Светлана Багдерина

Улюха

(рассказ)

— Ох ты, надо же, ишь ты, гляди ж ты…

Царь всея Лукоморья Василий Двенадцатый вертел в руках красную блестящую штучку размером с большой палец, и голубые доверчивые глаза его светились удивлением.

На лукоморского царя со снисходительным добродушием, сложив пальцы замком на животике, поглядывал гостеприимный хозяин, король Гельвитании Ан де Труа.

— Чего там у вашего величества? — закончив беседу с гельвитанским архистратигом, князь Митрофан Грановитый, главком обороны страны, с любопытством вытянул тощую шею.

— Вот, гляди, Граненыч, какую пречудную вещичку мне только что его гельвитанское величество подарило! — недоверчиво покачивая головой, словно всё еще сомневаясь, что такое возможно, царь протянул генералу на ладони размером с пирожковую тарелку завороживший его предмет.

Митрофан осторожно, двумя худыми тонкими пальцами взял диковинный сувенир, близоруко прищурился и поднес к глазам.

— И чего? — недоуменно вопросил он после осмотра странной штучки, празднично блестевшей полированным корпусом из красного дерева, но никакой иной занимательности под его пытливым взглядом упорно не выказывавшей.

— Да ты так-то не гляди на нее, — нетерпеливо посоветовал Василий. — Ты вон те металлические полоски видишь? Сбоку, с торца?..

— Ну, вижу, — не понимая, к чему его загадочное величество клонит, признался Граненыч.

— Видишь там вроде лунки для ногтя?

— Ну?..

— Потяни!

Граненыч послушно вставил желтоватый ноготь в полукруглую выемку и потянул.

Из недр красной штуковины вылезло миниатюрное, длиной сантиметров в пять и шириной в десятую часть длины, лезвие.

— Ножик! — умильно прокомментировал царь. — А теперь вон за ту торчалку дерни!

Главком дернул — появились ножницы: маленькие, забавные, на пружинке, с одной оттопыренной в сторону ручкой.

Он попробовал стригнуть ноготь — ничего другого в голову по применению такой крохотной безделицы не пришло — но веселые ноженки, беззубо шкрябнув по прочной корявой пластине, сотрудничать отказались.

Его величество это не смутило ни в малейшей степени.

— Ты теперь вон ту пипочку тащи!

Та пипочка и еще несколько следующих принесли на всеобщее обозрение пилку для ногтей, еще три ножичка — мал-мала-меньше, наверное, семью того, первого, шило, больше похожее на иголку, забавный штопор, складной стаканчик, трубочку для коктейля и крохотную отвертку — не иначе, для ремонта карманных часов. А после нажатия на потаенную кнопочку из мелких плоских недр красной диковины к удивлению генерала еще и зазвучал такой же плоский незатейливый мотивчик.

— Видишь, Граненыч, какая красота! — сияя глазами, как ребенок, демонстрирующий друзьям долгожданный подарок, восхищенно промолвил Василий. — Гляди-ка, чего гельвитанские мастера могут сотворить!.. Гельвитанский армейский нож называется! Какая крохотулька, а сколько всего в нее полезного понатолкано!

— Особенно ножницы, — рьяно поддакнул своему монарху генерал.

— Вот-вот! — обрадованный пониманием, заулыбался царь. — И хорошо, что ты подошел — а то я, сколько ни бился, своими лапами ничего даже подковырнуть не смог! Какая малость — а как сделано всё тонко!

— Мудро подмечено… филигранная работа… — польщенный горячим одобрением коллеги, самодовольно закивал Ан де Труа. — Не в обиду будет лукоморским гостям сказано, а только в вашем царстве таких мастеров найдется едва ль.

Последняя ремарка, похоже, вывела Василия из состояния телячьего восторга и задела за живое.

— Обидные ваши слова, ваше величество! Наши мужики ничуть не хуже гельвитанских мастеров всякую штуковину замастрячить умеют!

— Может, ваши… мужики… и вправду много чего умеют… штуковин… кхм… разных… — с вежливым скепсисом покривилась ухоженная физиономия гельвитанского правителя. — Но только нашим гельвитанским искусникам равных на Белом Свете нет, и еще не скоро будет, ваше величество.

