Владимир Гриньков

Помеченный смертью

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

В единственном экземпляре

Снятие копий запрещено

В настоящее время правительством России предпринимаются попытки осуществить продажу за рубеж новейших многоцелевых ракетных комплексов С-300. Предположительное количество продаваемых комплексов – 10 (десять). Есть основания предполагать, что продажа будет осуществлена без привлечения внимания к сделке, т. к. комплекс С-300 является на сегодняшний день наиболее совершенным оружием подобного типа и по некоторым параметрам не имеет аналогов в мире. В 1994 г. один комплекс был реализован через Республику Беларусь, что вызвало крайне негативную реакцию общественности и военных. По имеющимся сведениям, заинтересованные в продаже вооружения лица вошли в контакт с представителями коммерческих структур с целью осуществить через них поставку комплексов. Предположительно комплексы будут переданы коммерческим структурам, которые поставят их в одну из стран СНГ (возможно – Украину или Беларусь), и уже оттуда комплексы переправят покупателю. Покупатель не установлен, но имеющиеся у нас сведения позволяют предположить, что это одно из государств Персидского залива. Ориентировочная стоимость сделки составляет шестьсот миллионов долларов США, что определяет ее особую привлекательность для участвующих в осуществлении контракта фирм. С российской стороны участником сделки выбрана ассоциация «Возрождение» (президент ассоциации – Бородин А. А.). Это произошло благодаря близости Ассоциации к российскому руководству и особенно к министру внешнеэкономических связей Григорьеву В. Д., курирующему данную сделку. Мы предполагаем, что именно Григорьев определяет, кому быть участником сделки с российской стороны, что исключает возможность участия в контракте курируемых нами фирм. В случае замены Григорьева возможна и замена фирмы-контрагента. К сожалению, время, которым мы располагаем, не позволяет использовать такие методы устранения нежелательного лица, как его компрометация, отставка, перевод на другую работу и т. п. Наиболее быстрым и эффективным решением вставшей перед нами проблемы можно считать только физическое уничтожение Григорьева.

Начальник аналитического отдела (подпись неразборчива).

1

Солнце поднялось высоко, но еще не было так жарко, как будет днем. Легкий теплый ветерок шаловливо скользил над пляжем и убегал куда-то вдаль. От его нежных прикосновений покачивались пальмы, приветливо кивая своими длинными листьями.

Океан уже проснулся и лениво лизал сахарный песок пляжа, белые барашки волн набегали на берег и исчезали, растворившись в песке.

Кирилл лежал в тени, вполглаза рассматривая зеленоватую гладь воды. Сегодня он был выбрит – впервые за последние полгода – и оттого чувствовал себя будто недостаточно одетым, хотя, против обыкновения, на нем были даже шорты и легкая футболка – излишняя роскошь на этом далеком острове, на котором, кроме самого Кирилла, не было ни одной живой души.

Его ленивое спокойствие продолжалось не очень долго – до той самой минуты, когда он увидел вдалеке, на горизонте, крохотную темную точку. И тут же будто сработала какая-то пружина: Кирилл резко поднялся и картинно приложил ладонь ко лбу. Так всматриваются в морские дали опытные капитаны, успевшие много повидать на своем веку. Кирилл, обнаружив, что не ошибся, исполнил на пляже диковатый танец, во время которого он высоко подпрыгивал и издавал ужасные вопли, какими африканские колдуны обычно изгоняют злых духов. Точка тем временем росла, увеличивалась в размерах и вскоре превратилась в катер, спешащий к острову. Кирилл, исполнив последнее па своего танца, вновь обрел душевное равновесие, а вскоре и вовсе изменился в лице, теперь уже являя собой серьезного и вдумчивого человека, мудрого хозяина здешних мест.

Катер уже был совсем близко. Кирилл видел стоящих на носу катера африканцев. Те суматошно махали руками, приветствуя Кирилла, и что-то громко кричали, но он им не отвечал, разглядывая катер отстраненно и немного мрачно, и сам себе казался молодчагой Робинзоном, которому нет дела до суетливых туземцев.

И только когда катер ткнулся носом в золотой песок пляжа, и африканцы, соскочив на берег, бросились к Кириллу, он снизошел до них, пожал им руки, но все так же сохранял мрачновато-значительный вид и напряженно всматривался в катер, а там вдруг произошло какое-то шевеление, и из-за надстройки вышла женщина. Это была белая женщина, чертовски красивая женщина – именно ее Кирилл и ждал. Он было дрогнул, но смог сдержаться, остался стоять на месте. Женщина остановилась – и они рассматривали друг друга открыто и внимательно, но без явно демонстрируемой настороженности.

Когда стало ясно, что пауза затягивается, Кирилл, отстранив повелительным жестом стоящих на его пути африканцев, подошел твердым шагом к катеру и сказал, глядя на женщину снизу вверх:

– Добро пожаловать на мой остров.

«Мой остров» – это, конечно, звучало несколько нахально, но Кирилл уже не мог остановиться.

Трапа у катера не было, и женщине предстояло решить непростую проблему встречи с землей, но Кирилл великодушно пришел ей на помощь – подал руку, и женщина прыгнула вниз. Здесь ее уже поджидал Кирилл, поймал в свои объятия и даже будто невзначай попытался прижать к себе, но женщина, обретя под ногами почву, тут же отстранилась.

– Как вы преодолели разделяющее нас с вами расстояние? – осведомился Кирилл с серьезным видом. – Не тревожили ли акулы?

– Акулы? – приподняла бровь женщина. – Я их не видела.

– Удивительно!.. – поразился Кирилл. – Здешние воды просто кишат акулами!

Женщина повернула голову и посмотрела на блестящую гладь океана.

– Попадаются особи длиной более пяти метров, – сказал Кирилл. – Я сам недавно поймал такую.

Женщина взглянула на него недоверчиво, но он уже успел отвернуться и командовал, придавая работы африканцам:

– Разгружаем катер, ребята! Побыстрее, время не ждет! Вы должны убраться отсюда как можно быстрее! Шевелитесь!

Африканцы потрусили к катеру.

– Эй, полегче! – негромко отозвалась за спиной Кирилла женщина. – Не так грубо, коллега!

– Они все равно ни слова не понимают по-русски.

– Очень даже ошибаетесь. С одним из них я проболтала всю дорогу до острова – он когда-то учился в Москве.

– Да? – осведомился Кирилл, вмиг поскучнев. – Надо же, какие случаются неожиданности.

Африканцы разгружали ящики на успевший раскалиться песок.

– Жарко! – сказал Кирилл. – Идемте в тень. Кстати, мы еще так и не познакомились. Кирилл Дмитриевич.

Руку подал значительно и с достоинством.

– Анна.

– Очень приятно.

– Можно просто Аня.

– Панибратство излишне, – важно произнес Кирилл.

Аня бросила на него быстрый взгляд, но промолчала.

Едва заметная тропинка убегала в зеленые заросли. Кирилл по-хозяйски пошел вперед, раздвигая руками свисающие до земли ветви.

– Здесь недалеко, – рассказывал он, не оборачиваясь к идущей следом спутнице. – Отличное место, вам понравится.

– Я слышала, вы здесь давно.

– Да, я старожил, – сдержанно, как ему самому показалось, ответил Кирилл.

Анна за его спиной украдкой вздохнула.

– С девяносто второго года я на этом острове. Безвылазно! – Кирилл даже воздел к небу палец. – И если вы проявите усердие и наберетесь терпения, то, возможно…

К счастью, дорога оказалась и вправду недолгой, и Анна была избавлена от необходимости выслушивать поучения хозяина здешних мест. Деревья вдруг расступились, открывая довольно просторную поляну и два небольших дома на ней.

– Это и есть станция? – спросила Анна.

– Да.

Кирилл салонным жестом пригласил:

– Прошу!

Он стал уже совсем значительным и загадочным, даже уши побагровели, – или это Анне только показалось? Подошли к одному из домов. Кирилл распахнул перед гостьей дверь, и оба они замерли, пораженные, на пороге.

Стол, стоящий посередине комнаты, был, наверное, накрыт к приходу гостей. Об этом можно было догадаться по присутствовавшим на нем тарелкам и бутылкам, но сейчас все находилось в огромном беспорядке, какой бывает обычно после ухода гостей. Гости, правда, еще не ушли – два десятка обезьян как раз заканчивали трапезу. При виде людей они замерли в самых разнообразных позах, явно в некоторой растерянности, но Кирилл их из этого состояния вывел в мгновение, издав жуткий вопль.

Обезьяны засуетились и стали стремительно покидать ставший вдруг негостеприимным дом через открытое окно, дико при этом вереща, а Кирилл, вне себя от ярости, швырял им вслед недоеденные бананы, целясь в красные обезьяньи попки, и попал-таки один раз. Обезьяна кувыркнулась в воздухе и исчезла за окном.

– Сволочи! – крикнул Кирилл. – Недобитки буржуйские!

Он в горячке боя решил, наверное, что сможет настичь обидчиков, и даже бросился за ними следом, но зацепился ногой за раму и вывалился из окна. Было невысоко и совсем не больно. Кирилл вскочил и увидел в окне Аню – она смеялась.

– Смешного мало! – раздраженно буркнул Кирилл. – Эти макаки сожрали праздничный обед! Ваш обед, мадам!

– И ваш, – напомнила Аня.

Она выглянула из окна и потрепала Кирилла по щеке.

– А смеюсь я тому, что наконец-то увидела вас настоящего.

– Летающего, да? – огрызнулся Кирилл. – Это происходит со мной достаточно редко, так что не обольщайтесь.

– Я не о том. Просто сегодня на острове меня встретил напыщенный индюк, и я уже пребывала в печали, представляя, каково мне будет здесь жить.

Оглянулась в глубь комнаты, оценила масштаб произведенных обезьянами разрушений.

– Ничего страшного, Кирилл. Посуда цела.

– Вся?

– Почти.

Кирилл вздохнул.

– Не надо вздыхать. Провизии у нас много, сделаем второй дубль. – Анна махнула рукой куда-то за деревья.

– Принеси мои вещи.

Уже перешла на «ты». Дистанция между ними стремительно сокращалась.

Африканцы успели выгрузить все ящики и теперь скучали в тени пальм.

– Все, ребята! Свободны! – объявил Кирилл. – Привет президенту Мамбусе!

– Мамбуса, – повторил один из негров елейным голосом, демонстрируя любовь и преданность президенту.

– Мамбуса, Мамбуса, – кивнул Кирилл. – В общем, отдавай швартовы, вали отсюда!

Он был зол и не пытался этого скрыть.

Вещей у Анны было – два чемодана. Кирилл подхватил их и понес к станции. За его спиной затарахтел двигатель катера.

В комнате уже был относительный порядок. Стол очищен от объедков, тарелки сложены горкой. Анна извлекла из одного чемодана несколько консервных банок, распорядилась:

– Открывай!

– Тушенка? – скривился Кирилл.

– Это датская ветчина. А это сосиски. Тоже, кажется, датские.

– Датская? – недоверчиво переспросил Кирилл. – Ветчина?

– Да. Вполне съедобна, хотя наша – не хуже.

– Здесь, в столице, брала?

– Нет. Везла из Москвы.

– У тебя папа, наверное, ответственный работник? Дипломат? Или директор Елисеевского?

– Нет.

Анна казалась немного сбитой с толку.

– А откуда же датская ветчина? – продолжал допытываться Кирилл.

– Из магазина.

– Я понимаю, что из магазина, – сказал терпеливо Кирилл. – Но ведь не каждому продадут, согласись?

– О чем ты говоришь?

– Дефицит.

– Тьфу ты, – сказала в сердцах Анна. – Какой дефицит? Ты о чем? Эта ветчина на каждом углу продается.

– И сколько же стоит?

– Тысяч десять, кажется.

Лицо Кирилла посмурнело и слегка вытянулось.

– Что происходит? – спросила, заподозрив неладное, Анна. – Ты что, с луны свалился?

– Я ничего не понимаю, – смущенно признался Кирилл. – Я здесь, на этом острове, с конца девяносто первого и, кажется, немного отстал.

– Милый мой! – потрясено воскликнула Анна. – А ты разве не выезжал отсюда, а? В отпуск или в командировку?

– Нет.

– Ни разу? С самого девяносто первого года?

– Нет.

– Уникум! Ископаемое! Реликт! – Она даже опустилась на стул. – И что же ты знаешь о сегодняшней Москве?

– Ничего, – вздохнул Кирилл.

– И думаешь, наверное, что президент у нас до сих пор – Горбачев…

– Президента нашего я знаю, – обиделся Кирилл.

– Но тем не менее думаешь, что метро по-прежнему стоит пять копеек…

– Ну… не пять… – И неуверенно предположил: – Копеек пятьдесят, наверное.

Анна рассмеялась, не сумев сдержаться. Кирилл покраснел.

– Неужели рубль? Где же они берут столько рублей для турникетов?

– Я тебе все расскажу, – пообещала Анна, смеясь. – Только не сразу, а постепенно, иначе ты просто сойдешь с ума, Я тебе расскажу про ваучеры, про то, сколько стоит билет в ночной клуб, про МММ, про отдых на Кипре, про то, чем сейчас торгуют в ГУМе и что творится на Манежной площади, про пятнадцать неизвестно откуда взявшихся независимых государств тоже расскажу. Ты ведь ничего этого не знаешь.

Анна покачала головой. Она была похожа на мать, размышляющую о судьбе непутевого сына.

– Ты – человек из другой эпохи, Кирилл! Ты отстал на тысячу лет, поверь!

– Ну и пусть! – сказал Кирилл с досадой. – Мне и здесь хорошо. – Он показал куда-то за окно. – Здесь мой мир. Эта крохотная станция – она моя. Мне нравится эта жизнь, пойми, и я ни разу не попросился в отпуск. И что там происходит – в Москве…

Он задумался на мгновение.

– Нет, мне интересно, конечно, – вынужден был признаться Кирилл. – Но не преподноси мне этого, пожалуйста, как какому-то аборигену. Не надо.

– Прости, – сказала Анна. – Я не хотела тебя обидеть.

Придвинула консервные банки к Кириллу.

– Открывай. Кстати, они действительно стоят больше десяти тысяч рублей.

Кирилл вздохнул.

– Дорого? – поинтересовалась Анна.

– Непривычно. Чувствую, ты еще расскажешь мне много удивительных вещей.

– Да, – кивнула Анна. – Ты просто не представляешь себе сегодняшней московской жизни, милый мой Робинзон.

2

Раскалившееся докрасна за день солнце торопливо нырнуло в океан, и над горизонтом осталась лишь узкая полоса, но и она вскоре исчезла. На небе высыпали звезды. Они были такими яркими, что казались ненастоящими. Океан что-то шептал задумчиво.

– Здесь никого больше нет? – спросила Анна.

– Нет. Мы одни на острове.

Они сидели на теплом песке и слушали шум прибоя.

– Знаешь, мне уже тоже начинает казаться, что ничего не знать о происходящем в России – не такое уж большое несчастье, – сказала Анна. – Мир велик, но когда оказываешься на таком вот крохотном райском островке – представляется, что ничего плохого в жизни нет. А если и есть, то где-то далеко-далеко, не в нашей жизни. Ты как здесь оказался?

– Попросился.

– Сам?

– Да.

– Откуда ты родом?

– Я из Серпухова. Отслужил в армии, а что дальше делать – не знал. Шел по улице, увидел объявление – набирали учащихся в гидрометеорологический техникум. А я сирота, куда пойдешь? В техникуме хоть кормежка и стипендия. В общем, поступил. Полгода после техникума проболтался на Новой Земле, да показалось холодно – я и попросился сюда.

– И все время один?

– Нет, здесь был мой предшественник. Еще год со мной просидел, обучал меня премудростям разным, а однажды за ним пришел катерок и увез его, плачущего, на Большую землю.

– А почему плачущего-то?

– Сама увидишь, когда здесь немного поживешь. Райское место, лучше, чем Рио-де-Жанейро.

– А ты был в Рио-де-Жанейро?

– Никогда! – засмеялся Кирилл. – Этот островок – единственная заграница, в которой я побывал. И, поверь, это самое лучшее место на земле, какое я когда-либо видел.

Конечно, это так. Сирота. Отслужил в армии. Потом техникум. И еще полгода на Новой Земле. Этот остров для него – как счастливый лотерейный билет.

– А ты? – вдруг спросил Кирилл.

– Что – я?

– Расскажи о себе.

– Училась, работала – все как обычно.

– На станциях уже бывала?

– Да. На Камчатке.

– Почему уехала? Не понравилось?

– Место там хорошее. Просто я с мужем развелась.

– Он был вместе с тобой?

– Да. Мы с ним техникум закончили. Поехали по распределению на Камчатку.

– А потом?

– Потом развелись. И я приехала сюда.

Убежала на край света – зализывать раны. Обживется и обо всем забудет.

– Не переживай, – сказал Кирилл.

– А я и не переживаю.

Анна поднялась.

– Пора спать, – сказала она.

– Да, пора, – с готовностью отозвался Кирилл.

В кромешной темноте, почти наугад, они вышли к станции. Кирилл шел совсем рядом с женщиной, и ему казалось, что он даже улавливает исходивший от нее сладковатый запах.

Свет в доме горел. Анна прошла через переднюю комнату, открыла дверь следующей и остановилась, так что Кирилл, шедший следом, налетел на нее.

– Где ты себе постелешь? – спросила Анна.

– Я? – смутился Кирилл.

Анна обернулась и смерила его полным подозрительности взглядом.

– Надеюсь, годы воздержания не лишили тебя рассудка, – сказала она почти насмешливо и, переступив порог, захлопнула дверь перед самым носом Кирилла.

Это было уже слишком.

– Не думай, что я – евнух! – задиристо крикнул Кирилл в дверь. – Я частенько наезжаю в столицу, в наше посольство, так что женской лаской я не обделен.

– Я счастлива, – ответила Анна. Ее голос из-за двери звучал глухо. – А то я уже было решила, что мне придется отстреливаться.

Что ж, посмотрим, что ты запоешь через пару месяцев. Здесь нет ни одного мужика, кроме меня. Разве что только эти мерзкие макаки. Выбор невелик. Надо только терпеливо ждать.

– Надо только выучиться ждать, – запел он гнусавым голосом. – Надо быть спокойным и упрямым, чтоб порой от жизни получать…

– Музыка Пахмутовой, слова Добронравова, – отозвалась из-за двери Анна.

– Ага. Моя любимая песня.

– Сейчас другие песни, не такие целомудренные.

– Напой, – предложил Кирилл.

– Сим-сим, откройся, сим-сим, отдайся, сим-сим, не бойся и не кусайся…

– Я не люблю блатных песен.

– Эти песни сейчас крутят по телевизору.

– Не может быть! – поразился Кирилл.

– Очень даже может, мой милый Робинзон. Ты действительно сильно отстал. Спи.

– Вот черт! – пробормотал Кирилл. – Ну надо же!

3

Против обыкновения Кирилл проснулся рано, в седьмом часу утра. Солнце уже светило вовсю, но еще не успело подняться высоко.

Стараясь не шуметь, Кирилл умылся и занялся завтраком. Открыл пару банок с мясным паштетом, нарезал привезенные Анной лепешки. По крайней мере сейчас он снова чувствовал себя хозяином. Пока гостья спит, он приготовит завтрак. Неплохо. Можно даже ненавязчиво дать понять, что здесь – не курорт, есть режим и все такое прочее. Дождался семи часов и негромко стукнул в запертую дверь, за которой спала Анна. Тишина. Кирилл постучал еще раз – теперь уже сильнее – и после того, как ему вновь никто не ответил, толкнул дверь, она поддалась.

Анны в комнате не было. Кровать застелена. У окна – незапертый чемодан. Кирилл прошел через комнату и выглянул в открытое окно. Никого.

Анны не было и в соседнем доме. Кирилл торопливо пошел по тропе, ведущей к океану, и у самого пляжа, за первым рядом пальм, вдруг резко остановился и присел. Он увидел Анну – она как раз выходила из воды и была совершенно нагой. Распущенные пряди волос струйками сбегали по плечам на грудь. Выйдя из воды, женщина потянулась и была похожа в этот миг на грациозную, немного утомленную кошку. Потом она наклонилась, подхватив с песка пестрый халатик. Кирилл отпрянул и попятился прочь по тропе. Сердце у него суматошно колотилось, и ему стоило немалых трудов, вернувшись в дом, придать лицу спокойное, немного сонное выражение. Анна появилась через несколько минут – свежая и пахнущая океаном, она уже была в халате, который даже не прикрывал ее колен.

– Доброе утро! – сказала она звонко и весело.

– С пробужденьицем! – изобразил энтузиазм Кирилл.

Его тревожила мысль о том, что у Анны под халатом больше нет ничего, и он никак не мог сосредоточиться.

– Ого! – сказала Анна. – Завтрак уже готов, оказывается.

– Да, я с половины шестого на ногах, – скромно ответил Кирилл.

– С полшестого?

– Ну, не совсем с полшестого, – поправился Кирилл. – Но близко к тому.

Он царственным жестом обвел рукой стол, на котором стояли две банки консервов и лежали крупные ломти лепешек.

– Прошу к столу.

– Праздник закончился, начались суровые будни.

– А? – не понял Кирилл.

– Вчера обед был погуще.

– Я всегда так завтракаю.

– И обедаешь, наверное, тоже.

– Да.

– Так не пойдет. Надо готовить что-то горячее.

– А ты умеешь? – осторожно осведомился Кирилл, боясь поверить в подступившее вплотную счастье.

Анна все поняла и рассмеялась:

– Милый Робинзон! Готовить будем по очереди, через день. Здесь нет кухарок по найму.

Ее халатик чуть распахнулся, приоткрыв грудь, но она этого не заметила.

– Я ничего не умею делать, – попытался защититься Кирилл.

– Я тебя научу.

Сели за стол.

– Я подумала в первый момент, когда тебя увидела, что твоя стройность – от частых заплывов в океан. А ты, оказывается, просто сидишь на диете.

Произнесено было насмешливо.

– Зато не полнею, – огрызнулся Кирилл.

– А ты этого не бойся, – подсказала Анна. – Плавай. Вода чудесная, я сегодня проплавала час.

– Неужели? – неискренне удивился Кирилл.

Анна подозрительно взглянула на него и наконец-то запахнула халатик.

– Мне не до купаний, – сказал Кирилл, кроша лепешку. – Работы много.

– Неужели?

– До девяти нужно собрать данные, сгруппировать их, после девяти – сеанс связи с Москвой.

– Великое дело, – поддакнула Анна.

– Конечно. Может быть, из-за отсутствия данных именно с нашей станции сводка погоды будет неверной, и тогда – крах, катастрофа.

– Чья катастрофа?

– Ну, не знаю. Самолет, например, будет лететь, ему вылет дадут, а здесь, у нас – ненастье, гроза, вот тебе и авария.

Безмятежное солнце за окном поднималось все выше. Пальмы стояли неподвижно и казались нарисованными.

– Да, – вздохнула Анна. – Жуткая картина.

Они позавтракали и разошлись, чтобы через четверть часа сойтись вновь. На Анне теперь были шорты и футболка.

Кирилл показал площадку с приборами, хотел рассказать, что здесь к чему, но Анна отмахнулась, она и так все это знала, потому что на ее прежней станции было то же самое. Чтобы продемонстрировать, что она знает, Анна взялась лично снять показания всех приборов, и Кириллу оставалось только молча за ней наблюдать. Он смотрел на Анну и видел ее такой, какой она была ранним утром на берегу – без одежды, и это очень мешало ему заниматься выполнением своих обычных обязанностей.

Передав информацию в Гидрометцентр, Кирилл наносил воды в опреснительную установку, погонял слишком уж разошедшихся сегодня обезьян, после чего заснул в подвешенном в тени гамаке.

Проснулся он от выстрелов. Они – один за другим – прозвучали где-то совсем близко. Кирилл заполошенно вскинулся и прислушался, и почти сразу выстрелы прогремели вновь.

Кирилл вывалился из гамака и, присев и смешно вращая глазами, зашипел сдавленным шепотом:

– Анна! Анна!

И опять, вместо ответа, выстрелы. Кирилл обогнул дом и, пригнувшись, побежал на шум.

Анну он обнаружил довольно быстро. Она стояла на берегу, у самой кромки воды, и стреляла из винтовки в сторону океана, где, как ни всматривался Кирилл, не было видно никакой цели.

– Анна!

Она обернулась и опустила винтовку.

– Что за пальба?

Кирилл выскользнул из-за деревьев и беспокойно бросил взгляд вдоль пустынного пляжа.

– Я тебя разбудила?

– Что за пальба? – повторил Кирилл.

– Я нашла винтовку в доме и решила пострелять.

– Это не игрушка!

– Я заметила, – сказала Анна насмешливо.

– Ты о чем?

– Она у тебя уже ржавая, твоя винтовка. Не притрагивался к ней все эти годы, да?

– Это оружие, – мрачно напомнил Кирилл.

– Я знаю.

– И шум здесь совершенно не нужен.

– Распугаем отдыхающих, – понимающе кивнула Анна.

– Ты не шути! – сказал с досадой Кирилл. – Мало ли что может случиться.

– А что здесь может случиться?

Кирилл размышлял – сказать или не сказать – очень недолго.

– Я не хотел тебе говорить, чтобы не беспокоить понапрасну, но ты все-таки должна знать. Здесь не очень спокойно. Не так все безмятежно, как может показаться на первый взгляд.

– А что такое? Пираты?

Она все еще шутила.

– Не то чтобы пираты. Вокруг множество островов. И пару раз их жители высаживались здесь.

– Африканцы?

– Да, африканцы.

– И что же в этом опасного?

– Они вели себя, как настоящие бандиты. Разграбили все мои припасы, а я потом сидел без продуктов до следующего катера.

– Но разве ты им не объяснил…

– Кому не объяснил?

– Этим людям, которые забирали твои продукты.

– Я с ними не встречался.

– Ты прятался, – догадалась наконец Анна.

– А что же я должен был делать?! – взорвался Кирилл.

– У тебя ведь было оружие.

– И что? Стрелять? По людям? Из-за ящика консервов?

– Ты не должен был стрелять по ним, – спокойно сказала Анна. – Но защитить себя мог, наверное.

Кирилл подошел к ней и вырвал из ее рук винтовку:

– Не хочу говорить об этом! А на будущее запомни – не надо здесь стрельбы и шума.

– Ты думаешь – они могут услышать звуки выстрелов там, на своих далеких островах?

Кирилл не ответил.

– Пусть только заявятся! – жестко и отрывисто сказала Анна. – Я не собираюсь ни от кого прятаться! И голодной из-за этих мародеров сидеть не буду!

4

Министр внешнеэкономических связей Вячеслав Данилович Григорьев, несмотря на свои неполные сорок лет, был уже лысоват, лицо имел круглое, что выдавало в нем человека, любящего уют, хорошую кухню и доброе вино. Если бы его можно было представить в халате и домашнем колпаке, а в руку ему поместить длинную курительную трубку, то он был бы один к одному помещик из старой русской жизни. Вот только глаза не вписывались в идиллический лубочный образ. Глаза его выдавали – они смотрели на людей не утомленно-равнодушно, а цепко, от этого взгляда мороз по коже пробирал, и хотелось глаза опустить, отвернуться, чтобы только с этим взглядом не встречаться. Вот этот самый взгляд выдавал в Григорьеве человека умного, расчетливого и в чем-то даже жесткого.

Он любил, чтобы о нем складывалось определенное мнение, чтобы собственный образ, кстати, им же самим придуманный, был понятен окружающим, поэтому его манеры и поступки – все имело смысл, и даже его охрана вела себя соответственно, на то она и охрана. Короля, как известно, всегда играет свита. И когда машина, в которой ехал министр, останавливалась, на мостовую первыми всегда выпрыгивали охранники – высокие и мрачные, с короткоствольными израильскими автоматами «Узи» в руках, которые они демонстративно держали на виду, и прохожие, если они случайно оказывались поблизости, торопливо спешили прочь, и вот тут-то из машины появлялся сам Григорьев. Он с сосредоточенным видом, не глядя по сторонам, преодолевал несколько метров пыльного потрескавшегося асфальта и скрывался в дверях здания.

– Кто это? – слышался шепот.

– Григорьев! – так же шепотом отвечал кто-либо из посвященных.

В офис ассоциации «Возрождение» Григорьев приехал поздним вечером, когда уже стемнело. Миновав охрану, прошел длинным полутемным коридором и очутился в приемной президента ассоциации Бородина. Здесь было светло и просторно, в углу светился экран телевизора (звук был выключен), а молоденькая секретарша Бородина заученно улыбнулась и пропела ангельским голоском:

– Добрый вечер! Андрей Алексеевич вас ждет.

Григорьев прошел в кабинет, оставив охранников в приемной.

Бородин смотрел телевизор. Увидев вошедшего Григорьева, не встал, а лишь махнул рукой, приглашая садиться, а сам опять обернулся к экрану. Показывали боевую технику. Танки на полигоне били прямой наводкой по мишеням. Мишени рассыпались на куски.

– Интересно? – спросил Григорьев, опускаясь в кресло.

– Очень. Сейчас расскажу, о чем речь, – Бородин, не отрывая взгляда от экрана, махнул рукой куда-то в сторону. – Ты налей себе коньячка, Слава. Знаешь где.

– Может, твою секретаршу пригласим? Пусть она нальет.

Бородин оторвал наконец взгляд от экрана, посмотрел на гостя, покачал головой.

– Что я слышу! – воскликнул. – И это говорит человек, у которого семья: жена, двое детей и теща!

– Я совсем не то имел в виду, – вяло запротестовал Григорьев. – Ты просто извращенец, Андрюша, у тебя мысли не в ту степь бегут.

Бородин нажал какую-то кнопку, коротко бросил в переговорное устройство:

– Инга, зайди!

Появилась секретарша. Ее лицо излучало доброжелательность и готовность ко всему.

– Налей нам коньяку, Инга.

Она склонилась над низким столиком, на котором стояли рюмки. Короткая юбка едва прикрывала трусики. Григорьев, изменяясь в лице, отвернулся и наткнулся взглядом на Бородина. Тот беззвучно смеялся.

– Пошел ты к черту! – бросил ему Григорьев.

– Вы что-то сказали? – обернулась от столика Инга.

– Нет, это он со мной разговаривает, – теперь уже откровенно расплылся в улыбке Бородин.

Инга подала коньяк.

– Я могу идти?

– Естественно, – не сказал, а пропел Бородин.

Секретарша вышла.

– Это я извращенец? – вернулся к прежнему разговору Бородин. – Я? А не ты? У тебя, наверное, все пуговицы на брюках поотлетали.

– Пошел ты к черту!

– Пуговицы – не беда. Я сейчас позову Ингу, она пришьет.

– Пошел ты к черту! Она же сама провоцирует! Ты же видел!

– Ничего я не видел.

– Видел! Она у тебя без трусов, наверное, ходит? А?

– Не знаю, – целомудренно проявил неосведомленность Бородин.

Коньяк был чудесный. Григорьев сделал несколько маленьких глотков, прикрыв глаза.

– Интересный сюжет прошел по телевизору, – сказал Бородин. – Его голос звучал где-то далеко. – На этой последней ярмарке у арабов наши пытались продать танки, а министр обороны…

– Наш министр?

– Да. Наш министр обороны вдруг дает интервью: танки, мол, барахло. И сделка срывается.

Григорьев махнул рукой:

– Я знаю эту историю, Андрей.

– Так расскажи. Я не понимаю, что происходит.

– Там посредник один влез, а они с министром в контрах. Собачатся между собой, понимаешь? Вот он их и умыл.

– Он и нас так может, а?

– Нас – не может. В министерстве обороны контракт уже согласован. Они – за. Пока ты со мной – можешь быть спокоен.

Григорьев открыл наконец глаза, отпил из рюмки глоток.

– Мне сегодня звонили с завода-изготовителя, – сказал он. – Через месяц все десять комплексов будут готовы к отгрузке.

– Очень хорошо.

– Ты, со своей стороны, готов?

– Да.

– Я посмотрел данные на эту фирму, которая выступает посредником с украинской стороны. И теперь меня терзают смутные сомнения.

– Ты о чем?

– О фирме этой самой. Кто она? Откуда взялась?

– Я тебе объясню…

– Нет, ты только не обижайся, Андрюша. Я во все вникнуть хочу. Она какая-то левая, эта фирма. Шесть месяцев существует, ни одной сделки не проведено, и вдруг ты их выбираешь контрагентами в сделке на шестьсот миллионов долларов.

– Я тебе объясню…

– Объясни.

– Это моя фирма.

– Твоя?

– Да, моя. Сам я, правда, нигде в учредительных документах не фигурирую, но у руля там мои люди. Я эту фирму полгода назад специально под эту нашу с тобой сделку создал. Мы десять ракетных комплексов этой фирме продаем, а она их тут же передает арабам. На следующий день после получения комплексов арабами фирма ликвидируется – и все. Никаких концов.

– Сразу надо было объяснить, – буркнул Григорьев.

Он поднялся из кресла и подошел к окну. На город опустилась ночь. Одинокий фонарь тщетно пытался отогнать тьму.

– Ты не стой там, – посоветовал Бородин.

– Почему?

– Стрельнут.

– У меня врагов нет, – сказал Григорьев, не оборачиваясь.

– А все равно страшно.

Григорьев наконец обернулся.

– А ты боишься, Андрей? – спросил с внезапно проснувшимся интересом.

– Чего?

– Того, что могут убить.

– Да, – ответил Бородин.

И как-то так по-особенному прозвучал его ответ, что Григорьев насторожился и внимательно посмотрел в глаза собеседнику.

– Плохо выглядишь, – сказал наконец. – Я только сейчас заметил. Какие-то проблемы, Андрей?

– Да нет, в порядке все.

– А почему же глаза такие?

– Какие?

– Ну, не знаю. У тебя взгляд смертельно утомленного человека.

– Устаю, наверное.

– Э-э, нет. Здесь другое.

Григорьев даже покачал головой.

– В семье все нормально?

– Да, – односложно ответил Бородин.

– А на работе? Так в чем же дело?

Бородин тяжело вздохнул:

– Не знаю, Славик. Мне кажется, нервы стали ни к черту. Всякая дрянь в голову лезет.

– Что именно?

– Не могу даже объяснить. Все время тяжело на душе, настроение – ноль, людей вокруг ненавижу абсолютно ни за что. Все время мерзко, плохо, гадко.

И опять Григорьев покачал головой, произнес:

– Это не годится никуда, Андрюша. Тебе надо отдохнуть. Поезжай куда-нибудь, захвати с собой Ингу свою и мотни – в Париж, в Ниццу, да хоть в Якутию. Побезумствуй, это мой тебе совет, будь диким, чтобы после всего Инга потом целый год к себе мужиков не подпускала, чтобы устала она от тебя, твоя усталость ей перейдет, а ты снова будешь как огурчик…

Григорьев и сам увлекся и много еще что сказал бы, но оборвал фразу на полуслове, потому что Бородин вдруг произнес негромко, но оттого еще более страшно:

– Меня убьют, Славик.

Григорьев опешил, но не верил, думал, что ослышался, и потому переспросил:

– Что?

И даже голову чуть повернул, чтобы лучше слышать.

Они с Бородиным знались очень давно, с самой учебы в университете, и впервые за все годы Григорьев видел своего друга в таком жутком состоянии.

– Я же говорю – нервы ни к черту. Все время кажется, что впереди ничего нет – крах.

– Разориться боишься?

– Да нет, чепуха все. Я и сам не знаю, чего боюсь. Не сплю ночами, работать не могу, все из рук валится. Жутко устаю, во второй половине дня – будто старик, сил уже не остается ни на что.

– А в чем причина, Андрей?

– Не знаю. Иногда посещают меня мысли о близкой смерти.

– Самоубийство?

– Нет. Временами кажется, что меня убьют.

– Кто?

Бородин пожал плечами:

– Если бы знать – убил бы первым. А так – страх, неосознанный, неконкретный. На улицу выхожу, к машине, и внутри меня все сжимается, кажется, что вот-вот выстрелят…

Замотал головой, закрыл лицо руками и тяжело вздохнул. Григорьев поставил рюмку с недопитым коньяком на стол, заложил руки в карманы.

– Это у тебя стресс, Андрей. Такое бывает. Депрессия. Ты таблетки пьешь? Антидепрессанты какие-нибудь.

– Ничего я не пью.

– Напрасно. Вся Америка на антидепрессантах сидит. А нам это и подавно прописано.

– Чушь это все.

– Не чушь. Я тебе одного врача присоветую, Каспаров.

– Что, фамилия у него – Каспаров?

– Нет, – улыбнулся Григорьев. – Его фамилия Морозов, просто он в своем деле – чемпион, Каспаров. Понял? По всяким таким душевным делам – крупный спец.

– Психиатр, что ли?

– Ты чего так пугаешься-то? – Григорьев засмеялся и потрепал друга по плечу. – У нас уже не социализм, психиатров бояться не надо.

– Ну их всех к дьяволу!

– «Борис, ты не прав!» – опять попытался расшевелить собеседника Григорьев. – Нет, если по-прежнему хочешь по ночам вскакивать в холодном поту, как прежде, то я не настаиваю. Но если сохранилась тяга к жизни…

– Чем он мне помочь-то может? – спросил Бородин.

– К жизни тебя вернет. Опять научишься улыбаться, спать будешь спокойно, девушкам комплименты делать…

– Телефон у тебя есть?

– У меня? Мой телефон?

– Твой телефон я знаю! – угрюмо-раздраженно произнес Бородин. – Каспарова этого твоего телефон мне нужен.

– А-а, – протянул Григорьев и извлек из кармана записную книжку. – Сейчас найдем.

Продиктовал номер телефона. Бородин записал.

– Все, – сказал Григорьев. – Я поехал. Поздно уже.

Часы показывали половину одиннадцатого. Уже у самых дверей Григорьев поинтересовался, будто только что вспомнил:

– Я, кстати, спросить тебя хотел. У этой твоей Инги есть самец?

– Есть. – На лице Бородина отразилось жалкое подобие улыбки. – Какой-то банковский клерк.

– Конторская крыса?

– Но только больших размеров.

– Метр восемьдесят?

– Как бы не два.

– Ого, – сказал Григорьев. – Что же он в баскетболисты не пошел?

– В банке больше платят, наверное.

– Ну и черт с ним.

– С кем?

– С баскетболистом.

– Да не баскетболист он, – Бородину надоел этот обмен мнениями.

– Тем хуже для него. А ты, я думаю, меня простишь.

– За что?

– За Ингу.

– Да не сплю я с ней, с чего ты взял?

– Ну так тем более – моя совесть будет чиста.

Едва Григорьев вышел в приемную, охранники, до тех пор подремывающие в мягких креслах, одновременно вскочили, демонстрируя готовность проследовать за хозяином хоть на край света, но министр задержался у стола, за которым сидела секретарша. Инга подняла голову, ее серые глаза смотрели доброжелательно и одновременно с вызовом.

– Хороший кулон.

Инга чуть склонила голову, изображая непонимание.

– Хороший кулон, – повторил Григорьев и легонько дотронулся пальцами до золотой вещицы на шее Инги. – У вас, кажется, есть вкус.

– Ничего особенного, обычная штамповка.

– Но выглядит прелестно. Хотя вы правы, наверное, ничего нет лучше штучной работы. Вы разбираетесь в украшениях?

– Постольку поскольку.

– Я вас как-нибудь украду на часок, – заговорщицки улыбнулся Григорьев. – Хочу сделать подарок моей матери – что-нибудь из золота, и если бы вы помогли мне выбрать…

– Где-то в магазине?

– Нет, что вы! – Григорьев даже руками замахал. – Решье на днях привозит в Москву свою коллекцию. Вы слышали о Решье?

– Нет.

– Ювелир, очень модный. Поставляет золотые украшения королевским домам Европы. И вот он свою коллекцию привозит в Москву. Изумительные вещи, я видел каталог.

– Будет выставка?

– Да, но только закрытая. Для тех, кто может позволить себе купить что-то из этих вещей. Пятьдесят тысяч долларов – минимальная цена. Хотите взглянуть?

– Конечно.

– Так, я заеду за вами.

– У меня работа, – сказала Инга с кокетливо-наивным сомнением.

– Нет такой работы, с которой нельзя улизнуть. Я вас украду. Вы не будете сопротивляться?

– Нет, – улыбнулась Инга.

Ее улыбка была молодой и белозубой. Григорьев склонился и поцеловал Инге руку. От него исходил аромат дорогого одеколона.

– Решье приезжает на следующей неделе. Я заеду за вами, Инга.

5

Утром, едва рассвело, Кирилл проснулся. Он долго лежал неподвижно, вслушиваясь, и вдруг в соседней комнате раздался едва уловимый шорох – значит, Анна еще только поднялась, и он не проспал.

Выждал еще пять минут и только тогда выскользнул из-под простыни.

Лес еще не проснулся. Тихо было под пальмами, только хлопотливо пробегал по верхушкам ветер. Кирилл медленно, стараясь не шуметь, пошел по тропе к океану. На пляж не вышел, присел за деревом. Он видел песок, белые барашки волн и Анну. Анна сбросила халатик, обнажив загорелое тело, и неспешно пошла к воде. Она казалась задумчивой и кроткой. Солнце поднималось перед ней огненным шаром. Океан искрился и ласково принял в себя женщину. Анна плыла медленно, будто нехотя, но Кириллу было знакомо это состояние – сразу после сна, когда еще не проснулся окончательно и пробуждение происходит постепенно, входит в человека прохладой утренней воды. И когда наступила минута пробуждения, Анна стала плескаться подобно рыбе, она уходила под воду, не оставляя на поверхности следа, чтобы вскоре появиться вновь. В какой-то момент она исчезла и долго не появлялась. Кирилл всполошился и даже привстал в своем укрытии, уже решившись поспешить на помощь, как вдруг совсем близко, у самого берега, Анна вынырнула и резко поднялась на ноги. Кирилл испуганно при этом присел – а Анна неспешно пошла к берегу, задумчиво поглаживая ладонями кожу живота, и вдруг одна из ладоней скользнула вниз, погладила мокрый мох лобка, и от этого жеста у Кирилла пересохло в горле. Он не в силах был сдвинуться с места, смотрел завороженно на обнаженную женщину и едва не пропустил момент, когда ему нужно было покидать свое убежище и возвращаться на станцию, и засуетился только тогда, когда обнаружил Анну совсем рядом – она шла по песку, халатик несла в руке и была так близко, что Кирилл рассмотрел капли воды на ее теле. Он резко поднялся и метнулся прочь, в гущу деревьев.

Он успел нырнуть в постель и притвориться спящим, а через минуту почти бесшумно открылась дверь, вошла Анна и остановилась на пороге, Кирилл зашевелился, открыл глаза и спросил сонным голосом:

– Который час?

– Семь.

– Неужели? – изобразил удивление Кирилл.

На Анне уже был халат. Она, наверное, накинула его у самого порога.

– Ты давно не спишь? – спросил Кирилл.

– С шести.

– К чему такие ранние пробуждения?

Он поднялся и отбросил в сторону простыню. На нем были отличные белоснежные плавки, он надел их впервые в жизни. Но Анна, кажется, не оценила, скрылась в своей комнате. Оставалось ждать. Время – лучший союзник.

Позавтракали. Сняли показания приборов. Передали данные в Москву. Больше делать было нечего до самого вечера.

– Хочешь, я покажу тебе остров? – предложил Кирилл.

Спеси за последние дни у него поубавилось, но он все еще считал себя хозяином здешних мест.

Они вышли из дома, не дожидаясь наступления полуденной жары. Кирилл шел впереди, Анна за ним.

– Он совсем небольшой, этот остров, – рассказывал Кирилл, не видя Анну, а лишь угадывая ее присутствие рядом. – Самый маленький из всех, которые здесь есть. Потому, наверное, местные тут не селились.

Солнце уже поднялось над пальмами. Теплый и сырой воздух струился вверх. Кто-то крикнул совсем близко, и Анна вздрогнула.

– Обезьяны, – сказал Кирилл, не оборачиваясь. – Их здесь тьма. Да ты и сама видела этих разбойников.

– Ты не пытался их приручить?

– Бесполезно. Они попрошайки. Слопают все припасы, а когда обнаружат, что у тебя больше ничего нет – возвращаются на свои деревья и корчат оттуда рожи. Неблагодарные, словом.

– А я бы хотела приручить обезьяну. Если бы удалось поймать хоть одну. Сделай мне какие-нибудь силки, Кирилл.

– Чтобы обезьян ловить?

– Да.

– Ладно.

Заросли становились все гуще. Тропинка исчезла совсем.

– Куда мы идем? – спросила Анна.

– Мы пересечем остров поперек. Это не так далеко, как может показаться.

Возможно, так оно и было, но идти становилось все труднее. Приходилось прорываться сквозь сплошную зеленую стену, а когда очередное препятствие было преодолено, всегда оказывалось, что впереди – еще одно, более сложное, чем предыдущее.

– Не устала?

– Немного.

– Может, вернемся?

– Нет, мне интересно.

– Там, где ты жила раньше, тоже было красиво?

– На Камчатке?

– Да, на Камчатке.

– Очень красиво. Я такой природы нигде больше не видела. Эти деревья, сопки, а какое там небо!

– Какое?

– Красивое. Оно глубокое там.

– Глубокое – это когда вниз.

– А там – вверх, – засмеялась Анна.

Кирилл протянул руку и снял с ветки плод – невзрачный, коричневого цвета, похожий на причудливой формы картофельный клубень. Кирилл переломил его пополам, и открылось с бледно-розовыми прожилками нутро.

– Попробуй, – протянул Анне одну из половин.

– Что это?

– Местные называют это нгве-нгве.

– Целиком можно есть?

– Только мякоть. Кожура невкусная.

Мякоть оказалась слабосладкой. Белые комки отдавали сладостью и после этого таяли во рту, исчезая бесследно.

– Вкусно?

– Да. Немного похоже на банан. Только вкус не так ярко выражен.

Они прошли еще около часа, как вдруг деревья перед ними расступились, и Анна увидела океан. Солнце поднялось в зенит, океан искрился и выглядел очень празднично и беззаботно, и только далеко, на самом горизонте, была прочерчена узкая полоска.

– Что это? – спросила Анна и показала вдаль рукой.

– Один из ближайших к нам островов.

– Там есть люди?

– Да.

Кирилл как-то посмурнел лицом, и Анна, догадавшись о причине, негромко и необидно засмеялась.

– Там твои обидчики живут, да? Те, которые тебя оставили без провианта?

– Смешного мало, – беззлобно огрызнулся Кирилл. – Посмотрим, что ты запоешь после их очередного налета.

Анна беззаботно махнула рукой.

– Искупаемся? – предложила она.

Кирилл еще ничего не успел ответить, а она уже сбросила шорты и футболку – на ней оказался купальный костюм – и пошла к воде, и Кирилл был вынужден последовать ее примеру.

Вода была теплой, но это было лучше, чем жариться на солнце. Анна легла на спину и поплыла. Белые ступни ее ног дразняще мелькали. Кирилл отвел взгляд.

– Как хорошо, – сказала Анна. – Здесь настоящий рай.

Редкие облака плыли высоко-высоко.

– Знаешь, иногда окажешься в таком месте, что не верится, что есть еще что-то, кроме него. Другие города, другие люди. Ничего этого нет. Только ты и вот этот рай.

Анна кувыркнулась в воде.

– У тебя бывает так, Кирилл?

– Как?

– Ну вот чтобы ты оглядывался вокруг и тебе не верилось, что есть какая-то другая жизнь.

– Не знаю. Не задумывался.

– А у меня бывает. Вот как сейчас, например. Неделю назад я еще была в Москве, ходила по улицам, ездила в метро, и меня не было здесь, вот именно здесь. Понимаешь? Вот эта вода – она и тогда здесь была, и эти пальмы, и этот песок…

– И я, – подсказал Кирилл.

– И ты. А теперь я здесь. А Москва – пропыленная, суматошная, она там, далеко, без меня, и мне сейчас кажется, что ее нет вовсе, что это сон, фантом, призрак.

– Скучаешь?

– О чем?

– О Москве.

– Нет. Она какая-то чужая стала, я ее и не узнала поначалу, когда вернулась с Камчатки. Это как если бы во время твоего сна в спальне полностью поменяли обстановку. Представляешь? Вот ты заснул, а просыпаешься – все вокруг другое, незнакомое.

Анна повернула голову и неожиданно засмеялась:

– Хотя зачем я тебе обо всем рассказываю? Ты и сам это в конце концов испытаешь. Вот вернешься в Москву – а там все другое.

– Зачем же я вернусь в Москву? Мне и здесь неплохо.

– Это не будет продолжаться вечно, я имею в виду твою работу здесь.

– Что я слышу? – насторожился Кирилл. – Ты прибыла сюда ко мне или вместо меня?

Анна уловила разницу и, улыбнувшись, выбрала ответ:

– К тебе.

Кирилл подозрительно посмотрел на нее:

– Послушай, откуда ты вообще взялась? Зачем здесь, на станции, второй сотрудник? Пять лет я справлялся со своими обязанностями в одиночку, и вдруг мне понадобился дублер.

– Ты думаешь, меня готовят как замену тебе?

– Похоже на то…

– Не думаю.

– Почему?

– Мне бы сказали. Ведь правильно? Готовили бы к отправке – и сказали.

– Разговора не было? Там, в Москве? Точно?

– Нет, – уверенно подтвердила Анна.

Кирилл посмотрел в ее глаза и, ничего в них не прочитав, вздохнул.

– Ты напрасно переживаешь, – сказала Анна. – Нет повода для беспокойства.

– Но почему тебя прислали?

– По штату здесь должны работать двое. Двое, понимаешь?

– Им что – валюту девать некуда?

– Кому?

– Начальству нашему. Ведь я один здесь справлялся.

Анна подплыла к Кириллу, положила руку ему на плечо и спросила, заглядывая в глаза:

– Ты против того, чтобы я здесь работала?

– Нет, почему же, – смутился Кирилл.

– Тогда не надо больше об этом говорить. Ладно?

Он кивнул.

Вышли из воды. Горячий ветер скользил над пляжем, Песок накалился и казался на солнце ослепительно белым.

– Ты приехала сюда не вместо меня? – все-таки не удержался Кирилл.

– Нет.

Анна потрепала его по волосам, как неразумного мальчишку. Больше они к этому разговору не возвращались.

Вечером Кирилл сделал силки для ловли обезьян. Это была хитроумная самозатягивающаяся петля. Первый изготовленный образец Анна забраковала – он показался ей слишком непрочным.

– Порвется. Не годится.

– Ты посмотри, какая толстая веревка.

– Сделай ее вдвое.

– Это уже будут не на обезьяну силки.

– А на кого?

– А разве мамонты здесь водятся?

– Нет.

– Вот видишь. Значит – на обезьяну.

Потом они опять плавали в океане. Солнце уже пряталось, черные силуэты пальм на берегу казались декорациями провинциального театра. И опять было такое чувство, что нет никого и нигде – только этот остров, пальмы и они – Кирилл и Анна.

– Я никогда отсюда не уеду, – сказала Анна. – Даже если мне не найдется больше места на станции – я останусь. Построю дом там, в глубине острова, и буду жить. Не прогонишь?

– Нет! – ответил Кирилл.

У него почему-то опять стало сухо в горле – как сегодня утром, когда он увидел обнаженную Анну. Безотчетно протянул руку в темноте, прямо в воде, погладил ее прохладную гладкую кожу – лишь мгновение это продлилось, потому что почти сразу Анна отстранилась и сказала:

– Не надо этого, Кирилл. Не делай так больше никогда.

Звезды мерцали над их головами. Луна смотрела вниз с прищуром, и под ее взглядом океан, казалось, светился.

6

Бородину представлялось, что доктор Морозов обязательно окажется человеком преклонных лет, с пучком седых волос на голове и в старомодных очках в черной оправе, будет он сух кожей, худощав и взглядом печален, а оказалось – они почти одногодки. Морозов был хотя и невысок ростом, но ладно сложен, глаза умные и взгляд доброжелательный, прическу носил длинную – с того времени, наверное, как носил длинные волосы в школе – и ругали его, и наказывали; и с тех самых пор осталась в нем эта фронда, уже и сражаться не с кем, а он все не может успокоиться, демонстрирует независимость. Сам Бородин всю жизнь носил короткие прически, даже в институте – комсомольская юность. «Волосатиков» недолюбливал, с ними все время приходилось разбираться: как «волосатик», так сразу и мозги набекрень, вот тебе и персональное дело – комитету комсомола работа.

И сейчас Бородин подсознательно насторожился, а Морозов, совершенно не видя в нем врага, приветливо обратился:

– Ваше лицо мне знакомо. Где-то встречались, наверное?

Бородин всмотрелся и качнул головой:

– Не припоминаю.

Они действительно никогда не встречались прежде, это у Морозова был такой тактический ход – мостик перебрасывал к собеседнику, устанавливал контакт.

Кабинет Морозова совершенно не был похож на врачебный: ковер на полу, книги вдоль стен, в углу негромко мурлычет радио. Хорошее радио, дорогой аппарат, Бородин даже заинтересовался.

Морозов его и не тревожил, давал время освоиться. И только после длительной паузы сказал:

– Из Гонконга приемник. Друг привез. Отличная вещица, я даже не мог предположить, что там такое умеют делать.

– Я думал, японская.

– В том-то и дело, что Гонконг. Вы, кстати, радиоделом не увлекаетесь?

– Нет.

– Времени не хватает, – поддержал ниточку разговора Морозов.

– Не хватает.

– Но какие-то увлечения есть, наверное.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

– А где вы работаете, если не секрет?

– Я предприниматель.

– Фирма крупная?

– Достаточно крупная, – ответил Бородин, суровея.

Он уже привык к тому, что сначала выведывают, хорошо ли поставлено у него дело, а потом, убедившись, что он в средствах не стеснен, назначают цену за свои услуги – втрое выше обычной. Морозов, кажется, прочитал эту мысль на бородинском лице и с доброй снисходительной улыбкой поправился:

– Я лишь хочу понять, насколько напряжен ритм вашей жизни.

– Я понял, – кивнул Бородин, еще больше суровея, оттого что его мысли угаданы.

– Много приходится работать?

– Да.

– Встаете рано?

– Да.

– И поздно ложитесь?

– Да.

Морозов провел ладонью по столу, будто смахивая с его поверхности невидимую пыль.

– Вы несколько зажаты.

– Что? – не понял Бородин.

– Я говорю, что вы очень настороженны и зажаты. И у нас с вами беседа получается какая-то протокольная, сухая.

– Я не очень люблю говорить о себе.

– А вы не говорите о себе. Отстранитесь. Как ваше имя-отчество?

– Андрей Алексеевич.

– Фамилия?

– Бородин.

– Вот и расскажите мне об Андрее Алексеевиче Бородине. Знаете такого человека?

– Знаю, – осторожно усмехнулся Бородин.

– Расскажите мне о нем, что вам известно.

– Это очень неконкретно. Вопросы, пожалуйста, задавайте.

– Бородину много приходится работать?

– Много.

– А что в его работе самое трудное?

– Думать.

– Почему?

– От его реакции слишком много зависит.

– Прибыль, да?

– И прибыль тоже.

– А кроме прибыли – что?

– Все. Вся жизнь.

– У Бородина есть враги?

– Как и у любого человека.

– Он их боится?

– Нет.

Морозов быстро взглянул на собеседника.

– Бородин сильнее своих врагов?

– Да.

– Они не доставляют ему хлопот?

– Нет.

– А семья?

– Что – семья?

– У Андрея Алексеевича Бородина есть семья?

– Есть.

– Жена? Дети?

– Жена и сын.

– Бородин беспокоится за сына?

– В общем, да.

– Его сыну угрожает опасность?

– Нет.

– А жене?

– Нет.

– Жена Бородина изменяет?

Бородин резко вскинул голову.

– Изменяет? – повторил вопрос Морозов.

– Нет. Ну у вас такие вопросы…

– Я не задал еще ни одного лишнего вопроса.

– Ну хорошо, – поморщился Бородин.

Он уже совершенно не проявлял энтузиазма.

– Родители Бородина живы?

– Да.

– Они часто болеют?

– Не чаще, чем другие люди в их возрасте.

– У Бородина часто срываются сделки?

Переход был слишком стремительным – и Бородин растерялся, переспросил:

– Что?

– В бизнесе Бородина часто случаются неудачи? Сделка сорвалась, кто-то подвел, кредит не дали или еще что-то в этом роде.

– Бывает.

– Это нервирует?

– Конечно.

– Сильно?

– Я бы не сказал.

– А как выходит из стресса?

– Кто?

– Бородин?

– По-разному.

– Алкоголь?

– В меру.

– Выезды на природу?

– Нет.

– Женщины?

– Нет.

– Нет? – вроде бы даже удивился Морозов. – Почему?

– После стресса на женщин смотреть не хочется.

– Но потом все приходит в норму?

– Да.

Бородин уже совсем посмурнел лицом.

– Бородину часто приходится обманывать?

– Нет.

– У него есть такие враги, которые способны устранить его физически?

– Нет.

Бородин все больше темнел лицом.

– А сам он способен расправиться со своим конкурентом с жестокостью? Вы понимаете, о чем я вас спрашиваю?

– Я понимаю! – взорвался Бородин. – Я все в ваших вопросах понимаю! Я не понимаю одного – к чему все это? Что за комедия?

Он побагровел и выглядел ужасно.

– Не надо кричать, – кротко попросил Морозов.

Чертов «волосатик»!

– Я не того ожидал, когда шел к вам! – все еще кричал Бородин, правда, уже остывая.

– А чего вы ожидали?

– Помощи.

– Помощь не может быть абстрактной, такой, знаете, вообще. Я должен сначала обнаружить причину происходящего с вами и только потом действовать. А я ее не вижу – этой причины! Не вижу! Все у вас нормально – на словах, – все без проблем. И едва я пытаюсь копнуть глубже – вы выпускаете иголки, как еж.

Морозов слишком, наверное, увлекся, обличая, и сам это почувствовал.

– У меня метод простой и эффективный, – сказал он мягким голосом. – Нахожу причину, провожу после этого с пациентом все необходимое – и через пару недель человек забывает о своих трудностях.

«Через пару недель» – это звучало очень заманчиво. Бородин вздохнул, не сдержавшись. Морозов неожиданно засмеялся:

– Самые сложные пациенты – предприниматели. Они всегда очень собранны, мозги у них работают четко, как калькулятор, и еще – они никому никогда не доверяют, даже врачу.

Морозов склонился и заглянул собеседнику в глаза:

– А в таких случаях нельзя сохранять трезвый рассудок. Надо расслабиться. Доверие и полная открытость – и тогда у нас с вами все получится.

Его голос звучал тихо и завораживающе – почти шепот. У Бородина почему-то потеплели ладони.

– Полное доверие, – продолжал Морозов. – Это даже не исповедь. Это другое. Шелест, шум, шаги, шорох, шмель шуршит…

Бородин даже не сразу уловил, что речь Морозова стала бессмысленной и бессвязной, только вот этот звук и остался – ш-ш-ш-ш – от него кружилась голова и тяжелели веки. Голос говорившего стал немного громче и звучал как будто издалека. Бородин теперь вновь улавливал слова:

– Я вам помогу. Но – полное доверие. Непременное условие. Я знаю, что делаю. Через две недели все придет в норму. Требуется только ваше согласие.

Пауза – и вдруг коротко и громко, как вскрик:

– Вы согласны?

– Да! – так же громко и для самого себя неожиданно ответил Бородин и очнулся.

Морозов склонился над ним, внимательно вглядываясь в глаза:

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – ответил Бородин.

– Какие-нибудь неприятные ощущения есть?

– Голова немного побаливает.

– Вы за рулем?

– У меня шофер.

– Отлично. Не садитесь сегодня за руль. И вообще будет лучше, если поедете домой. Вам надо отдохнуть. Три или четыре часа сна.

– Я столько днем не сплю, – слабо улыбнулся Бородин.

– И тем не менее.

Морозов сделал какую-то пометку в лежащем перед ним блокноте.

– Я жду вас завтра в двенадцать.

– Хорошо, – отозвался Бородин.

– Пожалуйста, сегодня – никакого алкоголя, снотворных, наркотиков.

– Наркотиков? – удивился Бородин и как-то пьяно качнул головой. – Я не… Я не…

Морозов склонился над ним и приподнял веко.

– Ничего, – сказал после паузы. – Все будет в порядке.

Бородин, ступая на ватных ногах, спустился к машине. Сел на переднее сиденье, коротко и не очень четко сказал водителю:

– Домой!

Он видел все предметы вокруг, но они почему-то имели нечеткие очертания, будто были сделаны из студня. Видеть это было невыносимо. Бородин торопливо смежил веки и через несколько мгновений уснул.

Проснулся он на следующий день, в шесть часов утра. Обвел взглядом комнату – он лежал на своей постели, рядом с женой. Жена еще спала, и не у кого было спросить, что такое с ним, Бородиным, накануне приключилось.

7

Все повторилось. Кирилл проснулся, как и накануне, и через несколько минут услышал неясный шум за дверью, это Анна выскользнула из дома через окно, чтобы через пару долгих минут окунуться в ласковую воду океана. Кирилл выждал эти две минуты, поднялся и вышел из дома. Он направился к океану по тропе, по которой только что прошла Анна, шел медленно и при этом непроизвольно оглядывался по сторонам. Это выглядело смешно, но некому было оценить комизм ситуации.

Место для наблюдения у него было отличное. Стволы двух пальм поднимались из песка, из одной точки, и только в полуметре от земли разделялись, завершаясь высоко в небе двумя раскидистыми кронами, и вот за этими пальмами и готов был затаиться Кирилл. Он пока не видел Анну, она была где-то впереди, у кромки воды или в воде. Кирилл пригнулся, чтобы не быть обнаруженным, сделал шаг вперед, и вдруг кто-то неожиданно и резко схватил его за ногу и рванул вверх. Кирилл от неожиданности вскрикнул, и в следующий миг оказался висящим вниз головой, подвешенный к ветке за ногу.

– Ого! – услышал он, рванулся, но на ноги встать не смог, продолжая висеть, вид имея самый что ни на есть глупый.

Перед ним стояла Анна – смешливая, руки в карманах халатика.

– Хорошая обезьяна! – сказала с восторгом Анна. – Редкий экземпляр! Что за порода? Бабуин?

