комендантского часа, который длился с 10 вечера до 5 утра. А патруль — это настоящий отдых.

Как темнеет, четыре БМД выстраиваются на развод. Дежурный офицер инструктирует нас об оперативной обстановке в Кабуле и пригороде, выдаёт листок с паролями и шифрограммами. Проверив связь на основной и резервной частоте, мы отправляемся на дежурство. Три БМД занимают свои места на стационарных постах — небольших площадях в центре города, являющихся перекрестками главных дорог, а четвёртая БМД курсирует между этими тремя постами как подвижный пост. В каждой БМД находятся: механик-водитель, оператор-наводчик и четверо наших десантников с офицером. Обязательно берём с собой ещё двух аскаров и царандоя[8] — для проверок афганцев.

Прибыв на пост я докладываю по рации на главный пункт:

— Я второй. У нас "100" (всё в порядке), — и, заглушив двигатель, стоим на этом месте до утра.

Обычно как только наступал комендантский час, я занимал своё место в башне, упирался лбом в резиновую прокладку окуляра прицела и моментально отключался. Таким образом я урывал для сна дополнительно часа три. Спалось сидя мне так же хорошо, как и в постели. Шлемофон был на мне, и когда из центра запрашивали, я лишь на минуту приходил в сознание, чтобы ответить:

— Я второй. У нас "сто", — и снова отрубался, поскольку больше от меня ничего не требовалось делать. А за порядком следили те, кто находился снаружи.

Завидев свет от фар, на середину дороги выходил аскар и, наставив автомат на водителя, топал перед собой ногой и кричал:

— Дрейшь! (Стой), — затем, если машина была афганская, к водителю подходил царандой. Он спрашивал пароль и проверял документы. Если машина была советская, то пароль спрашивали наши.

Однако со временем повелось, что на патрульных перестали обращать внимание, и часто машины не снижая оборотов летели дальше. У нас на этот счёт никаких чётких инструкций не было, и поэтому мы только провожали взглядом удаляющуюся машину и ничего не предпринимали.

Так продолжалось почти с месяц, пока один из патрульных нашего полка не послал вдогонку машине автоматную очередь. Машина остановилась сразу. Водителю и ехавшим с ним офицерам всё же пришлось предъявить документы и ещё немного поработать с простреленными колёсами.

Этот случай на следующий день нам довели на разводе, добавив, что стреляющего за бдительность и решительность отметили благодарностью. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы все сделали соответствующий вывод. С того дня стоило кому проехать мимо, как сразу стреляли по колёсам. Дисциплина в комендантский час резко повысилась, и теперь водители, чуть завидев пост, сразу притормаживали, на тихом ходу приближались и как положено останавливались.

Не прошло и недели, как общий настрой — пострелять, принёс свой первый печальный результат.

В одно из дежурств мимо патрульных, не реагируя на требование остановиться, промчался УАЗик с советскими номерами. Ему вдогонку сразу послали автоматную очередь. Пули попали в водителя — простого солдата, который скончался на месте. Кроме него в машине находилось двое наших офицеров — они отделались небольшим испугом. Как оказалось, офицеры держали путь в медсанбат — одно из немногих мест в Кабуле, где водились женщины.

На следующем разводе нам довели этот случай и инструктировали, чтоб без особой нужды или явных подозрений по машинам не стреляли. Мы начали действовать по новой инструкции, и как результат — уже через месяц дисциплина на ночных дорогах вновь захромала: некоторые водители, большей частью наши, опять стали игнорировать патруль и на всех парах неслись мимо постов.

Хлопоты молодых

Приём пищи для солдата — событие всегда жданное и радостное, а для молодых ещё и хлопотное. Как только с кухни приносили термосы с пищей, их тут же плотно обступали представители от всех взводов — толпа, состоящая исключительно из молодых. Первым вне очереди к термосам допускался младший сержант Ткаченко — личный ординарец Хижняка. Ткаченко заодно обслуживал и всех остальных офицеров. Он их и кормил, и за ними мыл, и убирал. Не спеша "Ткач" наполнял три своих ведра, соответственно: для первого, второго и третьего — и исчезал в офицерской комнате. Ткаченко был моего призыва, а потому чувствовал себя спокойно только в комнате у офицеров, где он и жил, и, чтоб не мозолить глаза дедам, лишний раз её не покидал.

Затем туго знающая своё дело молодёжь наполняет ёмкости и растаскивает их по взводам. Деды в это время беззаботно лежат на своих койках и даже ничего не говорят, только краешком глаза поглядывают, как молодой отстегнёт у него с ремня его личный котелок и наполнит его едой. И только когда котелок с пищей будет стоять на столе, дед не спеша встанет, нехотя скинет с себя дремоту, усядется, поест, попьёт чай и задумается над выбором: закурить ли на сытый желудок прямо в постели или выйти на свежий воздух и покурить там.

Между тем молодые времени зря не теряют: наскоро поев, они убирают со стола, наводят чистоту, моют все без разбора котелки. И хотя мы — молодые — никогда не медлили, Еремеев, чтобы ещё поторопить нас, иногда придавал дополнительное ускорение:

— Даю десять секунд времени! Чтоб стол был чистым! — и тут же начинает отсчёт:

— Рас!.. Два!.. Три!.. — при этом он раскачивает стол из стороны в сторону, с каждым разом всё сильнее и сильнее. Ложки, чашки, котелки как при штормовой качке на корабле уже ездят по столу, гремят и валятся на пол. Под конец счёта мы еле успевали похватать все котелки и ложки.

Еремеев как образцовый замок постоянно держал нас — молодых — в строгости и обожал следить за чистотой и порядком. Был даже довольно продолжительный период, когда он заставлял нас делать влажную уборку каждодневно. Сразу после завтрака, покуда выдавалось свободных полчасика, мы в бешеном темпе выносим койки из помещения, заливаем пол вёдрами воды и драим его тряпками, как матросы палубу корабля. Помыв и насухо протерев пол, быстро затаскиваем обратно койки, расставляем их по местам и ровно заправляем.

Подобная влажная уборка в других взводах производилась не чаще, чем раз в неделю. И довольные молодые из других взводов, перекуривая после завтрака, с улыбками на лицах наблюдали за нашей напряжённой работой.

Чисто афганское убийство

Как-то среди ночи наш батальон подняли по тревоге и провели сверку личного состава. Такие ночные построения были не редкостью. Если кто из солдат исчезнет или поступит информация, что какого-то воина заметили шляющимся по ночному городу, то поднимали и проверяли все близ расположенные части. Случалось, солдаты удирали из армейского коллектива: покинет какой-нибудь воин расположение части, поплутает- поплутает, а потом вернётся назад с повинной — до Союза всё равно не добраться. Но возвращались не всегда. До нас доводили и такие случаи: некоторые беглецы натыкались на душманов, и тогда их смерть была ужасной — им выкалывали глаза, отрезали нос, уши, с ещё живых сдирали кожу.

И на этот раз причиной ночной проверки был солдат, который исчез из одной роты, расположенной под Кабулом.

В течение нескольких дней сослуживцы того солдата прочёсывали всё в округе — нигде нет. Потеряв надежду его отыскать, поиски прекратили. Прошло несколько дней. И тут заметили, что совсем рядом, в каких-то трёх километрах от места расположения роты, стал распространяться невыносимый трупный запах. И вот по этому запаху под завалом камней был обнаружена разлагающийся труп того парня. По всему было видно, что убили его душманы: с него содрали кожу, а на теле было множество ножевых ран.

Доводя до нас этот случай, Хижняк предупредил:

— Не забывайте, где вы находитесь! Тут кругом враги иЗ пощады от них не ждите! Как уйдёшь по глупости — вернёшься домой раньше положенного времени, только в ящике — и то, если труп разыщут!

Но на этот раз душманы были ни при чём. Спустя ещё месяц на построении ротный довёл до нас некоторые подробности этого случая. А случай оказался не такой простой.

Тело убитого уже хотели отправить домой, но тут товарищам из особого отдела показалось подозрительным то, что душманы накидали на труп груду камней. Дело в том, что по законам шариата чем быстрее после смерти тело придать земле, тем больше прегрешений простит Аллах усопшему. Поэтому душманы никогда не зарывали убитых врагов, оставляя их на виду для устрашения других неверных.

Опытные особисты отлично знали порядки, царящие в армейских коллективах. Поскольку убитый был из молодых, следователи сразу догадались, в каком направлении надо искать. И действительно, начавшееся следствие уже через несколько дней вышло на след банальной неуставщины.

Тот солдат прибыл в роту совсем недавно. Посчитав, что раз он в Афганистане, то ухаживать за дедами уже вовсе не обязательно, и отказался обслуживать старослужащих. Тогда "старшие наставники" решили проучить непокорного воина, дабы и другие не последовали его дурному примеру. Его долго избивали, а когда остановились, то обнаружили, что он уже не дышит. Теперь, чтобы избежать возмездия, они решили подстроить всё так, чтобы не возникло даже мысли, что такое могли сделать свои. И вот, оттащив труп подальше, они хладнокровно искололи его ножом и для пущей убедительности содрали кожу в надежде, что его, не разбираясь, спишут, как это водится на войне. Но закидывая труп камнями, они и не подозревали, что этим в своих действиях совершили роковую ошибку.

Попутно раскрылось и другое, весьма примечательное обстоятельство этого убийства. Оказалось, многие солдаты служившие в той роте — а не только те, кто убивал — ещё когда ходили цепями, разыскивая своего товарища, уже знали правду о случившемся, знали, что его уже давно нет в живых, но молчали, а заговорили лишь на следствии.

Такое поведение сослуживцев для следователей было удивительным и непонятным. Однако я в этом ничего странного не обнаружил. Ведь если бы кто сам пришёл к офицерам и сказал правду, то до конца службы его считали бы стукачом, заложившим товарищей. И рисковал бы он не только получить презрение всего коллектива, но и, возможно, пулю на боевых от своих же. Ведь если прознают, что ты стукач, то это фактически смертный приговор на боевых. При подобных обстоятельствах поступить честно — значило бы поступить действительно смело, но таких не нашлось во всей роте.

В тисках неуставщины

Неуставщина была перевезена из мирного Союза сюда в огонь Афганистана и тут отлично прижилась. Все эти полууголовные отношения между призывами сохранились почти нетронутыми, а близость боевого оружия приводила, порой, к трагическим последствиям.

Нашумевший случай произошёл в артполку нашей гвардейской дивизии, который стоял на кабульском аэродроме. Там трое крепких спортсменов-разрядников держали в кулаке всю роту. Как-то вечером они дали задание молодому:

— К утру нас должна ждать яичница! Выполняй!

Молодой ушёл. Он понимал, что раздобыть яйца в Кабуле — это совсем не то, что в Витебске. Это значило одно — надо ночью идти в город и грабить духан. Тогда молодой взял автомат и вернулся к дедам. Однако на месте оказался лишь один — боксёр-разрядник, который валялся на своей койке. Увидев, как молодой передёрнул направленный на него автомат, боксёр мгновенно понял что это — конец. Пытаясь спастись, он встал на колени и начал просить прощения. Но каяться уже было поздно. Молодой всадил в него всю обойму. Никто из находящихся рядом в этот момент даже не двинулся с места и не произнёс ни слова. Пристрелив первого, молодой пошёл охотиться за двумя другими. Но те, заслышав, что произошло, разбежались: один из них быстро спрятался в укромном месте, а другой вчистил спасаться в горы, и его там искали больше суток. Не найдя остальных, молодой пошёл к комбату и сдал оружие.

По этому делу организовали показательный суд.

— Суд разобрался что к чему, и молодого оправдали. А дедам дали срок за издевательство, — доводил до нас результаты судебного разбирательства Хижняк. — Так что делайте выводы сами!

Правда, позже от одного солдата из артполка я узнал другое: тому молодому всё же присудили четыре года. Одного деда, который удрал в горы, отправили в дисбат, а другого на комсомольском собрании с "позором" выгнали из рядов ВЛКСМ.

В нашем 1-м батальоне тоже чуть было не произошло крупное ЧП. Один молодой взял пулемёт, поднялся на чердак казармы, залёг там в изготовке и стал ожидать построения роты, чтобы перестрелять всех своих обидчиков одним разом. Просто чудом удалось избежать трагедии: бунтаря заметили прежде, чем рота построилась, и его увели с чердака.

— Смотрите, — предупреждал Хижняк дедов. — Вы тут не здоровьем рискуете — жизнью. Пошлют нас на боевые — так все не вперёд, а назад глядеть будете: не метит ли там молодой в спину. Вы тут не воображайте — уже сколько таких случаев было. Что ни боевые — так находят солдат убитых своими же, с дырками в спине. Оно же ведь сразу видно: пуля со смещённым центром — из АКСа, у душманов таких автоматов нет. Начнут разбираться — оказывается, "случайно" выстрелил молодой с того же взвода. Вот и гибнут так ни за хрен. А ведь до дома-то им остаётся всего ничего — месяц-другой. И всё — законопатят в цинковую упаковку и посылкой отправят домой к маме. Но знайте — в таких случаях уголовное дело даже не возбуждается: значит, сам виноват, что довёл парня. Так что думайте сейчас — потом уже поздно будет.

Эпизодически ротный боролся с проявлениями неуставщины в роте, чтобы каждый стирал только своё хэбэ и мыл только свой личный котелок. Однако все эти непродолжительные кампании Хижняка по искоренению неуставных отношений только порождали дополнительные трудности для молодых: им приходилось специально вести наблюдение за ротным, дожидаясь, когда он отвлечётся и, улучив момент, передавали котелки через окно наружу, и, быстро помыв, передавали обратно в окно.

Нетерпимое отношение к дедовщине у ротного было не просто обязанностью по долгу службы, а имело и личные мотивы. В отличие от большинства других офицеров, которые поступали в рязанское училище сразу после школы и, таким образом, получали офицерские погоны, так и не побывав в шкуре солдата, военная карьера Хижняка началась с рядового. Он попал служить в Молдавию в так называемую "пьяную дивизию". Такому названию воздушно-десантная дивизия, расположенная под Кишинёвом, была обязана дешёвому и легкодоступному самодельному вину, которое водилось почти в каждой хате — местные жители выращивали виноград, и вина там хватало всем. По этой причине "пьяная дивизия" пользовалась заслуженным уважением среди десантников, и все стремились туда попасть. А бухали там воины по-чёрному.

И вот в процессе службы деды послали молодого Хижняка за выпивкой. Но даже в "пьяной дивизии" достать вино — дело далеко не простое. Для выполнения этой задачи нужно сначала что-нибудь "раздобыть", затем на эту вещь надо найти покупателя и только потом на вырученные деньги можно будет вино купить.

Крутанувшись, Хижняк раздобыл-таки деньги, договорился с одной бабкой купить у неё литров десять вина. Казалось — дело уже сделано. Но тут возникло непредвиденное препятствие — у той бабки не нашлось подходящей ёмкости, способной вместить в себя столько жидкости. В чём же вино принести? Но, видимо, смекалки у Хижняка хватало всегда — он сбегал в роту и взял там резиновый сапог из комплекта химзащиты. Наполнив импровизированный бурдюк вином, он закинул его за спину и отправился в обратный путь. Но когда Хижняк перелезал через забор части, случилась катастрофа — он за что-то зацепился, потерял равновесие и свалился вниз, а бесценное содержимое сапога ушло в землю. Приходит к дедам с пустыми руками, точнее с пустым сапогом. Что случилось потом — Хижняк уже не уточнял, но этот случай он запомнил хорошо. Так что у Хижняка были определённые основания не любить отпетых неуставников. За фингалы на лицах молодых Хижняк постоянно грозил старослужащим устроить им “дембельский марш-бросок” в полной боевой экипировке на десять километров. Правда, до забега дело так ни разу и не дошло.

Сам Хижняк не имел склонностей учить уму-разуму при помощи кулака. И только один раз на моих глазах ротный применил силу по отношению к солдату. Досталось тогда механику из моего отделения — Серёге Панкратьеву, отслужившему на полгода больше меня.

Панкратьев уже давно досаждал Хижняка тем, что издавал в строю недовольные звуки, выражая таким способом своё несогласие с распоряжениями офицеров. По этому поводу ротный неоднократно делал ему замечания. И когда в очередной раз Панкрат с кислым выражением прогнусавил в строю недовольную реплику, то ротный подошёл к Серёге и врезал ему в торец, да так хорошо, что надобность в устных замечаниях отпала сразу и навсегда.

Стычка с Бородиным

Как-то к сержанту Бородину пришёл его приятель, сержант с "полтинника" (350-го полка), с которым он вместе служил в учебке. Они присели на койку и завели тихий, дружеский разговор. В помещении кроме них и меня, занятого наведением порядка, никого не было. Спустя некоторое время Бородин неожиданно подозвал меня и скомандовал:

— К бою! — видимо, ему захотелось поразвлечь гостя показом, как он меня вышколил. Если бы никого из чужих рядом не было, я бы команду, безусловно, выполнил, однако тут находился посторонний человек, а унижаться в присутствии других было особенно оскорбительно. Поэтому я стоял, не реагируя на команду.

— К бою, я сказал… — повысил голос Бородин и даже встал для убедительности.

Тогда я его спросил:

— А зачем?

— Ты что? — не понял? — протянул Бородин.

Но я твёрдо решил не уступать, даже если придётся драться и продолжал стоять. Неожиданно за меня заступился сам гость:

— Слушай, Николай, — обратился он к Бородину, — Зачем тебе это надо? Не приставай ты к нему. Лучше кончай такое, а то ещё застрелит на боевых.

Гость знал, что говорит дело — ведь "полтинник" частенько ходил на боевые. Да и в нашем полку после Кунара также было над чем поразмыслить: уж слишком явное большинство из погибших там были старослужащими, и, возможно, это не было простой случайностью.

Бородин смерил меня угрожающим взглядом, сел на кровать и зло процедил:

— Ладно, свободен, — и добавил. — Потом разберёмся.

Я продолжил заниматься своими делами. Во мне вспыхнуло желание отучить Бородина от издевательских команд и я решил, чего бы мне это ни стоило, держаться до конца.

Вскоре гость ушёл. Бородин, проводив его, сразу подошёл ко мне:

— Что, гордый стал? Почему не падал? А-а?!

Я уже настроился на самое худшее и был готов ко всему. И только Бородин замахнулся, как навстречу его кулаку я уже подставил локоть. Бородин попытался ударить второй раз, но я снова отбил удар.

— Ах ты так, — он накинулся на меня, но и я в ответ изо всех сил стал бить кулаками. Получив неожиданный отпор и поняв, что если он будет продолжать, то будет ходить с фингалом, Бородин отступил:

— Ладно, ещё разберёмся. Ты ещё пожалеешь.

Однако жалеть не пришлось: никаких последствий и дальнейших разборок по этому поводу больше не последовало. Бородин даже никому не стал говорить об этом инциденте: не такая уж я значимая персона чтобы подключать для поддержки других дедов — ещё засмеют.

Однако позже мне несколько раз пришлось слышать от Бородина предупреждения:

— Бояркин, ты не думай — на боевых я тебе спину не подставлю. Я тебя сам первый замочу, — говорил он без тени армейской шутки, поскольку с юмором у Бородина всегда было очень туго. Его угрозы я молча принимал к сведению, отмечая про себя:

— Ну, ну — запугал. Ещё посмотрим, кто кого! Как уйдём на боевые — при первой же перестрелке всажу в тебя очередь, мразь! Никуда не спрячешься!

Идея мщения постоянно вертелась в моей голове как навязчивая мысль, никогда не отпускала и не угасала. Ненависть к дедам особенно обострялась когда я стоял на посту в карауле или патруле, и делать было нечего кроме как предаваться такого рода мечтам.

Я представлял, как в бою во время сильного обстрела, когда все лежат не поднимая головы, я наставляю автомат и окликиваю Бородина или Еремеева или еще какого жлоба, оказавшегося рядом — секунда… и жму на спусковой крючок… и с упоением наблюдаю, как пули входят в его рожу и разрывают череп на куски! Или как в укромном месте я вонзаю штык-нож в тело жлоба-деда со словами:

— Получи за всё, падло!

Порой фантазии на эту тему безраздельно владели мной, охватывали чуть ли не как реальные видения, кипели во мне и приносили какое-то дикое, животное наслаждение. Я не сомневался, что при первом же удобном случае всё это неотвратимо произойдёт в действительности — только бы вырваться на боевые! — уж своего шанса я не упущу — отправлю на тот свет столько жлобов, сколько будет возможно!

Армия советская и афганская

Назир, со стороны наблюдая за отношениями между нами — десантниками, всё удивлялся — почему у нас солдаты не дружные? Никак он не мог разгадать непростую загадку: почему не офицер, а простой солдат заставляет других солдат работать, а то и двинет средь бела дня кому в челюсть?

Я как мог пытался растолковать Назиру, что всё это — в порядке вещей, просто солдаты у нас разные: одни молодые, другие — деды. Заведено это у нас давным-давно — чтобы дисциплина не хромала, и скорее всего так оно и останется до скончания веков.

В афганской армии таких жёстких отношений между призывами не было: там старослужащие автоматически становились сержантами и вполне законно командовали молодыми. Я не видел, чтобы аскар унижал аскара, тем более бил — у них всё обходилось без грубостей. Зато аскаров иной раз немилосердно гоняли их офицеры. Так однажды ещё зимой, когда я нёс караул на башне второго поста, то наблюдал забавное зрелище: афганский офицер разбирался со своим взводом, который, судя по всему, в чём-то провинился. Он громко прокричал, и аскары легли на сырую землю, на которой ещё не растаял снег. Затем по команде они поползли вперёд как черви, заложив руки за спину. За каждым движущимся аскаром тянулся чёрный след грязи, а чистенький офицер ходил петухом вдоль ползучего строя, лишь иногда подгоняя сапогом отстающих.

Афганские же офицеры, в свою очередь, побаивались наших советских советников, поскольку те тоже обходились с ними не ласково. И упаси их бог сделать что не так.

Один раз из окна той же башни я наблюдал, как наш военный советник проверял внешний вид у афганских офицеров. Они стояли в линию и по команде сняли головные уборы. У всех были одинаковые короткие причёски уставного образца, только один из офицеров перестарался — из общего фона сразу выделялась его лысая голова. Советник смотрел на его как на ненормального:

— Это что такое? Что такое, спрашиваю?! Зачем под член подстригся?.. Ну и отколол! Вот клоун! Осталось только уши отрезать и идти в цирк дрессированным х..м выступать! Ты офицер или кто? Для офицеров есть уставная стрижка! Понятно? А-а?!

Молодой афганский офицер готов был сквозь землю провалиться и застыв, виновато выслушивал отборные русские выражения. Советник держал речь минут десять, а его переводчик в это время стоял позади него и лишь давился от смеха: всё было ясно и без его помощи. Наконец, немного разрядившись, советник приказал им одеть головные уборы и, сменив тему, продолжил инструктаж.

Вскоре я встретился с этим строгим советником и даже пообщался с ним. Я тогда находился на первом посту — у главных ворот дворца. Тут стояло пятеро часовых. Из них двое аскаров, а трое других часовых были наши, одетые в афганскую форму. На этот пост я заступал частенько. С аскарами мы общались при помощи жестов и отношения у нас были вполне дружеские. Время от времени в ворота въезжали и выезжали правительственные машины, и мы дружно отдавали честь по-афгански: откинув ногу в сторону, затем резко приставив, щёлкали ботинками и выставляли автомат вертикально, магазином вперёд.

Случилось так, что в ту смену у всех кончилось курево. И вот мимо нас проходит тот самый советник, что днём ранее разносил через чур стриженного афганского офицера. Мы спросили у него сигарету, и он, угостив всех, заодно тепло и по-отечески спросил:

— Как служба, ребята?

— Да ничего, справляемся, — ответил я.

— Понимаю, понимаю, — участливо и сердечно покачал головой советник, — не легко здесь служится, не легко… А откуда вы будете?

Мы завели непродолжительный душевный разговор. Я был тронут его добрым отношением к нам — простым солдатам. Докурив сигарету, советник пошёл дальше по своим делам.

Всего во Дворце Народов было около десяти нашх советников — все в званиях майоров и подполковников — и все без исключения они являлись грозой афганских офицеров, независимо от их звания. Но для нас советники были самыми безобидными простыми мужиками. Мы без утайки при них курили и разговаривали на посту, но стоит появится любому нашему офицеру или прапорщику, как разговоры моментально прекращались, а сигареты срочно забычковывались.

Бдительность

За несколько месяцев службы на афганской земле некоторые солдаты вполне освоились к местным условиям и завели друзей среди аскаров. Приятельские отношения базировались, как правило, на меркантильных интересах сторон: надо что достать солдату в городе — обращался к своему аскару и тот, имея более свободный режим, выходил из дворца в город и покупал нужную вещь в духане. Отношение начальства к этому было сдержанным: не наказывалось, но в то же время и не поощрялось.

Однако вскоре зреющей дружбе между братскими армиями был положен конец. Произошло это после того, как одна из боевых операций прошла с большими потерями, — высаженный в тылу противника десант попал в засаду. Начальство, разбирая причины провала, склонилось к выводу, что местные душманы о высадке десанта узнали заблаговременно и подготовились к его встрече. В общем-то, это было бы и не удивительно — о каждой планируемой операции знали загодя все солдаты. Недели за две начиналась интенсивная подготовка: постоянно ходили на тактику и стрельбы, усиленней отрабатывалось взаимодействие. И ещё задолго наперёд личный состав тайными путями был осведомлён даже о таких подробностях, как в каком месте будет проходить и какие силы будут задействованы в планируемой операции. Чтобы пресечь утечку информации, в штабе полка решили наложить полный запрет на общение со всеми афганцами.

— С этого дня никаких разговоров с афганцами, — грозным голосом инструктировал нас замполит нашего батальона. — Никаких афганских друзей… Языки пораспустили! Все военные тайны как на базаре обсуждаете! Забыли, что живём в боевых условиях, в окружении врагов! Кого заметим, что болтает с местными — сразу в наряд вне очереди безо всяких выяснений!

Буквально на следующий день я повстречал Назира. Мы поздоровались, и я, оглянувшись по сторонам, с извинениями начал объяснять, что говорить нам, к сожалению, нельзя.

— Почему? — искренне удивился Назир.

— Командиры запрещают, — пожал плечами я. — Что я могу поделать? Я же солдат.

Назир был взволнован и никак не понимал сути запрета:

— Мы же ведь друзья, или не так?

— Друзья! Конечно мы друзья! Но… я не могу говорить с тобой, и указав на стоящий рядом туалет, я изобразил, как чисто придётся мне его драить, если этот запрет нарушу. Мы говорили всего минут пять, и Назир меня понял правильно.

Однако запреты, касающиеся личного состава, на самих офицеров не распространялись. Получилось так, что офицеры батальона и сам замполит в том числе тоже были в хороших отношениях с Назиром: он нередко покупал и приносил им разный товар из города. Вообще, поскольку Назир был парнем общительным и интересным, у него было много друзей. И всё же, безусловно, наши отношения были самыми близкими, и я этим очень гордился.

Однажды наша рота занималась строевой. Печатая в общем строю шаг, я заметил, как невдалеке от нас Назир передал замполиту какую-то коробку. Потом он стал о чём-то эмоционально и даже с оттенком негодования говорить. Он жестикулировал и показывал рукой на наш строй. Замполит старался уйти от ответа, успокоить его. Но Назир был настойчив и замполит, поскольку дорожил отношениями с Назиром, уступил. Они вместе подошли к ротному:

Товарищ старший лейтенант! Прервитесь на секунду… У Назира тут в строю друг — Бояркин. Пусть поговорят. Я разрешаю. Наш афганец — ему доверять можно.

Хижняк тут же распорядился:

— Бояркин, выйти из строя!

Я чувствовал себя очень неловко, поскольку из-за меня пришлось беспокоить таких высоких командиров. Но это был уже приказ, и мне пришлось отойти с Назиром в сторону, и мы спокойно говорили, пока не кончились строевые занятия.

Строгий запрет на контакты с афганцами продержался не долго. Не прошло и месяца как он тихо сам собой изжился, и больше никто не следил и не ограничивал наше общение с афганцами.

Вскоре в афганской армии прошла чистка кадров. Говорили, что к этой акции ХАТ (афганская служба безопасности) совместно с нашим КГБ готовились несколько месяцев, выявляя неблагонадёжных и составляя чёрные списки. Чистка была довольно основательной: за какие-то два-три дня сменилась значительная часть офицерского состава. Изгонялись или арестовывались все ненадёжные и попавшие под подозрение. Назира это мероприятие тоже не миновало, но только наоборот — на этой волне он хорошо пошёл вверх по службе. У него был располагающий к себе характер, безупречное прошлое, его уважали, ценили и двигали всё выше. Назира перевели в охрану во внутреннюю часть Дворца Народов, и я этому был очень рад — теперь мы могли встречаться почти ежедневно безо всяких злоключений.

Чистка привела к некоторой напряжённости в Кабуле. В ту ночь едва сгустились сумерки, как город огласили автоматные очереди, трассера то и дело полосовали небо. Стреляли во всех районах. Ночами постреливали постоянно, но в эти дни наблюдался сильный всплеск перестрелок. Даже днём и то были слышны автоматные очереди, и нас всё время держали в повышенной боевой готовности. Так продолжалось все три дня, пока шла чистка. Потом всё утряслось, а ночная пальба снизилась до своего среднего уровня.

Позже точно такое же усиление военной активности в столице наблюдалось всякий раз, когда происходил очередной призыв в афганскую армию.

Набор на службу тут осуществлялся весьма оригинально: в Кабул входили афганские войска. Под покровом ночи они окружали жилые районы города и проводили облаву на призывников. Аскары прочёсывали дом за домом и молодых парней, кто не имел справки, что отслужил, садили в машины и развозили по афганским частям. Причём никакого учёта военнообязанных не велось, и поэтому, если кто свою справку терял, то ему приходилось служить второй срок. Молодым афганцам служить в армии вовсе не хотелось: они прятались, где только могли, норовили прошмыгнуть через заградительный кордон, зная, что главное не попасться именно сейчас, а уже на следующий день, когда "призыв" закончится, они смогут спокойно ходить по городу и продолжать заниматься своими повседневными делами.

В тюрьме

В нашем полку самая сачковая служба досталась солдатам 1-го батальона: почти половина его личного состава охраняла небольшие удалённые объекты: ЦТА, политехникум, советский городок, виллу главного военного советника Афганистана и другие. А поскольку они стояли малыми подразделениями — обычно взводами, то и муштры у них почти не было, а караульная служба текла спокойно и даже интересно.