— А вот и есть им равные! Да еще почище! Ваше величество! — пылко взмахнул кулаком Василий.

— Боюсь, ваше величество ошибается, — галантно покачал головой король.

— А вот и не ошибаюсь! — уперся Василий.

— Да нет нашим мастерам нигде равных! — гордо вскинул голову Ан.

— А вот и есть! — встрял в спор, защищая родных мастеров чахлой грудью Граненыч. — У нас при обозе такой мужичок имеется, Никита Кулебякин, УлюхА по прозвищу, так он хоть какую тебе чудо-юду за полдня смастерит-заварганит, только намекни! Золотые руки! Платиновая голова!

— Да чтобы такую вещицу повторить, тридцать лет учиться надо! — обиженно взвился король.

— А ему трех дней хватило бы! — упрямо выпятил нижнюю губу князь Грановитый.

— Не верю! — раскрасневшийся от спора гельвитанин откинул тыльной стороной узкой ладони завитые локоны с лица на затылок и гордо вскинул напомаженную голову. — Не бывать такому! Не может! Такого! Быть!!!

— На что спорим? — азартно сощурился раззадорившийся царь.

— На интерес!

— Это как? — не понял лукоморец.

— Ну, к примеру, когда я выиграю, то загадаю желание, что бы ты такое сделал — на крыше, к примеру, прокукарекал, или на руках по комнате прошел…

— Да еще неизвестно, кто у нас где кукарекать будет! — задорно подбоченился Василий.

— Ха! — повторил его позу Ан. — Всё известно! Ни за что вашему мужику за три дня такую филигранную работу не повторить!

— А почему за три именно? — заморгал, спохватившись, Граненыч.

— Так ведь через четыре вы уж уезжать, вроде, с утра пораньше планировали? — недоуменно наморщил лоб де Труа.

— А, ну да! — спохватился Василий.

— А через три у нас прощальная охота по протоколу, вот в обед в охотничьем шале пусть этот ваш… кхе-кхе… Улюха… свое умение и покажет!

— А по рукам!

— А по рукам!

— Граненыч, разбивай! — энергично махнул свободной дланью как лопатой лукоморский царь.

— Архистратиг Артикул! Свидетелем будешь! — пристукнул изящным кулачком по столу король.

— Э-э-эх, где наша не пропадала!.. — весело ухнул главком всея лукоморской обороны и, крякнув усердно, словно дрова колол, рубанул ребром ладони по сцепленным рукам начальства.

— Ну, всё, брат наш Василий! Проспорил ты мне желание! — подначивая царя, подмигнул король.

— А это мы еще поглядим, — хитро усмехнулся Василий.

— Поглядим, поглядим, — уверенный в своей скорой и безоговорочной победе заулыбался король и изысканным жестом пригласил дорогих гостей перейти от споров к фуршету.

* * *

Когда разгоряченные, раззадоренные утиной охотой Ан и Василий в сопровождении Граненыча и Артикула вернулись в лесной домик к обеду, Улюха уже поджидал их на улице.

Завидев веселую компанию охотников, мужичок, скромно притулившийся у колеса лукоморской телеги, проворно вскочил на ноги, отряхнул от пыли тощий зад, и отвесил глубокий поклон, направленный по биссектрисе в пространство между двумя монархами[1].

— Доброго вашим величествам дня, здравствовать вам да царствовать до ста лет и дальше, — с безмятежным достоинством проговорил умелец, с придворным этикетом не знакомый отродясь и довольный этим.

— А-а-а, Никита! — обрадовано улыбнулся Василий Двенадцатый, бросил добытых уток подбежавшему краснощекому повару, и с нетерпением повернулся к снова заробевшему мужику. — Ну, давай, показывай нам, как ты гельвитанское чудо повторил!

— Не повторил я… — смущенно пробормотал Улюха, но, не успел Василий сурово нахмуриться, а Ан победно просиять, как мастер поспешил добавить: — Я его превзошел.

Публика ахнула.

— Ну, так чего же ты скоромно так пристроился тут снаружи, давай, в дом заходи, карманы выворачивай, показывай ювелирную работу! — заулыбался как майское солнышко лукоморский царь. — Поди, лупу надо, чтоб на твое творение любоваться?