Кирилл побагровел – то ли от стыда и досады, то ли от того, что висел вниз головой. А Анна присела на корточки, Так что ее гладкие колени оказались перед самым носом Кирилла, и сказала ненатуральным голосом:

– Ох, это ты? Вот неожиданность! Извини, родной! Я здесь поставила ловушку на обезьян, они повадились по утрам шелестеть травой.

Ее глаза смеялись – она все прекрасно понимала. Вычислила его – и проучила, как мальчишку.

– Перережь веревку! – процедил сквозь зубы Кирилл.

– Жалко!

– Перережь! – зашипел он.

Анна ушла на станцию и вернулась через пару минут с ножом, перерезала веревку. Кирилл упал, но не больно, тут же подхватился и сел в траве, с мрачным видом рассматривая что-то у себя под ногами.

– Не ушибся? – заботливо пропела Анна.

Ее голос звучал просто издевательски. Кирилл зло глянул на нее, резко поднялся и пошел на станцию.

Анна вернулась почти через час. Была бодра и весела – и это уж совсем было невыносимо.

– Я разрезала веревку. Ты сделаешь мне новые силки.

– К черту! – односложно ответил Кирилл.

– Ты не в духе? – она участливо заглянула в его глаза.

– К черту! – повторил Кирилл, все больше распаляясь.

Анна поняла, что он очень не в духе, и отстала. Они не разговаривали ни во время завтрака, ни после него. Как-то так оказалось, что им обоим есть чем заняться в этот день, и они разошлись в стороны, потеряв друг друга из вида.

Кирилл злился и никак не мог успокоиться. В какой-то момент, услышав шаги за стеной, он быстро поднялся, чтобы закрыть окно – хотел продемонстрировать Анне, насколько сердит, – и замер. За окном, на поляне, было много людей, больше десятка. Африканцы в пестрых рубашках, все мужчины, неспешно шли к дому. Они еще не видели Кирилла, и он мог бы спокойно уйти, скрыться в зарослях, но был слишком сердит сегодня, и мысль о возможном бегстве даже не посетила его. Он толкнул дверь ногой и встал в проеме, уперев руки в бока. Африканцы остановились – все разом – и рассматривали Кирилла внимательно и с интересом, потом заулыбались и загомонили – вновь одновременно – и направились к Кириллу. Он стоял непоколебимой стеной, и гости были вынуждены остановиться, о чем-то гомонили, размахивали руками перед самым его лицом, и когда это ему надоело, он сказал коротко и сердито:

– Пошли!

И рукой показал направление. Он почувствовал себя здесь хозяином и вел соответственно и вдруг увидел, как двое африканцев – один за другим – юркнули в окно. Они перехитрили его, заходили с фланга, и Кирилл заорал, бешено вращая глазами:

– Пш-ш-ш-ли!

Африканцы нисколько его не испугались, закричали беспорядочно и вдруг бросились вперед. Это произошло так неожиданно, что Кирилл упал. На него, лежащего, кто-то даже дважды наступил, он смог подняться в конце концов и, обнаружив, что непрошеные гости – все, до единого – уже в доме, бросился следом за ними. Африканцы выбрасывали в окно коробки с провизией, и делали это так споро и слаженно, будто ничем, кроме грабежей, в своей жизни больше не занимались. Кирилл возмущенно ухнул и бросился вперед, но в ноги ему нырнули сразу трое, он упал, хотел быстро подняться, но не успел – его ударили по голове чем-то тяжелым, потом еще и еще, и он отключился на какое-то время.

Сознание вернулось внезапно. Кирилл резко поднял голову и сморщился от боли в затылке. В комнате уже никого не было. Смятая картонная коробка лежала у окна. Стол был перевернут.

Кирилл отправился в соседний дом и там, в мастерской, вооружился массивным напильником.

Грабители еще не успели покинуть остров. Они торопливо грузили награбленное в лодку, и появление Кирилла показалось им кощунственным в эту напряженную минуту. Трое или четверо из них, бросив свое увлекательное занятие, направились к Кириллу. У них было два весла. У него – напильник. И их было больше. Едва он успел об этом подумать, как его смяли и опрокинули на песок. Ему дважды досталось веслом, он уже почти потерял сознание, как вдруг раздались выстрелы. Один, другой… Кирилл считал их в уме, потому что выстрелы звучали слишком гулко, и он не выдержал бы долго – у него наверняка расколется голова.

Выстрелов было пять. Ровно столько патронов в самозарядной винтовке, которую они держали на станции. Когда прозвучал пятый, последний, выстрел, Кирилл повернул голову и увидел Анну. Она стояла под деревьями с винтовкой наперевес и внешне выглядела очень грозной, хотя по ее глазам Кирилл видел – и она поняла, что патронов в магазине больше нет. У него страшно болела голова, но он не закрыл глаза, хотел видеть, что будет дальше.

Анна не дрогнула и не обратилась в бегство, а пошла вперед, на грабителей. Кирилл хотел ее предостеречь, напомнить, что патронов у нее больше нет, но вместо слов из его груди изверглось одно лишь мычание. Анна даже бровью в его сторону не повела. Она остановилась в двух шагах от ближайшего к ней африканца. Ствол винтовки был направлен ему в лоб, аккурат между глаз. Если бы негры бледнели, то этот сейчас, несомненно, стал бы белее первого снега.

– Выгружайте! – скомандовала Анна. – Айн, цвай, драй…

Она начала отсчет почему-то по-немецки, и только теперь Кирилл понял, что она отчаянно трусит. Африканцы этого, к счастью, не заметили, и энтузиазм, с которым они принялись выбрасывать коробки из лодки на песок, был совершенно неподдельный.

– Скорее, стахановцы! – поторопила их Анна.

Заложник смотрел на нее мутными от страха глазами. Когда все коробки оказались на песке, Анна качнула стволом винтовки – прочь, мол. Африканец молнией метнулся к лодке. Товарищи смотрели на него с благоговейным ужасом. Так смотрят на чудом выкарабкавшегося с того света.

Лодка отчалила и стремительно понеслась прочь. Только тогда Анна отбросила в сторону винтовку и опустилась на песок рядом с Кириллом. У него была разбита голова, и кровь, стекая по лбу и по щеке, капала в песок.

– Больно?

Кирилл не успел еще ничего ответить, а Анна уже рвала подол своего платья – получились длинные ровные лоскуты. Она промакивала рану, Кирилл морщился, а Анна приговаривала:

– Потерпи! Это недолго! Сейчас все будет хорошо.

Ее руки были легки и ласковы. Кирилл чувствовал, как к нему возвращается жизнь.

Лоскутов Анна наделала множество, и на ней теперь было мини-платье.

– Еще, – попросил он.

– Что еще? – не поняла Анна.

– Промокни рану.

Она с готовностью рванула очередной лоскут и тут догадалась, в чем дело, улыбнулась тихой улыбкой и сказала с печалью в голосе:

– Ты еще шутить способен.

Склонилась и покачала головой:

– Какой же ты недотепа!

Была похожа на мать, горюющую над непутевым сыном.

– Как ты прожил здесь один целых пять лет? Ведь ты не приспособлен ни к чему. Мальчишка.

Мальчишка – это было уже совсем обидно.

– Ты не задавайся! – осерчал Кирилл.

– Это ты не задавайся.

Голос ее прозвучал как-то по-особенному, не так, как прежде. Кирилл повернул голову и обнаружил, что Анна плачет.

– Что такое? – всполошился он.

Анна замотала головой и отвернулась.

– Что случилось?

А ей просто было его жалко. Он догадался наконец и бросил с досадой:

– Меня жалеть не надо! Ты и сама могла бы попасть в переплет. Патроны-то все расстреляла. И если бы эти паразиты догадались…

– Я не все расстреляла.

– Все! Было пять выстрелов.

– Четыре!

– Пять!

– Четыре!

– Пять! Я считал!

– Ты плохо считал.

Он дотянулся до винтовки и взял ее в руку. Ствол винтовки смотрел Анне в грудь, и она отвела его от себя быстрым движением. Кирилл нажал на курок. Грохнул выстрел.

– Вот он, пятый, – сказала Анна сквозь слезы.

И опять повторила:

– Недотепа.

Это было обидно, но возразить было нечего.

8

Морозов пересек кабинет из конца в конец и зачем-то запер дверь на ключ. Бородин ничего не сказал, но его выдал взгляд – удивленный и немного настороженный.

– Чтобы нам с вами никто не мешал, – пояснил Морозов негромким доверительным голосом. – Кстати, я вас предупреждал, что сегодня вы не сможете больше заниматься делами?

– Да.

– Вот и отлично. Отдохнете. Но сначала мы с вами поработаем.

– Какие-нибудь уколы? – подозрительно осведомился Бородин.

Морозов даже рассмеялся.

– Что вы! Никаких уколов. Мы просто с вами побеседуем.

– О чем?

– О жизни. О вашей жизни, Андрей Алексеевич. Узнаем, что вас тревожит.

Бородин при последних словах напрягся, и от доктора это не ускользнуло. Он склонился над Бородиным:

– Вам не надо ни о чем волноваться, Андрей Алексеевич. У меня перебывали сотни таких пациентов, как вы, и всем им я смог помочь. Главное – это доверие…

Бородин хотел поправить говорившего, ведь главное все-таки не просто доверие, а доверие взаимное, но сказать ничего не смог, у него вдруг отяжелели веки, и голос доктора уже удалялся, становился тише, хотя Бородин и видел – склонившийся над ним человек не сделал ни шага в сторону.

– Все у нас получится, – продолжал нашептывать Морозов. – И все уйдет прочь. Шум шелеста, шуршанье, и шмель жужжит шурша…

Бородин утомленно прикрыл глаза. Он провалился куда-то в темноту и мог бы пропасть в этой бездне, исчезнуть, если бы не слабый голос доктора, удерживающий Бородина на самой грани яви и сна. Все звуки сплелись и превратились в равномерный шум – ш-ш-ш-ш, – и не было сил сопротивляться.

Морозов быстрым движением приподнял веко пациента.

– Андрей Алексеевич! – позвал он.

Бородин не реагировал. Морозов ударил его ладонью по щеке. Бородин вздрогнул и открыл глаза. Взгляд у него был мутный, словно у пьяного.

– Вы меня слышите?

– Да, – ответил вяло Бородин и повел взглядом по сторонам, явно не узнавая окружающей его обстановки.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Давайте поговорим? – предложил Морозов.

Его собеседник лишь молча кивнул.

– Вам нравится ваша работа, Андрей Алексеевич?

– Да.

– Что вас в ней привлекает?

Бородин не очень уверенно махнул рукой:

– Ну, это трудно объяснить.

– А вы попытайтесь.

– Чувствую свою значительность.

– В глазах окружающих?

– И это тоже. Но главное – сам себя уважаешь.

– А что же вас гнетет?

– Меня гнетет?

– Да, вас. Что-то тревожит в последнее время. Я угадал?

– Угадали.

– И что же?

– Это страх, доктор.

Бородин произносил слова медленно, со стороны казалось, что он сейчас не в себе – словно находится под воздействием наркотиков.

– Чего вы боитесь?

– Смерти.

– Вы еще очень молоды.

– Я умру не от старости.

– А от чего?

– От пули.

– Чушь! – протестующе скривился Морозов.

– Э-э, нет! – не согласился Бородин и как-то пьяно погрозил пальцем. – Меня убьют, я в этом уверен.

– У вас есть враги?

– Сколько угодно!

– И вы их знаете?

– Если бы я их знал! – глупо хихикнул Бородин. – Я бы их уже не боялся.

– Почему?

– Их уже не было бы.

– Убили бы их, да? – допытывался Морозов.

– Да.

– Вы?

– Я? – удивился Бородин. – Ну что вы. Для этого есть другие люди.

– Киллеры?

– Киллеры, да. Наемные убийцы.

– Вам уже приходилось это делать?

– Что?

– Заказывать убийство.

– Да.

Бородин это «да» произнес спокойно и вяло, будто в полусне.

– Это были ваши конкуренты?

– Кто? – не понял Бородин.

– Те, кого убили по вашему приказу.

– Да.

– Они доставляли вам много хлопот?

– Да.

– И вы, пока они были живы, пребывали в постоянном напряжении?

– Да.

– Вот как сейчас?

Пауза.

– Вы и сейчас себя плохо чувствуете, – напомнил Морозов. – Что-то вас тревожит. Опять есть конкуренты, которые вам мешают?

Повисла пауза.

– Я не совсем прав? – догадался Морозов.

– Да.

– Так в чем же тогда дело?

– Я не вижу конкретных врагов.

– Может, их нет вовсе?

– Есть.

– Откуда такая уверенность?

– Я просто знаю. Есть люди, которые хотят, чтобы меня не было.

– Почему они этого хотят?

– Я им мешаю.

– Именно вы?

– Именно я.

– Это как-то связано с вашим бизнесом?

– Самым непосредственным образом. У нас сделка, очень крупная сделка, на шестьсот миллионов долларов. Комиссионные такие, что по ее завершении можно больше ничем не заниматься. Очень жирный кусок. И его хотят отнять.

– Кто?

– Многие, кто хочет.

– Если вас выведут из игры, то этот контракт достанется кому-то другому?

– Да.

– И в этом – причина всех ваших страхов?

– Да.

– По завершении сделки вас могут убить?

– В принципе могут. Но тогда моя жизнь не будет иметь такой ценности.

– Значит, опасность уменьшится?

– Думаю, да.

– Когда эта сделка состоится?

– Через месяц.

Бородин уже прикрыл глаза, он слишком устал, и силы его покидали. Но Морозов должен был все доделать до конца, склонился над пациентом, стал торопливо задавать вопросы:

– Вас еще что-нибудь тревожит?

– Нет.

– Здоровье родителей?

– Нет.

– Семья?

Короткая, в одно мгновение, пауза. Морозов это уловил.

– Ребенок?

– Нет.

– Жена?

Опять пауза.

– У вас нелады с женой?

– Она меня раздражает.

– Чем?

– Не знаю.

– Вас это тяготит?

– Нисколько.

Значит, причина не в этом. Только бизнес. Только эта сделка в шестьсот миллионов долларов.

Морозов торопливо потрепал Бородина по щеке.

– Достаточно! Пробуждаемся!

Бородин открыл глаза. К нему медленно возвращалась жизнь.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Голова тяжелая?

– Немного.

– Это пройдет.

– Я ничего не помню, доктор.

– Чего вы не помните?

– Того, что было со мной.

– Когда?

– Только что.

– А ничего и не было.

– Совсем ничего?

– Совсем. Мы просто побеседовали с вами.

– О чем?

– О вашей работе.

– О моей работе? – напрягся Бородин, окончательно пробуждаясь.

– Да. Я вскрыл причину ваших волнений.

– И в чем она, эта причина?

– В вашей работе, Андрей Алексеевич. Нервные перегрузки, организм защищается. Обычное дело.

– Вы чем-то сможете помочь?

– Безусловно. Начнем с завтрашнего дня.

– А сегодня?

– Сегодня – нет. Вы слишком утомлены.

Бородин и сам чувствовал усталость. Все тело, казалось, было налито свинцом. Не пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Вы на машине?

– Да.

– С шофером?

– Да.

– Пусть он отвезет вас домой. Не занимайтесь сегодня ничем.

Бородин утомленно прикрыл глаза и тяжело вздохнул:

– Я очень устаю от ваших сеансов, доктор.

– Дальше будет легче.

– Правда? – с надеждой спросил Бородин.

– Да. Это я вам обещаю.

9

Григорьев заехал за Ингой на двух машинах – в одной он сам, во второй охрана. Инга юркнула в салон, сказала вопросительно:

– Мы ведь ненадолго, да?

– Не знаю. А что?

– Я отпросилась у Андрея Алексеевича всего на часок.

– И причину какую-то придумали, да? – невозмутимо поинтересовался Григорьев.

– Да. Сказала, что мне надо к стоматологу.

– Ну и напрасно, – позволил себе слегка улыбнуться Григорьев.

– Почему?

– Потому что Бородин тоже там будет.

– Где? – не поняла Инга.

– На выставке изделий Решье, куда мы с вами направляемся.

Инга испуганно ойкнула и вжалась в спинку сиденья. Григорьев, не сумев сдержаться, рассмеялся:

– Вы боитесь его?

– Кого?

– Бородина.

– Все-таки он мой шеф.

– У красивой женщины не может быть шефа. Одни подчиненные.

– Он не такой.

– Вы его плохо знаете.

– А вы – хорошо?

– Я – хорошо. Мы с ним учились вместе.

Он говорил очень уверенно, и к Инге стало возвращаться спокойствие. За окном мелькали дома знакомых с детства улиц.

Машины миновали распахнутые настежь ворота и подъехали к старинному особняку, вся площадка перед которым была заставлена роскошными лимузинами. Едва остановились, как кто-то услужливый снаружи рванул на себя дверцу.

– Идемте, – сказал Григорьев и учтиво протянул своей спутнице руку.

Он был идеально гладко выбрит. Почему-то именно это бросилось Инге в глаза.

Прошли мимо скучающих охранников, миновали большой зал, а когда перед ними распахнули двери, ведущие в глубину здания, Инга даже остановилась от неожиданности: зал, еще более просторный, чем тот, который они только что миновали, был залит светом. Несколько больших хрустальных люстр казались сверкающими гроздьями. Витрины, расположенные вдоль стен, имели собственную подсветку, и там что-то сверкало и переливалось.

Инга даже не сразу поняла, что это и есть знаменитая коллекция Решье, ради которой они с Григорьевым сюда и прибыли.

Людей в зале было много. Холеные, хорошо одетые мужчины со своими прекрасными спутницами переходили от витрины к витрине. Выставленные образцы обсуждались вполголоса, и оттого в зале стоял какой-то монотонный гул, в котором было не разобрать слов. Некоторых из присутствующих Инга знала, видела неоднократно по телевизору, и от близости этих известных всей стране людей она несколько растерялась и сникла, чувствуя себя чужой. Григорьева сразу приметили, подходили, здоровались, перебрасывались ничего не значащими фразами. Почти все отмечали исключительные оригинальность и богатство коллекции. Даже для этих людей, казавшихся Инге всемогущими, выставка представлялась событием неординарным.

– Приступим? – предложил Григорьев.

Инга по-прежнему шла с ним под руку, но это его, казалось, нисколько не смущало.

Они обошли зал кругом, останавливаясь перед каждой витриной. Такой красоты Инге еще не доводилось видеть. Не было ни одной вещи, мимо которой можно было бы пройти спокойно. Григорьев, похоже, заметил состояние своей спутницы, произнес вполголоса:

– Выбрать будет непросто, а?

– Да, – кивнула Инга.

Она сохраняла спокойное выражение лица, но чувствовала себя растерянной.

– Это все продается?

– Любую вещь можно купить.

– Почему же не указана цена?

Григорьев едва заметно улыбнулся:

– Цена важна в гастрономе, Инга. Здесь же в первую очередь обращают внимание на красоту изделия. Все остальное вторично.

Он произнес это поучающе, но Инга нисколько не обиделась – признавала за ним это право.

К ним подошел Бородин. Инга смутилась, но, как оказалось, напрасно – Бородин вел себя так, будто ничего странного в появлении Инги здесь не было, и даже не взглянул на нее.

– Как тебе выставка? – поинтересовался Григорьев.

– Решье дело знает, – уважительно ответил Бородин.

– Ты был у Морозова?

– Каждый день к нему хожу.

– Помогает?

– Кажется, да.

– Я же говорил тебе – Каспаров. Все умеет.

– Хороший специалист, – подтвердил Бородин.

– Он когда-то работал в КГБ. Туда дураков не брали.

– В КГБ? – вскинулся Бородин.

– Да. У них там была какая-то программа, жутко секретная, как раз по его специальности. Только он не любит об этом рассказывать.

– Но сейчас он там не работает?

– Нет. Там все развалилось – и он ушел. Я по своим каналам его проверял, но так ничего и не раскопал.

– А что ты хотел раскопать?

– Интересно все-таки, чем там человек занимался.

– Так спроси.

– У кого?

– У него самого.

– Не расскажет! – засмеялся Григорьев. – Что-то там такое было, о чем он никак не хочет вспоминать.

Он вдруг обернулся к Инге и сказал, все еще смеясь:

– Вы пока побудьте одна, пожалуйста. А мы с Андреем Алексеевичем поговорим.

И опять Бородин лишь скользнул по Инге взглядом, будто ее не узнавал. И только когда она отошла в сторону, сказал негромко:

– Ты все-таки ее клеишь?

– Жалко девку, пропадает.

– Зато с тобой не пропадет, – язвительно усмехнулся Бородин.

– А что? – обиделся Григорьев. – Она же жизни не видит. Еще пяток годков пройдет, она постареет и никто на нее не взглянет даже. Так что пусть моментом пользуется.

– Благодетель! – саркастически резюмировал Бородин.

– А ты не язви! Я не виноват, что ты на нее не реагируешь.

И вдруг разговор сам собою сломался, возникла секундная пауза, и сразу, без перехода, Григорьев заговорил о главном, из-за чего и отправил Ингу прогуляться:

– Комплексы уже готовы, Андрей. Со дня на день их будут отправлять.

– Что от меня нужно?

– Действовать! Очень быстро! Желающих поучаствовать много, рыщут вокруг, аки волки голодные, клацают зубами…

– Не съедят? – озаботился Бородин.

– Съедят, если быстро не обернемся. Так что не зевай, Андрюша.

– За мной задержки не будет.

Помолчали, думая каждый о своем.

– Ладно, иди к Инге, – сказал Бородин. – Скучает.

– А ты не ревнуй.

– Я не ревную.

– Ну и хорошо.

– Но тебе придется ее забрать.

– Куда?

– Да куда хочешь. Я ее уволю.

– Почему? – изумился Григорьев.

– Просто уволю – и все.

– Я тебе уволю! – погрозил пальцем Григорьев. – Пусть работает.

– Она не будет справляться с обязанностями.

– Почему?

– Бессонные ночи, то да се…

– Это будет очень редко, – пообещал Григорьев.

– Что будет редко?

– Ее бессонные ночи. Я не буду с ней встречаться слишком часто, иначе меня жена из дома выгонит.

– То-то же…

– Обещаю, – сказал Григорьев. – Раз в неделю, а больше – ни-ни.

– Ну и жизнь, – притворно вздохнул Бородин. – Он с ней спит, а я ей плачу зарплату.

Григорьев вернулся к своей спутнице.

– Что-нибудь стоящее нашли, Инга?

– А вам самому что-нибудь понравилось?

– Да, кулон. Вон в той витрине.

– Такой, овальный, да? С голубым камнем?

– Да.

– И мне он понравился.

– Значит, у нас с вами вкусы совпадают, и мне это нравится, потому что ваш вкус, Инга, безупречен, – мягко стелил Григорьев.

Кулон и вправду был хорош. Небольшой и искусно выделанный, в его блеске таилась какая-то тайна. Григорьев жестом подозвал одного из молчаливых парней, слоняющихся по залу со скучающим видом. Инга поначалу приняла этих людей за охранников.

– Я хочу купить вот эту вещь, – сказал Григорьев и ткнул пальцем в пуленепробиваемое стекло витрины. Его палец был такой же значительный и холеный, как и сам хозяин.

Парень коротко кивнул, предложил:

– Пройдемте в соседний зал, там оформляют покупки.

И опять Григорьев оставил Ингу одну, но на этот раз она пробыла в одиночестве совсем недолго. Кто-то тронул ее за локоть, она поспешно обернулась и увидела Эллу.

– Надо же! – сказала Элла. – Не видеться целых два года, чтобы в конце концов встретиться на таком мероприятии.

У нее был все такой же ищущий и цепкий взгляд.

– Кто это с тобой был? – спросила Элла. – Уж не Григорьев ли?

Инга хотела ответить, что она здесь случайно, что ее просто попросили помочь, а вообще она с Григорьевым едва знакома, но ничего этого она не сказала, потому что Элла закатила глаза и произнесла с чувством:

– Ну ты даешь, подруга! Григорьев – это тебе не мальчики-студентики. Григорьев – это ого-го!

В ее голосе было столько неподдельного восхищения, что у Инги вмиг пропало желание что-либо объяснять, она лишь зарделась и повела плечами – вот такие мы, мол. Элла всегда была девочкой с понятием и толк в мужиках знала, и если уж она поставила кому-то пять баллов, то это всерьез.

– Ты с ним недавно, – сказала Элла.

Это даже не был вопрос, просто констатация факта.

– Все-то ты знаешь, – улыбнулась Инга.

– Просто я видела его недавно, и он был не с тобой, – раскрыла секрет собственной осведомленности Элла.

– Может быть, это была его жена?

– Я видела его на фестивале в Канне. Какой дурак потащится в Канн с собственной женой?

– Так ты до сих пор не замужем?

– Угадала!

– Это очень просто.

– Неужели?

– Ты была в Канне, но мужчины ведь не возят туда своих жен. Значит, тебя возил друг?

– Умнеешь! – засмеялась Элла. – Набираешься опыта! Все схватываешь на лету.

– Взрослеем.

– Оно и видно.

Подошел Григорьев. Элла привычно изобразила кротость на лице. Цену этой кротости Инга знала, поэтому прощально кивнула подруге и потянула Григорьева прочь.

– Кто это? – осведомился Григорьев, даже оглянулся.

– Так, подруга.

Григорьев извлек из кармана небольшую коробочку, открыл крышку. Кулон лежал на черной бархатной подушечке и сейчас казался еще более роскошным, чем виделся на витрине.

– Чудесный подарок.

– Вы любите золото, Инга?

– Не само золото. Меня привлекает красота, изящество самой вещи.

Григорьев кивнул, будто и не ожидал иного ответа.

Спустились к машине. Охранники Григорьева, на этот раз пряча свои автоматы под пиджаками, предусмотрительно распахнули дверцы с обеих сторон машины.

Когда Григорьев и Инга оказались в машине, министр вдруг протянул к своей спутнице руку, сжатую в кулак, а когда он разжал, Инга увидела золотую цепочку – очень тонкую и очень красивую.

– Я хочу поблагодарить вас…

– За что? – растерялась Инга.

– За то, что вы уделили мне толику своего драгоценного времени.

Она ничего не успела ответить, как вдруг Григорьев быстрым движением надел цепочку ей на шею, прямо через голову. Она хотела сказать, что не может принять столь дорогой подарок, ведь эта цепочка явно из коллекции Решье, а значит, стоит много-много долларов, и вообще она не привыкла к дорогим подаркам от мужчин, потому что принять такой подарок – это уже будто взять на себя какое-то обязательство, что-то пообещать, пусть даже и без слов. И едва она об этом подумала, как вдруг мысль – поначалу пугающая – пришла ей в голову. Она, еще не веря, подняла глаза, пытаясь прочесть ответ на лице своего спутника, а Григорьев вдруг сказал, будто только что это решив про себя:

– У меня сегодня деловой ужин. Как я мог забыть! Не составите мне компанию?

– Я? – зачем-то переспросила Инга, уже поняв, что обо всем она догадалась правильно – и о цепочке этой, и о том, что последует далее.

– Да. Вот если бы вы были сегодня со мной вечером, – сказал Григорьев почти мечтательным голосом, но его глаза смотрели холодно и испытующе. – Негоже мне появляться на ужине без спутницы. Вы не переживайте, хорошая компания. Посол одной очень небедной страны и двое бизнесменов из тех же краев.

Инга хотела спросить, не могла ли бы вместо нее поехать жена Григорьева, но поняла, как глупо прозвучат ее слова, и вовремя прикусила язык. Она могла сделать одно из двух: вернуть цепочку и отказаться, сославшись на что угодно, или же согласиться. Там, в той жизни, куда ее приглашает Григорьев, мужчины покупают своим женщинам кулоны из коллекции Решье, там ездят в Канн, обедают только в ресторанах, там есть много такого, чего Инга еще не знает и никогда не узнает, если откажется сейчас, в эту самую минуту. Ей предоставили шанс, который раз в жизни только и выпадает, и что она теряет? Ничего, ровным счетом ничего. А Григорьев все смотрел на нее молча и требовательно, ждал ответа, ждал ее «да». Ах, как это хорошо – видеть, что от твоего решения что-то зависит, и когда Григорьев уже совсем потерял терпение, в тот самый последний миг, за которым уже ничего не будет, когда уже поздно что-то решать, Инга сказала будто в раздумье:

– У меня сегодня свободный вечер вообще-то.

Черта с два он был у нее свободный, ее ждал этот двухметровый самец из банка, но сегодня у него ничего не выгорит, отдыхай, парниша, вот эта ее фраза – это и было ее «да». Григорьев кивнул удовлетворительно и завел двигатель.

– Сейчас заедем в одно место, – сказал он. – Там можно переодеться, подготовиться к вечеринке.

Всю дорогу ехали молча. Оказались где-то в пригороде, вдоль дороги тянулись высокие заборы. За запертыми наглухо воротами, казалось, не было жизни. Перед одними из ворот Григорьев притормозил, а когда те распахнулись – быстро и бесшумно, – Инга увидела спрятавшийся в глубине парка особняк. Сводчатые окна и крыша под красной черепицей. Клумба с розами. Ажурные светильники вдоль асфальтированной аллеи.

Подъехали к центральному входу. Никто не вышел из дома, словно никого и не было здесь. Охранники остались в машине.

В доме было тихо. В вазах стояли свежесрезанные цветы. Просторные комнаты. Хрустальные люстры свисают с потолка и отражаются в натертом до зеркального блеска паркете. Здесь никто не жил, Инга готова была поклясться, что в доме нет запаха жизни.

– Мы выезжаем через два часа, – сказал Григорьев. – Так что можем немного расслабиться и отдохнуть.

Из холодильника он достал шампанское и несколько апельсинов. Сам разлил шампанское в два фужера.

– За знакомство! – предложил тост на правах хозяина.

Между первым и вторым тостом – а это заняло совсем немного времени – он предложил перейти на «ты», второй тост был за Ингу. Она даже не заметила, как Григорьев оказался сидящим рядом с ней на диване, а когда он опрокинул ее на спину, с удивлением подумала, как поспешно мужчины требуют платы за свои подарки. Она не хотела сопротивляться, потому что все уже для себя решила. Только одна мысль ей не давала покоя – как мог Григорьев потратить столько денег на эту цепочку, еще не зная, скажет ли она, Инга, «да». И еще она не могла вспомнить, в какой именно витрине эта цепочка лежала и как она могла ее не заметить.

Она и не могла видеть эту цепочку в витрине. Григорьев купил ее накануне в ювелирном, и обошлась она ему в неполные сто долларов.

10

Анна пекла лепешки. Теплый хлебный дух плыл над землей. Кирилл замер и сидел так, не шевелясь, долго-долго, прежде чем Анна обратила на него внимание.

– Эй! – сказала Анна и засмеялась.

Кирилл вздрогнул.

– Ты столбиком стоишь, как суслик. Что с тобой?

– Запах, – сказал Кирилл.

– Запах?

– Да. Запах печеного хлеба. Это из детства.

Он закатил глаза и вздохнул, вспоминал.

– Я в детдоме рос. Какая-то добрая душа наш детдом разместила рядом с хлебозаводом. Мы голодные были все время, что там той еды, повара больше домой уносили, чем нам скармливали, а через дорогу – хлебный дух. Представляешь?

– Представляю.

– Ничего ты не представляешь, – горько усмехнулся Кирилл. – У нас от запаха свежего хлеба головы кружились. Мы лезли через забор, в цех, и воровали хлеб.

– А попросить было нельзя?

– Не давали, не положено. Так они отворачивались специально…

– Кто отворачивался?

– Хлебопеки. Делали вид, что не видят нас. Знали, что мы детдомовские, жалели, а просто так дать хлеб было нельзя. Получалось, что мы его воровали.

Анна поспешно взяла свежеиспеченную лепешку и протянула ее Кириллу. Он прижал лепешку к лицу, вдыхая теплый хлебный запах.

– Как хорошо! – сказал, как выдохнул, Кирилл.

– У тебя хорошие воспоминая о детстве?

Кирилл немного помолчал и как-то нехотя продолжил:

– Какие уж там хорошие, – он так и держал лепешку у щеки. – Голодно, холодно, драки постоянные.

– И ты дрался?

– А как же? Местные нас били, ну и мы им отвечали тем же.

Значит, Анна ошиблась. Он не видел в этой жизни ничего, кроме пинков и ворованного хлеба. И теперь этот остров для него – рай. Он живет здесь несколько лет и все никак не может поверить, что этот остров существует в действительности, и он, Кирилл, на нем – тоже. Не удержавшись, протянула руку, погладила Кирилла по волосам. Это получилось у нее совсем по-матерински.

– Знаешь, хорошо, что ты приехала.

Это было совсем неожиданно, так неожиданно, что у Анны даже вырвалось:

– Почему?

Он пожал плечами, опустил наконец-то руки с лепешкой, и Анна увидела, что у него глаза блестят слезами. Всю жизнь один. Сначала в детдоме, потом здесь, на острове. И тогда она тоже заплакала. Плакала потому, что жалела Кирилла, и еще потому, что себя саму жалела, своя жизнь вспомнилась, и муж, и ребенок, которого уже нет, – и когда про ребенка вспомнила, уже совсем разрыдалась. Кирилл попытался ее успокоить, но не смог.

Вечер опускался на остров. Солнце стремительно скатывалось в океан.

Анна вдруг перестала плакать.

– Знаешь, что я сейчас вспомнила? – спросила она и улыбнулась сквозь непросохшие слезы.

– Что?

– Как обезьяны съели праздничный обед. Ведь ты готовился к моему приезду, да?

– Да, – ответил Кирилл и тоже развеселился.

Они сидели друг против друга и смеялись. Они смеялись потому, что уже знали – будут жить здесь вместе. Успели присмотреться друг к другу и обнаружили, что их все больше связывает, а не разъединяет. Этот остров для них не ссылка, а убежище. Ничего хорошего не было в прошлом, так почему бы от этого прошлого не укрыться здесь, далеко-далеко.

– Ты был такой индюк! – сказала Анна, смеясь.

– Когда?

– В первый день, при встрече.

– Я же должен был показать, кто здесь хозяин! – и Кирилл тоже смеялся.

– Хозяин! – Анна даже головой покачала, и опять это у нее получилось совсем по-матерински. – Я говорила, что построю здесь дом, если меня захотят убрать со станции. Так вот тебе тоже нужен такой дом, Кирилл.

– Зачем?

– Не надо тебе отсюда уезжать. Пропадешь.

– Это я-то пропаду? – надулся Кирилл.

– Не будь индюком, – погрозила пальцем Анна. – Там жизнь очень изменилась, поверь.

– Где?

– В России. Ты не привыкнешь.

– Я не собираюсь туда ехать.

Подумал и добавил:

– Пока не собираюсь.

Они останутся здесь навсегда, и им будет хорошо.

11

Утром еще ничего не произошло. Анна по обыкновению ушла к океану, Кирилл приготовил завтрак, каких еще не делал в своей жизни: жареная рыба, политая особым способом приготовленным соусом, бобы вперемешку с пахучей травкой селе, и в довершение всего – фруктовый салат.

Анна, вернувшись и обнаружив все это великолепие на столе, замерла на пороге изумленная. Кирилл стоял рядом, рдея от счастья и гордости. В награду за содеянное он получил поцелуй и обещание блинов в ужин.

Завтракали молча, бросая друг на друга красноречивые взгляды. Лед между ними растаял, и отношения становились все более естественными.

И все еще ничего не произошло.

После завтрака Кирилл ушел на площадку снимать показания приборов. Анна убирала со стола.

В девять Кирилл скрылся в рубке, чтобы передать информацию в Центр. Анна принялась за стирку.

Солнце еще не успело подняться высоко, но уже было жарко. Где-то за деревьями шумел океан. Было слышно, как в радиорубке Кирилл разговаривает с Москвой. Отдельных слов не разобрать, только «бу-бу-бу».

Потом это «бу-бу-бу» прекратилось, хлопнула дверь. Анна услышала шаги за спиной, но не обернулась. Кирилл подошел к ней и остановился. Наверное, смотрел, как она стирает.

– Все в порядке? – спросила, не оборачиваясь, Анна. – Связь была?

Кирилл не ответил, и тогда она обернулась. Его лицо было мрачным.

– Что случилось, Кирилл?

Его взгляд казался ледяным.

– Меня вызывают в Москву.

– В Москву? – изумилась Анна.

– Для тебя это неожиданность? – подозрительно осведомился Кирилл.

– Конечно.

И тогда он взорвался. Взмахнул руками и закричал:

– Ну стерва же ты! Стерва! Знала, что мне на замену едешь, и молчала! Не сказала ничего!

Он был взбешен, но это не было бешенство взрослого человека. Так кричат дети, которых обманули, и теперь обида перехлестывает через край, не признавая никаких преград.

Анна замотала головой, у нее не было слов, и она не могла ничего ответить, а Кирилл кричал, но губы его предательски дрожали:

– Какого черта ты мне ничего не сказала! Что ты со мной играла, как с маленьким?!

Казалось, он вот-вот заплачет.

– Я ничего не понимаю, – смогла наконец произнести Анна. – Совершенно ничего не понимаю.

– Я уезжаю! Меня отзывают!

Он имел право подозревать ее. Она приехала неожиданно, когда он уже свыкся с мыслью, что будет здесь один всегда. И почти сразу после ее приезда его отзывают.

– Я здесь ни при чем, – сказала Анна. – Поверь.

Она даже протянула руку, чтобы погладить Кирилла по волосам, но он отшатнулся от нее, как от чумной.

– Может быть, это не насовсем, – стараясь успокоить этого большого ребенка, говорила Анна.

Кирилл не ответил и ушел в дом. Они не видели друг друга долгие несколько часов. Анна не выдержала первой. Кирилла она обнаружила лежащим на кровати и бездумно рассматривающим потолок. Подошла, села рядом, положила ему ладонь на плечо. Он на этот раз не отстранился.

– Расскажи, – попросила Анна. – Что тебе сказали?

– Прибыть в Москву, – мрачно ответил Кирилл.

– В чем причина?

– Сказали – для предоставления отчета о выполненной работе.

– Но это еще не значит, что тебя отзывают насовсем, – сказала с облегчением Анна.

– У меня не требовали отчета прежде! – вскинулся Кирилл. – Никогда! Мой отчет – это вся моя работа! Изо дня в день! Без выходных!

Он действительно боялся потерять этот остров. И поэтому переживал.

– Это еще ничего не значит! – твердо сказала Анна. – Ни-че-го! Ты съездишь в Москву, отчитаешься и вернешься обратно.

Кирилл вдруг повернул голову и строго и требовательно посмотрел своей собеседнице в глаза.

– Скажи мне! Поклянись, что ничего не знала!

– Не знала! – сказала Анна. – Клянусь!

Кирилл отвернулся.

– Ты вернешься, – пообещала Анна.

– Они могут перевести меня на другую станцию.

– А ты не соглашайся.

– Они просто прикажут – и все.

– Все равно не соглашайся.

– Они меня уволят.

– Ну и что? Приезжай сюда и живи.

– Меня могут не выпустить.

– Откуда? – не поняла Анна.

– Из страны.

Она поняла, наконец, о чем речь, и рассмеялась.

– Милый Робинзон! – сказала с чувством. – Все это позади. Сейчас любой может поехать туда, куда ему заблагорассудится. Были бы деньги. И никто никого не удерживает.

– У меня и денег-то нет, чтобы вернуться сюда в случае чего.

– А твоя зарплата? Куда она идет?

– На сберкнижку.

– О! – уважительно сказала Анна. – Там у тебя, похоже, скопилась порядочная сумма.

– Ты так думаешь? – с надеждой спросил Кирилл и вдруг встретился взглядом со своей собеседницей.

Ее глаза смеялись.

– Ты все шутишь! – досадливо махнул рукой Кирилл.

– Какие уж тут шутки, – вздохнула Анна, гася улыбку. – На сберкнижке сейчас не держат деньги даже полоумные старухи.

– Почему?

– Инфляция.

– Инфляция? – нахмурился Кирилл.

– Не хмурься, – попросила Анна. – Я тебя не разыгрываю. Деньги обесцениваются со скоростью света. На книжке у тебя большая сумма, много нулей, но это все воздух, фикция, на те деньги не разгуляешься.

– И что же делать?

– Сними их все, до копейки, как раньше говорили, и купи на них билет.

– Куда?

– Сюда, на остров.

Ее глаза сейчас совсем не были смешливыми.

– Возвращайся. Я буду тебя ждать.

Кирилл смотрел на Анну долго, потом приподнялся на локте и быстро поцеловал.

– Прости, – его голос немного дрожал. – Я обидел тебя. Думал, что…

Она ладонью прикрыла ему рот.

– Я не хочу быть здесь вместо тебя, – сказала Анна. – Я хочу быть вместе с тобой.

«Вместо» и «вместе» – большая разница. Кирилл эту разницу уловил и кивнул благодарно. Он уже не чувствовал себя так плохо, как пару часов назад.

12

Бородин не любил презентаций. Слишком много людей и много глаз. Все улыбаются, все друзья, а потом, после всего, вдруг всплывают какие-то нехорошие вещи. Какой-нибудь слух или фото в газете – и не найти концов, тебя просто подставили и скрылись, испарились, так что даже следов не найти. Три года назад на вечеринке для своих Бородину представляли каких-то людей, которых он никогда прежде и в глаза не видел, а с одним из них Бородина даже сфотографировали. Обычный снимок: двое уверенных в себе мужчин улыбаются в объектив, держа в руках фужеры. Один из мужчин – сам Бородин, второй – его новый знакомый. Бородин в тот раз и фамилии его не запомнил. А через месяц – стрельба у бывшего ВДНХ, труп, два пулевых ранения в голову – тот самый человек, сфотографировавшийся с Бородиным. Оказалось – крупная криминальная фигура, все газеты написали о случившемся, а одна даже тиснула снимок – тот самый, с Бородиным. Вот, мол, с кем убитый якшался. А дальше началось – проверки одна за другой. Бородина сгоряча даже задержали, и он провел двое суток в участке, уже не чаял вырваться, и все из-за того случайного снимка. Выкарабкался-таки, но к презентациям, ко всем коллективным пьянкам испытывал с тех пор стойкое отвращение.

И сегодня не пошел бы, если бы не настоял Григорьев. Какие-то свои были у министра дела, ничего толком не объяснил, лишь сказал, что вечеринка пройдет в узком кругу, по-семейному, и еще сказал, что надо быть обязательно, что-то там немного затормозилось с этой самой сделкой, недоброжелателей все-таки полно, и надо обязательно прийти на вечеринку, показаться, не все ведь в кабинетах решается.

– Так, может, тогда в сауну? – предложил Бородин. – Я девок привезу, каждому из гостей по паре.

Григорьев даже расхохотался:

– Это не того полета птицы, Андрюша. Они на это не ловятся. Крупные, понимаешь?

– Из правительства кто-то?

– Да.

– Тоже мне – небожители, – хмыкнул Бородин.

– Никакие они не небожители. За одну лекцию в каком-нибудь университете, где им заплатят хотя бы тысячу баксов, маму родную продадут. У себя из кабинетов телефонные аппараты домой тащат. Просто не нужно сейчас этого ничего – ни сауны, ни баб. Посидим просто, по-семейному. Жену свою приведи, ребенка.

– А удобно?

– Очень. Еще кого-нибудь из родни захвати.

– У меня нет никого в Москве.

– Ну, дело твое.

И все-таки еще одного спутника Бородин себе нашел, как раз в этот день у него был сеанс психотерапии. Морозов с ними занимался, и Бородин, памятуя о том, что у них еще ни разу не возник разговор об оплате, сказал:

– Мы почему-то с вами не касаемся денежного вопроса.

Морозов поднял голову, отбросил длинную прядь волос со лба.

– Денежный вопрос? – переспросил, будто не понимая.

– Я говорю о вашем гонораре.

– Я с вас денег не возьму.

– Так не пойдет, – ответил Бородин и даже покачал головой. – Мне благотворительность не нужна.

– Вместо оплаты я попрошу вас об одной услуге.

– О какой?

– Я организую центр психической реабилитации, но это такое дело, что без поддержки сверху его с места не сдвинуть. У вас, насколько я понимаю, большие и прочные связи.

– С кем связи? – уточнил без особого энтузиазма Бородин. Он не любил такого рода разговоры.

– С теми, кто наверху. И от кого зависит…

– Вы преувеличенного мнения о моих возможностях.

И тут он вспомнил о Григорьеве и об этой непонятной вечеринке.

– Я вряд ли смогу вам помочь напрямую, доктор. Только если свести вас с кем-то из правительства, а дальше вы уж сами.

– Да! – быстро ответил Морозов. – Дальше я сам!

«Хваткий, – подумал Морозов. – Знает, что не все и не всегда деньги решают».

С Морозовым у него сложились почти доверительные отношения, но полного спокойствия Бородин не ощущал, сохранялась какая-то неясная тревога в душе, будто опасался он доктора, а почему – не мог понять.

– Сегодня вечером у меня одна встреча. Если хотите, можете составить мне компанию.

– С кем встреча?

– Там много будет людей. В том числе из правительства. Григорьев, например.

Морозов кивнул, давая понять, что этот человек ему знаком.

Собрались за городом. Что-то вроде дачи григорьевской, ну не то чтобы его лично – его министерства, но сейчас это было то же самое, что лично Григорьева дача. Бородин приехал с женой и сыном. Лимузинов уже было много, не все на площадке у дома поместились, прибывшие позже оставляли машины на аллее, ведущей от железных с красными звездами ворот к одноэтажному, но роскошно выглядящему дому.

На лужайке резвились дети – и вправду тут намечалось почти семейное торжество. Сын потянул Бородина за руку, хотел присоединиться к детям, но Бородин его не отпустил:

– Идем с нами, Виталик.

Сказал не строго, не требовательно, а как-то так, как редко говорил, и жена взглянула на Бородина быстро и внимательно.

Были: Григорьев, еще два или три министра, несколько человек из комитетов и из Министерства обороны. Все выглядели непринужденно, будто закончилась трудовая неделя, и вот собрались старые друзья с чадами и домочадцами выпить, поболтать, музыку негромкую послушать.

Подошел Григорьев, поцеловал бородинской жене руку, спросил о здоровье сына, о здоровье самой жены, она уже хотела было поинтересоваться, где же супруга самого Григорьева, но не успела – Бородин предусмотрительно сжал ей локоть. Он уже рассмотрел среди присутствующих Ингу. Значит, сегодня Григорьев без жены.

– Виталика своего отпустил бы, – предложил Григорьев. – Ему к детям, наверное, хочется.

– Со мной пусть будет, – буркнул Бородин.

Мелькнул Морозов, показался на мгновение, давая, понять, что он здесь и ждет, нельзя о нем забывать.

– Я к тебе гостя привел, – вспомнил Бородин.

– Кого?

– Морозова.

– Врача, что ли? – вспомнил Григорьев. – Да, я видел его здесь.

– Ты поговори с ним.

– О чем?

– Он тебе расскажет.

– Хорошо, – легко согласился Григорьев.

Он был расслаблен и уступчив.

– Как он тебе, кстати?

– В смысле? – не понял Бородин.

– Помогает?

– Да. Каспаров, как ты и сказал.

Бородин даже засмеялся:

– Ты не поверишь, теперь я по ночам сплю.

Жена Бородина вытягивала голову, высматривая Морозова – слышала о нем от мужа, но не видела ни разу.

– То, что ты по ночам спишь, – не такое уж великое счастье, – сказал Григорьев.

– Почему?

– У жены своей спроси. – Григорьев довольно хохотнул и отошел.

– Он все хуже становится, – сказала Бородину жена.

– Да брось, ну что ты.

– Нет, правда. Неприятный какой-то.

Скользнула взглядом по лицу мужа и поняла, что ему этот разговор неприятен.

– А кто из них Морозов? Покажи.

– Вот тот, волосатик. Рядом с вазой, видишь?

Морозов, будто услышал, поднял голову и посмотрел в их сторону.

– Я познакомлю тебя с ним, – предложил Бородин.

Пересекли зал. Морозов поставил на стол фужер, который до того держал в руках.

– Моя жена Лида, – сказал Бородин. – А это…

Он запнулся, с беспокойством обнаружив, что не знает имени-отчества. Морозов это понял, но нисколько не смутился, склонил слегка голову:

– Очень приятно. Виталий.

Кто-то тронул за плечо Бородина, привлекая его внимание.

– Извините, – сказал он. – Я сейчас.

Он отошел, довольный тем, что есть возможность затушевать проявившуюся неловкость.

– Это вы пользуете моего супруга? – сказала Лида.

– Да.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что помогли.

– А это заметно?

– Да, очень.

У нее было лицо с тонкими чертами. Если надеть соответствующее платье – настоящая тургеневская девушка. Чистая и прекрасная. А ее муж хладнокровно дважды заказывал убийство. Морозов едва удержался, чтобы не вздохнуть.

– У вас с ним были проблемы? – проявил он профессиональный интерес.

– Какие проблемы?

– Может быть, он становился излишне раздражительным. Или чересчур замкнутым.

– Это было, да.

– Что именно?

– И раздражительность, и замкнутость.

Она повернула голову и посмотрела на мужа. Он стоял в отдалении, с кем-то разговаривая, и по-прежнему держал сына за руку.

– Дружат с сыном, да? – понимающе спросил Морозов.

– Очень.

Бородин погладил сына по волосам. Любящий отец. Примерный семьянин. И два убийства. Эти убийства не давали Морозову покоя.

– А сейчас он лучше стал?

– Кто? – не поняла Лида.

– Ваш супруг.

Она слабо улыбнулась.

– Он никогда не был плохим.

– Я понимаю. Но он был раздражительным, скандальным.

– А, это да.

– Сейчас он изменился?

– Да. Стал спокойнее.

Морозов удовлетворенно кивнул.

– Ему больше надо отдыхать.

– Что вы, – качнула головой Лида. – У него столько дел.

Бородин переходил от одного из приглашенных к другому. Говорили как будто о делах, но рядом с ним неизменно находился Виталик, и это лишало разговор официальности. Все по-прежнему было, по-семейному. Молодец Григорьев, все продумал до мелочей.

У дома, на лужайке, кто-то невидимый уже успел не только расставить, но и сервировать столы. Все перешли туда. За столом Григорьев оказался рядом с Бородиным. Подмигнул заговорщицки.

– Все нормально? – спросил Бородин.

– И даже более того, – ответил Григорьев и под столом сжал ладонью ногу сидевшей рядом Инги.

Инга бросила на своего спутника быстрый взгляд, но промолчала.

– Я соскучился по тебе, – шепнул Григорьев.

– Я заметила.

Виталик по-прежнему не отходил от отца.

– Неужели ему не хочется поиграть со сверстниками? – поинтересовался Морозов у Лиды.

– Наверное, хочется. Папа не отпускает.

– Почему?

– Заранее скучает.

– Заранее скучает? – не понял Морозов.

– Да. Мы улетаем завтра утром.

– Все?

– Я и Виталик.

– Куда, если не секрет?

– В Лондон.

Морозов от неожиданности перестал жевать котлету и посмотрел на собеседницу долгим взглядом.

– Это вас Андрей Алексеевич отправляет? – смог наконец поинтересоваться он после паузы.

– Да.

– Давно это у вас планировалось?

– Планировалось? – вскинула брови Лида. – О чем вы говорите? Два дня назад привез нам билеты и объявил, что мы улетаем.

– А он?

– А он остается.

Он, Морозов, лишь притупил чувство опасности, но не подавил его совсем. И вряд ли смог бы это сделать, потому что ему неподвластно устранить причину, первооснову. Что-то такое говорил ему тогда Бородин, во время сеанса: крупная сделка, много врагов. Это его гложет.

– Вы бы забрали его с собой, – предложил Морозов как мог беспечно.

– В Лондон?

– Да.

– Он не поедет.

– А вы проявите настойчивость.

– Бесполезно. Пока он не закончит все свои дела…

– А он их закончит?

– Обещал.

– Как скоро?

– Через пару недель.

– И что тогда?

– Он присоединится к нам.

– В Лондоне?

– Да.

Он боится, что в течение этих двух недель что-то с ним произойдет. С ним или с его семьей. Семью отправляет, сам остается здесь.

– Я присмотрю за ним, – пообещал Морозов.

– Спасибо вам.

Морозов поднял голову и встретился взглядом с Бородиным. Тот выглядел сильным и уверенным, вот если бы только его не выдавали глаза. В них были печаль и затаенный страх.

«Я недооценил серьезность происходящего с ним, – вдруг понял Морозов. – Думал, что все неприятное позади, а у него, оказывается, нервы уже совсем сдали. В любую минуту сорвется».

Маленький Виталик беспечно ел банан. Солнце скрылось, и из-под деревьев наплывала вечерняя свежесть.

Разъезжаться стали ближе к полуночи. Прежде чем уехать, Морозов подошел к Бородину:

– Спасибо вам.

– За что?

– За этот вечер.

– Вы поговорили, с кем хотели?

– Да. Возможно, что-то из этой затеи получится.

Морозов склонился и потрепал Виталика по волосам.

Мальчишка хотел спать и выглядел мрачновато.

– Что же вы мне не сказали, что семью отправляете?

– Не посчитал нужным, – ответил после паузы Бородин.

Он не понял, почему должен рассказывать Морозову о своих внутрисемейных делах. Морозов опустил глаза, сказал как бы между прочим:

– Завтра я вас жду.

– Разве у нас с вами встреча?

– Да. В полдень. Сможете?

– Хорошо.

Появились неизвестно где отсутствовавшие Григорьев и Инга. Григорьев был пьян и весел. Инга прятала глаза, стараясь не встречаться с Бородиным взглядом.

Когда села в машину, сказала, надув капризно губки:

– Забери меня!

– Откуда? – не понял Григорьев.

– От Бородина.

– Почему?

– Потому что днем я у него секретарша, а вечером встречаюсь с ним в такой вот обстановке.

– Чепуха! – засмеялся Григорьев и завел двигатель.

На ночном пустынном шоссе он стал заигрывать с Ингой и даже пытался ее поцеловать… Она слабо сопротивлялась и бросала настороженные взгляды назад, где за ними поспешала машина с охраной.

– Перестань, – шепнула Инга. – Держи руль, разобьемся.

Но они благополучно доехали до самого ее дома. Григорьев вышел из машины, чтобы проводить свою спутницу.

– У нас тут столько пьяных в последнее время, – сказала Инга. – Просто жуть.

– Не бойся, – ответил Григорьев и откуда-то из-под пиджака достал пистолет. – Я в этих алкашах дырок наделаю.

Он был сильно нетрезв и совершенно несносен. Предложил:

– Давай поднимемся к тебе.

– Ты что! – зашептала Инга и метнула испуганный взгляд в темные окна спящего дома. – У меня же родители!

– Ну и что? – развеселился Григорьев. – Или твои родители думают, что так допоздна ты засиживаешься на работе? У вас профсоюзное собрание, да? Или нет, не то…

Он засмеялся, вконец развеселившись.

– Это ты на комсомольском собрании пропадаешь, да?

Мысль о комсомольских собраниях показалась ему совсем смешной.

– Тише ты! Разбудишь всех. Пока!

Инга чмокнула своего кавалера в щеку и скрылась в подъезде.

Двое, сидевшие в притаившейся за деревьями машине, переглянулись.

– Он не первый раз сюда приехал, – сказал один.

– Хорошее место. Удобное.

Помолчали.

– Знаешь, лучшего места нам не найти. Здесь его легче достать.

– Да. И охрана его зевает. Ты видишь, они даже из машины не вышли, оставили его одного.

– Здесь и надо его встречать.

Григорьев тем временем сел в машину, завел двигатель.

Он еще не знал, что место его казни уже определено.

13

Кирилл собирался в дорогу долго и бестолково. Полдня просидел над чистым листом бумаги, а когда Анна наконец поинтересовалась, чем он занят, Кирилл развел руками:

– Хотел написать отчет о своей работе. В Москве, наверное, потребуют.

– Получается? – заглянула через плечо Анна.

– Нет.

Весь лист был испещрен чертиками и пальмами. Анна засмеялась:

– Да, с таким отчетом тебе делать в Москве нечего. В миг уволят.

Кирилл посерел лицом при таких словах, и Анна оборвала смех, сказала примирительно:

– Ты не ломай сейчас голову над этим. Приедешь – там объяснят, что от тебя требуется.

Кирилл с готовностью отодвинул бумагу в сторону. Так-то лучше – ему пусть задают вопросы, а он будет отвечать.

Вещи он складывал неторопливо и тщательно, но все получалось не то, и в конце концов Анна, вздохнув, отстранила Кирилла от чемодана, вывалила сложенные им вещи, рассортировала их. Кирилл безропотно следил за происходящим.

К вечеру он исчез, вернулся через час с целой сумкой кокосовых орехов. Попытка переложить орехи в чемодан была пресечена Анной.

– Что это ты надумал? – осведомилась она, выкладывая орехи из чемодана.

– Гостинцы.

– Кому?

– Кому-нибудь там, в Москве…

Анна вздохнула:

– Их там полно, Кирилл. И нет никакого смысла тащить такие гостинцы через половину земного шара.

Она в очередной раз подумала, как нелегко придется Кириллу в Москве, и потратила два или три часа на то, чтобы рассказать ему о современной московской жизни. Анна делала это регулярно, изо дня в день, но по глазам видела – не все Кирилл может постичь, это невозможно просто выучить, зазубрить, это нужно прожить.

В ожидании скорого расставания они были тихи и печальны. Кирилла тяготило неясное будущее, а Анна печалилась от мысли о том, что ей предстоит остаться одной.

Катер за Кириллом пришел утром, Анна первой услышала звук движка и сказала дрогнувшим голосом:

– Кажется, катер.

Кирилл сразу как-то засуетился, хотя все было готово к отъезду и вещи сложены.

С катером, кроме двух африканцев, прибыл посольский работник. Он был молод и бодр. Сойдя с катера, пожал руку Кириллу и Анне, сказал, белозубо улыбаясь:

– Что за чудесное местечко здесь у вас! Рай!

С океана набегал легкий ветерок. Ослепительно белый песок пляжа, пальмы и синее-синее небо. Действительно, рай.

Чтобы оттянуть минуту отъезда, гостя пригласили отобедать. Кирилл был молчалив и задумчив, Анна хлопотала у стола и украдкой вздыхала. Одному только гостю было хорошо и весело, он повсюду совал свой нос, и ему здесь, похоже, нравилось все больше и больше, и в конце концов он даже пообещал:

– Я переберусь к вам, ребята. Честное слово, там, в посольстве – не жизнь. А годы идут, идут, – он на мгновение опечалился, – и прожить эти годы надо так, чтобы не было мучительно больно…

У него, наверное, было славное комсомольское прошлое.

И даже у него испортилось настроение. То ли общая атмосфера подействовала, то ли еще что, но к катеру он уже вышел без улыбки и даже как будто хмурым. Хмуро проследил, как прощаются Кирилл с Анной, так же хмуро махнул рукой, давая команду африканцам отчаливать.

Когда катер отошел от берега, Кирилл не сдержался и суматошно замахал руками, прощаясь то ли с Анной, то ли с островом. И Анна помахала в ответ.

Кирилл молчал всю дорогу до порта, и в самой столице, где его определили в гостиницу, был печален и неразговорчив.

Утром он улетел в Москву рейсом российской авиакомпании. Почти все пассажиры были русские, и столько родной речи вокруг себя Кирилл не слышал уже давно, но даже это его нисколько не отвлекало. Стюардесса принесла яркие буклеты. Кирилл раскрыл один и увидел фото – песок, пальмы. Как воспоминание об отобранном у него острове. Это было совсем уже невыносимо, и он закрыл буклет.

В Москве была вторая половина дня, когда самолет приземлился в аэропорту. Кирилл, очутившись в зале, растерялся от людского круговорота, но в следующий миг, словно добрый гном, из толпы встречающих вынырнул невысокий лысоватый мужичок в мятой, но чистой рубашке, и коротко осведомился:

– Митяев? Кирилл?

– Да! – выпалил Кирилл, обрадовавшись тому, что он не одинок здесь, не брошен.

Мужичок подхватил его под руку, увлек за собой.

– Геннадий Константинович Даруев, – отрекомендовался он, не оборачиваясь и уверенно прокладывая дорогу в толпе. – А я вас сразу узнал, Кирилл.

Обернулся и весело подмигнул.

– Давай на «ты», а?

– Давай, – легко согласился Кирилл. – А как же вы… а как же ты меня узнал?

– По фотографии. Представляешь, Мне говорят: поезжай, встретишь в аэропорту Митяева. А я отвечаю: как же я встречу его, мол, если в лицо не знаю? Ну, они сразу твое личное дело нашли; мне карточку показали – вот он, Митяев – ты то есть.

Он даже засмеялся. Наверное, радовался тому, что так удачно все получилось.

Вышли к автомобильной стоянке. У Даруева был старенький обшарпанный «жигуленок» одного из первых выпусков.

– Извини, что на такой колымаге тебя встречаю, – развел руками Даруев. – Времена сейчас такие, брат, что новую машину не купишь.

Кирилл повел взглядом по сторонам. Прилично выглядевших машин было много. И что его еще удивило – обилие иномарок. Даруев перехватил его взгляд, все понял, засмеялся:

– Нет, в целом все нормально, – и хлопнул Кирилла по плечу. – Люди живут, страна богатеет. Только это не про нас. Мы, метеорологи, скоро по миру пойдем.

Выехали на шоссе. За окном мелькали огромные яркие рекламные щиты. Кирилл всматривался в них с напряженным вниманием.

– Не узнаешь родную землю? – хихикнул Даруев. – Ты с какого года не был здесь?

– С девяносто первого.

– Да, брат, жизнь за это время сильно изменилась.

Покачал головой.

– Ты поближе ко мне держись, пока не привыкнешь. Иначе крыша поедет.

– Что поедет? – не понял Кирилл.

– Мозги, говорю, набекрень будут.

– А-а, понятно.

– Все другое, Кирилл. Улицы, люди, магазины, телевидение, цены…

– Мне Анна рассказывала.

– Анна? Это новенькая, что ли?

– Да.

– Как там она, кстати?

– Ничего.

– Скучает?

– О чем?

– Так, вообще.

– Я бы не сказал.

– Значит, нравится ей, – заключил Даруев.

– Меня уволят? – неожиданно задал так мучивший его вопрос Кирилл.

– Что? – даже опешил немного Даруев.

– Я спрашиваю, вызвали меня зачем? Уволят? Или на другую станцию переведут?