Среди прочих охраняемых 1-м батальоном объектов был и один особый — небольшое здание в кабульской тюрьме, где располагался всего один взвод. Там в отдельных камерах сидело одиннадцать заключённых. Все они были не простыми преступниками, а важными политическими персонами, большинство из которых занимали высокие посты ещё при Амине. Среди них даже была одна женщина.

Допрашивали заключённых наши советские следователи из южных республик, но самим арестованным они представлялись как афганцы. Иногда после очередного допроса, если заключённый начинал упрямиться и не отвечал на поставленные вопросы, то, выходя из камеры, следователь говорил нашим охранникам, чтобы они "подготовили" арестованного к следующей беседе. Как правило в таких случаях его заставляли стоять на одной ноге посреди камеры при ярко включенном свете всю ночь. К утру заключённый уже падал на пол без сознания. Когда приходил следователь, то арестованного оставалось привести в чувство и он начинал говорить более охотно.

Однако наши десантники-охранники постоянно занимались своими подопечными и без специальных просьб. Они заставляли их распевать хором на русском языке любимые армейские песни: “Не плачь, девчонка”, марш парашютистов, а также Интернационал и гимн Советского Союза, а если кто забывал слова, то его избивали и лишали сна, пока тот не заучит всё как положено.

Бывало наши гвардейцы для развлечения устраивали первенство по кулачному бою среди заключённых, заставляя их драться между собой. Причём, если "дерущиеся" пытались схитрить и наносили удары не co всей силы, то их избивали уже сами десантники, и тем приходилось драться друг с другом по-настоящему.

Солдаты весело рассказывали, что заключённые в конце концов не выдержали и стали жаловаться следователям на плохое с ними обращение. Тогда их взвод заменили на другой. Однако с прибытием новой охраны изменений к лучшему не произошло заключённых по-прежнему всё также постоянно продолжали избивать, заставляли петь русские песни и устраивали гладиаторские бои.

Все заключённые считались особо опасными преступниками и у охранников был строгий приказ, в случае опасности, если кто нападёт на тюрьму, то немедленно всех уничтожить, бросив в каждую камеру по гранате. Но гранаты не потребовались — говорили, что впоследствии всех этих арестованных расстреляли.

Как деды осадили Еремеева

Еремеев был безусловным лидером среди фазанов нашей роты. Весь его внешний вид говорил, что служить, точнее руководить другими, ему было по душе и доставляло массу удовольствий. В армейских условиях он чувствовал себя как рыба в воде. Службой Еремеев просто наслаждался и поэтому постоянно улыбался и шутил. Но помимо радостных и беззаботных дней был у Еремеева и такой день, когда ему стало не до шуток.

Дело в том, что с некоторых пор Еремеев стал пренебрегать "правилами поведения" в сложном армейском коллективе и позволял себе слишком много. Ладно то, что он держался явно выше своего призыва — предпочитал общаться с дедами, и во всём был с ними на равных — но со временем Еремеев вообще утратил чувство меры и уже стало слишком заметно, что в некоторых моментах армейской жизни он ставил себя выше даже самих дедов. Постоянно и особенно красноречиво на это указывал кусок белого хлеба, который неизменно ложился перед ним за обеденным столом. Кусок был самый толстый — даже толще дедовских — а это уже было борзостью, знаком неуважения к старшему призыву. Конечно, хлеб делили молодые, но винить их в этом было нельзя — Еремеев сам должен следить за соблюдением порядка в призывной иерархии, а то, что он был зам. комвзводом ещё не давало ему права хоть в чём-то превосходить старший призыв. Деды поняли, что Еремеев залетел явно выше, чем ему дозволено, и пора его оттуда сшибать — напомнить, что он всё же фазан, а вовсе не дед. Нужен был только повод. И день возмездия настал.

Всё началось с самого обычного построения. Как и всегда, сразу после команды: "Рота, выходи строиться!" — молодые стремглав вылетают из расположения и так же быстро строятся. За ними, уже спокойным шагом, выходят фазаны и дополняют собой строй молодых. И только потом "выплывают" деды и не спеша, чтоб не уронить достоинство, занимают свои места. Все уже стоят, нет только одного — сержанта Бородина.

В эту минуту Еремеев занервничал: вот-вот должен выйти ротный, а Бородин всё отсутствует. В негодовании он процедил себе под нос:

— Зае..али эти деды.

Тут наконец-то появился Бородин и примкнул к строю. Однако кто-то из дедов всё же услышал неосторожное высказывание Еремеева и, когда строй распустили, сообщил об этом остальным дедам.

Прошло немного времени. Я как обычно "шуршал" в расположении взвода, а Еремеев — валялся на своей отдельной постели и безразлично смотрел в потолок. Несмотря на острую нехватку спальных мест, у него одного во всём взводе была отдельная койка — ибо он, как зам. комвзвода и гордый старослужащий, не позволил, чтобы сверху над ним был установлен второй ярус.

Тут к нам в помещение решительно заходят Коломысов, Сазон и ещё несколько самых матёрых дедов нашей роты. Они как хозяева расселись на койках напротив Еремеева. Коломысов посмотрел на Еремеева и спокойным голосом холодно спросил:

— Ну так что, Миша? Что делать будем?

— Что?.. Что такое? — непонимающе заёрзал Еремеев и, почувствовав общий недобрый настрой, поднялся с постели.

— Ну как что?.. Говоришь, деды тебя зае..али? А-а?

Еремеев засуетился, а глазки у него нервно забегали.

— Да нет! С чего вы взяли?

Коломысов взял Еремеева за грудки:

— А на построении ты что говорил?

— Костя! Костя! Прости! Я нечаянно!..

Но Костя был твёрд и непреклонен. Он врезал Еремееву несколько раз в челюсть:

— Хочешь сделаем чтобы тобой молодые рулили? Или сомневаешься? Может не веришь?

— Вот дьявол, — с тревогой подумал я. — Как бы не пришлось ложить Еремеева к бою! Ведь кроме меня молодых в расположении нет. Вечно мне не везёт. И угораздило же именно сейчас оказаться здесь.

Но моё положение спас сам Еремеев, заодно отведя и нависшую над ним самим угрозу:

— Не надо! Простите! — перепуганно залепетал он. — Больше такого не будет! Никогда! Клянусь!

— Так вот, Миша, — хорошо знай своё место. И пока мы здесь — всегда помни, что ты ещё только фазан. И не дай бог такое повторится!

Деды ушли, а я скорей умчался разносить по роте такую отличную новость. Немедленно были сделаны соответствующие выводы и внесены кое-какие поправки к нашим повседневным делам. И уже в тот же вечер на ужине Еремеев довольствовался обычным куском белого хлеба и соответствующей долькой масла, наравне с прочими фазанами.

Майская пересмена

Зачем вы плачете, когда мы уезжаем,

Зачем клянётесь верно ждать,

Ведь каждому известно в наше время,

Что ждёт солдата только мать.

(Из альбома солдата)

Заканчивался май. Приближалось долгожданное время избавления от наших отравителей жизни, захребетников и неисправимых лодырей, короче — дембелей.

В последний день перед отправкой их уже не ставили в караул и наряды, и они сидели себе небольшими группами, без конца курили, да обсуждали свои дела.

Хотя все дембеля и были одеты вполне по уставу, но в то же время и по армейской моде. Парадную форму готовили загодя — не они конечно, а молодые.

В предшествующие демобилизации месяцы, особенно после Приказа, всем молодым работы хватало: кто прямо на посту плёл аксельбант из парашютных строп, кто изготавливал уголок для берета, кто пыхтел над дембельским альбомом: рисовал там БМДшки, купола парашютов, суровые лица десантников и нежные личики девушек, а также вписывал каллиграфическим почерком трогательные стихи о любви и армейской дружбе. Дембельский альбом был объектом самых колких насмешек ротного, и своего отношения к подобным "культурным" творениям он не скрывал:

— Что только там ни насочиняют! Бог ты мой! Иной раз стихом так растрогают — слёз не сдержать! — со смехом говорил он и цитировал самые ходовые выдержки — "Только одна женщина ждёт солдата все два года — это его мать!" — и кто такое пишет?! Да тот, кто в Витебске в увольнительной каждый раз снимает новую шлюху! Сами-то хоть читали, что за чушь там несёте?! Или ещё: "Солдат, помни, что ты охраняешь сон того парня, который спит с твоей девушкой!" — А кто из вас верность хранит?! Сами-то на первую же потаскуху готовы залезть! Вы уж не показывайте никому этот бред!

Некоторые дембеля украшали себе плечи татуировками с ВДВшной атрибутикой. Особым спросом пользовалась картинка: на фоне раскрытого купола парашюта летящий самолёт Ил-76; внизу, чтоб не забыть, указывались года службы — "78–80"; вверху — крупными буквами — "ВДВ", или ещё дополнительно — "ДРА".

У каждого дембеля для пущей солидности обязательно должна быть новая пряжка. Непростое это дело: eё достать, изогнуть ровно полукругом, чтобы как по циркулю, подпилить углы и начистить до золотого блеска: Также доводились до ума и погоны: в них делались прорези, туда вставлялся пластик, затем погоны нужным образом подгибались и уже смотрелись куда более эффектно. Специалисты по обуви переделывали обычные кирзовые сапоги прямо до неузнаваемости: они наращивали каблуки, их красиво наискосок подрезали, потом при помощи плоскогубцев на голенище наводились ровные, как меха у гармони, складки, которые аккуратно выглаживали утюгом на мыльном растворе. Теперь сапоги блестели как хромовые — красотища — взгляд не оторвёшь! Будет в чём щеголять на гражданке!

И всё же, какими бы красавцами ни были строевые дембеля, но повара и прочие представители хоз. взвода, переплёвывали их всех запросто. И не мудрено: всю службу они паслись на бесчисленных просторах кухонного и складского изобилия. Новую форму они легко выменивали на съестное, к которому у них был свободный доступ.

Как только толпа захребетников-дембелей свалила на аэродром, в тот же день прибыло молодое пополнение: кто после учебки, а кто уже отслужив полгода в войсках. Молодёжь пришла толковая, сообразительная. Работа у них закипела. Только отдашь распоряжение:

— Давай, тащите термос, — или. — Пол надо помыть, — и они без слов хватают, тащат, моют, убирают.

Жить сразу стало легче. Мы, теперь полноценные фазаны, вздохнули с облегчением: самый трудный год — первый — миновал.

Порядок в роте

Хижняк высунул голову из своей комнаты, находящейся рядом по коридору, и крикнул:

— Дневальный!

— Я!

— Роту на построение!

— Есть роту на построение! — дневальный повернулся и прокричал:

— Рота, выходи строиться!

Команду сразу подхватили и продублировали во взводах:

— Первый взвод выходи строиться!

— Второй взвод выходи строиться!

— Третий взвод выходи строиться!

Солдаты забегали, на ходу приводя себя в порядок. Выскочив наружу, тут же у здания казармы построились повзводно в две шеренги. Хижняк тем временем прошёлся по помещению казармы, провёл пальцем по дужкам кроватей, определяя уровень скопившейся пыли, заглянул под койки и не спеша вышел. В этот день дежурным по роте был сержант Спирин — вечно хмурый и злой дед. Спирин недолюбливал молодых вообще, а своим молодым щедро раздавал пинки и подзатыльники по малейшему поводу. Он строевым шагом подошёл к ротному и отчеканил:

— Товарищ старший лейтенант! Рота по вашему приказанию построена, — и, сделав шаг в сторону, встал за спиной ротного. Хижняк в спокойной, непринуждённой манере выразил своё общее неудовлетворение результатами только что проведённой проверки:

— В помещении первого взвода недостаточно чисто. Пыль кое-где скопилась. Коечки не все убраны. Не дело это. Вы находитесь в армии, а не дома у мамы. В помещении должна быть чистота, и больше об этом хотелось бы не напоминать.

Казалось бы безобидные слова ротного заставили трепещать многих, стоящих в общем строю. Спирин, стоя за спиной у ротного и раскрасневшись от негодования, буквально расстреливал своими злыми глазами строй.

Ротный отлично знал, какое действие возымеет такого рода замечание, поэтому почти никогда не кричал, не отчитывал, а говорил как бы между прочим, как о чём-то не очень важном, о чём он и сам через минуту готов забыть, но вот только обязан сказать по долгу службы. Высказав своё неудовлетворение чистотой, он в двух словах довёл главную цель построения:

— Ответственным приготовить фанерные мишени. Через два часа выезжаем на стрельбы… Вольно! Разойдись!

Спирин продублировал:

— Рота, вольно! Разойдись! — и тут же скомандовал своему взводу:

— Первый взвод! Строиться в расположении!

Деды и фазаны первого взвода сразу пошли на перекур — эта команда их не касалась. Молодняк устремился к двери. Первым вошёл сам Спирин и, встав за дверьми, для ускорения с силой пинал сапогом входящих молодых:

— Быстрей, суки, строиться!

Молодые первого взвода построились в шеренгу. Спирин шёл вдоль строя и проорав очередному молодому один и тот же вопрос:

— Почему грязь везде? А-а?! — бил по лицу. Он не слушал объяснений: кто пытался сказать что-либо в оправдание — получали своё на общих основаниях.

— Быстро! Навести порядок! — гаркнул Спирин. Молодые бросились выносить койки, загремели вёдрами и схватились за тряпки. И уже через полчаса в результате проведённой влажной уборки, помещение блестело как и в нашем 2-м взводе.

Но более строгий спрос чем за порядок был за несение караульной службы. Когда кого-нибудь из нашей роты проверяющие замечали спящим на посту, а это стабильно случалось раза три в месяц, ротный принимал соответствующие меры. После окончания караула он строил роту, ставил залётчика перед строем, и минут десять все слушали ругань и угрозы:

— Вы что ни хрена не понимаете! Сколько раз можно повторять одно и то же — на посту не спать!.. В войну за это отправляли в штрафной батальон, а то и расстреливали перед строем…

Закончив речь, Хижняк неизменно объявлял виновному наряд вне очереди и распускал строй. После чего он уходил в свою комнату, давая возможность личному составу "разобраться" с провинившимся, "Разборки" начинались практически сразу после команды: "Вольно! Разойдись!" Провинившегося уводили в расположение и, налетев толпой, избивали. Причём били вовсе не за то, что он спал на посту — поскольку там спали почти все — а за то, что попался. Хижняк, в свою очередь, не замечал свежих фингалов под глазами залётчика.

Конечно, когда залетали старослужащие, а это хотя и очень редко, но тоже случалось, то никаких мордобойных последствий не происходило. В таких случаях после построения все расходились, деды доставали сигареты, смеялись и, традиционно послав ротного как можно дальше, спокойно общались между собой, как будто ничего и не случилось.

И не один Хижняк — вообще все офицеры применяли только один метод воздействия на солдат — это дополнительные наряды и наказания. Однако искоренить это полностью никак не получалось. Почему-то у офицеров не хватало ума на то, чтобы покончить с этой постоянной проблемой самым простым способом — просто дать солдатам нормально выспаться.

Отстоять свои права

Всем солдатам за службу Родине регулярно выдавалось денежное пособие. Однако далеко не у всякого солдата деньги могли удержаться в карманах. Сразу же после выдачи получки жлобы-гвардейцы- десантники старших призывов обступали молодых и как дикие звери, разрывающие пойманную добычу, рычат и кусаются, так и эти гвардейцы, грозно требовали друг у друга "своей" доли:

— Это мой молодой! В своём взводе бери хоть у всех!

— Да я с ним раньше "договорился"! Можешь спросить!

— Э-э! Куда, бл… пошёл!! Дайте мне трёшку!

— Да х… тебе! Ты в прошлый раз сколько набрал?!

— Пошёл ты..! Сам возьми! Это моё!

Они пихались, злобно кричали и, казалось, вот-вот дело дойдёт до драки. Как только деньги попадали в карман старослужащего, он поскорее старался уйти в сторону от общей свары. А отзвуки дележа — ругань, былые обиды из-за "несправедливого" распределения прошлой получки — разносились по роте до самого вечера.

Я уже давно сформировал в себе философское отношение к своим деньгам — на них сильно не разжиреешь, а сделать попытку их удержать, значит нажить большие неприятности — и я без сопротивления отдавал всё что было — 13 рублей 20 копеек — первому же потребовавшему деньги старослужащему, поскольку было без разницы какому именно жлобу они достанутся. Лишь единицы из числа молодых могли позволить себе распоряжаться своим солдатским заработком самостоятельно. Как правило, у них была сильная поддержка среди земляков старшего призыва.

В нашем взводе одним из таких был Грибушкин — все его звали просто Гриб. Он был абсолютно убеждён, что если деды кого и заставляют работать или забирают деньги, то в том виноваты сами же молодые — раз не могут за себя постоять. Правда, то обстоятельство, что Костя Коломысов был его земляк, наверняка играло определённую роль в твёрдости его позиции: с Костей не спорил никто — будучи богатырского сложения, он был признанным авторитетом во всей роте.

Прошло около месяца, как прибыли молодые. Я — уже полноправный фазан. Однако некоторая инерция старых взаимоотношений в сознании кое-кого из дедов всё ещё наблюдалась.

После ночного патруля я спал на своей койке на втором ярусе, как проснулся оттого, что меня стал будить Панкратьев:

— Деньги получил?

— Получил.

— Давай.

Для меня настал момент испытания на прочность:

— Слушай, Сергей, я уже не молодой. Не дам!

Мы с Панкратьевым были, что называется "экипаж машины боевой": я — оператор-наводчик, а он — механик, и мы постоянно вместе на одной БМД выезжали в патруль. К тому же я был и зам. командира отделения, то есть по уставу — его командир. Но Панкратьев был на призыв старше, а стало быть, в неуставной иерархии тянул выше.

— Что такое? — Панкратьев попытался меня ударить, но его кулаки я отбил и в ответ сам его хорошенько треснул. Завязалась короткая стычка. Панкрат физически был сильнее меня, но после непродолжительной потасовки он решил дальше шум не поднимать и отошёл, пригрозив:

— Потом разберёмся! Погоди у меня!

Я торжествовал — деньги при мне, на душе трубит победа. Будет дальнейшая "разборка" — уже отступать нельзя, надо держаться до конца. Но Панкратьев больше не вспомнил об этом инциденте, и с этого дня все заработанные чеки я полностью тратил по своему усмотрению.

Ночные приключения

Как-то в конце лета 357-й полк почти полным составом ушёл на выполнение боевой операции. Пока он отсутствовал, патрулирование его района было возложено на наш полк.

Новый пост, куда подъехала наша БМД, находился в незнакомой мне части Кабула. На площади по соседству с нами располагался афганский пост: офицер и около пяти аскаров на БТРе.

Ближе к полуночи к нашей БМД подошёл старший афганского поста — любопытный молодой офицер. Оказалось, что он немного знал английский и от нечего делать мы стали общаться. С ним было очень весело, поскольку при разговоре он активно жестикулировал руками, был необычайно подвижен и непрерывно менял выражение лица, как артист в индийских фильмах. Он постоянно шутил и все мы смеялись без остановки.

Потом он попросил нас показать, как заводится и управляется БМД. Панкратьев, как механик-водитель, стал ему объяснять, что к чему. Для лучшего понимания, всем педалям, тягам и рычагам он давал исключительно матерные названия. Офицер кивал головой и, чтобы лучше запомнить, аккуратно выговаривал каждое новое название. Остальные патрульные, внимательно наблюдавшие за ходом обучения сверху через люки, дружно гоготали на всю площадь.

Дальше Панкратьев в том же духе, используя всё богатство матерного языка, начал описывать ему порядок включения двигателя и управление движением. Когда же офицер с видом знатока стал его повторять, комментируя свои действия вслух, все аж закатались по броне, давясь от хохота.

На общий шум заглянул старший нашего поста, лейтенант Корчмин, который до этого ходил в стороне:

— Чего это тут афганец делает? — строго осведомился он.

— Вот, механика нового готовим! Парень сообразительный — налету схватывает!

Довольный офицер вылез из БМД и стал жестами приглашать нас куда-то, показывая на стоящую рядом высокую каменную стену:

— Zoo… Animals… (Зоопарк, животные)

Elephant?.. Monkey? (Слон… обезьяны), — переспросил я, чтобы уточнить перевод.

— Yes! Yes!

— Товарищ лейтенант, он говорит, что за стеной зоопарк. Предлагает сходить на экскурсию.

— За этой стеной что ли?.. Давай, посмотрим, согласился Корчмин.

Офицер засуетился, принёс небольшую лестницу, и мы втроём перевалили через стену. Первое на кого мы наткнулись, был слон, который стоял возле стены. Мы подошли поближе. Я

— Не or she? (Он или она) — поинтересовался я.

— She! She! — сразу понял меня офицер. Он достал из кармана кусок хлеба и протянул слонихе. Та ловко подцепила хлеб хоботом и отправила его в рот, а потом, выпрашивая добавки, стала "отдавать нам честь", приставляя хобот ко лбу. Таким образом слониха быстро вытянула и поглотила весь наш хлеб. Оставив хитрую слониху, мы отправились дальше вглубь зоопарка.

При тусклом свете луны мы шли между клеток, в которых тихо спали животные. В довольно просторном вольере, отделённым от посетителей глубоким рвом, лежали тигры. Зоопарк был довольно большого размера, чистый и ухоженный. Так рассматривая в темноте животных, мы минут сорок не спеша переходили от одной клетки к другой, временами негромко переговариваясь между собой. Кругом было таинственно тихо и спокойно.

Вдруг, буквально в пяти метрах за моей спиной раздался щелчок резко передёрнутого автоматного затвора.

_ Дрейшь! — последовал короткий окрик из темноты.

Меня словно током ударило. Мгновенно осознав, что жизнь висит на волоске, я застыл, как парализованный, готовясь услышать последнюю автоматную очередь, которая вот-вот прошьёт меня насквозь.

Но несколько секунд прошло в тишине, и я медленно обернулся в ту сторону, откуда исходила опасность. Свет от луны еле освещал силуэт мужчины в обычной афганской одежде и с чалмой на голове. Он стоял не двигаясь в полный рост и метился в нас из "Калашникова". Боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать его на пальбу, мы, замерев, стояли как вкопанные.

Первым в себя пришёл афганский офицер. Он что-то сказал человеку, наставившему на нас автомат, но тот не ответил и продолжал стоять молча в той же зловещей позе.

Несмотря на то, что нас было трое и автомат у каждого находился под рукой, в данной ситуации по сравнению с ним одним, все мы были практически безоружны: пока скинешь автомат с плеча, пока передёрнешь затвор, пока наведёшь — уйдёт столько времени, что уже получишь несколько пуль.

Время словно остановилось: всё происходило как при замедленной съёмке. Просчитывая ситуацию, мозг мгновенно перерабатывал множество всевозможных сценариев: "Душман не стал бы говорить — он просто подкрался бы и пристрелил" — было главное, во что хотелось верить.

Пауза затягивалась, и наш офицер заговорил вновь. На этот раз афганец сухо ответил, но автомат с нас не отводил. Тогда офицер стал опять что-то объяснять афганцу и одновременно начал осторожно подходить к нему. Так, ни на секунду не прерывая речь, он медленно приближался к афганцу и остановился в двух метрах перед наставленным на него дулом. И хотя мы с Корчминым продолжали стоять не шелохнувшись, не смея даже шевельнуть рукой в сторону своего оружия, я понял, что если афганец и откроет огонь, то в данной ситуации уже будет достаточно времени, чтобы броситься на землю и ответить.

Через минуту переговоров наш офицер всё же успокоил афганца и тот опустил автомат. Напряжённость тут же спала. Они вдвоём ещё продолжали общение, а я на всякий случай незаметно снял с предохранителя автомат и медленно-медленно загнал патрон в патронник.

Потом они подошли к нам и офицер объяснил, что это сторож зоопарка. Наш офицер болтал без умолку, отпускал шутки и посмеивался. Я же после пережитого шока не мог даже улыбнуться, как, впрочем, и Корчмин. Мы некоторое время походили по территории зоопарка вчетвером. Неугомонный офицер даже стал упрашивать охранника открыть и показать русским друзьям террарий, но мы посчитали, что и без того приключений вполне достаточно:

— Пошли обратно! Как бы ещё чего не случилось! — сказал мне Корчмин.

— Time is all! We need go back, — перевёл я. Мы повернули и не спеша пошли обратно. Сторож проводил нас до того места, откуда мы вошли, и, попрощавшись с ним, мы перелезли по лестнице через стену.

Оказавшись на посту, я наконец-то почувствовал себя в полной безопасности. Я сразу повеселел, вскарабкался на броню родной БМДшки и стал перебирать в памяти детали этого курьёзного случая.

Однако неугомонному афганскому офицеру одного похождения казалось явно недостаточно. Он продолжал крутиться возле нас, не умолкая ни на минуту. Выслушав его тарабарщину, я перевёл Корчмину суть его нового предложения:

— У него тут совсем рядом дядя живёт. Очень хороший человек. Приглашает нас вместе к нему сходить, поесть плов, попить чай. А ещё у него кишмышовка[9] есть.

— Как бы нас там не замочили, к е. еней фене. Здесь всё же спокойней, — закочевряжился Корчмин. Я же после "второго рождения" находился в приподнятом настроении. Заметив по интонации Корчмина некоторую неуверенность и потаённое желание, я тихой сапой начал склонять его к принятию правильного решения:

— Чего тут на одном месте торчать всю ночь? Кругом всё спокойно. Скукатища! А сходим — какое ни есть — разнообразие.

Через десять минут уговоров, Корчмин сдался:

— Чёрт с ней! Пошли!

В том же составе мы отправились во второй поход. Пока шли по широкой и освещённой улице, всё было отлично. Но вот пришлось свернуть и направиться вглубь жилого квартала. Стоило нам туда зайти, как настроение резко упало. Первоначальная весёлость и оптимизм стали убывать с каждым пройденным шагом. Нас обступали настоящие трущобы. Кругом темень — хоть глаз коли — и ни звука. Редкие лампочки освещали совсем узкие улочки между лачугами. Чувство опасности вновь проснулось и заговорило в полный голос:

— Перестреляют нас тут в упор или просто ножами перережут — потом никто и не сыщет! А если попадём в плен — будут издеваться, с живого кожу снимут! Сколько таких случаев нам доводили!

Мы уже были не рады, что согласились, но всё равно шли вперёд. Автоматы на изготовку, нервы напряжены. Наконец дошли до дядиного дома. Офицер поднялся по внешней металлической лестнице на второй этаж и постучал в дверь. Не сразу, дверь открыл хмурый, заспанный и совсем несимпатичный бородач. Мы в это время оставались внизу.

— Как бы нас тут не отравили, к чёртовой матери. Кто их знает, подкинут какую-нибудь х..етень в еду. Где нас потом искать будут? — высказал свои опасения Корчмин. — Лезем, сами не знаем куда. Вдруг там западня?

Наш офицер немного поговорил с афганцем и спустился к нам:

— Go with me! All right! (Пошли, всё в порядке!)

Нет, нет, — заупрямился Корчмин, — Надо возвращаться.

Мне тоже резко расхотелось есть афганский плов, да и настроение что-то пропало. Словом, я Корчмина полностью поддержал. Офицер, видя что мы никак не решаемся, снял с плеча автомат и передал его мне:

— Come on! Come on! Don't be afraid! (Пошли! Пошли! Не бойтесь!)

Но к этому времени мы уже были полны решимости побыстрей шуровать в обратном направлении:

— No! No! Go back! Всё! п..дец! Хватит, нагостились по самое горло!

Офицер немного расстроился, ещё для порядку нас поупрашивал, но видя, что мы тверды в своём желании вернуться, махнул рукой, и мы пошли обратно на пост.

Работа политического значения

Наступило афганское лето. На небе в течение нескольких месяцев не было ни единого облачка. Днём под прямыми лучами солнца БМД раскалялась так, что к ней невозможно было притронуться. Стоять в такие дни на посту было пыткой. Зной, казалось, растапливал мозги, и от него не было спасения нигде — даже в тени температура поднималась до 40 градусов. Жарища и духота как в духовке. Только вечером, когда солнце скрывалось за горами и жара спадала, наступало облегчение.

В один солнечный день ротный определил четырёх бойцов, меня в том числе, для выполнения особо важного задания:

— Поручаю вам ответственную работу политического значения. Пойдёте к третьему посту, там увидите три большие кучи макулатуры. Делайте с ними что хотите и как хотите, но чтобы к ужину всего этого хлама не стало — будто его там никогда и не было. Всё ясно? Старшим назначаю сержанта Лобачёва.

Толик Лобачёв нас построил, и мы отправились выполнять приказ. Подойдя к месту, мы обнаружили там на земле три большие кучи книг в мягких обложках красного цвета. Судя по свежему следу оставленному от колёс, их только что свалили с грузовиков.

Задание на первый взгляд казалось просто сачковым, и настроение у всех поднялось. К тому же со старшим нам явно повезло: Толик хотя и был дедом и сержантом, но это не мешало ему оставаться интересным и весёлым парнем. Пётр Боровский — старшина нашей роты — таких не уважал. А Лобачёва он открыто презирал, о чём он не раз высказывался вслух. Главной причиной, по мнению Боровского, из-за чего Лобачёв являлся "чадом" — это to, что Толик не имел обыкновения распускать руки, и как следствие этого — не мог "рулить" молодыми на таком высоком уровне, на каком это удавалось другим дедам, даже не будучи сержантами.

Толик достал сигарету и, развалившись на одной из куч, сказал:

— Что и говорить — работа почётная. Сжигать книги — такое не каждому доверишь — только комсомольцам, и то лишь самым достойным. Все уяснили, что дело ответственное?

— Уж мы-то уяснили, справимся!

— Это хорошо, — похвалил нас Толик. — А не забыли о том, что даже маленькая работа начинается с большого перекура?

— Никак нет! Это мы знаем точно!

— Вот, молодцы! Тогда вперёд!

Мы немедля последовали примеру старшего и, растянувшись на других кучах, задымили сигаретами.

Пока полным ходом шёл перекур, мы не спеша листали книжки, которые нам предстояло ликвидировать. Их текст был полностью недоступен для понимания — сплошная арабская вязь, но наличие фотографий помогло быстро разобраться, в чём эти, с виду безобидные создания, так сильно провинились. Книжки были хорошо иллюстрированы фотографиями, и в центре каждой сиял в улыбке один и тот же человек — Тараки — бывший премьер-министр Афганистана. Собственно тут находилось три разных книжки, тиражи которых, соответственно, и слагали эти три, приговорённые к ликвидации, бумажные кучи. Судя по фотографиям, во всех них речь шла об одном и том же: как Тараки занимался бурной политической деятельностью, с какими важными персонами встречался и вёл переговоры.