— Д-да нет, вроде, и так видать, — отчего-то сызнова сконфузился Улюха.

Поигрывая снисходительной усмешкой на тонких губах, Ан де Труа достал из кармашка штанов нож своей армии — двойник подаренного три дня назад лукоморцу — и приготовился сравнивать.

Не глядя на демонстративные приготовления гельвитанского правителя, Никита сосредоточенно повернулся к телеге, вытянул из-под рогожи продолговатый предмет, закутанный в мешковину, несмело обвел близорукими глазками присутствующих сильных мира сего, и с надеждой глянул на Василия.

— Вот подумал я тут… на досуге… подумал, значит… царь-батюшка… — сипло откашлявшись, спотыкаясь и останавливаясь почти после каждого слова, начал он свою речь, — и чтобы гельвитанцкую вещичку за пояс заткнуть, измыслил одну… штукуёвину… шибко полезную… значит…

Судорожно сглотнув пересохшим от волнения горлом — то ли слова вступительной речи запамятовал, то ли его заготовленный спич на сем и заканчивался — Никита Кулебякин присел на корточки, зажал изобретение в сгибе левого локтя, прижав его с другой стороны щекой, и принялся дрожащими пальцами развязывать узлы спутывавших мешковину пеньковых веревок.

— Ну, так чего ты такого нам соорудил, мастер Никита? — задал ободряюще-наводящий вопрос царь.

Мастеровой отвлекся на мгновение, собираясь ответить на монарший вопрос, поднял голову, и полезная, но своевольная «штукуёвина», не задумываясь воспользовавшись представившимся случаем, накренилась, увлекая за собой своего создателя. И, не успев и глазом моргнуть, Никита хлопнулся на траву пятой точкой, распугивая кузнечиков.

Изобретение накрыло его сверху.

— Граненыч, пособи мастеру! — нетерпеливо махнул рукой главкому царь, и тот рьяно кинулся на подмогу своему протеже.

Архистратиг Артикул, господин холерического психотипа, не желая пропускать грядущую славную потеху, если он вообще в потехах что-либо понимал, подмигнул королю и бросился за своим лукоморским коллегой.

Втроем у них дело пошло веселее, и через полминуты генералы браво застыли перед их величествами с Никитиным изобретением на вытянутых руках.

Непонятного назначения бревнообразный предмет был длиной почти в метр и весил, судя по побагровевшим физиономиям помощников, преизрядно.

Монархи переглянулись, вытянули шеи и задумчиво нахмурились, пытаясь если не рассмотреть предъявленный артефакт поближе — рассматривать там было особо нечего — то хотя бы без подсказки догадаться, что бы это такое могло быть, и какое отношение могло иметь к первоисточнику вдохновения.

— Что это? — первым капитулировал гельвитанин.

— Бревно? — высказал единственную пришедшую на ум догадку царь Василий.

— Маленькое бревно? — прозорливо уточнил архистратиг Артикул.

— Большое полено? — сделал революционное предположение князь Грановитый.

— Чурбак? — усомнился в предположении король.

— Никак нет, ваше величество… господа генералы… Не бревно это… никак нет… и не полено… полено меньше бывает… Это… так сказать… — смущенный реакцией аудитории, торопливо, комкая и глотая слова, заговорил Никита. — Сюрприз… значит…

— Сюрприз? — асинхронно захлопали четыре пары изумленных глаз.

— Так точно! — гордо подтвердил Кулебякин и приободрился. — Вот, погляньте! Ваши величества, подойдите ближе — поди, плохо видно? Да вы, господа генералы, руки-то уберите с дороги, руки! На ладоньки бы положили — и виднее было б!

Генералы послушались, хотя увесистый предмет удерживался на их мозолистых от перебирания штабных карт «ладоньках» с явным трудом.

Мастер удовлетворенно кивнул и снова обратил разгорающийся неземным энтузиазмом изобретателя взор на слушателей.

— Глядите, ваши величества! Всё очень просто и еще проще! Легким движением руки безобидное с виду полено превращается… превращается… полено превращается…

— В Буратино! — первым догадался де Труа.