– Знаешь, я не в курсе дел, – искренне признался Даруев. – Я человек маленький, и что там у начальства на уме – мне не ведомо. Но, по-моему, ты напрасно дергаешься.

– Правда? – с надеждой спросил Кирилл.

– Да. Людей сейчас не хватает, не каждый соглашается ехать на станцию за тридевять земель.

Вздохнул.

– Раньше это было престижно, а сейчас…

Махнул рукой.

– Но перевести на другую станцию могут? – Кирилл ни о чем другом говорить не мог.

– А ты не хочешь, да? – осведомился Даруев.

– Не хочу.

– Думаю, что оставят тебя на прежнем месте.

– Но вызывали-то тогда зачем?

– Я слышал – для отчета.

– Только и всего?

– Только и всего.

Конечно, Даруев был не таким уж великим начальником. Но он жил здесь, и работал здесь, и знал не в пример больше Кирилла. И если он говорит, что все, что от Кирилла потребуется, – один лишь отчет, то страхи напрасны, пожалуй.

Кирилл повеселел.

– Расскажи, как жил на своем острове, – попросил Даруев.

– Как в раю.

– Правда?

– Да.

– Занимался-то чем?

– Отслеживал метеообстановку…

Даруев засмеялся, и Кирилл смолк.

– Я потому смеюсь, что тебя послушать – ты только метеоисследованиями и занимался.

И тогда Кирилл тоже улыбнулся:

– Нет, конечно. К десяти утра уже все дела сделаны.

– А дальше что? Я просто не представляю, что можно делать в одиночестве на острове.

– Одиночество не так уж плохо.

– Неужели?

– Да. Я, по крайней мере, привык. Кому-то нравится в городе, а мне хорошо там, на станции.

– Но занимаешься-то ты чем? – опять повторил вопрос Даруев.

– Чем? – Кирилл задумался на мгновение. – Просто живу.

Это было так естественно и понятно, и как Даруев не мог этого постичь?

Даруев, будто прочитав мысли своего попутчика, сказал:

– К городу привыкнешь, Кирилл. Я вот всю жизнь прожил в Москве и не представляю, как можно жить где-то еще.

За окном мелькали дома. Яркие вывески магазинов, зеркальные стекла.

– Здесь действительно все изменилось, – пробормотал Кирилл.

Их обогнал бело-синий «Форд» с надписью «Милиция» на боку. Кирилл покачал головой, Даруев засмеялся.

– Привыкнешь, – пообещал он. – Это не так сложно, поверь.

Они остановились на светофоре. Впереди Кирилл видел знакомый памятник. Пушкину. Великий поэт, похоже, смешался и растерянно склонил голову перед неведомым ему, но всесильным «Самсунгом», взгромоздившим свою рекламу на крыше здания напротив.

– Я повожу тебя по улицам, прежде чем отвезти в гостиницу, – предложил Даруев. – Осмотришься немного. Без меня не ходи никуда, ладно?

– Ладно, – отозвался Кирилл без особого энтузиазма.

– Не ходи! – настойчиво повторил Даруев и вдруг засмеялся: – Ты – наша главная ценность. И если с тобой что-то случится прежде, чем ты напишешь отчет…

Он бросил руль и выразительно провел ребром ладони по кадыку.

– Меня лишат не только должности, но и головы. Ты понял?

– Понял, – сказал Кирилл.

Это был незнакомый город. Здесь все было совсем иначе, не так, как прежде.

– Останови, – попросил Кирилл.

– Зачем?

– Я хочу пройтись по улице. Просто пройтись – и больше ничего.

Едва машина остановилась, Кирилл ступил на асфальт. Даруев поспешил за ним. Людей здесь было много, но Кирилл не смешивался с толпой, он выделялся, и Даруев даже не сразу понял чем. Глазами, взглядом, как оказалось. Человек из другого мира, из той, прежней и теперь уже далекой жизни. Взгляд ребенка, познающего мир.

– Привыкаешь? – осторожно спросил Даруев.

Кирилл пожал плечами и ничего не ответил, Они дошли до памятника Юрию Долгорукому. За памятником белели зонты летнего кафе. На угловом здании висела вывеска «Мост-банк». Над входом в «Интурист» светилась реклама.

– Все то же самое, – сказал Кирилл не очень уверенно. – И все другое.

– Хватит тебе на сегодня. – Даруев взял его за руку. – Едем.

Они приехали к гостинице «Россия».

– Поживешь здесь, – сказал Даруев. – Пока не определится, чего от тебя хочет начальство.

Кирилл не слушал, зачарованно разглядывая близкие башни Кремля.

– Номер для тебя забронирован. Сегодня отдыхай, а завтра с утра я за тобой заеду.

– Давай сходим на площадь.

– Куда? – не понял Даруев.

– На Красную площадь.

Даруев вздохнул, но подчинился.

Когда они мимо собора Василия Блаженного вышли на площадь, Кирилл остановился и, улыбнувшись, сказал со вздохом облегчения:

– Теперь я узнаю Москву.

Здесь все было так, как прежде. Те же стены, та же брусчатка, тот же Мавзолей.

– Посмотрим смену караула, – предложил Кирилл, счастливо, по-детски улыбаясь. – Я с детства этого не видел. Нас привозили на экскурсию…

– Сейчас караула нет, – оборвал его Даруев.

Кирилл, все еще улыбаясь, обернулся, но теперь в его улыбке можно было уловить растерянность.

– Как – нет караула?

– Сняли, – ответил коротко Даруев.

– Кто?

– Власти.

Кирилл бросил беспомощный взгляд вдоль площади. Теперь он и сам видел, что караульных нет.

– Я же тебя предупреждал, – сказал Даруев негромко. – Все здесь изменилось, Кирилл.

Он взял своего спутника за руку, как ребенка, и повел его с площади прочь. Кирилла он проводил до самого номера.

– Отдыхай. Завтра я за тобой заеду.

Кирилл кивнул, ничего не ответив. Он почему-то очень устал и хотел спать.

– Не ходи без меня никуда, – напомнил Даруев.

И опять Кирилл кивнул. В следующие полчаса он поужинал в ресторане и, вернувшись в номер, быстро и легко заснул. Ему снились остров, пальмы и Анна. Анна улыбалась добро, как мать. Своей матери Кирилл не помнил, но материнская улыбка должна быть именно такой – вот как сейчас у Анны. В этом он был уверен на все сто.

14

Назначенный Морозовым сеанс срывался. Бородин позвонил доктору ранним утром, извинился и сообщил, что сегодня, как раз в двенадцать часов, у него очень важная встреча. Морозов готов был вспылить, наговорить много резкостей – что не ему это надо, что ему вообще все равно, и все в том же духе – но вдруг вспомнил вчерашний вечер и маленького сынишку Бородина. Это заставило его притупить разгоревшееся было раздражение, и он спросил будничным и спокойным голосом:

– Как семья? Отправили?

– Да, я из аэропорта вам звоню.

Вот это короткое мгновение: вопрос – ответ – позволило Морозову собраться с мыслями.

– Андрей Алексеевич, время надо найти, – сказал он доброжелательно, но твердо. – Мы с вами можем перенести сеанс, но не отменить его совсем.

– У меня весь день занят.

– И нет ни одного окна?

– Ни одного.

– Ни единой свободной минуты?

В трубке было слышно, как засмеялся Бородин.

– Минута свободная есть, – сказал он. – Вот сейчас, например, когда мы с вами беседуем.

– Так не теряйте времени. Приезжайте. Я отниму у вас всего полчаса.

– Это действительно так важно? – вздохнул Бородин.

– Да.

Морозов знал, что говорил. Короткий перерыв, всего-навсего один пропущенный сеанс – и все труды идут насмарку. Он уже видел подобное и не хотел повторения.

– Хорошо, я заеду к вам, – сказал после паузы Бородин.

Он, наверное, изучал сейчас свой ежедневник.

– В девять у меня встреча, потом еще в десять, но здесь мы с вами не вклиниваемся… Так… Ага, вот, в промежутке между часом и двумя…

– Я не смогу.

– Что же делать?

– А вот с девяти до десяти – у вас что, разговор будет длиться час?

– Нет, конечно. В девять – там очень короткая встреча.

– Вот и отлично.

– Но я не успеваю, – запротестовал Бородин. – К вам приехать, у вас полчаса, потом мне еще нужно до своего офиса добраться, где меня будут ожидать ровно в десять…

– Вы сейчас в аэропорту? – оборвал его Морозов.

– Да.

– Наверняка будете проезжать мимо нашей клиники.

– Да.

– Вот и заберите меня с собой. В девять у вас встреча, но она, как вы говорите, короткая, так что я вас в машине подожду. Сразу после этого едем в ваш офис, и вот они, те самые полчаса, которые нам необходимы. Проведем сеанс, а в десять, будьте добры, встречайтесь с людьми.

– Хорошо, – согласился Бородин.

Он заехал через час. Был тщательно выбрит, но в глазах читалась усталость. Переживал о жене и сыне. А может, думал о делах. Он был один – без водителя, без охраны.

– Странно, – сказал Морозов, устраиваясь на заднем сиденье. – Я почему-то думал, что вы без охраны – ни шагу.

– Надоело.

– Что надоело?

– Телохранителей за собой таскать.

Обычная вещь. Если долго чего-то бояться, в конце концов приходит апатия. А потом внезапно – срыв. Морозов вздохнул.

– Почему вы вздыхаете? – поинтересовался Бородин. – Проблемы?

– Ничего серьезного.

Поток машин был плотный. Морозов скучающе рассматривал людей на улицах пробудившегося города.

– Долго нам с вами еще предстоит общаться? – спросил Бородин.

– А что – надоело?

Иногда можно задать встречный полушутливый вопрос и тем самым уйти от ответа, но Бородин на эту уловку не поддался, настойчиво переспросил:

– Долго?

Морозов пожал плечами.

– Не очень.

– Сколько? День? Три? Пять?

– Вы любите конкретику, Андрей Алексеевич?

– Да.

Морозов посмотрел в спину Бородину.

– Хорошо, я вам объясню, – сказал после паузы. – Мы будем встречаться с вами до самого вашего отъезда.

Бородин обернулся и посмотрел внимательно.

– Вы ведь в Лондон, кажется, собираетесь, к семье.

– Да.

– Вот до самого отлета и будем с вами встречаться.

– Я думал, что все произойдет гораздо быстрее.

– Быстрее не получается.

– Почему?

Он был очень настойчив, и лучше уж было все объяснить сразу.

– Как врач, я сделал все, что было в моих силах. Кроме одного – я не устранил первопричину.

– А в чем она – первопричина?

– В ваших занятиях, в вашем бизнесе, Андрей Алексеевич. У вас сложный период, и пока он не прекратится…

– А он прекратится?

– Обязательно! – уверенно сказал Морозов. – Как только вы завершите дела и улетите в Лондон, сразу вернется душевное равновесие. Вам нужен последний толчок. Организм уже запрограммирован на стабильность, осталось совсем немного.

– Вы шарлатан, – сказал Бородин. – Только не обижайтесь, пожалуйста.

– А я и не обижаюсь.

– Знаете, я вас боюсь.

– Почему?

– Мне кажется, что вы знаете обо мне больше, чем знаю я сам. А?

– Возможно, – осторожно ответил Морозов и даже усмехнулся, не сдержавшись.

– И что же вы обо мне знаете? Расскажите. Как это у вас называется? Психологический портрет?

– Ничего я вам не скажу.

– Есть что скрывать? Да?

Бородин обернулся.

– Просто иногда лучше чего-то о себе не знать.

– Так спокойнее спать?

– Вот именно.

Кирилл уже был выбрит и одет, когда к нему в номер постучали. Это оказался Даруев. Сегодня он был в клетчатой рубашке и старых, сильно потертых джинсах.

– О! – сказал он обрадованно, увидев Кирилла. – Ты уже на ногах! Отлично! Как спал?

– Спасибо, хорошо.

– Завтракал?

– Да.

– Значит, едем.

– Куда?

– К начальству.

– Прямо сейчас? – дрогнул Кирилл.

– Конечно. Я тебе расскажу, как все будет. С тобой пообщаются – вряд ли долго, минут пять или десять, не больше, – а потом засядешь за отчет. Я узнавал, как это делается. Все очень просто. Дают методическое пособие, где все расписано в подробностях – как и что ты должен в своем отчете отразить. Пишешь по этой шпаргалке, сдаешь отчет – и все.

– Что – все?

– Свободен.

– Можно возвращаться на станцию?

– Да.

Даруев заглянул Кириллу в глаза и рассмеялся:

– Твоя станция останется за тобой. Я узнавал.

Кирилл замер.

– Не веришь? – спросил Даруев, все еще смеясь. – Ладно, спросишь у начальства, они тебе подтвердят.

Он взглянул на часы и заторопился:

– Едем! Нам далеко, пока доберемся.

Спустились вниз, к машине Даруева. Помятый «жигуленок» с немытыми боками печально таращился на них глазами-фарами. Даруев вздохнул:

– Да, брат, недолго тебе осталось бегать, я чувствую.

– Старый, да?

– Старый – не то слово. Древний. Двигатель, ходовая – все ни к черту. Еду и болты по дороге теряю. Нормально, а?

В его голосе было столько печали, что Кириллу даже жалко его стало.

Солнце поднялось над крышами домов. Люди на тротуарах были суетливы и скучны.

– А до самой пенсии можно проработать на станции? – вдруг спросил Кирилл.

– Наверное, можно. А что?

Кирилл пожал плечами и ничего не ответил. Он не хотел возвращаться сюда, в этот город, но не знал, как объяснить свои чувства словами. Даруев догадался сам, сказал со вздохом:

– Человеку хорошо там, где он привык жить. Тебе лучше на станции, мне лучше здесь…

– Здесь скучно и неспокойно.

– Ну почему же? И здесь жизнь, Кирилл, – Даруев кивнул за спину на заднее сиденье, где покоилась пестрая матерчатая сумка. – Вот я сегодня получил от своей благоверной задание – лука купить, сыра, того, сего. Это жизнь? Жизнь. А через два дня идем в театр, уже и билеты куплены. Это жизнь? Жизнь. Начальство вчера головомойку устроило. Неприятность, что ни говори. И это тоже – жизнь. Вот такие мелочи, пустяки, все очень просто и обыденно. Мелочи, ставшие образом жизни.

– Ты корни пустил, обжился.

– Но я тоже с чего-то начинал.

– А я не хочу.

– И что – так всю жизнь и проторчишь на том острове?

– Да.

– Как знаешь, – вздохнул Даруев.

По нему было видно, что он не согласен.

Остановились у гастронома, почти на самом перекрестке.

– Я за водичкой сбегаю, – сказал Даруев.

Кирилл повернул голову. На соседней полосе, слева, притормозил перед светофором «Мерседес», и сидевший на заднем сиденье человек – молодой с длинной прической мужчина – смотрел во все глаза на Кирилла, так что он даже почувствовал себя неуютно.

Человек из «Мерседеса» казался совсем бледным, будто его лицо было вымазано мелом. Он вдруг опустил стекло, и теперь они с Кириллом будто стали ближе друг к другу, и в следующий миг пассажир «Мерседеса», Морозов – а это был он, – сказал: негромко и потрясено, едва двигая пепельного цвета губами:

– Рябов!

Кирилл даже не сразу понял, что произнесенное относится к нему. Наморщил лоб, переспросил после паузы:

– Это вы мне?

– Рябов! – все так же потрясенно повторил Морозов. – Это ты!

– Вы ошиблись, – сказал Кирилл и дружелюбно улыбнулся. – Моя фамилия Митяев. Ошибочка вышла.

Но тот, в «Мерседесе», так на него смотрел, что Кириллу уже совсем неудобно стало; он, досадуя на весь белый свет за это, выдернул из кармана паспорт, оставшийся там после таможенного контроля в аэропорту, и, распахнув его, показал незнакомцу.

– Митяев, – своими пепельными губами вслух прочитал Морозов. – Кирилл Дмитриевич.

– Привет из Росгидромета, – сказал Кирилл.

Светофор перемигнулся на зеленый. «Мерседес» стремительно ушел вперед. Кирилл вздохнул.

Морозов в «Мерседесе» бессмысленным взором рассматривал пространство перед собой.

– Ошиблись? – спросил Бородин, оглянулся и, наткнувшись на взгляд доктора, осекся.

– Надо же, – прошептал Морозов и покачал потрясенно головой. – Какие в жизни случаются совпадения!

– А Рябов – это кто? – поинтересовался Бородин. – Знакомый ваш?

– Вы за дорогой следите. Такая скорость.

Морозов вдруг передернул плечами, словно его изнутри обдало холодом. Но сидевший за рулем Бородин этого не заметил.

15

Нагретый воздух поднимался над серой лентой шоссе, и контуры предметов искажались, все плыло и дрожало.

– Опять будет жаркий день, – сказал со вздохом Даруев и еще шире распахнул ворот своей рубашки.

Город остался где-то позади, вокруг расстилались поля. Далеко, на самом горизонте, маячил трактор.

– Куда едем? – спросил Кирилл.

– На работу, – усмехнулся Даруев. – Ты думаешь, летом начальники по кабинетам сидят? Дурных нет, милый мой. Сейчас они все в пансионатах.

– В отпуске?

– Нет, почему же. Трудовые будни. Но на природе. – Даруев засмеялся: – Это мы, мелкая сошка, лямку тянем в пыльном городе. А они – среди сосен, завтрак, обед, ужин в определенное время, вечером прохлада и яркие звезды над головой. Э-эх!

Вздохнул так, что было видно – завидует.

Вскоре они действительно свернули с шоссе, прямо под запрещающий знак, и теперь ехали по узкой, аккуратно асфальтированной дороге, проложенной через негустой и симпатичный сосновый лес. Через несколько минут дорога, сделав несколько изгибов, уперлась в металлические ворота. Они были заперты, но, едва машина приблизилась, из домика вышел молодой парень в футболке и шортах и распахнул ворота, шутливо отдав при этом честь Даруеву.

– Почему одет не по форме? – изобразил строгость Даруев.

– А какая у меня форма? – осведомился сторож ворот.

– Камзол, ботфорты, – начал перечислять Даруев.

– Еще про треуголку не забудьте, – напомнил с усмешкой парень. – И про значок ГТО.

– Дошутишься! – пригрозил пальцем Даруев и, тронув машину с места, обернулся к Кириллу. – Видел, работенка какая у человека? Сосны, воздух, и за все это ему еще зарплата идет.

– У меня, если разобраться, то же самое, – буркнул Кирилл.

Ему вдруг вспомнился остров. Там сейчас океан о чем-то шепчет монотонно, ласково приглашая в свои объятия, пальмы замерли в почетном карауле, а песок такой ослепительно белый, что хочется зажмуриться. Кирилл вздохнул.

Пятиэтажный корпус пансионата открылся перед ними внезапно. Сосны стояли сплошной стеной и вдруг раздвинулись, открывая облицованное светло-желтой плиткой здание. Людей было немного, Даруев некоторым из них приветливо кивал, и они отвечали ему тем же.

Обогнули здание, и за ними обнаружилось еще одно – одноэтажное, оно стояло в глубине, прикрытое деревьями, к нему и направил свой «жигуленок» Даруев.

Под соснами было прохладно. Пахло смолой. Даруев и Кирилл вошли в здание, миновали просторный холл, у двери – одной из многих – Даруев остановил Кирилла и исчез за дверью. Он отсутствовал всего три или четыре минуты, потом, появившись, сказал деловито:

– Шеф занят. Так что начнем с медосмотра.

Увидев, как напрягся Кирилл, Даруев рассмеялся и похлопал его по плечу:

– Ты не дрейфь! У тебя же здоровье на все сто, я по тебе вижу. И нечего бояться врачей. Простая формальность, через это все проходят.

– И вы? – огрызнулся Кирилл.

– А как же!

Они шли по длинному коридору со множеством дверей, и ни одна из них не была открыта, и даже звуков никаких – только шаги идущих по коридору людей.

– Только не гусарствуй! – предупредил Даруев.

– Это как?

– Не показывай докторам, что ты лучше, чем есть на самом деле. Они у нас доки ого-го, и их не проведешь. Естественней будь.

– Мне бояться нечего, – буркнул Кирилл.

– Вот и молодец.

Они прошли в конец коридора, Даруев постучал в металлическую без каких-либо надписей или табличек дверь, и та очень скоро открылась, будто их ждали. Высокий в белом халате человек смотрел на них вопросительно.

– Медосмотр! – коротко сказал Даруев.

Человек в белом халате с готовностью кивнул и сделал приглашающий жест рукой.

Это была комната довольно больших размеров. Шкафы вдоль стен, стулья, в самом углу – стоматологическое кресло. На это кресло врач и показал.

– С зубов начнем? – запечалился Кирилл.

Зуб у него болел – справа вверху, и в кресло он сел с обреченным видом. К его удивлению, доктор не занялся его зубами, а стал закреплять на голове своего пациента какие-то датчики.

– Что такое? – обеспокоился Кирилл.

Стоявший напротив Даруев рассмеялся.

– А ты думал, здесь что-то можно скрыть? Сейчас компьютер все о тебе расскажет: и какая температура, и что где болит, и на каком ты месяце беременности.

Тоже мне шутник, подумал Кирилл, но промолчал. Врач тем временем неожиданно и молниеносно воткнул ему иглу шприца в руку. Кирилл вздрогнул, а доктор, взглянув на него внимательно и испытующе, коротко сказал:

– Тихо!

Кирилл и не думал сопротивляться. Почти сразу после укола он почувствовал внутри себя тепло. Это тепло, которое, как ему казалось, имело объем и вес, поднималось откуда-то из груди все выше и выше, и, когда оно проникло в мозг, Кирилл обессиленно прикрыл глаза. Он еще чувствовал, как доктор приподнял ему веко, контролируя его состояние, но уже не мог ни пошевелиться, ни сказать что-либо.

Доктор распрямился и сказал:

– Все!

– Сколько тебе понадобится времени? – спросил из-за его спины Даруев.

– Трудно сказать. Часа три, пять часов – не знаю.

Он развел руками, будто извиняясь.

– Дашь знать, когда справишься, – коротко бросил Даруев и вышел.

Он был сосредоточен и строг.

– Не знаю… не знаю, – честно признался доктор. – Будет ясно только тогда, когда он придет в себя окончательно.

Прошли по длинному коридору. Впереди – нетерпеливо спешащий Даруев, за ним доктор.

Кирилл все так же лежал в похожем на стоматологическое кресле. Датчики уже были сняты, и теперь он был похож на спящего человека. Красивое волевое лицо, подбородок с крохотной ямочкой, что так нравится женщинам.

– У него веки дрожат! – вдруг сказал Даруев и даже показал рукой.

– Это ничего! – быстро ответил доктор. – Пробуждается. Я же вам говорил.

И едва он успел это сказать, Кирилл открыл глаза. Он сидел несколько мгновений без движения и смотрел в одну, только ему известную точку, не мигая, и вдруг – взмах ресниц, он повернул голову и увидел стоящих перед ним людей.

Доктор наклонился над Кириллом:

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – ответил Кирилл.

– Голова болит?

– Нет.

– Какие-нибудь неприятные ощущения?

– Нет.

Даруев отстранил доктора и заглянул Кириллу в глаза.

– Назовите себя, – попросил он, произнося медленно и отчетливо. – Фамилия. Имя. Отчество.

– Рябов Дмитрий Николаевич.

Даруев при этом судорожно и радостно вздохнул.

– Очень хорошо, – сказал он. – Ваше воинское звание?

– Лейтенант.

– Где вы служите?

– В спецкоманде Комитета государственной безопасности СССР.

Даруев быстро взглянул на доктора. Тот поморщился и недовольно произнес:

– Я не мог предусмотреть всего!

– Должны были предусмотреть! – жестко сказал Даруев. – Особенно – такое!

Опять обернулся к Кириллу-Рябову.

– Меня вы знаете?

– Да, товарищ полковник.

– Как моя фамилия?

– Даруев.

Даруев распрямился и с облегчением вздохнул.

Рябов поднялся из кресла сам, без посторонней помощи, повел плечами, будто они у него затекли.

– Все нормально? – осведомился доктор.

– Да.

Рябов вышел из кабинета, увлекаемый Даруевым. Даруев, прежде чем выйти, обернул к доктору свое недовольное лицо и произнес с сарказмом:

– Комитет государственной безопасности СССР!

Эта фраза его самого так обескуражила, что он даже покачал головой.

– Надо же, а? И вы просмотрели?

– Я это исправлю! – сказал доктор с готовностью. – Поработаю с ним еще!

16

Даруев уже успел присмотреться к Кириллу, и сейчас, после происшедших с этим человеком метаморфоз, видел проступающие сквозь знакомый облик изменения. То же лицо, те же черты, но глаза другие, в них будто какая-то отстраненность и еще что-то, чему Даруев не мог дать определения. И само лицо стало жестче, рельефнее. Волевое лицо. Рябов сидел в кресле, но не вальяжно – у Даруева, когда он на этого человека смотрел, было такое чувство, что тот не расслабляется ни на минуту, готов в мгновение оказаться на ногах.

– Побеседуем? – предложил Даруев.

Рябов не ответил, смотрел спокойно-выжидательно. Спрашивайте, говорили его глаза, у меня нет тайн.

Даруев положил перед собой личное дело Рябова – это была его шпаргалка.

– Итак, вы – лейтенант Рябов Дмитрий Николаевич.

Подтверждения не требовалось, и Рябов ничего не ответил, даже не кивнул.

– Какую школу вы заканчивали?

– Сто седьмую.

– В Москве?

– Да.

– Что было потом?

– Армия.

– Какие войска?

– Ракетные.

– Где проходили службу?

– Под Челябинском.

Рябов отвечал четко и с готовностью.

– Дальше, пожалуйста.

– После армии был направлен в Минскую школу КГБ, по окончании которой обучался в Подмосковье на спецкурсах «Вспышка».

– Ваш профиль?

– Акции первого уровня сложности.

– Как называлось ваше подразделение?

– Спецкоманда Комитета государственной безопасности СССР.

Даруев поморщился и сделал пометку в лежащем перед ним блокноте.

– Вы участвовали в акциях?

– Нет, – ответил Рябов.

– Ни в одной?

– Так точно!

– Чем вы занимались по окончании курсов «Вспышка»?

Возникла пауза – первая за время их беседы, Рябов по-прежнему сохранял невозмутимость на лице, но в глазах появилась растерянность, и Даруев это уловил. Он знал причину растерянности, но вида не подал, сказал жестко и требовательно:

– Я жду!

Рябов прикрыл глаза рукой, будто вспоминал, но так ничего и не вспомнил. Даруев опять сделал пометку в блокноте.

– Какие дисциплины вы изучали на курсах?

– Огневая подготовка, методы профессиональной слежки, взрывчатые вещества, вербовка, уничтожение следов, уничтожение свидетелей проводимых акций…

Он все перечислял слово в слово так, как это было отражено в лежащих перед Даруевым бумагах.

– Достаточно, – сказал Даруев. – У меня к вам еще вопрос. Что из навыков вами сохранено?

– Все! – мгновенно и твердо ответил Рябов.

– Проверим, – усмехнулся Даруев.

В целом он был доволен. Рябов восстановил тот багаж знаний, который был заложен в него изначально. Оставалось только проверить, сохранил ли он навыки, и подкорректировать его память.

– Кстати, – сказал Даруев как бы между прочим. – Вам знаком человек по фамилии Митяев? Кирилл Митяев.

– Нет!

– Вы уверены?

Даруев смотрел испытующе.

– Подумайте, Рябов. Кирилл, метеоролог, – Даруев будто упрашивал своего собеседника. – Работает на станции у побережья Африки.

– Нет! – все так же твердо ответил Рябов.

Значит, той, прежней, памяти он был лишен полностью.

– С завтрашнего дня у вас начинается комплекс восстановительных занятий.

Проводив своего собеседника, Даруев вызвал доктора.

– Вам придется с ним поработать, – сказал Даруев и придвинул ближе свой блокнот. – У него провал в памяти с периода конца девяносто первого – начала девяносто второго года. С ним прекратили работу тогда, у него – ничего, пустота, провал.

– В принципе я могу вложить ему любую память. Какой-то набор эпизодов, которые якобы встречались в его жизни.

Даруев задумчиво смотрел в окно.

– Сценарий должен быть примерно таким, – сказал он после паузы. – Он, Рябов, все эти годы жил здесь, на базе. Тренировался. Не отлучался никуда, – Даруев обернулся к собеседнику и вздохнул. – Он абсолютно не готов к восприятию сегодняшней жизни.

– Я могу заложить в его память информацию. Всю, которая потребуется.

– Не надо! – остановил доктора Даруев. – Это ни к чему. Он пробудет здесь недолго и уедет опять. Снова будет беззаботным метеорологом по фамилии Митяев. Далекий, затерянный в океане остров. Хорошее место.

17

Тир располагался в подвале. Длинное и узкое, как пенал, помещение. Здесь никого не было, кроме инструктора. Сумрачно и скучно. И потому, наверное, инструктор так обрадовался гостям, выскочил откуда-то из темного угла, затараторил:

– Геннадий Константинович! – раскинул руки будто для объятий. – Наконец-то почтили присутствием! Я здесь совсем уже закис без работы!

– Ага! – ухмыльнулся Даруев. – Заплесневел даже, я вижу.

Рябов за его спиной высился неодушевленной колонной.

– Заплесневел! – легко согласился инструктор. – Уже и волосы все повыпадали. Это от недостатка солнца.

Он действительно был лысоват, как и Даруев, и вообще они были чем-то похожи и даже, наверное, пребывали в одних летах.

– Принимай студента, – сказал Даруев. – Чего-то когда-то он мог, а что сейчас умеет – загадка.

Инструктор скользнул по лицу молчаливого Рябова быстрым оценивающим взглядом и тут же отвел глаза.

– Пусть постреляет в свое удовольствие, – сказал Даруев.

– Из чего?

– Из рогатки, – не удержался Даруев.

Рябов и бровью не повел.

– Из чего стрелять будем? – осведомился у него Даруев. – Что у тебя любимое?

– «Магнум».

– Пистолет, что ли?

– Да.

– Дай ему «магнум», Алексеич, – распорядился Даруев. – Есть у тебя такая штука?

– У меня все есть.

Когда Рябов взял в руки оружие, Даруев отступил на шаг и следил за происходящим заинтересованно. Рябов извлек обойму, убедился, что все патроны на месте, вогнал обойму обратно в рукоятку, стал правым боком к белеющим впереди мишеням, замер на мгновение и внезапно, так что Даруев даже дрогнул от неожиданности, открыл огонь. Из тупого рыльца «магнума» уходили одна за одной пули. Алексеевич прильнул к зрительной трубе и, когда, стрельба прекратилась, сказал, не отрываясь от трубы:

– Для начала неплохо.

Он, наверное, был скуповат на похвалу. Все пули легли в яблочко.

– Дай ему винтовку, – попросил Даруев.

– Какую?

– Любую, Алексеич.

Рябов спокойно и, как показалось Даруеву, с затаенным интересом взял в руки ружье. Это была восьмизарядная винтовка.

– Покажи, что можешь, – предложил Даруев.

Рябов в несколько секунд расстрелял обойму. Результат был не хуже, чем при стрельбе из «магнума». Даруев удовлетворенно кивнул.

– Дай ему еще патронов, Алексеич. И свет погаси.

– Совсем? – опешил инструктор.

Даруев подумал.

– Здесь, на рубеже, оставь одну лампочку, – сказал он, поразмыслив. – А мишени затемни.

– Их не будет видно.

– Мишени затемни! – упрямо повторил Даруев, почему-то раздражаясь.

Погас свет. Мишени едва различимо белели в дальнем конце тира. Алексеич с сомнением поглядывал на Рябова, но ничего не говорил, помалкивал до поры. Рябов чуть помедлил, прежде чем начать стрельбу, и вдруг, снова неожиданно, как и прежде, открыл огонь. Когда он расстрелял обойму, Алексеич осветил мишени, прильнул к зрительной трубе и вздохнул.

– Что? – нетерпеливо спросил Даруев, отстраняя инструктора.

– Я же говорил! – беззлобно сказал за его спиной Алексеич.

Результаты были хуже. Три выстрела из восьми оказались точными, остальные – так себе.

– В темноте ни один человек не попадет в цель, – сказал Алексеич и развел руками. – Природа! С ней не поспоришь!

Даруев стоял перед ним, досадливо закусив губу. Он не ожидал такого результата.

– А при свете хорошо стреляет, – подсластил пилюлю Алексеич.

– Он стрелял при полной темноте! Без промаха! Без единого промаха! Со стопроцентным результатом! – процедил сквозь зубы Даруев. – И я это видел своими глазами!

Инструктор с сомнением посмотрел на него.

– Это было! – упрямо твердил Даруев. – В девяносто первом году. В этом самом тире. При мне. И он опять будет так стрелять, уже через неделю!

И таким тоном это сказал, что инструктор понял – ему задание.

– Это невозможно, Геннадий Константинович, – произнес инструктор, старательно и четко выговаривая слова.

Он знал, что задание или отменяется сразу, или не отменяется никогда. И чтобы сейчас это невыполнимое задание отозвали, он старался говорить веско и доходчиво. Хотел сказать еще что-то, но не успел, потому что Даруев произнес, будто и не слышал последних слов инструктора:

– Ты не будешь ничему его учить. Только восстановишь навыки. То, что он знал. Он знал это. И знает. Просто забыл. Помоги ему вспомнить.

Тогда, в девяносто первом, Рябов выбивал сто очков из ста при практически нулевой видимости. Потому что та единственная акция, к которой его готовили с середины девяностого года, должна была завершиться успешно первым произведенным выстрелом. Второй раз выстрелить Рябову могли не дать. У человека, которого Рябов должен был застрелить, была очень хорошая охрана. Самая сильная охрана в стране, которая тогда еще называлась СССР.

18

Рябов обедал в крохотной, на два десятка мест, столовой, в которой не было никого, кроме него. Его привел сюда Даруев, взглянул на часы и сказал четко и сухо:

– В семь тридцать, в двенадцать тридцать и в восемнадцать часов – прием пищи. По пятнадцать минут.

Сказал и вышел. И почти сразу из противоположной двери выскользнул молчаливый парень в белом поварском одеянии, поставил поднос с блюдами на стол и исчез, даже не взглянув на Рябова. Место Рябову он определил не очень удачное, в углу, и Рябов поднос переставил на соседний стол, ближе к окну.

Ел сосредоточенно, будто выполнял работу. Со стороны посмотреть – очень человек озабочен, а на самом деле – обычное состояние Рябова. Всегда собран и готов. К чему готов? К тому, что прикажут.

Он уже добрался до компота, когда в столовую вошла девушка. То, что это девушка, Рябов сначала даже не понял – на ней была камуфляжная форма, точно такая же, как на самом Рябове, и прическа была короткая. И только когда она остановилась против Рябова и заговорила, он понял, кто перед ним.

– Это мое место, – сказала девушка.

Серые, со стальным блеском глаза смотрели холодно-испытующе. Рябов подвинул к себе тарелку с маковой булкой, невозмутимо пожал плечами. Отпил из стакана компот, и вдруг девушка быстрым движением смахнула на пол тарелку с булкой. Рябов от неожиданности не поперхнулся, но замер, глаз не поднимал, и казалось, будто он рассматривает что-то в своем стакане, а на самом деле – размышлял, долгие две или три секунды, это было для него много, непозволительно много, обычно он решения принимал мгновенно, а здесь, наверное, немного растерялся от неожиданности, но когда он через три секунды поднялся медленно и внушительно из-за стола, он уже знал, что будет делать.

– Где твое место? – спросил, глядя девушке в глаза. – Покажи.

Она показала – здесь, мол, у окна – и даже не успела руку опустить, как Рябов сгреб ее в охапку и швырнул на стул. Тот самый, на который она и показывала. Девушка обрушилась на стул, и он рассыпался с хрустом, щепки разлетелись в стороны: хрупкая здесь мебель, оказывается. Рябов допил компот и пошел к двери.

– Ублюдок! – сказала девушка ему в спину. – Я тебе это припомню.

Это было все, что она могла сказать.

А через пару часов они опять встретились. Рябов занимался на тренажерах, и вдруг она вошла в зал. В первое мгновение остановилась и даже, как показалось Рябову, готова была развернуться и уйти, но потом передумала и направилась к тренажеру с независимым видом. Так они и занимались – были в двух метрах друг от друга, и при этом оба делали вид, что пребывают в одиночестве. Девушка не выдержала первой, это примерно через полчаса случилось. Спросила, не поворачивая головы:

– Ты новенький, что ли?

Рябов как раз терзал особо мудреный снаряд, мышцы напряглись, и даже вены на лбу вздулись, и поэтому он ответил не сразу, а с задержкой, переводя дух:

– Я – старенький.

– Что-то я тебя не видела прежде.

– И я тебя, – равнодушно сказал Рябов. – Хотя околачиваюсь здесь с девяностого года.

– Ты – с девяностого? – не поверила девушка. – Не блажи.

Лживость Рябова не прибавила симпатии к нему, только он не знал – ни того, что не симпатичен, ни того, что лжет. Сам он был уверен, что действительно является старожилом здешних мест.

Занятия продвигались успешно. Даруев лично следил за происходящим и каждого очередного инструктора, который занимался с Рябовым, после занятий опрашивал подолгу и с пристрастием. Важно было знать, в какой форме находится Рябов, много лет прошло с того времени, как этого человека перебросили к побережью Африки, где не было ничего – ни инструкторов, ни каждодневных изматывающих занятий. Там, на острове, Рябов даже не знал, что он Рябов. У него было новое имя, новое прошлое, и не истерлись ли в тех условиях вложенные в него знания? После бесед с инструкторами Даруев верил, что все восстановилось. Физические кондиции Рябов сохранил, психологические способности остались в пределах нормы. Все, что было в Рябова заложено много лет назад неведомыми Даруеву людьми, сейчас всплыло, и это можно было использовать.

Иногда Рябов Даруеву представлялся этаким черным ящиком, непонятно устроенным механизмом, о котором никогда нельзя сказать с уверенностью – что там у него внутри. Этот человек все схватывал на лету, был сметлив и исполнителен, но при этом никогда не выражал своих мыслей вслух, да и думал ли он вообще – Даруев не мог сказать с уверенностью. Непроницаемое лицо и ничего не выражающий взгляд. Даруев однажды даже поймал себя на мысли, что запросто мог бы испытывать страх перед этим человеком, если бы не его бездумная, почти автоматическая исполнительность. Такой исполнительный он был не очень страшен. Не совсем понятный механизм, который, тем не менее, выполняет строго определенные и вполне понятные функции. Надежно, а потому не страшно.

Только однажды этот черный ящик немного приоткрылся. Даруев с Рябовым шли по аллее, и вдруг Рябов сказал:

– Я хочу поехать на кладбище.

Это было так неожиданно, что Даруев даже в первое мгновение опешил.

– На кладбище? – переспросил он, собираясь с мыслями.

– Да. К родителям.

Его родители действительно умерли, сейчас Даруев вспомнил. В личном деле об этом была запись.

– Это вряд ли возможно, – с сомнением сказал Даруев, еще не определившись, как следует себя вести.

Но Рябов, всегда невозмутимый, проявил внезапное упрямство.

– Я не был там много лет, – сказал он.

«Да, с девяносто первого года как минимум», – подумал Даруев. Еще он подумал, что был прав, когда сравнивал Рябова с черным ящиком. Что было там, в его прежней жизни? И можно ли сейчас вложить в него вот эти подробности – будто он на могиле родителей побывал совсем недавно. Ну, предположим, месяц или два назад. Надо поговорить с доктором.

Даруев нахмурился. Хотя какой, к черту, доктор! Через несколько дней Рябов выполнит то, чего от него ожидают, и будет отправлен в «отстойник» – на свой остров. И снова не будет знать ничего – ни того, что он Рябов, ни того, что уже много лет не плакал на родительской могиле. И к чему тогда все это?

– Никакого кладбища! – сказал жестко Даруев. Он уже все решил. – На ближайшее время – никаких отлучек из расположения базы.

Рябов на это ничего не ответил, и на лице, кажется, ничего не появилось, но Даруев на всякий случай смягчил тон:

– Через две недельки, Дима. Я тебе обещаю.

Он произнес это с легким сердцам, потому что знал – через две недели Рябова не будет. Будет Кирилл Митяев.

Даруев засмеялся и потрепал идущего рядом человека по плечу.

– Все будет хорошо, Дима. Вот увидишь.

19

Алексеич был в белой рубашке, что наводило на подозрения о наличии весомой причины. Даруев и спросил бы, в чем дело, да слишком был занят, лишь буркнул:

– Что-то ты, брат, вырядился сегодня. В оружейной смазке не вымажешься?

– Никак нет, Геннадий Константинович! – молодцевато отчеканил инструктор, и это у него получилось так звонко, что Даруев даже всмотрелся в лицо собеседника – не выпил ли.

Признаков опьянения не обнаружил, но строгость, тем не менее, с лица не согнал, спросил сухо:

– Как Рябов?

Сам Рябов стоял рядом, но получилось так, что, хотя разговор шел о нем, его все-таки будто здесь и нет. Привычка была такая у Даруева – курсантов не замечать.

– Справляется! – ответил коротко и уважительно Алексеич.

Не мог не похвалить Рябова, потому что рябовские успехи – это и его, инструктора, хорошая работа. Так вот получается.

– Посмотрим, – всё так же сухо сказал Даруев, – Дай-ка ему винтовку.

Сам тяжело опустился на стул. В тире было сумрачно и прохладно, но эта свежесть, которой не было снаружи, где пекло солнце, Даруева не то чтобы не радовала, а просто он ее не замечал.

Алексеич принес винтовку, передал Рябову, тот приладил приклад к плечу, и тут инструктор погасил свет, только одна лампочка горела, но от нее толку было – ноль, мишени почти не просматривались. Алексеич все-таки дрогнул, предложил:

– Может, добавить света?

Даруев бросил быстрый взгляд на мишени, сказал:

– Не надо света. Так пусть стреляет. Ему почти в полной темноте действовать придется.

И едва он последнее слово произнес, Рябов открыл огонь. Пуля за пулей, восемь штук, и все – за несколько секунд. Даруев, наконец, сбросил с себя оцепенение, переместился к зрительной трубе. Мишени сразу приблизились, но оставались едва различимыми – темно.

– Свет! – нетерпеливо выкрикнул Даруев.

Вспыхнуло освещение.

– Ого! – вырвалось у Даруева. – В «яблочко»!

Он обернулся и посмотрел на Рябова. Тот невозмутимо извлекал пустой магазин. Даруев засмеялся, прогнав с лица хмурость. Он понял, что все у них теперь получится, как намечалось.

– Молодец! – сказал, но теперь смотрел не на Рябова, а на инструктора, и было непонятно, к кому относится похвала.

Алексеич на всякий случай зарделся.

– Что-то ты нарядный сегодня.

– Есть повод, Геннадий Константинович.

– Ну?

– День рождения.

– Тьфу ты! – сказал в сердцах Даруев. – Надо же, из-за этой работы все мозги набекрень. Голову мне задурили, и я забыл совсем.

Рябов возился с винтовкой.

– Ты иди! – сказал ему Даруев. – Что у тебя следующее по расписанию?

– Взрывчатые вещества.

– Иди, – кивнул Даруев. – Я потом подойду, посмотрю, как там у тебя получается.

Рябов ушел.

– Ну, доставай, – сказал Даруев. – Знаю же, что есть.

Алексеич склонился и извлек откуда-то из-под стола запечатанную бутылку водки и два пластиковых стакана.

– Сколько тебе? – спросил Даруев.

– Сорок четыре.

– Ого! Зрелый мужик!

Алексеич опять зарделся. Разлил водку по стаканам, один придвинул Даруеву.

– Алексеич! – сказал Даруев с чувством. – Я тебя знаю всего два года, а кажется, знаю всю жизнь. Как-то ко двору ты пришелся. Толковый, словом, мужик. И курсанты от тебя выходят не мазилами, а снайперами. – Даруев поднял стакан в руке. – За твой зоркий глаз, Алексеич! И за твердую руку!

Инструктор хотел что-то сказать в ответ, но не смог, только кивнул прочувствованно. Выпили.

– Глаз тебя не подводит? – спросил с улыбкой Даруев.

– Да я… Да у меня…

Алексеич засуетился, не зная, как доказать свое умение, и вдруг будто что-то вспомнил, широко улыбнулся.

– Вот на спор могу, Геннадий Константинович. Сейчас приму стакан, и после того все пули – в «яблочко».

– После полного стакана?

– Полного! – кивнул Алексеич и засмеялся.

Он торопливо, так что даже расплескал, налил водку в стакан до самых краев, обернул раскрасневшееся от возбуждения лицо к Даруеву.

– Ну?

– Давай! – кивнул Даруев и тоже засмеялся. – Трепло ты.

– Я?

Алексеич залпом выпил водку и, даже не закусив, рванул откуда-то из-под стойки пистолет.

– Э-э, погоди! – всполошился Даруев, смутно догадываясь, что его провели. – Время еще не прошло!

– А уговора не было! – смеялся Алексеич и палил по мишени, картинно подбоченясь.

– Водка до желудка еще не дошла!

– Не было уговора, Геннадий Константинович! Не было!

– Провел меня, шалопай! Ладно, прощаю в честь дня рождения.

Инструктор положил разогревшийся от стрельбы пистолет на стойку. Предложил:

– Полюбуйтесь на мишень.

Даруев на это только махнул рукой.

– Что там смотреть, Алексеич? Одна в одну, я же знаю…

Алексеич уже в который раз зарделся, принимая похвалу. Чтобы сделать шефу приятное, сказал:

– Я и вашу стрельбу видел, Геннадий Константинович. Отличная работа! Просто великолепная! Класс!

Он с таким жаром говорил, что стало ясно – наконец-то водка подействовала.

– Ладно, наливай! – скомандовал, посмеиваясь, Даруев.

Алексеич плеснул водку в стаканы. Выпили.

– Хорошо здесь у тебя. Спокойно, тихо, прохладно. – Даруев обвел взглядом белые, в известке стены тира, наткнулся на мишени. – Дай и мне пистолет, пожалуй. Посмотрим, как у меня после стакана дело пойдет.

Покачал головой, вспомнив, как обвел его вокруг пальца инструктор.

– Вам какой, Геннадий Константинович?

– Маузер, – засмеялся Даруев. – Такой, знаешь, какие в Гражданскую войну были.

– А у меня есть.

– Да ну?! Давай! Я в жизни подобного не держал.

Инструктор исчез и вернулся с оружием. Маузер был старый, краска стерлась, деревянная кобура, служащая одновременно прикладом, рассохлась и потемнела.

– Заряжен?

– А как же!

Даруев вскинул руку с оружием. Круг мишени казался далеким и расплывчатым. Выстрел.

– Не годится! – сказал Алексеич, прильнув к зрительной трубе.

Еще выстрел.

– Не годится!

– Неужто совсем не попадаю? – обиделся Даруев.

– Не то чтобы совсем. Рядом, с мишенью пули ложатся.

– Он у тебя не пристрелян, этот маузер!

– У меня? Не пристрелян? – в свою очередь оскорбился Алексеич.

В его голосе было столько негодования, что Даруев пошел на попятный:

– Ладно, это все я. После выпитого глаз уже не тот. – И, чтобы уйти от обидной темы, перевел разговор на другое: – Рябов-то хорош?

– О! – сделал губы трубочкой Алексеич и пьяно-многозначительно подмигнул. – Этот парень еще себя покажет! Настоящий профессионал! Рэмбо! Клянусь! – Приблизил лицо к Даруеву и произнес заговорщицки тихо: – Я даже испугался в первый момент, когда понял, против кого его готовили!

От него сильно пахло спиртным. Даруев отстранился и несколько долгих мгновений молчал, осознавая услышанное.

– О чем ты? – спросил наконец.

Алексеич, наверное, что-то уловил в его голосе, потому что пьяно подмигнул и ответил, шутовски приложив ладонь к голове, будто честь отдавал:

– Да я могила, Геннадий Константинович! Мне разве больше всех надо?

– Я просто не понял ничего, – осклабился Даруев. – Кто готовил? Кого готовил?

– Рябова этого.

– Ну!

– Да ладно вам, Геннадий Константинович…

– Ты уж говори, чтоб я знал.

– А то вы не знаете!

– Не знаю.

– Не может быть! – не поверил Алексеич.

– Клянусь!

Инструктор все еще не верил.

– Что-то, что с Рябовым связано, да? – пришел ему на помощь Даруев.

– Да.

– Он что-то говорил тебе?

– В общем, да.

Алексеич не мог понять, шутит его собеседник или говорит серьезно.

– Я ведь совсем немного о нем знаю, – сказал Даруев. – Другие люди им занимались, не я. Так что там было?

Алексеич поверил наконец и сказал, понизив голос до шепота:

– Два дня назад это открылось, Геннадий Константинович. Рябов пришел на занятия, а у меня журнал лежал на столе, а на обложке – фотография…

Алексеич перевел дух, все еще переживая.

– Он снимок увидел и в лице даже вроде изменился. «Кто это?» – спрашивает. Я назвал. Говорю: «Знакомый твой, что ли?» Пошутить решил, в общем. А он мне отвечает безо всяких шуток: «Я этого человека должен был убить, да что-то сорвалось, мол, и все отменили».

Даруев слушал инструктора с каменным выражением лица.

– Вот тогда я и догадался, что это какая-то особенная птица.

– Так кто он?

– Кто? – не понял Алексеич.

– Тот человек, которого Рябов должен был убить.

Вместо ответа инструктор достал из папки журнал и положил его на стол. С обложки на Даруева смотрел Горбачев. Даруев потемнел лицом.

– Надо же! – сказал Алексеич и даже покачал головой.

Он привык ко всяким неожиданностям, которые случались с ним на работе, но такое вот никак не укладывалось в его голове.

– Ты не врешь? – спросил Даруев.

– Я?! – вскинулся инструктор и захлебнулся от мысли о том, что ему не верят.

– Кто может подтвердить, что все так и было? Что ты не выдумал этот разговор.

– Никто, – растерялся Алексеич.

– Что – не было свидетелей?

– Нет.

– Никого?

– Нет! – сказал Алексеич, страдая.

Он чувствовал, что попал в какую-то неприятную историю. Чертов Рябов!

В следующий миг Даруев резко вскинул руку с маузером и выстрелил инструктору в лицо. Тот опрокинулся навзничь, перевернув табурет. Даруев аккуратно вытер отпечатки пальцев на маузере, вложил оружие в руку убитого им человека. Лицо Алексеича от следов пороховой гари казалось рябым.

Даруев свернул в трубочку журнал с портретом Горбачева и вышел из тира.

Дежурный по базе, одетый, как и большинство людей здесь, в дачную рубашку с распахнутым воротом и светлые брюки, резко вскочил, когда Даруев вошел в комнату со множеством пультов вдоль стен.

– Несчастье, лейтенант, – сказал Даруев. – Погиб инструктор по стрельбе. Небрежное обращение с оружием.

Эту формулировку он придумал по дороге сюда, и она ему безумно понравилась. Никакое не ЧП. Просто несчастный случай.

20

– Меня зовут Полина, – объявила девушка при следующей случайной встрече.

Ее именем Рябов нисколько не интересовался и поэтому пропустил сообщение мимо ушей.

Так получилось, что они столкнулись в коридоре и теперь шли рядом, плечом к плечу. Лестница, переход, еще одна лестница. Здесь, чтобы сократить расстояние, вполне можно было выйти через боковую дверь. Рябов толкнул ее, но она не поддалась. Он толкнул еще раз. Полина остановилась и с нескрываемым интересом наблюдала за происходящим.

– С какого года ты здесь, дружок? – спросила, наконец. – С девяностого, если я правильно запомнила. Старожил, да?

Рябов обернулся и смерил ее тяжелым взглядом.

– Только эта дверь всегда закрыта, милый. Я здесь уже больше года – и ни разу не видала ее открытой. Может быть, она и была открыта в девяностом году…

– Да, – разжал, наконец, губы Рябов. – В девяностом эта дверь была открыта.

– Надо же, – сказала насмешливо Полина. – Кто бы мог подумать!

Она мстила ему, наверное, за то, что он обошелся с ней так бесцеремонно.

Рябов молча развернулся и пошел по коридору. Он услышал шаги девушки за спиной.

– Откуда ты здесь появился? – спросила Полина.

Они вышли из здания. Пустынная аллея серой лентой стелилась по траве. Вечерело. Жара уходила, уступая место прохладе. Рябов неожиданно обернулся к своей спутнице и поманил ее пальцем. Она замешкалась лишь на мгновение, но потом подчинилась, сделала шаг вперед. Рябов быстрым движением схватил ее за ворот камуфляжа, притянул, Полина рванулась и обнаружила, что ничего не может сделать – Рябов держал ее крепко.

– Послушай! – сказал он и больше ничего сказать не успел, потому что из здания вышел Даруев и остановился, удивленный странным зрелищем.

Рябов неохотно отпустил Полину.

– Что происходит? – резко спросил Даруев.

Рябов и Полина одновременно вытянулись, изображая рвение.

– Курсант Ковалевская! Что происходит?

– Ничего, товарищ полковник!

– Лейтенант Рябов!

– Курсант Ковалевская пыталась вступить со мной в контакт!

Брови Даруева в изумлении поползли вверх.

– Не понял! – бросил он отрывисто.

– Курсант Ковалевская задавала мне вопросы о моем прежнем местонахождении.

Даруев развернулся. Полина смотрела ему в глаза.

– Это правда?

– Так точно!

Он ударил ее по лицу дважды, и после второго удара брызнула кровь. Даруев отступил на шаг и брезгливо спрятал руку. Со своим ростом – на полголовы ниже Полины – и с плешью на голове он был похож на рассерженного папашу, вразумляющего свою непутевую дочь.

– Курсантам запрещается общаться! – сказал Даруев. – Вам ясно, курсант Ковалевская?

– Так точно!

У Полины из носа текла кровь, она сбегала тонкими струйками, задерживалась на губах, но девушка не делала попыток избавиться от нее.

Рябов стоял рядом, и по его лицу невозможно было ничего прочесть.

– Курсант Ковалевская! Кругом! Шагом марш!

Полина развернулась и пошла прочь.

Когда она скрылась за деревьями, Даруев повернулся к Рябову и хлестко ударил его ладонью по лицу – точно так, как проделал это недавно с Полиной.

– Знаешь за что?

– Никак нет, товарищ полковник!

Даруев приблизил багровое от напряжения лицо и негромко, но отчетливо произнес:

– Никто не должен знать об акции, к которой ты готовился в девяностом году!

Хотел развернуться и уйти, но не удержался, спросил:

– Ты с инструктором по стрельбе об этом говорил?

– Так точно! – ровным голосом отчеканил Рябов.

Даруев кивнул. Он не сомневался, что именно так все и было, как рассказывал ему покойный Алексеич.

21

У инструктора по рукопашному бою фамилия была Меликян, а сам он был светел лицом и волосы имел пшеничного цвета. Это всегда забавляло Даруева, и он не мог удержаться от дежурной шутки. Вошел в крохотную каморку, которая служила инструктору раздевалкой, сказал привычно:

– Здравствуй, перекрасившийся Меликян!

Так шутил. Меликян, однако, не улыбнулся ответно, как это было всегда, отчеканил почти сурово:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

Он выглядел сумрачным, и Даруев, умерив веселость, осведомился:

– Что-то случилось?

– Никак нет, товарищ полковник!

– Брось ты это – «товарищ полковник»! Что стряслось, Паша?

Даруев положил руку на плечо собеседнику, и жест получился очень человечный, в нем читались забота и участие.

– Дочке операцию делают, – сказал Меликян и судорожно вздохнул.

– Когда?

– Сегодня. Может быть, прямо сейчас.

– Что за операция?

– Сердце.

Меликян опять вздохнул.

– Что же ты не сказал? – возмутился Даруев. – Почему ты здесь, а не там, возле дочери? Разве бы я тебя не отпустил?

Покачал головой, осуждая. Подумал.

– Значит, так. Сейчас проверишь одного курсанта – что умеет, не все ли забыл. Его когда-то хорошо обучали, похоже. И после этого – к дочке. Понял?

– Так точно! – с готовностью вытянулся Меликян.

Он ожил и был готов действовать.

– Он там, в зале, – сказал Даруев. – Разминается. Потерзай его, не жалей. Пусть он покажет все, на что способен.

Рябов молотил подвешенную к потолку грушу. Эхо от ударов гулом отдавалось в ушах. Меликян посмотрел на своего спарринг-партнера с интересом.

– Хорош? – осведомился Даруев.

– Выучка чувствуется, – ответил Меликян.

Он вышел на центр зала. Даруев щелкнул пальцами, подзывая Рябова. Когда тот подошел, полковник кивнул в сторону замершего в ожидании инструктора.

– Сдашь экзамен по рукопашному бою, Рябов. Покажи, что умеешь.

– Всерьез?

– А то как же? – осклабился Даруев, – Этот парень тебя щадить не будет.

Рябов кивнул и направился к своему противнику. Он шел неспешно, но как-то цепко. Даруев обратил внимание на эту странную, танцующую походку. Рябов будто шел не по прямой, а все время старался отвернуть в сторону – то вправо, то влево, с каждым следующим шагом, но поскольку он это делал попеременно, то получалось, что он сохраняет направление движения неизменным. Меликян видел то, чего не видел Даруев, – глаза Рябова, и вдруг его чутье, чутье человека, приученного сражаться за жизнь без оружия, голыми руками, это чутье что-то ему подсказало, он напрягся и, стремительно отступив на шаг, сгруппировался.

Рябов приблизился и остановился в метре от инструктора. Пауза длилась секунду или две, потом Меликян, чтобы завязать схватку, сделал резкий выпад, намереваясь нанести удар в живот соперника, но его рука цели не достигла, Рябов перехватил ее и с выворотом рванул на себя. Меликян, не ожидавший ничего подобного, потерял равновесие. Рябов швырнул его на пол. Даруев, не удержавшись, еще успел крикнуть «Браво!» – а в следующий миг Рябов, оседлав поверженного соперника, обхватил его голову обеими руками и резко развернул. Короткий вскрик, странный и страшный хруст – и сразу наступила тишина.

Даруев окаменел. Он видел, что произошло, но отказывался в это верить. Меликян лежал на полу, и его голова была неестественно развернута назад. Надо было подойти, но ноги Даруеву не подчинялись. Рябов уже поднялся и стоял над поверженным противником с выражением осознания выполненного долга на лице.

– Ты! – выдохнул Даруев и захлебнулся, что-то забулькало у него в горле, и он закашлялся.

– Ты! – повторил опять, откашлявшись. – Ты!

Он словно забыл все слова. Перевел взгляд с Рябова на инструктора и увидел, какое у того страшное, неестественно белого цвета, лицо. Он был мертв, конечно.

– Ты! – заорал в бешенстве и ужасе Даруев. – Ты убил его!

Он сорвался с места, наконец подскочил к Рябову и, схватив за камуфляж, затряс. Рябов был выше и мощнее его, и почти не шелохнулся под напором полковника, а тот бесновался и все боялся оглянуться назад, себе под ноги, где лежал убитый инструктор.

– Ты же убил его! Убил! Он мертв!

– Вы сказали…

– Что я сказал?

– Что – всерьез. А всерьез – это до смерти. Так было и прежде.

– Когда – прежде? – спросил Даруев и обмяк.

– Когда меня готовили к акции. Я их всех убивал – тех, кого выставляли против меня.

Даруев поднял голову и посмотрел в глаза Рябову одуревшим взглядом.

22

– Это зверь! Машина для убийства! – сказал Даруев и повел головой, будто у него свело мышцы шеи. – Он моего инструктора убил голыми руками за одну секунду, тот только вскрикнуть успел.

Они сидели вдвоем в машине – Даруев и тучный человек в хорошем дорогом костюме. Даруев – за рулем, тучный человек – на заднем сиденье, справа. Машина стояла на проселочной дороге с выключенным двигателем. День был пасмурный, и потому трава под деревьями казалась темной.

– Как же он его убил? – спросил тучный.

– Я и сам не пойму. Его готовили к девяностому году для одной очень серьезной акции, и подготовка велась на совесть, сейчас так не учат. И в спарринг-партнеры ему привозили каких-то смертников…

– Смертников? – вскинул брови тучный.

– Да. Людей, которых он имел право убить.

– А такое бывает?

Даруев помолчал, обдумывая, имеет ли право сказать. После паузы произнес с неохотой:

– В общем, да. Нам иногда разрешают для подготовки агентуры брать приговоренных к смертной казни. Эти люди все равно ведь умрут, так какая разница – пуля палача или смертельный удар нашего курсанта. Вот таких людей и приводили к Рябову, наверное.

– Наверное?

– Я не знаю в подробностях, – признался Даруев. – К Рябову меня прикрепили в самом конце, это был конец девяносто первого года. Он уже прошел курс обучения, им другие люди занимались. Неполный месяц я с ним пообщался, и его отправили в «отстойник».

– В какой отстойник?

– Туда, на остров. Подальше от любопытных глаз. Там метеостанция, я же вам рассказывал.

– Да, я помню.

Тучный достал из кармана сигареты, закурил.

– Он готов, по-твоему?

– Готов, – твердо ответил Даруев. – Инструкторы им позанимались недельку, и я вижу – он ничего не забыл.

Тучный протянул собеседнику фото. Со снимка смотрел моложавый мужчина со взглядом умных всезнающих глаз. Григорьев, министр внешнеэкономических связей.

Тучный выпустил дым, сказал после паузы:

– Улица Мироновская, дом двадцать четыре, первый подъезд. У него там девка живет. Он к ней не заходит никогда, подвозит к подъезду уже затемно и уезжает.

Затемно – этого Даруев не боялся. Было заранее обговорено, что все произойдет в темноте, для того и готовили Рябова. Охрана – а она у Григорьева была, это он знал точно, – так вот охрана в темноте контролирует только ограниченное пространство – десять, максимум двадцать метров. И если машину со стрелком поставить в отдалении…

– Сам с ним поедешь!

– А? – вскинулся Даруев.

– Киллера своего повезешь сам. Будешь его контролировать.

Как приказ прозвучало.

– Трогай! – сказал тучный.

Фотографию Григорьева он не оставил Даруеву, спрятал во внутренний карман пиджака.