— Ну и дела! А нам-то лапшу вешали, — Тараки — наш чувак! Что они с Брежневым — такие кореша, что дальше некуда! Что из-за него нам Амина пришлось завалить, — обсуждали мы меж собой личность бывшего лидера. — А нахрена тогда его книги понадобилось палить? Получается, что и Тараки — тоже душман!

Перекур закончился, и мы, раздевшись по пояс, принялись за дело.

Вначале мы наивно полагали, что сжечь книжки — дело пустяковое: стоит лишь поднести спичку, как нужный процесс дальше пойдёт самостоятельно. Но на поверке всё оказалось значительно сложней. Книжки гореть упорно не хотели: без нашего постоянного вмешательства огонь сразу же затухал. Чтобы поддержать пламя, мы стали отдирать от книг переплёт. Однако и так дело не пошло: прогорали только наружные листики да края, а середина так и оставалась нетронутой. Тогда мы стали раздирать книжки на части. Костёрчик сразу оживился. Листочки весело сгорали и чёрными хлопьями улетали вверх. Они непрерывно кружили в воздухе и сыпались нам на голову, спину и плечи, и поэтому нам пришлось снова полностью одеться.

Но скоро руки устали рвать добротный переплёт. Вдобавок к этому ещё приходилось постоянно ворошить костёрчик палкой.

— Нет, — решил Лобачёв, — так мы возиться будем долго. Сколько их жгём, а кучи не уменьшаются. Быстрее будет зарыть их в землю.

Мы сходили в расположение за лопатами, прикинули размеры братской могилы для книг и начали ковырять землю. Но афганская земля тоже показала свою стойкость: грунт плотный, сплошь камни. Пришлось отказаться и от этого варианта.

Мы опять стали чесать затылки — как бы избавиться от проклятых книг с минимумом физических усилий. Наконец, само собой родилось интересное предложение:

— А что, если стаскать их в подземный ход к погранцам? Наши офицеры туда не сунутся.

Рядом на башне несли караул двое пограничников. Поначалу они открыто сидели на стульях в тенёчке, курили, болтали между собой и от нечего делать наблюдали за ходом наших дел. Когда запылали костры, им тоже досталось от красных книг Тараки, поскольку пришлось укрываться внутри башни от летающего всюду пепла. Толик подошёл к ним поближе:

— А можно мы книги перенесём в подземный ход вашей башни?

— Да валите! Что, жалко что ли?! — с радостью ответили пограничники. — Только не жгите, Христа ради.

Мы быстро раздобыли носилки, и дело пошло полным ходом: наполняли книгами носилки, тащили их подальше в подземелье, где еле пробивался дневной свет, и там сваливали. В очередной раз, когда мы наполняли носилки, часовые третьего поста, нас окликнули:

— Эй, слышите? — мы подняли головы. — Бабрак сюда идёт.

Мы прекратили работу и стали смотреть в ожидаемом направлении. Работающий с нами Кадиев, не поверил часовым и, решив удостовериться лично, отправился к башне. Только он приблизился, как из-за угла вышел Бабрак со своей свитой из четырёх телохранителей: два афганских офицера и ещё двое в гражданской одежде и с автоматами — наши КГБшники.

Внезапно носом к носу столкнувшись с Бабраком, Кадий не придумал ничего лучшего, как выдать главе государства традиционное афганское приветствие:

— Салям алейкум!

Удивлённый Бабрак остановился и в свою очередь то же что-то ответил Кадиеву, от чего улыбка у Кадия расползлась до ушей. Кадиев был родом с Кавказа, и, видимо, его родной язык был близок с афганским. Они перекинулись несколькими фразами, а затем, попрошавшись, Бабрак пошёл дальше.

Судя по всему, Бабрак решил исследовать неведомые закоулки своих владений. Он шёл не спеша, заложив руки за спину, с видом хозяина и с любопытством разглядывал всё по сторонам. Покосившись на груды, видимо знакомых ему книг, Бабрак обошёл их и направился в нашу сторону. Мы приостановили работу и стали ожидать, пока он нас минует. Когда Бабрак стал удаляться, от его свиты отделился КГБшник и, подойдя к нам, с негодованием отчитал:

— Что же вы честь не отдаёте? Ведь это же — глава государства!

В ответ мы только промолчали. Но выводы сделали правильные и минут через двадцать, когда Бабрак возвращался обратно, мы прекратили работу, на расстоянии построились в шеренгу, и стоило ему поравняться с нами, как Лобачёв, приложив ладонь к виску, скомандовал:

— Смирно! — мы вытянулись во фронт. Особист, сделавший нам замечание, просиял. На Бабрака наше приветствие произвело приятное впечатление, и он, подозвав одного из телохранителей, попросил перевести, что значит слово "смирно". Тот принялся ему растолковывать. Бабрак улыбался, удовлетворённо качал головой, стараясь запомнить новое полезное слово.

Спустя час с книжками было покончено. Мрачный подземный ход стал их последним пристанищем, и пусть не сразу, пусть со временем, но они обязательно там сгниют от сырости и в конце концов истлеют — так что задание можно считать честно выполненным. И мы с лёгкой душой отправились на ужин.

Сразу после ужина один солдат из шестой роты рассказал о странной выходке, которую только что учудил сам Бабрак:

— …Играем мы в волейбол, а тут мимо проходит Бабрак. Остановился посмотреть, как мы играем. Стоит себе стоит, а потом как крикнет: "Смирно!", — мы за игрой ничего не поняли, играем себе дальше. Бабрак постоял, постоял, да пошёл дальше. Что ему нужно было? — Непонятно. Странный какой-то! — и повертел пальцем у виска.

Я сразу разобрался в подоплёке этого поступка, и мы только посмеялись над простотой Бабрака.

Этим же вечером в нашей роте устроили переполох особисты. Они искали того, кто сегодня говорил с Бабраком. Выяснив, что это был Кадиев, его сразу вызвали в офицерскую комнату и стали расспрашивать, о чём он говорил с Бабраком.

— Да ни о чём мы не говорили, — перепуганно оправдывался Кадий. Он меня только спросил: "Как дела, да как служба?", — а я ему ответил: "Спасибо. Всё хорошо". Вот и всё.

Через полчаса Кадиева отпустили, предупредив на будущее, чтобы в следующий раз при встрече с Бабраком язык не распускал. Я же про себя отметил, насколько тщательно контролируют буквально каждый шаг и каждый разговор Бабрака наши спецслужбы.

100 дней до приказа

В середине июня дружно встретили армейский праздник "100 дней до приказа". Весь этот день походил на показной спектакль, когда роли в призывной иерархии распределялись в обратном порядке. За завтраком деды сами резали хлеб, отрезая молодым толстые куски белого хлеба и немыслимо огромные порции масла — в этот день ни масло, ни белый хлеб дедам не положен. Им остаётся только отпускать шуточки:

— О-о! Весь кусок разом заглотил! Без масла так бы сразу не прошёл!

— Рубай! Рубай! Не оглядывайся. Чуешь как сладка жизнь дембеля. Вот дорастёшь, через годик так же будешь вкусно есть и сладко спать. Домой ещё не захочется возвращаться!

Всем весело. Молодые жуют, не поднимая глаз из тарелок. Впрочем, играть роль молодых дедам вовсе не обременительно, поскольку они просто игнорируют те моменты, где надо работать за якобы "дедов". По случаю праздника они лишь ограничиваются тем, что не загружают настоящих молодых своими хлопотами, а делают всё самостоятельно: убирают за собой постель и моют котелки.

Нарушить общепринятый порядок никак нельзя: ни для дедов, ни для молодых. Деды не имеют права разевать роток на масло, молодые также не имеют права отказаться от дедовской порции. Попробуй не съешь! Отступление от традиций недопустимо и может строго караться коллективом.

После отбоя никаких разборок — младшие призыва спокойно ложатся спать. А завтра — завтра, как всегда, опять для молодых наступят серые армейские будни, наполненные делами и заботами.

Награды Родины

Целые полгода, вплоть до самого лета, никого не отмечали наградами. Зато в июне начались массовые награждения. За успешное командование во время декабрьского переворота все командиры рот, и наш Хижняк в том числе, были представлены к ордену Красной Звезды; все командиры взводов — к медалям. Офицеров и прапорщиков наградили всех без исключения, даже под общий шумок медаль перепала одному лейтенанту, прибывшему в нашу роту уже после переворота.

Однако среди рядового состава батальона награждённых почти не было. Может потому, что когда сочиняли наградные, уж слишком переборщили, описывая свои “подвиги”, и эти выдумки были очевидны даже для штабного начальства. Зато совершенно неожиданно медалью "За отвагу" наградили Ефремова — единственного из всей роты. В тот день Ефремова освободили от всех дел, чтобы он приготовился к награждению должным образом: привёл в порядок внешний вид, постирал и отутюжил форму. Днём, на построении всего полка, ему торжественно вручили медаль.

— Слушай, Ефрем, — докучали его многие после награждения, — Ну скажи, за что наградили только тебя? Ну что такого ты сделал?

— Да чёрт его знает, — только жал плечами Ефремов. — Дали — и всё! Мне откуда знать? Кого-то надо наградить, вот и наградили.

Деды, особенно Боровский и Еремеев, очень тяжело переживали это награждение. Такого они ему простить не могли:

— Ефрем! Лучше медаль выбрось — всё равно не доносишь!

Ефремов боевую награду так и не носил на кителе, сразу сдал её ротному на хранение. Забрал медаль лишь когда улетал в Союз на дембель.

Из нашего полка высшее звание — Героя Советского Союза — удостоили сержантов Чепика Николая и Мироненко Александра — обоих посмертно. Погибли они на кунарской операции. До демобилизации им тогда оставалось всего два месяца. Героические поступки, которые они совершили были во многом схожи: оба при разных обстоятельствах попали в окружение, пока было возможно — отстреливались, оба, чтобы не попасть в плен, выбрали смерть: Чепик подорвал мину направленного действия МОН-100 — погиб сам и убил много душманов, Мироненко взорвал себя и приблизившихся врагов гранатой Ф-1.

На боевые

Уже прошло почти полгода с того дня, как советские войска вошли на территорию Афганистана, но по прежнему, как и после Апрельской революции, долгожданных перемен к лучшему не наступало. Всё так же на периферии — и в расположенных высоко в горах, и в рассыпанных по равнинам кишлаках — центральная власть не признавалась. Обширные районы страны продолжали жить по тем законам, которые были заведены ещё столетия назад, где всем заправляли муллы и старейшины. Мало того — всё чаще стали вспыхивать очаги сопротивления новому режиму, и всё больше вооружённых банд стали возникать то тут, то там, дестабилизируя обстановку. Всем им надо было показать твёрдый кулак, чтобы они больше не игнорировали официальную власть.

Явных линий фронтов нигде не было, поэтому и не было необходимости концентрировать войска на отдельных участках. Советские мотострелковые и десантные подразделения стояли небольшими укреплёнными базами в разных удалённых районах и лишь вели постоянное патрулирование своих территорий. И только временами, когда поступала информация о значительной концентрации сил повстанцев, планировались крупные боевые операции с привлечением мотострелков, десантников, артиллерии и авиации.

Анализируя складывающуюся обстановку, командование ограниченного контингента посчитало, что проводить ликвидацию множества мелких банд и очагов сопротивления лучше всего силами отдельных десантно- штурмовых бригад. Следуя этой стратегии, возле крупных городов, являющихся центрами крупных провинций, началось формирование таких бригад, усиленных десантными батальонами.

Из нашего полка для этих целей определили 3-й батальон. Но поскольку после кунарской операции там были существенные потери, то перед его отправкой необходимо было доукомплектовать личный состав до нужного количества из других батальонов полка.

И вот как-то в середине мая нашу роту построили, и Хижняк обратился к личному составу:

— Третий батальон скоро меняет место службы. Не исключено, что там ему предстоит выполнять боевые операции. С нашей роты требуется семь человек, чтобы доукомплектовать личный состав третьего батальона. Все вы хорошо понимаете, что предстоит тем, кто туда попадёт. Им предстоит трудная и опасная служба — они будут находиться на самом переднем рубеже. Поэтому я не приказываю, а спрашиваю, кто по собственному желанию пойдёт в третий батальон — сделайте шаг вперёд.

Строй стоял молча. Из строя не вышел никто. Ещё были свежи в памяти последствия недавней кунарской операции, где всего за десять дней в 3-м батальоне не досчитались почти роты. Вернуться домой без ноги или руки, а может и в гробу никому не хотелось.

Но лично меня так и подмывало выйти вперёд, однако и оставаться причины были, — Чёрт подери, было б это построение два месяца назад! — думал я про себя, — А теперь у меня есть БМД и ходить в патруль по городу — одно удовольствие. Да ещё не известно, что меня ждёт в третьем.

Так несколько дней назад, когда я после патруля приводил в порядок свою БМД, из расположенной рядом палатки третьего батальона, солдат в течение часа изо всех сил кричал одну и туже фразу: "ДЕЖУРНЫЙ ПО РОТЕ, НА ВЫХОД!" — под конец его голос стал совсем сиплым. Это так воспитывали дневального, который недостаточно громко вызвал дежурного по роте, когда в палатку зашёл офицер. Значит, и в третьем своих жлобов хватало. Причём, проходящие возле той палатки офицеры не проявляли никакого интереса к происходящему — видимо считали это нормой.

Выждав пару минут, Хижняк негромко посоветовался с офицерами, потом пошёл вдоль строя, высматривая подходящие кандидатуры:

— Что ж, придётся добровольцев назначать…

— Кадиев!

— Я!

— Выйти из стоя!

— Есть!

— Джемакулов!

Заслышав свою фамилию, Джемакулов дёрнулся, словно его иглой кольнули, и процедив: "Я!" — нeхотя сделал шаг вперёд.

Закончив отбор, Хижняк приказал всем, кроме названных семи, разойтись и провёл с ними короткую беседу. Им надлежало собрать все свои вещи и сегодня же перейти в распоряжение 3-го батальона. Получив приказ, они пошли его выполнять. Один Джемакулов, поначалу было пошёл со всеми, но вдруг замялся повернул обратно к ротному:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

— В чём дело?

Он кисло пробубнил, — Кое-что сказать надо…

— Что там у тебя?

Со страдальческим выражением Джемакулов стал приводить какие-то доводы, а Хижняк молча его выслушивал, еле заметно покачивая головой. Никто не слышал содержание их разговора, но после этой беседы Джемакулова оставили в роте, а вместо него пошёл другой.

Спустя месяц 3-й батальон снялся и в полном составе отправился в Кандагар.

Кандагар

Провинция Кандагар находится на самом юге Афганистана. Бескрайние каменистые пустыни и сухие ветры сделали этот район почти безжизненным. Голая равнина, редко где украшенная небольшими кишлаками, тянется широкой полосой и через никем неохраняемую границу уходит в соседний Пакистан и Иран. Оттуда, по столетиями обкатанным путям, на верблюдах и ослах шли племена торговцев-кочевников. Чтобы спастись от палящего солнца и дневной жары, караваны часто отдыхали днём и только ночью продолжали свой долгий путь. Кочевники везли товар из Пакистана и Ирана в города Афганистана. Там, на бойких уличных рынках, они его продавали и, закупив местный товар, отправлялись в нелёгкий обратный путь.

Но на пути у кочевников встречались трудности и опасности, связанные не только с изнуряющим переходом через пустыню. Нередко поперёк дороги вставали представители местных племён, требуя платы за проход по их территории. На такой случай, чтобы защитить себя и своё добро, у афганцев, как у кочевников, так и у оседлых, имелось оружие. Ведь все знали, что в этих местах нет судьи, который справедливо разрешил бы их спор. Бывало, такие торги приводили к кровавым столкновениям. Но как правило, стороны старались договориться миром и находили взаимоприемлемый вариант. Традиционная расстановка сил резко изменилась, как только в провинции появились советские солдаты.

Десантно-штурмовая бригада, куда вошёл наш 3-й батальон, располагалась рядом с военным аэродромом города Кандагар, который являлся центром провинции. Сюда были стянуты несколько батальонов мотострелков, усиленных танками и артиллерией. На аэродроме в постоянной боевой готовности ожидали вылета истребители и штурмовые вертолёты.

С первых же дней, чтобы лучше и быстрее освоиться на новой местности, в 3-м батальоне стали проводиться учения. Всему личному составу выдали прицелы ночного видения для автоматов, и почти каждую ночь батальон уходил в пустыню. И так до самого утра, вытянувшись колонной, роты двигались по своим маршрутам.

Нередко случалось, что во время таких ночных маршей, навстречу колонне десантников двигались торговые караваны. Иногда караваны были совсем маленькими, состоящими всего из нескольких верблюдов или ослов, обвешанных огромными тюками с товаром, и ведомые всего несколькими погонщиками. Но иногда караваны состояли из многих десятков животных, сопровождаемых большим количеством людей. Караван и цепочка солдат шли друг другу навстречу. Они сближались почти вплотную. Погонщики держали на изготовку свои винтовки, солдаты наводили на погонщиков автоматы. Напряжение росло. Но не доходя друг до друга буквально нескольких десятков метров, колонна немного меняла направление, и они с миром расходились: у десантников был строгий приказ — не стрелять.

Так продолжалось с месяц. Но вот поступила другая директива — стрелять можно и нужно. И сразу отдалённые от центра участки провинции превратились в сплошной военный полигон, где всё живое было целью. Теперь, когда на пути у роты попадался караван, его окружали и начинали осмотр. Если там находили винтовку или даже патрон — ему конец. Всех расстреливали на месте. Если ничего опасного не находили, то, закинув в БМД несколько ящиков с апельсинами или другой наживой, ехали дальше. Но не всегда проверка предшествовала стрельбе. Всё чаше события стали развиваться как раз наоборот — сначала атака, а уж потом осмотр. Явный перевес в вооружении позволял ликвидировать караваны без потерь. Погонщики не успевали даже опомниться, как их всех тут же накрывало смертоносным градом пуль. Перебив кочевников в коротком бою, можно было без опаски проверить, что же они везли и порыться в их вещах и карманах одежды. Некоторые десантники между дел, чтобы было что показать друзьям когда приедут домой; отрезали у трупов уши и забирали их с собой в качестве сувениров.

Поскольку серьёзного сопротивления почти нигде не встречалось, то и не было необходимости воевать всем батальоном в полном составе. Для выполнения обычного боевого задания, сил одной роты было вполне достаточно. Роту только усиливали одним-двумя танками, которые шли впереди колонны, обезвреживая мины своими мощными гусеницами.

Хорошо вооружённые десантники без труда уничтожали военные формирования повстанцев даже из нескольких сотен человек, поскольку афганцы зачастую были вооружены старинными винтовками, а то и просто саблями.

Если приходило сообщение, что в каком-то кишлаке находится крупная банда, то немедленно планировалась боевая операция по её уничтожению с привлечением дополнительных сил.

Кишлак окружали, стараясь отрезать все возможные пути отхода. После мощной артподготовки следовал штурм. Танки ехали прямо по глинобитным дувалам, давя гусеницами тех, кто находился внутри. Пешие десантники шли вдоль дувалов, пристреливая на месте всех подозрительных. Так как было невозможно отличить простого мирного афганца от врага, уничтожению подлежали все, кто мог держать оружие: как взрослые мужчины, так и подростки. Перед тем, как войти в дувал, туда сначала летела граната, а затем, посылая перед собой веером автоматную очередь, врывались солдаты. В помещении после столь решительного вступления уже никого в живых не оставалось.

Батальон вольно разъезжал по окрестностям Кандагара. Даже несколько раз, не сориентировавшись на местности, с ходу заезжал на пакистанскую территорию. Для наших это было довольно необычно — границ, как таковых, нигде не было: ни пограничных столбов, ни предупреждающих указателей, ни разграничительных полос, ни пограничников. Однако офицеры, спохватившись, быстро поворачивали колонну назад.

"Шурави" наводили ужас на местное население. Молва о том, что русские убивают всех без разбора, сразу облетела глубинку. Теперь, когда колонна проезжала мимо кишлака, то он мгновенно вымирал: по двору ходят козы, ослы, другие животные, в очаге горит огонь и там греется что-то съестное — но кругом ни одной живой души. Завидев колонну, все разбегались и прятались по укромным местам. Во всём селении оставался лишь какой-нибудь сухой старик: идти он никуда не может, да и некуда. Сидит у своего жилища на виду, не скрывается — знает, что своё он прожил и ему уже не так важно — пристрелят его или нет.

Вскоре к боевым операциям стали приобщать национальную афганскую армию. Афганцы воевали только во взаимодействии с советскими войсками. Это были редкие, единичные случаи — скорее проба сил молодого пополнения, которым ещё полностью не доверяли. Воевали афганские солдаты всегда плохо, с большой неохотой. Они ещё шли вперёд, когда их сзади подгоняли десантники автоматами и криками. Но стоило аскарам услышать свист первых пуль, так они тут же падали, отползали в безопасное место, и их уже ничем невозможно было поднять с земли. Им орали в спину и стреляли вверх, — всё равно в бой аскары не шли.

— Мы вас не звали… Вы сами пришли нас защищать — вот и защищайте! — объясняли они потом свою позицию, - Зачем нам в своих стрелять?

Случайный выстрел

В августе в нашем полку произошло ЧП.

Время подходило к полудню. Солнце стояло над головой и беспощадно палило. От невыносимого зноя всё живое становилось ленивым и малоподвижным и старалось быстрее спрятаться в тень. В это время я, как обычно, находился в парке и копошился внутри своей БМД. Вдруг совсем рядом грохнул автоматный выстрел. Сразу высунуться и удовлетворить любопытство — от изнуряющей жары у меня не нашлось сил. Я лишь приостановил работу и прислушался.

Случайные выстрелы происходили довольно часто и уже стали явлением вполне обыденным. И это естественно — когда оружие всё время под рукой, к нему привыкаешь, осторожность притупляется, да плюс постоянная, каждодневная беготня и хлопоты — вот кто- нибудь случайно и пальнёт, то из автомата, а то и из пулемёта. Один оператор из 1-го батальона случайно лупанул даже из орудия БМД — благо шальной снаряд угодил в стену. Правда другой оператор его переплюнул, пустив среди бела дня прямо в центре Кабула боевой ПТУРС. Это произошло возле Дворца Народов, и я отлично слышал его полёт: сначала грохнул стартовый заряд, потом секунд десять шумно работал маршевый двигатель, и апофеозом фейерверка стал мощно рванувший боевой заряд. Снаряд упал возле какого-то посольства — потом говорили, что его сотрудники в тот же день сложили чемоданы и улетели к себе на родину.

Обычно в таких случаях с того места, откуда прозвучал выстрел, сразу же раздаются маты и ругань:

— Ты что, бл.., делаешь? Чуть не застрелил!

А тут — мёртвая тишина. Секунда проходит, вторая… пятая — ни звука… Всё стихло. Только доносится топот сапог. Сразу поняв, что на этот раз произошло что-то серьёзное, я выглянул из башни и увидел, что все бегут к одному месту, метрах в пятидесяти от меня. Быстро выскочив из БМД, я тоже помчался туда.

Там на земле лежал солдат. Его окружили со всех сторон и задрали тельник. Под ребром слева еле виднелось маленькое красное пятнышко — место, куда вошла пуля со смещённым центром. Сразу было ясно — он обречён — попадание в грудь пули со смещённым центром — это, фактически, неминуемая смерть.

Лицо у парня уже было бледно-серым. Дыхание становилось прерывистым и поверхностным. По его обмякшему телу пробегали лёгкие судороги. Видимо он уже не ощущал боли, потому что не стонал и не делал никаких движений. Неожиданная пуля не сразу отключила сознание солдата, давая ему возможность проститься с ускользающей жизнью. Понимая, что для него истекают последние секунды, он уже не видел всей суеты вокруг него, а лишь в беспомощности глядел вверх, в даль голубого неба.

Я жадно изучал взглядом умирающего, не испытывая при этом ни капли сострадания. Видимо каждодневные армейские заботы и муштра выбивают из сознания сентиментальные чувства. Меня постоянно удручало то обстоятельство, что, прослужив в Афганистане больше полугода, я так ни разу и не участвовал ни в боевых операциях, ни в перестрелках, даже во время переворота и то отсиделся в резерве. Военная романтика, как назло, обходила меня стороной. Я даже не видел не то что настоящего боя, но и просто убитого. Что я буду рассказывать друзьям, когда вернусь на гражданку?

Этого парня я видел впервые и воспринимал происходящее просто как зрелище, с интересом наблюдая, как жизнь уходит и наступает смерть. Только отметил про себя с некоторым удовлетворением, — будет о чём в письме написать.

Между тем, наспех перевязав рану, парня положили в кузов ГАЗ-66 и на полных газах помчались в госпиталь.

Подоспевшие к месту происшествия офицеры стали расспрашивать очевидцев:

— Что произошло? Кто стрелял?

— Убежал он… Бросил автомат и рванул…

— Кто стрелял, знаете?

— Обоих знаем. Они только что приехали из города — сопровождали коменданта. А потом один наставил автомат на другого и говорит: "Руки вверх!" — и почти в упор выстрелил.

— Что, специально?

— Нет. Просто отрабатывали приёмы — один хотел выбить оружие у другого, а в автомате патрон оказался.

Вскоре к месту происшествия вернулся стрелявший.

Офицеры накинулись на него с руганью:

— Да …твою мать! Ты стрелял?

— Да, я.

— Как же так? Ведь в своего товарища!

— Нечаянно я… Так получилось… Я не хотел…

Я стоял рядом, и меня удивило то, что солдат не оправдывался и не переживал. Сознание у него было абсолютно трезвое. Говорил без смущения и с таким достоинством, что для данной ситуации скорее походило на дерзость. Я никак не ожидал такого поведения от человека, только что пристрелившего своего товарища. Мысленно, ставя себя на его место, я бы наверняка пребывал в некой прострации, отвечал бы подавленно и виновато — ведь с этого момента вся жизнь рушится — впереди неотвратимо предстоит суд и тюрьма, а главное — постоянно до конца жизни носить в себе тяжесть совершённого убийства, пусть даже случайного.

Офицеры увели стрелявшего в штаб полка, а на месте неожиданной трагедии ещё долго стояли группами солдаты и офицеры, продолжая обсуждать случившееся.

В это время на бешеной скорости, постоянно подавая звуковые сигналы, машина с раненым гнала по улицам Кабула по направлению к госпиталю. Пятнадцати минут вполне хватило бы, чтобы покрыть это расстояние, но уже на полпути сопровождающие стали стучать по крыши кабины водителю. Он притормозил.

— Не гони. Всё — умер…

Дальше поехали спокойно.

Как раз в это самое время в части пребывали генералы из Москвы. Их было около семи. Видимо, столь представительная комиссия была послана для проверки дел на месте. Но их присутствие не сильно стесняло нас. Полковая жизнь шла своим обыденным чередом, почти без поправок на высоких гостей. Офицеры перед генералами конечно же вытягивались, но сильно не стелились и соответственно нас не гоняли с бесконечными уборками. Тут была вполне деловая обстановка — не то, что в Союзе.

На плацу построили полк. Генералы группой стояли перед строем и проводили воспитательную работу. Сначала высказался один генерал, потом выступил другой, более красноречивый. Его речь была лишена формального словоблудия, по-отечески пряма и понятна всем:

— Вы что, сукины дети, делаете?! Сколько такое может продолжаться? Таких дурацких случаев уже почти сотня! И всё по глупости — из-за неосторожного обращения с оружием! А знаете сколько у нас потерь? Счёт уже пошёл на тысячи! И это ещё года не прошло! Как нам прикажете смотреть в глаза вашим матерям? A-а?.. А тут вдобавок к0 всему эти случайные выстрелы! Ещё раз повторяю — не играйте с оружием, будьте внимательней! Видите, к чему баловство приводит!

Позднее нам довели, что тому солдату присудили два года дисбата за неумышленное убийство.

ЧП в шестой роте

Не успели генералы разъехаться, как буквально через день после случайного убийства в полку происходит новое ЧП: удрали двое молодых из 6-й роты. Последний раз их видели утром часовые на первом посту: они вышли из дворца, сказав, что их послали по какому-то поручению. Уже днём весь полк был срочно мобилизован на поиски беглецов. Их искали по всей прилегающей территории дворца пока не стемнело, но обнаружить нигде не удалось.

Я-то уже отлично знал, что в шестой творится полный произвол. Об этом мне рассказал один молодой из 6-й роты, вместе с которым мне довелось стрять на третьем посту. Молодой был на призыв младше меня, и, разговорившись, он поведал мне о бытующих у них порядках. Говорил он уныло, без всяких эмоций:

— Зашибись у вас в четвёртой и пятой ротах: офицеры как-то борются с дедовщиной или хоть показывают вид, что борются, да и начальство батальонное рядом — как- никак, а своим присутствием поддерживает порядок. А у нас рота стоит особняком и такой бардак твориться! Ротный с дедами заодно: сам распоряжается, чтобы они у нас чеки отбирали и с ним делились. Но и это всё х..ня — без денег жить можно. А вот что заставляют грабить — вот это п..дец!

Вот вам в патруле зае..ись — один отдых, а нам… Всегда со страхом жду, когда наша рота заступит в патруль. Если вернусь с патруля ни с чем — деды п..дят. Вот и приходится духаны "бомбить". А офицеры потом, что себе домой отправят, а что продадут и по ночам киряют вместе с дедами. Тут вообще тёмный лес! Дёргаться бесполезно: все заодно — и взводные, и ротный — все повязаны. Все, все заодно! Я попадусь — меня посадят, а они все в стороне останутся. Кто потом поверит, что грабил не для себя?

Я внимательно его слушал, а молодой с тем же невозмутимым тоном рассказывал дальше:

Это что… Иногда ходим бомбить самого Бабрака. Страшно — п..дец! Нарвёшься на охрану — пристрелят на месте, а не пойдёшь — деды таких п..дюлей отвесят!.. Всё равно пойдёшь.

— Да ты что? — от удивления присвистнул я. — Вот это да! У Бабрака же все подступы охраняются особистами! Я-то думал: к нему и мышь не проскочит! Ничего себе, даёте!