Одарив походя эксцентричного короля вопросительным взглядом и не дожидаясь ответа, Улюха продолжил возню со своим творением.

— …Ваше превосходительство князь… тяните!.. превращается… А ваше — толкайте!.. превращается… Да не туда толкайте, а куда то его превосходительство тянет!.. Да с ног его не уроните — он у нас хоть и башковитый, да шибко хлипкий… прости, батюшка Митрофан… Превращается… Эх, недоработочка вышла… исправлю… Превращается полено… в армейский меч образца девятьсот четырнадцатого года!

Собравшиеся издали коллективное «ух ты!», когда красный от натуги изобретатель вытащил из недр своего детища, обратившегося в рукоятку, обещанный клинок[2].

— Вот, меч! — довольно представил он долгожданное явление.

— Для меча рукоятка длинновата, — с сомнением знатока проговорил Артикул, старательно прикрывая улыбающийся в усы рот пухлой дланью, свободной от демонстрируемого экспоната.

— Ну, тогда мечевидное копье. Оборонного действия, — быстро сориентировался изобретатель.

— И тяжеловата, — продолжил придираться гельвитанец, старательно скрывая улыбку.

— Вы еще не знаете, сколько клинок весит, — успокоил их Никита.

Король не удержался и прыснул в пальцы.

— Значит, назовем сию комплектацию оружием двойного назначения, — не потерялся и выступил на защиту приунывшего изобретателя Граненыч. — Лезвием можно во врага тыкать, а рукояткой — по балде ему съездить. Противоходом.

Гельвитане задумались, переваривая предложенную поправку, переварили, и осторожно, чтобы не расхохотаться в голос, кивнули Кулебякину:

— Продолжай, мастер.

И изобретатель продолжил:

— А ежели вдруг кому приспичило… или, по науке, ратным языком выражаясь, тактическая обстановка в военно-морском театре радикальным макаром изменилась… то легким движением руки меч убираем… убираем меч… значит… убираем…. Ваше превосходительство князь, тяните!.. убираем… А ваше толкайте, толкайте!.. убираем ме… ай!..[3] Эх, недоработочка вышла… исправлю… А теперь нажимаем на энтот потайной сучок… и…

Из распила, с обеих сторон, выскочили изогнутые деревянные рога.

— И получаем арбалет! Остается только натянуть тетиву… — свободной рукой Никита выудил из кармана свитые в шпагат воловьи жилы и ловко нацепил их на рога арбалета. — И самострел готов!

Словно в подтверждение слов автора один рог под натяжением неожиданно хрустнул, оторвался и повис на тетиве, привязанной к концу второго рога.

И сразу всем стало понятно, что самострел действительно готов.

— Эх, недоработочка вышла… Исправлю! — не смутился такой мелочью поймавший кураж, словно родитель, рассказывающий об успехах ребенка-вундеркинда, мастер, а лишь отмахнулся от неудачи и увлеченно продолжил: — Но и это еще не всё! Если в просверленные в этом конце отверстия… вставить два десятка прилагающихся специальных паличных шипов… находящихся в положении «навалом»… вот в энтом пенальчике… в рукоятке… в противоположном конце… длиной эль малой равной пять сантиметров… то получится… получится… элегантная… палица.

Несмотря на обещание творца, шипы, больше похожие на преостро заточенные с обоих концов гвозди, вставляться не желали, по переменке то выпадая, то застревая, то утыкаясь косо, и конструктор, нервно ухмыльнувшись и пробормотав ставшее уже припевом к любой операции «Эх, недоработочка вышла, исправлю», ссыпал остатки в их кармашек и плавно перешел к следующему этапу презентации.

— Но и это еще не всё! И поэтому легким манием умелой руки грозная палица превращается… превращается палица…

На глазах у изумленных правителей и их полководцев грозная, хоть и лысоватая палица последовательно превратилась в узкую лопату без плечиков, больше похожую на широкий дротик[4], потом в такие же узкие, но зубастые вилы, плоский топор, нелепую двуручную пилу, жидкий веник, толстый тяжелый цеп, не раскрывшееся ведро, не закрывшийся ухват, дырявое корыто и косу для лилипутов, полотно которой вытащить не удалось даже совместными усилиями всех пятерых.