Доехали до лесной развилки, где, примяв сырую траву, стоял черный «БМВ». Тучный пересел туда. Но прежде чем покинуть машину Даруева, сказал, глядя куда-то в сторону:

– Чтобы все быстро было! Времени у нас нисколько не осталось!

«У нас» – это у него с Даруевым. «У нас» – это у него с теми людьми, что сидели в «БМВ», рассматривая полковника хмуро-недоброжелательно.

– Все сделаем! – сказал поспешно Даруев и повел плечами.

Ему стало зябко. То ли от этих взглядов, то ли от вползшей в распахнутую дверь сырости.

23

Темно-синяя в крупную клетку рубашка, комбинезон, на голове кепи. Так был одет Рябов. Даруев знал толк в переодевании. Переодевание – это преображение, так говорил много лет назад преподаватель в спецшколе КГБ, где учился Даруев. Такая одежда, как у Рябова, создает определенный образ. В голове человека, невольного свидетеля, отпечатывается что-то, чего он сам не осознает. А потом, если приходится давать показания, этот образ всплывает откуда-то из глубины сознания. Кепи, комбинезон, рубашка с закатанными рукавами. «Это был монтер, – говорит человек. – Или водопроводчик». И сыщик потом, сколько ни бейся, не нащупает нужную нить, уже не свернет нечаянного свидетеля с определенного самим человеком пути. Монтер – и все тут. Поди разыщи этого монтера.

Винтовку положили на заднее сиденье «Волги». Из прочего оружия у них был еще только пистолет – в кармане брюк Даруева.

Рябов ничего не знал. С неизменно невозмутимым видом переоделся в приготовленную для него одежду «монтера», кепи надевать не стал, свернул и хотел спрятать в карман, но Даруев коротко бросил:

– Надень!

И Рябов так же невозмутимо и безмолвно подчинился. Вечер опускался на базу, и из-под деревьев выползала прохлада. Даруев хлопнул Рябова по плечу:

– Садись в машину!

Он хотел, чтобы у них сейчас все было по-простому, по-свойски.

Подъехали к воротам. Парень в футболке и шортах распахнул ворота и махнул рукой пассажирам «Волги».

На дороге было уже темно. Даруев обернулся назад, где на сиденье лежала прикрытая старым плащом винтовка, потом взглянул на молчаливого Рябова.

– Сегодня для тебя будет работа, – сказал Даруев. – Подъезжаем в условленное место и ждем. Когда появится человек – тот самый, – я тебе об этом говорю. Ты уложишь его – с первого выстрела – и уезжаем.

Рябов по-прежнему молчал.

– Ты слышал?

– Да.

Даруев вздохнул:

– Чего же молчишь?

– А что говорить, товарищ полковник? Задание ясно.

Он убьет незнакомого ему человека, не задумываясь. Перед ним поставили задачу – он ее выполнит.

Дорога выскочила из леса и уперлась в шоссе. Здесь было оживленно. Промчалась, вспарывая темноту мигалкой, милицейская машина. Даруев проводил ее взглядом, сказал негромко:

– И еще хочу предупредить. Если нас вдруг остановят – сиди спокойно, не рыпайся. Я сам все улажу. Главное, чтобы они оружие не увидели.

Сказал – и сглазил. Еще не успели доехать до поста ГАИ на въезде в город, как вдруг откуда-то сбоку, из посадки, выскочил человек в милицейской форме и взмахнул жезлом, приказывая остановиться.

– А-а, черт! – выдохнул Даруев.

Милиционер перед операцией – это как черная кошка. Плохая примета.

«Волга» скатилась на обочину.

– Сиди спокойно! – коротко распорядился Даруев, а милиционер уже подошел и встал у левой передней дверцы, со стороны водителя. Ствол автомата заглядывал в окно.

Даруев потянулся рукой к карману, и милиционер стремительно отступил на шаг, крикнул:

– Руки на руль!

– У меня документы…

– Руки на руль! Выходи!

Крик был таким истошным, что Даруев поверил – застрелит в два счета. Загородное шоссе, ночь наступает, у ментов нервы на пределе.

– Выхожу, – сказал миролюбиво, а с другой стороны к машине уже подскочил второй милиционер, приказал выходить Рябову.

– Что происходит, ребята? Я – из ФСБ, – сказал Даруев. – Служба безопасности.

– Вперед! – коротко скомандовал милиционер, будто не слыша.

Даруев рассмотрел наконец притаившийся в кустах милицейский автомобиль.

– Стоять!

Даруев остановился.

– Вы не имеете права, – сказал он и скосил глаза в сторону своей «Волги», но ничего там не рассмотрел. – У меня талон. Не имеете права досматривать машину.

– Покажите!

Милиционер подсветил себе фонариком, рассматривая талон. Изучив, сдвинул автомат за спиной. Даруев понял, что все позади.

– Сразу надо было говорить! – сказал хмуро милиционер.

– Я пытался…

– Слабо пытались. У нас место видите какое – шоссе. Здесь не до церемоний. Чуть замешкаешься – выстрелят в лоб и укатят, а у меня ребенок и жена молодая.

– Да-а, работенка! – посочувствовал милиционеру и его молодой жене Даруев. – А что, ловите кого-то?

– Нет. Пост здесь у нас.

– А-а, понятно.

Даруев взглянул на часы. Время неслось стремительно.

– Я поехал.

– Всего хорошего.

Даруев вернулся к машине, сел за руль. Рябов даже не повернул головы, в темноте угадывался его силуэт.

– Все нормально? – шепотом спросил Даруев.

– Да.

И больше они ни слова друг другу не сказали. Даруев машину не гнал, не превышал скорость. Один раз оглянулся, посмотрел на винтовку.

– У нас в багажнике труп, – вдруг сказал Рябов.

Полковник даже не сразу понял, а когда до него дошел смысл услышанного, рванул руль вправо, и «Волга» рыскнула на обочину.

– Что? – коротко спросил Даруев, когда машина остановилась.

Он смотрел вперед так внимательно, будто сейчас вел машину в плотном потоке.

– У нас в багажнике труп, – спокойно повторил Рябов.

Даруев уже все понял.

– Милиционер? – спросил он бесцветным голосом.

– Да.

– Идиот! – завопил Даруев. – Сволочь! Ты в могилу меня сведешь! Что ты наделал!

Распахнул дверцу, вывалился из машины, обогнул ее, но когда оказался перед багажником – понял, что не откроет его, не имеет сил, и никто не сможет его заставить сделать это.

– Иди сюда!

Его трясло, и он не мог с собой совладать. Подошел Рябов, встал рядом.

– Открывай! – крикнул Даруев.

Щелкнул замок багажника. Милиционер лежал в нелепой и неудобной позе. Лампочка в багажнике была слабой, но при ее тусклом свете Даруев увидел, как перекошено лицо милиционера. Отвернулся, не в силах наблюдать страшную картину.

– Как это получилось?

– Он меня обыскал, потом полез в машину. Увидел винтовку…

Он не оправдывался. Просто спокойно объяснял, как все случилось. Даруев раздумывал несколько минут, наконец принял решение:

– В кювет его!

Здесь темно, и до наступления рассвета никто не обнаружит труп. Даруев вдруг вспомнил о втором милиционере, оставшемся на посту.

– Скорее! – крикнул засуетившись. – Возвращаемся!

Рябов поднялся из кювета.

– Тот, второй! – быстро сказал Даруев. – Он поднимет тревогу!

Развернули машину и помчались по ночной дороге.

– Будем убирать? – спросил Рябов.

– Да.

– Он нас не подпустит к себе.

Все так. Милиционер клацнет затвором и прикажет им лечь на землю – до тех самых пор будут лежать, пока к милиционеру не подоспеет подмога.

– А-а, черт! – выругался Даруев.

Слишком плохо все сегодня началось, и он уже чувствовал, что операция сорвалась.

– Остановите!

– Зачем? – не понял Даруев.

– Остановите! Он нас не подпустит.

И когда Рябов выдернул из-под старого плаща винтовку, полковник понял наконец, в чем дело. Он свернул на обочину и остановился. Рябов вышел из машины. Милицейский пост был где-то совсем близко.

– Ты видишь его? – спросил Даруев сдавленным шепотом.

– Да.

Винтовка была снабжена глушителем, и потому выстрел получился совсем негромким, как хлопок. Рябов сел в машину, хлопнул дверцей.

– Едем! – сказал он.

– А милиционер?

– Он мертв.

«Волга» развернулась и помчалась к городу.

24

Непосредственно министерская работа занимала у Григорьева время до обеда. После обеда он в сопровождении охраны уезжал и уже не появлялся до утра следующего дня. В этот период он тоже занимался делами, но дела эти не совсем имели отношение к его работе в министерстве, а если быть более точным – совсем не имели. Григорьев видел, с какой калейдоскопической быстротой менялись министры: месяц назад сидели на заседании рука об руку, а сегодня смотришь – уже другие лица. Никто не вечен под луной, вот уж что правда, то правда, и Григорьев старательно выстраивал фундамент своей будущей жизни. Той жизни, где он уже не будет министром и где его лишат персональной машины, и охрану придется нанимать за собственные деньги.

Эта работа, составляющая вторую часть бурной жизни министра Григорьева, отнимала у него много, очень много времени. Он встречался с людьми, решал вопросы, пил шампанское на презентациях и каждодневно освобождался от дел ближе к полуночи.

За полчаса до полуночи он и приехал в офис к Бородину. О встрече условились заранее, и Бородин терпеливо ждал, скучающе глядя на экран телевизора. Григорьев, проходя через приемную, по-свойски подмигнул Инге:

– Нам два коньяка, малышка.

Он, похоже, был выпивши, и Инга укоризненно покачала головой, но Григорьев не заметил этого или сделал вид, что не заметил, прошел в кабинет Бородина.

Инга принесла коньяк через минуту. Бородин, хотя и не распоряжался по поводу коньяка, даже бровью не повел, и только когда Инга вышла, бросив быстрый испытующий взгляд на Григорьева, сказал:

– Я тебе последний раз предлагаю, Слава, забери ее от меня.

– А что такое? – притворно озаботился Григорьев.

– Она от рук потихоньку отбивается. У тебя с ней что – серьезно?

– А что ты называешь серьезно? – поддел приятеля Григорьев. – Сплю я с ней, Андрей, но разве это называется «серьезно»? Такое происходит часто и со многими.

– Она знает, что со многими?

– Не маленькая ведь. Наверное, знает.

– Не похоже.

– Почему ты так решил?

– Я же говорил – от рук отбивается. Баба так себя ведет, когда думает, что у нее с мужиком серьезно, что защитит он ее в случае чего.

– Защитит – кто? Я?

– Ну не я же.

Григорьев внимательно посмотрел на приятеля и понял, что тот не шутит.

– Вот стерва, – сказал, подумав. – Этак она еще концерты мне начнет устраивать.

Вспомнил их последние с Ингой встречи. Да, Бородин прав, пожалуй.

– Все, Андрюша, я – пас, – сказал Григорьев. – Сегодня же с ней распрощаюсь. – Вздохнул: – Хотя, если честно, жаль.

– Привык?

– Вроде того. Она податлива. Не испорчена еще в конец, это привлекает. – И опять вздохнул: – Ладно, к делу, Андрей.

Григорьев выпил коньяк и прикрыл глаза. Только сейчас Бородин увидел, каким усталым смотрится министр. А тот заговорил негромко, по-прежнему не открывая глаз:

– Все началось, Андрей. Комплексы пошли. Предоплата была?

– Да.

– С деньгами не тяни, не жди, пока покупатель получит комплексы. Перебрасывай суммы со счета на счет, распыляй деньги, чтоб через две недели уже и концов было не сыскать.

– Не получится.

– Почему?

– Безотзывный аккредитив. Деньгами нельзя распоряжаться, пока покупатель не подпишет акт приемки.

Григорьев раскрыл глаза.

– Это покупатель настоял на аккредитиве?

– Да.

– Вот суки, – беззлобно сказал Григорьев. – Научились нас за жабры брать.

– Ничего страшного. Двухнедельная задержка – только и всего.

– Успеешь потом деньги распылить?

– Да.

– Ну и ладно.

Бородин извлек из шкафа бутылку с коньяком, долил себе и министру.

– Проблем не будет? – спросил даже как-то буднично.

– С чем?

– С таможней.

– Нет, я разговаривал с людьми, оформят быстро.

Григорьев засмеялся:

– Пока я жив – не бойся ничего. Сбросим эти комплексы, поедем отдыхать. Как твои?

– Звонили. Говорят – нравится.

– Королеву видели?

– Нет. Но восторгов – масса.

– Да, Лондон – это что-то, – сказал Григорьев мечтательно. – Ты к своим летишь?

– Да.

– И я следом, наверное. Возьму Ингу…

Вдруг вспомнил, что с Ингой все, и загрустил.

– Не печалься, – засмеялся Бородин. – Еще кого-нибудь найдешь себе.

– Это ты наш союз разрушил! – погрозил пальцем Григорьев с шутливой серьезностью. – Ты между нами встал!

– Какого черта! – продолжал смеяться Бородин. – Мне все до лампочки. Но если ты секретарша, то в рабочее время занимайся делами, а не пребывай в грезах.

– В грезах о чем? – уточнил Григорьев.

– О том, как ее вечером затащит в свою постель сам министр.

– Этого не было! – быстро сказал Григорьев. – Мы только целовались!

– Маме ее расскажешь.

При упоминании о маме Григорьев вздохнул.

– Что, строга мама?

– Строга, – опечалился министр. – Дочурке на днях пощечин надавала.

– Инге, что ли?

– Было, – сказал Григорьев и засмеялся. – Ладно, собственник, я ее сегодня хотя бы до дома довезу.

В последний раз, Бородин развел руками – в последний, так в последний.

Григорьев и Инга спустились к машине. Охранник в левой руке держал автомат, правой распахнул перед ними дверцу. Оба – Григорьев и Инга – сели на заднее сиденье.

– Едем, – скомандовал Григорьев водителю, а тот даже не спросил куда – маршрут был знакомый: улица Мироновская, двадцать четыре.

Город уже засыпал. Машин на дороге было меньше, чем днем. На Пушкинской площади усталый гаишник что-то раздраженно выговаривал остановленному им джигиту на иномарке.

– Завтра мы не сможем встретиться, – сказал Григорьев, глядя в окно.

– Почему?

– Много дел.

Она положила свою руку на его и легонько сжала. Наверное, так выражала свое сочувствие. Много дел, устанет, бедненький.

– А послезавтра?

– Тоже не могу. У меня до конца месяца все дни расписаны. Просто кошмар.

Инга отняла руку.

– Может, вырвусь как-нибудь, – сжалился Григорьев. – Позвоню тебе.

Инга не ответила, и он обернулся наконец. Она была строга и неприступна.

– Ну, только без обид! – сказал Григорьев, внезапно раздражаясь. – Я же сказал – занят.

Свернули на Мироновскую. Водитель остановил у знакомого подъезда. Лампочка тускло освещала в мелких выбоинах асфальт. Здесь, у подъезда, охранники Григорьева никогда не выходили из своей машины.

– Так я позвоню! – поспешно сказал Григорьев.

Он всегда суетился, когда чувствовал свою неправоту.

– Хорошо, – отозвалась Инга без энтузиазма.

Она хотела развернуться и уйти без традиционного прощального поцелуя, но Григорьев ей этого не позволил, потому что не хотел, чтобы их расставание сегодня выглядело как разрыв.

Дальше по улице, в ста метрах, Рябов вышел из машины.

– Может быть, за город как-нибудь съездим? – предложил Григорьев.

Это было как обещание будущей встречи. Инга пытливо заглянула в глаза своему спутнику. «Прав был Андрей, – подумал с тоской Григорьев. – Она уже видит себя если не моей женой, то постоянной любовницей. Надо рвать. В момент. Бесповоротно». Он только подумал так, но вслух произнести не осмелился. Кто знает, что у нее на уме. Еще закатит истерику. Прямо здесь, при водителе, при охране.

Рябов потянул к себе винтовку, но замешкался на несколько мгновений, потому что мимо проехала машина, осветив его фарами.

– Знаешь, я хотела тебе сказать…

Инга шептала, и было в ее шепоте что-то такое, что Григорьев понял – объяснения не избежать.

– Я хотела тебе сказать, что слишком серьезно ко всему этому отношусь.

– К чему? – поинтересовался Григорьев, едва удерживая вздох.

– К отношениям, которые между нами сложились. Я не хочу, чтобы у нас все было невсерьез…

– Ах, как прав был Бородин!

– Я не такая, пойми.

Григорьев вскинул голову.

– Я к тебе в жены не набиваюсь, – торопливо произнесла Инга. – Но только…

Судорожно вздохнула, перевела дыхание.

– Только прошу тебя, не относись ко мне, как к игрушке. Если для тебя все это не серьезно, если ты мной тяготишься – лучше уж пусть ничего не будет. Расстанемся – и все.

Легкий ветерок шевелил ее волосы. От этих волос исходил такой умопомрачительный запах – Григорьев знал этот запах – она пользовалась каким-то чудным шампунем.

– Ну что ты такое говоришь? – сказал он мягко. – Решила, что я хочу тебя оставить?

Привлек Ингу к себе и поцеловал в губы.

Поцелуй был очень короткий и оборвался внезапно, потому что пуля попала Григорьеву в голову. Капли мозга из разбитого черепа брызнули Инге в лицо. Она сначала ничего не поняла, лишь отступила на шаг от осевшего на заплеванный асфальт Григорьева, а из машины уже торопливо выскакивали охранники. Что-то мешало Инге рассматривать происходящее, она инстинктивно провела ладонью по лицу и увидела липкую кровь на своей ладони. И тогда она закричала. Крик был истошный, в доме стал зажигаться свет, и женский голос откуда-то сверху крикнул:

– Ингочка! Дочечка! Что случилось?!

И Инга потеряла сознание.

25

Часы на стене мерно отсчитывали время. Шесть тридцать утра. Даруев поднял на доктора красные после бессонной ночи глаза:

– Долго еще?

Доктор был выжат, как лимон, и у него даже не было сил пожать плечами, он лишь негромко произнес:

– Думаю, скоро.

Рябов полулежал в похожем на стоматологическое кресле и был похож на пребывающего в глубоком и спокойном сне человека. Доктор уже освободил его от датчиков.

– Я ему завидую, – признался Даруев. – Спит сном младенца.

– У него еще будут проблемы.

– Будут проблемы? – насторожился Даруев.

– Да, при пробуждении. То, что я называю реакцией возврата. Ему будет немного неуютно.

– Почему?

– Это как после операции. Человеку удалили аппендицит, и после этого – боль еще некоторое время. Почему? Ведь все прошло нормально, его, можно сказать, спасли от верной гибели, перитонит развивался, еще бы чуть-чуть – и все, но врачи успели – а боль все равно есть. Потому что организм потревожили, вошли в него нагло и грубо, с железным скальпелем. Здесь то же самое. Была одна память, ее забрали, вложили новую, а мозг протестует – вот вам и реакция возврата.

Рябов шевельнулся, и Даруев, предупреждающе подняв руку, в мгновение оказался рядом.

– Веки дрожат? – спросил из своего кресла доктор.

– Да.

– Значит, уже все. Потормошите его.

Даруев тряхнул за плечо спящего, и тот открыл глаза. Рябов некоторое время смотрел прямо перед собой, потом перевел взгляд на Даруева.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – ответил Рябов и поморщился.

– Что такое?

– Голова кружится.

– Это пройдет, – пообещал доктор, приближаясь. – Еще какие-нибудь неприятные ощущения есть?

– Нет.

– Теперь маленький тест. Как вас зовут?

– Кирилл.

– Фамилия?

– Митяев.

– Где вы находитесь?

– В пансионате.

– В каком?

Легкое замешательство на лице Кирилла и первый румянец на щеках – смутился.

– Не знаю.

– Не знаете? – удивился Даруев.

– Названия не знаю. Это пансионат Росгидромета. Ведь правильно?

– Да, – поспешно ответил Даруев. – А как вы здесь оказались?

– Вы меня привезли в этот пансионат, Геннадий Константинович, – слабо улыбнулся Кирилл: к чему, мол, эти вопросы, разве сами не знаете?

Теперь предстояло самое главное – убедиться, что вся заложенная ночью информация усвоена и сбоев не будет.

– Вы давно находитесь в пансионате, Кирилл?

– Неделю.

Подумал немного, поправился:

– Восемь дней.

– Что вы делали? Расскажите – день за днем.

И опять недоуменный взмах ресниц – к чему это, ведь сами все знаете.

– Так надо, – мягко сказал Даруев.

Он волновался, и на лбу выступили капли пота.

– Доктор вас сейчас тестировал. Ну, вы знаете, проверка вашего здоровья, и все такое прочее. И теперь, после тестирования – контрольные вопросы. Чтобы убедиться, что все прошло нормально.

Звучало полной абракадаброй, но Кирилл вряд ли мог сейчас дать себе в этом отчет.

– Я понял, – произнес он с готовностью. – Значит, так. В первый день была встреча с руководством. Потом четыре дня писал отчет…

– Где?

– Здесь, в пансионате.

– Вам, кстати, понравилось?

– Что? Отчет писать?

– Нет, я не о том, – засмеялся Даруев. – В пансионате понравилось?

– Да.

– А чем вы еще занимались, кроме написания отчета?

– Бассейн, сауна. Здесь сауна хорошая.

– Да, – подтвердил Даруев и быстро взглянул на доктора. – Сауна великолепная.

Сауны здесь никогда не было.

– Дальше, пожалуйста.

– Два дня я сдавал отчет.

– Кому?

– Руководству. Комиссия – три человека. Терзали меня вопросами. Вот и все. А вчера я отдыхал.

– Да, все верно, – подтвердил Даруев и наконец позволил себе смахнуть пот.

Доктор за его спиной переминался с ноги на ногу. С этой чертовой сауной получилась промашка, и доктор теперь переживал. Даруев понял, в чем дело, сказал негромко ободряющим голосом:

– Ничего страшного.

– Я хотел спросить, – приподнялся в кресле Кирилл. В его глазах угадывалось тревожное ожидание. – Что дальше?

– Ты о чем? – не понял Даруев.

– Что со мной будет?

Он рвался на свой остров и переживал, что его не выпустят.

– Все нормально, – засмеялся Даруев. – Через четыре часа твой самолет. Ты возвращаешься к своим макакам и бананам.

В аэропорт Кирилла Даруев повез лично – на том же самом полумертвом «жигуленке», на котором привез в пансионат восемь дней назад. Кирилл смотрел молодцом и, кажется, даже был весел.

– Чудак-человек! – беззлобно подтрунивал над ним Даруев. – Люди карьеру свою строят, нужные связи заводят в столице, а ты спрятался на своем острове, голову в песок – и ничто тебя не тревожит.

– А мне нравится, – Кирилл нисколько не обиделся и выглядел умиротворенным. – Здесь я не смог бы жить.

Серая лента шоссе стелилась под колеса. Невысокое солнце еще не успело нагреть воздух, и было свежо.

– Посмотри, как прекрасен мир вокруг, – сказал Даруев.

– Там не хуже.

Разговор внезапно оборвался, потому что они одновременно увидели впереди несколько милицейских машин, в беспорядке выстроившихся вдоль обочины. Даруев сбросил скорость. Милиционеров было много. Все они имели озабоченный и хмурый вид. Двое ярко-желтой лентой вымеряли расстояние.

Это было то самое место, милицейский пост. Даруев быстро взглянул на Кирилла. Тот обернул встревоженное лицо:

– Что это?

– Авария, наверное, – пожал плечами Даруев.

– А почему милиции столько понаехало?

– Должно быть, кто-то из больших шишек пострадал.

Даруев прибавил скорость. Через несколько километров они опять увидели что-то подобное – много машин, милиция, хмурые лица.

– Что-то серьезное, – покачал головой Кирилл.

Вчера именно здесь он сбросил в кювет тело убитого им инспектора. Но он этого не знал. Не помнил. Забыл прошлой ночью.

Даруев неожиданно для самого себя разволновался. Руль сжал так, что побелели костяшки пальцев. Но Кирилл этого не заметил, смотрел в задумчивости вперед, на дорогу, и только по прошествии времени, все так же глядя вперед, сказал негромко:

– Мне здесь совсем не нравится.

В аэропорту, в сутолоке, Даруев засуетился, и со стороны казалось, что волнуется, провожая сослуживца.

– Глаза у тебя красные, – обнаружил наконец Кирилл.

– Ночь была такая, знаешь…

Даруев неопределенно махнул рукой и невесело улыбнулся. По телевизору, что в зале ожидания, пошли новости. Звук был приглушен, но внимание Даруева привлекла картинка. Новости начались с демонстрации фотографии министра внешнеэкономических связей Григорьева. Фото было с перекинутой наискось траурной лентой. Он умер. Он был убит. Все получилось!

Даруев рассмеялся. Это был не смех, а почти истерика. Бессонная, полная треволнений ночь давала о себе знать. Даруев все-таки додумался отвернуться от экрана телевизора. Чтобы никто не подумал, что он смеется над этим бедолагой на снимке.

26

Здесь солнце было ласковое. Океан приветлив. И даже африканцы как-то по-особенному улыбались. Не зная, как еще выразить свою симпатию к ним, счастливый Кирилл подарил им новенький фонарик. Для себя покупал, но не удержался, отдал, потому что был безмерно счастлив.

Катер, урча мотором, постепенно подбирался к острову. Кирилл уже видел светлую полоску пляжа и картинно застывшие пальмы. Он всматривался до рези в глазах, но берег был пустынен.

Один из африканцев, сидя на носу лодки, чинил латаную-перелатаную снасть и напевал тягуче-монотонную песню. Он никогда, наверное, не покидал свой дом надолго и не знал поэтому, какое это счастье – возвращаться домой.

Берег приближался, и пальмы, как казалось, вырастали прямо на глазах. Кирилл оглянулся на моториста – нельзя ли побыстрее, а тот, не поняв, на всякий случай улыбнулся.

По-прежнему никого не было на берегу, и Кирилл вдруг почувствовал, как сжалось его сердце. Чувство радости стало притупляться, словно там, внутри Кирилла, что-то стремительно остывало. Он так разволновался, что, когда катер приблизился к берегу вплотную и сбавил ход, готов был броситься в воду. Моторист показал ему жестами – сейчас подойдем к берегу, надо лишь немного подождать, и эти последние минуты ожидания оказались для Кирилла самыми тяжелыми.

Он не удержался-таки и спрыгнул на песок за мгновение до того, как катер ткнулся в кромку берега. Вещи Кирилла оставались на палубе, но он даже не оглянулся, пошел по раскаленному песку, жар которого он чувствовал даже через подошвы, к едва приметной среди деревьев тропинке. Всматривался вперед и все ждал, что вот-вот зеленые ветви раскинутся и навстречу ему выйдет Анна, но ее все не было и не было, и когда Кирилл понял, что она не выйдет навстречу, бросился по тропинке. Что-то случилось, наверное, – так он понял.

Аккуратные домики станции вынырнули из зелени внезапно. Кирилл, увидев их, остановился, замер, будто лишившись сил, и крикнул:

– Аня!

И собственный негромкий крик сорвал его с места, он рванул ручку двери и увидел – знакомая комната, стол и Анна за тем столом. Она вскинула голову – и больше ни движения, ни звука. Молча смотрели друг на друга, и еще через мгновение Аня только могла сказать:

– Как хорошо…

Она хотела сказать – хорошо, что Кирилл вернулся, но не смогла, а это и не требовалось, и так было понятно. Кирилл обнял ее, а она уткнулась ему в грудь лицом и шептала:

– Как хорошо, что ты вернулся, как хорошо. Я так тебя ждала.

Он понял в эту минуту, что не просто на остров стремился, а к ней. Приподнял ее голову и поцеловал в губы. Аня не отстранилась.

Здесь был его дом. Его женщина. Его жизнь. Он ничего другого не знал и знать не хотел.

– Мы будем жить здесь с тобой, – шептал он, а она кивала, соглашаясь. – Ты и я. Всегда.

А она все кивала, прикрыв глаза, и по ее лицу блуждала счастливая улыбка.

Африканцы, не дождавшись Кирилла, принесли его вещи к самой станции. Один из них открыл дверь. Кирилл, сжимая Анну в объятиях, обернулся и сказал со вздохом:

– Вот черти! И неймется вам! В самый ответственный момент!

Аня выскользнула из его объятий и сказала примирительно:

– Все у нас впереди, Кирилл. Будь великодушен и прости их.

Она улыбалась и была, без сомнения, счастлива.

27

Песок не успел остыть после дневной жары, хотя уже стемнело и на небе высыпали звезды. Теплый песок, а по нему – свежий стелющийся ветер. Океан шелестел, и спокойствие было разлито в воздухе. Кирилл и Аня лежали рядом, разглядывали звезды.

– Здесь совсем другое небо, – сказала Аня. – Там, где я жила раньше…

Она не договорила, оборвала фразу. Что-то было в ее голосе, что заставило Кирилла осторожно коснуться ее руки.

– Я никогда туда не вернусь, – вдруг сказала она, почти прошептала.

– Почему?

– Хочу все забыть.

Там, в далекой России, она оставила свою боль. И надеялась, что сможет укрыться от плохого. Здесь, на острове, спрячется.

– У меня был ребенок, сын. Четыре года. Мы с мужем жили на станции. Рядом море. Однажды Сережа пошел к морю…

Муж или сын?

– …как я не усмотрела – не знаю…

Наверное, все-таки сын.

– …а там такой обрыв был, невысокий, метра два, отвесная скала, абсолютно гладкая, как стена в квартире…

И только сейчас Кирилл понял, что она плачет, но почему-то побоялся показать, что обнаружил это, и затих, затаился.

– Он упал в воду и, наверное, разбился о нее, или что там произошло – но очень быстро все случилось, я только короткий вскрик услышала.

Она заплакала, уже не сдерживаясь. Кирилл приподнялся на локте и стал вытирать слезы на ее лице, но слез было много, и тогда он, взяв Анну на руки, понес ее к воде. Она затихла и уткнулась ему в грудь мокрым лицом. Кирилл, придерживая одной рукой Анну, другой зачерпывал воду в ладонь и протирал Анне лицо.

– Соленая, – прошептала она. – Вода соленая.

И всхлипнула по-детски. Кирилл склонился и поцеловал ее в губы. Анна вдруг расцепила руки, оставляя Кирилла, и поплыла. Ночь была темной, но поверхность океана, казалось, слабо осветилась. Кирилл нырнул, долго плыл в этой святящейся воде и всплыл далеко впереди Анны. Она кувыркалась в воде и встала на дно, здесь оказалось совсем неглубоко.

– А там было глубоко, – сказала Анна. – И еще – сильное течение, водоворот прямо под скалой. И Сережу мы не нашли.

Кириллу показалось, что она опять начала плакать.

– Даже могилы нет. Исчез, сгинул. Как и не было.

После этих слов долго молчала.

– Я не смогла там оставаться.

И поэтому уехала. Попросила направить ее на другую станцию. Так понял Кирилл.

– А муж? – осторожно поинтересовался он.

– Он после случившегося взял продукты, ружье и ушел в сопки. Две недели пропадал, оплакивал Сережу. Он там, в сопках, я – на станции. Каждый сам по себе. Как-то в одночасье выяснилось, что семьи-то и нет. Был Сережа – и была семья, а без него, как оказалось, нас больше ничего не связывало.

Потеряла сына. Потеряла семью. Ничего, кроме боли, нет там, в прошлом. Кирилл привлек к себе женщину, и она затихла. Была печальна и податлива. Кирилл поцеловал ее в закрытые глаза. Нежно и с любовью.

– Я про тебя поняла кое-что, пока ты отсутствовал.

Не голос, а шепот.

– Что, родная?

– В тебе нет злобы. Ты не умеешь быть злым.

– Да, – печально согласился Кирилл, вспомнив историю с африканцами, которые здорово его отделали в прошлый раз. – Я просто недотепа.

И тогда Анна засмеялась, впервые за сегодняшний вечер, и ее смех не был обидным.

– Ты не недотепа, Кирюша. Ты просто добрый.

Сказала – и прижалась крепко. Она хотела, чтобы он излечил ее своей добротой. Доброта лечит.

– Все будет у нас хорошо, милый.

Их губы встретились. Они проживут здесь долго-долго, всю жизнь. Там, в прежней жизни, им обоим было плохо и неуютно. Но вот они обрели рай. Прямо здесь, на земле. И еще – обрели друг друга. И неизвестно, что важнее.

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Звезды озорно подмигивали и пытались подсмотреть, что происходит там, на земле, но было темно – и ничего не видно.

Кирилл вынес Анну из океана, но на берег не ступил, осторожно положил ее на теплый серый песок. Он был нежен и нетороплив. Аня позволила ему раздеть себя. Набегающие волны ласкали ей бедра. Или это были легкие прикосновения рук Кирилла?

28

То ли потому, что на похороны Григорьева приехал премьер, то ли из-за большого наплыва народа – но оцепление на кладбище было тройным: по внешнему периметру кладбища, потом вокруг сектора, где была приготовлена могила, и, наконец, у самой могилы. Здесь, у могилы, оцепление было наиболее плотным, и к гробу допускались только избранные.

Бородин стоял совсем близко от гроба и мучительно-напряженно морщил лоб, всматриваясь в неживое, желто-восковое лицо покойного. У самого Бородина лицо сейчас было не лучше, но он об этом не знал.

Короткое прощальное слово премьера, потом выступил кто-то из Министерства внешнеэкономических связей. Бородин не выступал и вообще в первые ряды не лез. Только в окружении людей он чувствовал себя в относительной безопасности. Все остальное время он пребывал в напряжении. В ночь, когда погиб Григорьев, с Бородиным случился нервный срыв. Весь страх, что копился в нем последнее время, выплеснулся истерикой. Бородин, выслушав страшное известие, швырнул трубку на рычаг и сидел неподвижно некоторое время, а потом разрыдался. Хотел налить коньяка, но рюмка выскользнула из трясущихся рук и рассыпалась на полу стеклянными брызгами.

В большой, хорошо обставленной квартире, совершенно один, бился в истерике молодой и красивый мужчина. Никого не было рядом, кто мог бы ему помочь, и страх совладал с ним, придавил так, что невозможно было распрямиться и воспрянуть. Бородин жил беспокойно, в последнее время – особенно, он чувствовал близкую опасность и боялся подкрадывающейся незаметной смерти, а смерть, которая за ним шла по пятам, в какой-то момент неловко повернулась и зацепила своей жуткой железной косой не Бородина, а того, кто был с ним рядом, а рядом был Григорьев. И вот Григорьев, желтый, как яблоко-муляж, лежит в добротном, но все равно неуютном гробу, а Бородин жив, но Бородин знает, что смерть не отступила, а по-прежнему идет следом за ним, дивясь собственной оплошности, потому что не Григорьева жизнь ей была нужна, а Бородина. Он в этом был уверен стопроцентно.

Он, как и все, бросил в могилу горсть земли. Жирные комья гулко ударили в крышку гроба, и Бородин непроизвольно вздрогнул. Заместитель Григорьева, оказавшийся рядом, сказал скорбно:

– Такой молодой! Вся жизнь еще впереди!

А Бородин даже не сразу понял, что речь идет о покойном. Думал – о нем самом, и в первую секунду даже сжался.

Заместитель Григорьева не отставал, шли плечом к плечу по неширокой аллее, направляясь к выходу с кладбища. Два бородинских охранника шли неотступно следом, и Бородин часто и нервно оглядывался, чтобы убедиться, что они рядом.

– С завтрашнего дня у нас в министерстве будет работать комиссия, – зачем-то сказал замминистра. Для него это, наверное, было более прискорбно, чем смерть Григорьева. Комиссия, проверка, оргвыводы. Чиновники боятся оргвыводов. Бородин сочувствия выражать не стал, отвернулся. Могильные памятники высились скалистыми уступами. Мелькнула милицейская фуражка. Наверное, оцепление уже снимали.

– Вы ведь занимались этой сделкой.

– Какой сделкой, – не понял Бородин.

– Ракетными комплексами.

Ему-то какое дело? Бородин обернулся и взглянул на собеседника. И когда увидел глаза – вдруг все понял. Этот человек ничего не говорил просто так. И про комиссию сказал не от того, что так уж сильно переживал. Бородин даже умерил шаг, но тут же оглянулся – их нагоняли другие люди, покидающие кладбище.

– Комиссия – из-за этих ракетных комплексов? – шепотом спросил Бородин, чувствуя тягучую и нехорошую боль в сердце.

– Официальная причина – смерть Григорьева. Придет новый министр, перед тем надо разобрать дела.

– Значит, никак не связано со сделкой?

– Мне был звонок, – сказал замминистра, и ничего больше не добавил – от кого звонок, о чем говорили, но эта короткая фраза все объяснила Бородину.

Григорьев прикрывал сделку и гарантировал, что все будет в ажуре.

«Пока я буду жив», – уточнял и смеялся. Не знал, что умрет очень скоро – на пыльном асфальте у дома очередной любовницы. Теперь – он мертв, и те, кто чувствовал себя ущемленным, вдруг воспряли духом. Бородин знал, как это делается. Комиссия, землю носом не роют, так, просто бумажки перебирают, разбирают дела, и вдруг совершенно случайно – ах, какая жалость, мосье Бородин! – набредают на упоминание о странной сделке с секретными комплексами. Так это ваши дела, мосье Бородин? Ай-я-яй! Нехорошо, очень нехорошо. Извольте-ка вот сюда, на нары. А как же вы хотели? Бизнес надо вести честно. Вот у нас есть как раз на примете честные предприниматели – на сцену наконец выступают люди, которые до поры пребывали в тени, но которые, если разобраться, все это и организовали: и убийство главного опекуна сделки Григорьева, и комиссию эту странную с непонятными полномочиями, – так вот эти честные предприниматели и займутся сделкой вместо вас, мосье Бородин.

У него лицо, наверное, стало совсем страшное, потому что замминистр вдруг спросил испуганно:

– Вам плохо?

Вопрос прозвучал вскриком, и охранники тут же подскочили. Бородин уже почти не держался на ногах, и его усадили на лавочку у чьей-то могилы. Один из охранников тренированно разжал зубы Бородину, вбросил в рот таблетку.

– Под язык! – скомандовал и сделал строгое лицо.

Мимо шли люди, оглядывались, но никто не остановился. Замминистра не ушел, маячил рядом, и вдруг Бородин понял все. Этот человек пошел ва-банк. Здесь, на глазах десятков людей, он оставался с Бородиным. Готов был помочь и ясно это демонстрировал. Потом, после всего, он уйдет из министерства. Наверное, все просчитал и вычислил, что в отсутствие Григорьева ему в кресле не усидеть. И его шанс – вот эта сделка, если удастся ее спасти, то Бородин этого человека обязан будет отблагодарить. Простая арифметика.

– Я не очень во всем этом разбираюсь, – произнес тихим голосом Бородин. – Что, по-вашему, можно сделать?

– Я слышал, что отгрузка продукции уже произошла, – сказал вместо ответа замминистра.

– Да.

– И комплексы уже в пути.

– Да.

– Сколько им потребуется времени на то, чтобы пересечь границу России?

– Это произойдет дней через десять.

– Значит, все в наших руках. Занимайтесь спокойно своими делами. Я ухожу на больничный. Десять дней – не такой большой срок.

– А комиссия?

– Комиссия пусть работает, – усмехнулся замминистра. – У них дел невпроворот. Бумажки пусть перебирают, изучают состояние дел…

– А наши комплексы? – не выдержал Бородин.

– Все бумаги у меня в сейфе, к ним не подступиться. А нет бумаг – нет и повода поднять шум. Через десять дней я выйду на работу, комиссия наконец заполучит документы по этой сделке, а груз уже пересечет границу. Финита ля комедия.

Бородин, воодушевленный уверенностью собеседника, засмеялся.

– А в министерстве больных, наверное, не очень-то привечают, а? – спросил он.

– Я и не собираюсь там задерживаться. Давно хотел уйти, а уж теперь после смерти Вячеслава Даниловича…

Значит, Бородин не ошибся по поводу этого человека. Оборвал смех и сказал уже серьезно:

– Я давно искал классного специалиста для нашего представительства в Вене. Туда нужен хороший руководитель, настоящий дока.

Сделка состоялась. Бородин поднялся. Охранник вопросительно заглянул ему в глаза.

– Все хорошо, ребята, – сказал Бородин. – Отпустило. Едем.

Он действительно чувствовал облегчение. Григорьев уже не мог ему помочь, но, даже не ожидая помощи, можно было сделать так, чтобы Бородину хотя бы не мешали. Главное, руки не опускать, бороться. На каждый выпад против него – контрвыпад. Так он решил.

Он не знал, что своим решением сам себе выносит смертный приговор.

29

Бородин с кладбища не поехал ни в офис, ни домой. Водитель, когда Бородин сел в машину на заднее сиденье, обернулся и вопросительно посмотрел – куда едем, мол. Бородин хотел привычно сказать «в офис», но вдруг, неожиданно для самого себя, замешкался. Он сейчас был как маленький ребенок – когда малышу плохо, он непроизвольно тянется к тому, кто может сделать ему хорошо, успокоить, погладив осторожно по волосам.

– В клинику! – сказал Бородин. – К Морозову.

У доктора он уже давненько не бывал. Первое время не мог понять, почему тяготится обществом этого человека, пока не догадался – тяжело общаться с тем, кто, как кажется, знает о тебе больше, чем ты даже сам знаешь. Плавно течет разговор, веки собеседника приопущены, он слушает тебя, не перебивая, и иногда даже кажется, что подремывает, но вдруг – быстрый взгляд, и в том взгляде – превосходство человека, знающего о тебе все. В такие мгновения Бородин едва удерживался, чтобы не поежиться от подступающего внезапного холода.

Но сегодня он не мог противиться. Хотелось вернуть душевное спокойствие, а Морозов это умел делать, и Бородин этого хотел, потому что чувствовал, что силы на исходе, еще день или два, и он сорвется.

Морозов встретил его так, будто только вчера расстались. Не спросил, куда это его пациент запропастился, вообще ничего не сказал. Показал на кресло напротив и приветливо улыбнулся. От его улыбки, улыбки человека, знающего, как помочь людям, Бородину стало легче. Он сел в кресло, устало вытянул ноги. Узел его галстука был завязан неплотно и съехал набок, отчего казалось, что Бородин находится в подпитии, но глаза, если в них заглянуть, были полны тоской и печалью. Морозов заглянул – и все сразу понял.

– Все будет хорошо, – сказал он мягко.

Бородин промолчал.

– Но сначала расскажите, что было плохого в вашей жизни за последнее время.

– Нормально все. Обычные заботы…

Бородин вдруг оборвал фразу, потому что понял, что говорит не то. Морозов терпеливо ждал.

– Григорьева убили, – сказал Бородин. – Вы знаете?

– Да.

Теперь Морозов знал причину. Григорьев. Они, кажется, были друзьями. Давно знакомы и, возможно, какие-то общие интересы.

– Я вам сочувствую, Андрей Алексеевич. Тяжелая потеря.

– Бессудно и нагло! – вдруг воскликнул Бородин. – Как кабана на охоте – р-раз, и подстрелили!

Морозов вскинул голову и посмотрел на собеседника долгим взглядом. Он неправильно понял поначалу Бородина, оказывается. Не о Григорьеве самая большая печаль, о себе. Прорвалась неуверенность, до сих пор тщательно скрываемая. Богат и знаменит, но вместе с тем уязвим. Не чувствует себя в безопасности. Морозов стремительно выстраивал в голове схему. Итак, боится и примеряет судьбу убитого Григорьева на себя. Имеет на то основания, его бизнес непрост и явно вреден для здоровья. Твердо усвоил простую истину – человек человеку волк, каждый сам борется за собственную жизнь, и происходящие вокруг него события подтверждают истинность усвоенных постулатов ежедневно. Значит – незащищенность. Это раз, запомним. Дальше идем. Незащищенность – само это чувство тем вызвано, что нет стабильности и даже надежд, что эта стабильность когда-нибудь наступит. Это – второе. И, если разобраться, самое главное. Значит, в этом направлении надо с ним поработать. Заложить мысль, что все образуется. Начать с Григорьева и перекинуть мостик к нему, Бородину.

– Все образуется, – сказал Морозов. – Мертвых уже не вернешь, а история их жизни – это опыт для нас, живущих. С каждой смертью, с каждой новой потерей мы становимся мудрее…

Он, конечно, сам не верил в то, что говорил. Больше того – понимал, что несет полную чушь. Но сейчас у него была задача не убедить, а оплести липкой паутиной слов растерянную, а потому податливую душу. Вязь слов обволакивает рассудок, замедляет бег мыслей, усыпляет, и самые тяжелые минуты человек пребывает не в страданиях, а в полусне, и когда он полностью теряет контроль над собой и становится безвольным, его можно вновь вывести на дорогу жизни, но уже своим путем, огибая опасные места, эти черные промоины памяти, в которые так страшно заглянуть.

Бородин прикрыл глаза и слушал плавно текущую речь доктора. Он казался спящим, да с ним действительно что-то происходило – мышцы лица расслабились и морщины исчезли, будто невидимый художник закрасил их быстрыми точными мазками. Морозов знал свое дело.

Через полчаса он внезапно оборвал свою речь и пару минут ожидал, скучающе глядя в окно, потом, точно зная нужный момент, приблизился к Бородину, хлопнул в ладоши прямо перед его лицом, Бородин вздрогнул и открыл глаза. Он смотрел сонно и, казалось в первые мгновения, не осознавал, где находится. Наконец его взгляд сфокусировался на лице доктора, в глазах мелькнула искра узнавания.

– Вам не жарко? – осведомился Морозов. – Водички хотите?

– Нет.

Но Морозов, не обращая на это «нет» ни малейшего внимания, уже протягивал стакан с водой, и Бородин стакан взял и воду безропотно выпил. Ему показалось, что вкус у воды странно кисловатый, но он ничего не спросил, а Морозов ничего не стал объяснять. Лекарства Бородину были просто необходимы, потому что он мог сорваться в любой момент.

– Договариваемся с вами на завтра, – сказал Морозов тоном, подразумевающим, что это предполагалось с самого начала и никакие отговорки приняты не будут. – Встретимся с вами во второй половине дня.

Бородин после сеанса все еще пребывал в расслабленном состоянии, едва заметно кивнул и лишь поинтересовался:

– Во сколько?

– В три. Устроит?

И опять Бородин кивнул. Морозов помог ему подняться и проводил до двери. За дверью на стульях обнаружились двое охранников, они одновременно вскочили при появлении Бородина, и у одного из них из-под пиджака, нелепо смотрящегося в такой жаркий день, выглянул пистолет. Они оба пистолет увидели – и Бородин, и доктор. Бородин, тяжело и долго поразмыслив, вдруг сказал Морозову:

– У него тоже была охрана.

Это он о Григорьеве покойном говорил, и доктор это понял.

– И ничего сделать не смогли.

– Да, – поддержал разговор Морозов тусклым голосом.

Все-таки Бородин упорно возвращался к происшедшему. Случившееся с Григорьевым сидело в нем занозой.

– Охрана и не смогла бы ничего сделать, – вступился за честь мундира один из охранников. – В полной темноте выстрелили, издалека.

У Бородина дернулась щека, он взорвался бы непременно, но после морозовского сеанса пока был не способен на подобное и поэтому произнес негромко, лишь скривив некрасиво губы:

– «В темноте»! – и еще больше губы скривил, изображая саркастическую насмешку. – «Издалека»! Чушь говоришь!

– Издалека, – упрямо повторил охранник, багровея. – Из винтовки с ночным прицелом. Обычное дело.

– Да у его охраны в машине датчик излучения стоял! – взорвался Бородин. – Они бы ночной прицел в миг засекли! И из стрелка этого чертова сделали бы решето в два счета! Зевнули они просто, понимаешь? Подпустили убийцу близко – и зевнули!

– Его в темноте застрелили? – спросил Морозов.

Он ни к кому конкретно не обращался, и поэтому никто не ответил – повисла пауза.

– Да, – сказал наконец Бородин, смурнея лицом, – в первом часу ночи.

– Из винтовки?

– Да.

– Со значительного расстояния?

Пауза. И после паузы уже охранник ответил:

– Да.

– Я же знал, что это Рябов был! – воскликнул Морозов. – Там, в машине! Ведь я узнал его! Мы его с вами вместе видели! Это Рябов!

– О ком вы? – не понял Бородин. – Кто это? Кто такой Рябов?

– Человек, который убил Григорьева. Только он мог сделать подобное.

30

Случившееся было столь невероятным, что через десять минут Бородин уже не ощущал последствий проведенного доктором сеанса. Движения стали порывисты, и вид он имел очень решительный. Оставив охрану в коридоре, Бородин запер дверь, усадил Морозова на стул, сам сел напротив. Требовательно произнес:

– Рассказывайте!

Прошедших десяти минут Морозову хватило на то, чтобы оправиться от первого потрясения. Он был хмур и задумчив.

– Пожалуйста, рассказывайте, – повторил Бородин.

– О чем?

– Об этом человеке. Как его там фамилия? А, Рябов. Рябов – это кто? Откуда вы его знаете?

Морозов по-прежнему пребывал в состоянии задумчивости.

– Кто такой Рябов?

Морозов на этот вопрос ничего не ответил, вдруг спросил, глядя собеседнику в глаза:

– У вас есть связи в правительстве?

– Да.

Бородин понял, что его «да» – это очень важно.

– Не просто связи, а связи на самом верху.

– Да, – и опять ответ прозвучал очень уверенно.

– Рябов – это не хулиган из подворотни. Рябов – это очень серьезно. За ним стоят серьезные люди из серьезной организации.

– Из какой серьезной организации?

Морозов не ответил. Бородин уже начал терять терпение.

– Вы не представляете, какой мы с вами горячей темы коснулись, Виталий Викторович, – сказал он. – Убит министр. Все соответствующие службы подняты на ноги, роют землю носом, ищут убийцу. Сам президент пообещал, что убийцу найдут. Вы даете понять, что что-то знаете. Так говорите же!

Бородин разволновался:

– Вы что-то об этом знаете? Так скажите! Кто такой Рябов? Что это за организация, которая за ним стоит? Какая-то криминальная группировка? Так им всем головы посворачивают в одночасье, кто бы там за ним ни стоял! Кто они?

Морозов смотрел на собеседника, и в его глазах читалось недоверие и даже как будто жалость к заблуждающемуся, и вот эта жалость так раззадорила Бородина, что он уже и сдержаться не мог.

– Кто они? – воскликнул. – Кто эти люди? Что за контора?

– Контора, – кивнул Морозов и повел плечами, так ему было неуютно. – Эта контора – КГБ.

Бородин не ожидал услышать ничего подобного. Он как раз собирался что-то сказать, но захлебнулся и закашлялся. Задавил кашель и еще долго сидел, осознавая услышанное. Наконец спросил, и в его голосе звучало недоверие:

– КГБ?

– Да. Этого человека пестовало КГБ. Еще в девяносто первом году, если мне не изменяет память.

– Вы там работали? – осенило Бородина. – В госбезопасности! Да?

– Нет.

Морозов увидел недоверие в глазах собеседника и вынужден был пояснить:

– Я никогда не состоял в штате. До поры до времени работал по своей специальности и никогда с этой организацией не сталкивался. В девяносто первом году они вышли на меня…

– «Они» – это кто?

– «Они» – это они. Всегда неприметные, неизменно доброжелательные и знающие о вас больше, чем вы сами о себе знаете.

Морозов говорил бесстрастно, но было видно, что эта тема ему неприятна.

– Они предложили вам сотрудничать? – высказал предположение Бородин.

– Нет, даже речи об этом не было. Они и не представлялись никак, кстати – ни кто они, ни какую организацию представляют. Это я уже потом сам догадался. А поначалу – мы о вас слышали, мол, и с вашими работами ознакомлены, которые в научных журналах печатаются. Как раз по вашему профилю есть одна очень интересная работа, хотим вам ее предложить. Деньги мы вам будем платить вот такие, а делать будете то-то и то-то. Работа, действительно, оказалась интересной.

– Что за работа?

– Я попробую простым языком все объяснить, иначе вы ничего не поймете. Мне надо было усилить особые, строго специфические навыки предоставленного мне человека. У людей ведь есть одно очень нехорошее качество, которое я называю заторможенностью приземленности. Человек никогда не пытается взлететь, привык к мысли, что ему суждено ходить по земле, и не приходит ему в голову взмахнуть руками и хотя бы попробовать. Ведь получится, он просто не знает об этом, не хочет знать.

Бородин смотрел на доктора с недоверием и непониманием. Морозов это заметил и усмехнулся:

– Это, конечно, надо не буквально понимать. Я о другом. О том, что в человеке заложено гораздо больше, чем он подозревает. Есть ведь уникумы, которые способны запомнить тысячу случайных чисел, или прыгнуть в высоту больше двух метров, или обходиться без воздуха целых пять минут. Значит, человек может делать подобное? Но почему не все? Потому что у них, у большинства, заторможенность приземленности. Не верят в себя. И моей задачей было – конкретного человека от этой заторможенности избавить.

– Это был Рябов?

– Да.

В разговоре возникла пауза. Доктор в задумчивости смотрел в окно. Бородин его не торопил.

– Этот Рябов был отличным стрелком. Я своими глазами видел, что он вытворяет в тире. Но людям, которые меня к нему приставили, одного умения хорошо стрелять было мало. Они хотели, чтобы Рябов хорошо стрелял в темноте. Не в полной темноте, конечно. Нет живых существ, которые обладали бы абсолютным зрением. Просто абсолютная темнота встречается не так уж часто. Даже ночью какой-то источник света есть – звезды на небе, отблеск фар проехавшего вдали автомобиля, свет из окна дома напротив. И я должен был развить у Рябова это умение – видеть в темноте.

– И как – получилось?

– Да. По окончании наших сеансов устроили что-то вроде экзаменов. Рябов выбивал сто очков из ста, когда никто из присутствующих и мишени-то разглядеть толком не мог.

Морозов говорил, а сам поглаживал с задумчивым видом крышку стола. Он сейчас пребывал там, в далеком девяносто первом году.

Бородин извлек из кармана радиотелефон, быстро набрал номер. Ему не отвечали, и он заметно нервничал.

– Меня в это дело не впутывайте, – негромко сказал доктор, не повернув головы. – Я дал вам знать, где искать этого человека, и большего от меня не требуйте.

– Вам нечего опасаться, – сказал Бородин, прикрыв трубку рукой. – Я сейчас дам знать кому следует, и дальше уже все пойдет без вашего участия…

Ему ответили наконец, и он сказал в трубку:

– Здравствуйте! Это Бородин. У меня к вам дело. Сможете принять? Очень важно, по телефону не могу сказать. Хорошо, – и взглянул на часы. – Я через полчаса буду, закажите, пожалуйста, пропуск.

Закончил разговор, спрятал радиотелефон.

– Я так понял, что Рябовым вы уже давно не занимались.

– Да, – ответил Морозов и больше ничего говорить не стал.

Но Бородин хотел знать больше того, что услышал.

– И как давно?

– В том же девяностом первом я ушел.

– Потому что выполнили свою задачу?

– Не совсем, – нехотя ответил Морозов. – Были еще дела. Но я отказался.

– Почему?

– Отказался – и все.

Явно не хотел продолжать тему. Бородин склонился к собеседнику и произнес вкрадчиво:

– А мне все-таки интересно, Виталий Викторович.

Морозов подумал.

– Иногда наступает момент, когда прозреваешь, – сказал он осторожно. – И охватывает такой страх, что хочется все бросить.

– Вы что-то узнали тогда, да?

Морозов молчал.

– Что-то такое, что с Рябовым связано?

Доктор вновь не ответил. Глаз собеседника Бородин не видел – их плотно прикрывал панцирь век.

– Его готовили к убийству?

Едва уловимый судорожный вздох.

– И вы об этом догадались?

Еще вздох.

– Вы узнали, кого должен был убить Рябов?

И вот тут – быстрый испуганный взмах ресниц. Бородин понял, что угадал.

– Кто? – быстро спросил он. – Кого должен был Рябов убить?

Он даже привстал с места, разволновавшись, и был похож на собаку, взявшую след.

– Кто жертва? – повторил настойчиво.

– Горбачев.

Это было так неожиданно, что Бородин сел на стул. С шумом втянул воздух и недоверчиво покачал головой:

– Горбачев? КГБ хотел убить Горбачева?

– Мне никто и никогда не говорил об этом. Но факты, свидетелем которых я был, выстроились так, что у меня не оставалось сомнений – Рябов должен убить Горбачева.

– И вы испугались, – сказал понимающе Бородин.

– Да, я испугался. И ушел.

– И больше Рябовым не занимались.

– Не занимался.

– И вообще его не видели.

– Видел.

– Когда? – вскинулся Бородин.

– Недавно. В тот день, когда вы свою семью проводили в Лондон и мы с вами ехали вдвоем.

– Вот черт, – пробормотал Бородин, вспомнив.

Он, оказывается, видел будущего убийцу Григорьева. Только тогда еще не знал о том, что тот – убийца.

31

Запущенный Бородиным механизм завертелся. Его близость к большим людям дала возможность выйти с информацией о человеке по фамилии Рябов на самый верх. И начался большой переполох. То, что поначалу выглядело лишь как разовая акция, пусть жертвой даже и оказался министр, теперь принимало зловещий и пугающий характер. Версию о том, что Григорьев просто кому-то мешал, за что и поплатился, отбросили и принялись лихорадочно разрабатывать другую – это была версия о зреющем в недрах бывшего КГБ заговоре. Теперь Григорьев представлялся лишь первой, но далеко не самой важной жертвой из длинного списка, составленного кем-то, о ком власти пока не имели ни малейшего представления. Разгромленный и просвечиваемый насквозь людьми президента бывший КГБ таил, как обнаружилось, опасность. Кто-то там уцелел, пройдя через сито чисток, затаился до поры и вот показал зубы, укусил, и полилась кровь. Акция с Григорьевым не могла быть единственной, за ней неизбежно последуют новые жертвы. Так считали люди, ведущие расследование, и Бородин не собирался их в этом разубеждать.

Сам он был уверен, что никто не будет покушаться на президента, что следующая жертва – он, Бородин, но поднявшийся переполох был ему выгоден. Возможно, люди, направляющие руку убийцы, затаятся, чтобы переждать неспокойное время, и у Бородина будет короткая передышка, которой ему как раз хватит на то, чтобы закончить дела. Потом он улетит в Лондон и заляжет там, никто его не сможет найти ни через неделю, ни через месяц, а по прошествии какого-то времени он сможет вернуться в Москву – все уже будет позади, и сделка состоится, и никому до Бородина уже не будет дела. Зачем кому-то его жизнь, если сделка состоялась и уже ничего нельзя поправить. Убить, чтобы просто отомстить за упущенную выгоду? Серьезные люди вряд ли на это пойдут. А то, что за ним охотятся именно серьезные люди, а не шпана из бывших рэкетиров, Бородин был уверен стопроцентно.

Он свое обещание сдержал, и фамилию Морозова не назвал никому. Сказал, что был телефонный звонок и некто – он специально подчеркнул, что голос говорившего был ему незнаком, – этот некто сообщил ему о Рябове и о следе КГБ. Человек не назвался, а причину звонка Бородину объяснил тем, что, по его информации, Бородин и покойный слыли приятелями, и кому же еще сообщать о своих подозрениях, как не бывшему другу покойного министра.

Бородин ежедневно приезжал на сеансы к Морозову, но темы Рябова они не коснулись ни разу, делая вид, что ничего и не было. Бородин этому радовался, потому что опасался, что его подслушивают. Это было вполне объяснимо, потому что на расследование были брошены большие силы и люди, разыскивающие убийцу, наверняка не останавливались ни перед чем, собирая необходимую для них информацию.

Всех подробностей разыскных мероприятий Бородин не знал, но кое-что до него доходило через высокопоставленных знакомых. Главной новостью было то, что Рябова нигде не могли найти. Ни его самого, ни даже каких-либо следов, указывающих на то, что этот человек когда-либо существовал. Ни в каких документах о нем не было упоминаний. О человеке по фамилии Рябов не мог вспомнить никто из опрошенных сотрудников службы безопасности – и те, кто еще работал, и те, кто давно отошел от дел.

Бородин не выдержал и после одного из сеансов, выведя Морозова на улицу, где вероятность подслушивания была меньше, сказал, заглядывая доктору в глаза:

– Рябова ищут, но его нигде нет.

– Прячется, – ответил на это Морозов бесцветным голосом.

– И следов его нет. Его как будто и не было. Понимаете? Никаких упоминаний о нем. Нигде.

– Следы могли быть уничтожены.

– Но не все.

– Почему же? – пожал плечами Морозов. – Сколько раз КГБ реформировался за последние годы? Не счесть. И в той суматохе какие-то документы запросто могли исчезнуть.

При слове «документы» Бородин вскинул голову, что-то вспомнил:

– Он же вам свои документы показывал! Паспорт!

– Поддельный, наверняка.

Но Бородина сейчас не это волновало.

– Там была фамилия! Он же живет сейчас под этой фамилией! Его в два счета разыщут! Фамилия какая там была?

– Не помню, – признался Морозов. Подумал и добавил: – Имя у него, кажется, Кирилл.

– Точно? – с сомнением просил Бородин.

– Мне так запомнилось. Не часто такое имя встречается.

– Не часто. Но по России этих Кириллов тысяч пятьсот, не меньше.

– И еще он сказал, что работает в какой-то организации, которая связана с водой.

– С водой? – переспросил Бородин.

– Да. Почему-то у меня это в памяти отпечаталось, что он с водой дело имеет.

– «Водоканал»? – подсказал Бородин. – «Водокоммунхоз»?

– Нет, не то.

– Газета «Водный транспорт»?

– Нет.

– Может, он на ГЭС работает?

– На ГЭС? – обернулся Морозов к собеседнику и наморщил лоб.

– На гидроэлектростанции.

– Вот! – воскликнул Морозов. – Там было слово «гидро».

– Гидроцентраль.

– Нет.

– Не знаю больше. Остальные слова не из этого ряда: гидроусилитель, гидротормоз, гидротурбина, Гидрометцентр…

– Гидрометцентр! – воскликнул Морозов. – Росгидромет! Вот что он назвал! Росгидромет!

– Так он метеоролог тогда.

– Он тогда сказал: «Привет от Росгидромета!» Точно! Я вспомнил! Хотя, конечно, ни в каком Росгидромете он не работает.

– А мы проверим, – сказал Бородин. – Мало ли что.