— Мышь-то, конечно, не проскочит, а мы тут все лазейки знаем. Перемахнёшь через стену, рас, через окно в здание заберёшься, снимаешь сапоги и на цыпочках просматриваешь комнату за комнатой. Забираем ковры, статуэтки всякие, вазы — добра там много… Недавно чуть не залетел — еле пронесло… Тогда тоже залез к Бабраку, прокрался в одну комнату и, когда закрывал за собой дверь, она чуть скрипнула, — лицо у молодого сразу стало перепуганным. — Вдруг слышу в коридоре шаги… — особист всё-таки услышал. Я замер. Он остановился и спрашивает: "Кто здесь?". А я — ни живой ни мёртвый — даже не дышу. Думаю, всё — п..дец мне пришёл! Хорошо ещё КГБшник, видимо, побоялся заходить в комнату: осторожно походил туда-сюда по коридору, долго прислушивался и опять ушёл к себе… О-о, бл… был на волосок от смерти — чудом уцелел! Больше часа ждал, чтобы всё успокоилось, только потом вышел.

Слушая эти признания, я понял, как мне ещё повезло, что попал к Хижняку, а не в это бандитское логово. Я сразу припомнил тот случай, когда стоял на этом же посту вместе с Черкашиным, и мы пропустили группу солдат из 6-й роты на ночную вылазку в Кабул.

На следующий день беглецы объявились. Офицеры стали их допытывать, — почему ушли?

— Били… заставляли работать…

— Кто бил? Фамилии?

Они указали на одного. Этого парня сразу арестовали, а через день мне довелось с ним повидаться.

Я на кухне чистил картошку, а арестованного отправили туда же — на подмогу поварам. Парень был моего призыва — тоже фазан — пухленький и на вид скромный. Он молча срезал ножиком кожуру, бросал картошку в котёл и думал о своём. Его я хорошо знал. Ещё полгода назад ему прилетало ото всех подряд. Да и сейчас в его манерах не обнаруживалось дембельских замашек. Спокойный по характеру, он явно не тянул на закоренелого неуставника. Может, он и поддал кому, но наверняка по делу: что поделаешь, — это почти единственный аргумент, принятый в армейской среде. Но, с другой стороны, кто его знает? Армия, в принципе, и порядочного человека может исковеркать так, что он превратится в зверя. Здесь, в армии, изменения происходят только в одном направлении: хорошие становятся плохими, а плохие — ещё хуже. Обратных превращений я ни разу не наблюдал.

Было похоже на то, что беглецы побоялись назвать тех, от кого им доставалось по-настоящему, и указали на в общем-то безобидного козла отпущения.

По поводу нового ЧП полк строили дважды. Первый раз одних старослужащих, а потом отдельно молодых.

Красноречивый генерал снова держал речь перед строем:

— Ну …вашу мать! Вы же в Афганистане! — тряс перед собой ладонью генерал, обращаясь к тем, кто уже отслужил больше года, — Сколько можно повторять одно и тоже — кончайте с ветеранством! О себе подумайте! Ведь из-за этого постоянно на боевых друг в друга стреляют! Из-за х..ни получите пулю в спину! Думайте о будущем, о последствиях! Это ж не Союз!

Деды с внимательным видом слушали генерала, пропуская его слова мимо ушей. Хорошо ему, генералу, рассуждать, как солдатам надо себя правильно вести — он же наших проблем не хлебает. Теоретически он прав — бить нехорошо, а что остаётся делать, если по-иному молодой не подчиняется? — Ну, не хочет драить очко? Ведь спрос за порядок лежит на сержантах. А воюет один только 3-й батальон, а мы из Кабула не вылазием.

На втором построении, выступая перед строем молодых, генерал расставил акценты иным образом:

— Товарищи солдаты! Стойте за себя! Будьте сплочённее! Дружней! А если тяжело — говорите командиру! Командир — он всегда за вас заступится!

Однако речь генерала храбрости молодым не прибавила. Они уже давно знали, на чьей стороне командиры. Знали, что жаловаться в армии не принято, а кроме того бесполезно и небезопасно.

На следующий день генералы улетели к себе в Москву.

Почти сразу арестованного солдата отпустили. Не доводя до суда, дело замяли. В 6-й роте всё оставалось по-прежнему.

Конец беспределу в 6-й роте положило новое ЧП, которое произошло двумя месяцами позже.

Трое офицеров: сам командир злополучной 6-й роты, зам. командира разведроты старший лейтенант Калинкин и ещё один прапорщик — решили заняться бизнесом. Они наладили продажу афганцам армейских раций, к которым имели доступ. Предприимчивые офицеры, чтобы не смущать покупателей, не спрашивали их, душманы они или нет — поскольку их больше интересовала коммерческая сторона дела, а не военная. Поначалу у них всё шло гладко и ровно. Но каким-то образом об их незаконном промысле узнали особисты. КГБшники стали за ними следить и, чтобы взять всех с поличным, устроили им засаду. В очередной момент передачи товара всё сработало.

Во время задержания офицеры оказали сопротивление. В завязавшейся перестрелке убили старшего лейтенанта Калинкина. Командира роты и прапорщика арестовали, привезли в часть и началось следствие. Дознание по этому делу вёл полковой особист — уже пожилого возраста, спокойный и меланхоличный майор КГБ.

Стали вызывать других солдат из 6-й роты, тоже причастных к этому делу.

Как раз в то время я стоял на посту у штаба полка. К нам подошёл один дед из 6-й роты. Он ждал, когда его вызовут на допрос и сильно волновался. Ему надо было выговориться, чтобы хоть как-то снять нервное напряжение. Он был замешан в этом деле и боялся, что его посадят:

— … твою мать! Перед самым домом посадят… — сокрушался он. — Бл..! Не знаю, что будет… Устроят показательный суд — п..дец, пропал!..

Да, показательного суда все боялись, как огня. Подобный нашумевший случай с перепродажей оружия раскрыли в 357 полку нашей гвардейской дивизии. Там один гвардеец продал другому пистолет, который он прихватил в качестве трофея ещё в декабре во время кабульского переворота. В течение полугода этот пистолет трижды перепродавался: побыв у одного владельца месяц-другой, кочевал к следующему. Последнего покупателя — уже афганца — выцапали особисты и раскрутили всю цепочку обратно: узнали всех бывших владельцев пистолета. Состоялся показательный суд: всех этих солдат осудили по максимальной шкале: дали от 6 до 8 лет строгого режима каждому.

…Дед нервно ходил, курил сигарету за сигаретой и то и дело поминал чёрта. Я попробовал у него узнать подробности, но дед подробностями делиться не стал. Наконец, его вызвали, и он исчез в здании штаба полка.

Пока следователи собирали показания, командир 6-й роты без погон, без ремня и без оружия спокойно слонялся по территории дворца. Под стражу его не брали, ограничившись тем, что на время следствия отстранили от служебных обязанностей.

Следствие шло около двух недель и потом резко затормозилось. Привлекать к ответственности никого не стали, всё оказалось не так страшно: в их проступке были замечены только денежные интересы, никакого предательства не обнаружили. Дальше дело не пошло. Получилось так, что пострадал один лишь Калинкин, которого застрелили при задержании, а командира шестой выгнали из ВДВ и отправили служить в Союз командовать мотострелками. Освободившееся место командира 6-й роты занял наш Дьячук. Словом, всё обошлось благополучно. В ноябре деды из 6-й роты тоже с чистой совестью дембельнулись домой.

Романтика боевых

В конце лета, когда я уже так привык к сачковой патрульной службе, пришла страшная весть — из нашего полка должны изъять те БМД, которые выработали свой ресурс и отправить их в Союз на капитальный ремонт. Моя БМДшка входила в их число. Для меня это была настоящая трагедия, означающая конец вольной жизни при БМД, и одновременно — продолжение нудной службы, заполненной беготнёй, нарядами и хождением строем.

Вот тут-то я и пожалел по-настоящему, что не ушёл тогда вместе с 3-м батальоном. До нас всё чаше стала просачиваться информация из Кандагара о том, как там у них проходит служба. Все уже прознали о том, какая там райская жизнь: рассекают себе в удовольствие на БМДшках по пустыне, да патроны неограниченно переводят — без дурацких строевых, без хозяйственных нарядов. Бои проходят почти без потерь. Да и боями-то это не назовёшь: разделывают с ходу кишлаки и караваны. Выезды на боевые, а они происходили где-то раз в неделю, — считались сплошным отдыхом и развлечением. Поэтому самым страшным наказанием для провинившихся солдат было, когда их не брали со всеми в рейд, а оставляли с миром в расположении.

Все завидовали фронтовикам 3-го батальона самой что ни на есть чёрной завистью. С того памятного дня, когда набирали добровольцев в 3-й батальон, боевой дух солдат нашей роты значительно возрос и теперь объявилось немало смельчаков, которые постоянно и настойчиво донимали Хижняка просьбами направить их в Кандагар. Ротному уже порядком надоело выслушивать эти причитания. Несколько раз с нескрываемым раздражением он повторял перед строем, чтобы рапорта о направлении в 3-й батальон сразу несли в сортир, где им ещё найдётся применение. А ещё лучше бумагу на эту бесполезную затею не переводить, поскольку такие рапорта даже рассматривать не будет.

Как о чём-то недостижимо-возвышенном мне тоже постоянно мечталось вырваться на боевые: самому увидеть живого противника, проверить себя в сложной обстановке, набраться впечатлений. Однако я понимал, что всё это несбыточная мечта: раз нас приставили охранять правительство, значит трубить всем нам здесь, в тиши, до самого дембеля. Я

Но вот прошёл слух, что в скором времени 1-й батальон уходит в рейд под Чарикар. Пытаясь ухватиться за этот шанс, я всё же решил рискнуть.

Поскольку проситься у ротного было бесполезно, я потихоньку стал обдумывать маловероятный, но единственно возможный вариант — обратиться непосредственно к командиру полка — только он сможет помочь в этом деле. Конечно, говорить с самим командиром полка было страшновато. Захочет ли он вообще меня слушать? Кроме того, к нему просто так не попадёшь: вечно либо в делах, либо в разъездах. Хорошо ещё наша рота заступила во второй караул по охране штаба полка.

В этом карауле я стоял в паре с Геной, который был на полгода младше меня призывом. И поскольку идти одному было как-то неловко, я предложил ему составить мне компанию. Он тут же с готовностью согласился. И вот в положенное для отдыха время я вместе с Геной направился в штаб полка.

Поднявшись на второй этаж, мы подошли к двери кабинета КэПа. Возле двери красуется знамя полка, его стережёт часовой первого поста. Первый пост по охране этой святыни, как говорили на разводах офицеры — считается самым почётным. Однако все без исключения солдаты его воспринимали как самый поганый пост: там не посидишь, не покуришь, не поболтаешь с напарником, да к тому же надо постоянно отдавать честь без конца шастающим туда-сюда офицерам. Поэтому он не случайно доставался только молодым. Правда, чрезвычайно редко там оказывался кое-кто и призывом постарше, но то случалось по специальному распоряжению Хижняка в качестве наказания за мелкие нарушения.

Раза три я тоже был удостоен чести стеречь святыню полка. От нечего делать в ночное время я очень внимательно его изучил. Безусловно, это было настоящее произведение искусства. Особенно я оценил, как искусно вышит герб СССР. Каким мастерам принадлежала эта кропотливая ручная работа! Все надписи и изображения при близком рассмотрении были набраны из разноцветных ворсинок различной длины и толщины, плотно прилегающих друг к другу, а толщина покрова изменялась в зависимости от изображения. Цвета подобраны сочными и в то же время мягкими. От обилия разнообразных вышивок знамя скорее походило на пухленький коврик и было тяжелющим, как пулемёт — так что трепыхаться на ветру оно никак не могло. Я любил проводить по этой мягкой, бархатной поверхности ладонью, ощущая её приятный рельеф. Тем не менее я не мог понять, — с какой целью было придумано такое обожествление куска материи, от которого одни лишь пустые хлопоты. Кроме того, как нам говорили, в случае утраты знамени подлежит расформированию весь полк, не считая того пустяка, что заодно шлёпнут двоих: часового, который его проворонил и начальника того караула.

— КэП у себя? — спросил я у часового.

— Не-е, — на совещании в другом кабинете.

Пока позволяло время, мы стали ждать. Прошло минут двадцать. Вдруг видим — по лестнице поднимается командир полка. Один, без всякого окружения. Он был, как всегда, чем-то озабочен и спешил в свой кабинет. Мы с Геной сделали шаг навстречу, и я, приложив руку, обратился к нему, выговаривая слова как можно быстрее:

— Товарищ подполковник! Наводчик-оператор четвёртой роты, второго взвода — гвардии ефрейтор Бояркин! Разрешите обратиться!

Батюков приостановился:

— Ну, говори.

— Товарищ подполковник, мы слышали, что первый батальон скоро уходит на боевые. Разрешите нам поехать вместе с ними. А то сколько служим и ни разу на боевых не были…

Услышав такую просьбу, он немного удивился, но отнёсся к ней серьёзно и с пониманием:

— Даже не знаю, могу ли я решить этот вопрос. Да и некогда сейчас… Вот что, лучше обратитесь к замполиту полка и поговорите с ним — возможно он вам поможет.

Мы направились к замполиту, но его на месте не оказалось. Все наши планы рушились в одночасье. И смирившись с мыслью, что на боевые нам не попасть, мы вернулись в караулку.

Однако наш неудачный визит к командиру полка не остался незамеченным. На следующее утро на построении выступил замполит полка — в общем-то тихий, неприметный подполковник. Обычно он начинал свою речь с ругани: а как иначе? — хозяйство у него большое — целый полк — за день обязательно приключалось что- нибудь незапланированное: то опять на посту спят, то молодого обидят, то что-нибудь где-то сопрут. За воровство нам доставалось от замполита особенно часто — постоянно наши гвардейцы норовили продать афганцам казённое имущество: шапки, ремни, лопаты, металлические бочки — словом, всё что только можно стащить. Кроме того, на таких утренних построениях замполит доводил до нас разные серьёзные случаи и ЧП, которые происходили в других подразделениях ограниченного контингента: то наши воины продадут боеприпасы, то кого-то ограбят, а то и убьют. Но и за чужие грехи замполит отчитывал нас так строго, словно к этому и мы были причастны.

Однако на этот раз замполит ругал нас гораздо мягче, скорее так — для порядку, как дань традиции. Он был явно в хорошем расположении духа:

— …Гвардейцы десантники! Сегодня я вас, сукиных сынов, больше ругать не буду, хотя сами прекрасно знаете — по другому с вами нельзя, по другому вы ничего понимать не хотите. Ну да ладно. Хотелось бы всё-таки сказать о другом. Я не сомневаюсь — на вас можно положиться — а это главное! Главное то, что у вас высокий моральный дух, крепкая идейная убеждённость и настоящая комсомольская сознательность! Об этом говорит тот факт, что некоторые гвардейцы из нашего полка сами просятся на боевые! Я бы сказал точнее — даже требуют, чтобы их отправили на передовую! Вот с кого всем надо брать пример! Вот на кого надо равняться!

— Уж не нас ли с Генкой замполит расхваливает? — сразу смекнул я. — Раз никого конкретно по фамилии не назвал — значит нас. Да точно! А кого же ещё?

Разборка с Еремеевым

Почти все офицеры ВДВ, которых мне довелось видеть, довольно интересные и своеобразные личности. Они энергичны, сообразительны, остры на язык, а при встречах неизменно стараются перешутить друг друга. Всю эту их радость жизни я поначалу связывал с тем, что преодолеть высокий конкурс единственного в Союзе десантного училища человеку с заурядными способностями было не под силу. Но позже стал понимать, что дело тут не только в этом. Ведь было бы даже странным быть не жизнерадостным и не улыбчивым человеку, когда его окружает столько беспрекословных исполнителей: скажешь слово — а они уже улетели выполнять. Где на гражданке найдёшь такую замечательную профессию, чтобы можно было почувствовать себя столь комфортно и значимо, как ни стать офицером?

Как бы то ни было, но даже среди прочих офицеров наш ротный выделялся особо: он был наделён тонким проницательным умом и был первоклассным психологом. Он умело использовал сложные отношения среди солдат для поддержания необходимого порядка в роте и в то же время сдерживал старослужащих в определённых рамках.

Хижняк владел достаточной информацией о внутренней жизни в роте: кто с кем дружен, кто кого боится, и вообще, что из себя представляет каждый солдат. Но о некоторых деликатных моментах во взаимоотношениях, наблюдая со стороны, он догадаться никак не мог. Тем не менее это не мешало ему узнавать и об этом. А это значило, что в солдатской среде активно и довольно успешно действовала его агентура. О высоком уровне конспирации его разведчиков говорил тот факт, что деды то и дело пытались определить стукачей, и ни разу им это не удавалось.

Прошло больше недели с того дня, как мы с Геной просились на боевые у командира полка. Я был уверен, что о нашем походе к КэПу никто не знает. То, что это не так, я убедился неожиданно для себя при одной встрече с ротным.

Хижняк, случайно проходя мимо меня, как бы вскользь обронил:

— Знаешь, Сергей, чем попусту ходить к командиру полка, вломил бы лучше Еремееву… Вломил же Панкратьеву когда было надо, — и как ни в чём ни бывало пошёл дальше.

Такой информированностью я был крайне удивлён и долго ломал голову — откуда Хижняк знает такие тонкости? Что я говорил с командиром полка знали я да Гена, может ещё одному-двум сказали по секрету. А что касается драки с Панкратом — не такое это уж и событие — и было-то не более трёх безучастных свидетелей. И главное — проницательный Хижняк понимал, что именно постоянные досаждения Еремеева, а не само желание повоевать, было главной причиной того, что я пошёл проситься на войну.

Ещё в начале лета он снял Еремеева с должности зам. комвзвода, разжаловал в рядовые и вручил ему гранатомёт — самое тяжёлое, а значит, и самое непочитаемое оружие во взводе. В рядовые Еремеева разжаловали за то, что он продал афганскому солдату нашу армейскую шапку.

Эта давнишняя история началась с того, что афганские офицеры, увидев у аскара советскую шапку, стали у него выяснять, — Где взял шапку? Украл? Аскар сказал, что честно выменял её у "шурави" на афгани.

Тут же началось расследование. Весь личный состав батальона построили в расположении и стали проводить опознание. Вдоль строя шёл аскар с офицерами и сосредоточенно вглядывался в наши лица. Он обошёл весь строй, но продавца не определил. Тогда, не распуская строй, вызвали всех с караулов и нарядов, построили их — афганец внимательно осмотрел вновь прибывших и тоже отрицательно покачал головой. Заменили тех, кто стоял на посту, и привели сюда на опознание — безрезультатно. Тогда офицеры стали по спискам проверять каждого солдата. Сверили всех пофамильно — весь батальон был на месте, не доставало одного единственного — Еремеева. Заслышав, что ищут продавца шапки, он тут же смылся, якобы по делам. Но его разыскали и привели. Довольный аскар сразу же без колебаний твёрдо указал на него: "Это он!"

Тогда-то и сняли Еремеева с должности зам. комвзвода и разжаловали в рядовые. Однако высокое положение в солдатской иерархии у Еремеева не поколебалось. Богатый прошлый командирский опыт, крупное тело и статус деда прочно держали его на прежних высоких позициях: его "уважали" все в роте, и он продолжал командовать нами точно так же, как и прежде.

Боялся Еремеева и, занявший его должность зам. комвзвода, сержант моего призыва — Овчинников, по прозвищу "Ксёндз". Он чувствовал себя неуверенно и неуютно, когда по службе ему приходилось отдавать команды Еремееву. Особенно напряжённая и щекотливая ситуация складывалась на строевой подготовке. Тут никуда не деться: как назло рядом стоит офицер, который наблюдает, как идут занятия. Овчинников командует Еремееву как только можно деликатнее: "Нале-во! Напра- во! Кру-гом! Шаго-ом, марш! Левой! Левой!" — в его голосе слышится вина и трепет — только бы достоинство и чувства Еремеева ненароком не задеть.

Правда, сам Еремеев никогда не стеснялся задеть честь и достоинство других. Как-то ко мне подошёл весь трясущийся от злости и негодования механик моего призыва. Он был так взволнован, что не находил себе места:

— Убью этого гада! Застрелю из автомата! Тварь! Представляешь? Заскочил мне на спину и говорит: "Но! Поехали!" Я еле вырвался и убежал. Как я его ненавижу! Застрелю!

— Ладно, успокойся! Ну, застрелишь, а что дальше? А дальше — тебя же из-за этой мрази и посадят! Всему своё время. Вот роту отправят на боевые — там ему и конец! Ты ещё и не успеешь его пристрелить! Он же не только тебя — всех задолбал своими выходками, и ему там — ну никак от пули не уйти!

А пока Еремеев жил вольготно и продолжал отравлять жизнь окружающим. Дело осложнялось тем, что новый призыв хоть и был добрым подспорьем, но всё же как-то пришёлся не в жилу: не было от них ожидаемого облегчения, поскольку все они пришли сразу черпаками и ни одного после карантина — ни одного духа. Молодёжь на равных примкнула к нескольким черпакам из нашего взвода и они шли с ними вровень, работали хорошо, но сильно не упахивались. Еремеев, видя, что мы по- настоящему не воспитываем молодых, гонял нас — фазанов — словно мы ещё не старослужащие. Такое неестественное положение продолжалось уже несколько месяцев. Нас это злило. Между собой мы материли Еремеева на чём свет держится. В конце концов терпение нашего призыва лопнуло.

Однажды ко мне подошёл Ефремов и посвятил меня в план секретного заговора:

— Надо Ерёму отучать, зае..ал уже… Сегодня ему намечается подкинуть хороших п..дюлей. Уже со всеми толковал — все согласны. Деды, с кем говорили, тоже считают, что уже давно пора — сказали, что их призыв впрягаться за Ерёму не станет… Значит так, садимся на ужин, я режу хлеб так, чтобы всем получились одинаковые куски. Ерёма конечно встрепенётся, заорёт: "Пойдём, выйдем!" — и вот тут все встаём и выходим. Там этому пид..ру и устраиваем п..дец!

Сразу с нескрываемым энтузиазмом я поддержал это доброе начинание.

На ужине садимся за стол и начинаем есть. Ефремов демонстративно, как и было оговорено, режет белый хлеб на равные куски — и дедам, и молодым. Это сразу заметил Еремеев. Продолжая молча есть кашу, он с удивлением следил за тем, что творилось прямо на его глазах. А все остальные деды в нашем взводе, кроме Еремеева, о предстоящей операции уже были заранее осведомлены и "не заметили" “несправедливого” распределения хлеба.

Между тем Ефремов кладёт на хлеб одинаковые дольки масла и раздаёт по столу. Один из кусков ложится перед Еремеевым. Тот в полном непонимании уставился на положенный перед ним кусок хлеба — усики у Ерёмы нервно задёргались, он даже на несколько секунд лишился дара речи. Но вот, словно опомнившись, Еремеев с презрением отшвыривает хлеб:

— Что за х..ня?.. Ты что, совсем оборзел? Как ты хлеб делишь?

Ефремов с внешним спокойствием ответил коротко, но твёрдо:

— Всем поровну.

— Них..я ты, Ефрем, припух!.. Пойдём, выйдем!..

— Ну, пойдём.

Всё шло точно по плану. Еремеев и Ефремов выходят. Тут же встаёт и за ними выходит весь наш призыв, даже кое-кто из молодых увязался вместе с нами. Столовая опустела почти наполовину. Но ни один дед не встал, чтобы заступиться за своего однопризывника.

Отойдя в сторону, обступаем Еремеева со всех сторон. Настрой у всех самый что ни на есть решительный. Видя, как резко меняется ситуация не в его пользу, Еремеев сразу сменил тон:

— Да никак, вы уже обо всём заранее договорились… Ну хорошо. Ладно. Давай по-нормальному поговорим, давай разберёмся в чём дело…

Ближе всех к Еремееву стояли Грибушкин и Ефремов. Они и объяснили:

— Слушай! Мы — фазаны. Hex… нас за молодых др..чить. Ты что, не понимаешь этого?

— Хорошо… Всё, договорились. Учту.

— Ты уж непременно учти, а то и на п..дюлей можно нарваться!

Если бы Еремеев повёл бы себя хоть чуточку строптиво, то ему был бы конец — его просто втоптали бы в землю — желающих было, хоть отбавляй. Просто чудом он смог отговориться. На всю разборку ушло не более двух минут. Как только отношения выяснились, пошли обратно в столовую. Нервное напряжение сразу улетучилось. Все повеселели и заулыбались. Деды с невозмутимым видом и плохо скрываемым злорадством тут же начали язвить:

— Что Ерёма, дожил? Молодые уже п..дят?

Да ну вас всех нах… — нехотя и растерянно реагировал Еремеев. — В натуре чуть не отп..дили.

— Ну, ну. Ты уж с ними поосторожней! Да-а, некрасиво для деда получится — перед самым-то домом п..дюлей огребать!

С этого дня Еремеев стал вести себя намного лучше и с нас слез полностью.

В царстве чарса

Проблема потребления наркотиков среди личного состава появилась почти сразу как прибыли в Афганистан. Так ещё в феврале офицеры по этой причине подняли большой шум из-за исчезновения одного медицинского препарата в наших аптечках.

В Витебске в ночь боевой тревоги всему личному составу были выданы индивидуальные медицинские пакеты. Там находились бинты, таблетки, жгут, йод и несколько одноразовых тюбиков-шприцов. Тогда особого значения этим шприцам никто не придавал. Между тем одна из ампул содержала противошоковый препарат — промедол. В случае ранения для снятия болевого шока надо было вкрутить иглу в тюбик и поставить себе укол. Но, видимо, кто-то пристрастился к промедолу не дожидаясь ранений и тихо обчистил все аптечки. Когда спохватились и стали проверять наличие противошоковых ампул — было уже поздно: почти ни у кого их не оказалось. Все те немногие оставшиеся ампулы сразу изъяли. Похитителя так и не определили. Вскоре по приказу все аптечки изъяли полностью, а выдавали их только непосредственно перед выходом на боевые операции.

Однако в самом Кабуле на чёрном рынке наркотики можно было приобрести довольно спокойно. Самым распространённым среди них был чарс[10] — отвердевшая смола дикорастущей индийской конопли. Конопля на равнине произрастала в изобилии, и технология приготовления самая простая: достаточно потереть ладонями верхушку стебля, как к ладоням прилипал уже готовый продукт — чарс, внешне похожий на пластилин тёмно-бурого цвета. Чарс был настолько дешёвым, что вполне был доступен даже нам — простым советским солдатам — с нашим мизерным денежным довольствием.

Заступая в патруль или на первый пост караула, нам приходилось нести службу вместе с афганскими солдатами. Бывало, нисколько не стесняясь нашего присутствия, они открыто курили чарс и зачастую предлагали нам за компанию.

Дважды я пытался узнать, что это за штуковина, однако с первых же затяжек меня только давил кашель, и никаких интересных ощущений не приходило, не считая того, что потом некоторое время болела голова. Поэтому я стал относиться к этому делу как к чему-то несерьёзному. Но подошло время, и мне всё же довелось побывать в этом удивительном мире наркотических грёз.

В тот день я был в карауле на третьем посту вместе с Геной, с которым мы ходили к командиру полка. Болтая с ним о том о сём, наш разговор незаметно вышел на эту запретную тему.

— Подумаешь, дым вдыхать, это даже не вино пить — ничего интересного быть не может, — высказал я свои соображения, припомнив собственный неудачный опыт.

— Значит, ещё просто не пробрало, — с видом знатока сказал Гена. — Один раз туда залетишь — узнаешь, что это такое — потом и одной затяжки будет хватать.

— А у тебя хоть раз получалось? — поинтересовался я.

— У меня получалось, — и он как-то странно заулыбался.

— Почему же у меня только голова болит? А может он не на всех действует?

— Я же говорю — не пробрало. А действует на всех, — уверил он.

— Ну, скажем, проберёт, а что я буду чувствовать?

— Тут словами не расскажешь — у каждого своё, — многозначительно ответил Гена.

— Ну вот, к примеру, ты — что чувствовал?

— Я же говорю — словами не расскажешь. Надо самому попробовать, тогда и поймёшь, почему.

Я был заинтригован. Такой разговор мог только усилить мой нездоровый интерес к этому неизведанному делу. Любопытство окончательно брало верх. Я прекрасно понимал, что такое возможно узнать только здесь в Афганистане — в Союзе об этом и речи быть не могло. К тому же дембель неизбежен и надо обязательно набраться новых ощущений, чтобы было о чём заливать друзьям на гражданке.

Это была наша последняя смена в этом карауле, и проверок не ожидалось. И не откладывая на потом, поскольку у Гены в аккурат оказался в кармане косяк, решили провернуть это дело прямо сейчас.

Он отложил автомат, распотрошил сигарету, перемешал табак с крошками чарса и, проворно засыпав эту дьявольскую смесь обратно в сигарету, протянул её мне:

— Давай, пробуй. И главное: если что, не пугайся — я рядом — всё будет нормально.

Я прикурил сигарету и попробовал сделать глубокий вдох. Но тут же лёгкие сдавило, и весь дым застрял колом в бронхах. А уже через секунду я, выпучив глаза, захлёбывался в безостановочном кашле. Но превозмогая тошноту, неприятные ощущения в горле и постоянный, выворачивающий всё нутро кашель я всё-таки сделал около десяти хороших затяжек.

И вдруг!.. Как бывает в сказках, словно по мановению волшебной палочки, окружающий меня мир странным образом преобразился. Я почувствовал, что перешёл в другое неведомое состояние. Тело стало невесомым, в голове звенящая чистота.

Стоило мне закрыть глаза, как я буквально провалился в другой мир.

Я сидел в удобном и мягком кресле за штурвалом космического корабля, который нёс меня на огромной скорости где-то в безбрежных просторах вселенной. Из космической темноты мимо проплывали звёзды и планеты, а я постоянно маневрировал между ними, и на поворотах меня отклоняло то в одну сторону, то в другую. Но это был не сон! Всё происходило со мной абсолютно реально и даже ещё ярче и красочней, чем в обычной жизни. Я открыл глаза и с удивлением обнаружил себя всего-навсего сидящим на каменной ступеньке и качающимся из стороны в сторону.

Я прислушался, и потихоньку шум города: шелест тронутой ветром листвы, гул проезжающих машин, лай собак — все эти звуки удивительным образом изменялись и, переплетаясь один с другим, рождали необычайно приятную мелодию. Слушая эту мелодию, я понял, что могу управлять ею так, как хочу сам. И эта чудесная музыка и яркие зрительные галлюцинации теперь сливались в неповторимую единую гармонию. Фантазируя новые необычные звуки, изменяя течение музыки, я плыл по её волнам, и всё моё существо растворялось в этом единстве звуков и образов. Это было состояние полного блаженства и всеохватывающего счастья.