Аудитория следила за все новыми и новыми преображениями удивительного бревна словно за представлением фокусника, увлеченно пытаясь угадать, что следующее покажется на свет, и неизменно попадая пальцем в небо. И когда из недр изобретения, вслед за винтиком, с грохотом выпали две половинки ножниц для стрижки даже не овец, а, скорее, медведей, и рыжебородый Никита в последний раз пробормотал «Эх, недоработочка вышла… исправлю…» и поклонился, прижимая свое детище к взволнованно вздымающейся груди, гельвитане зааплодировали.

— Браво! — хохоча и хлопая себя по коленкам и ляжкам, словно выбивал из охотничьих штанов пыль, выкрикивал де Труа.

— Браво! — смачно хлопал в толстые ладоши архистратиг, и толстые щеки его колыхались в такт вырывающемуся из глубин груди смеху.

— Браво! — потешаясь, стучал медным ковшиком по подоконнику летней кухни краснолицый повар.

— Погодите… а где же… у вашего… ножичка… музыка? — на мгновение перестал заливаться и с трудом проговорил король, демонстрируя свой образец для подражания, так и оставшийся неподраженным.

— Музыка вот, — красный, как медный ковшик повара, Улюха перевернул свою «штукуёвину» и показал ступенькообразные зазубрины на другой ее стороне. — Берете любую палку… или ложку… деревянную… и возите по ним. Или стучите. И тогда звук как этот получается… килофон…

Слова его были встречены новым приступом чистосердечного гельвитанского ржания.

Царь Василий, багровый, кусающий губы, кинул пылающий стыдом и обидой взгляд на Граненыча, потом на сжавшегося Кулебякина, обещая им отдельный предметный разговор позже вечером и, выдавив из себя деревянную с зазубринами улыбку, промолвил:

— Жалую тебе, Никита, за наше с его гельвитанским величеством развлечение серебряный рубль. А теперь ступай. На кухню. Там тебя твой… поклонник… покормит.

— А с меня — десять золотых гельвихов! — улыбаясь от уха до уха, радостно поддержал высокого гостя Ан. — Я так не смеялся с тех пор, как пьяный тесть на нашей с королевой свадьбе вместо пряника съел кусок мыла!

— А уж ее величество-то как, наверное, смеялась… — степенно покачал головой Митроха. — Особенно когда узнала, кто ему это мыло подложил…

— А… ты откуда знаешь? — краска уже не веселья — конфуза залила щеки короля.

— Что знаю? — захлопал редкими короткими ресницами князь. — Я ничего не знаю, ваше величество. Я только догадываюсь.

— А-а… — то ли с облегчением, то ли с новой настороженностью протянул Ан, вопросительно глянул на Василия, потом снова на Митрофана, и для ясности предпочел забыть о старом инциденте, едва не стоившего веселому парню его брака, трона и половины королевства.

— Ну, что ж, господа лукоморцы, — похохатывая в густые усы, протянул руку генерал Артикул, — прошу в домик, освежимся, пропустим по стаканчику-другому старого гельвитанского, пока старик Бергамо готовит нам уток.

— И пока я придумываю желание, которое проспорил нам наш добрый Василий, — подмигнув, добавил де Труа.

— Ну, с желанием-то, наверное, всегда просто, — мужественно запихнув неудачу поглубже и подальше, улыбнулся уже более искренне Василий Двенадцатый королю.

— Я полагаю, полцарства в бессрочную аренду ты мне не дашь? — невинно захлопал глазками король.

— Только навынос, — решительно проговорил Граненыч.

Правители и их советники рассмеялись, постукивая друг друга игриво кулаками по плечам и спинам, и дружной гурьбой направились в дом.

— Э-эй… ваше величество… А как же… вот… это?.. — недоуменно и жалобно воззрился на удаляющуюся спину царя позабытый Улюха, протягивая на дрогнувших отчаянно руках свое творение.

— Вот это… что… кстати? — прикусывая и глотая добрые тихие слова в адрес так опозорившей их перед державами платиновой головы лукоморского обоза, оглянулся и ворчливо поинтересовался Граненыч.