Коротко распрощались, и он уехал. Отсутствовал недолго и вернулся через час с небольшим. Когда он возник на пороге, Морозов удивленно спросил:

– Что-то случилось?

– В Росгидромете есть работник по имени Кирилл Дмитриевич Митяев, – сказал Бородин и замолк, наблюдая за произведенным эффектом.

Поскольку на лице доктора почти ничего не отразилось, Бородин извлек из кармана фотографию и положил ее перед своим собеседником. И только теперь увидел, как стремительно бледнеет Морозов. Быстро спросил:

– Что? Знакомое лицо?

– Это Рябов, – негромко произнес доктор.

– Это Митяев Кирилл Дмитриевич.

– Вы его видели? – спросил Морозов, пропуская мимо ушей слова собеседника.

– Нет. Его нет в Москве.

– А где он?

– Далеко – у побережья Африки. Там расположена метеостанция, и он сидит на ней безвылазно с конца девяносто первого года.

– Я видел его здесь. Совсем недавно. И вы были тому свидетелем.

Бородин хотел сказать, что доктор ведь мог и ошибиться, но вдруг в его голове выстроилась вся цепочка: случайная встреча на дороге – скорая смерть Григорьева – рассказанное доктором; и он промолчал, поняв в мгновение, что все может оказаться в итоге и правдой. Позволил себе лишь осведомиться:

– А как, по-вашему: могут быть два человека похожи абсолютно?

– Нет, конечно.

– Уверены?

– Да. Внешне сходство до какой-то степени допустимо, но различия будут обязательно. Родинка, форма носа, строение тела, отпечатки пальцев в конце концов.

– Ничего этого нет.

– Чего нет? – не понял Морозов.

– Ни отпечатков пальцев, ни каких-то особых примет. Вообще нет ничего, что могло бы подтвердить, что перед нами – человек по фамилии Рябов. У вас вот, например, сохранились какие-либо фотографии?

– Какие фотографии?

– Те, на которых Рябов запечатлен?

– Нет.

– Вот видите, – сказал Бородин почти печально. – А образцы его почерка?

– Нет.

– Значит, и сравнивать не с чем. И когда этого метеоролога разыщут и доставят в Москву, ничего доказать не удастся. Потому что он – это он. Митяев.

– Он – это Рябов.

– Вы-то сами сможете определить, что это Рябов?

– Да.

– Каким образом?

– Психологический портрет.

– Что за штука?

– Там, внутри, в душе, мы все разные. Это – как отпечатки пальцев, мы все индивидуальны. И если я смогу с ним встретиться…

– Что тогда? – быстро спросил Бородин.

– Я после разговора с ним скажу – Рябов это или нет.

Бородин ушел в машину и долго разговаривал с кем-то по радиотелефону. Вернулся возбужденный.

– Вам придется выйти из тени, Виталий Викторович. До сих пор я никому не говорил, откуда почерпнул информацию о Рябове. Но сейчас только вы можете помочь.

– Чем? – поинтересовался Морозов.

– Вы можете опознать Рябова. Или этого… как его… Митяева.

– Его уже доставили в Москву? – удивился Морозов.

– Нет. Вы встретитесь с ним прямо там, на метеостанции.

Морозов вскинул голову, и Бородин успокаивающе тронул его руку:

– Вы полетите не один. Будут еще люди. Так что волноваться вам не следует.

– Мне надо подумать.

– В таких случаях не думают.

Не думают, а подчиняются, понял доктор. Посмурнел от неудовольствия и спросил:

– Когда вылет?

– Сегодня вечером.

– Что за рейс?

– Спецрейс. Вне расписания. Времени на сборы хватит. В шесть за вами заедет машина, – сказал Бородин и, видя, что доктор хмурится, добавил примирительно: – Это очень важно. Здесь ничего другого не остается, только – подчиниться. Большие люди этим занялись.

И больше ничего пояснять не стал.

32

Машина пришла за Морозовым без пяти минут шесть. Кроме водителя, в салоне был еще один человек. Коренастый и крепкий на вид, очень немногословный. Скользнул взглядом по чемодану, который захватил с собой Морозов в дорогу, и ничего не сказал. У самого коренастого вещей не было никаких – ни в салоне, ни в багажнике, где Морозов разместил свой чемодан. Доктор вдруг подумал, что допустил оплошность, не нужен ему чемодан, сказано ведь – спецрейс, туда и обратно обернутся мигом, а он, как путешественник, по полной программе экипировался и теперь будет смотреться нелепо. Так он терзался до самого аэропорта.

На летное поле они проникли без задержек и даже из машины не выходили. На пропускном пункте спутник Морозова махнул какой-то картинкой, похожей на проездной билет, и охранник беспрекословно распахнул ворота. Проехали в самый конец аэродрома, здесь стоял «Ту», а возле него – «рафик», и из того «рафика» крепкие и очень сосредоточенные ребята переносили в самолет какие-то объемистые сумки. Это, наверное, и был их багаж. Морозов воспрял духом и уже не корил себя за чемодан.

Подошел какой-то человек в застиранной рубашке и тертых джинсах необыкновенной древности, протянул руку, здороваясь, и вместо приветствия спросил:

– Морозов? Виталий Викторович?

Доктор кивнул.

– А я Хатыгов. Руковожу этим детским садом, – сказал мужчина в джинсах и махнул в сторону своих хлопотливых спутников.

Морозову сравнение с детским садом не очень понравилось, он, помня слова Бородина о том, что летит не один, ожидал увидеть каких-либо оперативников или что-то в этом роде, а ему для прикрытия дали непонятного возраста хлопцев, которые хороши для игры в преферанс где-нибудь на природе, но не для поездки к черту на кулички, где прячется Рябов. Эти люди не знали, кто такой Рябов. А доктор знал. И потому вздохнул.

– Поездка будет необременительной, – успокоил Хатыгов, уловив во вздохе Морозова страх.

Он был беспечен и вряд ли представлял, куда направляется.

– Здесь где-нибудь есть телефон? – спросил Морозов, с каждой секундой все больше мрачнея.

Здание аэропорта белело далеко, на самой линии горизонта.

– Конечно, есть, – сказал Хатыгов. – Здесь, в машине.

В «рафике» обнаружился радиотелефон. Свои громоздкие сумки ребята уже перенесли в самолет и исчезли, их не было нигде видно. И только Хатыгов топтался рядом. Морозов нервно оглядывался на него, набирая бородинский номер. Он хотел объясниться, и Хатыгов мешал ему своим присутствием.

– Слушаю, – сказал Бородин.

– Это Морозов.

– Я вас слушаю, Виталий Викторович.

Наверху, на трапе, появился человек в форме гражданской авиации, крикнул:

– Нам освободили полосу! Взлетаем!

Хатыгов обернулся к доктору.

– Надо лететь.

Тут у Морозова сдали нервы.

– Куда лететь? – крикнул он, адресуясь то ли к Хатыгову, то ли к Бородину на том конце провода. – К Рябову лететь? Чтобы он из нас сделал фарш?

У Хатыгова брови от изумления поползли вверх.

– Вы мне что обещали? – заорал Морозов в трубку. – Что со мной прикрытие полетит! И это ваше прикрытие?

Хатыгов быстрым, почти неуловимым движением выхватил из рук доктора трубку радиотелефона.

– Не надо, – сказал негромко и деловито. – Зачем лишний шум? Вам не о чем беспокоиться. Все сделаем, как надо.

– К черту! Я не полечу никуда!

Хатыгов взял доктора за локоть, и Морозов лишь спустя мгновение осознал, что это не дружеский успокаивающий жест, а захват. Ему показалось, что Хатыгов собирается кликнуть своих людей и доставить Морозова на борт самолета силой, но тот никого звать не стал, а произнес буднично:

– Идемте, нас ждут.

И Морозов почему-то подчинился.

Едва они вошли в салон самолета, захлопнулся входной люк и засвистели за бортом двигатели. Ведущая к пилотам дверь была, против обыкновения, распахнута настежь, и Морозов слышал, как щелкают тумблерами пилоты и мужской голос размеренно бубнит:

– Четыреста шестьдесят седьмой готов. Четыреста шестьдесят седьмой готов.

Ребята, что носили сумки, оказались в салоне. Четыре человека и еще Хатыгов. Больше здесь Морозов никого не увидел. Он сел в самом хвосте, обиженный на всех и терзаемый самыми мрачными предчувствиями.

Самолет вырулил на взлетную полосу и начал разбег, через минуту оторвался от земли. Подошел Хатыгов с бутылкой пепси-колы в руке.

– Попьете? – предложил.

Морозов демонстративно отвернулся. Хатыгов не обиделся, сел рядом, в свободное кресло.

– Вы напрасно на меня обижаетесь.

Доктор резко обернулся и зашептал, делая страшные глаза:

– Вы ничего не понимаете! Вы хоть поняли, куда вас послали? Вы представляете себе?

– Ага, – беспечно кивнул Хатыгов.

– «Ага», – задохнулся сарказмом Морозов. – Ничего вы не понимаете! Что у вас за детский сад? Кто вы? Где работаете?

– Так, работаем, – неопределенно взмахнул рукой Хатыгов.

Он прямо из бутылки стал пить пепси, и жидкость вспенилась. Хатыгов резко отстранил бутылку от себя и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Мы по спортивной части, – сказал он.

– Спортсмены?

– Да, – кивнул Хатыгов. – Юношеская сборная.

Ваньку валял. И не представлял, как из его ребят могут в несколько секунд сделать решето.

– Вы знаете, куда мы летим? – спросил Морозов свистящим шепотом.

– Догадываюсь.

– Тот человек, к которому летим, может попасть своей жертве в глаз со ста метров. Бац – и пуля в мозге.

Хатыгов поднял голову и внимательно посмотрел на доктора. Только сейчас он, кажется, что-то начал понимать.

– Впечатляет? – осведомился Морозов с нехорошей усмешкой.

Но Хатыгов свои эмоции, полыхнувшие было во взгляде, уже пригасил и сказал, напустив на себя картинно-показушную беспечность:

– А мне плевать. И не таких видали.

Идиотов на земле не счесть, резюмировал Морозов. Часто встречаются. Но здесь, на борту, их концентрация превосходит все мыслимые нормы.

Ребята Хатыгова уже тасовали карты. Морозов всмотрелся – играли в преферанс. То, что он подумал, едва увидел этих ребят. Закрыл глаза и судорожно вздохнул. Ему было жалко самого себя. Так жалко, как еще никогда не было.

33

Доктор переживал, демонстративно сторонился своих попутчиков и в конце концов заснул под мерный гул двигателя. Свет в салоне горел, но за иллюминатором было темным-темно, только мерцали звезды.

Морозову снился какой-то подвал. Там не было темно, но отовсюду тянуло сыростью. Морозов шел, стараясь не касаться стен – по ним сбегала вода, и это почему-то было особенно неприятно. Коридор, по которому продвигался доктор, был освещен, а в боковых проходах таилась темнота, и он эти черные провалы в стенах старался миновать как можно быстрее. Среди полной тишины вдруг раздался какой-то звук. Морозов вскинулся и проснулся. Было сухо в горле и хотелось пить.

С запозданием он обнаружил, что не слышит шума двигателей. Склонился к иллюминатору и увидел летное поле, топливозаправщик и каких-то людей у трапа. Далеко в стороне светили прожектора и высилось расцвеченное огнями здание аэропорта. Морозов поднялся из кресла, думая, что его оставили здесь одного, и тут же увидел Хатыгова и его пацанов – все, кроме Хатыгова, спали и теперь казались еще более юными, чем при дневном свете. Хатыгов повернул голову и посмотрел на доктора.

– Где мы? – спросил Морозов.

– В Каире. Добро пожаловать в дружественный Египет.

– Почему мы сели?

– Дозаправка.

На столике перед Хатыговым стояли прохладительные напитки. Перехватив брошенный на них взгляд доктора, Хатыгов протянул одну из бутылок.

– Пейте.

Морозов взглянул на спящих парней, сказал, понизив голос до шепота:

– Я хотел с вами поговорить.

– О чем?

– Об этой поездке. Люди, которые вас направили, не в курсе. Зато я очень хорошо знаю, что за встреча нам предстоит.

Он говорил, и энтузиазма у него убавлялось с каждым словом – он видел глаза собеседника, и в тех глазах такая была безмятежность, что Морозов понял – бесполезно что-либо объяснять.

– Вы знаете, что такое спецназ? – зашел с другого бока Морозов.

Хатыгов неопределенно пожал плечами:

– Знаю, наверное.

– «Наверное»! – скривил губы в усмешке доктор. – По телевизору видели, да?

– Зато вы, наверное, с ним имели дело вплотную, – оскорбился Хатыгов.

Он был похож сейчас на индюка, такой же надутый.

– Я видел спецназ вблизи, – зашептал Морозов. – Не по телевизору. Понимаете? Без показухи. Видел, как их готовят.

Он не хотел напугать. Просто пытался достучаться до сердца этого индюка, пронять его. Объяснить, что им предстоит.

– Берут крепких ребят со стальными нервами и обучают их одному-единственному умению – убивать. Профессионалов из них делают. Мастеров. Это как в обычной жизни – учат человека, например, кирпичи класть. Месяц учат, год, три года. И получается мастер экстра-класса. Он с кирпичом может сделать все, что угодно. Да? Никто вокруг не может, а он – может. Потому – что мастер, и учили хорошо. С ним никто не может сравниться. И эти ребята – тоже мастера. Только в своем деле.

– Вы что, запугать меня хотите? – дошло наконец до Хатыгова.

Он туповат, оказывается. Только теперь Морозов все понял, не смог сдержаться и тяжело вздохнул.

– Вы ведь самого главного еще не знаете, – сказал он печально, но со значением. – Человек этот, к которому мы в гости летим, он ведь – не спецназ. Это гораздо серьезнее.

– Серьезнее спецназа? – не поверил Хатыгов.

В его представлении, наверное, выше спецназовцев никто не стоял.

– Представьте, что для обучения взяли не группу людей, а только одного человека, – сказал Морозов тихим доверительным голосом. – И этому одному отдали столько времени и сил, сколько обычно тратят на целую группу. Штучная работа. Понимаете? Не просто мастер своего дела. Супермен.

Хатыгов прикрыл глаза.

– Знаете, чего я в своей жизни не люблю больше всего? – спросил он после паузы.

Доктор хотел поинтересоваться – чего же, но не успел, потому что Хатыгов выкрикнул – так громко, что Морозов даже вздрогнул:

– Я не люблю, когда меня пугают!

Все-таки он испугался, похоже. Кажется, до сердца этого индюка удалось добраться.

Зашевелились разбуженные хатыговским криком парни. Морозов уже вспомнил, где раньше видел подобных ребят. Они обычно, затянутые в камуфляж, маячат у входов в банки и всякие конторы. Так называемая охрана. Они имеют грозный вид и запросто могут спустить с лестницы какого-нибудь бомжа, случайно забредшего не по адресу. Только Рябов – это не бомж. В том-то вся и штука.

34

Приземлились ранним утром. Небо посерело, и только на востоке виднелась узкая розовая полоска. Далеко в стороне, за летным полем, темнели силуэты пальм. Самолет замер вдали от здания аэропорта, и долго никто не подавал трапа, и вообще не было видно ни души.

Спутники Морозова пробудились, но никуда не спешили, потягивались, сидя в креслах.

Наконец подали трап. Подогнавший его черный, как смола, негр стоял на бетоне и, задрав голову, рассматривал кажущийся безжизненным самолет. Вскоре прибыли две машины – черный лимузин и микроавтобус, и Морозов, присмотревшись, обнаружил на лимузине российские флажки. Машина, похоже, была посольская. Из лимузина вышли двое мужчин – один постарше, другой моложе – и поднялись по трапу в салон самолета. Они, наверное, были главными распорядителями здесь, с ними Морозов должен был иметь дело, но едва доктор двинулся в их сторону, как Хатыгов проявил ненужную инициативу, увлек гостей к себе и принялся что-то обсуждать с ними, и Морозов вдруг почувствовал себя брошенным и ненужным.

Хатыгов же, словно ничего и не произошло, подошел к Морозову через несколько минут, сказал будничным голосом:

– Едем, Виталий Викторович.

– Куда? – дерзко блеснул очами уязвленный Морозов.

Но Хатыгов его интонацию, казалось, не прочувствовал, пояснил без каких-либо подробностей:

– Там все приготовили.

Быстро, за три минуты, погрузились в микроавтобус, и Хатыгов тоже сел в микроавтобус, а не в лимузин, хотя поначалу Морозов думал, что этот индюк иначе как в лимузине свою поездку не представляет, но невелика, видимо, была шишка, не пустили его в шикарный салон посольской машины, и Морозов с удивлением обнаружил, что злорадствует по этому поводу.

Не было ни пограничного, ни таможенного контроля. Заспанный негр поднял полосатый шлагбаум, и машины вырулили на шоссе, ведущее к городу. Аэропорт и город были расположены совсем рядом, через десять минут Морозов увидел белые с плоскими крышами дома под раскидистыми пальмами, африканцев, которые, несмотря на ранний час, шли по мостовой. Морозов через стекло рассматривал чужую жизнь. Он никогда не был в Африке и вообще ни разу за границу не выезжал, а теперь испытывал что-то вроде потрясения, отчего и тревога, довлеющая над ним последние сутки, отступила на время.

Промелькнула за окном женщина, несущая на голове корзину. Молодой негр шел по мостовой, пританцовывая, и ни у кого из прохожих это не вызывало ни малейшего любопытства. Мелькнули распахнутые ворота, а за ними, в глубине тенистого двора – большой дом и белоснежный «Мерседес» у входа. Картинки из чужой жизни сменялись стремительно, как в калейдоскопе, и Морозов от этой частой смены уже успел немного утомиться, как вдруг дома исчезли, улица осталась где-то позади, и Морозов увидел море, небольшую пристань и множество катеров у этой пристани.

Машины остановились, Хатыгов выскочил из микроавтобуса первым. Те, из лимузина, тоже вышли, перекинулись с Хатыговым парой фраз, и он, заглянув в салон, скомандовал:

– На выход!

Он к своим пацанам конечно же обращался, но Морозов это принял и на свой счет, и его покоробило то, что Хатыгов все явственнее брал инициативу на себя. Морозов не любил ничего подобного.

Их уже, оказывается, поджидал катер. Молодой африканец с обнаженным мускулистым торсом переминался на палубе с ноги на ногу. Хатыговские парни быстро перенесли свой багаж из машины на катер, и чемодан Морозова захватили тоже. Те двое, которые приехали на лимузине, невозмутимо наблюдали за происходящим. И лишь лениво махнули в ответ, когда Хатыгов с ними попрощался и катер отошел от причала.

Солнце поднялось над водой и позолотило спокойную гладь океана. Хатыгов откуда-то из недр сумки извлек солнцезащитные очки, водрузил их себе на нос, и его пацаны тотчас же сделали то же самое. Они по-прежнему старательно изображали из себя крутых ребят, но цену им Морозов уже знал и, подавив вздох, отвернулся. Его подмывало спросить, куда они направляются сейчас, но он не мог себя пересилить, слишком неприятен был ему Хатыгов, да и его спутники тоже. Так и плыли – ни словом не перекинулись друг с другом, а вскоре и вовсе разделились. Хатыговские парни ушли в рубку, в тень, а наверху остались лишь Морозов, Хатыгов да африканец, молчаливо прокладывающий по глади океана одному ему известный курс.

Примерно через час Хатыгов принес невесть откуда появившуюся карту, подошел к африканцу и принялся что-то обсуждать с ним на английском языке. Африканец, похоже, в карте был не силен, и Хатыгов – это было явно видно – нервничал. «Ты рано разнервничался, дружок, – подумал Морозов со вновь проснувшимся злорадством. – Все еще у тебя впереди. Все неприятности». Хатыгов все-таки что-то втолковал негру и отошел, вытирая пот со лба.

– Трудности? – осведомился доктор с лицемерной участливостью.

– Нет, все нормально, разобрались, – ответил Хатыгов, напуская на себя равнодушный вид.

– Куда плывем? – наконец-то спросил Морозов.

– К острову.

– К тому самому?

– Да.

Хатыгов скользнул по лицу собеседника взглядом и усмехнулся.

– Да вы не переживайте, право слово. Все будет хорошо.

Он в темных очках, наверное, сам себе казался суперменом. Морозов отвел взгляд, проклиная в душе и Хатыгова, и Бородина, и самого себя.

Африканец вдруг что-то гортанно выкрикнул и показал рукой вперед.

– Что? – напрягся Хатыгов. – Уже остров?

А впереди, видимая невооруженным глазом, уже тянулась темная полоска – земля. Хатыгов стремительно скрылся в рубке и даже дверь за собой прикрыл, отгораживаясь от доктора, и Морозов снова почувствовал себя одиноким. Стоял и смотрел на полоску берега впереди. Она приближалась, вырастая на глазах, и Морозов уже различал пальмы и золото пляжного песка. Стоявший рядом африканец казался невозмутимым. Штурвал в его руках был почти неподвижен.

Остров был уже совсем близко, когда хлопнула дверь рубки. Морозов обернулся и вздрогнул от неожиданности. На палубу один за другим выходили странные существа – в зеленой камуфляжной форме, в высоких, со шнуровкой, ботинках, в шлемах с прозрачными забралами. Эти существа были немного неуклюжи, и Морозов не сразу понял, что все дело в надетых на них бронежилетах. Они держали в руках странного вида автоматы, каких Морозов не видел никогда прежде: короткие, оканчивающиеся черного цвета цилиндрическими набалдашниками, и опять доктор не сразу понял, что это – глушители.

Африканец людей в такой экипировке, наверное, видел впервые в жизни, потому что отпустил штурвал и отступил на шаг. Он, несомненно, упал бы в воду, если бы не фальшборт. Но из состояния растерянности он был выведен мгновенно, потому что один из затянутых в камуфляж людей повел в его сторону автоматом и крикнул по-русски:

– К штурвалу!

Это был Хатыгов. Только теперь доктор понял, что за неподъемные сумки грузили хатыговские ребята. Хотел что-то сказать, но не успел, потому что берег был совсем близко, он надвигался, и Хатыгов, несуетливо осмотрев свое войско, скомандовал:

– Пш-ш-ш-шли!

Как шипение змеи перед атакой. Люди в камуфляже прыгнули за борт, здесь было уже неглубоко, и торопливо побежали к берегу, зачем-то пригибаясь, хотя Морозов не видел никого, кого надо было бы опасаться.

– Вы его знаете в лицо? – спросил Хатыгов.

– Кого? – растерялся доктор.

– Рябова.

– Да.

Морозов хотел спросить, почему этот вопрос прозвучал, но не успел: Хатыгов спрыгнул в воду и побежал к берегу, где его уже поджидали парни. И только теперь Морозов понял все. Это не ему, Морозову, этих людей дали в сопровождение. Не он здесь главный, а они. А он лишь должен подтвердить, что человек, которого ему предъявят, – Рябов. Он этих парней держал за пацанву, за недоумков, а это и есть тот самый спецназ, о котором он, Морозов, прошлой ночью в самолете распинался, пытаясь напугать Хатыгова. Как над ним, наверное, смеялся в душе Хатыгов! Все эти мысли в голове Морозова промелькнули в мгновение, а в следующий миг он вдруг понял, что остается один. Он, да еще этот не оправившийся от испуга африканец. И мысль о том, что его оставляют, ему показалась такой ужасной, что он рухнул в воду, подняв облако брызг, и помчался к берегу. Хатыговские бойцы уже двинулись вдоль пляжа, держась ближе к пальмам. Они бежали как-то боком, так что автоматы в их руках были развернуты в сумрак деревьев. Морозов выбежал на берег и помчался за уходящими вперед людьми. Он нагнал их довольно быстро. Тогда один из них, шедший последним, обернулся и коротко бросил:

– Назад!

К тому же так недвусмысленно повел стволом автомата, что Морозов остановился как вкопанный, но тут же кто-то из шедших впереди коротко отрезал, не оборачиваясь:

– Оставь! Работаем!

Это был голос Хатыгова. Морозов понял, что ему разрешили следовать, замыкая колонну. «Работаем!» Это и была их работа. Найти и убить. Именно так, как и представлял себе Морозов. Теперь он был уверен, что с Рябовым даже схватки не будет. Застрелят, не приближаясь.

Шедший первым боец вдруг остановился, и все замерли одновременно, присев на одно колено. Тот, впереди, показал рукой куда-то в сторону, и Морозов наконец тоже увидел то, что уже давно видели его спутники – неширокую, едва различимую тропинку, ведущую в глубь острова.

– Пш-ш-ш-шли! – опять прошипел Хатыгов, и бойцы, пригнувшись, побежали по тропе, так что через мгновение на пляже остались только два человека – Хатыгов и доктор.

Хатыгов привстал с колена, чтобы последовать за товарищами, но Морозов успел его остановить, придержав за плечо, и спросил, всматриваясь в глаза за прозрачным пуленепробиваемым стеклом:

– Вы его убьете?

Хатыгов как-то блудливо повел глазами, не ответил и, развернувшись, побежал прочь.

– Они убьют его, этого Рябова. Сразу, как только обнаружат. И только потом у него, Морозова, поинтересуются – не ошиблись ли.

Морозову стало так страшно, что он бросился опрометью по тропе. Его спутники, оказывается, уже успели уйти далеко.

35

Тропинка оказалась не такой уж длинной. Вдруг впереди, за деревьями, мелькнуло что-то белое, но Морозов не успел рассмотреть, потому что кто-то большой и грузный выскочил из зелени справа от доктора и повалил его в тропу, подминая и одновременно зажимая рот. Морозов затрепыхался было, но тот, над ним, прошипел:

– Тих-х-хо! – Морозов узнал голос Хатыгова и затих.

Он видел впереди, за близкими деревьями, два небольших домика и чуть правее, совсем рядом, металлические конструкции, какие обычно бывают на метеостанциях. Людей Морозов не видел. Так они и лежали безмолвно и неподвижно: доктор и Хатыгов на нем. Вдруг дверь одного из домика открылась, вышла женщина. Она задержалась в дверях на мгновение, подняв голову к синему, без единого облака, небу, и направилась прямо к Морозову. Еще не видела его, лежащего в траве, но это было лишь вопросом времени – их разделяло метров двадцать, не больше.

Хатыгов негромко свистнул по-птичьи – раз, потом другой, тональность свиста была различной, и когда женщина ступила на тропу, она в мгновение, так, что даже вскрикнуть не успела, была сбита с ног и прижата к земле одним из обнаружившихся вдруг хатыговских парней, а трое других одновременно метнулись к домам. За ними рванулся Хатыгов. Все это произошло в несколько секунд. Морозов уронил лицо в ладони и ждал выстрелов, но выстрелов все не было, и он наконец осмелился поднять голову. Женщина все так же лежала на земле, прижатая своим безмолвным и беспощадным опекуном, а из домов выходили хатыговцы, они выглядели напряженными, и Морозов вдруг догадался, что Рябова не нашли. Оглянулся поспешно, испугавшись, что Рябов может оказаться у него за спиной, но тропа была пустынна.

Женщину, которая, как оказалось, была без чувств, перенесли в дом. Хатыговцы действовали спешно, но без излишней суеты. Двое и Хатыгов остались в доме, двое других выскользнули наружу и сгинули. Морозов выглянул в окно и тут же отпрянул, потому что Хатыгов сказал негромко, но зло:

– Назад! Не маячь!

Сам он склонился над женщиной и потрепал ее по щекам. Никакого эффекта. Хатыгов требовательно и резко вытянул руку, и один из парней вложил в его ладонь невесть откуда взявшийся аэрозольный баллончик. Хатыгов брызнул струей газа женщине в лицо, она вздрогнула и открыла глаза.

– Где Рябов? – коротко спросил Хатыгов.

Женщина молчала, испуганно глядя на стоящего перед ней человека в невообразимом одеянии.

– Где Рябов?

– Кто? – спросила наконец женщина.

Хатыгов выдернул из кармана снимок.

– Ты знаешь этого человека?

– Да.

– Где он? Где Рябов? – Хатыгов, кажется, уже начал терять терпение.

– Это не Рябов…

Женщина не успела закончить фразу, потому что Хатыгов резко, наотмашь, ударил ее по лицу. Морозов вздрогнул, поняв, как жестоки могут быть эти люди.

– Где Рябов?

– Это Кирилл, – сказала женщина и заплакала.

– Это Кирилл! – выдохнул поспешно Морозов, испугавшись, что Хатыгов опять ударит женщину. – Кирилл Митяев! Она говорит правду.

Оба обернулись к Морозову – и Хатыгов, и плачущая женщина.

– Какой Кирилл? – недружелюбно спросил Хатыгов.

– Он здесь как Кирилл! Не Рябов! – доктор говорил торопливо, почти захлебываясь. Боялся, что не успеет ничего объяснить и Хатыгов, не дослушав, вновь займется женщиной. Но тут один из хатыговских парней выступил вперед и сказал довольно дружелюбно, склонившись над лежащей женщиной:

– Ладно, пусть будет Кирилл. Но Кирилл-то сам где?

– Его нет! – торопливо сказал женщина.

– А где он? Куда ушел?

– Уехал.

Хатыгов отстранил парня и прорычал:

– Чего с ней возиться? Не нянчись!

– Зачем же так? – сказал по-прежнему мягко парень. – Вы же видите, она и так все расскажет.

Морозов вдруг понял, что за действие разворачивается перед ним. Как он недооценивал этих людей! Как был слеп! Это доки. Настоящие спецы. Все умеют – и кровь пустить, и, когда понадобится, разговорить человека. Ведь комедию сейчас играют, и как это Морозов сразу не догадался. Обычная схема – «добрый» следователь и «злой» следователь. Хатыгов изображает «злого», его боец – «доброго». Политика кнута и пряника. Мордобой – и сразу после этого доброта и участие. Сейчас они ее сломают, и она все им расскажет. Хатыгов стоял рядом с женщиной и нервно сжимал и разжимал пальцы, она за этой беспощадной рукой следила с ужасом, который уже не могла скрыть, и плакала в голос, а «добрый», склонившись, вопрошал, пользуясь моментом:

– Так где он, вы говорите? Ушел куда? А?

– Уехал, – она, отвечая, отвлеклась на мгновение и пропустила движение Хатыгова.

Тот снова ударил женщину по лицу, и она вскрикнула.

– Не надо, – мягко сказал «добрый», обращаясь то ли к Хатыгову, то ли к женщине. – Все ведь нормально.

И опять:

– Так где этот ваш Кирилл? Куда он уехал?

– В Москву.

«Добрый» стремительно обернулся к Хатыгову. В его глазах плеснулась растерянность – Морозов это увидел явственно.

– Врет, – сказал Хатыгов. – Он где-то здесь. Сейчас прочешем остров, и тогда уж ему несдобровать.

Он нес чушь, и даже Морозов это понял, потому что бойцов у Хатыгова было аж четыре да Хатыгов – пятый, Морозов не в счет. Прочесать впятером этот остров на совесть было задачей просто непосильной, и одна только женщина ничего не поняла, разрыдалась уже в голос.

– Его нет здесь! Нет! Нет! Нет!

У нее, похоже, началась истерика. «Добрый» это четко уловил, склонился над женщиной и погладил по волосам.

– Не надо плакать. Верим. Нет его здесь. А где?

Продолжал выполнять свою работу. Упорные, черти. Знают дело. В душе у Морозова невольно шевельнулось уважение.

– В Москве.

– Он же должен был приехать. Вернуться.

– Он вернулся.

– Так, – сказал «добрый». – Где же он сейчас?

– В Москве.

– Опять уехал, что ли? – не поверил «добрый».

– Да.

– Когда?

– Вчера.

И тогда Хатыгов склонился над женщиной и спросил свистящим шепотом:

– Он уехал в Москву вчера?

– Да.

Ее глаза снова блеснули ужасом. И Морозов понял, что она говорит правду. Ее так запугали, что лишили способности лгать.

– Когда он уехал?

– Утром.

– Причина?

– Его вызвали.

– Кто?

– Начальство.

– Как вызвали?

– Был радиосеанс – и ему велели приехать в Москву.

– Когда был радиосеанс?

– Позавчера утром.

– А вчера он уехал?

– Да. За ним пришел катер.

– Но он же недавно был в Москве.

– Был.

– К чему же эта поездка – вторая?

– Не знаю.

– Кто его вызвал? Конкретно?

– Не знаю.

– Когда он вернется?

– Не знаю.

Был еще один вопрос, который Хатыгова очень мучил.

– Вы его знаете как Кирилла?

– Я не поняла.

– Имя его как? – выкрикнул Хатыгов, раздражаясь.

– Кирилл.

– Фамилия?

– Митяев.

– Это он?

И Хатыгов опять показал фотографию женщине. На ней был Рябов.

– Да, – сказала она. – Это Кирилл.

– А фамилия Рябов вам известна?

– Нет.

– И не слышали никогда?

– Нет.

Хатыгов, кажется, был обескуражен. Его бойцы застыли бездвижными манекенами.

– Можно я с ней поговорю? – спросил Морозов.

Хатыгов обернулся, смерил его долгим взглядом.

– Ладно, – буркнул. – У вас на все пять минут.

При упоминании о пяти минутах у Морозова сжалось сердце. Они убьют ее, подумал. Приблизился, взял женщину за руку.

– Вы не лежите, – попросил. – Садитесь. Мне так легче будет с вами беседовать.

На самом деле Морозов лишь хотел, чтобы она сбросила с себя оцепенение. Надо дать ей раскрепоститься.

– Вы его давно знаете, Кирилла?

– Совсем недавно. Около месяца. Я на этой станции раньше не работала.

– С Кириллом здесь познакомились?

– Да.

– Присмотрелись к нему?

– Немного.

– Расскажите о нем.

– Что именно?

– О его характере. Каким вы его видите?

Она вздохнула и опустила глаза, будто вспоминая. Хатыгов у стены нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Он… как ребенок, – сказала вдруг женщина. – Бывают такие люди, которые не взрослеют с годами.

Взглянула на Морозова. Доктор кивнул, давая понять, что и сам сталкивался с подобным неоднократно.

– Он совершенно беззащитен. Сюда приехал еще в девяносто первом году. Представляете? Из той, еще из прежней страны уезжал. Из СССР. И все бури, все-все мимо него прошло. И вот съездил в Москву, приехал, мне рассказывает – и со стороны так выглядит, как побывавший в зоопарке ребенок. Впечатлений уйма, и не все, что увидел, смог понять. Одни эмоции.

– А он рассказывал вам о своей московской поездке, да? – осторожно осведомился Морозов.

– Конечно.

– Чем он в Москве занимался?

– Отчет сдавал.

– Вот как? – не сдержал изумления Морозов.

– Да. Он жил в каком-то пансионате, писал отчет…

– О чем отчет?

– О работе, которую выполнил здесь, на станции. И потом с этим отчетом выступал перед специальной комиссией.

– Ну и как?

– Работу одобрили.

– Еще бы! – не удержался Морозов. – А после отчета, значит, сразу сюда?

– Да.

– Долго он здесь пробыл?

– Пару дней. А потом – новый вызов.

– Что ж это его дергают-то так?

– Не знаю. Для меня это было полной неожиданностью.

– А для него?

– Тем более. Он же здесь столько лет просидел безвылазно – и вдруг вызовы один за другим.

– Хватит! – сказал от стены Хатыгов.

Морозов обернулся и умоляюще воздел руки:

– Еще несколько минут, прошу вас!

Хатыгов скрипнул зубами и отвернулся.

– Что вам Кирилл рассказывал о себе? – спросил у женщины Морозов, ускоряя темп разговора. – О своей жизни, о детстве?

– Он ведь детдомовский.

– Вот как?

– Да. Потом армия, техникум…

– Какой техникум?

– Метеорологический…

– А дальше?

– Станция.

– Сразу после техникума?

– Да. Но сначала он не здесь был, а на Новой Земле. Полгода.

– А потом – сюда? В каком году это было?

– В девяносто первом, кажется. В конце девяносто первого года.

– Он злой? По натуре.

– Нет.

Ответ был быстрый и уверенный. Морозов смотрел в глаза женщине все время и был готов поклясться, что она искренне верит в то, о чем говорит.

– Вы можете представить его чьим-нибудь мужем?

– Д-да.

С запинкой ответила. И даже зарделась. Между ними что-то было, безусловно. Но к этому еще вернемся. Спустя некоторое время.

– Каким бы он был мужем?

– Хорошим.

Хатыгов хмыкнул. Морозов поморщился – то ли от хатыговской усмешки, то ли от ответа женщины.

– Не годится, – сказал он. – Слишком общий ответ. Вы можете себе представить, как бы он вел себя в семье? Был бы деспотом?

– Нет, что вы! – женщина даже руками всплеснула. – Он совсем другой.

– Какой?

Она улыбнулась печальной улыбкой.

– «Мечта женщины» – знаете такой тип? Сильный, добрый, а жена из него веревки вьет.

– А он и не против, – подсказал Морозов.

– Не против. Детей любит, все тащит в дом.

– Хозяйственный, да?

Она задумалась, качнула головой:

– В какой-то мере, но не совсем.

– Почему?

– Потому что в такой семье гвоздь в стену всегда забивает жена.

– А муж?

– У него это хуже получается.

– Белоручка, что ли?

– Нет, не то. Я бы сказала – недотепа. Всегда себе попадает по пальцам молотком.

И опять улыбнулась каким-то своим воспоминаниям.

Хатыгов положил руку на плечо доктору:

– Хватит! Уходим!

Морозов заглянул ему в глаза, пытаясь прочесть в них, какая участь уготована женщине, но не понял ничего и сказал, набравшись смелости:

– Не трогайте ее! Она здесь совершенно ни при чем!

Хатыгов легко, как пушинку, поднял его за шиворот и отбросил к двери.

– Не учи меня, – сказал. – Я сделаю все, что надо.

И женщина вдруг поняла. Поняла – и сползла на пол, потеряв последние силы, Хатыгов поднял автомат – Морозов следил за происходящим остановившимся взглядом, – но выстрелил не в женщину, а в темнеющую в углу радиостанцию. Звук автомата был негромкий и чавкающий. Лицо у женщины стало совсем белое.

– Пш-ш-ш-шли! – прошипел Хатыгов, и его парни в мгновение очутились за дверью, и только Морозов никуда не спешил.

Он подумал, что женщина будет жива до тех пор, пока он, Морозов, рядом. А стоит ему выйти, оставив ее наедине с Хатыговым с глазу на глаз, как Хатыгов учинит над ней скорую страшную расправу.

– Уходим! – коротко рявкнул Хатыгов.

– После вас, – ответил Морозов непослушными губами.

Хатыгов зло сверкнул глазами и выскочил наружу.

– Все будет хорошо, – успокоил Морозов женщину. – Как вас зовут?

– Анна.

Он кивнул и вышел. Хатыгов и ребята гуськом бежали по тропе, направляясь к океану. Страшно и нелепо они выглядели в своем пугающе грозном одеянии на этом безмятежном острове. Морозов нагнал их и пристроился в хвосте цепочки. Вырвались на пляж, преодолели отделяющие их от катера несколько сот метров. Притомившийся от долгого ожидания африканец вскочил и засуетился, изображая рвение. Хатыгов качнул стволом автомата, приказывая своим спутникам подняться на борт. Морозов оказался на палубе последним. Один только Хатыгов оставался стоять по колено в воде, и вдруг Морозов увидел Анну. Она бежала по пляжу, спотыкаясь, падала, поднималась и опять бежала вперед, туда, где стоял катер.

– Что за черт? – сказал с досадой Хатыгов.

Он уже поднимался на борт, и только нога свешивалась, в эту ногу женщина и вцепилась, подбежав, так что Хатыгов едва не упал в воду.

– Не трогайте его! Не трогайте! – кричала женщина.

Волосы ее растрепались, и она производила впечатление безумной.

– Не трогайте его! Слышите? Он ни в чем не виноват!

Африканец, который уже успел завести двигатель, изумленно наблюдал за происходящим. Такого представления ему еще видеть не доводилось.

Хатыгов стряхнул женщину с ноги, поднялся на борт.

– Он не виноват! – рыдала женщина.

Хатыгов ткнул африканца стволом автомата под ребра и заорал:

– Вперед! Какого черта!

Он был взбешен.

Катер развернулся и пошел прочь от берега. Женщина выбралась на песок и упала. Морозов видел, что она рыдает. Он смотрел на нее, не отрываясь, пока она не превратилась в точку, а потом и совсем исчезла.

Хатыгов порывистыми злыми движениями срывал с себя амуницию. Одна из пуговиц на камуфляже долго не расстегивалась. Он оборвал ее, сочно выматерившись.

– Вы бы его убили, если бы нашли? – задал Морозов так долго мучивший его вопрос.

Хатыгов даже не обернулся, сказал зло:

– На черта он нам нужен – падла! Приказ был – в Москву его доставить. А уж там ему кишки будут выпускать. На то есть свои специалисты.

Теперь они будут его искать в Москве. И найдут непременно.

36

Все повторилось, но теперь уже в обратном порядке. Прибыли в порт, их уже поджидали, в тени стояли микроавтобус и посольский лимузин. Один из встречавших позволил себе поинтересоваться:

– Как поездка?

– Все нормально, – зло ответил Хатыгов. – Идем ко дну.

Его молчаливые парни стремительно перенесли неподъемные сумки в микроавтобус. Их замкнутость сейчас казалось Морозову зловещей. Въехали на летное поле мимо разомлевшего от жары охранника, самолет уже стоял наготове и запустил двигатели сразу, едва только его немногочисленные пассажиры поднялись на борт. Морозов и теперь прошел в самый конец салона, не хотел находиться рядом с хатыговскими парнями. Причина, правда, была другая. Прежде он их презирал. Теперь боялся.

Они позавтракали – Морозов отказался присоединиться к трапезе – и принялись за преферанс. Доктор сквозь полуприкрытые веки рассматривал стриженый затылок сидящего к нему ближе всех.

Почему он увидел в них монстров? Зачем делать злодеев из людей, которые просто-напросто выполняют возложенные на них обязанности? Их этому учили специально – выжить и поразить врага. Точно так же, как учили Рябова. Ведь тогда, общаясь с Рябовым, Морозов не испытывал к нему неприязни. Точно, не испытывал, это он помнит отчетливо. Хотя чувствовал, да что там чувствовал, знал, что тот умеет убивать. Хладнокровно и наверняка. И попадись ему любой из этих парней, он не стал бы церемониться. Вот и они ведут себя так же. Ожидают увидеть перед собой врага и сразиться с ним.

Самолет набирал высоту. Где-то далеко в стороне остался океан. Подошел Хатыгов, предложил:

– Водички хотите?

Явно предлагал мир, хотя и выглядел хмурым. Причину его недовольства Морозов понимал очень хорошо. Пустышку вытянули, операция сорвалась. Вины Хатыгова в этом нет, но он все равно переживал. Не привык так – чтоб впустую.

Все-таки он, Морозов, зря на них взъелся. Конечно, хочется, чтобы все было аккуратно и красиво, и душу чтоб не ранило. Но так не бывает. Кто-то должен грязную работу выполнять. Грязную и кровавую. Эти люди делают то, чему обучены. Только и всего.

Так уговаривал себя Морозов. Рябов – убийца. Одинокий волк. Чужую кровь проливает, не задумываясь. И церемониться с ним излишне. Когда Морозов думал, все у него получалось более-менее гладко и выстраивалось в достаточно стройную схему. Но потом он вспомнил распластавшуюся на песке обезумевшую женщину, и все его умозаключения рассыпались.

37

Бородин позвонил ранним утром.

– Не разбудил? – поинтересовался учтиво. – Как ваша поездка?

Вежливость свою демонстрировал. Морозов его щадить не стал:

– Мерзкая поездка. Подставили вы меня.

Сказал и замолчал, чтобы собеседник почувствовал неприязнь в полной мере.

– Что-то не так? – осведомился после паузы Бородин.

А Морозов вдруг обнаружил, что ему и ответить-то нечего. Какие претензии к Бородину? Вот так, сразу, и не сформулируешь.

– Устал я очень, – сказал доктор, давая задний ход.

– Его ищут, – вдруг произнес Бородин, и доктор понял, что речь идет о Рябове.

– Могут и не найти.

– Почему?

– Его ведь как Рябова ищут.

– Ну конечно.

– А он может вовсе и не Рябовым оказаться, а Митяевым. Кириллом Митяевым.

– Да-да, – вспомнил Бородин. – У него же документы поддельные.

– Не документы у него поддельные, – вырвалось у Морозова. – Это совсем другой человек. Не Рябов, Поймите.

Возникла пауза.

– Я ничего не понимаю, – признался Бородин.

– Тут и понимать нечего, – ответил Морозов, досадуя на себя за несдержанность. Уже жалел, что сказал лишнее.

– У меня такое впечатление, что вы знаете больше, чем сказали мне в прошлый раз, – голос Бородина звучал настойчиво.

– Вы заблуждаетесь.

– Я хочу с вами встретиться.

– Зачем?

– Поговорить.

– У меня нет времени на это.

– Хорошо, давайте поговорим во время сеанса.

Все-таки он Морозова подцепил.

– Сегодня мы с вами встречаемся?

– Во сколько? – спросил доктор обреченно.

– Чем быстрее, тем лучше.

– Я не могу, – попытался увильнуть Морозов. – Устал. Вообще не выйду сегодня на работу.

– Я приеду к вам домой.

Отделаться не удастся. Морозов, не таясь, вздохнул:

– Приезжайте ко мне в клинику. Сегодня в двенадцать.

Ровно в двенадцать в его кабинете появился дюжий парень. У парня были квадратные плечи, цепкий взгляд и пиджак, в который он был облачен, несмотря на жаркую погоду. Наверное, это был один из охранников Бородина, так подумал Морозов и не ошибся.

– Андрей Алексеевич сказал, что не может приехать, и велел привезти вас в офис, – сказал парень, тренированно, за одну секунду, осмотрев кабинет. – Просил его извинить.

Про извинения вспомнил в последнюю очередь, это было для него не важно. Главное – доставить доктора по назначению.

У бородинского офиса было пустынно – ни одной машины на стоянке. Вдоль здания прогуливались «квадратные» ребята – братья-близнецы этого парня, который доставил Морозова к офису. Такие же парни были и в коридорах, и в приемной перед кабинетом Бородина. Морозову показалось, что здесь будто что-то витает в воздухе, какое-то напряжение разлито, и вдруг понял, почему Бородин сам к нему не приехал – боится покинуть стены своей крепости, здесь он себя увереннее чувствует.

Против ожиданий, Бородин оказался не очень-то и уныл, а даже будто весел. Он был один в кабинете, поднялся из кресла, завидев Морозова. Поздоровался если не сердечно, то дружелюбно. В его глазах Морозов хотел прочесть хоть что-либо, но не смог.

– Извините, – сказал Бородин. – Не имел возможности к вам приехать. Не рекомендовали.

– Кто?

– Охрана.

Бородин взмахом руки показал куда-то за окно, и только сейчас Морозов обратил внимание на то, что окно плотно закрыто жалюзи.

– Оцепили все здание, из-под дверей убрали все машины. Ждем-с.

– Чего именно?

– Покушения, – излишне спокойно сказал Бородин. – Рябов в Москве.

– Уже точно установлено?

– Нет. Но никто уже не сомневается, что он здесь.

– Есть предположения, кто будет следующей жертвой?

– Есть, – все так же спокойно сказал Бородин. – Я.

Морозов резко поднял голову. Только теперь он понял, что скрывается за кажущимся спокойствием Бородина. Страх.

– Вы уверены? – спросил доктор.

Хотел заставить собеседника усомниться, подтолкнуть к мысли, что тот ошибается, но Бородин повел плечом, давая понять, что он-то знает точно и разубеждать его – пустое дело. Вот почему он так этим Рябовым-Митяевым заинтересовался. Для него это жизненно важно. Если вычислят Рябова, если успеют – он, Бородин, будет жить.

– Расскажите мне о нем.

– А? – Морозов сделал вид, что не понял, о чем идет речь.

– О Рябове этом расскажите. Все, что знаете.

И в глаза заглянул просительно. Под этим взглядом Морозов сник. Столько в глазах было тоски и знания о близком своем конце, сколько бывает только у приговоренных к смерти. И в его, Морозова, власти отменить смертный приговор. Когда ехал сюда в сопровождении мрачно-молчаливого бородинского охранника, твердо решил ничего не рассказывать из того, что знал, но вся твердость исчезла, едва Бородин заглянул ему в глаза. В том взгляде были обреченность и мольба.

– Этот человек – не Рябов, – осторожно сказал Морозов, подступаясь к разговору.

– Это не настоящая его фамилия?

– Я думаю, что не настоящая.

Морозов опустился в кресло и задумчиво смотрел в сторону окна, туда, где жалюзи закрывали весь мир.

– Вы часто вспоминаете свое прошлое?

– Я? – растерялся от неожиданного вопроса Бородин. – Не то чтобы очень часто…

– Но бывает.

– Бывает, – согласился Бородин.

– И детство свое вспоминаете, и то, как учились в институте. Вспоминаете, как ездили отдыхать к морю. Как родился ваш ребенок. В этих воспоминаниях – вся ваша жизнь. Вы, Бородин Андрей Алексеевич, эту жизнь прожили и помните ее. Какие-то эпизоды, которые складываются в достаточно полную картину. Картина жизни.

Морозов обернулся наконец и посмотрел на собеседника.

– А что, если у вас эту память отнять? Стереть ее? Чтобы совсем ничего не было.

– Амнезия? – нахмурился Бородин. – Потеря памяти?

– Что-то вроде того. А если эту пустоту заполнить новыми воспоминаниями? Представляете? Утром вы пробуждаетесь и знаете, что вы – не вы, а астронавт Армстронг. Вы высаживались на Луну и отлично помните, как готовились к полету. А до того учились в колледже. А еще раньше жили со своими родителями в небольшом городке. И все-все из той прежней жизни помните – как ваш дом выглядел и как звали вашего соседа. Все помните, до мелочей. Оболочка-тело – осталась вашей, но вы – уже не вы. Совсем другой человек, который прожил другую жизнь, отличную от вашей. Другая память, другие привычки, другой характер. А?

Морозов не спускал с собеседника заинтересованного, но несколько печального взгляда.

– Я не совсем понимаю, – признался Бородин.

– Рябов – это Фантом. Человек, которого никогда не было. Он придуманный. Понимаете? Вся его жизнь придумана. Его детство, его родители, его привязанности и привычки – все это сочинено, написано на бумаге, утверждено кем-то, о ком я ничего не знаю, и только потом вложено в него.

– В кого?

– В Рябова…

Морозов вдруг замотал головой и поправился:

– Не в Рябова, конечно. В этого человека, который стал в итоге Рябовым. Я с ним работал. И я эту память для него конструировал. Складывал эпизод за эпизодом, как кубики. И когда мозаика сложилась, я в него эту память вложил. И он стал Рябовым. Это как с металлом. Вы добавляете туда какие-то компоненты и получаете сплав, обладающий определенными характеристиками. Теми, которые вам нужны. И если жизнь, все эти эпизоды, о которых я говорил, собрать из строго определенных компонентов, вы получите характер, который вам необходим в данном случае. Рябов должен был оказаться усидчивым, послушным, без каких-либо комплексов, в меру жестким. И он таким получился.

– А прежде? Кем он был?

– Не знаю. До меня им занимались другие люди. Я могу только догадываться. И его имя, настоящее имя, могу назвать только предположительно.

– Интересно было бы узнать.

– Его зовут Кирилл Митяев. И он действительно метеоролог.

– Вы уверены?

– Не на все сто. Но вероятность велика. Я разговаривал с женщиной там, на острове. Расспрашивал ее об этом человеке. Кирилл и Рябов – это разные люди. И те, кто готовил Рябова, сделали очень хороший выбор. Они взяли человека, который нигде никогда не мелькал. Подготовили его к акции. А после акции – она сорвалась, но могла ведь и состояться – он снова превращался в метеоролога Митяева. Он не помнит ничего, что было, что он натворил. Более того – ему вкладывают новые кубики памяти, и он знает, что бродил по улицам, смотрел премьеру в Большом, толкался в переполненном троллейбусе в то самое время, когда произошло убийство. Наша жизнь – это наша память, Андрей Алексеевич. Можно дать новую память – и тем самым дать новую жизнь.

Бородин смотрел очень внимательно, но значение этого взгляда Морозов долго не мог постичь и вдруг в какой-то миг понял – Бородин не верит. Ни единому слову не верит. И едва доктор это понял, Бородин сказал медленно и осторожно:

– Значит, вы не знаете прошлого этого человека?

– Нет.

– Некоторое время занимались им, а потом отошли от дел. Так?

– Так.

– И что там дальше было с Рябовым – не знаете.

– Не знаю.

– И все, что вы мне рассказали, – лишь ваши предположения.

Он действительно не верил, как оказалось.

– Я сам, лично, вкладывал в этого человека знания, – медленно и отчетливо сказал Морозов.

– Гипноз?

– Не совсем.

– Но что-то очень похожее.

– Да, в какой-то мере.

– Так почему бы не предположить, что Рябов – это Рябов? И лишь под воздействием гипноза…

– Это разные люди! – не выдержал Морозов. – Раз-ны-е! Нет такого человека – Рябова! Нет и никогда не было!

– А кто – был?

– Митяев – так я думаю.

– И в Москве сейчас – Митяев? Да? Не Рябов? Прилетел в Москву метеоролог, миляга-парень, в Большой театр ходит, но только вот отчего-то все спецслужбы на уши поставлены из-за него.

– Да, прилетел он скорее всего как Митяев.

– Конечно, как Митяев! – сорвался Бородин. – Был такой пассажир в рейсе!

Он сказал то, чего Морозов не знал прежде.

– Что? – быстро спросил доктор. – Так он был, Митяев?

Все его догадки подтвердились.

– По поддельным документам в страну въехал, – упрямо буркнул Бородин.

– Настоящие это могут быть документы! Искать его надо! В Росгидромете, куда он прилетел! В гостиницах! Он станет Рябовым, это очень скоро произойдет, но сейчас надо Митяева искать!

– Нет его следов нигде. Сгинул. И еще, Виталий Викторович, я вас об одном одолжении попрошу. Никому не говорите того, о чем мне рассказывали.

– Почему?

– Да чушь все это, – не сдержался Бородин.

Если бы он выразил свою мысль не так грубо, то и Морозов промолчал бы. Но слово было произнесено, доктор сморщился, как от зубной боли, и произнес негромко, некрасиво кривя губы:

– Чушь? Отчего же?

– Я был несколько неточен…

– Нет, вы правильно выразились.

– Я лишь хотел сказать, что все это выглядит неправдоподобно.

– Что выглядит неправдоподобно?

Морозов все так же некрасиво кривил губы.

– То, что вы рассказывали. Возможно ли так влезть человеку в мозги и хозяйничать там, как хозяйничает во внутренностях хирург? Отсечь то, что посчитаешь ненужным, и выбросить, а на место выброшенного пришить другой орган? Наш мозг, наши мысли – это единственное, что еще остается принадлежащим нам, только нам, и никому больше.

– Да? – осведомился Морозов, и его лицо нехорошо потемнело. – Вы так думаете? Мысли недоступны? Так, по-вашему? Так я вам докажу.

Бородин понял, что услышит сейчас что-то нехорошее, что-то очень мерзкое. Он смотрел в глаза доктору, но был словно загипнотизирован, не находил в себе сил воспрепятствовать.

– Вы дважды заказывали убийство своих конкурентов.

Бородин обомлел. Морозов смотрел на него с хладнокровием естествоиспытателя.

– Ложь! – сказал Бородин после долгой паузы, показавшейся ему самому бесконечной.

– А я не буду ничего вам доказывать. Сами-то вы знаете, что это правда.

По глазам Бородина было видно – правда.

– В один из первых сеансов я проделал это с вами – влез в ваши мозги, как вы выражаетесь. Это просто необходимо делать, я должен был узнать о ваших страхах, тех, в которых вы сами себе не всегда признаетесь. Это было необходимо для эффективности лечения. И вы мне сказали то, что я вам сейчас повторил.

Он напрасно был так откровенен, наверное. Но невозможно было убедить Бородина каким-либо иным способом.

– Этого человека надо искать очень активно, – мягко сказал Морозов, выводя собеседника из шокового состояния, в котором тот пребывал. – И через Гидромет искать, и через бывший КГБ.

– Почему же через КГБ? – вяло осведомился Бородин. – Там искали, но – никаких следов.

– Тщательнее надо. Что-то упустили, когда проверяли. Есть там структура, должна была остаться, та, где такими вещами занимаются. Засекречена, конечно. Но так, чтобы совсем уж никаких следов – так не бывает. Женщина на острове говорила, что Кирилл Митяев рассказывал ей о каком-то пансионате. Может быть, и вправду что-то такое было? Какая-то база за городом. А?

38

Миновав пограничный контроль в аэропорту, Кирилл оказался в толпе встречающих и почти сразу увидел Даруева. Тот, хотя и был небольшого роста, но обладал очень приметной лысиной, и Кирилл, обнаружив старого знакомого, разулыбался и раскинул руки для приветствия, потому что Даруев теперь был для него как родной. Они обнялись.

– Что такое? – спросил Кирилл. – К чему этот вызов?

Даруев скользнул по его лицу взглядом, определяя, сильно ли встревожен гость, махнул рукой и сказал, придав беззаботности голосу:

– Чепуха какая-то, Кирилл, – твой отчет завернули.

– Кто?

– Начальство.

– Так ведь приняли без замечаний.

– Комиссия приняла, это да. А дальше ведь отчет поступает к начальству.

– И – что? Какие претензии?

– Отчет неполный.

– Пусть они полнее напишут, – оскорбился Кирилл.

– Тебе писать придется, – добродушно улыбнулся Даруев.

На стоянке стоял уже знакомый Кириллу разбитый «жигуленок».

– Я как и не уезжал отсюда, – сказал Кирилл.

– Да, времени прошло всего ничего.

В раскалившейся под солнцем машине было жарко. Даруев поспешно смахнул со лба крупные капли пота.

– Как тебя встретили?

– Кто? – не понял Кирилл.

– Там, на острове. Подруга твоя тебя привечала? Соскучилась?

– Анна?

– Ее Анна зовут? Я просто с ней не знаком. Так, видел один раз в нашей конторе. Так как она? Мне показалась симпатичной. Ты с ней дружишь? Уже гонял голой по пляжу?

Кирилл побагровел, поняв, что Даруев его подначивает.

– Ничего, – сказал неопределенно. – Работает.

Даруев взглянул на него и расхохотался.

– Да, ты нашел с ней общий язык, похоже. Ай, молодец! Ничего, дело молодое!

Сказал – и облизал похотливо губы. Сам он, наверное, был несилен в подобных делах. Больше любил разговоры.

– Я надолго сюда? – угрюмо поинтересовался Кирилл.

– Нет. Пара дней, не больше.

В этот раз все должно было произойти быстро.

Знакомое шоссе, знакомый поворот и дорога, петляющая мимо сосен. Обленившийся страж ворот неторопливо открыл им путь. Даруев с шутливой строгостью погрозил ему пальцем:

– Спишь!

– А у меня оплата труда почасовая, – огрызнулся парень.

– Разболтались, – опечалился Даруев. – Курорт, да и только.

Проехали по пустынным аллеям, обогнули здание пансионата.

– Здесь только начальство, что ли?

– Что? – не понял Даруев.

– Пустынно так почему? Отдыхающих не видно. И в прошлый раз почти никого не было.

Даруев вздохнул и покачал головой.

– Ты так и не освоился в новой жизни, – сказал. – Кто же сейчас в пансионаты ездит? Знаешь, сколько путевка стоит? Дешевле на твой остров слетать, чем отдохнуть в загородном пансионате.

Знакомое здание, знакомый коридор и дверь в самом конце этого коридора. Даруев постучал условным стуком, дверь открылась, на пороге стоял доктор. Только теперь до Кирилла дошло.

– Что, опять? – спросил он обескураженно. – Десять дней назад моим здоровьем уже занимались.

Доктор быстро взглянул на Даруева. Тот шумно вдохнул воздух и веско произнес:

– Ты откуда прилетел, милый?

– Как – «откуда»?

– С какого континента?

– Из Африки.

Даруев развел руками – о чем же, мол, тогда говорить – и втолкнул Кирилла в комнату.

– Африка! – сказал значительно и даже палец к потолку воздел. – Самый неблагополучный в смысле эпидемий континент. И ты хочешь, чтобы мы тебя без проверки к людям допустили?

Знакомое кресло и снова датчики на голову. Укол, и очень скоро – забытье.

– Чтоб быстренько все было! – сказал доктору Даруев и нервно потер руки.

Он ушел и еще занимался какими-то делами, но все это было не то, ежесекундно возвращался мыслями к происходящему в медицинском кабинете. Доктор разыскал его в гараже, где Даруев бесцельно бродил между машинами.

– Он скоро придет в себя, товарищ полковник!

Даруев направился к корпусу, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.

Кирилл полулежал в кресле, глаза его были закрыты, но веки подрагивали – верный признак близкого пробуждения.

– Что ты ему вложил? – спросил Даруев. – Меня вот эта, последняя, неделя интересует.

– Всю неделю провел здесь, на базе. Занимался стрельбой.

– Одной стрельбой? – обернулся Даруев.

– Так лучше, – сказал доктор. – Когда меньше конкретики и всяческих подробностей, тогда меньше и вероятности каких-либо накладок, риск минимизирован.

Даруев поднял руку, останавливая его тираду. Кирилл открыл глаза.

– Как дела? – спросил Даруев, склонившись над человеком в кресле.

Тот ничего в первую минуту не отвечал, лишь рассматривал стоящих перед ним людей.

– Как дела? – повторил вопрос Даруев.

У него вспотели руки, и он потер их нервным быстрым движением.

– Ничего, все нормально.

– Назовите себя. Ваша фамилия?

– Рябов.

39

Она, наверное, увидела его из окна, потому что, когда он обогнул здание, она выскочила на крыльцо – излишне поспешно – и внезапно остановилась.

– Привет! – сказала и склонила набок голову.

Рябов прошел мимо, не ответив и даже не оглянувшись, но она увязалась за ним следом.

– Ты не очень-то разговорчив.

– Не хочу, чтобы ты еще раз получила по физиономии, – ответил он спокойно.

– От кого?

– От полковника Даруева.

Полина вспыхнула, вспомнив ту скорую и грубую расправу, учиненную ей Даруевым в присутствии Рябова.