Вот оно! — торжественно осознал я. — После стольких лет пустой суеты я наконец-то проснулся и оказался в этом долгожданном, в этом прекрасном настоящем мире! А тот мир, откуда я только что пришёл, был всег- навсего долгим, полным тяжёлых испытаний сном.

Я закрыл глаза и пустил мысли в свободное плавание фантазий. И почти сразу же как небывалое озарение передо мной открылась моя глубинная сущность, ранее недоступная — моё настоящее "Я". Это было не то привычное осознание себя, как физического тела. "Я" — это целая вселенная! Это огромный мир, всё то разнообразие, что есть на свете, и всё это — "Я". Весь этот мир, каким бы сложным и великим он ни был, существует только в моём воображении. Без "Я" нет ничего, поскольку неживое не может ни чувствовать, ни осознать себя и не способно ощутить этот мерный и неудержимый ход времени, что даже вечность для него мелькнёт быстрей мгновения! И даже моё тело без "Я" — лишь скопление сложных химических соединений. До чего это невероятный и непостижимый феномен — ЖИЗНЬ! А жизнь — это "Я"! Как здорово — "Я" участвую в этом празднике жизни! Но кто "Я"?! Зачем "Я" сотворён? И вообще — что это за фантастический мир вокруг, зачем и откуда всё в нём, включая моё "Я", взялось?

Несомненно, во всём этом крылась какая-то непостижимая загадка, какая-то сложнейшая головоломка. Но ответ на этот великий вопрос несомненно есть! Мало того, этот ответ обязательно должен быть очень простым и очень красивым! Он должен быть изумительным, дарующий счастье и бессмертие тому "Я", которое успеет разгадать эту невероятную головоломку! Возможно, где-то внутри моего "Я" и спрятан тот волшебный ключ к пониманию всего сущего. Погрузившись во всю глубину этих вопросов, я пытался приблизиться к осознанию секрета бытия. Такие сложные философские понятия как вечность, бесконечность, гармония мира — стали доступны и понятны мне. Казалось, ещё немного и я наконец-то постигну величественную и непостижимую тайну из всех тайн — тайну мироздания.

Затем мысли переключились на самосозерцание, на познание собственной плоти.

Я уже ощущал своё тело, как какой-то сложный биологический робот. Было интересно наблюдать, как сокращаются одна за другой группы мышц, управляемые сигналами из центра, расположенного в голове, когда я производил какие-нибудь движения. Открылась удивительная возможность познавать собственный организм. Абсолютно спокойно можно было одними только нервами, словно глазами, видеть свой скелет, свои лёгкие и сердце. Лёгкие, как два резиновых мешка, раздувались при вдохе так, что казалось лопнут. Стоило подумать о сердце, как оно начинало учащённо биться, или, наоборот, можно было усилием воли его приостановить. Теперь одним сосредоточением мысли я мог запросто вмешаться в функционирование своих внутренних органов и от этого стало не по себе — а вдруг что-нибудь ненароком собьётся?!

Наркотическое состояние затягивало всё глубже и глубже, подобно тому, как, если очень долго не спать, неумолимо погружаешься в сон. Сопротивляться этому было невозможно. Скоро я уже не мог контролировать свои мысли. Они рождались сами по себе, одна за другой, хаотично наползали и вытесняли одна другую, подчиняясь какой-то своей непонятной логике.

Моё "Я" словно отделилось от моего тела, хоть и жило внутри него. Я отчётливо осознал, что тело может двигаться вполне самостоятельно, как машина без водителя, неся в себе пассажира — моё "Я", которое будет всё созерцать, наполняться страхом и ужасом, но управлять телом не сможет. В любой момент могло случиться, что ноги сами побегут и я брошусь с башни вниз головой — словно кто-то другой стал хозяином моего тела. Мои руки могли взять автомат, передёрнуть затвор и начать бессмысленную стрельбу, а то и застрелить самого себя. Испугавшись одной этой мысли, я медленно-медленно, чтоб не сорваться и не потерять контроль над телом, отложил автомат подальше от себя.

Теперь мне стало страшно. Блаженство и эйфория сменились всеохватывающим животным ужасом. Чтобы уйти от этого кошмара, я закрыл лицо руками. Но тут я увидел, что руки по самый локоть приобрели вид ослепительно светящихся красных пластин. Я не верил своим глазам — ведь этого никак не могло быть! Сжимая пальцы рук, я видел как сжимаются и разжимаются эти излучающие свет гладкие и плоские пластины. Я продолжал их видеть, даже закрыв глаза или отвернувшись.

В панике и отчаянии я огляделся вокруг себя — изменилось всё: и геометрия предметов, и расстояния, и цвета, которые теперь воспринимались совсем по другому. Ход времени растянулся настолько, что всё происходило невероятно медленно. Я уже был не в состоянии отличить галлюцинации от реального.

Гена, увидев, что меня посетили ужасы, решил отвлечь моё внимание и начал тихонько петь песни. При этом в такт звучания мелодии он, словно на гитаре, играл на автомате. И я услышал звуки воображаемых струн, а приятная мелодия так и лилась в мою душу. Я осознавал значимость каждого звука, его точность и неповторимость, а в каждом слове я открывал столько высшего смысла, что всё это порождало в мозгу красочный букет фантастических ассоциаций. И я опять окунулся в волшебный сон, и казалось, что нет ничего прекрасней этого сна.

Тем временем в ста метрах от нашего поста 6-я рота выходила на ужин. Я наблюдал их построение, которое в моём видении происходило как мультипликация на фоне какого-то таинственного лунного ландшафта.

Вдруг, вижу — Гена на меня ошарашено уставился и потом с тревогой в голосе говорит:

— Серёга, всё нормально. Всё нормально, сейчас пройдёт.

Я и сам почувствовал — что-то до этого произошло со мной, а что именно — не понимал. И только через несколько секунд стало всплывать в памяти, что среди шума солдат я услышал, что кто-то позвал меня по имени. Не отдавая себе отчёт, я закричал в ответ что есть сил: "А-а?!." — и даже увидел как звуковая волна материализовалась и рывками по воздуху стала распространяться в ту сторону, куда я крикнул. Но тут же я об этом забыл и вспомнил только с усилием воли.

Гена понял, что я "улетел" слишком далеко и начинаю откалывать номера. Он сам ни на шутку испугался и стал меня успокаивать:

— На, попей воды, — предложил он неуверенно, не зная толком, что делать в этой ситуации. Однако его слова подействовали на меня магически. Словно находясь в глубоком гипнотическом трансе, я был не в состоянии сопротивляться его словам: мои руки сами взяли фляжку, поднесли её к губам и я сделал несколько глотков.

— Иди, сядь… Ничо. Ничо… Успокойся, всё скоро пройдёт, — моё тело пошло и чётко выполнило приказ.

Минул час, который показался мне длиною в жизнь, и тот мир — царство чарса — помаленьку стал меня отпускать. А ещё через час, к тому времени, когда пришла смена, я уже был почти в норме. Правда, даже спустя неделю я нет-нет да проваливался на несколько секунд в это странное и непонятное состояние.

После этого на совместных с афганцами постах я по достоинству мог оценить то, как аскары, полностью выкуривая крепко забитую чарсом сигарету, могли держаться спокойно и уверенно. Наших же парней нередко развозило так, что они теряли полный контроль над собой. Так один из охраны кабульского госпиталя, обкурившись, лёг на две гранаты Ф-1 и взорвал их.

Другой тяжёлый случай произошёл с одним каптёром из 108-й мотострелковой дивизии, расположенной под Чарикаром. Когда в ту роковую ночь каптёр заколачивал себе косяк, он явно не рассчитал свои возможности. Обкурившись, он стал дико орать и, схватив автомат, начал отстреливаться от "окружающих его врагов". Сам он в это время находился в палатке один и довольно долго держал круговую оборону, поливая длинными очередями во все стороны. Тогда один прапорщик ответным огнём ранил каптёра в ногу. Его разоружили и, обезумевшего от боли и ужаса, поволокли в ПМП. Правда, до операций и докторов дело не дошло: ещё по дороге наркомана-дебошира насмерть добили свои же сослуживцы. Труп отправили на Родину в Молдавию, сказав родным, что он погиб на боевых.

Ноябрьская смена призывов

Первым, на месяц опередив дембелей, домой yexaл Мцхветаридзе — грузин из Тбилиси. Он не прослужил ещё и года, как из военкомата пришло распоряжение отозвать его из армии для ухода за больными родителями. Мцхветаридзе никогда не жаловался на слабое здоровье своих родственников, и потому никто не сомневался, что родители специально сделали эту справку о своей инвалидности, чтобы вернуть сына домой, хорошо заплатив и врачам, и военкому.

Мцхветаридзе в целом был неплохим парнем. Своим уравновешенным характером и интеллигентностью он явно отличался от большинства кавказцев, с их примитивным, дикарским мышлением и святостью принципов землячества. Между тем он искренне считал себя особой, исключительной личностью: гордился своим древним родом, своими многочисленными родственниками, которые имели большие связи, любил вспомнить, как он шикарно отдыхал на черноморском побережье.

Весть о том, что Мцхветаридзе сумел организовать досрочный дембель и отваливает уже завтра, прозвучала как гром среди ясного неба. Деды были в шоке. Они видели в таком подлом поступке высшую несправедливость, полагая, что настоящий десантник должен отслужить именно два года, а не один. Особенно сильно переживал по этому поводу Боровский. Весь тот день он посвятил поиску Мцхветаридзе. Выпучив глаза и весь трясущийся от негодования, он несколько раз залетал в наш взвод:

— Где эта гнида?! Прибью! Он у меня сам калекой станет! — и вновь исчезал в дверях.

Но раз уж Мцхветаридзе перехитрил Советскую Армию, то Боровского и тем более с лёгкостью обвёл вокруг пальца: весь тот день он где-то умело скрывался, а сразу после вечерней поверки сделал свой заключительный "финт ушами" — юркнул в офицерскую комнату, где благополучно и переночевал. А утром Мцхветаридзе в роте уже не было: ещё затемно он покинул расположение роты и ушёл в штаб полка: тихо, скромно, ни с кем не попрощавшись и даже не позавтракав.

Вскоре подошла очередь и до настоящих ноябрьских дембелей. За несколько дней до их отправки домой Грибушкин, проявляя активность, решил сорганизовать наш призыв на акт возмездия, чтобы устроить им напоследок яркие воспоминания об армии:

— Давай дедов проводим! — агитировал он меня, когда мы были в патруле. — Представляешь, деды выстроились в шеренгу, ждут офицеров. И вдруг раздаётся свист — мы толпой налетаем и давай их молотить!

Однако на его предложение я отреагировал вяло. Основным сдерживающим обстоятельством было то, что наш призыв, как на подбор, состоял из хиляков, вроде меня — низкорослых, худощавых — ни одного настоящего громилы, на которого можно было бы смело опереться. Физически ноябрьский призыв был явно сильнее.

— Как бы нас самих не отхреначили, — высказал я ему свои сомнения. — К тому же среди них есть и нормальные парни, к примеру, Лобачёв.

— Ну, тогда давай вломим одному Ерёме!

— А что, — оценил я интересную идею. — Я — за! Навешать этому козлу — было бы здорово! Давай, если другие поддержат!

Но других сорганизовать как-то не получилось. И вообще, последнее время Еремеев вёл себя намного скромней. С того славного вечера, когда у него состоялась душевная беседа с нашим призывом, он буквально морально переродился: совсем исправился и стал уже хорошим мальчиком, так что особой нужды "провожать" Еремеева не было. Пахали под его руководством — было дело, — что ж поделаешь — таков армейский закон. Теперь мы деды — пахать будут другие.

И вот для ноябрьских дембелей наступил долгожданный день. На последнем построении КэП произнёс короткую речь-напутствие и поблагодарил их за службу. Полковой оркестр заиграл "прощание славянки", и под звуки марша дембеля, печатая шаг отдельной колонной, в последний раз торжественно прошлись перед строем. Затем они сели в машины и отправились на аэродром. У всех настроение поднялось — следующий черёд наш — всего через полгода так же уедем и мы!

В тот же день прибыло молодое пополнение. Вечером мы стали расспрашивать молодых, — кто такие, откуда прибыли — искали среди них земляков — будет с кем поболтать о доме, возможно, взять под свою защиту.

С новым днём ситуация резко изменилась в лучшую сторону. Поначалу даже было как-то непривычно: с одной стороны — не осталось никого, кто гонял нас прежде, а с другой — вновь прибывшие уже хорошо знали, что от них требуется и трудились прилежно, без замечаний. Стоило сказать: "Так, мужики, — ты и ты! Тащите баки", — и не надо было повторять второй раз. Всё понимали с полуслова. Молодцы, и только! Никто не задавал глупых вопросов: "А чо я?" — они знали, — они молодые — значит им пахать, да греметь, как медным котелкам.

Правда, первое время их не ставили в караул. И на всё это время фазаны и мы, уже будучи полноправными дедами, заступили в бессменный караул в две смены. Четыре часа стоишь, четыре отдыхаешь и снова идёшь на пост — и так продолжалось две недели подряд.

Мне достался самый трудный — первый пост. Стоишь у всех на виду, в афганской форме, ни поспать, ни отдохнуть, даже курить приходилось с оглядкой. Хорошо тем, кто охранял башни: один спит, другой за двоих службу несёт и смотрит, когда появится проверяющий, чтобы вовремя растолкать спящего.

Как равняли молодёжь

Молодёжь пришла на радость нам — дедам — работящая, покладистая. С ходу взвалили на свои плечи массу бытейских хлопот: трудились как и полагается молодым — с энтузиазмом. Казалось бы всё хорошо, да деды были недовольны: по их мнению, не выработалось ещё у молодых серьёзного отношения к службе. Вот уже прошло две недели, а они всё ходят петухами — чуть ли не до панибратства доходит. Думают, раз попали в Афганистан — значит герои, думают, здесь все на равных. Разговорчивые, весёлые.

— Ишь! Смеются!.. Анекдоты без конца травят! Весёлая жизнь! X… на службу забили! — брюзжали деды. — А как же — Афганистан! Герои!

Поначалу деды пробовали с ними говорить по- хорошему, — мол, ребятки, надо не просто делать, что говорим, а надо — метаться! Должна быть чёткость в выполнении. Надо всячески показывать своё уважение к нам — дедам. Ведь вы же в армии! Но, увы, зачастую эти добрые пожелания пропускались мимо ушей и должным образом не учитывались. Недовольство у дедов потихоньку накапливалось. Всё острее вставал вопрос о необходимости проведения воспитательной работы среди молодёжи. И повод не дал себя долго ждать.

На ужине молодые позволили себе дерзкую выходку: нарезали хлеб почти что на равные куски. Кто первый, расхватал себе куски что побольше и начали рубать. Я, поскольку внутренне был за равенство между призывами и не придавал особого значения толщине хлеба, взял первый попавшийся кусок.

— Ничего себе! Это что?.. Мне что ли? — недовольно хмыкнул Ефремов, глядя на оставшийся слабенький кусок хлеба. — Ладно! Вижу я, вы них..я не понимаете. Вы припухли! Прибурели! Сегодня вечером вас равнять будем! — аппетит у него был основательно перебит, к хлебу даже не притронулся. Молодые, вначале так радовавшиеся пище, теперь, поняв, что проштрафились, жевали, но уже без прежнего веселья.

Вечером, зная мою мягкую натуру, ко мне подошли Ефремов с Овчинниковым и предупредили:

— Сегодня будем молодых воспитывать, а то на дедов х… забили! Надо равнять! Надо! Ты можешь их не бить — твоё дело, но главное должен присутствовать, стоять вместе со всеми.

Хоть мне эти разборки были не по душе, но против своих пойти не мог:

— Ладно, буду.

И вот стемнело. Рота отбилась. В помещении роты выключили свет. Немного погодя, деды собрались в небольшую компанию и, закурив, завели дружеский, неторопливый разговор. Ефремов на секунду отвлёкся от беседы и тихо сказал:

— Май восемьдесят, строиться.

Пятеро новеньких спрыгнули со второго яруса и, выстроившись в одну шеренгу, ждут что будет дальше. Однако деды словно про них забыли: общаются между собой, курят и даже не смотрят в их сторону. В дальнем углу мягким красным светом освещает стены комнаты печурка, в соседнем взводе негромко бренчит гитара. Пять, десять минут проходит — молодые всё стоят в одних трусах, поёживаются. Эта выдержка специально делается, чтоб те прониклись и лучше осознали свою вину, чтоб обострить их изнеженные чувства. Ожидание неизбежного наказания само по себе мощнейший психологический прессинг. Но вот, наконец, кто-то из дедов “вспомнил” об их существовании. Он повернул в их сторону голову и спокойно сказал:

— Упали, работаем.

Шеренга молодых легла на пол и стала отжиматься. Через пять минут они выдохлись.

— Отставить, нах..! — они встали.

— К бою!

— Отставить!

— К бою!

— Отставить!.. — и молодые беспрерывно вставали и падали. Это выработанная с годами практика — перед тем как бить, молодых обязательно надо вымотать до предела.

Затушив сигарету, Ефремов не спеша подошёл к шеренге:

— Вы, желудки, нас что, за дедов не считаете?.. Что, за дедов не считаете, я спрашиваю? А-а?

— Считаем, — ответил один слабый голос из строя.

— X..ля ж тогда хлеб растащили?.. Вас наверно, п..дить надо?

— Нет, не надо, мы всё поняли — больше такого не будет — неуверенно протянул тот же голос.

— Надо! По другому вы них..я не понимаете! — и двинул первому же в челюсть, потом другому, и так прошёлся вдоль всего строя. К нему тут же подключились ещё двое дедов, и тоже стали бить и пинать молодых. Кому вдарят в живот, тот загнётся, ему тут же командуют: "Встать, сука!" — и снова дубасят.

Деды из соседнего 1-го взвода, который располагался в смежной комнате, видя, что у нас полным ходом равняют, тоже, увлёкшись нашим примером, заодно построили своих молодых и стали их сначала качать, а потом и избивать.

Для старослужащих равнение молодых — являлось естественной и довольно обыденной частью службы. Некоторым дедам эти мордобойные сцены были абсолютно безразличны, даже не было никакого любопытства: за свою службу такого уже успели насмотреться. Одни общались, ни на что не обращая внимания, другие просто спали, всё так же уныло бренчала гитара — как будто ничего такого и не происходит.

Я лежал у себя на втором ярусе и наблюдал за происходящим. Второй ярус считается для деда недостойным местом — дед должен спать на первом ярусе, и это мне не раз высказывали. Но мне нравилось наверху: можно смотреть на широкий потолок, а не на матрас, который закрывает всё обозрение. В сумраке мешались удары, шлепки, стоны, всхлипывания. Налетели воспоминания о своей молодости: вот точно так же ещё совсем недавно стояли и мы, и точно так же нас отхаживали.

Избиение продолжалось. Уже раздавались жалобные выкрики:

— Не будем! Никогда!

— Мы всё поняли! Не надо!

Я, видя что деды уже входят в раж и сейчас будут пинать лежачих, соскочил с постели:

— Кончай! Хватит для начала! Ну не поймут — тогда и добавим!

Тут все деды набросились на меня:

— Пошёл ты..! Что, жалко их стало? А нас кто жалел? Заступник нашёлся! Смотри, насядут — потом поздно будет!

Обстановка была так накалена, что дело чуть не дошло до драки. Для меня это было тяжёлым испытанием: получилось, что я выступил против своего призыва. Но, слава богу, всё улеглось. Однако общий настрой был перебит, молодым скомандовали отбой и все завалились спать.

Со следующего дня весёлые улыбки на лицах у молодых больше не расцветали. Метались они теперь, как пули. Утром у каждого деда на столе лежал толстенный кусок хлеба покрытый толстенным слоем масла, и кто сильнее их дубасил, у того кусок был толще. А у меня был — обычный, даже ближе к молодому. Деды жевали свою порцию и весело поглядывали на меня. Я почувствовал обиду.

Все последующие дни я всё больше и больше убеждался, что оказался в дураках. И дело тут не в кусках хлеба, и не в том, что деды стали относиться ко мне с недоверием и прохладцей. Я видел, что стоило Ефремову дать какое-нибудь задание молодому — как он стрелой улетал исполнять, а скажу я — тот же молодой приступает к работе нехотя, а то и пререкается, даже выполняя в первую очередь задание фазанов, которые ему регулярно “чистят свисток”. Этим они как бы молча давали мне понять: "Плевали мы на то, что ты на два призыва старше — мы признаём только тех, кто нас бьёт".

Всё это послужило мне запалом для долгих философских раздумий. Я стал приходить к мысли, что как это ни парадоксально, но в неуставщине была своя необходимость и даже определённая справедливость. Когда порядок держится не на добровольном желании, а на принуждении, то обязательно одни солдаты будут угнетать других — это неотвратимый закон. Не будет старший призыв давить младшие — то тогда случится ещё худшее — тогда более сильные станут давить слабых. Пройти в течение первого года наравне со всеми полный курс унижений, но потом год нормально жить — всё-таки не так обидно, чем если бы с самого начала наглые и крепкие сразу бы определились и давили бы своих однопризывников все два года. Собственно так оно и происходило в тех некоторых частях, которые комплектовались целиком из солдат одного призыва. Начальство наивно полагало, что таким образом можно избежать неуставных отношений. И что же? Эксперименты на живых людях показали, что всё равно, забыв про армейскую дружбу и взаимовыручку, одни солдаты били других, только все два года напролёт. Так что вывод я сделал однозначный: неуставщина — это неизменный спутник любой призывной армии, где вместо службы солдат заставляют вкалывать по хозяйству.

Новый зам. комвзвода

С новым призывом к нам в роту из дальней командировки прибыл Джемакулов. До прибытия молодых Джемакулова месяца два не было в части. Он и его друг и однопризывник Шипуля были отправлены на Родину сопровождать гробы с погибшими на боевых. Погибшие были даже не из нашего полка. Убитых они в глаза ни разу не видели, но это было и не важно. Главное, они оба были сержантами и на хорошем счету у командиров — а сопровождать погибших доверяли только сержантам. При каждом гробе было двое сопровождающих: офицер и сержант. Сопровождать гроб считалось не просто сачковым занятием — здесь, в Афганистане, это была единственная лазейка для солдата побывать в отпуске. Только перед отпуском надо было доставить погибшего к родителям, проследить, чтобы родственники не вскрыли крышку гроба, ну и рассказать им историю о гибели их сына:

— …в атаку он шёл впереди. Пули свистели то там, то здесь. На моих глазах его сразило пулей, и он упал. Когда я, значит, к Володьке подполз, он уже не дышал… Хороший был парень…

Подобную выдуманную, хорошо отглаженную легенду о героической гибели своего "товарища", которого они на самом деле и знать не знали, сержанты рассказывали на похоронах десятки раз. Подробности гибели полностью зависели от воображения сопровождающего. Только в зависимости от ранения подгонялись обстоятельства гибели: кто подорвался на мине, кого пронзило осколком, кого уложила пуля. Под конец сержанты-сопровождающие настолько заучивали свои сочинения, что они отскакивали у них от зубов.

Выполнив свой долг на похоронах, Джемакулов и Шипуля поехали на побывку к себе домой. За сопровождение полагался десятидневный отпуск несбыточная мечта любого солдата, кто служил в Афганистане. После отпуска они прибыли в Витебск. Оттуда уже вместе с новым призывом прилетели в Кабул.

По прибытию в роту Джемакулова ждало повышение по службе. Ротный, ещё раньше заприметив, что парень крепкий, не сентиментальный, любит руководить другими — дал ему лычку старшего сержанта и назначил зам. комвзводом. Овчинников его не совсем устраивал, поскольку не видел в нём достаточного авторитета.

Правда первое время Джемакулов отсутствовал, пытаясь устроиться на блатную работу — возить на УАЗике командира полка. Непонятно как, но все блатные работы (самые престижные и сачковые) в полку контролировались кавказцами. Однако уже через две недели Джемакулова отправили обратно: КэПу не понравилось, как новый шофёр управляет машиной.

Попав в роту, Джемакулов, в своё время еле сумевший отвертеться от командировки в 3-й батальон, теперь, решив, что домой надо вернуться обязательно героем — с боевой наградой — начал писать рапорты и просить ротного, чтобы тот отправил его в Кандагар. Но Хижняк даже и не думал его отпускать. Ещё бы! Джемакулов оказался ценным кадром — сумел выделиться среди прочих фазанов и прочно занять лидирующую позицию. Кому же, как ни ему, в роте за порядком следить? И теперь Джемакулов стал просто грозой для молодых и даже своего призыва. Даже мы — деды — и то с ним считались.

У Джемакулова было любимое “мудрое" изречение: "Боится — значит уважает!"

Сила, необходимая для того, чтобы его уважали, у Джемакулова была. Но особенно силён был Джемакулов в национальном вопросе. Он входил в ту добрую половину кавказцев нашего полка, которым было приятно возомнить себя выше всех остальных по очень важному, объединяющему их признаку — что родились они не где- нибудь на равнине, а в горной местности между Чёрным и Каспийским морем. Это обстоятельство было для них столь значимо, так их единило, что они были готовы "зарэзать как барана" любого, кто посмеет тронуть хоть кого из них. Причём абсолютно не было важно — прав был кавказец или не прав, поскольку всегда перевешивало то, что он свой. Благодаря такой крепкой дружбе по национальному признаку "дети гор" в нашем полку чувствовали себя вполне спокойно.

Наблюдая за ними, я так и полагал, что кавказцы везде в армии держат лидерство. Но однажды я услышал совершенно невероятную историю из армейской жизни, которая поставила под сомнение мои представления о кавказском коллективизме. Об этом мне поведал один молодой с нашей роты, который недавно вернулся из Союза, где он лечился от гепатита. После выздоровления он некоторое время находился в батальоне, состоящим почти из одних южан.

— Там не было разницы — дед ты или молодой, главное — какая национальность! А русских было всего-то около двадцати, и нас там боялись все!

Будучи уверенным, что такого быть не может, я упорно отказывался верить молодому. Но он изо всех сил меня уверял, что было именно так, и для убедительности даже дважды себя перекрестил, хоть и был далеко не верующим:

— Ты вот думаешь, что кавказцы — это только армяне, грузины и азербайджанцы, верно?! Я тоже так думал, пока туда не попал! А оказывается их на Кавказе полным-полно! Я в них толком так и не врубился: всякие разные национальности — всех не упомнишь! И ведь каждый мнит о себе! Грызутся между собой постоянно — выясняют, кто главней! А мы их всех гоняем, как шакалов, и живём себе спокойно!

Тем не менее кавказцы нашего полка прочно держались друг за друга, и им подобная участь не грозила.

Естественно, только молодые имели привилегию накрывать на стол. Достаточно было одного взгляда на сервированный солдатский стол, чтобы иметь точную информацию: сколько во взводе молодых, сколько дедов и кто из них самый строгий. По кускам хлеба (белого, конечно) и толщине масла на нём можно сразу определить, кто какое место занимает в иерархии солдатских отношений. То-олстые куски белого хлеба предназначались для дедов (за исключением меня, естественно), тоню-юсенькие — для молодых. Соответствующие пропорции соблюдались и при дележе масла. Джемакулову всегда отрезали несуразно толстенный кусок хлеба и на него ложили целую горку масла — даже ни у одного деда не было такой порции. Неважно, съест он или не справится — дело в уважении, главное показать, что признают за главного.

Ротный, однажды увидев такой супер-кусище, воскликнул от удивления:

— Это ещё что такое? Он же в рот не залезет! Кто делил?

— Я, — появился дежурный молодой.

— Кому столько наворочал? А?

Хижняк прекрасно знал, кому это предназначалось, но пожелал разобраться. Однако дежурный не растерялся — недаром десантник! — и без заминки парировал коварный вопрос:

— Себе!

— Себе?! Тогда ешь! — молодой взял и разом сметелил весь кусок. И только виновато поглядывал на стоящего рядом Джемакулова: "Ну что я мог поделать? Приказ!"

Ротный только ухмыльнулся: "Эх, воины, воины!", — махнул рукой и пошёл к себе в комнату обедать.

Дежурный, не дожидаясь подзатыльников, тут же улетел на кухню. Хоз. взводом заведовал кавказец Хатышев — земляк и первый друг Джемакулова. Объяснив ему в двух словах ситуацию, молодой без промедления получил хлеб, дополнительную порцию масла и стрелой вернулся назад. К моменту принятия пиши перед Джемакуловым лежал достойный кусок хлеба с маслом, ни по каким параметрам не уступающий прежнему.

Война всё спишет!

Одновременно с прибытием молодых из Кандагара вернулось несколько человек с нашей роты, которых летом откомандировали в 3-й батальон. Их заменили прибывшие туда новички. Заметно возгордившись, они с большой охотой рассказывали нам — тыловикам — о службе в Кандагаре:

— Как выезжаем в рейд — начинается сплошной отдых. Всех крушим налево и направо! Стреляем во всё, что шевелится! Никаких строевых, никаких зарядок, никаких работ: стреляем, отдыхаем, да чарс постоянно смолим!

Все без исключения им несказанно завидовали, а они, в свою очередь, никак не могли смириться с тем, что попали обратно сюда и переживали настоящий стресс от резкой смены образа службы. Их постоянно одолевала ностальгия по пустыням и пыльным дорогам Кандагара.

— О-о! Незабываемое время! — вспоминал один. — Поспорили мы с пулемётчиком: что лучше — моя снайперская винтовка или его пулемёт ПК. А тут, смотрим, по степи не спеша на верблюде едет афганец. Огляделись — офицеров нет. Он дал очередь — мимо. Haездник давай стегать верблюда по бокам, помчался от нас — только пыль столбом. Но не тут-то было! Я не торопясь внимательно прицелится — бах, и готов! Подошли к нему: лежит, не шевелится. В спине, точно между лопаток, прострелен позвоночник. Порядок! На душмана меньше стало!

— Наш командир роты — решительный человек, умеет беречь солдат, а главное — справедливый! — делился своими впечатлениями другой. — Знаешь как он борется с минированием дорог?.. Допустим едем мы колонной. По пути какая-нибудь машина подрывается на мине. Если без жертв — починим гусеницу и едем себе дальше, а если кого зацепило — то он достаёт карту, определяет ближайший кишлак и поворачивает туда колонну. Берём кишлак в полукольцо, чтоб никто не ушёл, и танки с ходу едут прямо по дувалам. Кто пытается удрать — укладываем из автоматов. От кишлака остаётся ровное место.