— Лукоморский армейский нож! — мужичок пылко указал рыжеватой бороденкой на мирно покоящееся у него на руках и притворяющееся безобидным бревно.

Дальнейшие его слова — если таковые и были — бесследно потонули во взрыве истерического ржания хозяев.

Повар выронил на траву ковш и сполз под подоконник. Де Труа в последнем отчаянном жесте дипломатической доброй воли спрятал лицо в ладонях. Артикул закрыл слезящиеся глаза пухлыми кулаками…

Никита, наконец-то, заподозрив, что сказал или сделал что-то не то, растерянно опустил руки, и лукоморское армейское сверхоружие с глухим стуком ткнулось одним концом в землю.

— Ваше величество… Вы простите меня… коль не так чего… — вытянулось жалостно лицо мужика. — Мы ж люди простые, не ученые…

— Не ученые — так учитесь, пока умные люди дают, гаврики, — сердито буркнул Граненыч и повернулся идти в дом, где на пороге уж заждались их гостеприимные хозяева.

— Так я же хотел…

— А-а, ладно, иди уже… обедай… — бросил сердиться и махнул рукой царь. — Что сделано — то сделано. Но если Ан загадает, чтоб я с крыши прокукарекал, я туда лезть тебя заставлю, понял?

— Понял… Как не понять, ваше величество… — с видом побитой собаки ссутулился и глянул исподлобья Улюха, упрямо не принимая ни шутливого тона, ни прощения. — Я ж понимаю… что перед державами… Но ведь я же хотел…

Верхняя ступенька крыльца скрипнула под ногами, лукоморцы повернулись, готовые отшучиваться или пить штрафную — в зависимости от вектора обстановки в гельвитанском дипломатическом театре — и замерли.

В дверях, бледный как снег, с поднятыми за голову руками, показался король, за ним — потерянный, испуганный генерал Артикул…

За их спинами в украшенной комнате Рассказов королевского охотничьего домика маячили четверо плечистых незнакомцев в зеленых куртках, черных масках и с арбалетами в руках.

— Кто это?.. — начал было ошеломленный Василий, как из-за угла дома выступили еще четверо точно таких же, только с мечами наголо.

— Власть переменилась. Лукоморцы отойдут в сторону и завтра утром уедут домой, — непререкаемым тоном, словно астролог, зачитывающий предсказания будущего, произнес один из громил с мечом — наверное, старший.

И тон его более чем ясно намекал на то, что если в сторону отойти лукоморцы не пожелают, то уедут они прямо сейчас, и не домой, а в те края, откуда не возвращаются.

Василий сосредоточенно задумался на секунду и старательно кивнул.

— Понял, не дурак, — обратился он к похитителям гельвитанского правительства, потом повернулся к Граненычу: — Князь, отходим.

— А как же?.. — под неласковым взором арбалетчиков изумленно вскинул брови Митроха, и получил исчерпывающий ответ:

— А так им и надо. Будут знать, как над нашим братом гоготать. Скоморохов нашли, умники.

С самодовольным видом человека, враз получившего компенсацию за все несправедливости жизни вместе взятые, царь Василий Двенадцатый отступил с дороги вооруженного отряда и грубо дернул за собой замешкавшегося Граненыча.

Остатки надежды, теплившейся еще в глазах короля, потухли, как огонек догоревшей спички, и он, ссутулившись, под издевательскими взорами пленивших его заговорщиков, сделал шаг вперед…

И упал, споткнувшись о растянувшегося у него под ногами вожака похитителей.

Тут же, рассекая воздух, свистнул богатырский кулак, и рядом с верховодом со свороченной челюстью и контузией грохнулся второй меченосец.

Двое оставшихся, не теряя ни секунды, набросились с поднятыми мечами на непонятливого гостя страны…

Но не тут-то было.

Легким движением руки Василий выхватил из судорожно сжатых пальцев Никиты супероружие — лукоморский армейский нож, взмахнул им как дубиной, и оба атакующих злоумышленника повалились в кучу-малу — один сраженный вылетевшим из недр лезвием овечьих ножниц, другой — скошенный неожиданно для всех[5] выскочившим полотном косы.