– Он сволочь.

– Меня это не касается, – пожал плечами Рябов.

Но Полине показалось, что в глубине души он осуждает Даруева за ту выходку.

– Я не видела тебя, – сказала она примирительно. – Уезжал, да?

– Я был здесь.

– Я не видела тебя, – повторила упрямо Полина. – Если не хочешь говорить, где был, – не говори. Я пойму.

Рябов остановился. Здесь аллея делала крутой поворот, и в обе стороны не было видно ничего – только деревья и кустарник. Укромное место.

– Я, наверное, чего-то не понял, – сказал Рябов.

Полина смотрела на него снизу вверх.

– Товарищ полковник в прошлый раз ясно сказал – никаких контактов. Ты, надеюсь, слышала?

– Ну, хорошо, – неожиданно кротко согласилась Полина. – Я опять нарушила приказ. Ты иди доложи Даруеву. Пусть он опять отхлещет меня по щекам.

Рябов промолчал. Он не знал, как следует вести себя в подобных случаях. А Полина неожиданно сделала шаг вперед, преодолевая то небольшое расстояние, которое между ними еще оставалось, и положила руки на плечи Рябову. Теперь их глаза были совсем близко. И губы тоже.

– Он сволочь, Даруев, – прошептала Полина. – Гадкий и мерзкий. Но ты ведь не такой.

Рябов растерянно молчал. Обычно он знал, как поступать в каждой ситуации, но сейчас не ведал, что обязан делать. Полина вдруг потянулась к нему и поцеловала в губы быстрым жарким поцелуем. Он отшатнулся, но шаг назад не сделал.

– Как тебя зовут?

– Дмитрий, – дрогнул Рябов.

Он стремительно оставлял одну позицию за другой. Сдавался без боя, потому что не видел в женщине противника – и растерялся.

– Дима, – прошептали ее губы. – Какое хорошее имя. Доброе.

Рябов понял, что она сейчас снова его поцелует, но отстраниться не успел или не захотел. Ее губы были жаркие и жадные.

– Что ты делаешь? – спросил он, наконец отстранившись.

Полина зашептала, требовательно заглядывая ему в глаза:

– Приходи сегодня сюда, как только стемнеет! Я буду ждать! В десять!

Все в нем протестовало, но он с изумлением обнаружил, что не хочет свой протест выразить вслух. Его молчание Полина расценила как согласие, потянулась и снова поцеловала. Ее кожа пахла сладостью.

– Придешь?

Рябов молчал.

– Придешь? – не требовательно, а почти просяще.

– Да, – сдался Рябов.

Она погладила его затянутый в камуфляж торс.

– Я ненавижу его, – прошептала почти неслышно.

– Кого?

– Даруева.

Рябов поморщился. Полина это заметила и сказала с готовностью:

– Не будем больше о нем.

Они разошлись в разные стороны. Рябов шел по вызову – его разыскивал Даруев. Полковник сидел в своем кабинете, поднял голову, когда Рябов вошел, и сказал недобрым голосом:

– Пропадаешь где-то!

Рябов промолчал, и на его лице ничего не отразилось.

– Подойди! – сказал Даруев.

Сесть не предложил, и Рябов остался стоять, возвышаясь над столом.

– Сегодня – акция, – произнес Даруев, придавая голосу будничности. – Готов?

– Так точно!

– Как твое самочувствие?

– Отличное!

Оптимист, подумал Даруев. Сам он чувствовал себя не в своей тарелке. Его тревожило, что Рябов будет участвовать в акции после длительного перелета и последовавшего затем общения с доктором. Даруев считал, что надо дать передышку, хотя бы сутки. Но время не ждало. Срок Даруеву определили очень точно – не позднее сегодняшней ночи.

Фотография человека, которого Рябов должен был застрелить сегодняшней ночью, лежала у Даруева в столе. Человек на снимке был молодой и симпатичный. Фамилия – Бородин.

40

В последние дни Бородин покидал офис не позднее шести часов вечера, чтобы уже около семи, задолго до захода солнца, оказаться дома. На этом настаивала охрана, да он и не противился, потому что помнил о том, как погиб Григорьев.

До заветных шести оставалось полчаса, когда Бородину позвонили из Таможенного комитета. Состав с ракетными комплексами был задержан российской таможней в Белгороде. В сопроводительных документах якобы обнаружилось какое-то несоответствие. Это был крах. Сделка срывалась.

– Я вышлю к вам в комитет своего сотрудника, – сказал Бородин, надеясь, что все еще можно исправить.

– У нас рабочий день – до шести, – сухо ответил его собеседник.

Он представлялся Бородину невысоким, поджарым, и глаза у него наверняка были рыбьи.

– Значит, до завтра придется ждать? – попытался прощупать настроение собеседника Бородин.

– Ждать – чего?

– Начала рабочего дня.

– Таможня в Белгороде работает по вашему грузу непрерывно. Мы от них информацию получаем ежечасно.

– А нас вы могли бы информировать?

– Конечно.

Это звучало обнадеживающе.

– Я постоянно буду на телефоне, – сказал Бородин. – Свой телефончик оставьте, пожалуйста.

– Когда понадобится, я сам перезвоню, – ответил таможенник и положил трубку.

Бородин незамедлительно вызвал заместителя. Тот занимался грузом непосредственно.

– Плохи дела, – сказал Бородин. – Эшелон задержан в Белгороде.

– Причина?

– Якобы документы не в порядке.

– А на самом деле?

– Кто-то вставляет палки в колеса. Григорьева уже нет, нет и прикрытия. Все очень просто.

– Может, отправить человека в Белгород?

– Бессмысленно. Они там лишь выполняют приказ какого-то дяди из Москвы. И пальцем не пошевелят без соответствующего распоряжения.

– Серьезно все закрутилось, да?

– Очень серьезно, – вздохнул Бородин. – Шестьсот миллионов долларов в деле, тут не до шуток.

Со смертью Григорьева все неимоверно усложнилось, и теперь Бородин понимал это очень отчетливо.

В половине девятого чиновник из Таможенного комитета позвонил опять. Ничего обнадеживающего. Груз не пересек границу.

Начальник бородинской охраны нервничал и через каждые четверть часа заглядывал в кабинет Бородина. Сам Бородин первое время делал вид, что этого не замечает, но в конце концов не выдержал.

– Что ты мелькаешь? – спросил он с досадой.

– Темнеет, Андрей Алексеевич.

– И что дальше?

Начальник охраны вздохнул и исчез за дверью.

Следующий звонок из Таможенного комитета состоялся в одиннадцатом часу.

– Пока ничего, – сказал таможенник. – Разбираются с вашим грузом.

Чиновник был немногословен, и это чрезвычайно злило Бородина.

– Он изводит нас постепенно, – сказал Бородин заместителю. – Измотает в затяжной схватке, а после возьмет голыми руками.

– Может, денег хочет?

– Я предлагал прислать к нему нашего человека.

– И что же?

– А ничего. У нас, говорит, рабочий день до шести. А сам тем не менее сидит и мне названивает, несмотря на поздний час.

– Непонятно, – сказал заместитель. – Логику чиновника не всегда поймешь. – Он вздохнул. – С теми, кто внизу, проще. Мелкая сошка – без особых претензий: получил свою долю и сидит тихо, ничего уже его не касается. Может, все-таки отправим человека в Белгород?

– Не будет толку, – досадливо поморщился Бородин.

– Ну хотя бы давайте позвоним туда. Пусть скажут, под каким предлогом задержали груз.

– Позвони, – сдался Бородин.

Заместитель ушел, отсутствовал четверть часа, а когда вернулся, выглядел немного растерянным, что с ним случалось крайне редко.

– Состав пересек российскую границу в семнадцать двадцать по московскому времени.

Бородин изумленно изогнул бровь.

– Ошибки нет? – спросил он после секундного замешательства.

– Нет. Мне назвали номер эшелона и код груза. Все совпадает.

– Непонятные какие-то игры, – сказал Бородин. – Нехорошая возня.

Он вызвал начальника охраны и распорядился подать машину. Часы показывали без пяти минут одиннадцать. Когда Бородин вышел из офиса к машине, на улице уже было совсем темно.

41

Рябов пришел в условленное место в десять. Полины не было видно. Рябов прошел по аллее из конца в конец, вернулся, и вдруг услышал негромкий свист. Оглянулся, никого не увидел, и тут свист повторился. Это была Полина. Она сидела за кустами на стволе поваленного дерева. Рябов приблизился, но рядом не сел, остался стоять, задумчиво покусывая травинку.

– Обязательный, – уважительно сказала Полина. – Без опоздания приходит!

Было непонятно, всерьез она это говорит или смеется над Рябовым. Он промолчал.

– Ну что ты такой угрюмый?

Полина стремительно поднялась с дерева и обвила шею Рябова руками. Он отвернулся и выплюнул травинку.

– Что-то случилось, да?

– Я уезжаю, – ответил Рябов, глядя в сторону.

– Куда?

Он промолчал. Полина вздохнула.

– Скажи хоть – надолго?

– Думаю, что нет. Завтра утром буду здесь.

– Уф-ф! – произнесла облегченно Полина. – Не пугай меня больше так. Я и без того запуганная.

Развернула голову Рябова и поцеловала его в губы. Прошептала:

– Не стой истуканом!

Он будто не слышал, легко и уверенно сбросил с себя руки Полины, будто стряхнул что-то, что ему очень мешало.

– Меня ждут, – сказал коротко.

– Кто?

Рябов не ответил, и Полина ему подсказала:

– Даруев. Да?

И опять Рябов ничего не сказал, демонстративно взглянул на часы. Десять минут одиннадцатого.

– Мне пора.

– Привет передавай.

– Кому? – удивился Рябов. В первый раз за вечер он выразил хоть какие-то чувства.

– Даруеву, – пояснила Полина. – Ублюдку этому.

– Ты его не очень-то любишь, по-моему.

– Проницательный, – уважительно сказала Полина.

– Он тебе что – дорогу перешел?

– Ага, – легко согласилась она. – Что-то вроде того.

– Он строгий, конечно, – спокойно сказал Рябов. – Но он же командир. Таким и должен быть.

Полина заглянула ему в глаза и смотрела долго, но не увидела ничего, не смогла прочесть, и сказала, недоверчиво покачав головой:

– Ты что, с луны свалился, милый? Кому он командир? Мне? Своей жене?

И засмеялась, обнаружив, какой эффект произвели ее слова.

– Ты точно с луны! – сказала она убежденно. – Не знал, что он – мой муж?

– Мне пора, – сказал Рябов.

Он растерялся и едва мог это скрыть.

42

Где-то далеко лаяла собака. Высоко в небе пролетел самолет. Даруев тенью выскользнул из здания. Распахнул заднюю дверцу «Волги», бросил на заднее сиденье винтовку с оптическим прицелом. Рябов уже сидел в машине и с задумчивым видом пытался что-то рассмотреть в опустившейся на землю темноте.

Даруев сел за руль, завел двигатель. Освещение приборов отбрасывало на его руки зеленоватый свет. Как у покойника, подумал Даруев.

– Чтоб не было такого, как в прошлый раз, – сказал он мрачно.

Рябов повернул голову и посмотрел на него вопросительно.

– Свернул голову милиционеру? – спросил Даруев. – Какого черта, спрашивается?

Рябов пожал плечами и отвернулся, ничего не ответив.

Миновали ворота, проехали через сосновый лес и оказались у шоссе. Машин было совсем немного, и Даруев рассчитывал быстро добраться до нужного места.

«Волга» мчалась по пустынному шоссе. Даруев не отрывал взгляд от дороги, лишь изредка поглядывал на своего спутника. Рябов, казалось, дремал. Его самообладанию можно было позавидовать.

У того самого места, где в прошлый раз они уничтожили милицейский пост, Даруев сбросил скорость, но никого там не было. Даруев, прищурившись, всматривался в темноту. Нет, действительно никого. Боятся, наверное, дяденьки милиционеры по ночам на трассу выходить. При этой мысли Даруев хмыкнул, обернул наконец лицо к дороге и увидел стремительно надвигающийся на них кузов грузовика. Грузовик стоял не на обочине, а прямо на полосе, и единственное, что успел сделать Даруев в последние две секунды, отпущенные ему судьбой, – вывернуть руль влево до отказа. Это смягчило удар, и «Волга» прошла по касательной, но скорость она теряла так стремительно, что продремавший, а потому не успевший среагировать Рябов вылетел через лобовое стекло, раскрошив его в пыль своей головой. Сам Даруев, вцепившись в руль, остался почти невредимым, если не считать ушибов и ссадин.

Он вывалился из машины сразу, едва она остановилась, и бросился к распростертому на шоссе Рябову. Из стоявшего на дороге грузовика выпрыгнул водитель и еще кто-то, наверное, сменщик, и они к Рябову бежали с двух сторон – Даруев и водитель со своим напарником. Даруев успел первым, стремительно перевернул кажущееся неподвижным тело, и увидел, что лицо Рябова залито кровью.

– Э-эх! – выдохнул потрясенно шофер.

Он, кажется, был в шоке и не совсем владел собой. Даруев оттолкнул его и оглянулся по сторонам. Шоссе было пустынно, только вдалеке, приближаясь, светились фары далекого пока автомобиля.

Даруев вернулся к «Волге». Состояние ее было плачевно. Ударом смяло переднее правое крыло и оторвало колесо. Даруев обошел машину кругом. Подбежал один из тех двоих, из грузовика, крикнул:

– Он жив, командир! Дышит!

– Столкнуть машину сможешь? – спросил Даруев, будто не слыша.

– Как это – столкнуть?

– В кювет! – взорвался Даруев. – Что тут непонятного?

До этих ребят, как он понял, не все доходило сразу, и Даруев взял инициативу на себя. Сел в кабину грузовика, завел двигатель. Водитель бежал ему навстречу, размахивая руками, но отскочил в сторону, когда грузовик пошел вперед. Даруев столкнул «Волгу» в кювет и только тогда вспомнил о винтовке.

Подбежал водитель, бешено вращая глазами:

– Т-ты шт-т-то?! Я из т-тебя щ-щас к-коленвал с-сделаю!

Он заикался: то ли испугался сильно, то ли давно такое за ним водилось. Даруев оттолкнул его быстрым и брезгливым движением и, обыскав салон «Волги», извлек оттуда винтовку. Подступивший было к нему водитель грузовика отпрянул.

– Пш-шел! – сказал ему полковник.

Рябов все так же лежал на шоссе. Автомобиль, огни которого Даруев видел минуту назад далеко-далеко, приблизился и проехал мимо, не останавливаясь.

Рябов дышал. Его дыхание было ровным, и если бы не заливавшая лицо кровь, можно было бы подумать, что он спит. Полковник распрямился. Водитель с напарником теперь стояли в отдалении, боясь приблизиться.

– Ко мне! – сказал Даруев и вскинул винтовку.

Они не сдвинулись с места, словно были парализованы страхом. Тогда Даруев сам пошел к ним. Ему оставалось пройти еще метров десять, но он остановился. Он боялся, что эти люди бросятся наутек и растворятся в темноте. В этом было их спасение, но они этого не понимали.

Даруев застрелил их обоих, после чего вернулся к «Волге» и вызвал по рации подмогу.

Через два часа на дороге не было ничего. Ни разбитых машин, ни трупов. Остались только пятна запекшейся крови, но и их намочил пошедший с ночи дождь.

43

Доктор провел у постели Рябова ночь и весь следующий день. Рябов был без сознания. У него обнаружились многочисленные ссадины и порезы, доктор наложил швы, и это было все, что он мог сделать. Темный лицом Даруев заглядывал в кабинет через каждые полчаса, доктор при его появлении разводил руками, и вид у него при этом был виноватый.

Вечером, когда солнце спустилось к самым верхушкам деревьев, Даруев сдался. Бессонная, полная треволнений ночь сказывалась. Он в последний раз заглянул в кабинет и сказал доктору усталым и оттого неприятно хриплым голосом:

– Я буду у себя. Разбуди, если что.

Доктор подумал, что вот это «если что» может не наступить ни этой ночью, ни завтра, ни через неделю. Но вслух он ничего не сказал.

Рябов лежал неподвижно и казался спящим. В какой-то момент доктору показалось, что веки Рябова подрагивают, стремительно подошел и склонился над лежащим. Нет, показалось. Отошел к столу, но что-то почувствовал, будто в спину ему кто-то давил, резко обернулся и встретился взглядом с Рябовым. Тот смотрел на доктора, явно его не узнавая, и у доктора упало сердце. Он вдруг подумал, что с Рябовым после аварии может произойти что угодно.

– Как вы себя чувствуете?

Рябов не ответил.

– Вы меня слышите?

Легонько качнул ресницами в ответ.

– Кто вы? Фамилия?

Рябов медленно и неохотно разлепил сухие белесые губы и спросил в свою очередь:

– А вы кто?

– Я – врач. Вы меня не узнаете?

Рябов обвел взглядом комнату.

– Где я?

– В медицинском кабинете.

Доктор растерялся и чувствовал себя неважно. Он понял – что-то произошло, что с Рябовым теперь будут проблемы, и хотя его личной вины в этом не было, внутренне сжался, представив, как Даруев будет требовать, чтобы он поставил Рябова на ноги, вернул его к жизни, а сделать, возможно, ничего не удастся.

– А кабинет где?

– Где кабинет? – еще больше растерялся доктор. – Это… это пансионат.

Он путался, пытался определить, с кем имеет дело, и не знал наверняка, как следует отвечать.

– Назовите себя. – попросил. – Фамилия ваша?

Он отвернулся и торопливо готовил шприц для укола. Хотел успеть с этим прежде, чем придет Даруев.

– Фамилию свою назовите! – повторил настойчиво.

– Ползунов.

От неожиданности руки доктора дрогнули, шприц упал на кафельный пол и рассыпался на осколки.

– Как? – переспросил доктор, напряженно морща лоб.

Сделал шаг вперед, осколки стекла хрустнули под ногой, он вздрогнул и остановился.

– Ползунов, – повторил его собеседник.

Раненый смотрел на доктора немигающим взглядом. Так смотрит на свою жертву змея. Доктор смешался и опустил глаза. Он видел кафельный пол и иглу от разбившегося шприца. Эту иглу ему зачем-то захотелось поднять прямо сейчас, он склонился, а распрямиться уже не успел. Налетевший смерчем Ползунов сбил его с ног, опрокинул на пол и несколькими сильными и жестокими ударами утопил его в вязкой неразрывной темноте. Потом Ползунов склонился и прислушался. Доктор, хотя и был без сознания, но дышал. Ползунов обвел взглядом кабинет, увидел на столе карандаш – красный, в шестигранной деревянной оболочке. Ползунов этот карандаш вогнал доктору в прикрытое веком глазное яблоко и дальше – в мозг, что-то теплое брызнуло ему в руку, и он поспешно отступил, не сводя глаз с убитого им человека.

Ему понадобилось меньше минуты, чтобы осмотреть кабинет. Единственное, что здесь было полезного, – скальпель. Он взял скальпель в руку и пошел к двери, но на полпути остановился. Что-то показалось ему здесь странным, а что – еще не мог понять. Обвел взглядом кабинет. Стол. Стеклянный медицинский шкаф. Еще один шкаф, но деревянный. Кресло, какое бывает в стоматологических кабинетах. Окно, закрытое тяжелой шторой. Календарь на стене. На том календаре девица оседлала мотоцикл и улыбалась приветливо, приглашая составить ей компанию. Но до девицы Ползунову не было дела, потому что чуть ниже, под девицей и ее мотоциклом, были цифры – 1995. И еще месячный календарь. Ползунов подошел поближе и провел по календарю ладонью, словно хотел убедиться в его существовании. Бумага была гладкой и приятной на ощупь. Цифра 1995 вызывающе краснела. Ползунов рассматривал ее долгие несколько секунд, но так и не пришел ни к какому выводу.

Он вышел из кабинета в пустынный коридор, осторожно и плотно прикрыл за собой дверь. Слышал, как щелкнул, закрываясь, замок. Тенью скользнул вдоль стены и оказался на улице. Здесь было темно. Пахло сосной. Ползунов осматривался и не мог понять, где находится. В некоторых окнах дома, из которого он только что вышел, горел свет. Он осторожно прокрался вдоль стены. За окнами шла своя, незнакомая Ползунову жизнь. В одном месте нестарый, но усталого вида человек что-то писал в лежащей перед ним тетради. В другом окне Ползунов увидел сумрак комнаты, освещенной лишь экраном включенного телевизора, и несколько парней, перед этим телевизором сидящих. Один из них неожиданно обернулся, и Ползунов присел, а потом резко бросился прочь, ломая кустарник. Он так и бежал, пригнувшись, пока, зацепившись за что-то ногой, не упал, больно при этом ударившись локтем. Лежал, прислушиваясь, но понять, не гонятся ли за ним, не мог из-за гулко бьющегося сердца.

Через минуту он поднялся и медленно пошел вперед. Глаза постепенно привыкли к темноте, он уже мог различать стволы обступающих его сосен и даже видел впереди, пусть еще неясно, какое-то расплывчатое пятно – свет. Он шел на этот свет, вслушиваясь в звуки обступающей его ночи, а когда вышел на открытое место, обнаружил, что вернулся к тому же самому зданию, от которого так стремительно убегал несколько минут назад. Он потерял ориентиры в темноте и заплутал, что несказанно его встревожило. Хотел уже отступить назад, в темноту, за деревья, как вдруг женский голос совсем рядом произнес:

– Это ты?

Он быстро присел и оглянулся, но никого не увидел – перед тем рассматривал светящиеся окна близкого дома и на время ослеп.

– Это ты? – повторила женщина.

Он метнулся от нее прочь и бежал некоторое время, боясь остановиться, но вдруг услышал близкое дыхание другого человека.

– Это я, Полина, – сказала женщина.

Она бежала за ним следом, оказывается. Ползунов переложил скальпель из руки в руку и спросил прерывистым горячим шепотом:

– Что тебе надо?

Ее дыхание он слышал совсем близко, но никак не мог сориентироваться, где находится женщина, и хотел, чтобы она заговорила. Скальпель Ползунов держал немного на отлете, чтобы ударить сразу, без задержки.

– Тише! – отозвалась женщина. – Они будут стрелять!

– Кто? – дрогнул Ползунов и даже присел.

– Охранники.

– Где я нахожусь?

Его вопрос, видимо, поставил Полину в тупик, потому что она ответила не сразу, а после паузы.

– Ты разве не знаешь, где?

Значит, что-то здесь не так.

– Откуда охранники? – спросил Ползунов. – Где они? Я не вижу здесь никого.

– До забора здесь совсем близко, – сказала женщина. – Метров пятьдесят. Они откроют стрельбу без предупреждения. Тебе что – не говорили?

– Нет, – ответил Ползунов.

Он сказал правду.

– Почему ты убегаешь от меня?

Он промолчал, не зная, что ответить. Услышал, как Полина приближается к нему, неверно ступая в темноте.

– Здесь нет выхода? – спросил Ползунов.

Он уже определил, где находится женщина, но не убивал ее, рассчитывая узнать то, что заботило его сейчас больше всего.

– Какого выхода?

– Мимо охраны.

– Ты хочешь уйти отсюда, Дима?

Ползунов не понял, почему его называют Димой, и долго молчал, переваривая услышанное. Единственное объяснение, которое лично для него выглядело более-менее убедительным, – его приняли не за того. И в этом он увидел шанс для себя.

– Да, хочу уйти, – сказал. – Ты знаешь, как это сделать?

Женщина оказалась совсем рядом, гораздо ближе, чем он мог себе представить, неожиданно взяла его за руку, и он вздрогнул.

– Тс-с-с, – шепнула женщина. – Это я. Идем.

– Куда?

– К воротам.

Он резко остановился и выдернул свою руку из ее, зашипел, переполняясь ненавистью:

– Ты шутить надумала?

Даже попятился, но она вновь нащупала в темноте его руку и сжала ее крепко.

– Дима, только через ворота, – сказала убежденно. – Здесь будут стрелять.

Он на этот раз подчинился. У него появился план, а вместе с ним и надежда.

Вышли на ровное место, это была аллея. Стало немного светлее, и Ползунов боялся, что его спутница увидит отблеск металла. Спрятал скальпель в карман.

– Что случилось, Дима?

И опять он не знал, как ответить, промычал что-то нечленораздельное.

Аллея неожиданно сделала резкий поворот. Ползунов увидел впереди запертые ворота, небольшую будку возле этих ворот и еще – фонарь. Фонарь светил ярко. Очень ярко. И теперь женщина могла наконец рассмотреть лицо Ползунова. Ей потребуется меньше секунды, чтобы понять, что она ошиблась. Ползунов резким движением опустил руку в карман, где лежал скальпель. Женщина обернула к нему свое лицо – вот сейчас она обнаружит свою ошибку – и сказала нисколько не изменившимся голосом:

– Пойдем, Дима? Только молчи, я сама с ними буду разговаривать.

И тогда Ползунов понял, что она его сдаст. Прямо сейчас. Вывела прямиком на охрану и теперь ломает комедию. Он ощерился недобро и быстрым движением обнял женщину. Захват был железный. Острие спрятанного в кулаке скальпеля ткнулось Полине под левую грудь и она охнула.

– Убью! – сказал Ползунов. – Воткну перо, если только пикнешь.

Из будки вышел парень и стоял, заложив руки в карманы длинных, почти до колен, шорт. Еще на нем была футболка с надписью на английском. Если бы из будки вышел марсианин с антеннами на голове, Ползунов удивился бы меньше. Он смотрел на этого парня в нелепом для охранника одеянии и не мог ничего понять.

– Привет! – сказала Полина, обращаясь к парню. – Как служба?

– Ничего, – прищурился тот. – А у тебя, я вижу, вечерок поприятней.

– Ты пасть закрой, – посоветовала женщина. – Ветром надует, простудишься.

Она вдруг пошла вперед, и Ползунов с ней, он женщину все так же держал в захвате, что со стороны выглядело просто как крепкие объятия, и парень сказал с неестественной и потому выглядевшей издевательской серьезностью:

– Надо же, как товарищ Даруев изменился. Я и не узнал его сначала.

– Ты только вякни ему что-то, – хмуро произнесла Полина.

Ползунов боялся, что она вот-вот совершит какую-нибудь глупость, и вдавил скальпель сильнее. Полина повернула голову, посмотрела ему в лицо, но ничего не сказала.

– Так вам открыть, мадам?

– Я удивляюсь, что ты до сих пор этого не сделал.

Парень отвернулся к воротам, подставляя Ползунову свою незащищенную спину, и Ползунов готов был ударить, но в последний миг вдруг подумал, что там, в будке, может быть еще кто-то, и, если поднимется шум, ему уже не уйти. Ворота открывались слишком медленно, как показалось Ползунову, он едва себя сдерживал, чтобы не броситься в расширяющийся темный проем, где были свобода и жизнь.

– Прошу, – сказал парень и дурашливо склонился в полупоклоне, как вышколенный камердинер при виде своего господина. А Ползунов уже вел мимо него Полину, не отпустил ее, даже когда они оказались за воротами, и только когда Полина прошептала, морщась: «Отпусти, больно!» – он немного ослабил захват. Сзади негромко и мягко закрылись ворота.

– Что это за богадельня? – спросил Ползунов. – Быстро!

Вместо ответа Полина подняла руку и коснулась кончиками пальцев его лица.

– Что это, Дима? Какие-то шрамы.

Ее прикосновение показалось ему неосторожным, и он отстранился, сморщившись.

– Больно?

– Почему ты называешь меня Димой?

– Ты сам назвал имя.

– Когда? – удивился Ползунов.

– Позавчера.

– Позавчера? – удивился он еще больше.

Эту женщину он не видел ни вчера, ни когда-либо вообще.

– А ты кто?

– Полина.

Она посмотрела не него с нескрываемыми тревогой и состраданием.

– Что случилось с тобой? Откуда эти шрамы?

– Не знаю.

– Была авария, да?

– Не знаю, – опять повторил Ползунов.

Обернулся. Ворота уже были далеко.

– Что это такое? – вернулся он к мучившему его вопросу.

– Где?

– Откуда мы только что вышли.

– У тебя память отшибло, да?

– Наверное, – ответил Ползунов, подумав. – Что здесь рядом? Поселок какой-нибудь или село?

– Москва.

Он так удивился, что остановился и даже Полину выпустил из объятий.

– Москва? – переспросил недоверчиво.

– Послушай! – Полина приблизила к нему свое лицо. – Что происходит? Тебя шиза прошибла? Головка бо-бо? Куда ты вообще собрался?

– Ты меня знаешь? – неожиданно спросил Ползунов.

– Да.

– Кто я?

– Лейтенант Рябов.

– Да? – растерянно осведомился он.

– Дмитрий Рябов. Ты разве не помнишь?

– Не помню.

– И что с тобой было – тоже не помнишь?

– Когда было?

– Ну вот ночью прошлой. Или вчера днем. Шрамы вот эти у тебя откуда? Помнишь?

– Нет.

– А идешь сейчас куда?

– Куда надо, – буркнул Ползунов, насторожившись.

– Ты хоть знаешь, в какой стороне дорога?

– Нет.

Полина вздохнула и взяла его за руку.

– Идем, – сказала она. – Я выведу тебя на шоссе.

Если она не сдала его охране, то почему бы не поверить ей и на этот раз.

– Я не знаю, что ты надумал, – говорила Полина, не оборачиваясь. – Но если уж ты решил куда-то пойти…

Она вдруг оборвала фразу и долго о чем-то думала.

– Ты решил сбежать, да? – спросила наконец. – Из-за Даруева?

Кто такой Даруев, Ползунов не знал, но на всякий случай подтвердил:

– Из-за Даруева, да.

Полина обернулась и заговорила горячо:

– Я же сразу тебе сказала – сволочь он! Страшный человек!

Понизила голос до полушепота, будто их кто-то мог услышать в этом пустынном месте, и произнесла:

– Я боюсь его! Понимаешь? Он жену свою убил!

– Убил? – переспросил растерявшийся и ничего не понимающий Ползунов.

– Убил! – убежденно подтвердила Полина. – Так, что и следов не осталось! Всем говорит, что уехала. Но я-то знаю!

44

Они вышли к шоссе. Было темно и тихо. Что делать с Полиной, Ползунов еще не решил. Он устал от быстрой, без передышки, ходьбы и опустился в траву. Впереди, метрах в тридцати, темнела насыпь. Там было шоссе.

Полина опустилась рядом и неожиданно положила голову на грудь Ползунову. Он не успел ни удивиться, ни сказать хоть что-либо, а Полина зашептала:

– Давай отсюда уйдем, а? Далеко, чтобы не нашли.

– Кто не нашел? – спросил с замиранием сердца Ползунов.

Он все еще не мог понять, что происходит, и потому чувствовал себя не в своей тарелке. Уверенности не было, куража.

– Даруев чтобы не нашел, дурачок ты мой, – нежно сказала Полина и вдруг поцеловала Ползунова в губы. – Уедем, скроемся, будем жить где-нибудь, где не достанет, – шептала, обдавая Ползунова горячим дыханием. – Тебя хоть не всего покалечило, милый?

Он вдруг почувствовал ее руки внизу, под животом, и не было сил этому противиться, Полина добралась наконец до цели и засмеялась игриво и счастливо:

– Смотри-ка, все на месте!

Ползунов не успел и глазом моргнуть, как оказался без брюк.

– Про это ты не забыл? – смеялась Полина. – Не все мозги у тебя отшибло?

Она ласкала Ползунова, и он вдруг перевернулся, подмяв женщину под себя, и взял ее с жадностью и давно, казалось, забытой сноровкой. Полина, еще что-то лепетавшая, стала захлебываться в собственных словах, и вскоре лишь стонала – методично и размеренно.

По недалекому шоссе прошла машина. Ползунов проводил ее мутным невидящим взглядом, а еще через несколько мгновений упал, обессиленный. Полина лежала рядом. В темноте белели ее широко раскинутые ноги. Если ударить ее скальпелем в низ живота, она кончится очень скоро. Здесь пустынно – никто ничего не услышит.

Ползунов нащупал лежавшие рядом брюки и беззвучно извлек из кармана скальпель.

– В какой стороне Москва? – спросил, вспомнив в самый последний момент.

– Там, – махнула рукой Полина и добавила, подумав, что ее жест не был виден в темноте, – слева от нас.

Ползунов встал на колени, так ему удобнее было ударить. Полина лежала перед ним нагая и беззащитная.

– Давай еще, а? – вдруг сказала она. – До утра далеко.

И повела призывно воздетыми к небу коленями.

– Не хочу, – сказал Ползунов.

Он почему-то никак не решался ударить. Полина шумно вздохнула и перевернулась на бок.

– Денег вот только у нас с тобой нет, – произнесла с печалью. – Нам хотя бы тысяч двести на первое время.

– Не жирно? – удивился такой сумме Ползунов.

– В самый раз.

– У тебя с собой ничего нет?

– Там все осталось. И рубли, и баксы.

– Что такое «баксы»?

– Доллары.

Возникла пауза.

– Доллары? – переспросил Ползунов. – У тебя есть доллары?

– Немного. Сотни полторы или около того.

– Откуда?

– Купила.

– У кого?

– В обменном пункте.

– В обменном пункте?

– Тебя или вправду хорошо ушибло, или ты хохмишь со скуки, – сказала с досадой Полина. Приподнялась на локте: – Ты сам-то где обычно баксы берешь, милый?

– Нигде не беру.

– И в руках их никогда не держал, – сказала понимающе Полина.

– Не держал.

Полина вздохнула:

– А чтой-то у тебя такая нелюбовь к долларам? Аллергия на них?

– Зачем же подставляться, – сказал осторожно Ползунов. – Срок в два счета намотают.

– За доллары? – рассмеялась Полина. – За них в последний раз сажали в году так восемьдесят там каком-то.

– А сейчас?

– Что – сейчас?

– Год какой?

– А ты как думаешь?

– Не знаю, – сказал Ползунов после паузы, и вдруг Полина подумала, что это запросто могло бы оказаться правдой.

– Девяносто пятый, – сказала она серьезно.

– Ты гонишь! – вырвалось у Ползунова.

– «Гонишь»? – непонимающе спросила Полина.

– Ну, врешь, в этом смысле.

Сказал – а сам уже вспомнил календарь в кабинете доктора-покойника, и цифры на том календаре – 1995.

– Не помню, – сказал и даже глаза закрыл от накатившегося на него ужаса. – Ничего не помню. Пустота в голове. Черным-черно.

Полина поднялась, обняла его порывистым движением.

– Что же он сделал с тобой?

– Кто? – спросил Ползунов, не открывая глаз.

– Муженек мой непутевый, Даруев. Какое счастье, что ты вырвался оттуда!

Ползунов вдруг отстранился. Он уже все решил.

– Где ты живешь?

– Там, откуда мы пришли.

– А дом есть у тебя? Твой дом. Или квартира.

– Нет.

– Родилась ты где?

– В Молдавии.

– Молдавия – это хорошо. Туда и поедем.

– Не надо, – сказала Полина. – Будут искать и задержат на границе. У нас же нет документов.

– На какой границе? – не понял Ползунов.

– На российской.

Это было еще что-то, чего Ползунов не знал, но расспрашивать он не решился.

– Ладно, – сказал мрачно. – Махнем на Урал.

– А что на Урале?

– На Урале мама. Кореша. Не выдадут.

– Ладно, – легко согласилась Полина и вдруг опять вспомнила. – Денег у нас нет.

– Настругаем, – сказал Ползунов, – Не боись.

Полину он решил пока не трогать. Сказанное ею не укладывалось в голове, и он решил повременить, пока сам не разберется, что к чему.

45

На рассвете их подобрал идущий со стороны Москвы грузовик. Когда садились в машину, Полина забралась в кабину первой, а уж следом за ней Ползунов. Специально так сделали, чтобы изуродованное шрамами лицо Ползунова не испугало водителя.

– Далеко едем? – спросил шофер, не отрывая взгляда от дороги.

– Далеко, – коротко ответила Полина.

– Страна большая, чего же не поездить, – согласился шофер, обернулся, вдруг увидел лицо Ползунова и больше уже ни о чем не спрашивал.

Отъехали на сто километров от Москвы, распрощались с мрачно-молчаливым шофером, вышли к железнодорожной станции. Поезда здесь останавливались на минуту или две, билетов в кассе не было, да и денег на эти билеты – тоже, и Полина уже было загрустила, но Ползунов, побродив по пыльному привокзальному скверику, вдруг сказал:

– Не боись! Уедем!

– А билеты?

– Без билетов сядем. А там расплатимся с проводником как-нибудь.

– Чем же ты расплатишься? – удивилась Полина.

– Да хоть тобой, – засмеялся Ползунов.

Полина на него обиделась, но его это нисколько не тронуло, он жестко и грубо взял ее за локоть и повел на платформу. Поезд пришел через четверть часа. Ползунов выбрал проводника попьянее, подтолкнул Полину вперед и шепнул ей в спину:

– До Свердловска просись.

Сам держался незаметно, старательно отворачивая лицо. Порезы на его лице были зашиты грубыми зелеными нитками, концы которых некрасиво торчали прямо из кожи. Вид Ползунов имел очень отталкивающий.

Полина спросила у проводника:

– До Свердловска возьмете? Нас двое.

– Да хоть пятеро, – пьяно улыбнулся проводник. – Не возьму до Свердловска.

– Почему?

– А его нету.

Ползунов решил, что проводник куражится, хотел уже выступить из-за Полины, но проводник, на свое счастье, внес ясность:

– Нету, говорю, Свердловска. Екатеринбург он теперь.

– Так возьмете? – с проснувшейся надеждой спросила Полина.

– До Екатеринбурга возьму. А деньги есть?

– Есть, – сказал из своего укрытия Ползунов и первым юркнул в вагон.

Место они себе нашли небойкое, их соседом оказался сухой и невысокий старик, больше никого в купе не было.

– Здравствуй, батя, – сказал Ползунов. – Далеко едем?

И по-хозяйски расположился на полке.

– До Свердловска.

– А что за фуфло там проводник толкал? – вспомнил Ползунов. – Что нет Свердловска.

Полина незаметно сжала его руку и сказала, с улыбкой глядя в лицо старику:

– Переименовывают города, а кому от этого легче?

Ползунов понял, что темы этой касаться не надо, и вообще лучше было бы помолчать, и затих.

Состав тронулся. Через десять минут в купе заглянул проводник. Сказал:

– Ну что, будем расплачиваться? – и пьяно подмигнул Полине.

Она нахмурилась и отвернулась.

– Пойдем, побазарим, командир, – сказал Ползунов и вытолкал проводника в коридор.

Полина вся превратилась в слух, но слов было не разобрать, одно лишь неясное бормотание Ползунова. Он вернулся скоро один, без проводника.

– Что? – спросила Полина.

– Ничего.

Их попутчик смотрел в окно. Станция осталась позади, тянулась лесопосадка, в частых разрывах которой открывалась мутная синь летнего неба.

– Как звать-то, сосед? – спросил Ползунов.

Старик обернулся:

– Михаил Никифорович.

– Может, в картишки перекинемся, Никифорович?

Старик с готовностью извлек из холщовой сумки старую засаленную колоду. Ползунов принял карты, перетасовал их с беспечным видом.

– В «дурачка»? – предложил.

– В «дурачка».

– На интерес.

Никифорович замялся.

– Чтоб не скучно, – сказал ему Ползунов. – По трешке, а?

– По трешке? – нахмурился, не понимая Никифорович.

– По три рубля.

– По три тысячи! – поспешно подключилась к разговору Полина и наступила на ногу Ползунову.

Он недоуменно посмотрел на свою спутницу, но Полина ответила ему таким красноречивым взглядом, что Ползунов лишь вздохнул и отвел глаза.

– Ну давай! – решил старик.

Ползунов быстро и ловко разбросал карты – на двоих.

– А жена твоя? – спросил Никифорович.

– Баб до карт допускать нельзя, – осклабился Ползунов. – У них мозгов, что у курицы.

Он будто бы улыбался, но из-за свежезашитых шрамов лицо было неприятное и сама улыбка казалась жуткой гримасой. Никифорович извлек из кармана нетолстую пачку денег, отсчитал три тысячные купюры, положил на кон. Полина вовремя прижала ногу своего спутника, Ползунов смотрел на деньги, не мигая, и было видно, что он растерян.

– Ложи, – сказал Никифорович.

– Что ложить?

– Деньги на кон.

– Я положу, когда надо будет.

– Э-э, нет, – засмеялся старик. – Надо, чтоб все было по-честному. Положил – и сразу видно, что они у тебя есть.

– А ты что – не веришь мне?

Старик посмотрел в лицо Ползунова и вдруг отчего-то смешался, опустил глаза.

Через минуту Ползунов сделал игру. Неуловимым жестом смазнул стариковские деньги со стола и отправил их в карман.

– Вот видишь, – сказал. – А ты, батя, сомневался.

– Давно я просто не играл, – смущенно почесал за ухом Никифорович. – Давай-ка еще.

Полине почему-то показалось, что ему не суждено сегодня выиграть. Она не ошиблась. За полчаса старик не выиграл ни разу, и очень скоро деньги из его кармана перекочевали к Ползунову. Обнаружив это, Никифорович расстегнул рубаху.

– Э-э, нет, – сказал Ползунов. – Я на вещи не играю. Мне твой стриптиз, батя, смотреть нету никакой надобности.

Старик откуда-то из-под рубашки тянул деньги. Денег было много, он все в пятерне не удержал, и перетянутые резинками пачки посыпались на пол. Склонился и стал их торопливо собирать. Полина бросила быстрый взгляд на своего спутника и успела заметить, как метнулась в его глазах искра и тут же погасла, так что и не понять было – не привиделось ли.

– Деньги, как мусор, – сказал лениво Ползунов. – Ты их на совок да веничком, батя.

Никифорович деньги спрятал под рубашку, оставил только одну пачку.

– Сестра померла, – пояснил деловито. – Дом от нее остался. А что мне от ее дома? Продал я его.

Выдвинул пачку на центр стола.

– Играем на все. Последний раз. Я деньги ставлю, и ты ставь все, которые у меня выиграл. Или пан, или пропал.

Ползунов быстрым движением, так что Полина даже не успевала следить за его руками, раздал карты. Через полторы минуты старик проиграл. Он, наверное, что-то заподозрил, но не осмеливался сказать. Смотрел хмуро в окно, потом поднялся и вышел.

– Ловко ты его, – сказала Полина.

Ползунов рассматривал выигранные им деньги.

– А Ленин где? – спросил.

– Не рисуют его теперь.

– Почему?

– Не любят. Ошибался он, говорят. Не прав был.

Ползунов покачал головой. Он по-прежнему ничего не понимал в окружающей его жизни. Спрятал деньги в карман, поднялся.

– Ты куда? – спросила Полина.

– Прогуляюсь.

Она думала, что Ползунов пойдет к проводнику – расплачиваться, но он направился в противоположную сторону. Что-то нехорошее шевельнулось в ее душе, она сжалась и сидела так без движения, потом внезапно поднялась и бросилась к проходу. Добежала до конца вагона, распахнула дверь туалета – никого. Выглянула в тамбур и увидела старика и рядом с ним – Ползунова. Дверь вагона была открыта. Близкие деревья мелькали, сливаясь в темно-зеленую стену.

Ползунов быстро обернулся на шум. Его глаза были холодные и нехорошие. В них не угадывалось жизни.

– Ты чего? – спросил он, двигая малоподвижными, будто резиновыми, губами. – В купе иди.

У Полины подкосились ноги, она оперлась о стену.

– Иди в купе, – повторил Ползунов. – Мы покурим и придем.

У них не было в руках сигарет – ни у Ползунова, ни у старика. Никифорович медленно, бочком, проскользнул мимо Ползунова, мимо Полины, и скрылся в вагоне.

– Ты с ума сошел! – выдохнула Полина.

Ползунов привлек ее к себе – резко, так что она и воспротивиться не успела – и поцеловал. Губы у него были холодные. Полина отшатнулась и сказала в сердцах:

– Тьфу! Как покойника поцеловала!

– Не люблю я этого – про покойников-то, – произнес, серея лицом, Ползунов.

– Не сердись! – поспешно сказала Полина. – Просто ты иногда такой бываешь…

Она засмеялась.

– Какой?

– Я боюсь тебя иногда.

46

У Бородина в кабинете был посетитель, он сидел в углу дивана так неприметно, что Морозов на него и внимания не обратил поначалу. Бородин при виде гостя изобразил улыбку, но глаза были очень усталые и лицо покрыто паутиной морщин, как у старика.

– Плохо выглядите, – сказал Морозов.

– Хорош комплимент!

– У врачей комплиментов не бывает.

Морозов развернул Бородина лицом к свету и цокнул языком.

– Что, так плохо? – осведомился Бородин.

– Ничего хорошего. И усилий жаль.

– Чьих усилий?

– Моих, Андрей Алексеевич. Все мои сеансы, все труды пропали впустую.

– Жизнь пошла беспокойная.

– Все так плохо, да?

– Да, – кивнул Бородин. – Моего приятеля никак не могут поймать.

– Какого приятеля?

– Рябова этого, – невесело засмеялся Бородин. – И я все жду встречи с ним и не сплю ночами.

Он все-таки всерьез решил, что Рябов вернулся в Россию по его душу.

– Вы сами себя запугали, – сказал Морозов, – Ждете покушения, а это ожидание приобретает форму…

– Бумагу одну хотите почитать? – неожиданно спросил Бородин.

Подошел к столу, увлекая за собой доктора. На столе лежал лист бумаги. Ксерокопия какого-то документа, не имеющего выходных данных. Бородин верхнюю часть листа прикрыл журналом, отчеркнул место в тексте пальцем:

– Вот здесь читайте.

«С российской стороны участником сделки выбрана ассоциация «Возрождение» (президент ассоциации – Бородин А. А.). Это произошло благодаря близости Ассоциации к российскому руководству и особенно к министру внешнеэкономических связей Григорьеву В. Д., курирующему данную сделку. Мы предполагаем, что именно Григорьев определяет, кому быть участником сделки с российской стороны, что исключает возможность участия в контракте курируемых нами фирм. В случае замены Григорьева возможна и замена фирмы-контрагента. К сожалению, время, которым мы располагаем, не позволяет использовать такие методы устранения нежелательного лица, как его компрометация, отставка, перевод на другую работу и т. п. Наиболее быстрым и эффективным решением вставшей перед нами проблемы можно считать только физическое уничтожение Григорьева.

Начальник аналитического отдела (подпись неразборчива)»

Морозов поднял голову.

– Впечатляет? – спросил Бородин. – Две фамилии рядом – моя и Григорьева. Григорьев мертв. Задачка для любознательных – попробуйте угадать с трех раз, кто будет следующей жертвой.

Морозов хотел спросить, не фальшивка ли это, но промолчал, вдруг поняв, что люди бородинского калибра серьезную бумагу от несерьезной отличить умеют.

Человек на диване был все так же тих и неприметен, но Бородин обернулся к нему, сказал: «Это Виталий Борисович», и словно свет в кабинете этой фразой зажег. Человек сразу стал приметным и, хотя не улыбнулся, но все лицо его излучало одну только доброжелательность. Эта доброжелательность его просто переполняла, и Морозов в мгновение проникся к Виталию Борисовичу симпатией. Они пожали друг другу руки. Бородин сказал:

– Виталий Борисович хотел с вами побеседовать.

Сам опустился в кресло, стоявшее несколько в стороне, и тем самым дал понять, что уходит в тень на некоторое время.

Морозов кивнул, сел на диван, и они с Виталием Борисовичем теперь сидели вполоборота друг к другу.

– Я хотел поговорить с вами о Рябове.

Голос Виталия Борисовича был вкрадчив и тих.

– Вы его хорошо знали?

– Достаточно хорошо.

– А его прошлое – тоже?

– Какое прошлое?

– Детство, школьные годы.

Морозов с беспокойством посмотрел на Бородина. Тот понял значение взгляда, пояснил:

– Виталий Борисович из того ведомства, которое занимается поисками Рябова.

Он не сказал, из какого именно ведомства, но в голосе легко читалось уважение.

– У Рябова не было детства, – сказал Морозов. – И самого Рябова не было. Этого человека нет. Не существует в природе. Вы обнаружили хоть какие-то следы его существования?

– Нет, – искренне признался Виталий Борисович.

– Вот видите. Всегда остаются какие-то следы. Запись в загсе, личное дело, еще что-то. А по Рябову нет ничего, абсолютно. Потому что его самого нет.

– Его нет, а вы, как сами говорили, хорошо знали того человека, – мягко произнес Виталий Борисович, как будто даже с укором.

– Я знал человека, который некоторое время носил фамилию Рябов. Носил как платье, как рубашку, которая сегодня одна, а завтра – другая. Выдуманная фамилия, выдуманная жизнь. Это как легенда у разведчика. Знаете? Ему придумывают имя, придумывают прошлое – и забрасывают в тыл врага. Что-то вроде того и с Рябовым.

– Фамилию Рябов вы придумали?

– Нет.

– А кто?

– Не знаю. Он с самого начала проходил по бумагам как Рябов.

– С начала чего?

– С начала работы моей с ним.

– А когда вы с ним начали работать?

– В девяностом году.

Виталий Борисович кивнул, и по его лицу было видно – он и так знал, что Морозов начал работать с Рябовым в девяностом. Наверное, об этом ему сказал Бородин.

– Что вы знали об этом человеке? О его прошлом?

– Ничего.

– Он не рассказывал о себе, когда вы с ним общались?

– А что он мог мне рассказать?

– Что-нибудь из своей прежней жизни.

– У него ее не было – прежней жизни.

– Но человек-то был. Пусть не Рябов. Пусть он когда-то носил другую фамилию. Но ведь он был. У него были мать и отец. Без них ведь никак. Правильно? Они его воспитывали, он подрастал год за годом. Так? Он же не мог появиться на свет сразу взрослым.

– Да.

– Значит, он мог что-то рассказывать вам о себе?

– Нет.

– Почему?

– Он не помнил о своей прежней жизни ничего. Ни одного дня из прожитого, ни одного лица. Все забыл. Его заставили это сделать.

– Кто? Вы?

– Не я. Кто-то, кто работал с ним до меня.

– А кто с ним работал?

– Этого я не знаю. Режим секретности соблюдался очень строго. Просто однажды меня пригласили и сказали: «Вот вам человек. Фамилия его будет, ну предположим, Рябов. От него требуется то-то и то-то. Действуйте».

– А что от него требовалось? – заинтересовался Виталий Борисович.

– Низкие болевой и психоэмоциональный порог, готовность беспрекословно выполнять приказ, абсолютная управляемость…

– А такое возможно?

– Что именно? – не понял Морозов.

– Вот так взять и наделить человека перечисленными качествами.

– Да.

– Мне, честно говоря, верится с трудом.

– Ну почему же? – Морозов даже руками развел. – У вас есть ребенок?

– Есть, – ответил Виталий Борисович, замешкавшись от неожиданности вопроса.

– Мальчик? Девочка?

– Мальчик.

– Вы занимаетесь его воспитанием? Объясняете, что такое хорошо и что такое плохо? Он впитывает все, как губка. И если бы вы один занимались сыном, только вы, и никто больше, вы смогли бы вылепить его характер таким, каким пожелаете. Мужественным, сметливым, умелым. В действительности все обстоит немного иначе. Кроме вас, есть еще ваша жена, школа, улица, бабушка с дедушкой, так что ребенок испытывает влияние с разных сторон. И чистоты эксперимента не получается. А вот у нас эта чистота была.

– В случае с Рябовым?

– Да. Его заставили забыть все, что он знал прежде, и написали его жизнь заново. Был чистый лист, и вдруг его заполнили текстом.

– Он опасен?

– Рябов?

– Да, Рябов.

Морозов задумался. Бородин следил за выражением его лица с нескрываемым интересом.

– Смотря для кого, если уж говорить об опасности, – сказал доктор после паузы. – Для людей, которые его контролируют, он не опаснее ребенка.

– А кто его контролирует? – быстро спросил Виталий Борисович.

– Не знаю.

– Но контроль есть?

– Обязательно! – уверенно ответил Морозов. – Сам по себе Рябов – ничто. Он как механизм, который кто-то извне то включает, то выключает.

– И кто бы это мог быть? Кто он, этот выключающий?

– Начнем с того, что Рябов появился не из ниоткуда. Его родители – спецслужбы, тогдашний КГБ.

– Но сейчас в преемнице КГБ, в ФСБ, ничего не знают о Рябове.

– А в КГБ и тогда о Рябове ничего не знали, – спокойно сказал Морозов.

– Вот как? – удивился Виталий Борисович.

– Я так думаю. Это была тщательно законспирированная операция, и вряд ли кто-то еще, кроме прямых ее участников, что-то знал о происходящем. Не знают и сейчас.

– Хорошо, – согласился Виталий Борисович. – Пусть будет КГБ, ФСБ или как оно там называется. Кто еще может быть рядом с Рябовым?

– Врач.

– Врач? – удивился Виталий Борисович.

– Да. Хороший врач, специализирующийся в психотерапии.

– Как вы?

– Как я. Очень узкая специализация. Где-то на границе между высокой наукой и шарлатанством.

Виталий Борисович недоверчиво засмеялся, но Морозов качнул головой.

– Я не шучу. Там же начинается запредельная область. Наука еще не знает всего, это мозг, поймите, это очень сложно, там все темно и потому во многом недоступно, и так хочется назвать это шарлатанством.

– Потому что непонятно?

– Да.

– А вы сами понимаете, что делаете?

– В общем, понимаю. Хотя и не все.

– Итак, врач, – подытожил Виталий Борисович.

– Да. Хороший специалист.

– Но специализация, как вы говорите, узкая. Таких умельцев, следовательно, наперечет. И получается, что мы этого врача можем вычислить, найти. Так?

– Вряд ли.

– Почему?

– Это мог быть кто-то, кто все время работал по закрытой тематике.

– Разве среди врачей такое бывает?

– Сколько угодно. Если человек придумал новую ракету или двигатель для подводной лодки – его ведь секретят. Так и в медицине. Есть закрытые темы, институты, закрытые ученые.

Сплошной ребус получается. Рябова нет. В службе безопасности о нем тоже ничего не слышали. И врач, который им мог заниматься, наверняка засекречен.

– Но не мог же он появиться совсем ниоткуда! – сказал Виталий Борисович. – У него должно быть какое-то прошлое. Имя настоящее, наконец!

– А имя есть.

– И вы его знаете?

– Думаю, да. Кирилл Митяев.

Виталий Борисович засмеялся, и его смех звучал совсем невесело.

– Митяев? – переспросил. – Кирилл Дмитриевич? Метеоролог?

– Да, – не очень уверенно сказал Морозов. – По крайней мере, выглядит достаточно правдоподобно.

– Митяева нет. Никаких следов, как в случае с Рябовым.

– Это невозможно! Он ведь работает на станции, живет там уже много лет! Есть же Росгидромет, там можно навести справки…

– Наводили. Нет там такого работника.

– А станция есть?

– Станция есть, – подтвердил Виталий Борисович. – Только вот какая штука. Станция эта, как поведали нам по большому секрету, по другому ведомству с давних пор проходит. То есть она вроде как метеорологическая, а на самом деле ее всегда курировал КГБ.

– Вот! – вскинулся Морозов и даже руками всплеснул. – Я же говорил вам! Гэбэ этим занималась!

– Да ничем гэбэ не занималась, – сказал Виталий Борисович с досадой. – Никаких следов. Понимаете? Совершенно никаких! Если бы хоть малейшая зацепка – уже Рябов был бы у нас.

– Так, значит, он не Рябов и не Митяев?

– И не Митяев. Какой-то призрак.

47

Ксерокопию документа, показанного Бородиным Морозову, Бородину привез Виталий Борисович. Эту странную и страшную бумагу обнаружили в машине, захваченной людьми Виталия Борисовича. Черный «БМВ» разъезжал по городу, и из него один за другим следовали звонки в офис Бородина. Те самые звонки – якобы из Таможенного комитета. Телефон Бородина прослушивался, хотя сам он об этом не знал, и едва звонки начались – их проверили, вычислили звонившего, и на Кутузовском «БМВ» перехватили. Группа перехвата была на машине ГАИ, и экипировка соответствующая – милицейская форма, и вот это, видимо, находившегося в «БМВ» человека и сбило с толку. Когда «БМВ» прижали к обочине, водитель выскочил из машины и бросился прочь, понадеявшись, что обойдется, с милицией ведь дело имеет, но он ошибался, потому что люди, устремившиеся за ним в погоню, проходили совсем по другому ведомству и имели иную подготовку. Водитель «БМВ» все ждал, когда же преследователи отстанут, но те дело свое знали, и тогда он, чтобы их попугать и оторваться наконец от погони, открыл по ним стрельбу и тем самым подписал себе смертный приговор. Его убили в короткой, но яростной перестрелке. При нем не оказалось никаких документов, а «БМВ» имел фальшивые номера. Единственная ценная находка – ксерокопия документа с фамилиями Григорьева и Бородина. Ниточка потянулась.

Через три дня установили личность убитого водителя «БМВ». Он, как оказалось, действительно шоферил, возил одного очень известного предпринимателя, который – удивительное совпадение! – в день гибели своего водителя вылетел в Дюссельдорф, где следы его затерялись. Механизм расследования работал, выдавая все новые и новые факты. И исчезнувший в Германии предприниматель, оказывается, пытался некоторое время назад продать за границу российские ракетные комплексы C-300, но был оттеснен от выгодного заказа ассоциацией «Возрождение». Эту ассоциацию возглавлял Бородин. Бородина активно поддерживал Григорьев. Круг замкнулся.

Проверяли всех, кто за последние годы имел хоть какие-нибудь контакты с исчезнувшим предпринимателем. День за днем, человек за человеком. И вдруг мелькнул некто, чьего имени никто не знал. Его и видели-то один раз. Охранники предпринимателя были свидетелями встречи своего босса с этим человеком. За городом в укромном месте. Фамилию не знали, а номер машины того человека запомнили – профессиональная цепкость памяти. Номер принадлежал одной из оперативных служб ФСБ.

Виталий Борисович, новый знакомый доктора Морозова, при упоминании о ФСБ не смог сдержать радости. Появилась наконец ниточка. Он чувствовал, почти уверен был, что именно там надо искать, но до поры не обнаруживалось никаких следов, и вот не просто след, а оперативная машина, которую не спрячешь. Отследили и выяснили – машиной пользуется полковник Даруев, его фото показали тем самым охранникам, и они в один голос подтвердили – с этим человеком их босс и встречался.

Полковник Даруев возглавлял учебно-тренировочный центр ФСБ, на всех картах обозначенный как дом отдыха. В этом центре готовили специалистов для проведения особых акций – их использовали, когда требовалось что-то сделать эффективно и очень быстро. Стало ясно, что это именно то, что искали. Виталий Борисович навел справки – начальство Даруева никаких особых распоряжений полковнику не давало, и курсанта по фамилии Рябов на курсах не было. Получалось, что полковник действовал на свой страх и риск. Или, что тоже возможно, хотя и маловероятно, начальство Даруева покрывало. Поэтому приняли решение действовать негласно и стремительно.

Хатыгов в сопровождении десятка парней из своей команды отправился в «пансионат». Ехали в закрытом фургоне, который снаружи было не отличить от сотен ему подобных, ежедневно развозящих грузы. Хатыгов сидел рядом с водителем, одет он был в выгоревшую на солнце старую рубашку и линялые джинсы, ни дать, ни взять, экспедитор. На выезде из Москвы их остановили на посту ГАИ, подошел разбитной и ушлый на вид инспектор, заглянул в кабину жадным и вороватым взглядом, спросил с усмешкой:

– Что везем?

Вместо ответа Хатыгов показал ему свое удостоверение, инспектор перестал улыбаться, даже отступил на шаг и взял под козырек.

– Едем, – спокойно сказал Хатыгов водителю. – Он уже не хочет нас проверять. Да к чему оно ему? Заглянет – и будет потом всю жизнь заикаться.

Он знал, что говорил. Его ребята за перегородкой сидели в полной экипировке и одним своим видом могли напугать любого.

В нужном месте свернули с шоссе. Неширокая дорога тянулась между сосен. Хатыгов условным стуком дал знать, что приближаются к цели.

Когда подъехали к воротам, из караульного помещения вышел молодой плечистый парень. Одет он был в футболку и мятые шорты, но его дачный вид такого опытного человека, как Хатыгов, обмануть не мог.

– Здесь запретная зона, – сказал парень, рассматривая машину с подозрением, которое он даже не пытался скрыть. – Там, на въезде, запрещающий знак. Разве вы не видели?

– Почему же, видели, – спокойно ответил Хатыгов.

Он резким ударом ноги распахнул дверцу и сбил ею парня с ног, а когда тот поднялся, было уже поздно. Хатыгов подхватил лежавший в ногах автомат, выскочил из машины. Парень уже поднимался, и Хатыгов ударил его прикладом в лицо, кроша зубы, и парень снова упал, захлебываясь собственной кровью.

– Тихо! – прошипел Хатыгов и приставил ствол автомата к лицу лежащего человека.

Его парни тем временем ворвались в караульное помещение, все произошло в полной тишине, будто кто-то выключил звук и идет одно только изображение. Через полминуты один из парней выглянул из помещения и подал знак Хатыгову.

– Вставай! – скомандовал Хатыгов.

Своего пленника он препроводил в караулку. Здесь было тесно. Хатыговские парни переминались с ноги на ногу, демонстрируя крайнее возбуждение и стремление действовать. На полу лицом вниз лежал какой-то бедолага. Он, как и его напарник, был одет по-дачному, но на столе у окна лежали два «калашниковых».

– Их оружие? – спросил Хатыгов.

– Так точно.

– Хороший пансионат, – усмехнулся Хатыгов. – Даже вахтерам и дворникам автоматы выдают.

Ткнул пальцем в одного из своих:

– Здесь остаешься!

Стремительно погрузились в фургон и въехали на территорию «пансионата». У Хатыгова на коленях лежала схема строений.

– Этот корпус объезжаем слева! – скомандовал. – Там должно быть одноэтажное здание.

Аллеи были пустынны, и казалось, что здесь вообще никого нет. Подъехали к одноэтажному зданию, водитель развернул фургон и сдал назад. Теперь люди Хатыгова имели возможность проскочить в здание практически незаметно, из дверей в двери, что они и сделали. Хатыгов вбежал за ними следом, они уже рассыпались по длинному пустынному коридору и замерли у дверей. Нужный кабинет Хатыгов обнаружил быстро, встал перед дверью, поднял на уровень груди автомат и издал негромкий и странный звук:

– П-с-с!