— Только один лейтенант какой-то ненормальный попался: узнал, что наш застрелил старуху — так в наказание заставил его вырыть могилу и её закопать. А земля — одни камни — тот больше часа кроптел! Но, ничего, закопал.

Обычно, рассказав очередную историю, ветераны добавляли: "Война всё спишет!", — или — "Лес рубят — щепки летят!" Было очевидно, что их вообще не волновало, кого мы тут защищаем и от какого врага.

— Вот в школе учили быть добрым, хорошим, не обижать слабых, миру-мир и прочую х..ню… Куда всё подевалось? X… его знает! — простодушно размышлял мой напарник на посту по прозвищу Горбатый. К нам в роту его перевели этим летом из другой части. Прибыл он не как все — вместе с призывом — а месяца через два после майского призыва. Без уважительной причины солдат из одной части в другую не переводят. Сам он о причине перевода не говорил, но видимо что-то там с ним произошло, что оставлять его на прежнем месте было нельзя. Сам здоровый как медведь. Оттого что он сильно сутулился спина выпирала горбом, за что и получил своё прозвище.

— Да-а, такое удовольствие получаешь от расстрелов — не объяснить! Аж кровь вскипает! Появляется здоровый охотничий азарт убивать ещё и ещё. Когда автомат в руках, так и хочется кого-нибудь подстрелить. Я уж не помню, сколько всего их уложил. Отведёшь несколько человек к стенке, поставишь в ряд, а сам стоишь напротив… Они уже знают, что сейчас их будут расстреливать, от страха уже ничего не соображают… А я держу автомат на уровне пояса, как шмайссер немцы, рукава засучены по локоть — подожду немного, чтоб те хорошенько прониклись, что их ждёт, и начинаю косить… Для этого случая магазин набиваю специально только трассерами. Всё отлично видно: как пули прошивают тело, как они падают, пучат глаза, выгибаются как черви. Немного подрыгаются, и п..дец…

— И не жалко? — поинтересовался я.

— X… его знает — никакой жалости нет! Сам даже удивляюсь. Наубивал людей — а тебе за это ничего не будет! Ни с чем не сравнимые ощущения. Чувствуешь себя королём! Захочу — убью, захочу — помилую! Но, если честно, — лучше пристрелить.

Я внимательно слушал Горбатого и думал: "Откуда такие ублюдки берутся? Ведь с виду он — самый обычный солдат. Только война даёт таким неприметным людишкам уникальный шанс почувствовать свою исключительность и значимость перед другими — вне её они абсолютные примитивы — такие не упускают возможность ощутить себя вершителями человеческих судеб".

— Одно время летал стрелком на вертолёте, — продолжал Горбатый. — Вот это было классно! Вылетаем с базы и ищем афганцев в поле или на дороге. Кого увидим — всем п..дец! Настоящая охота на людей, да ещё с вертолёта! Кто на ишаке едет, кто на верблюде, кто просто пешком идёт — вертолёт сразу на снижение, подлетаем поближе, зависаем — и я их мочу из пулемёта! Душман это или не душман — не спрашивать же каждого!

Как-то увязались за “тойотой”. Они нас как завидели — сразу по газам — попытались смыться. Ну, мы как дали из НУРСов[11], ракеты немного впереди прошли. “Тойота" остановилась, оттуда выскочили человечки — и сразу врассыпную в разные стороны. Вот это была охота! За каждым отдельно летали — всех перестрелял!

Другой раз перевозили на вертолёте пленных душманов. Поднялись, летим, летим. Ну, я со своим напарником решили кого-нибудь сбросить вниз и посмотреть, что будет. Открыли дверь и одного из них потащили к дверям. А он, хоть и связанный, упирается, орёт. Пилот это заметил и разорался, чтоб мы пленных не трогали… Жалко, что помешал. Мы его обратно уволокли на место, смотрим — а у него штаны мокрые: уделался, бл… от страха… Да, здорово на вертолёте воевать! Я бы ещё полетал! Здесь, в Кабуле, совсем неинтересно…

— А почему тебя к нам перевели? — не удержался я, понимая, что за этим кроется какая-то тайна. Но вразумительного ответа я не получил:

— Откуда мне знать? Перевели, значит, так надо.

Ветеран отступает

Как-то раз застукали Горбатого спящим на посту. Незаметно от проверяющих на постах спали постоянно, но делали это с умом — один спит, другой начеку, как идёт разводящий — ткнёт первого — и всё нормально. Но на этот раз произошла осечка в расчётах. Обычно проверяли только ночью, а тут нагрянули после сытного завтрака, и напарник не догадался растолкать прикорнувшего в башне Горбатого. Тут же караул поднимают "в ружьё" и отправляют на усиление постов. Так все дружно стояли, пока не пришло время пересмены.

У входа в караулку всех поджидал Джемакулов. Он как и всегда был помощником начальника караула и потому чувствовал личную ответственность за непорядок в организации службы. Выражение всей его физиономии, подчёркнутое суровым сдвигом бровей, говорило о неизбежности скорого принятия мер:

— Так, Горбатый, на посту спать любим? — щас будем разбираться!

Я стоял рядом и со злорадством подумал:

— Ага! Вот клочья-то полетят! Как-никак у Горбатого "героическое" прошлое — собственноручно людей расстреливал. Силища — дай-то бог каждому! Пожалуй, даже сильнее Джемакулова. И призыв равный — тоже фазан. Вот это будет бой!

Но тут произошло совершенно неожиданное. Горбатый, услышав угрозу и поняв, что если он зайдёт в караульное помещение, то будет уже поздно, даже не разряжая сбросил с плеча автомат прямо на землю и рванул по направлению к выходу, который охраняли пограничники, уговорил их пропустить его и направился в штаб полка. Там он зашёл к полковому особисту и стал его просить, чтобы тот его или защитил или перевёл в другую часть.

Почти сразу в штаб полка вызвали ротного. Уже под вечер Хижняк привёл Горбатого обратно, и, построив роту, всем строго-настрого наказал, чтобы его не обижали, а Джемакулову повторил это же персонально. вот так, исключительно благодаря наказу ротного, боевой ветеран избежал честного боя.

Вести с передовой

Как-то в конце декабря к нам в караулку зашло двое сержантов с 3-го батальона. Они прибыли в Кабул проездом, сопровождая из Кандагара в Союз гробы с убитыми. Мы уже знали, что недавно у них произошёл серьёзный бой, в ходе которого в 3-м батальоне погибло семь человек. Фронтовиков сразу же окружили и стали расспрашивать подробности случившегося. Сержанты, довольные тем, что попали в центр внимания, расселись поудобней, закурили и начали рассказывать:

— На днях была настоящая бойня! Значит, подъехали к кишлаку, окружили полукольцом и как дали залп из "Града” и гаубиц — все душманы на поля побежали. Всех видно, укрыться негде! Мы уже заняли позиции, чтоб они никуда не ушли, и вперёд!.. Но до чего же они тупые! Прут с лопатами и тяпками прямо на нас — только успевай косить!.. Щёлкали как зайцев! Ох, мы их и навалили!.. Всё поле было усеяно трупами: насчитали потом около трёх тысяч убитых! Если посмотреть с высоты — тела валяются по-разному в навал, будто кто спички по полу рассыпал…

Среди собравшихся сидел офицер — начальник караула. Он с воодушевлением слушал сержантов и, покачивая в нашу сторону головой, как бы говорил: "Слушайте, слушайте, как надо воевать!"

— Другой раз сотню-другую уложим, и редко кто из наших пострадает… — продолжал сержант. — Но на этот раз семеро наших полегло. И голосом, наполненным скорби, перечислил их фамилии, коротко изложив, кто и как погиб.

Но мне наших было не жалко, поскольку в голове кипело негодование: "Что же мы тут делаем? Мы же стреляем по безоружным людям! К чему эти массовые убийства? Ведь так же запросто мирных жителей убивали разве фашисты или американские зелёные береты во Вьетнаме".

Меня так и подмывало спросить сержантов: "Что это за помощь мы оказываем стране? С кем воюем? Это же просто уничтожение населения!" — но в тоже время я чётко осознавал, что лучше не высовываться: все мои рассуждения идут явно не в русле общего настроя. После такого вопроса вполне могло случиться, что до самого дембеля пришлось бы пахать наравне с молодыми. Я ждал, может кто другой выскажет свои сомнения. Я бы его поддержал. Но сомневающихся не нашлось. Наоборот, на сержантов смотрели как на героев, им только завидовали, и было очевидно, что меня одного никто не поймёт и уж точно не поддержит.

Рассказав ещё несколько аналогичных историй о том, как происходит уничтожение душманов, сержанты распрощались и ушли.

На меня эта встреча произвела удручающее впечатление. Размышляя на тему войны, в памяти всплыли школьные встречи с ветеранами Великой Отечественной войны. Каждый год в начале мая, по случаю очередной годовщины Победы, в школу приглашали ветеранов, что проживали поблизости. Их заводили в класс, представляли и рассаживали напротив нас. Грудь ветеранов украшали ордена и медали, и они по очереди рассказывали о той войне.

Но прошли годы, и я полностью забыл все эти истории, кроме одной. Это даже не история, а только маленький эпизод. Однако только он прочно зацепился и надолго засел в моей памяти, хотя и было мне тогда всего-то лет десять.

Один ветеран рассказал, как под конец войны они окружили в поле небольшую группу немцев, а те сопротивляться не стали и, подняв руки, пошли сдаваться.

— Тогда, чтобы не брать их в плен и не переводить патроны, пустили вперёд два танка, и давай их давить! Ох, и побегали фрицы! А мы их в это время держали на прицеле, пока всех не передавили!

Его голос был наполнен торжеством победителя, и он пытался преподнести всё это как забавный случай. Но я неосознанно почувствовал, что-то тут было не так. Потом, чтобы освободиться от внутреннего несогласия, я быстро оправдал действие наших. — Ведь это фашисты — так им и надо!

…Не прошло и двух дней как одолевающие меня сомнения перекипели и рассеялись. Каждодневные армейские хлопоты полностью изгнали философские раздумья, и в голове снова воцарился порядок.

Разговоры в патруле

Ближе к Новому году наша рота стала регулярно выходить на охрану комендантского часа. Патрулировать ночной Кабул было делом спокойным и безопасным. От нечего делать всю ночь напролёт мы болтали о жизни.

Одна из ведущих тем для разговоров, безусловно, была продовольственная. Все мы вечно были голодными. Желудки настоятельно требовали пищу и недовольно урчали, а мы, не имея возможности удовлетворить их настойчивые требования, только и говорили, что о еде. Вспоминали, как делаются а потом поглощаются горячие пельмени в сметане, а наверху лежит разваренная лучинка и лавровый листик; делились рецептами, как разными способами можно вкусно приготовить картошку и тому подобное. Желудки, слушая наши разговоры, голосили ещё громче.

Питались мы в основном рыбными консервами. Когда в изобилии были консервы с рыбой в масле, то более вкусными считались консервы с рыбой в томатном соусе. Проходил месяц-другой, и нас начинали снабжать только рыбой в томате, и тогда деликатесом считалось рыба в масле.

Одно время нас кормили порошкообразным сушёным картофелем, как мы его прозвали — "клейстером", который когда сваришь, превращался в слизкую, совершенно непривлекательную массу. Даже вечно голодные молодые и те отказывались от этого кушанья. На постоянные претензии к вкусовым качествам этого продукта повара реагировали шуткой, а иной раз и матерком:

— Да вы никак зажрались! Мы вам тут не ресторан. Не нравится — не ешьте! Никто вас есть не заставляет!

По всеобщему убеждению, этим клейстером в Союзе кормили свиней. Сначала во всём винили поваров, что они не умеют готовить, но те объявили: "Пожалуйста, готовьте сами! Не бойтесь, что не получится — всё равно приходиться всё выбрасывать!"

Вызвался один смельчак. Он тщательно готовил по своему собственному рецепту. Все с напряжением ждали, — что получится? Но получился тот же клейстер. Все как обычно выловили оттуда мясинки, а остальное выкинули. Дерьмо как ни готовь — всё равно получится дерьмо! Больше с претензиями к поварам не приставали.

Вдоволь наговорившись о еде, переходили к следующей теме — драки, выяснение отношений — всегда вызывали живой интерес. С упоением вспоминались разные боевые истории с гражданки. Горячась, рассказчики размахивали кулаками и издавали глухие звуки ударов. Кого ни послушаешь, все вели себя достойно, по-геройски и даже в самых тяжёлых ситуациях непременно одерживали победу.

Тема девушек также занимала важное место в обсуждениях. Нередко эти истории были далеко не похожи на всё то, что я привык видеть в фильмах или читал в книгах — как правило, здесь не было места дешёвым сантиментам. И я с большим интересом слушал чужие истории, не переставая удивляться столь пёстрому разнообразию отношений между людьми.

Один пулемётчик моего призыва рассказывал, как добывал своё счастье кулаками. О самом себе он был весьма высокого мнения, но симпатичная девушка из соседнего дома почему-то не проявляла интереса к его личности и не хотела замечать его знаки внимания. А когда он прямо предложил ей с ним дружить, то получил твёрдое — "Нет!". Это он воспринял как оскорбление его лучших чувств:

— Хорошо, пусть тогда сама увидит, чего стоят другие! С этого же дня я с друзьями начал за ней следить и отшивать всех ухажёров. Как увидим, что её кто-то провожает — так на обратном пути его отлавливаем и предупреждаем, чтобы его больше здесь не видели. Если он слов не понял и заявляется ещё, то навешиваем ему п..дюлей. Только одного пришлось п..дить два раза, а другим достаточно было сказать, чтобы больше не появлялись — и порядок! Когда в армию уходил, друзьям сказал, чтобы они продолжали следить за ней. Пусть знает! Сама напросилась! Раз не со мной, то и ни с кем другим не получится!

О чём только ни болтали от нечего делать. Как говорится, — у кого что болит, тот о том и говорит. Но была у всех и любимая тема — помечтать, что будешь делать, когда вернёшься домой: кто строил планы устроиться на интересную работу, кто мечтал о том, как он будет беспробудно бухать, а один помощник гранатомётчика, всё своё будущее неразрывно связывал с пятиэтажкой женского общежития от швейной фабрики, которая стояла рядом с его домом:

— Первым делом подойду к общаге, брошу вещмешок на землю, вознесу руки кверху и заору, что есть силы:

— Ба-абы! Радуйтесь! Я приехал!!!

* * *

В одну из февральских ночей я находился в патруле на втором посту. Было довольно холодно И мы чтобы согреться натаскали отовсюду деревяшек и развели костёрчик. С нами были ещё двое афганцев — аскар и царандой. Афганцы тоже присоединились к нашей компании. И мы, активно используя язык жестов, наш скудный запас фарси и отдельные слова по-английски, разговорились о жизни. Как-то сам собой разговор перешёл в интимное русло:

— Духтар доре? (девушка есть?) — поинтересовались мы у царандоя — афганца средних лет. Он утвердительно закивал:

— Ханун. (Жена)

— Чан? (сколько) — продолжили мы, зная, что у мусульман разрешено многожёнство.

— Ду, — гордо разогнул два пальца царандой. Дальше мы узнали, что молодая жена, которой лет четырнадцать — хорошая, а старая, которой под тридцать — не очень. Потом преимущественно на языке жестов, он стал втолковывать нам, почему мужчинам необходимо иметь как минимум двух жён. Оказалось — одна (которая старая) должна тянуть всё хозяйство: убирать, стирать, готовить, а другая — его любить и больше ничего не делать.

Разговорившись, царандой, в свою очередь, стал расспрашивать нас, — сколько жён у нас? Чем опять рассмешил нас. Мы ответили, что нет — рано ещё. Вот вернёмся домой — тогда и обзаведёмся. Царандой понимающе покачал головой и стал нам объяснять, что тут, совсем рядом, есть девушка, которая, если заплатить, то на некоторое время может быть нашей.

— Бисуар хуб духтар, (очень хорошая девушка) — убеждал нас царандой. — Только очень бедная. Им в семье совсем есть нечего. Родителям она об этом не говорит — боится, что побьют и прогонят. А так она хорошая девушка. Заинтересовавшись, я задал несколько уточняющих вопросов и узнал, что она не совсем симпатичная и удовольствие стоит двадцать чеков. Для нас это была огромная сумма — больше, чем месячный заработок. Кроме того, надо было куда-то идти — а вдруг там засада? Тихо пришьют, и — прощай дембель. Так никто и не откликнулся на это необычное предложение. Царандой, видя, что желающих не нашлось, переключил разговор на другую тему и больше нам девушек не предлагал.

Колыбельная для дедушек

За две недели до Нового года отметили славную дату — сто дней до приказа. Праздник прошёл как надо: за обедом я и другие деды отдали молодым свои порции белого хлеба, масла и сахара, а сами, подшучивая и посмеиваясь, наблюдали, как они с аппетитом всё это поглощают.

С этого вечера каждый раз после отбоя, согласно устоявшемуся и ставшему уже святым солдатскому обычаю, молодняку полагалось читать хором художественное творение на тему "дембель неизбежен", сработанное в стихах, или проще — "колыбельную для дедушек". Мы в своё время прилежно исполняли эти совсем несложные куплеты нашим дедам, и всегда они были очень довольны нами: под колыбельную дедушкам лучше засыпалось и являлись только добрые сновидения. Конечно, первое время песнопениями мы не занимались — не до того было: новая обстановка сильно пошатнула славные традиции доблестных десантных войск. Но через месячишко, как только обустроились на новом месте, появилось больше времени и сразу же начали дружно голосить по вечерам. Причём дедам ни разу не приходилось краснеть за исполнителей — нас, тогдашних черпаков.

После отбоя все ложатся спать. Тихо. Ефремов раздражённо спрашивает:

— Что, суки, молчите?! Кто будет колыбельную петь?

Двое-трое неуверенно начинают тянуть первые куплеты, их подхватывают нестройные голоса остальных молодых:

Дембель стал на день короче,

Дембелям спокойной ночи.

Пусть им снится дом у речки,

Баба толстая на печке,

Пива бочка, водки таз,

И Устинова приказ.

Деды лежат и млеют. Но как Ефремов ни бился, как ни старался — привить молодым любовь к искусству так и не удалось: исполняли молодые кисло, вяло без надлежащего энтузиазма. Ему как дирижёру постоянно приходилось взбадривать кое-кого кулаком, чтобы хор был громким и слаженным. Но даже эти исключительные меры не помогали. Молодые, как будто назло, читали стих невесело, небодро и только когда их об этом попросят, а сами упорно забывали. Так не продержавшись и месяца, ночное песнопение в нашем взводе потихоньку отмерло.'

С Новым годом! Ха-ха-ха!

Близился Новый год.

Конечно, хотя в гражданской жизни Новый год — праздник номер один, однако в армейских условиях он явно не дотягивает до "ста дней", тем более до самого "дня приказа". Но всё же старые добрые воспоминания о нём волновали душу.

— Так мужики, Новый год на носу! Надо бы отметить как полагается, чтобы запомнилось надолго! — проявляя инициативу, предложил я в одной из бесед Ефремову и Овчинникову. — Как насчёт чарса?! Ну что, давай?

Тут выяснилось, что они оба ещё новички в этом деле. Пробовать, конечно, пробовали, но ничего интересного, кроме неприятных ощущений, они не обнаружили. Словом — ещё не пробрало.

— Ну вы даёте! Скоро же нам домой, а кто поверит, что вы были в Афганистане, если к наркотикам не пристрастились? О чём рассказывать-то будете?.. Ладно, всё будет путём. У меня ведь тоже не сразу всё пошло по маслу, — и подробно, не стесняясь преувеличений, насколько позволяла моя фантазия, сочными красками разрисовал всё, что их ожидает в мире грёз и галлюцинаций. Когда я закрыл рот, то они уже не сомневались и горели желанием отправиться в новогоднее наркотическое путешествие.

В тот же день за один чек я купил у аскара чарс. С видом прожжённого наркомана, показал, как заколачивается косяк, и посоветовал на ужине прихватить с собой побольше хлеба и залить фляжки чаем. Вечером встретились ещё раз для окончательного уточнения деталей предстоящего мероприятия. После отбоя договорились не спать: мы уже деды — можем позволить себе и днём отоспаться, место сбора — общественный сортир.

— Жратвой запаслись? — напоследок осведомился я.

— А как же! Всё, как говорил! — карманы каждого были набиты кусками хлеба.

— Западло, конечно, — как у молодых, но ничего — жрать захочется.

Где-то через полчаса после отбоя я первым отправился в туалет, по пути тронув за плечо Ефремова и Овчинникова. Чтобы не привлечь постороннего внимания они не сразу, а по одному так же тихо вышли вслед за мной. Через пять минут все были в сборе, и мы заперлись в одной из кабинок.

В предвкушении знакомого наркотического опьянения я заранее широко улыбался, уже наперёд чувствуя, как вот-вот уже неотвратимо близится новый мир. Я зажёг спичку и затянулся:

— Сильно дым вонючий — за километр учуять можно… Ну, давай, дёргай! Только понемногу, чтобы не подавиться…

Мой инструктаж пошёл на пользу: скоро у всех в голове тикнуло, "крыша поехала" и они с радостью сообщили об успехе — что уже нормально — не соображают.

— Ладно, ещё разочек и хорош, — определил я норму, опасаясь, как бы не переборщить. — Потом дойдёте до кондиции. Ещё полчаса кайф будет усиливаться сам по себе. А теперь самое главное — пока не развезло, надо успеть донести тела до коек.

Мне самому было интересно понаблюдать со стороны, как ведут себя обкурившиеся — насколько это заметно и бросается ли это в глаза. Затушив сигарету, мы вышли из кабинки и также по одному вернулись в казарму.

Я лёг в постель и накрылся одеялом. В голове стали рождаться красочные галлюцинации. И снова я увидел этот долгожданный золотой сон: бесконечный космос, далёкие звёзды, загадочные миры. И опять глубоко задумался над не дающим покоя вопросом — откуда всё в мире взялось? С какой целью он создан?

Слышу — Ефремов давится со смеху. Почти сразу к нему подключился Овчинников. Оба заливаются, не могут остановиться. Это быстро вывело меня из приятного состояния самосозерцания, и я на них шикнул:

— Тихо, вы! Хватит ржать! — а их от моего замечания только сильней понесло: стали аж давиться от смеха. Отсмеявшись, вроде успокоились. Кругом все спали как мёртвые: посапывали, похрапывали, временами, ворочаясь во сне, чмокали губами. Вот кто-то громче обычного издал храп — и Овчинников с Ефремом снова как по команде заржали как ненормальные.

— Чо смеётесь? Может хватит! — пытался остановить их я. Но от этого они затряслись в койках ещё сильнее. Так продолжалось почти час: только успокоятся, так то один заведётся идиотским смехом и второго потянет за собой, то второй первого. Я уже перестал им делать замечания и опять погрузился в глубокие философские мысли поиска смысла жизни.

Наутро я подошёл к Ефремову с Овчинниковым:

— Ну, как ощущения? — они переглянулись и дружно захохотали. И сколько я у них ни пытался выяснить, что их так развеселило? — ничего вразумительного так и не услышал. Единственное, что они могли сказать:

— У-y, ништяк — я тащусь!

— Да-a, вот это был кайф!

Было совершенно очевидно, что впечатления от чарса у обоих остались самые положительные.

Молодые

Одного из молодых в нашем взводе звали просто — Бурый. Это был простодушный парень, среднего роста и упитанного телосложения. Он тяжелее других переносил суровую прозу службы, вечно ходил кислый и сонный, мог заснуть чуть ли не на ходу. Именно с ним связан единственный случай, когда я чуть было не ввёл себя в грех назидательного рукоприкладства.

В тот день я стоял в карауле на башне 3-го поста вместе с Бурым. Говорить с ним было неинтересно, а точнее невозможно, так как голова у него не соображала, пребывая в полуотключенном состоянии. Отвечал он невразумительно, а глаза постоянно закатывались и слипались. В конце концов я устроился внутри башни, а его выставил снаружи у входа в башню, поскольку, стоило оказаться внутри ему, как он тут же начинал где- нибудь пристраиваться поудобнее, чтобы скорей погрузится в сладкий сон. Ох, и намаялся же я с Бурым в ту ночь! Приходилось каждые десять минут окликивать его в темноте:

— Бурый! Как, ещё держишься?! — а он меня уже не слышит — прислонится к стенке и кимарит.

— Чего не отвечаешь?! Бурый!.. Ты что?! Или в ухо дать для бодрости?

— Да не сплю я, не сплю, — очнувшись от дремоты, с трудом мямлит в ответ.

— Ну, соня, попробуй только проспи проверяющих — убью! — строжился я, пытаясь напустить на себя суровый вид. — Слышишь, БМДшки с патруля возвращаются? Значит сейчас проверять будут. Смотри у меня!

Но всё было тщетно: он не воспринимал меня как безжалостного старослужащего — грозу молодых — а одними угрозами мне так и не удалось навести на него страх. И вот не проходит пятнадцати минут, и точно — слышу приближаются шаги. Уже совсем близко. Чего Бурый молчит? Чего не останавливает? Никак уже отрубился, сволочь! А шаги уже поднимаются по лестнице наверх. Я скорей выскочил наружу:

— Бурый! — а он стоя, лишь подперев плечом стену, безмятежно смотрит сны. Я подскочил навстречу проверяющим. — Стой! Кто идёт?!

Но было поздно. Ротный тут же набросился на меня с руганью. Самому Бурому он слова не сказал, посчитав, что в данном случае виноват один я, поскольку, являясь старшим, должен принять должные меры, чтобы был порядок на посту. Тогда я еле сдержался, чтоб не двинуть Бурому промеж его сонных глаз.

Бурый воспринимал меня без всякого страха, а вот Джемакулова, наоборот, боялся как чёрта.

В один из январских дней Джемакулов, будучи пом. начкараула и подвыпив с земляками, направился в караулку. Там, валяясь в постелях, дожидались своей смены караульные. Только Бурый не отдыхал — он неусыпно поддерживал порядок и тепло в помещении, чтобы другие могли беззаботно дрыхнуть, издавать храп и сопение. Издали завидев пьяного Джемакулова, Бурый, не теряя времени, нырнул под кровать и там затаился. Зайдя в караулку, пом. начкараула в поисках объекта своих устремлений окинул помещение неровным взором:

— Бурый, сука, ко мне!

Бурый затаил дыхание и не издавал звуков. Пробудившиеся караульные не выдали Бурого, зная, что его ничего хорошего не ждёт.

— Бурый, козёл, ну погоди! — глухо пригрозил пом. начкараула, дошагал до койки и, повалившись на неё, тут же отключился. Проснувшись только к завтраку, он первым делом послал за Бурым:

— Бурого мне!..

Бурый подошёл строевым и, как и полагается по уставу, доложил командиру о своём прибытии.

— Ты где, сука, шлялся? А-а?!

Вытянувшись по струнке, Бурый рассказал всё как было без утайки:

— Здесь был… Только вижу — Мага (так все звали Джемакулова Магомета) идёт, шатается. Подумал — да никак, выпимши! Страшно стало! Я скорей нырь под койку — а то ещё п..ды получу! Переждал, покаместь не угомонился — тогда только и вылез.

На лице у Джемакулова растянулась улыбка: ему очень понравилось такое объяснение — польстило, что его боятся. Бурый, видя, что добился к себе расположения, тоже заулыбался.

Теперь, кто бы из старослужащих ни заходил в караулку, Джемакулов с гордостью подзывал Бурого:

— Бурый! Вали сюда! Рассказывай, что было! — и все, уже в который раз, слушали эту историю и смеялись. Сам Бурый, нисколько не смущаясь, тоже смеялся, вполне довольствуясь тем, что на этот раз его пронесло и даже угодил Джемакулу.

Как-то по весне у Бурого неожиданно заболела нога. Сам он о причине болезни ничего вразумительного объяснить не мог, но говорили, что это "постарался" Джемакулов: он пнул его по ноге, когда отрабатывал на нём приёмы каратэ. Нога оказалась повреждена так сильно, что Бурый не мог ходить, лежал в постели и постанывал.

На первом же построении ротный, узнав что Бурый отсутствует по причине недомогания, распорядился, чтобы его осмотрел медицинский инструктор. Всех ротных медицинских инструкторов называли одинаково — "пинцетами".

Через некоторое время к нам в комнату по вызову пришёл "пинцет" Толик — дед из взвода управления. К медицине он близкого отношения не имел — был как и все обычным солдатом, разве только лучше других умел накладывать повязки. Год назад, когда он был черпаком и прилетал по вызову к нашим дедам, он внимательно и с озабоченным видом выслушивал их жалобы, всячески стараясь им помочь. Теперь он уже сам был дедом и зашёл не торопясь. Первым делом закурил сигарету, поговорил о жизни с дедами и только потом вспомнил о цели своего визита:

— Кто тут недомогает? Вон тот что ли?

— Он самый. Лежит, отсыпается.

Пинцет подошёл к постели и несколько раз долбанул Бурого сапогом в живот:

— Показывай, чего у тебя там?

Оценив травму, пинцет заехал сапогом в живот "шланга" ещё пару раз и отослал его в ПМП. В ПМП нога зажила быстро, и Бурого уже хотели было выписать обратно, но он взмолился, чтоб его ещё хоть на немного оставили там. И его придержали: сержантам-медикам были нужны здоровые больные, чтобы те мыли полы, убирали помещения, носили разные вещи. Таким образом Бурому удалось продержаться в ПМП больше месяца.

Другой из молодых нашего взвода — его звали Олег — был большим знатоком по части мировой истории. На гражданке он учился в каком-то институте на историческом факультете. Как и я в своё время развлекал дедов рассказами о звёздах и галактиках, так теперь и Олег ведал нам о войнах, дворцовых заговорах, исторических личностях, как разрастались и гибли некогда могучие империи. Казалось, он знал всё — что ни спроси — он сыплет фактами: имена королей, точные даты событий. Олег был настоящей ходячей энциклопедией — история для него была родной стихией.

Частенько я выручал его сигареткой, чтоб он не схлопотал от нашего призыва, когда его посылали за куревом. Олег меня уважал и один раз, когда мы с ним стояли на посту, откровенно сказал:

— Из дедов только ты один — человек, остальные — сволочи! Дикари! Особенно Гриб! Если вырвемся на боевые — пришью его сразу. А ещё Джемакула!