Арбалетчики, отделенные от поля боя наглухо перекрывшей проход толстой спиной Артикула, заметались по комнате.

Один высунулся было в окошко, но получив в глаз вылетевшим из «штукуёвины» поленом на веревке — рабочей частью цепа — лег на дар-эс-салямский ковер отдыхать до вечера.

Воспользовавшись замешательством противника, Артикул, как истинный стратег, бросился зигзагами наутек, не забыв подхватить на бегу и сунуть подмышку короля.

Арбалетчики, изрыгая проклятия и угрозы, сталкиваясь и мешая друг другу, ломанулись в дверной проем вслед.

Самого проворного там встретила и оставила с обломком приклада в руках почти лысая, но увесистая палица.

От удара о косяк двери крышка пенала на чудо-оружии Улюхи оторвалась, и вылетевшие со скоростью и эффективностью раздразненных шершней оставшиеся шипы на несколько мгновений заставили оставшуюся парочку заняться чем-то иным, нежели охотой на короля.

Ни сказать что-либо по этому поводу, ни выхватить меч первый стрелок не успел, потому что секунду спустя противоходом ему на голову наделось раскладное ведро, а сверху опустился железный кулак царя.

Пользуясь моментом замешательства в рядах противника, Василий с громовым лукоморским «…твою родительницу!» и творением Никиты наперевес бросился в притихшую комнату…

Где на самом пороге его встретила короткая арбалетная стрела.

Со звоном срикошетив о высунувшееся от удара из рукояти полотно лопаты, она пригвоздила к полу воротник попытавшегося пошевелиться первого стрелка.

Перезарядить выстреливший в царя арбалетчик уже не успел: лукоморский армейский нож оставил на его лбу глубокий отпечаток длинного ряда ступенькообразных зазубрин — народную примету обширного сотрясения мозга и неспокойного отдыха в лазарете до третьей звезды…

После обещания убрать страшное оружие и оказать первую медицинскую помощь в виде удаления воткнувшихся шипов из всех пораженных частей тела, оставшийся заговорщик выбросил из своего укрытия — перевернутого стола — бесполезные против оружия века арбалет и меч и сдался на милость победителя.

На то, чтобы надежно связать медленно приходящих в себя и всё еще пребывающих в царстве грез заговорщиков ушли следующие пять минут. Покончив с делом, Василий хотел уже было отправлять свой маленький отряд прочесывать лес в поисках хозяев, но Граненыч вдруг обрадовано ухнул и ткнул пальцем в сторону дальних кустов:

— Да вон же они, вроде!..

И верно: после выкрика Митрофана ветки курчавых зарослей на дальнем конце поляны зашевелились, и на обозрение лукоморцам осторожно показались вооруженные толстыми сучьями де Труа и Артикул.

— Вы живы?!.. — отшвырнул палку и бросился к гостям король.

— А где?.. — опытный генерал не был так порывист и неосмотрителен.

— Вон, принимайте по счету, — насмешливо кивнул Василий на слабо шевелящуюся на траве кучу несостоявшихся похитителей гельвитанского монарха, после чего поднял с земли творение Улюхи и ласково похлопал широкой, как лопата ладонью нагретую теплым осенним солнцем деревяшку.

— Ну, так мы не договорили с тобой, Ан: кто кого из наших мастеров, говоришь, переплюнул-то, а?

Король с комичной беспомощностью развел руками, показывая капитуляцию, и лукаво улыбнулся:

— Ну, что? Мне в дом зайти можно, или сразу на крышу — кукарекать?..

Примечания

1

— Я один, вас двое, кому первому поклонишься — второй обидится. Пень его знает, кому по вашему протоколу в каком порядке кланяться.

2

К счастью, тупой, иначе количество пальцев на троих при окончании операции было бы раза в два меньше, чем при начале.

3

Теперь количество пальцев могло бы уменьшиться еще в половину.

4

«Инструмент двойного назначения», — загадочно подмигивая, проговорил понравившуюся универсальную формулу изобретатель.

5

Включая разработчика.

Content

Светлана Багдерина
Улюха

Примечания