Двое ближайших к нему бойцов подскочили к двери, встали с обеих сторон, один из них нажал ручку двери и толкнул ее. Она открылась легко и бесшумно. Сидевший за столом человек взглянул недоуменно и даже привстал, а Хатыгов уже был рядом, и их разделял только стол.

– Фамилия? – спросил Хатыгов.

– Даруев.

Тогда Хатыгов ударил Даруева стволом автомата в живот, прямо через разделяющий их стол и будто попал в какую-то кнопку, потому что Даруев мгновенно обмяк и отключился.

– В машину его!

Даруева понесли по коридору, где никто так и не вышел ни из одной из многочисленных дверей.

За воротами «пансионата» фургон остановился. Охранявший «дачников» боец выбежал из караулки. В одной руке он держал свой автомат, в другой – два «калашниковых» незадачливых стражей ворот.

– Как они? – спросил Хатыгов.

– Очухаются не раньше чем через час.

Хатыгов удовлетворенно кивнул и показал рукой себе за спину – садись в фургон, мол, уезжаем.

48

Морозова привезли в старинный особняк. Сопровождающий ввел его в дом и исчез, оставив Морозова стоять посреди большого, в зеркалах, зала, в углах которого высились вазы из натурального камня. Что-то подобное Морозов видел в Эрмитаже, и только он об этом подумал – открылись узорчатые двери в противоположном конце зала и появился Виталий Борисович.

– Нам так неожиданно понадобилась ваша помощь, что пришлось действовать крайне спешно.

Приблизился, пожал руку и увлек за собой в глубину дома. Прошли через анфиладу комнат, где не было ни одной живой души, и только смотрели с развешанных по стенам картин какие-то князья и графы, как определил для себя Морозов, и вдруг перед очередной дверью Виталий Борисович остановился.

– Вы ведь работали с Рябовым?

– Да.

– Хорошо его знаете как человека? Привычки, характер.

– Конечно.

Виталий Борисович кивнул.

– Мы здесь беседуем с одним человеком. Вы поприсутствуйте при разговоре, послушайте.

– И это все?

– Пока все.

Виталий Борисович открыл дверь. Морозов переступил порог и остановился. Он увидел небольшую, но аккуратно обставленную комнату, человека, сидящего у окна, но не он привлек внимание Морозова, потому что справа на диване сидела женщина, она повернула голову, когда Морозов вошел, и он ее мгновенно узнал – Анна. Та самая, которую он видел на острове. У нее под глазами были темные круги, и вообще она выглядела неважно. Морозов в растерянности обернулся к Виталию Борисовичу, а тот, будто и не заметил этого растерянного взгляда, деловито показал на кресло: «Садитесь!» – сам сел за хороший, старинной работы, стол.

– Так, продолжим, – предложил Виталий Борисович, обращаясь к Анне. – На чем мы с вами остановились?

Женщина промолчала. Морозову показалось, что она испугана.

– Ах, да! – будто бы вспомнил Виталий Борисович. – Говорили о Кирилле Митяеве, и я вас спросил, хороший ли он был специалист.

– Да.

– Кто снимал с приборов показания, которые затем передавались в Москву?

– Кирилл.

– Значит, он умел это делать? Был профессионалом?

– Да. – Анна отвечала односложно и как будто с усилием.

– У вас никогда не возникало ощущение, что выполняемая Митяевым работа – это не совсем его родное? Что он умеет делать еще что-то, кроме наблюдения за природой?

Анна взглянула непонимающе.

– Ну представьте на минуточку, что человек сменил род занятий, – засмеялся Виталий Борисович, и его смех прозвучал очень неестественно. – Вы можете представить Кирилла в другой ипостаси? Ну, предположим – спортсмен. Он мог быть спортсменом? Не так, чтобы зарядку делать по утрам, а чтобы рекорды устанавливал, за чемпионское звание бороться.

Анна подумала и отрицательно качнула головой.

– Почему же? – удивился Виталий Борисович. – В нем роста два метра, мышцы лучше, чем у Шварценеггера.

– Характер, – тихо сказала Анна.

– А что – «характер»?

– Спортсмен должен быть бойцом. Видеть цель и стремиться к ней.

– А он – не такой?

– Нет. Совершенно.

И опять Виталий Борисович засмеялся. Он этим смехом, наверное, хотел подчеркнуть непринужденный характер их беседы, но это никого не могло обмануть.

– Я вас слушаю – и не узнаю Митяева, – сказал он. – Мне он другим казался. Ну, ладно, хоть вы мне расскажите, какой он.

Анна медленным жестом усталого человека провела по лицу рукой.

– Он очень мягкий, – сказала. – И даже, наверное, бесхребетный. Знаете такое определение? У него жизнь была нелегкая, а вот не сломался, не очерствел. Беззащитный какой-то.

– Он замкнутый человек?

– Нет. Очень непосредственный. К таким обычно люди тянутся. Женщины таких любят.

– За что? – улыбнулся почти игриво Виталий Борисович. – Уж не за бесхребетность ли, как вы говорите?

– За то, что, находясь с ним рядом, не испытываешь чувства опасности, – ответила Анна серьезно. – Женщины любят тех мужчин, рядом с которыми спокойно. Вот с ним спокойно.

– Потому что он сильный?

– Потому что добрый.

Виталий Борисович бросил быстрый взгляд на Морозова. Доктор едва заметно качнул головой.

– А мне говорили – он жесткий, – сказал Виталий Борисович. Он опять обращался к Анне: – Не жестокий, а жесткий. Вы понимаете разницу?

– Нет в нем жесткости.

– Он кричит по ночам?

– Что? – недоуменно воскликнула Анна.

– Он кричит по ночам? – спокойно повторил вопрос Виталии Борисович. – Какие-то слова, фразы – что вы помните?

– Я… Я не знаю… Откуда же мне знать?

– Разве вы с ним не сблизились? У нас с вами разговор очень серьезный, поэтому отвечайте на вопросы конкретно.

Он действительно был сейчас очень серьезен. Анна закусила губу и молча смотрела на собеседника.

– Он должен беспокойно спать, – сказал Виталий Борисович, внимательно рассматривая кончики своих пальцев. – Кричать во сне. А?

И поднял глаза. Анна плакала. Слезы текли по ее щекам, как русла ручейков. Виталий Борисович поморщился:

– Ну вот, опять. Мы ведь с вами договорились, Аня, что этого больше не будет.

Значит, она уже плакала, понял Морозов. Раньше, еще до его приезда.

– Он не виноват ни в чем! – воскликнула Анна, и это был не крик, а стон. – Оставьте его! Не трогайте!

– Ну никто же его не трогает, – сказал Виталий Борисович мягко, но эта мягкость никого не могла обмануть.

Анна разрыдалась, не в силах сдержаться:

– Он никому не сделал ничего плохого! Это ошибка какая-то! Я умоляю вас – не трогайте его!

Виталий Борисович сидел с каменным выражением лица. Его напарник отвернулся к окну. Оба не проронили ни слова, и казалось, здесь нет никого, кроме рыдающей и кажущейся безумной женщины. Это продолжалось пять или десять минут, потом Анна стала захлебываться, плач стих, и только тогда Виталий Борисович пошевелился и негромко сказал:

– К чему эта истерика, Аня? Он что – так дорог вам?

– Да! – сказала она и подняла полные безумия глаза. – Да! Да!

– Вы любите его?

Она не ответила на вопрос и вдруг заговорила, ее речь была, как шепот – горячий и едва различимый:

– Я ехала туда и ни на что не надеялась. Не знаю даже, зачем поехала. И когда его увидела в первый раз – даже ничего не шевельнулось в душе. Я не могла ни радоваться, ни печалиться. Просто жила…

– В вашей жизни что-то произошло?

– Произошло? – переспросила Анна, подняла глаза, и из них на собеседника выплеснулась боль. – Я сына потеряла.

– Извините, – сказал Виталий Борисович. – Я не знал.

– Я сына потеряла, – повторила Анна и прикрыла лицо рукой, отчего ее голос стал звучать совсем глухо. – А с ребенком умирает душа. Моя душа умерла.

Морозов скрипнул зубами. Он уже с трудом сдерживал себя.

– Я не думала, что смогу вернуться к жизни. А он меня вернул…

– Митяев? – быстро, спросил Виталий Борисович.

– Да, Кирилл. Вернул к жизни. Подарил Жизнь. Вам этого не понять.

– Ну почему же, – сказал Виталий Борисович, и его слова показались Морозову неискренними.

Телефон на столе зазвонил, но никто не поднял трубку, потому Анна вдруг сказала негромко:

– У меня ребенок будет. От него.

Телефон звонил, а Виталий Борисович все не снимал трубку, смотрел на Анну задумчиво и, как казалось Морозову, с проявившимся вдруг состраданием. Наконец обернулся к аппарату, протянул руку, будто сбрасывая с себя оцепенение:

– Алло? Да, я. Есть? Хорошо, ты жди меня на двадцатом километре, а то я там дальше дорогу не знаю.

Положил трубку, обернулся к Морозову.

– Мне понадобится ваша помощь.

Морозов еще ничего не успел сказать, а Виталий Борисович уже поднялся из-за стола и шагнул к двери. Анна, как понял Морозов, оставалась здесь. И молчаливый у окна – тоже.

Доктор нагнал Виталия Борисовича в одной из комнат, через которые тот стремительно шагал, заговорил, стараясь сохранять спокойствие:

– Поймите, Митяев – это не Рябов. Вы же видите. Я еще там, на острове, подумал, что не могла ведь она ошибиться…

– Анна?

– Да, Анна. Женщина чувствует сердцем, ее обмануть практически невозможно. И если Анна рисует такой портрет…

Виталий Борисович резко остановился.

– Что вы от меня хотите?

– Чтобы вы глупостей не наделали.

– Каких?

– С Кириллом этим. Сотрите в нем Рябова, заберите у него злую память – и пусть он живет. Пусть будут счастливы – он и Анна, и ребенок их, еще не родившийся.

– Вы сами в это верите? В то, что такая трансформация возможна? Вот был убийца – и вдруг стал паинькой.

– Все было наоборот.

– Как это – наоборот?

– Он сначала был паинькой. А уж потом из него сделали убийцу. Так сделайте его прежним.

Виталий Борисович махнул рукой, давая понять, что нисколько не согласен с Морозовым, и пошел вперед.

– Одумайтесь! – сказал Морозов, поспешая следом. – Все это у вас – от безнаказанности. Вы человеческими судьбами играете, как…

– Так ведь и вы Рябовым занимались, – обронил через плечо Виталий Борисович. – На живом человеке эксперименты ставили, можно сказать.

– Я не знал! Когда узнал – ушел! Сразу, в одночасье! Все бросил – и ушел! А вы…

– А что – я? – пожал плечами Виталий Борисович.

– Вы действуете жестоко! Эту женщину, ведь вы вывезли ее оттуда, с острова.

– Да.

– Силой.

– Зачем же силой?

– Силой, силой! – сказал Морозов почти торжествующе. – И теперь удерживаете ее в своих застенках…

– Да что ж это такое! – всплеснул руками Виталий Борисович. – «В застенках»! Это ж надо было додуматься! В гостинице она живет, милый мой.

– В гостинице? – растерялся Морозов.

– В гостинице. В «России».

49

В машине ехали вдвоем – Виталий Борисович за рулем, Морозов – на заднем сиденье.

– Вам знакома фамилия Даруев?

– Нет.

– Нет? – вполне искренне удивился Виталий Борисович и даже обернулся. – Подумайте хорошенько.

– Такого человека я не знаю. И даже фамилию слышу в первый раз.

– А ведь вы с ним работали бок о бок.

– Где?

– Когда Рябовым занимались.

– Такой фамилии я не слышал.

– А какие фамилии вы слышали?

Морозов задумался, вспоминая.

– Ни одну не могу назвать.

– Почему? Не помните, что ли?

– Нет. Просто не слышал никогда. По имени все друг к другу обращались.

– Но фамилию Рябова вы откуда-то знаете.

– Я им все-таки занимался.

– Да, пожалуй, – согласился Виталий Борисович.

Машина вырвалась из города. Серая лента шоссе убегала вперед и упиралась в горизонт.

– Я вам покажу одного человека, – сказал Виталий Борисович. – А вы мне скажете – видели ли его раньше и при каких обстоятельствах. И вообще – послушаете, что он там будет говорить, а после мне прокомментируете.

– Мои комментарии вам не очень-то и нужны, кажется.

– Почему же?

– В случае с Анной…

– Не будьте столь злопамятны, – засмеялся Виталий Борисович.

– Там вы тоже говорили, что надо послушать…

– Говорил, – легко согласился Виталий Борисович. – И вы нам очень помогли.

– Чем же?

– Тем, что дали понять: он – это не он. Рябов то бишь. Вы Рябовым занимались. А тот человек, о котором нам только что эта женщина рассказывала, – он совсем другой. Тут вы правы. Это и требовалось узнать.

На обочине, прямо перед километровым столбом, стоял «уазик». Виталий Борисович остановил машину, из «уазика» выглянул человек, и Морозов узнал его, это был Хатыгов. Хатыгов махнул рукой – езжайте за мной! – и тронул «уазик» с места.

– Этого человека вы мне хотели показать? – поинтересовался Морозов мрачным голосом.

– Нет, – рассмеялся Виталий Борисович. – С этим у меня вопросов нет. По нему картина ясная.

Проехали совсем немного и свернули направо. Неширокая дорога петляла между полей. Проехали какое-то село, обогнули пруд, потом еще один, с асфальта съехали на грунтовку, начался негустой и светлый лиственный лес. Деревья вдруг расступились, и Морозов увидел кирпичное строение, похожее на сарай под деревянной, местами уже провалившейся, крышей. У сарая стоял фургон, из-за которого, едва появились машины, выглянул какой-то парень. Он был коротко острижен и цепок взглядом, и Морозов узнал в нем одного из попутчиков своего недавнего путешествия на остров. Еще здесь был бородинский «Мерседес», и когда Морозов эту машину увидел, у него немного отлегло от сердца.

Хатыгов выпрыгнул из «уазика», пошел к сараю. Виталий Борисович обернулся к своему спутнику и предложил:

– Идем.

Голос его звучал так буднично, что поначалу ввел Морозова в заблуждение, и только у самой двери, ведущей в сарай, доктор понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее, потому что Виталий Борисович легонько придержал его за локоть и сказал в спину:

– О том, что увидите здесь, – никому.

Морозов резко обернулся. Виталий Борисович смотрел на него холодным и жестоким взглядом.

– Я вас понял, – сказал Морозов, смешавшись.

Вошли в сарай. Прямо перед ними была стена. Слева – дверь, справа – пролом. Осколки кирпичей лежали россыпью.

– Сюда, – шепнул Виталий Борисович и подтолкнул доктора к пролому.

Там, за стеной, Морозов увидел просторное помещение. Свет проникал из проломов в крыше. В центре на каком-то подобии табурета сидел человек – тщедушный, лысоватый и очень, как показалось Морозову, испуганный. У него лицо было неживое, абсолютно белое. Рядом с ним переминались с ноги на ногу хатыговские парни – все в бронежилетах и с автоматами, и вид поэтому имели грозный. В отличие от самого Хатыгова, который в свой неказистой рубашке совершенно не производил впечатления.

– Вот этот, который сидит, – ткнул пальцем Виталий Борисович. – Вы его знаете?

– Нет.

– Присмотритесь. Вы должны были его видеть.

– Нет, – повторил Морозов.

Виталий Борисович посмотрел на него внимательно.

– Ладно, – сказал, подумав. – Пусть так. Вы присаживайтесь.

– Куда? – поинтересовался Морозов и обвел рукой окружающее пространство. – На вот эти битые кирпичи?

– А почему бы и нет?

Виталий Борисович сложил кирпичи один над другой и сел на них. Морозов последовал его примеру.

– Нет, – сказал Виталий Борисович. – Так не годится. Я должен видеть ваше лицо.

Доктор развернулся и, когда заглянул в глаза своему спутнику, понял, что не в том дело, чтобы его лицо было видно, просто хочет Виталий Борисович, чтобы Морозов к происходящему там, в глубине сарая, находился спиной. И от этого открытия у него почему-то неприятно похолодели кончики пальцев.

– Где Рябов? – раздался за спиной Морозова резкий голос.

Это был Хатыгов.

– Не знаю.

Видимо, ответил тот, что сидел на табурете.

– Где Рябов?

И опять:

– Не знаю.

Раздались какие-то хлопки, Морозов поднял глаза на Виталия Борисовича, но тот выглядел невозмутимым, на его лице нельзя было прочитать ничего, и вдруг Морозов понял, что Хатыгов бьет лысоватого – по щекам, как Анну в тот раз на острове.

– Где Рябов?

– Он сбежал.

– Когда?

– Два дня назад.

Значит, Морозов правильно понял суть действий Хатыгова. Подавляет человека, унижает его, низводя до состояния бессловесного животного, и тем самым ломает. Сломав, может сделать с человеком все, что заблагорассудится.

– Да ты лжешь, кажется.

И опять хлопки.

– Это правда, – сказал мужчина с каким-то всхлипом.

Плачет он, что ли? Морозов обернулся бы, но не смел при Виталии Борисовиче, а тот по-прежнему сохранял невозмутимость.

– Как же он сбежал?

– Убил врача – и сбежал.

– Какого врача?

– Который им занимался.

– Он что – болен был, Рябов?

– Почему болен?

– Ну если им врач занимался.

– Да нет, просто так сложилось.

Хлопки и непонятные звуки, будто кто-то втягивает носом воздух.

– Так чего это им врач занимался, а?

Спокойный голос Хатыгова, абсолютно спокойный, но тот, на табурете, отчего-то вдруг разволновался и заговорил торопливо:

– Был осмотр, осмотр, самый обычный, без медкомиссии у нас не обходится…

– Расскажи про Митяева, – голос Хатыгова.

– А?! – изумленно-вопросительно.

– Про Митяева, – повторил Хатыгов. – Или опять ваньку валять будешь?

– А что про Митяева-то?

– Ну что он у тебя – то Рябов, то Митяев. Я уж совсем запутался.

Пауза. Морозов понял, что тот, на табурете, только сейчас осознал, что его собеседник знает много, очень много, гораздо больше, чем следовало бы, и сейчас лихорадочно соображал, как дальше вести разговор.

– С самого начала давай, – подсказал Хатыгов. – Где ты этого Рябова откопал? Откуда он взялся?

– Он был.

– Где был?

– Там, в учебном центре.

– Где мы тебя прихватили?

– Да.

– Но он появиться откуда-то должен был. Правильно?

– Он уже там был, когда я в центр пришел.

Опять хлопки. Хатыгов, похоже, любил хлестать жертву по щекам.

– Такое могло быть? – вдруг негромко спросил Виталий Борисович у Морозова, – Что он не с самого начала Рябовым занимался.

– Вполне.

– Сидите здесь, – сказал.

Сам через дверь прошел в сарай, а через некоторое время оттуда вышел один из хатыговских парней и сел напротив Морозова, положив на колени автомат. Морозов почему-то сразу понял, что и теперь ему не будет позволено оборачиваться к пролому в стене.

Виталий Борисович, похоже, взял инициативу на себя, потому что теперь был слышен только его голос. Его – и того человека на табурете, который на вопросы отвечал хотя и торопливо, но как-то расхлябанно, с причмокиванием, которое самому Морозову казалось оскорбительным.

– Когда вы занялись Рябовым? – это Виталий Борисович.

– Во второй половине девяносто первого года.

– По чьему распоряжению?

– Генерала Нефедова.

– Что конкретно вы должны были делать?

– Ничего. Объект подлежал консервации.

– То есть?

– Рябова предстояло подготовить к длительному пребыванию в режиме ожидания.

– Ожидания чего?

– Акции.

– Это после того как акция, к которой его готовили, не состоялась?

Пауза.

– Да? – это Виталий Борисович.

– Да.

– Его целью был Горбачев?

После долгой паузы:

– Да.

– Меня это мало волнует, но интересно все-таки – кто хотел Горбачева убить? Кому он мешал?

– Не знаю конкретно.

– Но хотя бы догадываешься, наверное?

– Думаю, в КГБ были люди, очень недовольные Горбачевым. Скорее всего его хотели убрать, чтобы поставить кого-то другого. Рябова этого готовили втайне, и никто не знал…

– Потому и бумаг никаких в архивах нет?

– «Бумаг»! – голос окрасился неожиданным в его положении сарказмом. – Да какие бумаги, секретность была такая, что все приказы – только устно, и не по телефону, а в личной беседе.

– В личной беседе – с кем? Кто тебе лично отдавал приказы?

– Генерал Нефедов.

– Это тот, который застрелился?

– Да. После августовского путча в ведомстве начались чистки, Нефедова вызывали на допросы, и он не стал ждать развязки, застрелился.

– К Рябову возвращаемся, – сказал Виталий Борисович. – С ним-то как дальше было?

– Ему придумали легенду, новую биографию, дали новое имя.

– Кирилл Митяев?

– Да.

– Значит, это не его настоящее имя?

– Нет.

Морозов едва удержался, чтобы не обернуться к пролому. Резко вскинулся, но сидевший напротив него парень поднял голову и посмотрел на него внимательно и строго, и Морозов обмяк.

– И все эти годы он жил на острове? – Это Виталий Борисович.

– Да.

– Чего он ждал? Вернее – чего ты ждал?

Молчание. Потом Хатыгов начал хлестать своего пленника по щекам.

– Ну? – спросил Виталий Борисович. – Рассказывай. Кто из твоего нынешнего руководства знал о существовании Рябова? Генерал Писемский?

– Нет.

– Он не знал ничего?

– Нет.

– Генерал Опухтин?

– Нет.

– А кто знал?

– Никто.

– Совсем никто? – удивился Виталий Борисович. – Только ты?

– Только я.

И тогда Виталий Борисович засмеялся:

– Так ты его приватизировал, братец? А? После смерти Нефедова никто в гэбэ не знал о существовании этого Рябова, и ты его приберег для себя?

Виталий Борисович от этого своего открытия совершенно развеселился.

– Вот лихие времена! Каждый под себя подгреб то, на чем сидел. Директор завода приватизировал завод, журналисты – свою газету, а вот полковник КГБ присвоил себе убийцу. Пусть будет, пригодится авось. И ведь пригодился. А?

В одно мгновение голос потерял веселость и обрел жесткость, от которой даже у доктора пошли мурашки по коже.

– Кто заказчик на этот раз? Быстро.

Но быстро не получилось. Тот, на табурете, промолчал, замешкался с ответом, и Хатыгов незамедлительно отхлестал его по щекам.

– Кто заказчик? – повторил вопрос Виталий Борисович.

– Ушаков.

– Который Ушаков? Из «Инвест-центра»?

– Да.

– Кого должен был убить Рябов?

Молчание.

– Вот эта бумага тебе знакома?

Молчание и новые пощечины.

– Эта бумага тебе знакома?

– Да.

– Ты писал?

– Я.

Виталий Борисович засмеялся.

– А что за чушь ты здесь написал? – спросил, смеясь. – Какой-то начальник аналитического отдела. Что за отдел?

– Да не было никакого отдела.

– А кто был?

– Я.

– Ты один?

– Да.

– А зачем же ты за целый отдел подписался?

– Для солидности.

– Дурил Ушакова, да? Ну расскажи, как было.

Голос звучал дружелюбно, но этому дружелюбию Морозов нисколько не верил. И тот, на табурете, наверное, тоже.

– Он обратился ко мне с просьбой помочь.

– Он знал, что ты работаешь в ФСБ?

– Да.

– Поэтому и обратился?

– Да.

– Что ему было нужно?

– Информация о Министерстве внешнеэкономических связей, Григорьеве, курируемой им сделке.

Только теперь Морозов понял, что за бумагу только что Виталий Борисович показывал своему собеседнику. Ту самую, которую и Морозов видел, и где было написано о необходимости убить Григорьева.

– И ты ему эту информацию дал. Составил записку эту и Григорьева к смерти приговорил. Так? Потому что у тебя в запасе был Рябов, о котором никто не знал.

Пауза в разговоре. Морозов сидел, боясь произвести малейший шорох. Он замер, исчез, испарился в этом наэлектризованном напряжением воздухе.

– И с Бородиным вы потом решили покончить. Да? Это тебя Ушаков попросил об услуге?

– Ушаков.

– А что же вы до Бородина не добрались? Ведь собирались?

– Собирались.

– А отменили почему?

– Авария.

– Какая авария? – не понял Виталий Борисович.

– Мы ехали с Рябовым в машине и врезались в грузовик.

– И что?

– Он был без сознания.

– Рябов?

– Да, Рябов. Он вылетел через лобовое стекло, сильно порезал лицо и вообще не приходил в себя. Над ним колдовал доктор…

– Какой доктор? Фамилия!

– Гаврилов.

– А фамилия Морозов вам о чем-нибудь говорит?

Морозов вздрогнул и сжался.

– Нет.

– И не слышали ни разу?

– Нет.

– Подумайте хорошенько, – предложил Виталий Борисович. – Морозов работал с Рябовым.

– С Рябовым работал Гаврилов.

– С самого начала?

– Нет. Он появился в учебном центре незадолго до меня. Опередил на неделю или две.

– А раньше? Кто с Рябовым до Гаврилова работал?

– Этого я не знаю. Я же говорил вам – секретность была полная. Я принял Рябова от Гаврилова, от кого его Гаврилов принял – я не знаю.

– А Гаврилов знает?

– У него уже не спросишь.

– Почему?

– Он мертв. Рябов убил его.

– Как это случилось?

– Не знаю. Рябов был без сознания. Доктор им занимался. И вдруг – Рябова нет, доктор лежит мертвый.

– Умер, что ли?

– Ага, умер. Ему в глаз кто-то вонзил карандаш.

– Бр-р-р, – сказал Виталий Борисович. – Какие варварские методы. Кто бы это мог сделать? Рябов?

– Вполне.

– Разве он такой жестокий?

– Он у меня убил инструктора рукопашного боя.

– То есть как – убил?

– Свернул ему шею. Буквально.

– Он что – не в своем уме?

– Нет, просто раньше, еще до того, как я им стал заниматься, он подобное проделывал не раз.

– Убивал инструкторов, что ли?

– Почему же инструкторов? По его словам, против него выставляли каких-то людей, которых он имел право убить. Это были смертники, наверное. Люди, приговоренные к смерти.

– Из тюрьмы?

– Ну, наверное.

– А так делают?

Пауза.

– Так делают?

– Бывает.

– Ну хорошо, – вздохнул Виталий Борисович. – Это интересно – то, что вы нам рассказали. Но теперь к самому главному переходим. Где же все-таки Рябов?

– Я не знаю.

– Не шути с нами, не надо.

И снова пощечины. Допрашиваемый всхлипнул. Парень, сидевший напротив Морозова, отвлекся на мгновение, и Морозов обернулся. То, что он увидел, было неожиданно и страшно. Хатыгов не давал пощечины, а бил сидевшего перед ним человека кулаками в лицо. Лицо у того, на табурете, было уже не белое, а красное, и какое-то неровное, словно неумелый гример наложил ему красную краску не равномерно, а комьями, и в следующий миг до Морозова дошло, что это за комья – лицо человека было разбито, перепахано, и говорил-то он со странным, показавшимся поначалу Морозову издевательским, причмокиванием, потому что и губы у него были разбиты, порваны, и все это произошло при нем, при Морозове, а он все это время сидел бессловесным болваном. Он вскочил, парень, его страж, тоже запоздало поднялся, но Морозов его оттолкнул, выбежал за дверь и пошел торопливо прочь. Не знал, куда идет, одна мысль была – подальше уйти от страшного места. Он понимал, что так просто его не пустят, и не ошибся. Сзади послышались шаги нагоняющего его человека. Морозов обернулся, чтобы встретить своего преследователя лицом к лицу. Это был Виталий Борисович.

– Что же вы? – сказал тот, с вниманием и тревогой всматриваясь в лицо Морозова. – Мы с вами так не договаривались.

– А как мы с вами договаривались? – зло спросил Морозов.

– Ну напрасно вы так разнервничались.

Виталий Борисович разговаривал с Морозовым как с маленьким, но цену этого участия доктор знал. Он вдруг увидел Хатыгова. Тот неспешно шел от сарая в их сторону и что-то делал со своими руками. Они у него почему-то были темные. Уж не от крови ли? Морозов, наверное, побледнел, потому что Виталий Борисович спросил у него обеспокоенно:

– Вы не очень хорошо себя чувствуете?

Морозов, не ответив, развернулся и быстро пошел прочь, но Виталий Борисович нагнал его и сказал:

– Не уходите, ну что вы в самом деле.

И даже попытался Морозова задержать, но доктор резко обернулся и ударил Виталия Борисовича в лицо. Лицо у него было до приятности мягкое, и кулак Морозова окунулся в эту мягкость. Виталий Борисович упал.

– Мразь! – сказал Морозов и пошел прочь.

Он видел, что Хатыгов уже совсем близко, и внутренне сжался, но не позволял себе побежать. Хотел быть сильнее их.

Хатыгов нагнал его неожиданно быстро. Не окликнул, а просто положил руку на плечо. Морозов на эту руку скосил глаза, вздрогнул и остановился. Теперь он понял, почему руки Хатыгова показались ему темными. Они были в перчатках. Черные кожаные перчатки с металлическими шипами с внешней стороны. Эти шипы легко рассекают кожу. Хорошая придумка. Морозов обернулся, окатив Хатыгова ненавистью своего взгляда, но тот нисколько, кажется, не испугался.

– Я ненавижу вас! – сказал Морозов. – За вашу низость, за вашу животную жестокость. За то, что люди для вас – всего-навсего мясо, за то, что ударить и убить для вас…

– Это вы о Даруеве печалитесь? – прервал его Хатыгов.

Он говорил внешне бесстрастно, но что-то там, внутри его, происходило:

– Он не стоит того, поверьте.

– А кто решает это? Вы?

– Ну почему же я? Есть кому решать. А я лишь исполнитель.

– Палач, – подсказал Морозов.

– А вы не любите таких, как я, похоже.

– Я вас ненавижу.

– Я всегда удивлялся таким людям, как вы. Все у вас гладко и красиво, и нет проблем. То есть проблемы есть, но вы их не видите, не хотите видеть, отворачиваетесь. А зло рядом. От того, что вы зажмурились, оно не исчезло. И кто-то с этим злом должен иметь дело.

– И вы тут как тут, – подсказал Морозов.

– Да. И когда мне говорят, что надо сделать то-то и то-то, я иду и делаю.

– Надо убить – убью, – опять подсказал Морозов.

– Убью, – спокойно согласился Хатыгов. – Если кто-то преступает закон и ведет себя, как бешеный волк, меня выставляют против него, загораживаются мной, как щитом, и я выполняю свою работу. Против зла должна быть какая-то сила, непременно, иначе зло победит.

– А вы, значит, олицетворяете силы добра.

– Да, – серьезно ответил Хатыгов. – Именно так.

– Убийца, – сказал Морозов. – Философствующий убийца.

– Просто мне не хотелось, чтобы вы считали меня вурдалаком.

На этом краткий экскурс в историю вопроса был, видимо, завершен, потому что Хатыгов цепко взял Морозова за плечо и повел к сараю. В сарай заводить не стал, оставил за дверью, сам скрылся внутри, и почти сразу из сарая вышел парень, тот самый, что приглядывал за Морозовым, и остановился рядом с доктором. Морозов отвернулся и вдруг увидел на своем плече, там, где лежала хатыговская рука, бурые пятна. Кровь. Морозов вздрогнул. Стоявший рядом парень посмотрел на него вопросительно.

– Добрый день! – сказал кто-то за спиной.

Это был Бородин. Значит, не ошибся доктор, его «Мерседес» это был. Бородин подошел, всматриваясь в лицо Морозова, но не успел больше ничего сказать, из сарая стремительно вышел Виталий Борисович, взял Бородина под руку и увлек его за собой. Они прошли несколько шагов вдоль стены сарая и остановились. Морозов услышал, как Виталий Борисович сказал негромко:

– Все-таки они за тобой охотились, Андрей. Из-за этой сделки с ракетными комплексами.

– Он признался?

– Да. Все рассказал.

– Ушаков его направлял?

– Да.

– Вот сволочь.

Виталий Борисович похлопал Бородина по плечу:

– Все нормально, Андрей. Обойдется.

– Да не обойдется! – сказал Бородин с досадой. – Укокошат они меня! Убийцу же не нашли.

– Найдем.

– Неизвестно, где искать его.

– Найдем, – повторил Виталий Борисович. – Хотя и трудно будет. Он и не Рябов, и не Митяев. Человек-никто. Представляешь? Взялся ниоткуда и исчез в никуда.

– Так не бывает.

– Не бывает, – согласился Виталий Борисович. – В том-то и штука. И если мы к самым истокам выйдем, его, настоящего, вычислим, то возьмем в два счета. Нам его имя нужно. Настоящее имя. Вот где загадка.

Хатыгов тем временем выволок из сарая пленника. Теперь, при дневном свете, лицо Даруева выглядело совсем ужасно – сплошное кровавое месиво. Хатыгов завел его за угол, подталкивая в спину стволом автомата. Морозов пошел следом, никем не остановленный. Виталий Борисович и Бородин были заняты разговором, а страж Морозова против ожидания не стал ему препятствовать. Морозов повернул за угол. Даруев стоял спиной к стене, а перед ним – Хатыгов, и прежде чем доктор успел что-либо сказать, автомат в руках Хатыгова дернулся и издал негромкий, но отчетливо слышимый треск. Даруев опрокинулся на стену и сполз по ней, оставляя кровавый след. Хатыгов повесил автомат на плечо, повернулся и встретился взглядом с Морозовым. Они стояли друг против друга долгие несколько секунд, потом Морозов собрался с силами, плюнул Хатыгову в лицо и выдохнул:

– Мразь!

50

Морозов возвращался в Москву в одной машине с Бородиным. Не захотел ехать ни с Виталием Борисовичем, ни тем более с Хатыговым. В «Мерседесе», кроме Морозова и самого Бородина, ехали еще двое охранников. Морозов молчал, мрачно рассматривая вид за окном. В какой-то момент не выдержал, взорвался:

– Это убийцы! Самые настоящие убийцы!

– Это люди, которые борются с преступностью.

– Они убивают!

– Просто они действуют жесткими методами. По-другому нельзя. Этот Даруев – он ведь хотел меня убить. А перед тем организовал убийство Григорьева.

– Так пусть его судят!

– Все очень быстро должно происходить.

– Что должно быстро происходить? Казнь?

– Я о расследовании говорю. Здесь без быстроты успеха не будет. И потом – есть детали, которых вы не знаете…

– Да я и знать не хочу! Потому что, то, что эти люди делают…

– Они свое дело делают. Вот так-то. При том, что все ужасно запутанно и сложно. Этот Даруев за спиной своего руководства действовал, те и не знали ничего, и как же теперь быть? Следовало бы к руководству ФСБ обратиться, сообщить о подозрениях в отношении Даруева. А гэбисты, к вашему сведению, еще ни одного своего человека не выдали. Ни одного! Сообщи мы о Даруеве, и начнется тянучка. И потом, много позже, сообщат – сигнал не подтвердился. И все.

– А если подтвердился?

– А такого не будет.

– Почему?

– Я просто уверен. Если с Даруевым что-то у них не слишком гладко будет происходить, и это станет опасным – он внезапно умрет. Сердечный приступ или, например, косточка от рыбы – это без разницы. Потому что результат будет один – концы в воду. Друг с другом эти ведомства не очень ладят, и при любой возможности…

– Какие ведомства? – спросил Морозов.

– ФСБ и…

Бородин запнулся.

– И – кто? – пытался уточнить Морозов. – Виталий Борисович – он откуда?

– Из службы безопасности.

– Из службы безопасности Президента?

– Я этого не сказал, – напомнил Бородин.

– Я не знаю, откуда они, – сказал Морозов, – но это настоящие бандиты. – Он вдруг побагровел и повысил голос: – И я не хочу иметь с ними никаких дел! Никаких! Какого черта они повсюду таскают меня за собой?

– Вы для них – эксперт.

– К черту!

– Не упрямьтесь, – произнес Бородин неожиданно просительным тоном. – Ведь Рябов – он до сих пор где-то гуляет. И я по ночам не сплю, если честно…

– А вы-то почему до сих пор здесь? – вспомнил Морозов. – Собирались к жене и ребенку в Лондон, так почему в Москве сидите? Уезжайте!

– Не могу.

– Почему? – опешил Морозов.

Он помнил, как ждал отъезда Бородин, и теперешняя задержка была для него необъяснима.

– Они забрали у меня загранпаспорт. Чтоб держать поближе к себе.

– Кто?

Бородин не ответил, лишь посмотрел многозначительно, и Морозов понял, что речь все о тех же людях идет – о Виталии Борисовиче и тех, кто за ним стоит. Бородин вздохнул.

– Вот так-то, милый доктор. Так что поиски этого Рябова приобретают для меня чисто шкурный интерес. А его все нет – Рябова-то. Исчез. И ничего после себя не оставил. Только две фамилии – и те вымышленные.

Разговаривал будто сам с собой, но вот повернулся к Морозову:

– Загадка для вас, доктор… – Подумал, поправился: – Для всех нас, точнее, загадка. Откуда может взяться человек, которому дадут новую биографию, новое имя, а о нем прежнем, о том, кем он когда-то был, еще до превращения, никто и не вспомнит? Он исчез, и никто этим не обеспокоится.

– Может, его просто похитили? Ежегодно уходят из дома и не возвращаются десятки тысяч людей. Десятки тысяч! И никаких следов. Так, может, он один из них!

– Допустим, – задумчиво сказал Бородин. – Но все-таки это хлопотно. Кто-то из родственников у него все равно должен быть, значит – заявление в милицию и поиски. Не слишком чистый вариант, гэбэ так не работает.

– А может, было официальное свидетельство о смерти? Предположим, его помещают в больницу под предлогом срочной операции, а потом сообщают родственникам, что он прямо на операционном столе умер. А на самом деле он жив.

– Нет, не годится.

– Почему? – удивился Морозов.

– Труп должны выдать родственникам.

– А-а, черт! – сказал Морозов с такой досадой, будто опечалился, что трупы обязательно выдаются родственникам для захоронения.

И тут же он в лице изменился, потер лихорадочно подбородок, сказал:

– А если труп не выдают? А? Бывает такое!

– Разве?

– Ну да! – сказал Морозов уже убежденно. – Трупы казненных не выдают родственникам! Никогда! Вот он, тот самый случай! Даруев сегодня сказал, что этот псевдо-Рябов свое мастерство когда-то оттачивал на «куклах» – приговоренных к смерти. Он их убивал в рукопашном бою, опыта набирался. Так вот он, Рябов, – точно такая же «кукла»! Его за что-то приговорили к смерти, но не казнили, хотя родственникам о казни сообщили. У него просто отняли память. И появился Рябов. Понимаете? Того, прежнего, человека уже нет. Своеобразный метод казни. А есть Рябов. А потом – Митяев. Вот она, ниточка! Надо искать!

– Где?

– В судах! В приговорах! Поднять смертные приговоры по всей стране. Это где-то восемьдесят девятый или девяностый годы!

Бородин торопливо набрал номер на радиотелефоне. Его пальцы подрагивали, и Морозов это заметил.

– Виталий Борисович? – сказал Бородин в трубку. – Это я. Интересная версия возникла, где Рябова искать.

Объяснил в двух словах. Закончив разговор, обернулся к Морозову.

– Мне почему-то кажется, что вы правы, – задумчиво произнес.

Морозов действительно не ошибся. Поздним вечером того же дня Бородину позвонил Виталий Борисович.

– Мы его вычислили! – сказал он, не в силах сдержать торжества. – Ползунов Георгий Иванович. В декабре восемьдесят девятого года городским судом города Свердловска приговорен к смертной казни. В его деле есть запись – приговор приведен в исполнение восемнадцатого марта девяностого года в городе Москве. Его в Москву вывезли! Ты понимаешь? Все сходится!

51

Ползунов здесь чувствовал себя уверенно. Едва вышел из вагона, взял Полину за руку и потянул за собой.

– Вот здесь, через рельсы, – сказал. – А там я тебя выведу куда надо.

Он явно сторонился людных мест.

– Здесь-то можно ничего не бояться, – засмеялась Полина. – Чего это ты такой сумрачный?

– Здесь как раз и надо бояться.

Он так это серьезно произнес, что Полина согнала с лица улыбку.

– Я от мужа сбежала. Его боюсь. А ты чего боишься… Жора?

Никак не могла привыкнуть к его новому имени. Дима – как раньше – казалось ей более звучно. Он остановился и заглянул ей в глаза, но ничего не ответил.

Потом они ехали в автобусе. Ползунов старательно отворачивал некрасивое, в шрамах, лицо, но люди все равно косились – те, кто успел заметить шрамы.

– Паскудство какое! – сказал зло Ползунов, когда вышли из автобуса. – Первый же мент меня заберет.

Здесь был частный сектор и людей – почти никого. Сначала шли по улице – широкой и асфальтированной, потом свернули в переулок и, пройдя метров сто, оказались на территории детского сада. Ползунов увлек Полину за собой, подвел к забору, от улицы их укрывали кусты и частокол забора. Раздвинул ветви, показал вперед:

– Дом вон видишь?

Вдруг почему-то закашлялся, и голос его прервался.

– Который дом? – спросила Полина. – Их здесь целая улица, этих домов.

– Где забор зеленый. Видишь? Там еще яблоня.

– Да, вижу.

– Ты пойдешь сейчас туда. Там старушка живет, Мария Нефедовна, скажешь, что от Гриши весточка.

– От Гриши – это от тебя, что ли? То ты Жора, то ты Гриша.

– Она меня всегда так называла.

И опять его голос дрогнул. Полина заглянула ему в глаза и спросила неожиданно тихо:

– Кто она тебе?

– Мать.

Вот почему его голос прерывался.

– Вместе пойдем, – предложила Полина.

– Нет, я не могу.

– Почему?

Он подумал, стоит ли говорить. Пояснил после раздумий:

– Там проверить надо, все ли чисто. Зайди, осмотрись. Чтобы не было никого, только мать. А я тебя здесь подожду.

Полина осторожно тронула ладонью его волосы. Жест был добрый и тревожный одновременно.

– Что происходит? – спросила. – Ты боишься чего-то?

– Потом объясню. – Ползунов отвернулся. – Иди.

Он наблюдал, как Полина перешла улицу, толкнула калитку и скрылась во дворе. Ее долго не было, так показалось Ползунову, и он уже было решил уходить, как вдруг калитка открылась, выглянула Полина и махнула призывно рукой. Ползунов выждал еще немного и вышел из укрытия.

Двор зарос травой. Немытые молочные бутылки грудой лежали у крыльца. Собачья будка была пуста, и краска на ней облупилась. Здесь царило запустение. Все это в мгновение отпечаталось в сознании Ползунова. Он повернулся к Полине, закрывавшей за ним калитку, спросил коротко:

– Ну?

– Она там, в доме…

Хотела еще что-то сказать, но не успела.

– Одна? – быстро спросил Ползунов.

– Да…

И опять не успела ничего больше сказать. Ползунов стремительно пересек двор, вбежал в дом. Мать сидела в комнате на стуле, сложив руки на коленях, и рассматривала что-то на стене. Так была занята, что даже не повернула головы, когда Ползунов вошел, только спросила, все так же вполоборота сидя:

– Это ты, дочка?

Ползунов остановился в дверях и выдохнул негромко:

– Мама!

Он ожидал, что мать бросится к нему и заголосит, и уже готов был принять ее в свои объятия, но она лишь замерла, и тогда он повторил:

– Мама!

Она не обернулась, так и сидела неподвижно, и Ползунов подошел к ней. Приблизился, склонился, она обернула наконец к нему свое лицо, и что-то в этом лице было не так, а в следующий миг Ползунов понял – она слепая. Ослепла. У него ноги подкосились, он осел, упал перед ней на колени, а мать протянула руки и стала ощупывать его лицо, едва прикасаясь кончиками пальцев. У него текли слезы, он впервые плакал с самого детства, всегда был крепкий, а здесь не сдержался и стоял на коленях, замерев, будто ожидал приговора, и вдруг услышал над собой:

– Гришенька!

Узнала его, увидела не глазами, а сердцем, и тоже плакала, из невидящих глаз бежали слезы.

– Сынок! – шептала. – Гришенька! Что же ты к мамочке своей так долго не шел? Вот ты, родименький.

И плакала. И Полина плакала, стоя в дверях и не смея приблизиться. А мать вдруг застонала и стала раскачиваться из стороны в сторону, колченогий стул под ней скрипел в такт ее движениям, и это была страшная музыка – женский стон, больше похожий на вой, и скрип старой мебели. Ползунов смотрел на мать с мистическим ужасом, и ему казалось, что волосы на его голове шевелятся. И когда уже с ума мог сойти от этого воя, вдруг скрипнула входная дверь. Ползунов резко поднялся и отступил к стене. Вошедшая женщина – она была одна – всматривалась внимательно в его лицо, и он отвернулся. Спросил у нее голосом, который и сам не узнал:

– Что с ней?

Мать все так же раскачивалась на стуле, будто не о ней шла речь.

– Слепая она.

– Я вижу, что слепая! – сказал Ползунов. – Почему она такая?

И пальцем в мать ткнул.

– Она больная. Рассудком повредилась…

Слова Ползунов слышал не очень отчетливо, будто сквозь вату, и чтобы от этого ощущения освободиться, даже взялся за голову.

– …с головой у нее что-то с тех самых пор, как у нее сына расстреляли…

И он понял все. Бросился к матери и закричал, захлебываясь в слезах и крике:

– Мама! Это я, Гриша! Меня не убили, мама! Вот он я!

Распластался на полу, обхватив материнские колени, будто хотел, чтобы она признала его наконец, но мать все так же раскачивалась и пела свою страшную песню, больше похожую на вой.

52

– А я тебя и не признала поначалу, Гриша, – сказала женщина.

Она нарезала толстые ломтики пахучего хлеба. Ползунов сидел за столом и смотрел в одному ему ведомую точку, и вид у него был отсутствующий. Полина забилась в угол старого скрипучего дивана и замерла, будто неживая.

– Говорили, что вроде тебя…

Женщина замолчала, не зная, как сказать.

– Что? – спросил бесцветным голосом Ползунов.

– Что расстреляли тебя.

Он только теперь поднял глаза.

– Нет, – сказал сипло. – Не расстреляли.

Еще надо было объяснить свое долгое отсутствие.

– В тюрьме я сидел.

Женщина отложила в сторону нож, которым резала хлеб, и скрылась в соседней комнате. Вернулась скоро, неся в вытянутом руке какую-то бумажку.

– Вот, – сказала. – Посмотри, что Нефедовне прислали.

Это было свидетельство о смерти. О его, Ползунова, смерти. Он держал страшную бумагу, и руки его дрожали, вдруг выронил свидетельство, закрыл лицо руками и сидел так нестерпимо долго, и никто не смел его потревожить. Наконец спросил, не открывая лица:

– Как она жила все это время?

– Да как жила? – сказала женщина. – Вот так и жила.

– Давно это у нее?

– Что?

– Ну, вот это… С головой.

– Почти сразу. Поначалу плохая была совсем, думали, что руки на себя наложит. А потом рассудком подвинулась. Я за ней хожу – то молочка, то хлебушка, да она не ест почти ничего. А потом и слепнуть начала.

Мать сидела здесь же с безучастным видом. Вряд ли она понимала, что речь идет о ней.

– А Тосик? Кирьян? Где они?

– Здесь, Гриша.

– Помогали хоть?

– Кому?

– Матери моей! – неожиданно взорвался Ползунов. – Деньги ей давали? Продукты?

Женщина вздохнула:

– Не знаю я ничего, Гришенька. Вряд ли. Никто к ней не заходит, кроме меня.

Ползунов скрипнул зубами.

– А Кирьян твой теперь большой человек.

– Да?! – удивление Ползунова было неподдельным.

– Он у нас теперь коммерсант.

– Коммерсант! – покачал головой Ползунов, и было непонятно: удивляется или осуждает.

– Здесь, в клубе, у него эта… как его… дирекция… – Подумала, вспоминая мудреное слово, вспомнила: – Офис!

– Вот падла! – произнес Ползунов. К чему это он сказал, никто не понял.

Позавтракали при полном молчании. Полина бросала на Ползунова быстрые вопрошающие взгляды. Мать ничего не ела, сидела за столом с безучастным видом. Ползунов старательно отворачивал лицо. Лишь один раз не выдержал, взглянул на мать, и из глаз его тотчас же брызнули слезы.

– Ты насовсем вернулся? – спросила женщина.

Ползунов задумался и думал так долго, что стало понятно – ответа не будет. Или сам еще не знает, или просто не хочет говорить.

– Скажешь мне, если надумаешь уезжать, – вздохнула женщина. – Чтоб одна она здесь не осталась, без догляда.

Она ушла. Ползунов побродил по комнатам, рассматривая серые от времени стены. В самой маленькой комнате над кроватью он увидел снимок: молодая женщина и мальчик с ней. Долго стоял напротив, глядя на снимок немигающим взглядом. Это были он и его мать. Давно-давно, еще в той, прошлой жизни. Это так было давно, что не верилось, было ли вообще.

Вернулся в комнату, где были мать и Полина. Сказал глухим и едва различимым голосом:

– Я скоро приду.

– Ты куда? – вскинулась Полина.

– В одно место надо сходить.

– Я с тобой.

Он посмотрел на Полину так, будто увидел ее впервые.

– Зачем? – спросил после паузы.

– Не оставляй меня! – произнесла почти умоляюще Полина. – Я совсем одна здесь.

Он подумал, что действительно нельзя ее здесь оставлять. Если по их следу идут, то ее в этом доме схватят в два счета.

– Хорошо, – кивнул. – Пойдешь со мной.

Через калитку они выходить не стали, а прошли через соседский двор и оказались на соседней улице. Ползунов шел быстро, и Полина едва успевала за ним. На перекрестке повернули налево, миновали автобусную остановку и через несколько минут вышли к белому зданию клуба. У входа грудились иномарки. Поднялись по ступеням, вошли в полутемный вестибюль. Здесь было пустынно, только у одной из дверей скучал парень. В полумраке Полина не сразу рассмотрела, что парень в камуфляже и с дубинкой.

– Мне нужен Кирьян, – сказал Ползунов.

– Кто?

– Кирьян. Знаешь такого?

– Вам нужен господин Кириенко?

Ползунов решил, что над ним издеваются, и молча и стремительно схватил парня за горло, тот сделал попытку вывернуться, но захват был железный. Охранник выдержал лишь несколько секунд и сдался, сделал лихорадочный жест рукой, указывая на дверь, которую охранял.

За дверью оказался недлинный коридор с ковровой дорожкой и светильниками на стенах. Ползунов пошел вдоль дверей, на одной из них была прикреплена табличка: «Президент Кириенко А. В.». Это показалось Ползунову странным и непонятным, но он столько непонятного увидел за последние дни, что уже взял за правило ничему не удивляться. Толкнул дверь, но за дверью Кириенко не было, в приемной сидели молоденькая секретарша и двое крепких парней, эти парни посмотрели на вошедших строго-вопросительно, но при своем бездействии лишь упустили время. Ползунов, никому ничего не объясняя, прошел через приемную, распахнул дверь, и только теперь те двое вскочили и бросились к нему, но было поздно. Ползунов переступил порог. Кириенко в кабинете был один, поднял голову – лицо у него было сытое и холеное – и хотел произнести что-то резкое, это по его лицу было видно, но вдруг с ним что-то произошло: он рот открыл, но звука не издал ни единого, а охранники топтались за спиной Ползунова, не зная, что им делать.

– Ну здравствуй, Кирьян, – сказал негромко Ползунов.

Кириенко будто очнулся, замахал руками, давая команду охранникам исчезнуть. Ползунов подтолкнул вперед Полину, все так же боясь оставлять ее где-то одну, и закрыл за собой дверь. Теперь они были в кабинете втроем – Ползунов, Полина и Кириенко с совершенно белым и неподвижным, как маска, лицом.

– Как жизнь? – спросил Ползунов и сел в кресло, вытянув длинные ноги.

Кириенко молчал.

– Жоржик? – произнес наконец Кириенко.

– Признал! – восхитился Ползунов. – А я уж думал – у тебя весь шифер с крыши сдуло.

Повел глазами по стенам кабинета.

– Хорошо устроился. Слышал, ты в коммерцию теперь подался? Так я к тебе теперь за капустой буду наезжать? А?

Кириенко, и без того выглядевший неважно, теперь смотрелся совсем плохо.

– Ты не боись, Кирьян. Что же я, злодей какой, что ли? Расскажи, как жил. Как мамке моей помогал, как меня отблагодарил за все хорошее.

Ползунов говорил и все больше темнел лицом, при его словах Кириенко вжимал голову в плечи и скоро совсем исчез бы, если бы мог. Но Ползунов не дал ему исчезнуть, вскочил, схватил Кириенко за ворот дорогой рубашки, рванул, и пуговицы покатились по полу.

– Ну что, платить будем? – закричал Ползунов. – Делиться? Мою долю сберег?

Он бесновался и запросто был способен, как показалось Полине, убить Кириенко, но тут вбежали охранники, повисли на Ползунове, а Кириенко уже хрипел и бешено вращал глазами. В один момент изловчился и смог произнести:

– Пусти!

До этого он только хрипел, потому что Ползунов прихватил его крепко.

– Боишься?! – бесновался Ползунов, пытаясь освободиться от повисших на нем охранников. – Меня боишься?! Правильно делаешь! Не прощу!

Его скрутили наконец, и он обмяк. Охранники смотрели на Кириенко, ожидая его распоряжений.

– Не будешь по земле спокойно ходить, Кирьян, – сказал недобро Ползунов. – Я сам пошел под вышку, тебя, сволочь, выгораживая, но мать свою тебе не прощу. Ты ей даже кусок хлеба, как собаке, не бросил. Пожадничал.

– Уйдите! – сказал Кириенко охранникам.

Они распоряжение выполнили не слишком резво, и он заорал, багровея:

– Вон!

Хлопнула дверь, они опять остались втроем.

– Жорж, ты напрасно на меня наезжаешь. Я сделаю все, что надо. И если бы твоя мать…

– Ты не тронь мать, гнида! – взвился Ползунов, и Кириенко торопливо поднял руки:

– Хорошо, Жорж, хорошо. Я хотел только сказать, что все, что от меня зависит…

– Платить мне будешь! – жестко произнес Ползунов. – Каждый месяц.

– Хорошо. Только давай договоримся о разовой выплате. Ты имеешь право, я тебе благодарен, так скажи, сколько хочешь получить. Я тебе отдам сразу всю сумму…

– Помесячно! – рявкнул Ползунов. – Я тебя данью обложу…

В кабинет, привлеченный шумом, заглянул один из охранников. Кириенко зло крикнул ему:

– Закрой дверь!

Опять повернулся к Ползунову и заговорил медленно, стараясь, чтобы его слова дошли до собеседника:

– Пусть будет ежемесячно. Скажи – сколько. Давай о сумме договоримся.

Ползунов промолчал, потому что сейчас не знал, что сказать. Не ориентировался в обстановке и решил повременить, чтобы не попасть впросак.

– Я подумаю, – ответил.

– Хорошо, – быстро кивнул Кириенко. – Завтра скажешь, да?

– Завтра.

– Как ты? Откуда вообще взялся? Где пропадал?

Деловая часть беседы закончилась, и Кириенко стремительно уходил от нее, изображая на лице неподдельный интерес. Но ворот его рубахи был порван, и потому он имел помятый и нелепый вид.

– Ты со мной по душам не беседуй, – усмехнулся Ползунов. – Со мной следователь так беседовал.

Поднялся, кивнул Полине:

– Пошли!

И опять обернулся к Кириенко.

– Готовь бабки, Кирьян. Завтра я за ними приду.

Вышли из кабинета, миновали приемную, коридор, охранника в камуфляже, который проводил Ползунова настороженным взглядом, и оказались на улице.

– За что ты его? – спросила Полина, оглянувшись на громаду клуба.

– Кого? – лениво уточнил Ползунов.

– Друга своего, Кирьяна этого.

– Мне из-за него лоб зеленкой измазали.

– Зеленкой? – не поняла Полина.

Ползунов внимательно посмотрел на нее, потом засмеялся, но смех был совсем не веселый.

– Зеленкой лоб измазать – это приговорить к смертной казни. Расстрелять меня должны были.

– За что?

Полина даже остановилась. Ползунов остановился, скользнул взглядом вдоль улицы.

– Мы маленькую стрельбу устроили – я, Кирьян и Тосик. Замочили троих кооператоров.

– За что?

– Они нам дань платили, а потом стали динамо крутить. Ну мы их и наказали.

Повел плечами.

– Стреляли двое – я и Кирьян, Тосик стоял на шухере. А взяли меня одного. Я их не сдал – ни Тосика, ни Кирьяна, мне – вышка, а они сухие вышли. Теперь вот Кирьян и сам в кооператоры пошел, а я между небом и землей, и ко всему прочему мать безумная на руках.

Он вдруг заплакал. Посреди улицы стоял мужчина почти двухметрового роста и совсем по-детски размазывал по щекам слезы – ребенок ребенком. Он был безутешен сейчас. И еще не знал, что сегодняшним вечером друг детства Кирьян придет его убивать.

53

Они вернулись в дом. На кровати с безучастным видом лежала мать. Полина была задумчива и печальна.

– Что? – спросил Ползунов, не выдержав. – Плохо стало?

– От чего?

– От того, что я рассказал тебе.

Она подумала, пожала плечами:

– Я уже давно ничего хорошего вокруг себя не вижу. С тех пор, как родители погибли.

– А что с ними случилось?

– Их убили в Бендерах. Когда там война началась, помнишь?

Вдруг до нее дошло, что с этим Ползуновым какие-то вещи странные происходили, и он не помнит ничего.

– Погибли они, словом. Я одна осталась, к кому приткнуться – не знаю, а тут Даруев. В форме, с автоматом, настоящий защитник. Он меня в Москву и забрал, когда бои там закончились. От жены на базе прятал, а она ему все равно мешала, и он ее убил.

Ползунов повернул голову:

– Убил?

– Убил, – подтвердила Полина. – Мне сказал, что жена от него ушла, уехала к дальним родственникам в Сибирь, и дружкам своим то же самое говорил, я слышала, но все врал.

– Почему ты так думаешь?

– Когда с человеком живешь, видишь то, чего другие не видят. Да он и сам один раз сорвался и почти выдал себя. Мы с ним последнее время собачились часто, я его уже видеть не могла, а он бешеный, понимаешь, когда что-то не по его. Ну и ударил меня раз по лицу, я со злости не сдержалась и говорю: «Попробуй тронь еще хоть раз, я тебе не та, первая жена, с которой ты что хотел, то и делал». А он мне знаешь, что на это сказал?

Повернула голову и посмотрела Ползунову в глаза.

– Что он тебе сказал? – спросил Ползунов.

– «Еще раз пикнешь, отправишься вслед за ней». Теперь тебе ясно?

– А кто это Даруев?

Во взгляде Полины плеснулось недоумение.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь Даруева?

Приблизила свое лицо и вглядывалась внимательно и неверяще.

– Не знаю, – признался Ползунов.

– Ты базу помнишь?

– Какую?

– Откуда мы с тобой сбежали? Ведь ты там с девяностого года был.

– Я не помню.

– Брось! – отмахнулась Полина. – Ты сам мне говорил об этом. Я еще удивилась, потому что не видела тебя прежде.

– Я не помню, – повторил Ползунов.

– А что ты помнишь? Детство? Родителей? Школу?

– Да.

– Все это помнишь? – уточнила Полина.

И опять Ползунов повторил:

– Да.

– В армии ты служил?

– Служил.

– А после?

– Вернулся домой.

– Домой – это сюда?

– Да.

– А потом?

– Потом – суд.

– За убийства эти?

Ползунов нисколько не изменился в лице:

– Да.

– А дальше что было? После суда?

– Ждал.

– Чего?

– Исполнения приговора. У меня ведь вышка, я тебе говорил.

– Но тебя не расстреляли. Ты оказался на базе.

– На какой базе?

– Учебный центр ФСБ. Раньше называлось КГБ.

– Этого я не помню.

– Что ты не помнишь? КГБ?

Ползунов усмехнулся:

– КГБ я помню. Не помню, что на базе оказался.

– Но ты ведь был там! – воскликнула Полина. – Потому что бежал вместе со мной!

– Не помню. Какой-то провал, полный мрак.

– Они что-то делали с тобой.

– Кто – они?

– Даруев и его люди. Эксперименты ставили, что ли?

Полина повела головой, будто у нее заболела шея.

– Как я ненавижу его!

– Кого? – не понял Ползунов.

– Муженька своего, Даруева. Лысый, потный, мерзкий.

Ползунов вздохнул.

– Знаешь, тебе лучше будет уехать, – сказал он.

Полина вскинула голову:

– Нет!

– Почему? – удивился Ползунов.

– Я не поеду никуда!

А в глазах были растерянность и непонимание. Как у собаки, которую бросил хозяин.

– Я тоже мерзкий, – сказал Ползунов, и не понять было, всерьез говорит или шутит. – Как тот твой самец. И бить тебя буду. Я баб вообще за людей не считаю.

Не шутил. Теперь это по глазам было видно.

– А надоест – вышвырну как собаку. Так что лучше сразу уходи.

Полина опустила голову. Долго стояла так. Ползунову в конце концов надоело быть свидетелем ее скорби, он сказал недружелюбно: «Ну хватит!» – и поднял подбородок Полины резким и грубым движением руки. Полина, оказывается, плакала.

– К чему этот траур? – все так же недружелюбно осведомился Ползунов.

– Не гони меня! – прошептала Полина и отвернулась. – Мне некуда идти, пойми.

Ползунов вздохнул.

– Дура! – сказал с чувством. – Тебе нельзя оставаться со мной! У меня лоб в зеленке, меня мусора будут искать! Я им не дамся, мне терять нечего, кроме своей башки! Будет стрельба, и на черта тебе это все надо?

– Давай уедем! – с горячностью предложила Полина. – Страна большая, не найдут! Сейчас глухих мест знаешь сколько? Деревни повымирали, там дома стоят заколоченные, и на сто километров вокруг – ни одного человека.