Почему Олег грозил смертью Грибушкину мне было не совсем понятно: вроде он молодых особенно не обижал. Но значит, было за что. Слушая Олега, я старался его успокоить:

— Да брось ты! Ну разве у вас служба? Одна лафа! Вас- то и не гоняют совсем. Вот у нас было…

Что и говорить, я и все остальные старослужащие так считали абсолютно искренне. Эта убеждённость как по эстафете передаётся от одного призыва к следующему. Каждый призыв был твёрдо убеждён, что вот их гоняли по-чёрному, и офицеры на это обращали ровно ноль внимания, и только теперь, когда они стали дедами, офицеры вдруг взялись бороться с неуставными отношениями и не дают теперь бедным старичкам развернуться — пальцем молодых не тронь!

Я не раз слышал точно такой же гундёж от своих дедов:

— Да разве вас гоняют? Э-э!.. Вот нас др. чили, так др. чили! Это да! Бывало прапор зайдёт вечером в расположение, а там на полу лежит молодой, весь в крови — так даже не видит, даже не спросит — просто перешагнёт через него как через бревно и поп..дил себе дальше — всё считалось нормой. И никто на судьбу не жаловался, никто к офицерам не бегал. А у вас: только увидят всего- то фингал под глазом — и уже давай разбираться: кто засветил, да за что. А молодёжь щас пошла гнилая, как никогда — чуть что — скорей бежит к ротному настучать на своих же товарищей.

Правда и в моё время среди дедов был один не похожий на остальных — его звали Иван — сержант из 1-го взвода. Хоть он и был на целых два призыва старше, но тем не менее часто выручал меня, тогдашнего черпака, сигаретой, зная, что меня ждёт от жлобов его призыва, если не достану им курево. Иван был высоким и крепким парнем со спокойным, уравновешенным характером. В отличие от других дедов к молодым всегда относился по- человечески: никогда не распускал руки и не заставлял работать на себя.

Олег как и Бурый тоже овладел удивительной способностью спать в стоячем положении. Рассказывали, как однажды он стоял на посту и, прислонившись к БМДшке, заснул, да так крепко, что не заметил, как к нему подошёл ротный, осторожно отстегнул магазин от автомата и ушёл. Через некоторое время ротный вернулся вместе с разводящим. Олег очнулся только когда они подошли совсем вплотную:

— Стой! Кто идёт!?

Ротный на него обрушился:

— Почему спишь?

— Никак нет! Не сплю!

— Почему близко подпустил?

— Так вижу, что свои!

— А почему магазина в автомате нет?

— Как нет? — Олег удивлённо посмотрел на автомат — действительно, магазин исчез — но спросонья не растерялся, быстро вынул из подсумка другой и пристегнул его к автомату:

— Вот, есть! Всё на месте!

Ротный, никак не ожидавший такого нахального выкрутаса, только посмеялся, вернул магазин и не стал его наказывать.

Однажды Олег стоял дневальным у входа в расположение роты, и один дед, проходя мимо, просто так ударил его по лицу и сломал нос. После этого Олег целый месяц провёл в медсанбате. Нос ему, конечно, выправили, но ответ за нанесённое увечье, никто, естественно, не понёс, как это обычно и водится в армии.

Как у Свистунова свистнули магнитофон

Командир 3-го взвода нашей роты — старший лейтенант Свистунов — явно отличался от всех остальных офицеров. Ему было лет сорок пять, и был он человеком очень спокойным и мягким. То, что он в таком солидном возрасте всё ещё удерживался в лейтенантах, в моём понимании объяснялось в первую очередь его слабостью характера и предрасположенностью выпить. Во всяком случае женщины тут были ни при чём. Они не могли оказать губительного влияния на его карьеру, поскольку были ему абсолютно безразличны. А вот то, что он любил приложиться к бутылке — это точно. Впрочем, другие офицеры по этой части тоже дураками не были, закладывали — будь здоров, и ничего — вовремя ввинчивали очередные звёздочки в свои погоны и так же своевременно продвигались вверх по службе. Всё-таки главное виделось в другом — в его добром нраве. К солдатам он относился без особых строгостей, да и когда строжился, то это у него получалось совсем не страшно, и личный состав, видя что он простой, безобидный мужик, его не боялся. Свистунову вся эта служба и всё что творится у подопечных ему солдат было безразлично. Он был нетребователен и, естественно, благодаря этому обстоятельству, армейская карьера у него сложиться не могла.

В добавок к этому, окружающие Свистунова молодые офицеры ВДВ легко втягивали его в разного рода соблазны — и в первую очередь в азартные карточные игры. Частенько после получки, чтобы пощекотать себе нервишки и заодно разбогатеть за счёт своих боевых товарищей, они — офицеры и прапорщики ВДВ — уединялись небольшими компаниями и, забыв о службе, целыми днями резались в карты. Разумеется, игра была "на интерес". Ставки были всякие и потому особо азартные проигрывались в одночасье очень даже по крупному, правда другие так же скоро разживались ровно на ту же сумму.

Но вот после очередной получки Свистунов решил свои честно заработанные чеки не пропить, как это у него случалось обычно, не промотать за карточным столом, что тоже было бы не удивительно, а купить добрую, полезную вещь. Многие офицеры к этому времени имели собственные импортные магнитофоны, и Свистунов, чтобы не отставать и быть на уровне, взял, да сходил в город и купил там в духане переносной японский магнитофон с отстёгивающимися колонками. Но поскольку не сильно разбирался в звуковоспроизводящей технике, он выбрал далеко не лучший экземпляр: невзрачный на вид и никудышного качества — магнитофон сильно шумел и плохо выдавал частоты. Вне всякого сомнения он был изготовлен в подпольной мастерской где-нибудь в Гонконге, а не в Японии, как наивно полагал Свистунов. Тем не менее благодаря тому благородному порыву старшего лейтенанта все мы часто наслаждались прослушиванием музыки в караулке, когда его назначали начальником караула.

Однако несмотря на все заложенные конструктивные недостатки, кому-то этот магнитофон показался нужней, и его нагло спёрли прямо из офицерской комнаты.

В конце дня, когда стало ясно, что никто случайно магнитофон не брал, нас построил ротный. Он не стал нас стыдить, не стал взывать к совести, поскольку это было глупо и абсолютно бесполезно — такое могли учудить разве начиная с майора и выше — те, кто напрочь забыл о своей службе в качестве командиров рот и взводов.

— Сегодня из офицерской комнаты исчез магнитофон. Итак, меня не интересует кто взял и как взял. Но магнитофон надо вернуть обратно. Я жду до утра. Поставьте его туда, откуда взяли или оставьте в любом другом видном месте. Если завтра магнитофон не объявится — пеняйте на себя — я найду воров, но тогда уже будет поздно — им придётся дополнительно служить в дисбате.

— Э-э! Чёрта два найдёшь! — тут же отметил я про себя. — Раз на месте с поличным никого не схватили — ищи теперь, да свищи!

— Не думайте только, что это просто так сойдёт с рук! Я знаю, кто тут замешан! — Хижняк, как гипнотизёр медленно вёл взгляд вдоль строя, выразительно задерживая его на лицах тех солдат, в порядочности которых он не совсем был уверен. Говорил он твёрдым уверенным голосом, что безусловно воздействовало на их нервы.

— Я знаю, что у них сейчас от страха стынет кровь в жилах и мурашки бегают по спине! Но я этим ворюгам даю последний шанс! Последний раз предупреждаю — верните по-хорошему! Тогда ничего не будет. А если по- плохому — то даю вам слово — выведу всех на чистую воду и тогда встреча с мамочкой и бл..ми у них задержится года на два.

Прошло несколько дней, а магнитофон, как я и предвидел, так и не нашёлся. Зато совершенно неожиданно для меня, когда я стоял в карауле на башне, ко мне подошёл прилично подвыпивший Свистунов и начал вполне серьёзно уговаривать меня вернуть ему его вещь. Наверное кто-то подшутил над ним и дал смеха ради столь нелепую наводку. Не менее часа он мытарил мне душу, вначале просто жалуясь на свою судьбу, а после уверяя, что точно знает, что магнитофон у меня. Я оправдываясь — поначалу в шутку, а потом уже и всерьёз — никак не мог его в этом переубедить. В конце концов даже зло взяло:

— Да кто такое сказал? Магнитофон я не брал и ничего о нём не знаю! Давайте разберёмся! Давайте всё на чистоту — кто сказал, что я вор? Кто?

Однако пьяному вообще трудно что-то доказать, все мои аргументы проходили мимо его ушей. Под конец разговора, убедившись, что я сам не сознаюсь, он пригрозил:

— Ладно! Чёрт с тобой! Но окажется, что спёр ты — хуже будет, — и ушёл.

Прошло ещё несколько дней. История с магнитофоном уже стала забываться, как ко мне подошёл Ефремов и спросил:

— Слышал новость насчёт магнитофона?

— Нет, не слышал.

— Как? Все знают, а ты ещё нет?

— Вообще впервые слышу — а разве он не ушёл с концами?

— Уже нашли. А знаешь кто его взял? — казалось бы без всякого умыслу поинтересовался Ефремов. Но я сразу почувствовал, что вопрос этот не случайный — это проверка. Здесь — в армии — особая ответственность за свои слова. Жёсткий быт определяет жестокие нравы. И чтобы по глупости не попасть впросак, каждый раз, перед тем как что-то сказать, надо подумать о последствиях. Нечаянно оброненное слово может потом дорого стоить. Даже сам Еремеев в своё время из-за неосторожного высказывания получил по сусалу. Меня так и подмывало ответить:

— Вот и отлично, что нашли! Надеюсь, этим дуракам зададут так. что другим потом неповадно будет! — но это мне только хотелось сказать. Вслух я произнёс совсем другое. Сделав удивлённое, не допускающее двойного толкования лицо, я с некоторым раздражением ответил:

— А откуда мне знать? Не знаю ничего. А кто?

— Да нашли и всё, — пробурчал Ефремов. — Значит, серьёзно, ничего не знаешь?

— Говорю же, впервые слышу.

И Ефремов весь в задумчивости ушёл. Видимо деды искали стукача и послали Ефремова ко мне, поскольку мы были в нормальных отношениях. Никто не осуждал и не винил воров, наоборот, если что стащили у офицеров — это считалось доблестью и заслугой. А кто их застучал — тот предал товарищей и заслуживает презрения. И если бы его рассекретили, то ему было бы несдобровать.

Но в данном случае служба информации ротного, скорее всего, была ни при чём. Хижняк каждый вечер вызывал к себе в офицерскую комнату всех подозрительных личностей и вёл с ними продолжительные беседы. Когда в очередной раз кто-то уходил на допрос, некоторые старослужащие ходили с озабоченным видом и, уединившись, о чём-то тревожно перешёптывались. Ротный разговаривал со многими, однако меня не вызвал ни разу — видимо, посчитал излишним. В результате умело проведённого расследования Хижняк узнал всё в подробностях: кто стоял на шухере, кто крал магнитофон и передал через окно, и кто его унёс и спрятал. Однако он дело огласке придавать не стал, потому что это ЧП могло обернуться против него самого — ещё скажут, что плохо проводил комсомольскую и воспитательную работу. Зато вся эта троица тут же заступила в бессменный наряд по роте на две недели.

Принципы

Хижняк, верный своим принципам борьбы с неуставщиной, искренне недолюбливал некоторых дедов. И даже случалось, когда он был в соответствующем настроении, то от теории переходил к практике и наводил справедливость собственноручно. Многие деды за это платили ему взаимной нелюбовью.

Однажды ротный чуть "поддал" и, поскольку кровь заиграла, решил, что кое для кого пришло время поплатиться за грешки. Он высунулся из своей комнаты и прокричал:

— Дневальный!

— Я!

— Ковалёва[12]мне!

— Есть!

— Чтобы через минуту был!

— Есть!

Был поздний вечер. Ковалёв в это время находился в караулке — отдыхал между сменами. Его растолкали и сказали, что он срочно понадобился ротному. Недовольно ворча, Ковалёв нехотя встал с уютной постели и направился в офицерскую комнату. Там он пробыл минут пять, не больше. Для профилактической работы этого оказалось вполне достаточно. Особых шумов за это время оттуда не доносилось, но когда Ковалёв вылетел наружу, уши у него светились огнём и торчали лопухами, а вид был совсем невесёлым. Деды, завидев такую негармоничность в ушах, не могли удержаться от смеха:

— Чего это у тебя с ушами случилось?

— Что, никак п..ды от ротного получил? Так и говори! Давай, рассказывай как дело было! Не стесняйся — все свои!

Несколько молодых, занятых уборкой в караулке, шуршали не поднимая головы, якобы так увлечены делом, что ничего не видят и не слышат, а в эту минуту в душе у них всё цвело, гремели гимны и ликовало злорадство. Ковалёв, насупившись и зло поглядывая по сторонам, так никому и не открылся, за какие такие грехи ротный отшлёпал его по ушам.

Участь Ковалёва мне никак не грозила, поскольку я был фанатичный и неисправимый сторонник того, что солдат должен обслуживать себя сам: заправлять за собой постель, мыть котелок, подшивать хэбэ, чистить сапоги, стирать портянки и выполнять прочие индивидуальные обязанности, не прибегая к услугам молодых. Так я и жил, руководствуясь этими принципами. Но, увы, авторитета мне это не прибавляло ни среди молодых — для них авторитетом был только крепкий дедовский кулак — ни тем более среди моих однопризывников-дедов, которые считали западло палец о палец ударить и поэтому тихо меня недолюбливали:

— Что ты из себя строишь? Не дед, что ли? Боишься молодого хлобыстнуть! Что, хочешь показать какой ты добрый? Как поедем на боевые, так один ты и уцелеешь — ты же ведь хороший! А нам, чуть зазевался, окажись молодой позади — получай пулю в спину! Да нахрена это надо? Вот ты их жалеешь, а они через полгода точно так же будут других др..чить, если не больше! Не так что ли? Не нами это заведено, и не на нас это кончится. Будь как все! Не выделяйся!

Видимо мои принципы не подходили для условий армейской жизни. Даже дембельский статус, гарантирующий спокойный распорядок, меня тяготил и угнетал.

Один дед с 5-й роты, не скрывая своего сочувствия ко мне, говорил:

— Э-эх, да что ты понимаешь в службе? Вот мне служить нормально! Бывало, свалишься на постель, закуришь, задумаешься о своём. А вокруг молодняк "шуршит". И нехотя, так негромко говоришь:

— Один жирный гусь.

Рас! — а перед тобой уже вырос один х..! Приказывай ему что хочешь! Я от этого — просто тащусь! Чувствую себя человеком! Правда, они не сразу научились отзываться на гусей — пришлось им разок п..ды подкинуть — мигом поняли, что к чему! Поначалу даже скажу только: "Один!" — так все всё бросают и строятся перед тобой. И не я всё это придумал — нас самих так же точно и др. чили! Лови момент — да разве на гражданке такое будет!

Моим главным идеологическим противником по части взаимоотношений призывов был Барышников Лека — наш ротный писарь, который всегда находился в авангарде на страже интересов дедов и неусыпно бдил авторитет старослужащего. Также он свято верил в превосходство воздушного десанта над всеми остальными родами войск. Когда мы ехали на стрельбы, то при встрече колонны машин с мотострелками он мгновенно возбуждался и, перегибаясь за борт машины, истошно до хрипоты орал:

— Чернота! Шушера! Встречу вас на гражданке — всем п..дец придёт! Вы слышите?! Вам п..дец! Недоноски! Ещё узнаете, что такое десант!

Его со смехом успокаивали другие деды. А Лека, вытирая рукавом слюни, ещё долго не мог угомониться, продолжая уверять всех в том, как беспощадно будет равнять своих же земляков кого увидит с чёрными и красными погонами, когда он объявится на родном Урале. Мне было противно смотреть на подобные его выходки — ещё подумают, что все остальные десантники такие же ненормальные, вроде него.

— Как его самого-то в десант взяли? Ведь дохлый, как червяк. И чего хорохорится? Чего напрашивается? Интересно, это у него с рождения или от воспитания? — задавал я себе вопрос, пытаясь объяснить странности в поведении Леки.

В роте Лека также постоянно следил за порядком. Он чувствовал личную ответственность за дисциплину и подчинение в призывной иерархии. И неспроста — ведь, по его мнению, порядок в армии держится на дедах. Не раз он с близкими ему по духу дедами заводил обсуждение вечно актуальной темы падения авторитета старослужащих. А главными виновниками, из-за которых в роте снижается роль дедов, неизменно объявлялись Бояркин и Черкашин.

— Разве это деды, если не могут молодыми рулить?

— Да они их боятся! Чадо — что тот, что другой!

— А Черкашин вообще, ещё и сержант! Его даже черпаки на х… вертят! Он им скажет: "Делай то-то", — а они: "Не могу — уже есть работа". Хорошо ещё нах… его не посылают, но, судя по всему, скоро будут. А потом, глядишь, уже и припашут! Не-е, точно — с этим надо кончать! Сколько раз им говорили, что молодых надо п..дить — иначе они работать не будут — всё до них не доходит.

И вот однажды во время обеда прямо на глазах у Леки, произошло такое, что окончательно вывело его из состояния равновесия.

Один молодой, которому Черкашин что-то сказал сделать, ответил ему, что уже имеет другое срочное поручение. Лека это воспринял как личное оскорбление — ведь молодой пререкался с дедом! Он подошёл к Черкашину и двинул ему по лицу:

— Когда молодых п..дить будешь?! Почему ты себя не уважаешь и всех нас позоришь?

Черкашин сразу схватил того молодого за грудки и залепил ему в челюсть. Завидев как разворачиваются события, остальная молодёжь, не дожидаясь, когда дело докатится до них, враз налетела на указанную работу.

Но Лека всё ещё не мог выйти из возбуждённого состояния и, завидев меня, посыпал агрессивные реплики уже в мою сторону. Я слушал всё, что Лека обо мне думает и терпеливо ждал, когда он перейдёт к действиям, чтобы немедленно, прямой наводкой, засветить ему в лоб большим черпаком, который лежал у меня под рукой. Ни в какие дискуссии я вступать не собирался — ведь надо говорить с ним на его родном языке, который он понимает и признаёт — кулаком со всего маха. На Лекино счастье другие деды за меня заступились и отговорили его от опрометчивого шага.

А вообще Лека был парнем простым, он и сам это не скрывал и любил повторять: "Будь проще, и к тебе потянутся люди". Уж пару раз в неделю я обязательно слышал от него это. "умное" изречение, однако сам я всегда старался держаться от Леки подальше.

Гадалин и Петров

В апреле прошёл громкий процесс по делу Петрова Александра — десантника из нашего полка. Это было весьма необычное явление. Судили Петрова за убийство афганской семьи — а такого ещё в полку не было ни разу. Необычным было именно то, что его судили. Ведь на боевых наши афганцев убивали не то что семьями, — а выбивали целыми кишлаками — и за это ещё медалями награждали: полно было случаев, когда наши убивали афганцев и не на боевых, а просто так — но они не попадались или, если кого и ловили, старались дело замять, и им всё сходило с рук. Но здесь был случай особый — Петров убил афганцев в Кабуле, в образцовом городе, тут было много свидетелей, и потому дело получило широкую огласку. Преступление было совершено ещё в конце ноября прошлого года, но следствие велось несколько месяцев и только сейчас дело было завершено и передано в суд.

Петров служил водителем ГАЗ-66 в автороте. Некоторое время он в Кандагаре возил миномётный расчёт. По осени в автороту из другой части был прикомандирован водитель — рядовой Гадалин — с БТРом, специально для того, чтобы возить командира полка. У Петрова с Гадалиным сразу нашлись общие интересы, и они быстро скорешились.

В тот вечер после отбоя они дружно соображали на двоих. Скоро кишмышовка кончилась и было решено сгонять в город за подкреплением. Приятели сели в БТР и отправились в последний в их жизни крестовый поход. На КПП их спокойно пропустили, поскольку все знали, что этот БТР командира полка. БТР выехал в ночной Кабул. Не обращая внимания на патрульных, они безостановочно миновали первый пост. Проехав дальше, невдалеке от второго поста, свернули с главной улицы и остановились. Друзья вышли из БТРа, вломились в дом и, угрожая оружием, стали требовать у хозяина кишмышовку. Но у него ничего не было — мусульманам вера не позволяет пить алкоголь. И тогда началась расправа: Петров дал очередь в хозяина, потом застрелил его жену и двоих детей.

На втором посту услышали выстрелы, и старший офицер, взяв с собой двух патрульных, пошёл узнавать, что случилось. Подойдя к месту, они увидели стоящий у дома БТР, в окнах горел свет и оттуда доносился шум. Офицер сразу понял, что стреляли свои и сейчас они находятся внутри дома. Он крикнул и предложил солдатам сдаться. Но Петров стал отстреливаться. Завязалась перестрелка. В перестрелке Гадалин получил смертельное ранение и тут же скончался. А Петрову удалось уйти. Немного отбежав и убедившись, что его не преследуют, он пристроился у стены дома, снял сапоги, положил их под голову и заснул пьяным сном.

В это время к месту происшествия на двух БМД уже прибыло подкрепление. Приехал сюда, чтобы во всём разобраться на месте, и комендант Кабула. Пока осматривали трупы и искали убежавшего солдата, отовсюду стали подходить живущие по соседству афганцы. Собралась довольно большая толпа. Вскоре спящего Петрова обнаружили и повели к БМД. Возбуждённая толпа чуть его не растерзала. Афганцы кричали и вели себя очень агрессивно. Дело чуть было не дошло до столкновения.

Петрова увезли и посадили на гарнизонную гауптвахту. Началось следствие. Чтобы лучше выяснить личность Петрова, к нему на родину — в новосибирскую область — отправили офицера. Там он сходил в милицию и навёл о Петрове справки. В милиции Петрова знали хорошо: до армии, буквально в течение нескольких месяцев, он умудрился четыре раза побывать в вытрезвителе. Кроме того, Петров имел судимость — отсидел десять месяцев “химии” за то, что ударил парня вилами и отобрал у него мотоцикл. Одно теперь было уже ясно: преступление Петров совершил не случайно, будучи пьяным, а вполне закономерно — это было в его стиле.

Пока велось следствие, Петров находился в одиночной камере. Один раз перед судом к нему на свидание пустили его приятеля-земляка, служившего вместе с ним в автороте. Они говорили совсем немного. Петров уже знал, что его приговорят к расстрелу, но внешне был спокоен. Сказал, что ему приписывают, будто бы он убил Гадалина: "Не так это было. В Гадалина я не стрелял — его убили в перестрелке. Но всё равно расстреляют, так что без разницы".

Суд над Петровым проходил во дворце Тадж-Бек, где находился штаб 40-й армии. Это был показательный суд. Сюда прибыли представители личного состава с различных полков. Всё было уже спланировано наперёд. Общественный обвинитель, которым был комсорг нашего батальона, требовал исключительной меры наказания — расстрела. Расстрела требовали и представители афганской стороны. В обвинительных речах даже слышались призывы устроить показательный расстрел перед строем, чтобы видели и солдаты и горожане. Петрову надеяться было не на что. Своей вины он не отрицал и свои действия не оправдывал. Даже сознался в том, что застрелил Гадалина, якобы за то, что тот предложил сдаться.

Когда Петрову дали последнее слово, он только тихо попросил, чтобы о случившемся не говорили родным. Судьи вынесли приговор — высшая, исключительная мера наказания — расстрел.

Сразу после приговора Петрова увезли в Союз на казнь. Командира полка Батюкова за это ЧП сняли и перевели в Союз в другую часть, вместо него назначили другого.

Новая БМД

В марте к нам в часть из Союза прибыли новые БМД взамен тех, которые забрали осенью на капремонт. Абсолютно новенькие — только сошли с заводского конвейера. Я был уверен, что на машину посадят кого- нибудь из молодых операторов — их в роте хоть отбавляй, а мне до дембеля оставалось всего-то два месяца. Кроме того, ещё по осени ротный вручил мне пулемёт — оружие более тяжёлое — стало быть менее почётное, а раз так — значит за что-то меня тогда невзлюбил. Так что на машину я не рассчитывал. И вот узнаю — БМД досталась мне! Почему Хижняк так осчастливил меня перед самым домом, мне было совершенно непонятно.

И теперь, когда другие дружно печатали шаг, бегали и надрывали мышцы на турниках, я с молодым механиком приводил нашу БМД в боевую готовность: он возится в силовом отделении, а я, наведя порядок на месте оператора, расположусь рядом и думаю о самом приятном: о приближающемся дембеле, о той беззаботной, полной наслаждений жизни, которая поджидает меня на гражданке. Там будут и домашние котлеты с картошкой, и горячая ванна, и девушки на пляже — словом, рай на земле, да и только.

Почти сразу наша БМД стала выезжать на охрану комендантского часа. Патрулировать ночной Кабул — одно удовольствие. Мою БМД определили на самый лучший — подвижный пост. Старшим у нас был лейтенант Корчмин.

Обычно Корчмин сразу же выгонял меня с моего места в башенном отделении, одевал шлемофон, устраивался там поудобней и засыпал. Я занимал его командирское место и, пользуясь тем, что командир увлечён сновидениями, чтобы его не разбудить, рукой показывал механику направление, куда надо ехать. Так мы ездили по всяким улочкам и закоулкам Кабула. Сворачивали с маршрута куда-нибудь в сторону по дороге и так едем куда глаза глядят — пока не упрёмся в тупик или пока дорога не сожмётся стенами домов так, что становилось тесно для БМД. Чтобы не заблудиться в лабиринтах ветвящихся улиц я всегда держал ориентир по горе, которая находилась неподалёку от Дворца Народов. Гора была высотой метров двести, хорошо просматривалась со всех районов и имела два горба, по ним, лучше чем по карте, можно было всегда определить своё местонахождение.

Раза три-четыре в течение ночи из центрального пункта опрашивались все посты. Услышав вызов, Корчмин на секунду оживал, стучал мне сапогом, и я, нажав на переключатель от шлемофона, отвечал шифром: "У нас — всё нормально".

Один раз, плутая по улицам, дорога нас вывела за город. Почти на предельной скорости, прорезая светом фар темноту и оставляя после себя шлейф гари, мы помчались по трассе. БМДшка тряслась от скорости, и я, сидя на броне, с восторгом всматривался в даль. Кругом лежала степь. Всё дальше удалялись слабые огни Кабула. Свежий ветер бил в лицо и ощущение простора свободы пьянило душу. Но проехав так несколько километров приятные ощущения стали несколько убывать, зато на смену им стали нарастать ощущения опасности и страха, — Не далековато ли заехали? Как бы на банду не нарваться. А то как умочат из гранатомёта — и конец приключениям!

Я пихнул механика ногой:

— Тормози! Хватит гнать. Давай назад!

В другой раз, исследуя город, нас занесло совсем не туда, куда стоит по ночам соваться. Дорога всё сужалась и сужалась, уже БМД с трудом маневрировала между стен, как спереди возник небольшой пятачок площадки, оканчивающийся железными воротами. Неожиданно перед нами вырос аскар, сделал шаг вперёд и наставил на нас автомат:

— Дрейшь!

Возникла неприятная, продолжительная пауза. Я тут же оценил, насколько уязвима оказалась моя позиция, поскольку сидел на броне на виду у аскара, и ствол его автомата метил точно мне в грудь. Корчмин безмятежно спал. Механик, высунув из своего люка только глаза, держал рычаги управления. Быстро нырнуть внутрь или начать разворачиваться — опасно, — а вдруг начнёт стрелять? Я вынул ноги из люка, соскочил на землю и сделал несколько шагов навстречу, стараясь этим показать, что мы — свои:

— Шурави аскар! (Русский солдат)

Однако на аскара весь этот набор из моего афганского словарного запаса не произвёл расслабляющего воздействия. Он продолжал стоять в той же решительной позе, держа меня на прицеле и твёрдо повторил:

— Дрейшь!..

Тогда, чтобы ещё раз продемонстрировать мой добрый настрой и мирно ретироваться, я повернулся к нему спиной и, широко размахивая руками, стал показывать механику знаками:

— Давай! Давай разворачивайся!

Одна гусеница закрутилась вперёд, и БМД, развернувшись на одном месте, стала в обратном направлении. Я, ощущая спиной неприятное давление от наставленного автомата, как мог спокойнее направился к БМД, заскочил на броню и, облегчённо переведя дух, махнул рукой:

— Поехали! Пронесло, слава богу!

После такого испытания у меня напрочь отбило охоту посещать особо глухие места.

Помимо несения патрульной и караульной службы наш батальон два-три раза в неделю выезжал на стрельбы. Тактические занятия и стрельбы проводились за аэродромом, где был полигон. Там перед горой устанавливались мишени, и экипажи, поочерёдно сменяя друг друга, выполняли комплекс стрельб. Затем проводилась тактическая подготовка, которой традиционно служил штурм самой горы. Когда мы, измотанные, поднимались на вершину хребта, то там, по ту его сторону, как награда за трудное восхождение, открывался вид просто неописуемой красоты. На простирающейся ровной пустыне то тут, то там, будто гигантские каменные ножи пронзившие поверхность плато из глубин земли, вырывались ввысь скальные породы. Рассыпанные кое-где небольшие кишлаки соединялись между собой пыльными ниточками- дорогами. Словно оазисы жизни выглядят редкие клочки зелёной растительности. Пейзаж как будто с другой планеты, и я ни разу не успевал вдоволь обозреть этот сказочный простор. Там внизу с аэродрома то и дело поднимались цепочки вертолётов и уходили на боевое задание. Пролетая над нашими головами, пилоты Ми-24 этих винтокрылых красавцев, завидев десантников на горе, как бы приветствуя нас, закладывали немыслимые виражи. И мы провожали их взглядом до тех пор, пока вереница вертолётов не превращалась в маленькие, еле заметные точки и ни скрывалась за горизонтом.

Один раз производили пуски боевых ПТУРСов. У самого подножия горы на огромном валуне краской нанесли мишень в виде огромного креста два на два метра. Поскольку, как нам объясняли офицеры, снаряд ПТУРСа изделие очень дорогое, то стрелять довелось не всем, а только одному оператору из трёх. Я тоже не попал в это число и поэтому учился управлять ПТУРСом на чужом опыте — глядя, как стреляют другие. А другие стреляли весьма неважно: сказалось недостаточность тренировок на тренажёре. Снаряды летели — куда хотели: то взмывали в небо, то резко устремлялись к земле и снова стремглав уходили вверх. Многие, задев земную твердь, взрывались, даже не долетев до цели. Другие, гуляя по сложной, кручёной траектории, ложились где-то в окрестностях мишени. Только один снаряд, пущенный сержантом, который в своё время заведовал электронным тренажёром и потому в пусках поднаторел, летел ровно, как по прямой, и попал точно в перекрестье, хотя для него это тоже был первый боевой пуск.