– Ну ты скажешь тоже, – недоверчиво протянул Ползунов.

– Есть такое, есть, я знаю! – Полина уже и сама поверила. – Поселимся, будем жить, и никто о нас не вспомнит.

Ползунову потребовалось всего несколько минут, чтобы все просчитать.

– Ладно, – сказал. – С Кирьяна деньги слупим и дадим деру. – Засмеялся: – Корову купим, будем ее доить. Самогонки наварим сами. Кругом природа, красота. Детей нарожаешь. Сколько детей будет?

Заглянул вопросительно в глаза.

– Двое, – сказала Полина. – Мальчик и девочка, – и зарделась.

Еще не поняла, что про детей – это не всерьез, а ради смеха. Ползунов расхохотался и поставил окончательный диагноз:

– Ну я же говорил – дура. Дура ты и есть. На черта они тебе нужны, спиногрызы? Что с ними будешь потом делать?

– Когда – потом?

– Когда я тебя брошу.

Полина судорожно вздохнула и опустила глаза.

54

Кириенко позвонил Тосуняну сразу, едва ушел Ползунов.

– Тосик, есть дело.

– Какие дела, Кирьян? К черту все дела.

По голосу было ясно – Тосик опять пьян.

– Ты приезжай, – сказал Кириенко. – Дело очень важное. Тебе Жорж привет передает.

Повисла пауза.

– Какой Жорж? – спросил наконец Тосунян вмиг протрезвевшим голосом.

– Тот самый, – ответил Кириенко и положил трубку.

Тосик примчался через четверть часа. Он был небрит, имел по синяку под каждым глазом и в довершение всего напуган так, что не мог этого скрыть. Сел в кресло. Кириенко втянул воздух носом и поморщился.

– Какую гадость ты пьешь?

Тосик его не удостоил ответом, сказал, подозрительно всматриваясь в лицо приятеля:

– Что ты там говорил по телефону?

– Жорж обнаружился.

Тосунян пьяно замотал головой.

– Не-е, не может быть. С того света, что ли?

– С того света. Полчаса назад сидел в моем кабинете.

Кириенко показал на свою рубашку без половины пуговиц.

– Это он меня так приветствовал.

– Ты все врешь.

– А мне нет смысла врать, Тосик. Зачем? Я говорю то, что было.

– Его же расстреляли.

– Его не расстреляли. И теперь он пришел за своей долей. Хочет, чтобы мы его отблагодарили за то, что он не сдал нас в тот раз.

– С-с-сколько? – спросил Тосик, заикаясь.

Хмель у него еще не выветрился, и он плохо соображал.

Кириенко вздохнул:

– Он не хочет конкретную сумму. Он хочет бомбить нас постоянно. Каждый месяц.

– Бомбить? Своих?

Кириенко засмеялся и покачал головой:

– Ты не врубился, как я вижу. Мы для него теперь не свои. Теперь денежки врозь. И он будет нас шантажировать всю оставшуюся жизнь.

Всю оставшуюся жизнь – это слишком долго. Даже Тосунян понимал такие вещи. И поэтому он растерялся.

– И что дальше? – спросил, всматриваясь в лицо приятеля с тревогой. – Что нам делать?

– Жизнь укоротить.

– К-кому?

– Жоржу, рэкетиру этому занюханному. Нет Жоржа – нет проблем.

Кириенко поднялся из-за стола, подошел к окну. Солнце поднялось, раскаляя пыльный асфальт. Мальчишки натирали до блеска кириенковский «Мерседес».

– Он в зоне, наверное, провел все эти годы, – сказал задумчиво Кириенко. – Выпал из жизни. Все уже изменилось, только он остался прежний. Я от наездов этих тупых отошел давно, дело свое на ноги поставил, про рэкет забыл, будто его и не было, и вот приходит из зоны Жорж – а я для него теперь враг. И он меня данью хочет обложить. И за кадык будет держать до тех пор, пока кто-то из нас двоих не сдохнет. Так пусть это будет он, а?

Отвернулся от окна. Тосунян сидел в кресле и вид имел потерянный.

– Он у матери, наверное, остановился. Вечером сегодня к нему в гости пойдем. Поговорим за жизнь.

– И я? – спросил Тосунян.

– Конечно. Вдвоем – оно сподручнее, Тосик. Твой ствол близко?

– Недалеко.

– Приезжай к шести.

– Сюда?

– Нет, сюда не надо, – всполошился Кириенко. – Давай встретимся у гастронома.

– В шесть?

– В шесть.

На том и расстались.

55

Хатыгов отправился в Екатеринбург сразу же, едва оттуда сообщили, что в ходе оперативных мероприятий установлено появление человека, похожего на Ползунова. Проверку проводили по поручению Виталия Борисовича, и, когда сигнал поступил, он строго-настрого запретил что-либо предпринимать до прибытия спецгруппы из Москвы. Спецгруппа – это были Хатыгов и его парни.

Летели спецрейсом, никого посторонних в салоне, и когда приземлились в аэропорту «Кольцово», самолет отогнали на самую дальнюю стоянку.

Их уже ждал фургон с надписью «Мебель» на борту и местный представитель – лет тридцати, невысокий, в штатском.

– По какому ведомству? – спросил, поздоровавшись, Хатыгов.

– МВД.

– Звать как?

– Александр Борисович.

– Шурик, словом, – подвел итог знакомству Хатыгов и засмеялся, увидев, как нахмурился его собеседник. – Это ты за Шурика обиделся, да? Так ведь и я Шурик, только ты Борисович, а я Олегович. Давай без церемоний, а? У нас работа такая, даже имя надо быстро произносить. Чуть замешкался – впаяют пулю между глаз, вот и все церемонии.

Хатыговские парни переносили в фургон сумки со снаряжением.

– Что узнали? – сказал Хатыгов. – Конкретно.

– Появился человек, похожий на Ползунова. Сегодня утром его увидели впервые. С ним какая-то женщина.

– Женщина? – удивился Хатыгов.

– Молодая, симпатичная. Кто она – установить пока не удалось.

– Через кого наводили справки о Ползунове? Через соседей?

– Мы через соседей такие дела не делаем. У нас агентура.

Хатыгов кивнул, одобряя.

– Что за обстановка там? Где он живет?

– Частный сектор. Кирпичный дом, две комнаты, кухня.

В руках Александра Борисовича в мгновение появилась схема.

– Вот этот дом.

– С соседями он как стоит? Забор к забору?

– Да.

– А это что? – ткнул пальцем в схему Хатыгов.

– Сарай.

– Между дворами стоит? Прикрывает ползуновский дом?

– Да.

– Чей сарай?

– Соседки.

– Кто, кроме нее, в этом доме живет?

– В соседском доме?

– Да, в соседском.

– Никого. Она одинокая.

– Возраст?

– Под шестьдесят.

– Эт-т-то хо-о-орошо-о, – с растяжкой произнес Хатыгов и бросил задумчивый взгляд вдоль взлетной полосы.

Внезапно встрепенулся:

– Въезд во двор есть? К соседке этой.

– Есть.

– Фургон твой войдет туда?

– Да.

– Хо-о-орошо-о, – опять с растяжкой повторил Хатыгов, но теперь уже не был задумчив. – Так и сделаем. Въедем к ней во двор, оттуда и будем выдвигаться на захват. Сарай нас прикроет, все сделаем тихо.

Его бойцы уже перенесли свой багаж в фургон.

– Едем, Шурик. Ты – в кабину. Значит, приезжаем на место, загоняем фургон во двор к соседке – под любым предлогом, – и только когда уже ворота закроешь, чтобы нас с улицы не было видно, тогда только и выпустишь нас из фургона.

Ехали, как показалось Хатыгову, долго. В фургоне было темно и душно. Кто-то не выдержал и стал негромко материться, возвышая голос на каждой новой кочке, но Хатыгов прикрикнул; снова воцарилась тишина.

Машина остановилась, были слышны какие-то голоса, затем проехала еще немного и опять остановилась. Двигатель замолк.

Пауза, затем щелкнули внешние запоры, и створки дверей распахнулись. Александр Борисович выглядел возбужденно-напряженным. Хатыгов, покинув душное нутро фургона, огляделся, оценивая обстановку. Фургон стоял во дворе – широком, но порядком запущенном. Справа высился сарай, тот самый. Хатыгов показал на него глазами, и Александр Борисович кивнул, подтверждая – да, за тем сараем – ползуновский дом.

– Хозяйка где?

– В доме.

– Что ты ей сказал?

– Что ей, как ветерану труда, мебель привезли. По решению исполкома.

Хатыгов вздохнул.

– Ну и трепло ты, Шурик. Она поверила, наверное. Расстроится, когда поймет, что ее надули.

– А мне плевать. Лишь бы сейчас она сидела тихо, без шума.

– А чтоб она тихо, без шума сидела, пойди к ней, – сказал наставительно Хатыгов. – В самую дальнюю комнату уведешь – и будешь там при ней неотлучно, пока мы все не сделаем.

– Так ведь она не усидит.

– Ты ей удостоверение покажи. Очень хорошо парализует. Заодно она поймет, что мебели ей сегодня не видать. По другому адресу ушла.

Хатыгов засмеялся почти неслышно, но, несмотря на этот смех, вид он имел совсем невеселый. Подтолкнул собеседника к дому:

– Иди, Шурик. Чтоб я хозяйку ни одним глазом не видел. Работа у меня нервная, да и стрельба может приключиться.

– Вы его будете брать?

– Кого?

– Ползунова.

– Будем, естественно.

– Живым – я имею в виду?

И опять Хатыгов засмеялся:

– Да он живой ли? Я так и не пойму. Вроде как его уже расстреляли, так ему лишняя дырка во лбу вреда не принесет.

Махнул рукой своим бойцам, и те высыпались из фургона горохом. Вошли в дом, Хатыгов одному из парней показал в сторону сарая:

– Проследи за соседями, пока мы соберемся.

Из сумок извлекли камуфляж, бронежилеты, шлемы, оружие, стали торопливо переодеваться. В переговорном устройстве у Хатыгова раздался щелчок.

– У соседей гости, – сказал голос наблюдателя.

– Сколько?

– Двое. Мужчины в возрасте до тридцати. У обоих в руках сумки.

– Вот черт, – сказал Хатыгов. – Этого нам еще только не хватало.

56

Кириенко и Тосунян стремительно, почти бегом миновали двор. Остановились перед входной дверью, почему-то оба подумали, что должно быть заперто, но Кириенко толкнул дверь, и она открылась. Вошли. В доме было тихо. Кириенко извлек из сумки пистолет, неслышно снял с предохранителя, и Тосуняну тоже показал – доставай оружие. Дождался, пока Тосунян достанет свой пистолет. В комнату шагнул первым. Здесь была Полина, она при виде вооруженных людей охнула и привстала на стуле. Кириенко подтолкнул к ней Тосуняна – займись ей, мол, – и бросился в смежную комнату. На кровати с закрытыми глазами лежала мать Ползунова, больше здесь никого не было.

– Где Жорж? – зарычал Кириенко, вернувшись в комнату, где были Тосунян и Полина.

Полина, белая как мел, сидела на стуле с широко раскрытыми глазами. У Тосуняна сдали нервы, он ударил ее по лицу рукояткой пистолета и тоже крикнул:

– Где Жорж?

У Полины из рассеченной губы брызнула кровь.

– Тосик, поосторожнее, – предупредил Кириенко. – Не порти товар.

Подошел ближе, склонился над Полиной, приподнял ее подбородок стволом пистолета.

– Где он прячется?

Она замотала головой.

– Что? – не понял Кириенко. – Не скажешь? Считаю до трех…

Он еще не придумал, что будет после трех, и теперь лихорадочно соображал.

– Раз…

– Он ушел!

– Куда? Два…

– Не знаю. Сказал – к знакомым.

– Врешь. Три!

На счет «три» Кириенко вспомнил о матери Ползунова, спящей в соседней комнате.

– Я старуху пришью, если не скажешь!

Схватил Полину за волосы и потащил в соседнюю комнату. Старая женщина спала, не ведая, что происходит рядом.

– Последний раз спрашиваю: где Жорж?

– Не знаю!

У Полины из глаз текли слезы, но она не осмеливалась заплакать в голос. Кириенко поднял руку с пистолетом и выстрелил спящей женщине в голову. Алые брызги усеяли старую, в заплатах, подушку. Полина охнула и осела, будто это в нее стреляли, и Кириенко ударил ее в лицо ногой.

– Теперь тебя прикончу! – крикнул. – Говори, где он, падла!

Тосунян в соседней комнате дрожал мелкой дрожью. Он боялся, что не удержит пистолет в трясущейся руке, и положил его на стол рядом с собой.

– За дверью следи! – крикнул ему Кириенко, все больше раздражаясь.

Время бежало неумолимо, а он по опыту знал, что никогда нельзя задерживаться надолго. Склонился над скорчившейся на полу Полиной, приставил пистолет к ее лицу.

– Убью! – пообещал. – Говори, где он!

– Ушел.

– Куда?

– К знакомым.

– К каким знакомым?

– Не знаю. Сказал, что хочет друзей детства проведать.

Кириенко стремительно просчитал варианты.

– Ладно, пусть так, – сказал. – Когда он обещал вернуться?

– Не позже шести.

Кириенко быстро взглянул на часы. Половина седьмого. Крикнул в соседнюю комнату:

– Тосик! За дверью следи! Он вот-вот появится!

У Полины изо рта текла кровь.

– Утрись! – сказал ей Кириенко. – Смотреть тошно!

И, чтобы показать, насколько ему тошно, плюнул Полине в лицо. Она быстро и испуганно провела рукавом платья по лицу, но кровь не стерла, а только размазала.

– Вот падла! – сказал с досадой Кириенко. – Тосик! Что делать с ней будем?

– Известно что. Пусть раздевается.

– Ты что, очумел? – засмеялся нервным смехом Кириенко. – У нее рожа в крови, мне будет противно.

– Тогда – в расход.

– Шумно, Тосик. Жорж еще услышит ненароком.

– А ты ее через подушку. Забыл, что ли?

Кириенко выдернул подушку из-под головы мертвой женщины и швырнул ее в лицо Полине. Утопил в подушке ствол пистолета, выстрелил. Взметнулись в воздух перья, запахло паленым.

– Видишь, – сказал Тосик, – Совсем негромко.

И тут же осекся, присел, сдернул со стола свой пистолет.

– Что?! – шепотом спросил Кириенко.

– Идет!

Теперь и Кириенко услышал, как кто-то, пока еще невидимый, открыл входную дверь. Показал рукой Тосуняну – вперед, к двери – и тот скользнул бесшумной тенью. Сам Кириенко остался в комнате, где лежали трупы, встал, укрывшись за косяком.

Тосунян так боялся, что сразу для себя определил – стрелять незамедлительно, едва только Ползунов войдет. Поднял руку с пистолетом на уровень лица и замер в ожидании. Он ожидал увидеть Ползунова, такого, каким он помнил его по прежним годам, а вместо того на пороге возник некто в камуфляже, в шлеме, и это так было непонятно и страшно, что Тосунян выстрелил скорее от испуга, чем разумно, и убил страшного гостя наповал, а второго выстрела он сделать не успел, потому что был сражен короткой и почти беззвучной очередью одного из ворвавшихся в дом людей в шлемах. Кириенко, привлеченный шумом, выглянул из своего укрытия и незамедлительно получил две пули в грудь, упал, успев крикнуть умоляюще:

– Не убивайте!

Хатыгов стремительно обежал дом. Ползунова нигде не было. Хатыгов склонился над раненым:

– Фамилия?

– Кириенко.

– Где Ползунов?

– Не знаю.

Хатыгов энергично повел стволом автомата.

– Правда не знаю! – поспешно выдохнул Кириенко. – Он ушел, обещал вернуться к шести!

– Точно?

– Его баба так сказала.

– Какая баба?

Кириенко показал взглядом. Хатыгов ногой отбросил подушку с головы Полины. У нее под глазом, справа от переносицы, темнело аккуратное пулевое отверстие.

– За что ты ее так? – спросил Хатыгов.

– Это не я.

– О? – неподдельно изумился Хатыгов. – Так она сама, да? И старуха та, на кровати, – тоже?

И, не закончив фразы, ударил Кириенко кованым каблуком в лицо. Кириенко закричал от нестерпимой боли. Его лицо заплыло кровью.

– Что она тебе сказала о Ползунове?

Вопрос прозвучал резко, и Кириенко отвечать стал быстро, шлепая разбитыми губами:

– Он ушел к корешам своим…

– Адрес!

– Не знаю! И она не знает! – поспешил ответить Кириенко. – Не сказала ничего!

В комнату заглянул один из хатыговских бойцов:

– Идет!

Хатыгов пальцем показал на дверь и произнес странный звук:

– Пс-с-с!

Двое ближайших к двери бойцов выскользнули из комнаты, стало тихо, и только было слышно, как с шумом дышит лежащий на полу Кириенко. Хатыгов покосился на него, но ничего не сказал, полностью превратившись в слух. Вдруг раздались крики и грохот, схватка оказалась очень короткой, и вскоре в комнату внесли человека с заломленными за спину руками. Голова его свешивалась безвольно. Хатыгов приблизился, взял пленника за волосы, приподнял голову и встретился со взглядом, полным ненависти, но этого взгляда не испугался, коротко спросил:

– Фамилия?

– Петров, – ответил пленник после секундного замешательства.

– Врешь! – сказал Хатыгов и неожиданно рассмеялся. – Я рожу твою изучил по фотоснимкам так, что и в полной темноте узнаю.

Махнул рукой:

– В машину его!

Сам обернулся к Кириенко:

– Узнал?

– Да, – почти беззвучно ответил тот.

– Ползунов?

– Да.

– Ты по его душу приходил?

Молчание. Хатыгов подошел к лежащему на полу человеку и остановился. Его кованые ботинки находились в нескольких сантиметрах от лица Кириенко.

– Ну? – сказал нетерпеливо Хатыгов. – Я жду. За что его мочить собрался?

– Денег требовал.

– Ползунов?

– Да.

– Что это он к старым своим рэкетирским замашкам вернулся? А? Или за тобой долги были?

Молчание.

– Скорее! – торопил Хатыгов. – У меня времени на беседы с тобой нет совсем. Пока до Москвы доберусь, уже и ночь наступит. Что же мне – в полночь ужинать придется?

Переступил с ноги на ногу. Стальные подковы звякнули по полу.

– Жорж претензии ко мне имел, – сказал Кириенко.

У него обильно шла изо рта кровь, и ему трудно было говорить. Хатыгов положил палец на спусковой крючок. Ствол его автомата смотрел лежащему в лицо.

– Не имеете права убивать! – крикнул Кириенко. – Только по суду!

– Ты про суд-то забудь. У нас все по упрощенной процедуре, – сказал Хатыгов и выстрелил.

Он вышел из дома, обогнул сарай и оказался в соседнем дворе. Ползунова уже погрузили в фургон. Никто не снимал бронежилеты и шлемы, так было заведено – пока захваченного не доставят на место, считается, что операция не завершена. Из дома выглянул Александр Борисович. Хатыгов щелкнул пальцами, подзывая его к себе.

– Шурик! Там четыре трупа, – показал себе за спину.

Александр Борисович потемнел лицом и сказал, не сдерживаясь:

– Тоже мне профессионалы, черт бы вас побрал!

Его можно было понять – Хатыгов прилетел и улетел, а местным теперь с четырьмя жмуриками возиться.

– Брось, не обижайся, – сказал примирительно Хатыгов. – Не все они на нас. Там разборки какие-то были, двух женщин бандиты прикончили, а тут мы. Ну и постреляли малость. Я тебе рапорт из Москвы по факсу передам.

– «По факсу»! – передразнил Александр Борисович и зло сплюнул.

Хатыгов снял шлем, швырнул его в фургон, запер двери и, как был в бронежилете, сел в кабину, рядом с водителем.

– Едем! – сказал.

Александр Борисович стоял посреди двора с потерянным видом.

– Ты своих вызывай, Шурик! – напомнил ему Хатыгов. – Тебе еще трупы вывозить.

– Пошел ты к черту! – взорвался Александр Борисович. – Вот за что я вас, москвичей, всю жизнь ненавидел – так это за спесь. Приедут, наследят и укатят. А мы потом после них дерьмо разгребаем!

Хатыгов вздохнул:

– Ты не прав, Шурик. Хотя что я тебе буду объяснять?

Не любил Хатыгов объяснять. Привычки такой не было.

57

Выехав на проспект, Виталий Борисович бросил взгляд в зеркало заднего вида. Машина охраны не отставала, шла, как приклеенная.

– Не надоело тебе этот хвост за собой таскать? – спросил Виталий Борисович у Бородина.

– Без этого хвоста я головы могу лишиться.

– Не лишишься, – засмеялся Виталий Борисович. – Некому за тобой охотиться. Взяли мы твоего киллера.

– Взяли? – резко развернулся Бородин.

Виталий Борисович кивнул и показал рукой куда-то вперед, вдоль проспекта, по которому в обоих направлениях шел сплошной поток машин.

– К нему сейчас едем, я для того тебя и потревожил. – Повернулся к собеседнику, смерил испытующим взглядом. – Хочется взглянуть?

Бородин поежился. Виталий Борисович засмеялся:

– Да ты его не бойся. С ним Хатыгов, а Хатыгов дело знает.

– Да, костолом изрядный.

– Кто?

– Хатыгов.

– Он не костолом, Андрей. Просто у него работа такая. Ползунова, то есть Рябова твоего, взял без единой царапины, и это, заметь, в условиях жуткой конкуренции.

– Я не понял вот это – про конкуренцию.

– А там, кроме Хатыгова, еще были желающие с Ползуновым посчитаться. Дружки его прежние, что-то они там не поделили и на Ползунова в его же доме устроили засаду. Когда Хатыгов туда заявился, напоролся на эту засаду и одного из своих при этом потерял.

– Убили?

– Убили, да. Выстрелили в лицо, там такое пуленепробиваемое прозрачное забрало, что если стрелять в упор, оно не выдерживает, рассыпается на осколки, у парня того несчастного, говорят, вместо лица было месиво…

– Жаль! – вырвалось у Бородина. – И чего они полезли, надо было дать возможность тем, кто в засаде, самим с Ползуновым разобраться.

– Да ты что! – Виталий Борисович даже руками всплеснул, отпустив на мгновение руль. – Они бы из Ползунова сделали фарш! А он нам нужен живой.

– Зачем?

– Мы его допросить должны. Узнать все детали покушения на Григорьева. Это же «висяк», нераскрытое преступление.

– Как будто сейчас все преступления раскрываются!

– Это должно быть раскрыто.

– Команда такая была?

– Команда, – кивнул Виталий Борисович и так закручинился, что ясно стало – не сносить ему головы, если в деле об убийстве Григорьева все не будет по полочкам разложено. Попечалился, вздохнул.

– Я-то вам зачем? – спросил Бородин.

– Мы тебя ему покажем. Пусть опознает.

– Меня?

– Кого же еще? Его на тебя выводили, он тебя должен знать.

Опять вздохнул.

– Сейчас он, правда, ни черта не знает.

– Почему?

– Потому что он Ползунов. Рэкетир-убийца. И не знает ни Бородина, ни Григорьева, ни Даруева – начальника своего по линии гэбэ.

– Так это все правда – про память? То, что доктор Морозов рассказывал.

– Похоже, что да. Что-то с этим Ползуновым-Рябовым случилось. После аварии, о которой рассказывал гэбист. Мозги у него теперь набекрень, ничего из прежней жизни не помнит.

– Что теперь делать?

– Не знаю. Морозов над ним колдует сейчас…

– Морозов? – удивился Бородин.

– Да, мы его попросили помочь. Никто больше этого сделать не сможет. Он да еще один врач был, но того Ползунов убил, и больше мы никого не знаем, кто был бы спец по этим делам. Морозов пытался Ползунова в Рябова обратно превратить.

Виталий Борисович сейчас выглядел сумрачным, это дело его, похоже, очень тяготило.

– Как сделка? – спросил он неожиданно.

– А? – вскинулся Бородин.

– Сделка, спрашиваю, как.

– Какая сделка?

Виталий Борисович повернул голову и посмотрел на собеседника почти насмешливо.

– Я про ракетные комплексы спрашиваю.

– А, вот вы о чем, – произнес Бородин, деревенея. – Ничего, нормально все.

– Она у тебя, наверное, первой и последней была, – сказал Виталий Борисович то ли утвердительно, то ли вопросительно.

– Почему?

Неспроста был затеян разговор. Бородин это понял и внутренне сжался.

– А потому, Андрей, что желающих слишком много. Оттеснят.

– И на эту сделку желающих было много. Не оттеснили же.

– Потому что Григорьев тебя прикрывал.

Все они знали. Бородин отвернулся к окну, чтобы собеседник не видел его лица. А Виталий Борисович на него и не смотрел, следил за дорогой.

– Больше тебя к этим комплексам не подпустят, Андрей, – произнес вроде бы задумчиво. – Жалко, конечно. У тебя уже связи наработаны, покупателей ты знаешь. Мог бы качать и качать деньги.

Бородин заиграл желваками.

– Может, тебе под крыло к кому-нибудь пойти? На Григорьеве свет клином не сошелся.

Бородин обернулся. Уже начал догадываться, о чем пойдет речь, но не решился ни спросить о чем-либо, ни поторопить.

– Есть люди, Андрей, которые могли бы помочь.

– И вы их знаете?

– Знаю, – ответил Виталий Борисович и спокойно посмотрел в глаза собеседнику.

Это было, конечно, деловое предложение.

– Здесь люди нужны не простые, – напомнил Бородин. – Эти комплексы, С-300, – вещь серьезная. На самых верхах все решается.

– Естественно, – по-прежнему спокойно подтвердил Виталий Борисович. – У вас мог бы быть общий интерес. Они могут помочь с лицензией на продажу, а ты обеспечишь сбыт.

– На каких условиях возможно сотрудничество?

– Это не со мной будешь обсуждать. Мне нужно твое принципиальное согласие.

– Да.

– Это твой ответ?

– Это мой ответ.

Виталий Борисович кивнул, давая понять, что и рассчитывал увидеть перед собой разумного человека.

– Вот и займемся этим, Андрей, очень скоро. Вернешься из Лондона…

– Из какого Лондона! – горько сказал Бородин. – У меня в ОВИРе загранпаспорт забрали, не объясняя причин.

– Ах да, паспорт! – вдруг вспомнил Виталий Борисович и извлек книжицу из внутреннего кармана пиджака. – Держи.

Бородин открыл паспорт и увидел свою фотографию.

Так это они его паспорта лишили, чтобы не убежал и еще – чтобы был покладист. С самого начала его вели, на него рассчитывали, виды имели и своего добились. Как сложно все! Будто идешь по темной комнате наугад и не знаешь, на что наткнешься в следующий миг.

58

Это была обычная многоэтажка в Строгино. Вошли в первый подъезд, поднялись лифтом на четвертый этаж. Виталий Борисович позвонил в одну из дверей, и им с небольшой задержкой открыли. Это был Хатыгов. Он отступил на шаг, освобождая дорогу, Виталий Борисович шагнул первым, спросив на ходу: «Что новенького?» – на что Хатыгов пожал плечами и махнул рукой куда-то в глубину квартиры – сами, мол, полюбуйтесь.

Прошли через холл, в котором скучал, привалившись к стене, автоматчик. Виталий Борисович толкнул дверь, и им открылась комната. Справа, у окна, стоял Морозов, он повернул голову, когда открылась дверь, и скрестил руки на груди, и еще один человек был в комнате, он сидел на диване и тоже обернулся к вошедшим, и Бородин, словно наткнувшись на этот взгляд, остановился на пороге. Он вдруг понял, что вот этот молодой человек и есть тот самый парень, который, его, Бородина, должен был убить, и от этой мысли у него нехорошо сжалось сердце.

Сзади подошел Хатыгов. Бородин был вынужден переступить порог, а Хатыгов вошел следом и прикрыл за собой дверь.

– Как он? – спросил Виталий Борисович у доктора.

Морозов пожал плечами. У него был хмурый и высокомерный вид. И скрещенные на груди руки только подчеркивали эту отстраненность.

Виталий Борисович прошел через комнату и сел в кресло, оказавшись как раз напротив сидевшего на диване человека. На этого человека Виталий Борисович смотрел внимательно и с любопытством, как энтомолог смотрит на новый экземпляр в своей коллекции.

– Фамилия?

– Моя? – спросил человек.

– Да, ваша.

– Митяев.

Виталий Борисович посмотрел на доктора. Тот пожал плечами и отвернулся.

– А звать, значит, Кирилл Дмитриевич, – понимающе сказал Виталий Борисович.

– Да, – подтвердил Кирилл и вдруг улыбнулся.

Улыбка у него была широкая и беззаботная. Так улыбаются люди, у которых нет проблем. Таких людей, без проблем, Бородин не видел уже много лет, считал, что они давно повымерли, как мамонты, и теперь разглядывал Кирилла с удивлением, которого не мог скрыть.

Виталий Борисович вдруг повернулся, щелкнул пальцами:

– Андрей, подойди!

Этот щелчок в обычной обстановке показался бы Бородину оскорбительным, но сейчас такое напряжение витало а воздухе, что он на жест Виталия Борисовича даже не обратил внимания и послушно приблизился.

– Этот человек вам знаком? – спросил Виталий Борисович, обращаясь к Кириллу.

Тот всмотрелся в лицо Бородина, и хотя смотрел открыто и даже дружелюбно, Бородин внутренне сжался под этим взглядом.

– Нет, – сказал Кирилл. – Первый раз вижу.

– А вот этот?

Виталий Борисович неуловимо быстрым движением руки извлек откуда-то фотоснимок и показал его Митяеву. Кирилл руку за снимком не протянул, сидел, спокойно всматриваясь, после чего так же спокойно сказал:

– Нет, и этого не знаю.

Виталий Борисович чуть повернул снимок, и Бородин увидел, кто там запечатлен – Григорьев.

– Не может быть, чтобы вы его не знали, – сказал Виталий Борисович. – Вы видели его. Вспомните.

Ни тени сомнения не пробежало по лицу Митяева. Все так же спокойно он ответил:

– Нет, не видел.

– А фамилия Рябов вам знакома?

– Нет.

– А Ползунов?

– Нет.

– А Даруев?

– Да. Даруева я знаю.

– Кто он?

– Мой знакомый. Работает в Росгидромете.

Виталий Борисович вздохнул, поднялся из кресла, направился к двери, сделав знак Морозову – следуйте за мной. Когда они вдвоем вышли, Бородин ощутил какую-то пустоту, будто на него повеяло холодом, и он тоже торопливо шагнул за порог, оставляя Митяева наедине с Хатыговым. Виталий Борисович вышагивал по холлу, будто вымерял его площадь, вдруг остановился, бросил коротко автоматчику:

– Выйди! – и тот скрылся в одной из комнат.

– Что за чушь? – спросил Виталий Борисович, обращаясь к Морозову. – Я ничего не понимаю. Вы им занимались?

– Да.

– Когда он пришел в себя после ваших манипуляций?

– Минут сорок назад.

– И что – вот так сразу и начал комедию ломать: «Я – Митяев, и никого больше не знаю»?

– Он не ломает комедию.

– А что он делает, по-вашему? – зашипел Виталий Борисович, и только сейчас Бородин обнаружил, как он взбешен.

– Он – Митяев, – сказал Морозов.

Он все так же стоял, скрестив руки, и Бородин вдруг понял, что это неспроста, что делается это демонстративно.

– Митяев, – повторил доктор. – Безобидный метеоролог. Жил на своем острове, бед не знал…

– Да я голову ему сверну, не глядя на то, каким именем он себя называет! – взорвался Виталий Борисович. – У него руки по локоть в крови!

Из комнаты выглянул Хатыгов и покачал головой, осуждая. Там, наверное, был слышен крик Виталия Борисовича.

– Он что – действительно ничего не помнит? – спросил у доктора Виталий Борисович, понижая голос.

– Ничего.

– И того, что он когда-то был Ползуновым, – тоже?

– Тоже.

– И про Рябова не слышал?

– И про Рябова, – подтвердил Морозов.

– Как же такое могло получиться? Я вам ясно сказал – мне нужен Рябов. Может быть, аппаратуру вам завезли не ту, что вы просили?

– Нет, все нормально.

– Медикаменты еще какие-нибудь нужны?

– Нет.

– Так в чем же дело, черт возьми! – опять не сдержался Виталий Борисович. – Почему у вас вместо Рябова вдруг выплыл Кирилл?

– С ним что-то произошло, я думаю. Вы говорили, что он побывал в аварии. Видимо, это сказалось. Что произошло там, в его мозгу, невозможно определить. Это как черный ящик, в который нет доступа.

– Мне нужен Рябов! – отчеканил Виталий Борисович.

Чтобы его лучше поняли, он даже ладонью воздух рассек. Морозов его нисколько не испугался, пожал неопределенно плечами и отвернулся. Виталий Борисович вздохнул, взглянул на часы, сказал примирительно:

– Постарайтесь, прошу вас. Мне Рябов нужен, Рябов!

Повернулся к Бородину.

– Пока оставайся здесь, Андрей. Если наш доктор с этим метеорологом-убийцей справится…

Морозов при упоминании о метеорологе-убийце болезненно поморщился, но Виталий Борисович этого не заметил и продолжал:

– …ты понадобишься, Андрей. Он обязательно должен тебя узнать. Не может быть, чтобы перед акцией ему хотя бы фотографию твою не показывали. Кто ему снимок показывал – Даруев или кто-то еще? Это очень важно.

Опять взглянул на часы.

– Я уезжаю, у меня дела. Часа через три буду.

Обернулся к Морозову и произнес почти просительно:

– Вы уж постарайтесь.

Морозов кивнул, сохраняя хмурое выражение на лице. Виталий Борисович вышел из квартиры, щелкнул замок.

– У вас, по-моему, нет ни малейшего желания этим заниматься, – сказал Бородин.

– Вы угадали.

– Боитесь?

– Кого?! – воскликнул Морозов, демонстрируя, что он уже давно никого не боится.

– Боитесь столкнуться лицом к лицу с Рябовым. Вы его знали, представляете, чего от него можно ожидать, – и не хотите, чтобы он воскрес.

– Его нет, Рябова! – с неожиданной горячностью сказал Морозов. – Нет! Понимаете? Ни его нет, ни Ползунова! Есть Кирилл Митяев, вон там сидит, за этой дверью!

– Но он не настоящий. Он придуман – и имя, и биография.

– И Рябов придуман! – воскликнул доктор. – Ну почему они так хотят добраться до Рябова? Зачем он им? Чтобы убить его? Наказать его за то, что он натворил? Так он уже убит! Его нет!

Взмахнул руками оттого, что окружающие его люди не понимают таких простых вещей.

– Есть человек, – сказал Морозов, выговаривая слово за словом, чтобы быть лучше понятым. – У него какая-то биография, то, что было с ним раньше. И есть поступки, эти поступки вытекают из биографии и ею же определяются. Поступки такие, каков человек. И вдруг мы у человека его биографию отнимем. Ее у него нет. Понимаете? И после этого мы вкладываем в него новую память. И он уже совсем другой! Той, прежней, его жизни уже нет и не было, потому что он ее не помнит – совершенно.

Он – Кирилл, никакой не Рябов! Оболочка осталась, и сердце то же, и легкие, и даже руки те же, те самые руки, которые держали оружие. Но это Рябов оружие держал! Не Кирилл! А Рябов казнен. Это ведь и есть казнь, поймите, когда человек перестает существовать. Он был, и его нет. Он умер! Палач безжалостно исполнил приговор, и Рябов ушел в небытие. Его нет и никогда больше не будет. Нет такого человека – Рябов! Есть Митяев. Так вот пусть он Митяевым и останется!

Из комнаты неслышно вышел Хатыгов и остановился, но Морозов его не видел.

– Так вы специально это сделали? – догадался Бородин. – Вместо Рябова, о чем просил Виталий Борисович, вызвали к жизни другого человека.

– Да! – сказал Морозов. – Да! Тысячу раз – да! Им ничего не нужно, у них простые и жесткие методы. Я видел в работе Хатыгова, Андрей. Он ничем не лучше Рябова, поверьте.

Хатыгов стоял безмолвно.

– Хорошо доведенный, безупречный механизм для совершения убийств. Человек-гильотина. Орудие смерти. И Виталий Борисович тоже. Только у них роли распределены, вот и все. Они, как псы, почуявшие добычу. Им нужен Рябов – для того только, чтобы его убить. Так, как это они всегда делают. Я видел это, Андрей, там, в лесу. Ставят к стене, выстрел в голову, и человека нет.

– Он – убийца, – сказал Бородин.

– Кто? – не понял Морозов.

– Этот человек там, за дверью. И не важно, какую он носит в настоящее время фамилию…

– Это важно! – выдохнул протестующе Морозов. – Очень важно, поверьте. Тот, за дверью, – безобидный и славный малый. Я не задумывался об этом никогда, мне в голову это не приходило до тех самых пор, пока я не столкнулся с Анной.

– Кто такая Анна?

– Женщина, которая с Митяевым жила на острове. Я обнаружил, что она его любит, и знаете – не поверил поначалу. Мне казалось диким, что можно любить такого монстра, ведь это – выродок, и вдруг я понял то, в чем сейчас пытаюсь убедить вас: Митяев – это совсем не злодей. Женщины очень хорошо чувствуют опасность, злость, если даже она глубоко упрятана. А Анна не почувствовала ничего! Ни-че-го!

– Так что вы предлагаете?

– Сохранить жизнь Кириллу! Пусть возвращается на свой остров, живет там, не имея ни малейшего представления о том, что здесь творилось. Он не опасен, я один только знаю, как Митяева превратить в Рябова или Ползунова, но я никогда этого не сделаю. Будем считать, что они умерли, что их уже нет!

Негромкий шорох. Бородин и доктор одновременно обернулись и только теперь обнаружили присутствие Хатыгова. Лицо Морозова пошло пятнами, он досадливо крякнул и прошел мимо Хатыгова в комнату, где находился Кирилл.

– Вы все слышали? – спросил негромко Бородин.

– Да, – коротко ответил Хатыгов.

– Что будет с этим человеком?

– С Рябовым?

– Да.

Вместо ответа Хатыгов красноречиво провел ребром ладони по горлу.

59

Морозов склонился над сидящим на диване Кириллом. Их взгляды встретились. Кирилл смотрел безмятежно, как смотрят только дети.

– Я хочу сказать вам одну вещь, Кирилл, – доктор обернулся.

Они были вдвоем в комнате.

– Вам угрожает опасность. Вас не выпустят отсюда живым.

Безмятежность схлынула, сменяясь недоумением.

– Эти люди, – Морозов повел вокруг рукой, хотя в комнате никого не было, – они жестоки и безжалостны. И если вы ничего не предпримете, они… – Запнулся, не зная, как сказать. – Они… – И опять не знал, как сказать.

Кирилл смотрел молча и выжидательно.

– Они убьют вас, Кирилл!

Митяев отпрянул, словно его ударили.

– Убьют, поверьте мне! Это страшные люди! И никто не может вам помочь, кроме вас самого!

– Кто они? – спросил наконец Кирилл. – Чего хотят от меня?

– Они из спецслужб. Что-то там у них не клеится, им нужен виноватый, и на эту роль они выбрали вас. Им так удобнее. И если вы не позаботитесь сами о себе…

– Как я могу о себе позаботиться?

Вопрос не застал врасплох Морозова. Он уже все обдумал, и оставалось только убедить Кирилла, что именно так и надо поступать, иначе ему не выжить.

– Кроме нас с вами, здесь три человека, Кирилл. Но из них троих из спецназа только двое. Вот этот, который здесь все время торчал, и еще один есть, он там, за дверью, в холле, и у него есть автомат.

Что-то мелькнуло в глазах Кирилла при слове «автомат», это «что-то» было похоже на страх, и Морозов торопливо заговорил:

– Не надо их бояться! Страх парализует, а вы не бойтесь. Все у вас получится.

Оглянулся, лихорадочно ощупывая взглядом комнату, увидел стул.

– Хотя бы стул возьмите, Кирилл. И когда кто-то из них войдет – ударьте что есть силы. Поймите, от этого ваша жизнь зависит. Никто вам здесь помочь не сможет, кроме вас самих. Свалите одного, а со вторым уж как-нибудь справитесь.

– Нет! – качнул головой Кирилл.

– Боитесь?

– Нет, просто не смогу. Человека ударить не смогу.

Никакой это был не Рябов. Доктор едва не застонал от ощущения собственного бессилия.

Открылась дверь, вошел Хатыгов. Лицо у него было каменное, так что даже смотреть страшно. Сказал, почти не разжимая губ:

– Вы поторапливайтесь, доктор. Виталий Борисович вернется…

– И – что? – осведомился Морозов, глядя в окно.

– Ему Рябов нужен.

– Рябов?! – взорвался Морозов.

Схватил со стола шприц, наполнил его какой-то прозрачной жидкостью, показал рукой:

– Туда сядьте, Кирилл!

Митяев пересел в похожее на стоматологическое кресло.

– Рукав закатайте! Живо!

Морозов отрывисто распоряжался и бледнел прямо на глазах. Хатыгов наблюдал за ним, в задумчивости похрустывая пальцами. Морозов сделал укол, отбросил в сторону шприц.

– Голову на подголовник! Не шевелитесь!

Митяев покорно позволил укрепить на своей голове датчики. Он становился медлительным и сонливым. Через десять минут он закрыл глаза.

– Выйдите! – сказал отрывисто Морозов.

– Это вы мне? – осведомился Хатыгов, хотя и так было понятно, что ему.

– Да, вам.

Хатыгов посмотрел на доктора с подозрительностью, но тем не менее поднялся и пошел к дверям.

– Рябов им нужен? – сказал ему в спину доктор. – Будет вам Рябов!

Хатыгов даже не оглянулся, прикрыл за собой дверь.

Через полтора часа приехал Виталий Борисович. По-хозяйски вошел в комнату, но даже несколько шагов сделать не успел, Морозов рявкнул, не оборачиваясь:

– Назад! Никому не входить!

Виталий Борисович не вышел, но остановился. Морозов обернулся. Он был бледен.

– Выйдите! – сказал жестко. – Не получится ни черта!

Виталий Борисович нахмурился и вышел. Через минуту в холле появился Морозов.

– Сеанс подходит к концу, – сказал он, ни на кого не глядя.

– И что мы будем иметь в результате? – осведомился Виталий Борисович.

– Рябова будете иметь, – ответил Морозов.

Еще он хотел добавить, что радости это никому не принесет, но промолчал, вдруг понял, что нельзя настораживать Виталия Борисовича прежде времени. За спиной доктора стоял Хатыгов. Морозов скользнул по нему невидящим взглядом и поинтересовался:

– Где Бородин?

Ему еще не успели ответить, а он стал открывать двери комнаты приговаривая, будто сам с собой рассуждал:

– Его, Бородина, надо будет предъявить Рябову, едва тот очнется. Без этого нельзя, без этого чистота эксперимента не будет соблюдена…

Он выяснил то, что хотел – в квартире были еще Бородин и один охранник. Это его успокоило.

– Я вас позову, – пообещал. – Но без моего приглашения не входить. Полная тишина должна быть – и никого посторонних, иначе я за последствия не отвечаю.

– Сколько вам понадобится времени?

– Еще два часа, – солгал Морозов.

Виталий Борисович взглянул на часы.

– Хорошо, – кивнул он. – К тому времени я подъеду.

Пошел к дверям. Морозов следил за ним с замиранием сердца. Одним человеком в квартире меньше – меньше и хлопот.

Морозов вошел в комнату, плотно прикрыл за собой дверь. Поднял голову и встретился взглядом с сидящим в кресле человеком. Он был в сознании. Доктор приблизился, спросил шепотом, предварительно оглянувшись на дверь:

– Как вы чувствуете себя?

– Нормально.

Морозов кивнул удовлетворительно.

– Вы меня узнали?

– Да, доктор.

– Как ваша фамилия?

– Рябов.

60

В квартире было тихо. Морозов вслушивался, но ничего не слышал. На всякий случай приблизился к Рябову вплотную и зашептал:

– Большие неприятности, лейтенант. Вы захвачены!

– Кем? – не понял Рябов.

– Я не могу объяснить, это долго и сложно. Но эти люди хотят вас убить.

Рябов повел глазами, но никого здесь не видел. Доктор понял его и торопливо пояснил:

– Они там, за дверью!

– Это действительно настолько серьезно?

– «Серьезно»! – всплеснул руками Морозов. – Убить вас хотят – это серьезно, а? Или не очень?

– Где я?

– Где мы с вами находимся?

– Да.

– Это какая-то конспиративная квартира. Вас привезли сюда в бессознательном состоянии и удерживают в ожидании, пока вы не придете в себя.

– И что потом?

– Убьют.

– Почему?

– За ту самую акцию…

Морозов замялся. Он не знал всех подробностей, и ему трудно было сформулировать мысль.

– За то, что вы убили министра. Вот совсем недавно. Помните?

Рябов молчал. Да, все правда, понял доктор, Рябов убил Григорьева.

– Сколько их? – спросил Рябов.

– Два человека из спецслужб и еще один посторонний.

Рябов резко поднялся и едва не оборвал прикрепленные к его голове датчики.

– Тиш-ш-ше! – зашипел на него Морозов.

Помог освободиться от датчиков.

– У вас нет никакого оружия, лейтенант.

– А они вооружены?

– Да.

– Чем?

– Я видел автомат.

Ничего не отразилось на лице Рябова, он прошелся по комнате пружинистым шагом, заглядывая во все закоулки, Морозов не сразу сообразил, что он ищет что-то такое, что может послужить ему оружием, когда догадался, хотел было указать на стул, но не успел, потому что Рябов нагнулся и выдернул откуда-то из-за дивана металлический ящик с тумблерами и шкалой, примерил его вес, взвесив прибор на руке, и, кажется, остался доволен. Спросил негромко:

– Где они?

– В соседней комнате. Кто-то, наверное, дежурит за дверью.

Морозов приблизился.

– Их не обязательно убивать, – сказал он нерешительно, чувствуя, что вторгается в ту область, где не имеет права распоряжаться.

Рябов быстро на него взглянул, но не ответил, а в следующий миг мягко, по-кошачьи, скользнул к двери и замер, вжавшись в стену. Показал рукой на дверь, и Морозов понял, что он должен эту дверь открыть.

Доктор повернул ручку, потянул на себя и увидел в холле Хатыгова, тот обернулся и спросил:

– Что? Готово?

Морозов ничего ему не ответил – он лишился дара речи и попятился, будто приглашая Хатыгова пожаловать за ним следом, а тот и пошел, шаг за шагом, все ближе к порогу, и едва на порог ступил, Рябов отлип наконец от стены и обрушил железный ящик на Хатыгова. Тот опрокинулся на пол, даже не вскрикнув, а Рябов уже оказался в холле, здесь было несколько дверей, и он не знал, какую из них требуется открыть, замер, сжавшись в пружину, и тогда одна из дверей распахнулась и на пороге вырос автоматчик. Рябов бросился на него. Его враг допустил непростительную оплошность – автомат у него был на предохранителе, и еще следовало передернуть затвор, на все про все целая секунда, а это было непозволительно много, когда дело касалось Рябова.

Удар страшной силы в голову автоматчик пропустил и рухнул без чувств. В комнате находился еще Бородин. Рябов метнулся было к нему, но был остановлен истошным криком доктора:

– Не трогать!

Бородин сидел в кресле и был белее мела. После окрика Рябов свой пыл умерил, но к Бородину все-таки приблизился и сказал негромко, но все равно грозно:

– Встать!

Бородин подчинился. Рябов быстрыми движениями тренированных рук обыскал своего пленника и извлек у него из-под пиджака пистолет. Повертел в руках и определил, нисколько не сомневаясь в правильности своих умозаключений:

– Газовый.

Вернулся в холл, обыскал бесчувственного Хатыгова, обнаружил у него наручники и странного вида плоский пистолет. Морозов молча наблюдал за происходящим. Рябов обоих спецназовцев перетащил в одну комнату, перебросил наручники через трубу отопления, заковал пленников. Они теперь не смогли бы ничего предпринять, даже если бы пришли в себя.

Бородин в соседней комнате выговаривал доктору прерывающимся голосом:

– Что происходит, Виталий Викторович? Это ужасно! Он сошел с ума!

– Он всего лишь сражается за свое право жить, – жестко ответил Морозов.

– Он – кто?

– Рябов. Сейчас он Рябов. Я хочу, чтобы он спас жизнь Кириллу Митяеву. Так надо, поверьте. И у меня одна просьба – не мешайте.

Бородин кивнул и отошел к окну. Он видел стоящий внизу автомобиль. Там были охранники. Его, Бородина, спасение. Морозов тоже подошел к окну, посмотрел вниз и вдруг обо всем догадался.

– Не надо, – попросил. – Я вас умоляю, пусть будет так, как я хочу.

– Вы выпустили джинна из бутылки, – сказал Бородин.

– На время, – качнул головой Морозов. – Через два часа он опять будет там.

Морозов благоразумно дождался, пока не пришел Виталий Борисович, и только когда Рябов его скрутил, Морозов решил – пора. Подтолкнул Рябова к комнате, где стояла аппаратура.

– Сюда, лейтенант.

Усадил в кресло, принялся торопливо крепить датчики. Руки дрожали, и Морозов от этого страдал. Рябов ни о чем не спрашивал, рассматривал флегматично какую-то точку на стене. И даже когда Морозов вогнал ему в вену шприц, не изменился в лице. Сделав укол, Морозов отложил шприц в сторону, похлопал Рябова по щеке:

– Как мы себя чувствуем?

– Нормально, – ответил Рябов, а у самого уже помутился взгляд.

– Вот и хорошо, – сказал доктор. – Вот и славненько.

Он очень торопился, но тем не менее находил время выйти к Бородину. Тот сидел в кресле мрачный.

– Все будет хорошо, – неизменно обещал Морозов.

Бородин ему ничего не отвечал, и доктор причину знал, потому что сам запер входную дверь и спрятал ключ, обрекая Бородина на ненавистный, но неизбежный до поры плен. Окном Бородин тоже не мог воспользоваться, там стояло пуленепробиваемое стекло, и Морозов, обнаружив это, оставался спокойным.

Через полтора часа веки сидящего в кресле человека стали подрагивать. Морозов не мог ждать, пока человек пробудится окончательно, ударил того несколько раз по щекам, и в ответ – взмах ресниц.

– Фамилия? – требовательно сказал Морозов. – Быстро!

– Митяев.

– Митяев! – повторил доктор и рассмеялся. – Митяев, черт тебя побери! Ох и навострился я с тобой обращаться!

А сам тем временем торопливо снимал с головы Кирилла датчики.

– Значит, так, – объяснял по ходу дела. – Маленькие проблемы, дружок. Тебе надо уезжать из Москвы, немедленно.

– Куда?

– На остров, куда же еще. Чтобы духу твоего здесь не было!

– А билеты есть? – спросил Кирилл.

– Тьфу ты! – в сердцах воскликнул Морозов, бросился в соседнюю комнату.

Бородин встретил его хмурым взглядом.

– Не надо на меня обижаться, – поморщившись, попросил Морозов. – Деньги есть у вас?

– Деньги? – удивился Бородин и вдруг осекся, глядя куда-то за спину доктора.

Морозов оглянулся и увидел вошедшего за ним следом Кирилла.

– Он не опасен, – сказал Бородину. – Так как насчет денег?

Бородин торопливо полез в карман и достал портмоне.

– Вот, – сказал он. – Здесь есть что-то.

Морозов изучил содержимое портмоне и вздохнул:

– Нет, не годится. Слишком мало.

Кирилл за его спиной нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Бородин запустил руку в карман и извлек из него пачку долларов.

– Здесь пять тысяч, – сказал он. – Этого хватит?

– Вполне.

Морозов протянул было руку, но вдруг отчего-то смешался и вздохнул.

– Тут такое дело, Андрей Алексеевич, – сказал, глядя собеседнику в глаза. – Кириллу надо уехать, исчезнуть. Если его найдут – ему хана.

Бородин и сам знал, что хана. Ему об этом сказал Хатыгов. И поэтому он кивнул, соглашаясь.

– Но без денег ему не уехать! – продолжал доктор, ободренный этим бородинским кивком. – И если вы отдадите ему эти деньги…

Посмотрел с надеждой. И опять Бородин кивнул. Он сейчас, наверное, был на все готов, лишь бы этот кошмар закончился как можно скорее. Морозов принял из его рук пачку денег, спрятал в карман.

– И еще у меня одна просьба к вам, Андрей Алексеевич. Мы сейчас уедем, а вы не предпринимайте, пожалуйста, ничего. Ладно? Телефонный аппарат мы заберем с собой, дверь закроем снаружи, в окно вам не выбраться – с вас и взятки гладки. Хотя бы часик побудьте в бездеятельности.

Бородин отвернулся с хмурым видом.

– Скорее! – сказал Морозов Кириллу. – У нас времени в обрез!

Вышли в холл. Кирилл заглянул в одну из комнат, увидел прикованных к трубе людей и обернулся к доктору, недоумевая.

– Не спрашивать ни о чем! – рявкнул Морозов и подтолкнул своего спутника к двери.

По глазам видел – тот совершенно ничего не помнит.

Заперли дверь, спустились вниз. Охранники Бородина в стоящей у подъезда машине встретили их колюче-настороженными взглядами. Морозов кивнул им как старым знакомым, а у самого сердце готово было выпрыгнуть из груди.

У универсама остановили легковушку.

– Гостиница «Россия», – сказал Морозов.

Он непрерывно оглядывался, ожидая погони. Водитель заломил несусветную цену, но Морозов даже не стал торговаться, кивнул и втолкнул Кирилла в салон.

– Куда едем-то? – спросил Кирилл.

– К Анне.

– К какой Анне?

– К твоей, – засмеялся нервно Морозов. – Она здесь, в Москве.

И больше не стал ничего объяснять. И события не хотел предвосхищать, и сам ничего не знал толком, кроме того, что ему когда-то сказал Виталий Борисович, – что Аня живет в «России».

Им потребовалось полчаса на то, чтобы Аню разыскать. Кирилла Морозов оставил в машине, поднялся в номер сам. Дверь открыла Аня. Морозова узнала сразу же и отступила в глубину номера, испугавшись.

– Не надо меня бояться! – сказал Морозов, входя и осматриваясь.

Они были здесь одни.

– Вам две минуты на сборы!

– Я не поеду никуда! – прошептала Аня, а в глазах плескался ужас.

– Быстро! – сорвался на крик Морозов. – Там, внизу, Кирилл! И если через три минуты мы отсюда не уедем…

Анна торопливо заполнила сумку вещами. Доктор схватил ее за руку и потянул к лифту. У машины все было спокойно. Морозов распахнул дверцу и втолкнул Аню в салон. Сам сел на переднее сиденье, бросил шоферу:

– В Шереметьево!

– Мы так не договаривались.

– Быстро, браток! – сказал неумолимо Морозов и помахал у того перед носом пачкой бородинских долларов. – Я плачу.

Обернулся. Кирилл и Анна сидели, слившись в поцелуе.

– Все нормально, – пробормотал Морозов. – Жизнь продолжается.

Про паспорта он вспомнил уже за городом. Всполошился:

– Документы! Документы при вас?

– У меня паспорт с собой, – сказала Аня.

По ее поводу у Морозова сомнений не было.

– Кирилл! – сказал он. – Паспорт есть у тебя?

– Нет.

– Где он, черт возьми? – взорвался Морозов.

– У Даруева.

– Стой! – крикнул Морозов. – Назад!

– Куда назад-то? – опешил водитель.

– Назад!

Доктор и сам еще не знал, куда это – назад, но в аэропорт без паспорта ехать не было смысла.

Машина развернулась и помчалась обратно в Москву. Морозов смотрел в окно и стремительно просчитывал варианты. Здесь Кирилла и Аню вычислят в два счета. За границу выехать не удастся, нет документов. Документы можно купить, но на это уйдет время, а времени у них нет, потому что Виталий Борисович очень быстро на них выйдет. Замкнутый круг.

Подъехали к посту ГАИ. Водитель сбавил скорость. Инспектор с жезлом в руке скользнул по их машине равнодушным взглядом и отвернулся. Морозов перевел дух, и вдруг его осенило.

– К вокзалу! – скомандовал он.

– К какому?

– К Киевскому?

Конечно, к Киевскому.

Остановились несколько в отдалении от здания вокзала, как того требовал Морозов. Доктор обернулся к своим спутникам:

– Сидеть здесь! Я скоро!

– Мы так не договаривались, – опять затянул водитель.

– Уймись! – рявкнул Морозов.

Он был возбужден.

Отсутствовал недолго, вернулся с билетами в руках.

– Все в порядке! – объявил.

Расплатился с водителем, и тот уехал.

– Такие дела, ребята…

Им надо было объяснить. Не все, конечно, но хотя бы самое главное, чтобы прочувствовали, что дела их очень и очень неважные.

– Вы должны уехать. Немедленно. Вот билеты, поезд через сорок минут. Едете на Украину, здесь вам оставаться нельзя.

Анна поспешно кивнула. Она знала больше, чем знал Кирилл, и поэтому была готова следовать указаниям Морозова беспрекословно.

– Уезжайте к себе на остров, вернитесь и просто живите там. Не надо больше никаких метеосводок передавать в Москву, все отменяется, никому теперь нет дела ни до вас, ни до вашей станции.

Опять Анна кивнула.

– Вы не сможете улететь, документов у Кирилла нет, но и времени тоже нет, чтобы их выправить. Поэтому лететь будете из Киева, там, на Украине, доставайте документы, какие угодно, лишь бы вылететь.

Достал пачку долларов, протянул. Деньги взяла Анна, спрятала их в сумку.

– Там контроль, – сказал Морозов. – На украинской границе. Сойдете с поезда и дальше идите пешком. Никто не остановит, я к родственникам не так давно ездил, видел тамошние пограничные порядки. На украинской стороне сядете в любую электричку – и вперед.

Взглянул на часы.

– Пора!

Миновали зал ожидания, вышли на платформу. Анна и Кирилл были молчаливы и, как показалось Морозову, подавлены. Чтобы их приободрить, доктор сказал с напускным воодушевлением:

– Вот ваш поезд! Все позади!

Но они никак не отреагировали на это. Только у самого вагона, прощаясь, Анна спросила, заглядывая Морозову в глаза:

– Мы никогда не сможем сюда вернуться?

У него сжалось сердце.

– По крайней мере, в ближайшее время, – сказал, терзаясь. – Пока здесь все не утихнет.

Анна кивнула и вдруг поцеловала Морозова.

– Спасибо, – сказала. – Мне кажется, вы сделали для нас что-то очень важное.

– Пустяки, – ответил Морозов.

Он всего лишь спас им жизнь.

61

Морозова искали два месяца, но не нашли, потому что он предусмотрительно уехал из Москвы. Потом все утихло. Виталия Борисовича, по слухам, уволили. Хатыгов ушел сам, не дожидаясь, пока и до него дойдет очередь, и когда Морозов вернулся наконец в Москву, о нем никто уже и не вспоминал.

С Бородиным они встретились случайно на одном из приемов. Морозов дрогнул в первый момент, потому что почувствовал себя виноватым перед этим человеком за происшедшее, но Бородин подошел первым, поздоровался как ни в чем не бывало, и Морозов понял, что прощен.

– Как ваш крестник? – поинтересовался Бородин.

– Кто? – спросил доктор, хотя все прекрасно понял.

– Я про Кирилла спрашиваю.

– Ах, вы о нем. Ничего, все у него нормально.

– Далеко же вы его упрятали. Я разговаривал с Виталием Борисовичем… Его уволили, кстати, после того случая…

– Я знаю.

– Так вот, я разговаривал с ним, и он очень интересовался, куда мог запропасть Рябов.

– Это не Рябов! – запротестовал доктор.

– Для Виталия Борисовича он – Рябов, – засмеялся Бородин. – Только в этом качестве его этот человек интересовал.

– Все нормально у него, – сказал Морозов. – И у него, и у Анны.

– Анна – это кто?

– Женщина, которая жила с ним на острове.

– Слышал, слышал об этой несчастной.

– Почему же несчастной? – удивился Морозов.

Бородин посмотрел на него долгим взглядом.

– А вы ничего, наверное, не знаете о ней? О том, кто она? Откуда взялась там?

– Нет.

– Это жена гэбиста Даруева. Того, которого вы видели в лесу в тот раз. Помните?

Морозов растерянно кивнул.

– Они жили вместе много лет, потом он нашел себе подругу помоложе, какую-то Полину, и жену сослал на остров. Сделал с ней то же самое, что проделывали с Рябовым…

– Он ее лишил памяти! – понял наконец Морозов.

– Да, что-то вроде того. Дал ей новую, придуманную биографию и таким образом от нее избавился. Он сам об этом рассказал Виталию Борисовичу.

Да, он, наверное, действительно рассказал. Потому что рядом стоял безжалостный Хатыгов и бил Даруева по лицу. Морозов судорожно вздохнул.

– Такие дела, – сказал сочувственно Бородин. – А вы и не знали, наверное?

– Не знал. Даже подумать не мог.

62

Океан штормил, высокие волны обрушивались на берег и рассыпались на мириады брызг.

– Сегодня катера не будет, – определила Анна.

Она стояла под пальмами и, приложив ко лбу козырек ладони, всматривалась вдаль. Катер должен был завезти им продукты, но в такую погоду об этом не могло быть и речи. Кирилл подошел к ней сзади, обнял и нежно погладил ладонью округлившийся Анин живот.

– Что, мой милый Петр? – спросила с улыбкой Аня.

– Почему же Петр?

– Потому что по паспорту ты – Петр. Петр Оноприенко.

Этот паспорт они купили на Лукьяновском рынке Киева за полторы тысячи долларов.

– Я – Кирилл! К черту паспорт!

– Какая разница? – засмеялась Анна. – Какое имя – не все ли равно?

– Нет! Мне это имя дали родители.

– Ты их хоть помнишь, родителей?

– Нет.

Родителей он не помнил. Помнил детский дом. Там было не очень сытно, и он иногда грустил, вспоминая те времена. Но сейчас грусти не было.

– Хорошо, – сказала Анна. – Кирилл так Кирилл. Мне это даже больше нравится.

Content

Владимир Гриньков
Помеченный смертью

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62