Любви все звания покорны

Почти все офицеры ВДВ, что и говорить, внешне смотрелись просто великолепно: прекрасно сложены и подтянуты. Редко кто позволял себе небольшое отложение жирка, а вывалившийся живот встречался только у старших офицеров и то как досадное исключение. В своём большинстве офицеры-десантники были бодры, энергичны, накачены физически и всегда косились в ту сторону, где были женщины, при этом излучая взглядом здоровый интерес.

Хижняк, безусловно, знал толк в женщинах и давно разгадал все секреты их души. Он был твёрдо убеждён, что женщину может покорить только сильное и стройное мужское тело, а романтика — цветы и душевные разговоры — здесь ни при чём.

— Фигура у десантника должна быть такой, чтобы любая баба только и мечтала залезть под него! Так что дедам на физподготовке советую не сачковать — вам скоро домой!

Женщины, судя по всему, тоже кое в чём разбирались, и среди офицеров различных родов войск всегда выделяли десантников, отдавая им безусловное предпочтение. Даже здесь, в Кабуле, далеко не рыбном месте, где так остро ощущалась нехватка женской половины, почти все наши офицеры оказались пристроены. Проявляя незаурядную напористость, они активно теснили соперников и уверенно брали своё. А гордились своими любовными победами ничуть не меньше своих успехов на поле брани. По долгу службы мне не раз доводилось на своей БМДшке развозить на свидание офицеров.

Дальше всех, в чужой район, приходилось везти комбата, где он с кем-то встречался в шикарной столичной гостинице. В самом начале патруля мы везли его туда через весь город, а когда время патруля заканчивалось, увозили его обратно.

Почти единственным местом в Кабуле, где водились женщины, был медсанбат. Иногда, по ночам, Хижняк заглядывал туда — благо он находился по маршруту нашего патруля. И хотя Хижняк всех уверял, что там он просто играет в карты — никто ему не верил.

Но самые приятные воспоминания у меня остались о похождениях старшего лейтенанта Дьячука — командира 6-й роты, которого я помнил ещё командиром моего взвода. Днём заехали в советский городок — микрорайон, где в одинаковых панельных пятиэтажках проживали наши гражданские специалисты.

Как только Дьячук ушёл к своей подружке, мы, воспользовавшись свободным временем, разбрелись по магазинчикам городка, приглядывая себе дембельские закупки: затемнённые очки, джинсы, рубашки и прочую мелочь. В одном из магазинов к нам подошли афганские пацанята и, не хуже нас самих зная, что нас интересует, предложили посмотреть ярко иллюстрированные журналы с обнажёнными красотками. Фотографии были весьма откровенными и мы тут же принялись их внимательно изучать. В это время в магазин зашла интеллигентная советская семья — родители с мальчишкой лет семи. Мы быстренько отложили журнал и принялись невинно рассматривать прилавки. Однако к моему огромному удивлению, зашедшая пара, увидев яркие иллюстрации, не прошла мимо с безразличным видом, а напротив, спокойно взяли этот журнал и стали с нескрываемым интересом его исследовать, к тому же обсуждая вслух свои впечатления.

Обойдя торговый ряд и кое-что подкупив, мы уехали на патрулирование. Вернулись за Дьячуком в указанный час, уже глубокой ночью. Городок тихо спал, только в редких окнах горел свет. Немного подождав, стали ему бибикать — весь городок будить. Поджарая фигура Дьячука показалась на балконе пятого этажа:

— Эй! Езжайте пока! Я ещё тут часа два побуду!

Мы уехали и, покуролесив по городу пару часов, вернулись и начали гудеть.

— Эй! Хватит шуметь! Иду! — донеслось из темноты пятого этажа. И вскоре он подошёл к нам вместе со своей худенькой подружкой. Видимо, чтоб поразвлечь даму, он решил покатать её на БМД — показать, что такое ночной патруль, а может она сама напросилась. Ей выдали бушлат и она, надев его, уселась на моё место на башне и спустила ноги в люк так, что мне, сидящему внизу, пришлось немного отклониться в сторону. Началось катание. Дьячук, пристроившись на броне рядом с подружкой, постоянно к ней жался и показывал красоты ночного Кабула. Но мне это катание понравилось, пожалуй, больше других. Сверху ко мне лился чарующий запах духов от чего у меня вскружилась голова, и сильней забилось сердце. Она, словно догадываясь о моих ощущениях, иной раз специально постукивала меня ножкой, а то и просто ставила её мне прямо на плечо. Покатавшись, Дьячук проводил подружку домой и мы уехали. Я был счастлив. А приятные воспоминания о необычной поездке ещё долго жили во мне.

Не менее памятной оказалась история интимных похождении прапорщика Касьянова.

Как-то в марте я заступил в патруль на первый пост, что возле ЦТА. Старшим нашего поста был прапорщик Касьянов. Как только наступил комендантский час он, дождавшись, когда подъедет БМД подвижного патруля, сел в нее и уехал в медсанбат. Вскоре БМД привезла его обратно. Но Касьянов прибыл не один, а со своей подружкой. Без лишних церемоний он выгнал из БМД весь экипаж на свежий воздух:

Эй! Вылезайте!.. Живей выкатывай! — мы такому повороту хоть были и не рады, но БМД освободили без лишних пререканий. Касьянов любезно помог подружке пролезть в люк десантного отделения, сам сунул туда голову и спросил:

— Как тебе тут, нравится? — она ему что-то коротко мяукнула, на что он понимающе кивнул, — Ага! Сейчас будет!

— Эй! — обратился он к Ефремову. — Давай, снимай бушлат!

— Зачем? Что снимать-то?

— Давай быстрей! Кому говорят! Снимай!

Растерявшись и смутно догадываясь о цели такой команды, Ефремов неуверенно стал расстёгивать пуговицы. Касьянов, не давая ему опомниться и не теряя времени, выхватил бушлат из рук и мгновенно скрылся в БМД. Люк за ним захлопнулся и мы, немного ошарашенные, давай хохотать. Только одному Ефремову было не до веселья: температура была лишь немного выше нуля, а мерзкий, влажный ветерок усугублял его положение. Мы-то замерзали, а Ефрем и вовсе посинел и трясся от холода. Глядя на него, шутки рождались одна за другой:

— Ничо! Выйдут — вернут твой бушлат хорошо прогретым! Как оденешь — их ещё благодарить будешь!

— Слушай, а ты попросись к ним в кампанию. Скажи прямо — зае..унел, пустите, пожалуйста, на несколько минуточек косточки погреть!

Тут к ЦТА подъехал БТР. Вышедший из него подполковник направился к входу.

— Стой! — преградил ему дорогу стоящий у входа часовой. — Пароль!

Подполковник сказал пароль и, получив отзыв, хотел было пройти дальше, но солдат его тут же остановил:

— Стой! Назад! Придёт разводящий — он и пропустит.

— Что?! Своих не видишь? Я проверяющий со штаба дивизии!

— Стой! Стрелять буду, — коротко предупредил часовой и, передёрнув автомат, направил его на проверяющего. Тот отступил и начал громко орать, материться и требовать, чтобы немедленно позвали начальника караула.

— Сейчас придёт. Ждите.

— Долго мне тут стоять?! Какого хрена он не идет?!

— Мне откуда знать? Ждите!

ЦТА охранял взвод из 1-го батальона нашего полка. По правилам разводящий должен был в ту же секунду стремглав выскочить навстречу проверяющему. Однако время шло, а никто не появлялся: может, он просто отсутствовал, а может, было что-то посерьезней и требовалось время, чтобы замести компрометирующие следы. Часовой, видимо, об этом знал и всякий раз, когда проверяющий порывался пройти вперёд, действовал строго по уставу: наставлял автомат ему в грудь и говорил твёрдым голосом, — Стой! Стрелять буду!

Мы наблюдали за этой сценой и с нетерпением ждали, когда этот разъярённый подполковник будет проверять нас и заглянет в БМДшку. Вот будет цирк!

Минут через двадцать из ЦТА наконец-то вышел офицер и пропустил подполковника. Тот, кипя от злости и понося всех самым отборным матом, зашел внутрь. Там он пробыл почти час.

В это время десантный люк нашей БМДшки открылся и оттуда вылез Касьянов. Он вернул Ефремову его бушлат, а сам принялся разминать затёкшие суставы. Дождавшись, когда подъедет БМД подвижного патруля, он, проявляя не свойственную ему галантность, вывел наружу подружку и они вместе покатили в медсанбат. Больше никаких скандальных разоблачений в ту ночь не произошло.

На следующий день разводящий офицер инструктировал нас перед выходом в патруль:

— Когда стоите на посту, ведите себя благоразумно. Видите — свой, так не надо хвататься за оружие! А то некоторые сразу автомат передёргивают, чуть не стреляют! Говорит по-русски — значит, наш офицер! Не афганец! Ну откуда афганец знает по-русски? Смотреть же надо! Соображайте!

Хоть разводящий так конкретно и не сказал ни фамилий, ни поста, ни места, я это напутствие сразу увязал со вчерашним патрулём.

Круглосуточный патруль

Во время праздников, будь то религиозные в Афганистане или пролетарские в Союзе, у военных наоборот — объявляется повышенная боевая готовность. В конце апреля, в канун Первомая, мы заступили в круглосуточный патруль на две недели. В основном мы курсировали по трём основным маршрутам. Иногда для разнообразия отклонялись от них и путешествовали по неизведанным местам. Патрулируя Кабул и днём и ночью, мы приезжали в расположение только чтобы поесть и поспать.

До чего же хорошо ездить по Кабулу днём! БМД трясётся и рычит. Я сижу на башне, свесив ноги в люк, и свысока смотрю по сторонам, испытывая гордость и внутренний подъём оттого, что выполняю настоящую боевую задачу. А кругом бурлит жизнь: рядами стоят торговые лавки — духаны; многочисленные афганцы, одетые в потёртые одежды ходят туда-сюда; за БМД иногда неслись пацанята; то и дело нас нахально обгоняли шустрые легковушки. Иногда, когда позади пристраивалось несколько легковушек, вот-вот готовых нас обогнать, то я, чтобы поразвлечься, ногой стучал механику, и он врубал дымовую занавесу. Из выхлопных щелей поднимался такой дымище, что ничего не было видно в двух метрах. Легковушки сразу тормозили и отставали.

Однако другие, кто тоже ходил в патруль, случалось, использовали дымовую занавесу в более практических целях. Они, чтоб поживиться свежими фруктами, проводили несложные операции, в которых были задействованы обе БМД подвижного поста. Первая БМД, проезжая возле небольшого уличного базара, врубала дымовую занавесу, а следовавшая за ней вторая, резко тормозила и выбрасывала десант, который в кромешном тумане быстро закидывал внутрь БМД арбузы, дыни, персики. Когда туман рассеивался, налётчики уже были далеко.

Советский воинский гарнизон в Кабуле значительно изменил жизнь и обычаи простых горожан. К примеру, до нашего пришествия воровство там было исключительно редким явлением. В сознании большинства населения такое просто в голове не укладывалось: взять чужое — значит нарушить заповеди Корана! И в ночное время духаны успешно охраняли маленькие замочки, которые у нас скорее годились для почтовых ящиков. Но с появлением наших войск они перестали выполнять свои функции, и их быстро сменили замки поувесистей.

Простые афганцы относились к нам — "шурави аскар" — весьма сдержанно. Я никогда не видел приветствующего, улыбающегося лица. Обычно на нас смотрели настороженно или безразлично, стараясь вообще не показывать своих эмоций. Правда один раз, когда мы на тихом ходу проезжали мимо чайханы (место, где мужчины общаются и пьют чай), я обратил внимание на сидящих там, скрестив под собой ноги, бородатых афганцев в чалмах. Они, прервав свой разговор, продолжали держать перед собой пиалы с чаем и, не делая никаких движений и не произнося слов, провожали нас взглядом, который выражал такую ненависть и презрение, что не оставалось никаких сомнений в том, что они нам, мягко говоря, вовсе не рады.

Однажды во время ночного патрулирования у нашей БМД сломался один фрикцион. Хоть машина с такой поломкой и ехала, но в одну сторону поворачивать нормально не могла — надо было остановиться и поворачиваться, давая задний ход. Так, на сломанной БМД, мы дотянули до комендатуры, которая находилась в центральной части города возле стадиона. Мы вылезли из машины и закурили. Рядом стояла вторая БМД, с которой мы вели патрулирование. Вскоре к комендатуре подъехал ещё и БТР.

Неожиданно невдалеке от нас, на расстоянии где-то километра, началась автоматная трескотня. Трассера в том месте густо летели в разные стороны. Мы — солдаты из обоих БМД и БТРа — стоим, курим и следим за ночным боем. А стрельба всё разгорается. Так мы наблюдали минут десять, удивляясь, — А чего это нас не посылают туда?

Вдруг из дверей комендатуры выбегают офицеры и на ходу кричат:

— Все по машинам! По рации передали — нападение на афганский пост! Поехали! — все разбежались по машинам, на броню заскочили дополнительно солдаты и аскары.

— Давай! Жми! — кричу механику, — Газу!

— Ты что? Куда спешить? Тебе до дембеля две недели! — не понимая мой порыв, пробухтел он и, не обращая внимания на мои поторапливания, ехал как только можно медленнее. Вместе с нами тащились и другие две машины. Пока мы доплелись до поста, бой уже стих. Только аскары в потрёпанных формах возбуждённо жестикулировали и громко объясняли нам, что с ними произошло. Как мы их поняли, пост обстреляла какая-то группа, ехавшая на машине. Но, поскольку пост находился в тёмном месте, то со страху палили много, даже точно не видя куда. Никого в этой перепалке не убило и не ранило. Немного постояв, мы вернулись обратно, а наша БМД поехала на ремонт менять фрикцион.

Дембель

Всё ближе и ближе подходил долгожданный день демобилизации. И так же, день ото дня, всё сильнее и сильнее нарастало состояние безотчётной эйфории, от которой угасал аппетит и завладевала апатия ко всему происходящему. Все мысли и разговоры неуклонно вертелись об одном и том же — скоро, уже совсем скоро домой! Даже сны и те были только об этом: как я приехал, как меня встречают. Иной раз проснёшься и долго не можешь понять, отчего настроение такое подавленное? Потом только вспоминаешь — оказывается, во сне меня встретили плохо, без радости. А другой раз — наоборот, настроение приподнятое — значит встречали хорошо.

Изнурительная хандра от тягостного ожидания давила и выматывала. Ничего не хотелось делать. Ни разговоры, ни отдых не приносили облегчения. Последние дни я уже почти перестал есть: поковыряюсь немного в тарелке с кашей, да только чай и выпью.

Назир знал, что нам скоро предстоит расстаться и подарил мне на память музыкальную газовую зажигалку, сделанную в Японии. Когда её зажигаешь — она играет приятную мелодию. С того дня как мы познакомились у нас с Назиром сохранялись очень хорошие, дружеские отношения. И поскольку он имел доступ внутри Дворца Народов, то раза два-три в неделю мы непременно встречались.

Подарок Назира, а также полный набор афганских монет, я завернул в тряпку и положил в гильзосборник моей БМД. Однако место оказалось не самым надёжным. Во время очередного просмотра моих вещей я пошарил рукой в гильзосборнике — а там пусто. Это был такой удар, что первые секунды сознание отказывалось поверить в случившееся. Я снова обшарил гильзосборник

— результат тот же. Сомнений не оставалось — кто-то мой тайник накрыл, и дембельский набор исчез навсегда. От досады я не знал, что и предпринять. Было так обидно — ведь до отъезда оставались какие-то дни!

Уже в последний раз встретившись с Назиром, я в прощальной беседе сказал, что его зажигалку у меня украли. Лучше бы я об этом не говорил. Всё это выглядело, будто мне, взамен украденной, надо ещё одну. Этим только омрачил разговор. На прощание мы горячо пожали друг другу руки, я обещал писать ему письма, и мы расстались.

Подошло время отправки домой. Первыми нас покинули дембеля и роты разведки и прибывшие из Кандагара дембеля 3-го батальона. Я долго и внимательно всматривался в их лица, пытаясь увидеть что-то особенное в их взаимоотношениях — ведь они были на передовой и видели кровь и смерть. Но сколько я ни смотрел, ничего особенного не обнаружил: ни того единства и братства, которое по моим представлениям должно быть у людей, которые в течение этого огненного года находились рядом, ни суровой выразительности в лицах, ни взрослой серьёзности в поведении. Пожалуй, за исключением множества мелькающих орденов и медалей на кителях, их ничем нельзя было отличить от 1-го, или нашего 2-го батальона.

Среди дембелей разведроты я увидел своего “старого знакомого” — Карташова. Что ждёт его впереди? На гражданке он был насильник и преступник. А здесь, в армии, он оказался очень нужным и вырос до старшины разведроты. Участник кунарской операции, на его груди боевая награда, глядя на неё люди будут думать, что он — герой.

И вот дошла очередь до нас — наступил долгожданный последний день. Все уже знали, что завтра утром запланирован наш отъезд. И в этот последний день нас не тревожили ни дежурствами, ни караулами, давая возможность спокойно подготовиться к отбытию: подшить, погладить, постирать и выполнить другие сопутствующие мелочи.

А у меня снова случилась крупная неприятность — из кармана моего кителя украли кассету с отснятой недавно фотоплёнкой. А уже шёл мой последний день в Афганистане. Я понял, что если сейчас ничего не предприму, то поеду домой вообще без памятных вещей с пустыми руками. И тогда срочно на оставшиеся чеки я, раз в пять переплатив, купил у одного нашего прапорщика чистую фотоплёнку, выпросил у него на час фотоаппарат и, прихватив с собой молодого с нашего взвода, отправился фотографироваться на фоне Дворца Народов. Он сфотографировал меня в наиболее примечательных местах: на угловой башне, на моей БМД, среди наших солдат, стоящих в афганской форме у главного входа во дворец.

Подыскивая новые места для съёмок, мы увидели машину, в которой возили Бабрака. Как раз в это время её мыл один старый афганец. Я подошёл к нему и попросил его сфотографироваться рядом со мной. Но тот совершенно неожиданно для меня раздражённо фыркнул и отошёл. А увидев, что я всё-таки встал у машины, с недовольным видом отошёл ещё дальше.

— Что, снимок на память? — внезапно появился перед нами КГБшник, одетый в гражданское.

— Ага, завтра домой, — а в голове промелькнуло. — Сейчас прогонит — это точняк. Как бы ещё не заставил засветить плёнку — всё же здесь секретная территория — тогда останусь ни с чем.

— Ну, раз такое дело, — он ключом открыл дверцы, — Садитесь!

Обрадовавшись такому повороту, я быстренько по- хозяйски занял место у руля, а молодой сел на заднее сиденье. КГБшник прицелился фотоаппаратом и запечатлел нас в машине Бабрака.

Засняв до конца всю плёнку, я вернул фотоаппарат прапорщику. На последние оставшиеся чеки я решил приобрести главный сюрприз для друзей — чарс — единственная достойная вещь, которую стоит везти за тысячи километров. Остальное вовсе не обязательно. К чёрту джинсы, к чёрту затемнённые очки! И переговорив с первым попавшимся аскаром, попросил его сгонять на чёрный рынок, сунув ему в руку оставшиеся чеки.

Теперь я мог быть спокоен, поскольку простые афганцы всегда были исключительно честными. Можно было совсем незнакомому афганцу дать деньги и попросить его купить что-либо в городе, и тот относился к таким поручениям очень ответственно: шёл в город, если было надо — торговался за тебя, приносил эту вещь и отдавал всю сдачу.

Вскоре аскар принёс мне косяк, которого хватило бы на забивку десяти сигарет. Ещё в качестве сувениров я взял два боевых патрона, один калибра 7.62, второй — со смещённым центром 5.45, купил несколько афганских монет и худо-бедно, но дембельский набор можно было считать восстановленным.

Последняя ночь перед отправкой. Дембеля почти не спали: пели под гитару, курили, разговаривали, обменивались адресами, кто перебирал свой дембельский набор, а кто всё ещё доводил до необходимой кондиции форму. Ещё затемно нас построили у штаба полка. Замполит поблагодарил нас за службу, пожелал без приключений добраться до родных мест, ещё раз напомнил, чтобы мы не брали с собой валюту, наркотики и боеприпасы — как раз то, что у меня и было — и дал команду садиться в ожидающие нас КамАЗы, которые стояли немного поодаль.

Многие дембеля, опасаясь шмона и проверки внешнего вида, загодя поменялись с молодыми своей формой, а также передали им на временное хранение компрометирующие вещи из своего дембельского набора. И теперь, на пути к КамАЗам, выполняя самое последнее задание дедов, из кустов выскочила ватага молодых. В темноте, ориентируясь лишь по голосу, они отыскивали своих напарников и быстро передавали им сапоги с двойными каблуками и кителя, ушитые и оформленные по последнему писку дембельской моды. Переодевшись, дембеля заскочили в машины. Колонна тронулась, и мы, поскольку там не было сидений, схватившись кто за борт, а кто просто за обода крыши, еле удерживались от качки.

Вскоре прибыли на аэродром. Когда колонна остановились, поступила команда:

— К машине! — все стали выскакивать. В это время я, вынимая из нагрудного кармана сигареты, нечаянно обронил косяк. Сразу спохватившись, начал шарить почти в полной темноте по грязному полу кузова. А снаружи уже командуют:

— Строиться! — я успел нащупать какой-то комочек, понюхал — он самый, чаре! Только он был раза в два меньших размеров — наверное, вторую половину кто-то раздавил сапогом. На дальнейшие поиски времени больше не было, и я, соскочив на землю, побежал в строй.

Стало светать. На востоке чуть брезжил рассвет. Мы, положив перед собой на землю свои вещмешки с пожитками, построились для осмотра. Чарс я успел перепрятать в берет за кокарду — там обычно никогда не проверяли. Начался последний шмон. Офицеры без особого интереса порылись в наших вещах, пощупали у кого торчали карманы и, не найдя ничего запрещённого, дали команду:

— Вольно! Разойдись! — мы разошлись и в ожидании самолёта устроились на земле небольшими группками.

В последний раз я любовался красотами афганского пейзажа. Всё те же горы, которые я впервые увидел и которые поразили меня своей красотой и величием, когда мы прилетели сюда тем незабываемым декабрьским утром в семьдесят девятом. Семнадцать месяцев прошло с того дня! Надо же, тогда мне казалось невероятным, что оказался здесь, а теперь настолько привык ко всему, что даже не верится, что всё это для меня кончилось безвозвратно.

Небо всё светлеет и светлеет. Вот над горными хребтами взошло солнце и наступило ясное, тёплое утро. Вдруг раздался радостный крик:

— ЛЕТИТ!!! ЛЕТИТ!!! — все устремили взоры кверху. Там, на огромной высоте, в нашем направлении летел еле видимый самолёт. Мы радостно загудели и, указывая пальцами в небо, уже ни на секунду не выпускали его из виду. Спускаясь по крутой спирали, он всё увеличивался в размерах, и теперь хорошо были видны его крылья и фюзеляж. Это был гражданский Ту-154. Наконец, сделав последний круг, самолёт приземлился и стал выруливать на стояночную площадку. Пока мы к нему подошли и построились, уже подали трап. Из самолёта высыпали молодые солдаты и, построившись неподалёку от нас, с любопытством смотрели по сторонам.

Почти сразу нам дали команду заходить в самолёт. Сияя улыбками, дембеля цепочкой выходили из строя и шли к трапу.

Когда подошла очередь нашей роты, Хижняк отошёл от других офицеров и, встав у трапа, каждому крепко жал руку и говорил на прощание короткое напутствие. Хорошо зная характеры своих солдат, он каждому нашёл что сказать своё личное. Всего несколько тёплых слов благодарности за службу и пожеланий на будущее, но как приятно их было услышать от своего боевого командира.

Я заступил одной ногой на трап и оторвал вторую от земли. И как бы стараясь запечатлеть в памяти исключительность этого момента, отметил про себя, — Всё! Теперь Афган для меня навсегда уходит в прошлое. Едва ли когда-нибудь мне доведётся ступить на эту землю ещё раз.

Когда все зашли в салон и расселись, двери закрыли, и самолёт, не задерживаясь, поехал к началу взлётной полосы. Стремительный разбег, и самолёт отрывается от бетонки и резко берёт вверх. В эту секунду кто захлопал в ладоши, кто восторженно закричал:

— УРА!!! УРА!!!

Казалось, всеобщей радости не было конца. Наконец- то кончилась эта трудная дорога бесконечных испытаний. Дорога, тянувшаяся два мучительных года и казавшаяся вечностью. Наконец-то я покидаю этот осточертевший, жестокий мир Армии и лечу навстречу долгожданной свободе, навстречу нормальной Гражданской жизни! Вот оно и свершилось! Я сполна выполнил свой долг перед Родиной! Больше я не солдат, теперь я — свободный человек!

Но почему-то в эту минуту общего ликования сердце будто защемило от набежавшей безотчётной тоски. Вдруг мне стало грустно оттого, что приходится уже навсегда расставаться с этой необычной, сказочно красивой и древней страной: я не увижу больше эти величественные дворцы и мечети, и эти заснеженные горы; я не буду больше вдыхать этот чистый, пьянящий особым восточным запахом воздух; и не увижу больше этих бедно одетых, но очень доброжелательных и открытых людей. Всё это — самая яркая и незабываемая страница в моей жизни, и пришло время перелистнуть её в прошлое. И теперь она остаётся позади, остается только в моих воспоминаниях.

— Прощай Афганистан! Прощай чудесная страна! Прощай навсегда!

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ ИНФОРМАЦИИ

Материал о вводе войск основывается на моём опросе более ста человек — бывших солдат, которые попали в Афганистан с самых первых дней. Из этих рассказов и строился общий хронологический план перехода государственной границы советскими войсками, маршруты перелётов воздушно-десантных сил, формирование 40-й армии и осуществление государственного переворота в Кабуле в декабре 1979-го года.

Кроме того использовались следующие источники:

1 Иванов Н. Ф. “Шторм-333” журнал “Наш современник” № 9 1991 г.

2 Давид Гай, Владимир Снегирёв. “Вторжение” журнал “Знамя” № 3–4 1991 г.

3 Филиппов А. В. “Трудный путь в будущее” М., “Наука”, 1989 г.

4 Спольников В. Н. “Афганистан исламская оппозиция” М., “Наука”, 1990 г.

5 “Афганистан сегодня” (справочник). Душанбе, 1988 г.

6 “Так мы вошли в Афганистан” еженедельник “Литературная газета”, 20 сент. 1989 г.

7 “Что от нас скрывали” газета “Труд”, 23 июня 1992 г.

8 “За девять лет до конца войны” документальный публицистический телефильм, т/о “Экран”, компания “Идигов продукт”

9 “Афганистан” газета “Комсомольская правда”, 27 дек. 1990 г.

10 Болтунов Михаил. “Альфа не хотела убивать” С-Петербург, “Шанс”, 1995 г.

11 Александр Ляховский. “Операция Шторм” ежемесячник “Совершенно секретно” № 8 1992 г.

12 “Дворцовые тайны Кабула” документальный публицистический телефильм, студия “Публицист”, компания “Идигов продукт”.

Примечания

1

Академгородок расположен в Советском районе Новосибирска.

2

Для ночной стрельбы надо тумблером включить подсветку сетки прицела.

3

Главное разведывательное управление

4

Видимо Папутин, узнав о физическом устранении Амина, который только что так тепло и радушно принимал его в Кабуле, осознал свою неблаговидную роль в этой политической игре.

5

Единственный из рядового состава «Альфы», кто за этот бой удостоился высшей награды Родины — звания Героя Советского Союза — был лейтенант Виктор Карпухин.

6

Афганские солдаты

7

Афганские деньги

8

Афганский милиционер

9

Афганская водка

10

Гашиш

11

Неуправляемый реактивный снаряд

12

Фамилия изменена

Content

Сергей Бояркин
СОЛДАТЫ АФГАНСКОЙ ВОЙНЫ

Авторское предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Солдатами становятся

Хочу быть десантником!

Проводы

Дорога в армию

Учебка

Битие определяет сознание

Наши командиры

Школа мужества

Новый день

Занятия

Отбой

Присяга

Тяжело в учении

Наряды

Свинарник

Свидания

ЧП

Травма

Разнарядки

Сельхозработы

Воровство

Бунт

Воспитание коллективом

Самый черный день

Равнение на лучших

Последние деньки

Малый дембель

Зеленый городок

Служба продолжается

Закон силы

Самоволка

Боевая тревога

В теплом лесу

Житейские мелочи

На аэродроме

Ночные перелеты

ЧАСТЬ ВТОРАЯ НА ЗАБЫТЫХ ПЕРЕКРЕСТКАХ ИСТОРИИ

От монархии к республике

Тени «Апрельской революции»

Ветры перемен

Три звездных месяца Хафизуллы Амина

Второй этап апрельской революции

Враги Афганистана

Неугодный Амин

Манящий запах теплых морей

В тупике

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВВОД ВОЙСК

Первые просьбы

«Мусульманский» батальон и спецгруппа «Альфа»

«К положению в „А“»

Подготовка к «внутрипартийному» перевороту

Ловушка для Амина

Операция «Шторм-333»

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ НА АФГАНСКОЙ ЗЕМЛЕ

Высадка

Ночной бой

Кабул в наших руках

В зимней резиденции

Охрана резиденции

Шмоны

Резиденция меняет место

Отравление

Наградные

Караульная служба

Койки и матрасы

Дембельский досуг

Ы-ыы!.. Ы-ыы!.. А-аа!..

Невидимая охрана

Кабульский мятеж

Кунарская операция

Я — переводчик

Приказ

В патруле

Хлопоты молодых

Чисто афганское убийство

В тисках неуставщины

Стычка с Бородиным

Армия советская и афганская

Бдительность

В тюрьме

Как деды осадили Еремеева

Майская пересмена

Порядок в роте

Отстоять свои права

Ночные приключения

Работа политического значения

100 дней до приказа

Награды Родины

На боевые

Кандагар

Случайный выстрел

ЧП в шестой роте

Романтика боевых

Разборка с Еремеевым

В царстве чарса

Ноябрьская смена призывов

Как равняли молодёжь

Новый зам. комвзвода

Война всё спишет!

Ветеран отступает

Вести с передовой

Разговоры в патруле

Колыбельная для дедушек

С Новым годом! Ха-ха-ха!

Молодые

Как у Свистунова свистнули магнитофон

Принципы

Гадалин и Петров

Новая БМД

Любви все звания покорны

Круглосуточный патруль

Дембель

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ ИНФОРМАЦИИ

Примечания